Наоми Алдерман

Сила

Маргарет и Грэйму, которые показали мне чудеса

THE POWER by NAOMI ALDERMAN

Copyright © 2016 by Naomi Alderman

© Анастасия Грызунова, перевод, 2020

© Андрей Бондаренко, оформление, 2020

© “Фантом Пресс”, издание, 2020

* * *

И собрались все старейшины Израиля, и пришли к Самуилу в Раму, и сказали ему… поставь над нами царя, чтобы он судил нас…

И… сказал <им Самуил>: вот какие будут права царя, который будет царствовать над вами: сыновей ваших он возьмет, и приставит к колесницам своим, и сделает всадниками своими, и будут они бегать пред колесницами его; и поставит их у себя тысяченачальниками и пятидесятниками, и чтобы они возделывали поля его, и жали хлеб его, и делали ему воинское оружие и колесничный прибор его. И дочерей ваших возьмет, чтоб они составляли масти, варили кушанье и пекли хлебы. И поля ваши и виноградные и масличные сады ваши лучшие возьмет, и отдаст слугам своим. И от посевов ваших и из виноградных садов ваших возьмет десятую часть, и отдаст евнухам своим и слугам своим. И рабов ваших, и рабынь ваших, и юношей ваших лучших, и ослов ваших возьмет, и употребит на свои дела. От мелкого скота вашего возьмет десятую часть; и сами вы будете ему рабами. И восстенаете тогда от царя вашего, которого вы избрали себе; и не будет Господь отвечать вам тогда.

Но народ не согласился послушать голоса Самуила, и сказал: нет, пусть царь будет над нами; и мы будем, как прочие народы: будет судить нас царь наш, и ходить пред нами, и вести войны наши.

И выслушал Самуил все слова народа, и пересказал их в слух Господа.

И сказал Господь Самуилу: послушай голоса их, и поставь им царя.

1-я Книга Царств, 8:4–5, 11–22

Нил/Наоми

Переписка

Мужской союз писателей

Нью-Биванд-сквер

27 октября

Дорогая Наоми!

Закончил проклятую книгу. Шлю тебе, со всеми обрывками и рисунками, и надеюсь, что ты теперь меня направишь – или что я, уронив ее камешком в колодец, хотя бы услышу эхо.

Первым делом ты спросишь, что это вообще. Я тебе обещал, что “очередной сухой исторической монографии не будет”. Осилив четыре книжки, я понял, что обычному читателю только и не хватало рыться в бесконечных грудах свидетельств, – никого не волнуют подробности датировки и сравнение геологических пластов. Я видел, как у слушателей стекленеют глаза, когда я объясняю свой исследовательский подход. Так что у меня тут как бы гибрид – надеюсь, нормальным людям понравится больше. Не совсем исторический труд, не то чтобы роман. “Новеллизация” нарратива, так сказать, – вполне достоверного, тут археологи меня поддержат. В качестве иллюстраций прилагаю изображения археологических находок – надеюсь, они что-то прояснят, хотя читатели могут их пролистать (я уверен, многие так и сделают!).

У меня к тебе вопросы. Сильно шокирует? Очень трудно смириться с тем, что подобное могло произойти, даже и в далеком прошлом? Как мне поступить, чтобы все это достовернее выглядело? “Правда” и “видимость правды” – вещи противоположные, сама знаешь.

Я вписал кое-какие ужасно неприятные подробности про Матерь Еву… но мы же всё понимаем! Никто особо не расстроится… и вообще, нынче кого ни возьми – все твердят, что атеисты. А “чудеса” правда объяснимы.

Короче, извини, дальше я помолчу. Не хочу давить. Почитай и скажи, какие впечатления. Надеюсь, твоя книга тоже продвигается. Не терпится прочесть, когда будешь готова показать. Огромное тебе спасибо. Я так благодарен, что ты смогла найти время.

С любовью,

Нил

Дом “Небывает”

Лейквик

Дражайший Нил!

Ух ты! Какое счастье! Я уже полистала – не терпится нырнуть с головой. Я вижу, ты включил туда сцены с солдатами-мужчинами, полицейскими-мужчинами и “мальчишеские банды”, как и обещал, – ах ты негодник! Уж тебе-то я могу не напоминать, до чего люблю такие штуки. Наверняка ты помнишь. Ой, скорей бы начать.

Очень интересно, как ты обошелся с исходным посылом. Я, честно говоря, только рада отвлечься от своей книги. Селим говорит, если не получится шедевр, он уйдет от меня к какой-нибудь другой женщине, которая умеет писать. По-моему, он даже не догадывается, как на меня действуют такие вот бестактности вскользь.

Короче! Предвкушаю! Я думаю, этот “мир под властью мужчин”, про который ты говоришь, мне бы понравился. Наверняка он был бы добрее, сердечнее и – смею ли сказать? – сексуальнее нашего нынешнего.

Скоро напишу, дорогой мой!

Наоми

Нил Адам Аремон

СИЛА

Исторический роман

Форма силы неизменна – она как дерево. От корней до вершины ствол ветвится вновь и вновь – шире и шире расползаются пытливые тончающие пальцы. Форма силы – очертания живой твари, что простирается наружу, по чуть-чуть, все дальше и дальше тянет тонкие свои усики.

Это форма рек, что текут в океан, – ручейки в ручьи, ручьи в реки, реки в бурные потоки; великая сила сопрягается и сливается, набирается мощи и обрушивается в великую морскую мощь.

Это форма молнии, что бьет в землю с небес. Развилистая прореха в тучах ложится узором на плоть или почву. Те же характерные узоры расцветают в акрилопластовом блоке под электрическим разрядом. Мы посылаем ток по правильным контурам цепей и переключателей, но электричество хочет сложиться в живое – в папоротник, в голую ветку. Удар целит в центр, сила разбегается наружу.

Та же форма растет внутри нас – наши внутренние дерева нервов и кровеносных сосудов. Ствол посредине и тропинки, что делятся снова и снова. Сигналы летят из кончиков пальцев через позвоночник в мозг. Мы электрические. Сквозь нас течет сила тока – и в природе происходит то же самое. Дети мои, все, что здесь произошло, диктовалось законом природы.

И токи силы текут меж людьми – а как иначе? Люди селятся деревнями, деревни разрастаются в города, города присягают на верность мегаполисам, а мегаполисы – государствам. Приказы передаются из центра на окраины. Результаты передаются с окраин в центр. Коммуникация непрерывна. Океаны не выживут без ручейков, крепкие древесные стволы – без почек, а мозг, царь всего, – без нервных окончаний. Что вверху, то и внизу. Что по краям, то и в самой сердцевине.

Отсюда следует, что природа и правление человеческое меняются двумя путями. Один – из дворца отдать людям приказ, распорядиться: “Да будет так”. Но есть и другой путь, надежнее и неизбежнее, – каждый из этой тысячи тысяч огоньков шлет новый сигнал. Когда меняется народ, дворцу не устоять.

Ибо сказано в Писании: “Она держит молнию в длани своей. Повелевает молнии ударить”.

Из Книги Евы, 13–17

За десять лет до

Рокси

Мужики, пока заняты тем, ради чего пришли, запирают Рокси в чулан. Но они кое-чего не знают: в чулане Рокси не впервые. Когда Рокси безобразит, ее там запирает мама. Ненадолго. Пока Рокси не возьмет себя в руки. Рокси часами сидела в этом чулане и постепенно расшатывала замок – ковыряла винтики ногтем или скрепкой. В любой момент могла снять. Но не снимала, а то бы мама навесила задвижку снаружи. Рокси в темноте довольно знать, что можно выйти, если сильно охота. Знание ничем не хуже свободы.

И поэтому они думают, что надежно ее заперли. А она все равно выходит. И видит.

Мужики приходят полдесятого вечера. Рокси должна была ночевать у кузин – договорились заранее, за много недель, но Рокси огрызнулась на маму, потому что мама купила ей не те колготки в “Праймарке”, и мама сказала: “Никуда не пойдешь, сидишь дома”. Да Рокси нафиг не сдались эти кузины занюханные.

Мужики выбивают дверь, видят Рокси, которая сидит с мамой на диване и дуется, и один говорит:

– Епта, девчонка дома.

Их двое – один повыше, с крысиной мордой, другой помельче и с квадратным подбородком. Рокси их не знает.

Мелкий хватает маму за горло, длинный гоняется за Рокси по кухне. Рокси уже почти ныряет в заднюю дверь, но тут он ловит ее за ляжку; она падает вперед, и он сгребает ее за талию. Она брыкается и орет:

– Пусти, отъебись!

А когда он прихлопывает ей рот ладонью, она кусается так, что на языке кровь. Мужик ругается, но рук не разжимает. Тащит Рокси через гостиную. Мелкий притискивает маму к камину. И тогда Рокси чувствует, как оно нарастает внутри, только не знает, что это. В кончиках пальцев звон, большие пальцы покалывает.

Она кричит. Мама заводит:

– Не трожьте мою Рокси, только посмейте, сволочи, вы не въезжаете, во что вляпались, вам отольется, пожалеете, что на свет родились. Да ее отец – Берни Монк, вы совсем уже?

Мелкий смеется:

– Да мы тут, по ходу, как раз с весточкой для ее папаши.

Длинный запихивает Рокси в чулан под лестницей – оглянуться не успела, а вокруг тьма и сладко пахнет пылью от пылесоса. В гостиной кричит мама.

Рокси дышит часто-часто. Страшно, но надо к маме. Ногтем Рокси крутит винтик на замке. Один поворот, другой, третий – и нет винтика. Между металлом и ладонью пробивает искрой. Статическое электричество. Рокси как-то странно. Она очень собранная, словно видит с закрытыми глазами. Нижний винтик – один поворот, другой, третий. Мама твердит:

– Умоляю вас. Умоляю, не надо. Умоляю. Вы что делаете? Она же ребенок. Она еще маленькая, вы что?

Один мужик негромко смеется:

– Ну такой себе ребеночек.

Тут мама визжит – будто скрежещет железо в полетевшем моторе.

Рокси прикидывает, где стоят мужики. Один с мамой. Другой… что-то шуршит слева. У Рокси есть план: выскочить пригнувшись, длинному врезать под колени, упадет – ногой в голову, и тогда две против одного. Если пушки и есть, мужики их не доставали. Рокси драться не впервой. Про нее много чего говорят. И про маму. И про папку.

Раз. Два. Три. Мама опять кричит, Рокси срывает замок и пинает дверь со всей силы.

Повезло. Дверью заехала длинному в спину. Он шатается, валится, Рокси хватает его за правую ногу, задирает ее повыше, и он с размаху грохается на ковер. Что-то трещит – и у длинного кровь носом.

Мелкий вжимает нож маме в шею. Лезвие подмигивает Рокси, смешливо серебрится.

Глаза у мамы расширяются.

– Рокси, беги, – говорит она – шепотом, но как будто прямо у Рокси в голове. – Беги. Беги.

В школе Рокси от драк не бегала. Если бегать, они никогда не заткнутся. “Твоя мамка шалава, а отец – бандюган. Вон Рокси идет – держись за карман”. Надо лупить их, пока не взвоют. Бегать нельзя.

Что-то происходит. Кровь стучит в ушах. Звон растекается – по рукам, на спину, и на плечи, и вдоль ключиц. Говорит ей: ты можешь. Говорит: ты сильная.

Рокси перепрыгивает упавшего мужика – тот стонет и щупает лицо. Схватить маму за руку – и нафиг отсюда. Надо на улицу, и все. На улице средь бела дня ничего такого быть не может. Отыскать отца – он разберется. Каких-то несколько шагов. Все получится.

Мелкий сильно бьет маму в живот. Та от боли сгибается пополам, падает на колени. Мужик замахивается на Рокси ножом.

Длинный стонет:

– Тони. Не забывайся. Девчонку нельзя.

Мелкий впечатывает ногу длинному в лицо. Раз. Другой. Третий.

– Не. Говори. Мое имя, епта.

Длинный притихает. Лицо у него пузырится кровью. Рокси ясно, что дела ее плохи. Мама кричит:

– Беги! Беги!

Рокси словно тычут булавками по рукам до самых плеч. Будто свет пронзает иголками от хребта до ключиц, от горла до локтей, и запястья тоже, и подушечки пальцев. Рокси мерцает изнутри.

Мелкий тянется к ней одной рукой – в другой нож. Рокси готовится пнуть его или заехать кулаком, но инстинкт говорит другое. Рокси перехватывает его запястье. И что-то выкручивает глубоко-глубоко у себя в груди, словно всегда умела. Мужик вырывается – но поздно.

Она держит молнию в длани своей. Повелевает молнии ударить.

Треск, вспышка, и как будто хлопает бумажная лягушка. Запах – немножко как гроза и немножко как жженый волос. Под языком наливается вкус померанцев. Мелкий уже на полу. Он протяжно, бессловесно кричит. Ладонь у него сжимается, разжимается. От запястья к локтю бежит длинный красный след. Рокси различает его даже под светлой порослью: алый узор, как папоротник, с листьями и усиками, почками и веточками. У мамы распахнут рот, она смотрит во все глаза, еще роняя слезы.

Рокси тянет ее за локоть, но мама в шоке, тормозит, и губы ее все еще складывают: “Беги! Беги!” Рокси без понятия, что сделала, однако знает: когда дерешься с теми, кто сильнее, и они падают, надо сматываться. Но мама слишком медленная. Не успевает Рокси вздернуть ее на ноги, мелкий говорит:

– Ну нет, куда пошла?

Он опасливо поднимается, хромает, загораживает дверь. Одна рука мертво повисла, но в другой-то нож. Рокси вспоминает, каково это было – сделать то, что она сделала. Закрывает маму собой.

– Что там у тебя, пупсик? – говорит мужик. Тони. Рокси запомнит имя, скажет отцу. – Батарейка?

– С дороги, – говорит Рокси. – Еще захотел?

Тони на пару шагов пятится. Оглядывает ее руки. Проверяет, нет ли у нее чего за спиной.

– Что, пупсик, – уронила, да?

Рокси вспоминает, каково это. Выкручиваешь – и взрыв наружу.

Делает шаг к Тони. Тот не отступает. Еще шаг. Он косится на свою омертвелую руку. Пальцы еще подергиваются. Он качает головой:

– Да нет у тебя нифига.

И машет на Рокси ножом. Она касается тыла его здоровой ладони. И опять выкручивает.

И ничего.

Он смеется. Берет нож в зубы. Одной рукой зажимает ей оба запястья.

Рокси пробует снова. Ничего. Тони ставит ее на колени.

– Умоляю, – говорит мама очень тихо. – Прошу вас. Умоляю вас, не надо.

А потом Рокси лупят по затылку – и Рокси нет.

Приходит в себя – а весь мир на боку. Вот камин, как всегда. Деревянная отделка вокруг очага. Деревяшка тычет Рокси в глаз, и башку ломит, и рот втиснут в ковер. На зубах вкус крови. Что-то капает. Рокси закрывает глаза. Открывает и знает, что прошла отнюдь не одна минута. Снаружи на улице тихо. Дом промерз. И на боку. Рокси ощупывает себя. Ноги задраны на стул. Лицо свесилось, вмялось в ковер и камин. Она хочет выпрямиться, но сил нет, поэтому она извивается и роняет ноги на пол. Падать больно, но теперь она хотя бы лежит ровно.

Краткими вспышками возвращается память. Боль, затем источник боли, затем то, что она сделала. Затем мама. Рокси медленно поднимается – и тогда замечает, что руки липкие. И что-то капает. Ковер промок, свалялся, у камина красное пятно широким кругом. Вот и мама – голова запрокинулась на диванном подлокотнике. А у мамы на груди листок, а на листке фломастером нарисована примула.

Рокси четырнадцать. Она одна из самых юных и одна из первых.

Тунде

Тунде плавает туда-сюда по бассейну, плещется сверх меры, чтоб Энума заметила, как он старается не показать, до чего хочет, чтоб его заметили. Энума листает “Тудейз вуман”, и ее взгляд отпрыгивает на страницу всякий раз, когда Тунде смотрит, – Энума прикидывается, будто читает про Токе Макинва[1] и внезапную зимнюю свадьбу в прямом эфире на ютуб-канале. Тунде понимает, что Энума за ним наблюдает. И, похоже, понимает, что он понимает. Восторг.

Тунде двадцать один – едва закончилось то время, когда все было не по размеру, слишком длинное или короткое, не в ту сторону, неуклюжее. Энума четырьмя годами младше, но она женщина – а он еще не совсем мужчина; она скромная – да, непросвещенная – о нет. И не то чтобы застенчивая, вон какая у нее походка, как улыбка пробегает по лицу, когда Энума понимает шутку за мгновенье до остальных. Приехала в Лагос погостить из Ибадана – двоюродная сестра друга одного парня, которого Тунде знает по курсу фотожурналистики в колледже. За лето сложилась тусовка. Тунде заметил Энуму в первый же день – ее улыбку украдкой, ее шутки, которые он поначалу за шутки не принимал. И изгиб ее бедра, и как налито ее тело под футболкой, ага. Остаться с Энумой наедине – та еще была задачка. Чего-чего, а упорства Тунде не занимать.

Энума чуть ли не в первый же день объявила, что не любит пляж: слишком много песка, слишком сильный ветер. Лучше бассейны. Тунде обождал день, другой, третий и предложил прокатиться – смотаемся на пляж Акодо, пикник устроим, повеселимся. Энума сказала, что ей не хочется. Тунде сделал вид, что пропустил мимо ушей. Вечером накануне поездки стал жаловаться, что болит живот. С больным животом плавать опасно, от холодной воды с организмом может случиться шок. Посиди дома, Тунде. А как же пляж? Тебе нельзя в море. Энума тоже не поедет – вызовет тебе врача, если понадобится.

Одна девчонка сказала:

– Но вы же тут будете вдвоем.

Хоть бы она язык себе откусила прямо сию минуту.

– Мои родственники попозже приедут, – сказал Тунде.

Никто не спросил, что за родственники. Такое было лето, жаркое и ленивое, люди приходили в большой дом за углом от клуба “Икойи”, потом куда-то уходили.

Энума смолчала. Тунде отметил, что она не возразила. Не погладила подругу по спине, не попросила тоже остаться дома. И ни слова не сказала, когда через полчаса после отъезда последней машины Тунде встал, и потянулся, и сообщил, что ему уже гораздо лучше. Энума лишь сверкнула улыбкой, глядя, как он с короткого трамплина прыгает в бассейн.

Тунде разворачивается под водой. Выходит чисто – ноги почти не пробивают поверхность. А Энума видела? А Энумы нет. Тунде озирается и видит, как ее изящные икры, ее босые ступни выходят из кухни. В руке у Энумы банка кока-колы.

– Эй, – говорит Тунде, изображая властность, – эй, служанка, ну-ка дай сюда колу.

Она глядит на него и улыбается, распахнув ясные глаза. Смотрит вправо, смотрит влево, тычет пальцем себе в грудь – мол, кто? Я?

Господи, как он ее хочет. Что конкретно делать, он не знает. До нее было всего две девчонки, и “подружками” обе не стали. В колледже про Тунде шутили, что он женат на своих уроках, – он вечно одинокий. Ему так не в кайф. Но он ждал ту, которую захочет взаправду. В Энуме что-то есть. Вот это он и хочет.

Тунде ладонями упирается в мокрый кафель и одним мастерским прыжком вылетает из воды на каменную плиту – знает, что прыжок подчеркивает мускулы плеч, груди, ключицы. Предчувствия хорошие. Все сложится.

Энума присаживается на шезлонг. Тунде шагает к ней, а она уже запускает ногти под колечко на банке – вроде собирается открыть.

– Э, нет, – говорит он, по-прежнему улыбаясь. – Сама знаешь, это не для таких, как ты.

Она прижимает колу к животу. Холодно, наверно. Энума кротко отвечает:

– Я только хочу попробовать. – И прикусывает нижнюю губу.

Она это нарочно. Вот наверняка же. Восторг. Сейчас все будет.

Тунде стоит над ней:

– Ну-ка, дай сюда.

Она одной рукой катает банку вверх-вниз по шее, словно сама себя остужает. Трясет головой. И тогда Тунде делает рывок.

Они в шутку борются. Он старается не напирать. Уж точно ей нравится не меньше, чем ему. Она задирает руку с банкой повыше, чтоб он не достал. Он еще немного отгибает ее руку назад, Энума ахает и выворачивается. Он цапает было банку, и Энума смеется, низко и тихо. Красивый у нее смех.

– Ага, то есть ты не даешь пить своему господину и повелителю, – говорит он. – Ах ты непослушная служанка.

А она опять смеется и извивается. Под тканью купальника, под клином выреза выпирают ее груди.

– Она ни за что тебе не достанется, – говорит Энума. – Я буду защищать ее ценой своей жизни!

И он думает: умная и красивая – господи, спаси и сохрани мою душу. Она смеется, и он смеется. Он всем телом подается к ней – она теплая.

– Что, сможешь мне помешать? – Он снова делает рывок, а она успешно выворачивается. Он хватает ее за талию.

Она рукой накрывает его ладонь.

Пахнет цветками апельсина. Поднимается ветер, горстями швыряет в бассейн белые цветы.

В ладонь как будто кусает насекомое. Тунде опускает взгляд, хочет смахнуть, но на ладони нет ничего – только теплая рука Энумы.

Ощущение нарастает резво и ровно. Ладонь и предплечье сначала точно колют булавками, потом их словно грызет жужжащий рой, потом приходит боль. Тунде дышит так часто, что ни звука не может выдавить. Не может двинуть левой рукой. Сердце громко стучит в ушах. В груди теснит.

Энума все хихикает, низко и тихо. Наклоняется, притягивает Тунде ближе. Заглядывает в глаза. Радужки у нее обведены карим и золотым, нижняя губа влажна. Тунде страшно. Тунде в восторге. Тунде понимает: он не сможет ей помешать, чего бы она теперь ни захотела. Эта мысль ужасает. Эта мысль возбуждает. У него мучительный стояк, а он даже не заметил, как это получилось. Левая рука не чувствует вообще ничего.

Энума подается ближе, дышит жвачкой, легонько целует Тунде в губы. И тут же отстраняется, бежит к бассейну и ныряет, плавно и грамотно.

Тунде ждет, когда рука вновь что-нибудь почувствует. Энума плавает туда-сюда молча, не окликает его, не брызгается. Тунде взбудоражен. Тунде стыдно. Хочется с ней поговорить, но страшно. Может, ему все примерещилось. Может, если спросить, что это было, она будет обзываться.

Чтобы вообще не разговаривать с Энумой, он идет на улицу, к киоску на углу, покупает замороженный апельсиновый сок. Когда остальные возвращаются с пляжа, он воодушевленно поддерживает план навестить завтра чьего-то очередного родственника. Тунде очень надо отвлечься и не быть одному. Он не понимает, что случилось, а обсудить не с кем. Он представляет, как заговорит со своим другом Чарльзом или с Айзеком, – и аж горло перехватывает. Если рассказать, что было, они решат, что он псих, или слабак, или все врет. Тунде вспоминает, как Энума над ним смеялась.

То и дело он вглядывается в ее лицо – читает знаки, хочет понять. Что это было? Она это нарочно? Заранее спланировала сделать ему больно, напугать его – или это нечаянно вышло, невольно? Она сама-то понимает, что сделала? Или она вообще ни при чем, это у него от похоти что-то в теле поломалось? Тунде изводится. Энума и бровью не ведет. Перед отъездом она уже держится за ручки с другим парнем.

Стыд разъедает тело Тунде, точно ржа. Тунде вновь и вновь одержимо вспоминает тот день. По ночам в постели: ее губы, ее груди под гладкой тканью, очертания ее сосков, его абсолютная уязвимость, уверенность, что она возьмет над ним верх, если захочет. Эта мысль заводит, и Тунде трогает себя. Говорит себе, что его заводит память о ее теле, о том, как от нее пахло гибискусом, но наверняка не поймешь. Все уже перемешалось – вожделение и власть, желание и страх.

Он столько раз проигрывает в уме пленку того дня, так жаждет хоть каких-то улик – фотографий, видео, звукозаписей; может, поэтому в супермаркете он и соображает первым делом достать телефон. Или, может, то, чему их пытались обучать в колледже, – гражданская журналистика, “чутье на сюжет” – невзирая ни на что все-таки осело в голове.

С того дня миновало несколько месяцев, Тунде и его друг Айзек заходят в “Гудиз”. Они во фруктовом отделе, носами втягивают сладкую духоту спелой гуавы, привлеченные запахом из дальнего угла, точно мошки, что обсиживают лопнувший перезрелый плод. Тунде и Айзек спорят о девушках и о том, что девушкам нравится. Тунде старается запихать свой стыд поглубже в тело, чтобы друг не догадался, какое у Тунде тайное знание. И тут девчонка, пришедшая в супермаркет одна, ввязывается в перепалку с мужчиной. Мужчине лет тридцать, а ей лет пятнадцать-шестнадцать.

Мужчина ее умасливает – Тунде сначала решил, что эти двое знакомы. До него доходит, что он ошибся, лишь когда она говорит мужчине:

– Отстаньте, а?

Мужчина мило улыбается и делает шаг к ней:

– Такая красавица заслуживает комплимента.

Она опускает голову, смотрит в пол, тяжело дышит. Вцепляется в край деревянного ящика, до отказа набитого плодами манго. Что-то будет; от предчувствия кожу покалывает. Тунде достает из кармана телефон, включает видео. Здесь сейчас произойдет то же самое, что было с ним. Тунде хочет это прикарманить, унести домой, пересматривать вновь и вновь. Он думал об этом с того самого дня, с Энумы, – надеялся, что выпадет случай.

Мужчина говорит:

– Эй, чего отвернулась? Улыбнись-ка.

Она сильно сглатывает и не поднимает головы.

Запахи в супермаркете становятся резче; в одном вдохе Тунде различает ароматы яблок, и сладких перцев, и апельсинов.

Айзек шепчет:

– По-моему, она щас возьмет это манго и по башке ему заедет.

Умеешь ли направлять молнии? Или они молвят тебе: “Вот мы”?

Тунде снимает, и тут девчонка разворачивается. Когда она бьет, телефонный экран на миг мутнеет. Но в остальном все снято очень четко. Вот она кладет ладонь мужчине на руку, а тот улыбается, думает, это она ради его забавы сердится, притворно. Если остановить ролик на этой секунде, видно, как бьет разряд. И виден след фигур Лихтенберга, что вихрится и ветвится, как река, по коже от запястья до локтя, и лопаются капилляры.

Камера следит, как мужчина падает на пол, бьется и задыхается. Тунде крутится на месте, чтобы девчонка, уже убегая из супермаркета, оставалась в кадре. Фоном шум – люди зовут на помощь, кричат, что девчонка отравила мужчину. Ударила и отравила. Ударила шприцем с ядом. А может, нет, может, тут где-то во фруктах змея, в грудах плодов таится випера или африканская гадюка. А кто-то говорит:

– Айе ни гёрл йен, ша! Девчонка – колдунья. Колдуньи так и убивают человека.

Камера Тунде возвращается к фигуре на полу. Мужчина пятками колотит по линолеумным квадратам. На губах розовая пена. Глаза закатились. Бешено мотается голова. Тунде думал, что если уловить эту картину ярким окошком телефона, больше не будет страшно. Но он смотрит, как мужчина плачет, выкашливая красную слизь, и страх раскаленным проводом пронизывает хребет. И тогда Тунде понимает, что́ почувствовал у бассейна, – что Энума, если б захотела, могла бы его убить. До приезда “скорой” Тунде не отводит камеры от мужчины.

Тунде постит видео, и с этого начинается вся история Дня Девочек.

Марго

– Да фейк.

– “Фокс ньюс” говорят, что нет.

– “Фокс ньюс” еще не то скажут, чтоб толпа народу набежала смотреть “Фокс ньюс”.

– Это да. Но все равно.

– Это что у нее из руки такое?

– Электричество.

– Но это же… я не знаю…

– Во-во.

– Где это?

– Нигерия, что ли. Вчера запостили.

– На свете полно больных, Дэниэл. Фальсификаторов. Мошенников.

– Это не единственное видео. После него постили еще… четыре или пять.

– Фейки. Люди из-за таких вещей гонят волну. Это… как это называется? Мем. Знаешь, был такой Слендермен? Какие-то девочки пытались убить подругу в честь этого человека. Явления. Ужас[2].

– Четыре или пять видео в час, Марго.

– Бля.

– Во-во.

– Ну и что ты предлагаешь?

– Закрой школы.

– Ты вообще представляешь, что со мной сделают родители? Ты представляешь, сколько это миллионов избирателей и что они сделают, если я сегодня отошлю всех детей по домам?

– А ты представляешь, что сделает учительский профсоюз, если кто-нибудь из профсоюзных пострадает? Останется калекой? Погибнет? Ты представь, какая это ответственность.

– Погибнет?

– Кто его знает.

Марго смотрит на свои руки – руки вцепились в кромку стола. Поведется – выставится идиоткой. Наверняка же это просто завлекалочка для телесериала. А Марго окажется дурой набитой, мэром, которая закрыла школы в крупной городской агломерации из-за розыгрыша, блядь. Но если не закрыть и что-нибудь случится… Дэниэл станет губернатором этого великого штата – губернатором, который предостерегал мэра, убеждал ее принять меры, но увы. Марго так и видит слезы, что бегут по его щекам, когда он дает интервью в прямом эфире из губернаторской резиденции. Твою мать.

Дэниэл глядит в телефон:

– В Айове и Делавэре объявили, что закрывают.

– Хорошо.

– В каком смысле “хорошо”?

– В смысле “хорошо”. Так и сделаем, хорошо. Я закрою школы.

Дня четыре или пять дома она почти не появляется. Не помнит, как выходила из офиса, ехала домой, заползала в постель, хотя, видимо, должна была. Телефон не умолкает. Марго ложится спать, не выпуская его из рук, и просыпается, по-прежнему в него вцепившись. Девочки у Бобби, так что о них можно не думать, и, господи прости, она о них даже не вспоминает.

Эта история разлетелась по всему миру, и никто не понимает, что, сука, происходит-то.

Поначалу были уверенные физиономии в телевизоре, представители Центра по контролю и профилактике заболеваний, – внушали, что это вирус, не очень страшный, большинство выздоравливают, и это только кажется, будто девочки бьют людей током из рук. Мы же все понимаем, что такого быть не может, да? Это бред – и ведущие так хохотали, что у них тек грим. Для забавы пригласили пару морских биологов – пусть поговорят об электрических угрях и устройстве их организма. Бородатый дядька, очкастая девушка, рыбка в аквариуме – нормальный такой утренний выпуск. А ты знала, что человек, который изобрел батарейку, вдохновлялся организмом электрических угрей? Я не знала, Том, как интересно. Я слыхал, они лошадь могут завалить. Да ты что, кто бы мог подумать. Оказывается, одна лаборатория в Японии на Рождество запитала елочные гирлянды от аквариума электрических угрей. А с девочками так не выйдет, да? Что-то я сомневаюсь, Кристен, что-то я сильно сомневаюсь. Хотя Рождество у нас с каждым годом приходит все раньше, нет? А теперь коротко о погоде.

Марго и мэрия воспринимают эту историю всерьез еще до того, как до новостных редакций доходит, что у нас тут не сказочки. В мэрию поступают первые сообщения о драках на игровых площадках. Странных драках нового сорта, после которых мальчики – в основном мальчики, иногда и девочки – задыхаются и трясутся, а по рукам, или по ногам, а порой по мякоти живота у них, точно листья, распускаются раны. Не заболевание, значит; следующая версия – новое оружие, ребята взяли моду в школу его таскать, но первая неделя заканчивается, приходит вторая, и уже ясно, что нет, дело не в этом.

Не понимая, как отличать достоверное от несообразного, они цепляются за любую теорию, даже самую бредовую. Далеко заполночь Марго читает отчет команды в Дели, которая первой обнаружила поперечно-полосатую мышцу вдоль ключиц у девочек, ее называют электрическим органом, или пасмой, потому что волокна перекручены. На концах ключиц – электрические рецепторы, благодаря которым, гласит теория, возможна некая форма электрической эхолокации. Зачатки пасмы отмечаются на МРТ области ключиц у новорожденных девочек. Марго копирует этот отчет и велит разослать по всем школам штата; многие дни отчет остается единственным нормальным научным документом среди множества искаженных интерпретаций. Даже Дэниэл мимолетно благодарен Марго – потом, правда, опять вспоминает, что ее ненавидит.

Один израильский антрополог постулирует, что развитие подобного органа у человека – неопровержимое доказательство теории водной обезьяны: мы лишены волосяного покрова, поскольку пришли не из джунглей, а из океана, где некогда были грозой глубин, как электрические угри, электрические скаты. Проповедники и телеевангелисты вцепляются в новость мертвой хваткой, выжимают из нее все до капли – и в выдавленных липких кишках читают неоспоримые знамения конца времен. В эфире одного популярного новостного ток-шоу случается мордобой – дерутся ученый, требующий хирургического обследования электродевочек, и священник, полагающий их вестниками апокалипсиса, которых человеческим рукам касаться не след. Уже дискутируют о том, всегда ли эта способность крылась в человеческом геноме, а теперь проснулась, или это мутация, ужасное уродство.

Перед сном Марго вспоминает крылатых муравьев в доме на озере – что ни лето, случался один день, когда эти муравьи кишмя кишели, бегали по деревянной обшивке стен, трепетали на древесных стволах, а в воздухе муравьев было столько, что того и гляди вдохнешь. Они живут под землей, муравьи, весь год, в полном одиночестве. Вылупляются из яиц, едят, что они там едят, – пыль, семена, что найдется, – и ждут, и ждут. А потом настает день, когда температура в самый раз и держится сколько надо дней, и влажность ровно какая надо… и тогда они все разом поднимаются в воздух. Чтобы найти друг друга. Такими мыслями ни с кем не поделишься. Все решат, что Марго свихнулась от стресса, а видит бог, желающих занять ее место и так пруд пруди. И все равно, начитавшись отчетов о детях с ожогами, о детях с припадками, о драках девчачьих банд, задержанных потом в полном составе для их же собственной безопасности, Марго лежит ночью в постели и думает: почему сейчас? Почему вот именно сейчас? И в ответ ей снова и снова являются эти муравьи, что тянут время, поджидают весну.

Проходит три недели, ей звонит Бобби и сообщает, что Джоселин подралась.

На пятый день мальчиков и девочек разделили – когда догадались, что все это творят девочки, решение казалось самоочевидным. Некоторые родители уже инструктировали сыновей не выходить на улицу одним, не уходить далеко.

– Если сама хоть раз это увидишь… – говорит серолицая женщина по телевизору. – Я видела, как девочка в парке сделала такое с мальчиком ни за что ни про что, и у него кровь пошла из глаз. Из глаз. Если сама хоть раз увидишь… Да ни одна мать своих мальчишек от себя не отпустит.

Все закрыть – решение не навечно; все реорганизовали. Отдельные автобусы возили мальчиков в школы для мальчиков. Эти приспособились быстро. Пару-тройку видосов в сети посмотрел – и от страха перехватывает горло.

А с девочками сложнее. Их же не разделишь. Девочки бывают злые, бывают жестокие, и теперь, когда все всплыло, кое-кто желает доказать, что сильнее и ловчее прочих. Есть травмы, есть несчастные случаи; одна девочка ослепила другую. Учителям страшно. Эксперты по телевизору говорят: “Всех запереть, строгий режим”. Похоже, коснулось всех девочек плюс-минус пятнадцати лет. Исключения редки, можно пренебречь. Нельзя их всех запереть, это какой-то бред. Люди, однако, требуют.

А теперь Джоселин ввязалась в драку. Журналисты слетаются, не успевает Марго добраться до дома и увидеться с дочерью. Приезжает – а на газоне перед домом уже обосновались фургоны телевизионщиков. Мадам мэр, вы не хотели бы прокомментировать слухи о том, что из-за вашей дочери мальчик попал в больницу?

Нет, прокомментировать она бы не хотела.

Бобби в гостиной с Мэдди. Та сидит на диване, у отца между коленей, пьет молоко и смотрит “Суперкрошек”[3]. Когда входит мать, Мэдди поднимает глаза, но с места не двигается, снова переводит взгляд на телевизор. Десять лет, а как будто все пятнадцать. Ладно. Марго целует Мэдди в макушку – Мэдди тянет шею, пытается заглянуть матери за спину, в экран. Бобби сжимает руку Марго.

– Где Джос?

– Наверху.

– И?

– Сама перепугалась.

– Да уж.

Марго тихонько прикрывает за собой дверь спальни.

Джоселин сидит на кровати, вытянув ноги. Обнимает Мистера Медведя. Ребенок, сущий ребенок.

– Зря я не позвонила, – говорит Марго, – как только началось. Прости.

Джоселин вот-вот расплачется. Марго садится на постель осторожно, словно боится, что Джоселин сейчас опрокинется и разольется.

– Папа говорит, ты никого особо не поранила.

Пауза – Джос молчит, и Марго продолжает:

– Было еще… три девочки? Я же знаю, что это они начали. Мальчик вообще не должен был оказаться рядом. Их выписали из “Джона Мьюра”. Ты просто напугала пацана.

– Я знаю.

Так, хорошо. Вербальная коммуникация. Уже кое-что.

– Это ты… первый раз так сделала?

Джоселин закатывает глаза. Одной рукой щиплет одеяло.

– Это все очень ново для нас обеих, понимаешь? Давно это у тебя?

Джоселин бубнит так тихо, что Марго еле слышит:

– Полгода.

– Полгода?

Это промах. Не выказывай недоверия, не выказывай тревоги, никогда. Джоселин подтягивает коленки к груди.

– Извини, – говорит Марго. – Я просто… просто удивилась.

Джос хмурится.

– Полно девчонок, у которых еще раньше началось. Довольно… довольно странно было… когда началось. Как статическое электричество.

Статическое электричество. Что случилось? Ты причесывалась – и волосы прилипли к воздушному шарику? Развлечение для скучающих шестилеток на дне рождения.

– Девчонки всякое делали – ну, прикольно. В сети есть секретные видосы. Как этой штукой фокусы показывать.

Ну да, то самое время, когда любая твоя тайна от родителей становится драгоценной. Все, о чем знаешь ты, а они ни сном ни духом.

– Как ты… как ты этому научилась?

Джос говорит:

– Не знаю. Поняла, что могу, и все. Как бы так… выкручиваешь.

– Почему ты ничего не сказала? Почему не сказала мне?

Она смотрит в окно на газон. За высоким забором заднего двора уже собираются мужчины и женщины с камерами.

– Не знаю.

Марго вспоминает, как сама пыталась говорить с матерью о мальчиках, о том, что творилось на вечеринках. О том, насколько далеко “слишком далеко”, где рука мальчика должна остановиться. Вспоминает абсолютную невозможность таких разговоров.

– Покажи мне.

Джос щурится:

– Я не могу… тебе будет больно.

– Ты же тренировалась? Умеешь контролировать? Сможешь остановиться, чтоб меня не убить и не было припадка?

Джос глубоко вдыхает. Надувает щеки. Медленный выдох.

– Да.

Ее мать кивает. Вот эта девочка ей знакома – совестливая, серьезная. По-прежнему Джос.

– Тогда покажи.

– Да я не умею контролировать, чтоб не было больно.

– Очень больно будет?

Джос растопыривает пальцы, смотрит на ладони.

– У меня по-разному. Иногда сильно, иногда вообще ничего.

Марго поджимает губы.

– Ладно.

Джос тянет руку, отдергивает.

– Не хочу.

Было время, когда Марго мыла и ласкала тело этого ребенка до последней складочки. Не знать теперь его силы? Нет, так не годится.

– Давай, хватит секретничать. Показывай.

Джос почти в слезах. Кладет два пальца, указательный и средний, матери на руку. Марго ждет, когда Джос что-нибудь сделает – затаит дыхание, нахмурит лоб, сократит мускулы руки, – но нет ничего. Только боль.

Марго читала предварительные отчеты Центра по контролю и профилактике заболеваний, где отмечалось, что способность “сильнее всего действует на болевые центры человеческого мозга”, то есть выглядит как поражение током, но ощущается больнее, чем должно. Это целенаправленный импульс, который вызывает отклик в болевых рецепторах организма. Тем не менее Марго рассчитывала что-то увидеть – как чернеет и морщится плоть, как изгибается электрическая дуга, стремительная, точно змеиный укус.

Однако чует только влажную листву после грозы. Яблоневый сад, где сгнили паданцы, как у родителей на ферме.

А потом больно. От той точки на предплечье, которой касаются пальцы Джос, растекается тупая костная ломота. Грипп ползет по мускулам и суставам. Все глубже. Что-то трещит костями, выкручивает, гнет, и Марго хочет сказать Джос, чтоб перестала, но не может открыть рот. Боль зарывается в кость, та словно трескается изнутри, и перед глазами у Марго сама собой всплывает опухоль, плотный липкий ком, что выдирается из костного мозга, на острые осколки расщепляет локтевую кость и лучевую. Марго мутит. Хочется кричать. Боль растекается по руке и по телу, до тошноты. Боль добралась уже везде – отдается в голове и вдоль позвоночника, по спине, вокруг горла и наружу, до ключиц.

Ключицы. Все это длится считаные секунды – но мгновения растягиваются. Только боль способна привлечь такое внимание к телу, и поэтому Марго замечает, как в груди откликается эхо. Средь лесов и гор боли – звенящая нота вдоль ключиц. Подобное отвечает подобному.

Что-то такое уже было. В детстве она играла в такую игру. Забавно: годами не вспоминала. Никому никогда не рассказывала – знала, что нельзя, хотя не знала, откуда знает. В игре она как будто была ведьмой и умела вызывать световой шар на ладони. Ее братья играли, что они космонавты с пластиковыми лучевыми пистолетами, купленными на жетоны из коробок с хлопьями, но эта игра, в которую Марго играла совершенно одна, в буковой рощице на краю их участка, была совсем другая. Для этой игры не требовались ни пистолеты, ни космические шлемы, ни световые мечи. Для игры, в которую Марго играла в детстве, одной Марго вполне хватало.

В груди, и в локтях, и в ладонях покалывает. Словно просыпается онемевшая рука. Боль не ушла, но стала безразлична. Началось что-то другое. Марго машинально впивается пальцами в стеганое одеяло. Чует рощицу, словно вернулась под защиту буков, в мускус старой древесины и влажного грунта.

Она посылает молнию во все концы земли.

Марго открывает глаза и видит узор. Концентрические круги, светлые и темные, светлые и темные, прожжены в одеяле там, где Марго обеими руками в него вцепилась. И она знает, что почувствовала этот выверт, и помнит, что, пожалуй, знала его всегда, он всегда был с ней. Она держала его в длани своей. Она повелевала ему ударить.

– О господи, – говорит Марго. – О господи.

Алли

Алли запрыгивает на могильную плиту, откидывается назад посмотреть имя, она всегда старается их запоминать: эй, как дела, Аннабет Макдафф, любящая мать, ныне упокоившаяся? – и закуривает “Мальборо”.

Поскольку сигареты – одно из четырех или пяти тысяч мирских наслаждений, кои миссис Монтгомери-Тейлор почитает за мерзость пред Господом, одного лишь мерцающего уголька, затяжки, струи дыма из приоткрытых губ достаточно, чтоб сказать: да пошла ты в жопу, миссис Монтгомери-Тейлор, иди в жопу и ты, и тетки твои церковные, и Иисуса, епта, Христа с собой прихватите. Вполне достаточно сделать как обычно – и эффектно, и внятно обещает пацанам интересное продолжение. Но закуривать как обычно Алли неохота.

Кайл указывает подбородком:

– Я слыхал, парни в Небраске убили девчонку за такое.

– За курение? Жестко.

Хантер говорит:

– Полшколы в курсе, что ты так умеешь.

– И?

Хантер говорит:

– Твой папаша мог бы тебя на фабрике использовать. Сэкономил бы на электричестве.

– Он мне не папаша.

Алли снова пускает из кончиков пальцев серебристую искру. Пацаны смотрят.

Солнце садится, и кладбище оживает – сверчки и лягушки перекликаются, ждут дождя. Лето выдалось долгое, жаркое. Земля истосковалась по грозе.

У мистера Монтгомери-Тейлора мясоконсервный комбинат – заводы прямо здесь, в Джексонвилле, и в Олбани, и аж в Стейтсборо. Называется мясоконсервный, но на самом деле просто мясной. Звероубийственный. Мистер Монтгомери-Тейлор водил Алли посмотреть, когда она была помладше. Была у него такая фаза – с удовольствием изображал хорошего человека, который открывает маленькой девочке мужской мир. Для Алли это предмет некоей гордости – что досмотрела, не поморщившись, не отведя взгляда и не закатив истерику. Всю экскурсию рука мистера Монтгомери-Тейлора сжимала Алли плечо, точно клещами, он показывал загоны, куда сгоняли свиней перед их свиданием с ножом. Свиньи, они очень умные; если их напугать, мясо не такое вкусное. Надо деликатно.

А куры глупые. Алли дали посмотреть, как кур вынимают из ящиков, – сплошь белизна и пух-перо. Руки подхватывали кур, переворачивали, выставляя напоказ их белоснежные зады, и пристегивали за ноги к конвейеру, который волок кур головами через ванну с водой под током. Куры кудахтали и извивались. Одна за другой коченели, потом обмякали.

– Это по-доброму, – говорил мистер Монтгомери-Тейлор. – Они и не понимают, откуда им прилетело.

И смеялся, и его сотрудники тоже смеялись.

Алли заметила, что курица-другая подняли головы. Вода их не оглушила. Они в сознании проехали по конвейеру, в сознании погрузились в ванну для шпарки.

– Эффективно, гигиенично и по-доброму, – говорил мистер Монтгомери-Тейлор.

Алли вспоминала экстатические речи миссис Монтгомери-Тейлор про преисподнюю – крутящиеся ножи, и кипяток, который окатит все тело, и обжигающее масло, и реки расплавленного свинца.

Хотелось бежать вдоль конвейера, выдергивать кур из кандалов, выпускать на волю, обезумевших и обозленных. Алли воображала, как они подступают к мистеру Монтгомери-Тейлору, мстительно клюют его и дерут когтями. Но голос молвил ей: Сейчас не время, дочь. Твое время придет. Голос пока еще ни разу ее не подвел, ни единожды за всю жизнь. Поэтому Алли кивнула:

– Очень интересно. Спасибо, что показали.

Вскоре после экскурсии на комбинат Алли заметила, что́, оказывается, умеет. Без шума, без паники – как в тот день, когда заметила, что волосы отросли. Наверно, она давно уже потихоньку умела.

Сидели за обедом. Алли потянулась за вилкой, и из руки шибанула искра.

Голос сказал: Давай еще раз. Ты можешь еще раз. Сосредоточься. Она чуточку выкрутила что-то или чем-то щелкнула в груди. И пожалуйста – искра. Молодчина, сказал голос, но им не показывай, их не касается. Мистер Монтгомери-Тейлор не заметил, и миссис Монтгомери-Тейлор не заметила. Алли смотрела в стол, лицо бесстрастное. Голос сказал: Это мой первый дар тебе, дочь. Научись им пользоваться.

Упражнялась она в спальне. С руки на руку перебрасывала искру. Регулировала лампу на тумбочке – ярче, тусклее. Прожигала крохотную дырочку в салфетке, тренировалась, пока дырочка не стала как булавочный укол. Меньше даже. Такие штуки требовали постоянного, неотступного внимания. Это Алли умеет. Она никогда не слышала, чтобы кто-нибудь еще вот так поджигал сигареты.

Голос сказал: Настанет день – и ты этим воспользуешься, и в тот день ты поймешь, что делать.

Обычно Алли разрешает пацанам трогать ее, если им приспичит. Пацаны думают, они за этим и пришли на кладбище. Рука скользит вверх по бедру, вынимаешь сигарету изо рта, как леденец, держишь на отлете, пока не закончится поцелуй. Кайл приваливается рядом к надгробию, кладет ладонь Алли на живот, мнет ткань топа. Алли отпихивает его руку. Он улыбается:

– Да ладно тебе. – И приподнимает ей топ.

Она жалит его в тыл ладони. Несильно. Просто чтоб перестал.

Он отдергивает руку. Смотрит на Алли, затем в расстройстве – на Хантера.

– Эй, чё за дела?

Она пожимает плечами:

– Неохота.

Хантер подходит, садится с другого бока. Алли между ними, их тела сплющивают ее, выпуклости на штанах выдают, что у них на уме.

– Это ничего, – говорит Хантер, – но, понимаешь, ты нас сюда привела, и нам-то охота.

Он кладет руку поперек ее живота, большим пальцем задевает грудь, обхватывает сильной ладонью.

– Давай, – говорит он. – Развлечемся на троих.

И наклоняется для поцелуя, открывая рот.

Хантер ей нравится. В нем росту шесть футов четыре дюйма, у него широкие мощные плечи. Они вместе неплохо развлекались. Она сюда пришла не за этим. У нее насчет сегодня предчувствие.

Она бьет Хантеру под мышку. Ее коронный булавочный укол, прямо в мускул, точно и аккуратно, словно тончайшее лезвие ножа входит снизу вверх до плеча. Алли еще подкручивает – это как разжигать лампу все жарче и жарче. Как будто этот нож – огненный.

– Епта! – Хантер отпрыгивает. – Епта! – Рукой растирает левую подмышку. Левая рука трясется.

Кайл уже злится, притягивает Алли к себе:

– А чего ты нас сюда потащила, раз не…

И она бьет ему в горло, прямо под челюстью. Как будто металлическим лезвием рассекает гортань. Рот у Кайла сам собой разевается. Кайл с трудом заглатывает воздух. Дышит, но говорить не может.

– Да пошла ты тогда! – орет Хантер. – Пешком теперь домой пиздуй!

Хантер пятится. Кайл, держась за горло, подбирает рюкзак.

– Ола! Аху! – кричит он, и оба уходят к машине.

Она ждет еще долго после темна, лежит на могиле Аннабет Макдафф, любящей матери, ныне упокоившейся, сигарету за сигаретой поджигает щелчком пальцев и выкуривает до упора. Вокруг занимается вечерний шум, и Алли думает: ну давай, фас.

Говорит голосу: Эй, мам. Сегодня, да?

Голос отвечает: Угадала, дочь. Ты готова?

Алли говорит: Приступим.

Назад в дом она взбирается по шпалере. Ботинки болтаются на шее, на связанных шнурках. Алли вставляет пальцы ног в решетку, руками цепляется и перехватывает. Миссис Монтгомери-Тейлор однажды увидела, как маленькая Алли лезет на дерево – раз-два-три, и наверху, – и сказала:

– Вы посмотрите на нее – прямо обезьяна. – И таким еще тоном, словно давно подозревала. Прямо-таки дождаться не могла, когда это подтвердится.

Алли добирается до окна своей спальни. Она оставила щелочку и теперь поднимает раму, снимает ботинки и кидает в комнату. Забрасывает себя в окно. Смотрит на часы: даже на ужин не опоздала, придраться не к чему. Она испускает смешок, низкий и сиплый. И ей отвечают смешком. И она понимает, что в комнате не одна. И знает, конечно, кто здесь.

Мистер Монтгомери-Тейлор выпрастывается из мягкого кресла, будто длиннорукий агрегат на конвейере мясокомбината. Алли втягивает воздух, но не успевает сложить и полслова, как мистер Монтгомери-Тейлор очень сильно бьет ее по губам, тылом ладони. Как теннисист в загородном клубе. Челюсть щелкает – точно мячик делает тук по ракетке.

Ярость у него всегда очень управляемая, очень тихая. Чем меньше он говорит, тем он злее. Он пьян, Алли чует, и он в бешенстве, и он бормочет:

– Видел тебя. Видел тебя на кладбище с мальчишками. Грязная. Сопливая. Шлюха.

Каждое слово подчеркнуто зуботычиной, или пощечиной, или пинком. Алли не съеживается клубочком. Не умоляет перестать. Знает, что от этого процедура только затянется. Мистер Монтгомери-Тейлор раздвигает ей коленки. Нащупывает свой ремень. Сейчас он ей покажет, какая она сопливая шлюха. Можно подумать, не показывал уже сто раз.

Миссис Монтгомери-Тейлор сидит внизу, слушает польку по радио, пьет херес, медленно, но не отрываясь, по чуть-чуть, – а что такого, кому хуже-то будет? Чем занят мистер Монтгомери-Тейлор наверху вечерами, ей выяснять неохота; во всяком случае, он не котует по окрестностям, а девчонка заслужила. Если бы репортер “Сан-Таймс”, невесть почему заинтересовавшись мелкими подробностями жизни в домике семейства Монтгомери-Тейлор, в эту минуту подставил бы под нос миссис Монтгомери-Тейлор микрофон и сказал: “Миссис Монтгомери-Тейлор, как вы думаете, что делает ваш супруг с этой шестнадцатилетней полукровкой, которую вы взяли в дом из христианской добродетели? Как по-вашему, отчего она так орет и скандалит?” Если б ее спросили – но кто бы ее спросил? – она бы ответила: “Да он ее шлепает, и она совершенно этого заслуживает”. Если бы интервьюер не отступил: “А что вы тогда имеете в виду, говоря «он котует»?” – миссис Монтгомери-Тейлор слегка скривила бы губы, словно учуяла неприятный запах, а затем вернулась бы улыбка, и миссис Монтгомери-Тейлор доверительно пояснила бы: “Ну, сами знаете этих мужчин”.

В другой раз – уже не один год с того дня прошел – рука мистера Монтгомери-Тейлора вот так держала ее за горло, Алли затылком вдавливало в изголовье, шея затекала, и тут голос впервые заговорил с Алли очень ясно, прямо в голове. Собственно, Алли давно его слышала, только издали. С тех еще пор, когда не жила у Монтгомери-Тейлоров, с тех еще пор, когда ее передавали из дома в дом, с рук на руки, невнятный голос из далекой дали предостерегал, когда следует поберечься, предупреждал об опасности.

Голос сказал: Ты сильная, ты это переживешь.

Мистер Монтгомери-Тейлор крепче стиснул ей шею, и Алли сказала: Мам?

И голос ответил: А ты думала – кто?

Сегодня ничего особенного не случилось – нельзя сказать, что Алли раззадорили пуще обычного. Просто изо дня в день человек по чуть-чуть растет, изо дня в день что-нибудь меняется, и дни громоздятся друг на друга, и невозможное вдруг становится возможным. Так девочка становится взрослой женщиной. Шаг за шагом – и готово. Мистер Монтгомери-Тейлор бросается на Алли, и она знает, что у нее получится. Что ей хватит сил. Может, силы у нее были уже неделями или месяцами, но уверена она только теперь. Она сможет – и не оставит ни шанса осечке или возмездию. Ничего проще на свете нет – это как протянуть руку и щелкнуть выключателем. Непонятно, отчего она не выключила эту осточертевшую лампу раньше.

Она говорит голосу: Сейчас, да?

Голос отвечает: Сама же знаешь.

В комнате пахнет дождем. И мистер Монтгомери-Тейлор поднимает голову, думает, что наконец-то дождь, что иссохшая земля пьет воду жадными глотками. Мистер Монтгомери-Тейлор думает, что дождь льется в окно, сердце его радуется дождю, однако своего занятия он не бросает. Алли подносит руки к его вискам, левому и правому. Чувствует, как материнские ладони накрывают ее пальцы. Хорошо, что мистер Монтгомери-Тейлор смотрит не на Алли, а в окно, выглядывает не пролившийся дождь.

Она торит тропу для молнии и путь прокладывает грозе.

Белая вспышка. На лбу у мистера Монтгомери-Тейлора, и вокруг рта, и на зубах серебристый промельк. У мистера Монтгомери-Тейлора спазм, и он выпадает из Алли. Сотрясается в припадке. Стучат челюсти. Он шумно бухается на пол, и Алли боится, как бы не услышала миссис Монтгомери-Тейлор, но у той громко играет радио, так что по лестнице не всходят шаги, голос никого не окликает. Алли подтягивает трусы и джинсы. Нагибается посмотреть. На губах у мистера Монтгомери-Тейлора красная пена. Хребет выгнут, руки свело – пальцы как звериные когти. Похоже, еще дышит. Она думает: можно сейчас кого-нибудь позвать, и тогда он, вероятно, выживет. Поэтому она кладет ладонь ему на сердце и собирает в себе остатки молнии. Посылает ее прямо туда, где человеческие существа творимы электрическим ритмом. И он замирает.

Она собирает кое-какие вещи. Деньги, припрятанные под подоконником, несколько баксов, пока хватит. Радиоприемник на батарейках – у миссис Монтгомери-Тейлор он был с детства, и она подарила его Алли в одно из тех мгновений доброты, что должны затуманить и замутнить даже простую чистоту страдания. Телефон Алли не берет – она слыхала, по телефонам можно отследить. Глядит на крохотного Христа слоновой кости, распятого на кресте красного дерева над изголовьем постели.

Возьми, говорит голос.

Я молодец? – говорит Алли. Ты мною гордишься?

Ой, еще как горжусь, дочь. И буду гордиться еще больше. Ты в этом мире сотворишь чудеса.

Алли сует маленькое распятие в вещмешок. Она всегда понимала, что про голос никому говорить нельзя. Хранить тайны она умеет.

Напоследок Алли еще раз смотрит на мистера Монтгомери-Тейлора и вылезает в окно. Может, он и не понял, откуда ему прилетело. Алли надеется, что понял. Хорошо бы его заживо отправить в ванну для шпарки.

Она спрыгивает со шпалеры, идет по газону и думает, что, может, стоило перед уходом стырить ножик из кухни. Но потом вспоминает – и эта мысль ее смешит, – что ножик ей пригодится разве только еды на обед порезать, а так-то он ей совершенно ни к чему.

Три образа Святой Матери, датировка – около 500 лет назад. Найдены на раскопках в Южном Судане.

За девять лет до

Алли

Она шагает и прячется, прячется и шагает восемьдесят два дня. Стопит, когда складывается, но в основном идет пешком.

Поначалу не очень-то трудно найти желающих подвезти шестнадцатилетнюю девчонку, которая мотается по штату крест-накрест, заметая следы. Но лето превращается в осень, и чем севернее, тем меньше водителей откликается на выставленный палец. Все чаще они в панике выкручивают руль, огибают Алли, хотя дело происходит не на автостраде. Одна женщина крестится, а ее муж тем временем не сбавляет скорости.

В первые дни Алли купила спальник в “Гудвилле”. Спальник воняет, но она проветривает его каждое утро, а сильных дождей пока не бывало. Бродить ей нравится, хотя в животе по большей части пусто, а ноги сбиты. Порой она просыпается на заре и различает резкие, яркие контуры деревьев и тропинок, заново отрисованных утренним солнцем, и в легких мерцает свет, и Алли радуется, что очутилась здесь. Как-то раз за ней на три дня увязывается серая лиса, идет рядом, в нескольких футах, не приближается – не погладишь, но и не удаляется, разве что однажды ловит крысу и приходит обратно, в пасти зажав крысиное тельце и перемазав морду кровью.

Алли говорит голосу: Это что – знак? А голос отвечает: О да. Гуляй-гуляй, девочка.

Алли не читает газет и не слушает свой радиоприемничек. Она не знает, что пропустила День Девочек. Не знает, что это и спасло ей жизнь.

В Джексонвилле миссис Монтгомери-Тейлор в урочный час пошла наверх – думала, муж в кабинете читает газету, а девочка примерно наказана за свои прегрешения. В девочкиной спальне она увидела то, что увидела. Алли оставила мистера Монтгомери-Тейлора как был – штаны спущены до щиколоток, член еще не совсем опал, кровавая пена испятнала кремовый ковер. Целых полчаса миссис Монтгомери-Тейлор просидела на смятой постели, просто глядя на Клайда Монтгомери-Тейлора. Дышала – не считая первого резкого аха – медленно и ровно. Господь дал, в конце концов промолвила она в пустоту комнаты, Господь и взял[4]. Подтянула Клайду штаны и, старательно его обходя, застелила постель свежим бельем. Думала посадить Клайда в кресло за письменный стол в кабинете и постирать ковер, но, хотя и горестно было видеть, как унизительно он этот ковер лижет, она сомневалась, что ей достанет сил. И вдобавок история нагляднее, если Клайд у девочки в спальне оглашал катехизис.

Миссис Монтгомери-Тейлор вызвала полицию и в полночь, когда прибыли участливые полицейские, дала показания. Приютить дома волчицу, протянуть руку помощи бешеной собаке. У нее были фотографии Алли. По ним Алли нашли бы через пару-тройку дней, если бы в ту самую ночь не начались звонки в местный отдел полиции, и в полицию Олбани, и в Стейтсборо, и вообще по стране – история расползалась, ветвилась и ветвилась, и свет в отделах полиции вспыхивал, растекался по всей земле громадной паутиной.

В городе на побережье – название так и не выяснилось – Алли находит удачную ночевку в низкорослом лесочке, огибающем дома; укромный склон, тепло и сухо, можно свернуться калачиком на изогнутом выступе скалы. Там Алли проводит три дня, потому что голос говорит: Тебе тут кое-что припасено, девочка моя. Найди и возьми.

Она вечно устала, и голодна, и уже свыклась с легкостью в голове, по-своему даже приятной. Голос слышится яснее, когда мышцы вот так гудят, а с последней трапезы прошло немало времени. Прежде Алли из-за этого вообще бросала есть, тем более что была уверена: тон этого голоса, низкое шутливое ворчание – мамины интонации.

Свою мать Алли толком не помнит, хотя и знает, что мать у нее, конечно, была. Мир родился в яркой вспышке, когда Алли шел четвертый год. Она с кем-то в торговом центре (потому что в одной руке у нее воздушный шарик, в другой рожок фруктового льда), и этот кто-то – не мать, Алли уверена, мать она бы узнала – говорит: “Зови эту женщину тетя Роуз, она тогда будет добрая”.

Так Алли впервые и услышала голос. Задрала голову, посмотрела в лицо тете Роуз, и тут голос сказал: “Добрая”. Ага, как же. Вот уж нет.

Но с тех пор голос никогда ее не подводил. Тетя Роуз оказалась злобной старушенцией и обзывалась, слегка заложив за воротник, а за воротник тетя Роуз закладывала почти каждый день. Голос объяснил Алли, что делать: как выбрать в школе подходящего учителя и все рассказать так, чтобы ни капельки не походило, будто Алли притворяется.

Правда, женщина после тети Роуз была еще хуже, а миссис Монтгомери-Тейлор – так вообще. Но все эти годы голос хранил Алли от серьезного ущерба. Все пальцы на руках и ногах остались при ней – чудом, не иначе, – а теперь голос ей говорит: Оставайся здесь. Жди.

Каждый день Алли отправляется в город и заходит туда, где тепло, сухо и не гонят. Обследует библиотеку. Церковь. Маленький и жарко натопленный музей Войны за независимость. А на третий день просачивается в аквариум.

Не сезон. За входом особо не смотрят. Да и аквариум крошечный, пять залов анфиладой за магазинами. “Чудеса глубин!” – сулит вывеска снаружи. Алли ждет, пока билетер убредет за газировкой, оставив табличку “Вернусь через 20 минут”, толкает деревянную дверцу и входит. В основном потому, что там тепло. И потому что голос велел искать везде. Все вверх дном перевернуть.

Здесь ее что-то ждет, Алли это чувствует, едва попав в зал, где по ярко освещенным аквариумам патрулями кружат рыбы сотни разноцветных видов. Алли чувствует – поперек груди, в ключицах, до самых пальцев. Здесь что-то есть – другая девушка, которая умеет так же. Нет, не девушка. Алли нащупывает этим своим чутьем – тем, что звенит. Она про это смотрела онлайн – девушки говорили, что чувствуют, когда при них другая женщина вот-вот пустит разряд. Но никто не умеет так, как Алли. С первого дня, когда появилась сила, Алли мигом понимает, есть ли сила у тех, кто поблизости. А здесь что-то есть.

И Алли находит это “что-то” в предпоследнем аквариуме. Он сумрачнее и без разноцветных, разряженных и разлапистых рыб. В аквариуме длинные, темные, жилистые существа – притаились на дне, заторможенно копошатся. На стенке аквариума счетчик, стрелка на нуле.

Алли таких рыб никогда не видела и названия не знает.

Она кладет руку на стекло.

Одно существо шевелится, поворачивается и что-то такое делает. Алли слышно. Шипучий такой треск. Стрелка счетчика дергается.

Но Алли счетчик не нужен, она и так понимает. Рыба выпустила разряд.

Рядом на стене висит щит. Все это так поразительно, что Алли надо перечитать трижды и держать себя в руках, а то она задыхается. Здесь электрические угри. Они с ума сойти что умеют. Они бьют током добычу под водой – да-да, вот именно. Пряча руку под столом, Алли пускает дугу между двумя пальцами. Угри в аквариуме ворочаются.

И это еще не все их таланты. Они умеют “удаленно контролировать” мускулы добычи, нарушая электрические сигналы у той в мозгу. Если захотят, велят рыбе плыть прямо им в рот.

Алли стоит и раздумывает очень долго. Снова кладет руку на стекло. Смотрит на угрей.

Великое могущество. Надо уметь им управлять. Да ты всегда умела, дочь. И управлять надо мастерски. Да ты выучишься такому мастерству.

В сердце своем Алли вопрошает: Мама, куда мне идти?

И голос молвит: Пойди из земли этой и иди в землю, которую я укажу тебе[5].

У голоса всегда были библейские прихваты, ну да.

В ту ночь Алли хочет устроиться на ночлег, но голос говорит: Нет, иди дальше. Держись. В животе совсем пусто, и Алли как-то странно, кружится голова, мысли взбаламучены воспоминанием о мистере Монтгомери-Тейлоре, будто его вываленный язык до сих пор лижет ей ухо. Жалко, что у Алли нет собаки.

Голос говорит: Почти пришли, девочка моя, ты, главное, не переживай.

И во тьме Алли видит свет, и он освещает вывеску. А на вывеске: “Монастырь сестер милосердия. Суп для бездомных и ночлег для нуждающихся”.

Голос говорит: Видишь? А я о чем?

И едва Алли переступает порог, ничего больше не остается – только три женщины, которые подхватывают ее, называют “дитя” и “сладкая” и ахают, найдя распятие у нее в вещмешке, поскольку оно доказывает, что Алли не обманывает их надежд. Ей приносят еду, а она сидит в мягкой теплой постели, уже в обмороке почти, и в ту ночь никто не спрашивает, кто она и откуда пришла.

В те месяцы мало кто обращает внимание на малолетнюю полукровку, без дома и без семьи, прибившуюся к монастырю на Восточном побережье. Она не единственная девочка, которую выбросило на этот берег, и в первую очередь наставление требуется не ей. Сестры рады, что кельи не стоят пустыми, – здание монастыря им велико, построено было почти сто лет назад, когда Господь еще собирал вечных невест Своих полной горстью. Прошло три месяца, и сестры поставили двухэтажные койки, вывесили расписание уроков и воскресной школы, стали поручать девочкам работу по хозяйству в обмен на пищу, и одеяла, и крышу над головой. По всей стране люди потекли приливными волнами, и вернулись старинные обычаи. Девочек вышвыривают на улицу – монахини их подбирают.

Алли любит выпытывать, как жилось другим девочкам. Она становится наперсницей, подружкой нескольким, чтобы подстроить свою историю под их. Есть вот Саванна, которая так мощно заехала, говорит, сводному брату по лицу, что у него “наросла паутина, прямо на губах, и на носу, даже в глазах”. Саванна рассказывает свою историю, таращась и упоенно жуя жвачку. Алли вонзает вилку в долго пожившее на свете, а затем потушенное мясо, которым монахини кормят девочек на обед три раза в неделю. Спрашивает:

– А теперь что будешь делать?

И Саванна отвечает:

– Найду врача, пускай он это у меня удалит. Пускай вырежет всё.

Тоже подсказка. Есть и другие. Кое над кем молились родители – думали, дочерей обуял демон. Кое-кто подрался с другими девчонками, кое-кто дерется и здесь. Одна сделала так с мальчиком, потому что он попросил, – эта история интересует остальных очень живо. То есть что, мальчикам нравится? То есть что, они сами хотят? Кто-то отыскал интернет-форумы, подтверждающие эту версию.

Одна девочка, Виктория, научила свою мать. Мать, которую (говорит Виктория как ни в чем не бывало, точно о погоде речь) отчим Виктории избивал до того жестоко и часто, что у матери не осталось ни одного зуба. Виктория прикосновением пробудила в матери силу и научила пользоваться, а мать вышвырнула Викторию на улицу, обозвала ведьмой. Этот сюжет понятен без всяких интернет-форумов. Все кивают, и кто-то передает Виктории горшок с подливой.

Если бы не повсеместный хаос, то какая-нибудь полиция, или социальные службы, или солидные ребята из школьного совета поинтересовались бы, как дела у этих девочек. А так власти просто благодарны, что заботы взял на себя кто-то другой.

Алли спрашивают, что приключилось с ней, и она знает, что настоящим именем называться нельзя. Представляется Евой, и голос говорит: Удачно придумала, все-таки первая из женщин; отлично придумала.

История у Евы проста и скучна, запоминать нечего. Ева из Огасты, родители отослали ее к родственникам на две недели, она вернулась – а они уехали, куда – она не знает. У нее было два младших брата. Она думает, родители боялись за них, хотя она никогда никому никакого зла не причинила. Остальные кивают и переходят к следующей.

Не в том суть, думает Алли, что я сделала, – суть в том, что еще сделаю.

А голос поправляет: Суть в том, что еще сделает Ева.

И Алли говорит: Да.

В монастыре хорошо. Монахини в основном добрые, а женское общество Алли приятно. Мужское, считает она, ничем хорошим себя не зарекомендовало. Девочки хлопочут по хозяйству, но когда дела сделаны, можно купаться в океане и гулять по пляжу, на задах стоят качели, а пение в часовне успокаивает, от него у Алли в голове затихают все голоса. В такие минуты тишины она думает: а вдруг можно остаться навсегда? До конца дней своих прожить в Доме Господнем – больше я ни о чем не прошу.

Есть одна монахиня, сестра Мария Игнасия, вот она особенно интересует Алли. У сестры Марии Игнасии тоже темная кожа, у нее бархатистые карие глаза. Сестра Мария Игнасия любит рассказывать про детство Иисуса и про то, что мать его Мария всегда была к нему добра и научила его любить все живое.

– Понимаете, – говорит сестра Мария Игнасия девочкам, собравшимся послушать ее перед вечерней, – Господь наш научился любви у женщины. И Мария дружит со всеми детьми. Она сейчас рядом с вами, она привела вас к нашим дверям.

Как-то вечером, когда все разошлись, Алли тычется лбом сестре Марии Игнасии в колено и говорит:

– Можно я останусь тут на всю жизнь?

Сестра Мария Игнасия гладит ее по голове и отвечает:

– Ну, тебе для этого придется стать монахиней. А вдруг ты захочешь другого? Мужа и детей, работу.

Алли думает: “Вот вечно они так. Никогда не хотят оставить насовсем. Твердят, что любят, но оставить не хотят”.

А голос говорит тихо-тихо: Дочь, если хочешь остаться – я могу устроить.

Алли отвечает голосу: Ты богоматерь Мария?

И голос говорит: Как тебе будет угодно, милая моя. На вкус, знаешь ли, и цвет.

Алли говорит: Но меня же никогда не хотят оставить. Остаться никогда нельзя.

А голос говорит: Если хочешь остаться, надо тут все прибрать к рукам. Придумай как. И не переживай – придумаешь.

Девочки дерутся понарошку, испытывают мастерство друг на друге. В воде, на земле насылают друг на друга легонькие разряды и дрожи. Алли в это время тоже тренируется, но она действует тоньше. Не хочет, чтоб они знали, как она умеет, – помнит то, что прочла про электрических угрей. Спустя долгое время научается посылать крохотные разряды, от которых у девочек дрыгается нога или рука.

– Ой! – говорит Саванна, когда у нее подскакивает плечо. – Мурашки напали!

– Хм, – говорит Виктория, когда Алли немножко взбалтывает ей мозг, – что-то голова болит. Все как-то… как-то путается.

– Епта! – кричит Эбигейл, когда у нее дергается коленка. – От воды ногу, епта, свело.

Большой силы тут не требуется, девочкам не больно. Они так и не узнают, что Алли стала как угри в аквариуме – держит голову над самой водой, распахнув глаза, не отводя взгляда.

Через несколько месяцев кое-кто заговаривает об уходе из монастыря. Тут до Алли – до Евы, даже наедине с собой она старается звать себя Евой – доходит, что у других тоже могут быть секреты, другие, может, тоже прячутся, ждут, когда схлынет.

Одна девочка – все зовут ее Горди, потому что фамилия Гордон – зовет Алли с собой.

– Мы в Балтимор, – говорит Горди. – У маминой родни там знакомые, они помогут обустроиться. – Она передергивает плечами. – Пошли с нами за компанию?

У Евы завелись друзья – Алли дружба никогда не давалась. Ева добра, и молчалива, и осторожна – Алли была ершиста и сложна.

Назад ей не вернуться – да и чего она там не видела? Впрочем, великой охоты на Алли не случится. Она теперь даже выглядит иначе – лицо похудело, вытянулось, сама выросла. Как раз то время, когда дети надевают взрослые лица. Можно пойти на север от Балтимора или в любой другой город в невесть какой глуши, устроиться официанткой. Пройдет три года – и в Джексонвилле ее не опознает никто. Или можно остаться здесь. Когда Горди говорит “Пошли”, Алли понимает, что хочет остаться. Здесь она счастлива, а с ней никогда такого не было.

Она подслушивает под дверьми и за углами. Не новая привычка. Ребенок под угрозой должен бдительнее смотреть за взрослыми, чем ребенок, которого холят и лелеют.

Так Алли слышит спор монахинь и узнает, что шанса остаться, может, и вовсе не будет.

Из-за двери тесной гостиной до нее доносится голос сестры Вероники, у которой лицо как гранитное.

– Вы сами-то видели? – говорит сестра Вероника. – В действии видели?

– Да все видели, – ворчит аббатиса.

– Тогда как можно усомниться?

– Сказочки, – говорит сестра Мария Игнасия. – Детские игрушки.

У сестры Вероники голос громоподобный, от него вздрагивает дверь, и Алли на шаг пятится.

– А Евангелия тебе что – тоже сказочки? А Господь наш тебе кто – лжец? Ты что хочешь сказать – не было никакого демона и Он, изгоняя демонов из людей, в игрушки играл?

– Никто ничего подобного не говорит, Вероника. В Евангелиях никто не сомневается.

– Вы новости смотрели? Вы видели, на что они способны? Они обладают силой, какую не дано познать мужчинам. Откуда эта сила? Мы все знаем ответ. Господь говорит нам, откуда она. Мы же понимаем.

В гостиной повисает тишина.

Затем сестра Мария Игнасия тихонько говорит:

– Я слышала, это все загрязнение природы. В газете была любопытная статья. Загрязнение атмосферы вызывает определенные мутации в…

– Это дьявол. Дьявол ходит по миру и испытывает невинных и виновных, дарует силу проклятым, как испокон веку повелось.

– Да нет, – возражает сестра Мария Игнасия. – Я читаю в их лицах добро. Они же дети, мы обязаны о них позаботиться.

– Ты бы и в лице самого Сатаны прочла добро, явись он к тебе под дверь с жалостной байкой и пустым брюхом.

– Это что – плохо? А если бы Сатана хотел есть?

Сестра Вероника испускает смешок, как будто собака гавкает.

– Благими намерениями! Благими намерениями вымощена дорога в ад.

Аббатиса перебивает гвалт:

– Мы уже попросили наставления у епархиального совета. Они молятся. А пока Господь повелел нам терпеть детей.

– Юные девочки пробуждают это во взрослых женщинах. Дьявол заполоняет мир, передает проклятие с рук на руки, как Ева передала яблоко Адаму.

– Нельзя же взять и выбросить детей на улицу.

– Дьявол примет их в лоно свое.

– Или они умрут с голоду, – говорит сестра Мария Игнасия.

Алли потом размышляет очень долго. Можно уйти. Но ей здесь хорошо.

Голос молвит: Ты же слышала, что она сказала. Ева передала яблоко Адаму.

Алли думает: Может, и молодец. Может, миру того и надо. Легкой встряски. Новизны.

Голос говорит: Умничка.

Алли думает: Ты Бог?

Голос говорит: А ты как считаешь?

Алли думает: Я знаю, что ты говоришь со мною в мой час нужды. Я знаю, что ты выводишь меня на верный путь. Скажи мне, что делать. Скажи.

Голос говорит: Если б миру не нужна была встряска, с чего бы силе просыпаться вот именно сейчас?

Алли думает: Бог говорит, что наступает новый мировой порядок. Что старому мировому порядку пришел конец. Старые века закончились. Иисус сказал народу Израиля, что Господь теперь желает иного, – а сейчас времена Евангелий миновали и нужна новая доктрина.

Голос говорит: Ныне потребен пророк в отечестве своем[6].

Алли думает: Но кто?

Голос говорит: Да ты пока просто прикинь, как оно тебе, зай. Ты не забывай: если остаешься, надо тут все прибрать к рукам, чтоб не отняли. Прибрать к рукам, заинька, – твоя единственная защита.

Рокси

Рокси и раньше видела, как папка лупил разных мужиков. Видела, как он прописывал им прямо в рыло, не снимая перстней, мимоходом так, уже на выходе. Видела, как он метелил чувака, пока тот не рухнул, хлеща кровью из носа, – и Берни тогда отпинал его в живот, а закончив, вытер руки платочком, выуженным из заднего кармана, и посмотрел, в какую кашу превратилось лицо чувака, и сказал:

– Не еби мне мозг. Даже и не думай.

Вот Рокси всегда хотела так.

Тело отца для нее – крепость. Убежище и оружие. Когда он обнимал Рокси за плечи, на нее накатывал ужас пополам с облегчением. Она с визгом убегала вверх по лестнице от отцовского кулака. Она видела, как отец калечил тех, кто хотел покалечить ее.

Она всегда хотела так. Больше и хотеть нечего.

– Ты же знаешь, что произошло, лапуль? – спрашивает Берни.

– Примул, сучья тварь, – вставляет Рики.

Рики – старший из ее единокровных.

Берни говорит:

– Убить твою маму, лапуль, – это объявление войны. И мы долго взвешивали – не знали, сможем ли его накрыть. А теперь знаем. И мы готовы.

Все переглядываются по кругу: Рики и Терри, средний сын, Терри и Даррелл, самый младший. У Берни трое сыновей от жены плюс Рокси. Рокси знает, отчего последний год прожила с бабулей, а не с ними. Потому что она ни два ни полтора. Не два – на воскресный обед не позовешь, но все-таки не полтора – из того, что сейчас творится, ее не вычеркнешь. То, что сейчас творится, касается их всех.

Рокси говорит:

– Надо его убить.

Терри смеется.

Отец косится на него, и смех обрывается на полувздохе. С Берни Монком шутки плохи. Даже если ты ему полноправный сын.

– Это дело, – произносит Берни. – Это ты дело говоришь, Рокси. Убить его, пожалуй, стоит. Но он силен, у него полно корешей, тут надо тихой сапой. Одним махом, раз уж беремся. Раскурочить всё разом.

Они велят Рокси показать, что умеет. Она чуть-чуть сдерживается – у всех отнимается рука. Даррелл матерится, когда Рокси к нему прикасается, и Рокси его малость жалко. Даррелл – единственный, кто с ней всегда по-человечески. Когда отец приводил Даррелла к маме Рокси после школы, тот прихватывал для Рокси шоколадный мусс в кондитерской.

Когда процедура окончена, Берни растирает ручищу и спрашивает:

– А больше ничего не умеешь?

И она им показывает. Она в интернете кое-что видела.

Вслед за Рокси они выходят в сад – там Барбара, жена Берни, развела декоративный пруд, а в нем водят хороводы крупные рыжие рыбины.

Холодно. У Рокси под ногами хрустит заиндевелая трава.

Рокси встает на колени и опускает кончики пальцев в воду.

Внезапно долетает запах спелых фруктов – сладкий и сочный. Как в разгар лета. В темной воде вспышка. Что-то шипит и трещит.

И одна за другой рыбины всплывают кверху брюхом.

– Епта! – говорит Терри.

– Ешкин кот! – говорит Рики.

– Мама рассердится, – говорит Даррелл.

Барбара Монк не навестила Рокси ни разу – ни после смерти матери, ни после похорон, вообще. Рокси мимоходом радуется, воображая, как Барбара вернется – а вся ее рыба сдохла.

– С вашей матерью я все улажу, – говорит Берни. – Рокс, деточка, нам это очень в жилу.

Берни находит пару своих шестерок, у которых дочери подходящего возраста, велит девчонкам тоже показать, что умеют. Они с Рокси понарошку дерутся. Спаррингуют – парой или две против одной. Берни смотрит, как они пуляются искрами и вспышками в саду. По всему миру у людей из-за этой штуки едет крыша, но всегда найдутся те, кто посмотрит на что угодно и подумает: “А в чем выгода? А в чем преимущество?”

После спаррингов и учебных боев ясно одно. Силы у Рокси немерено. Не просто больше среднего – больше, чем у всех девчонок, которых удалось подыскать ей в партнерши. Она кое-чему научается – радиус, дальность, как бить дугой и что на мокрой коже получается лучше. Гордится своей силой. Выкладывается на полную.

Как ни искали, никого сильнее Рокси не нашли.

И поэтому, когда час настает, когда Берни все устраивает и точно известно, где будет Примул, Рокси тоже берут.

Перед уходом Рики затаскивает ее в сортир.

– Ты же теперь большая девочка, Рокс?

Она кивает. Про это она в курсе – ну, как бы.

Рики достает из кармана пластиковый пакетик и высыпает чуток белой пудры на край раковины.

– Раньше видела, да?

– Ага.

– Пробовала?

Она качает головой.

– Тогда смотри.

Он показывает как – скатанной в трубочку полусотней из бумажника, а когда всё, говорит ей, что полсотни пускай оставит себе, трудовой бонус. Когда всё, Рокси внутри очень ясная, очень прозрачная. Нет, она не забыла, что сделали с мамой. Гнев по-прежнему чист, и бел, и искрится, но печали в нем нет ни капли. История, которую Рокси однажды услышала, всего делов. Кайфово. Рокси очень сильная. Сегодня она чемпионка. Рокси пускает длинную дугу между ладонями, громко и с блеском, – раньше такой длинной не получалось.

– Но-но, – говорит Рики. – Давай не здесь.

Рокси схлопывает дугу – электричество мерцает между подушечками пальцев. Охота смеяться – внутри такая сила, и ее так легко выпустить на волю.

Рики пересыпает немножко порошка в чистый пакетик и сует Рокси в карман джинсов:

– На всякий пожарный. Если не будет страшно – не надо, ладно? И, ради бога, не в машине.

Да ей и не надо. Она и так чемпионка.

Следующие несколько часов – щелчки фотозатвора. Картинки, как на телефоне. Моргнула – и картинка. Опять моргнула – новая картинка. Рокси глядит на часы: два часа дня; через секунду глядит: половина третьего. Париться не получается, хоть тресни. Кайфово.

Рокси натаскивали по плану операции. Примул придет всего с двумя шестерками. Сдал Уайнстайн, кореш его. Заманил на склад – мол, надо пересечься. Берни и его ребята с пушками заранее спрячутся за ящиками. Двое ребят Берни закроют двери снаружи, запрут их всех. Застать Примула врасплох, напустить на него Рокси; раз-два – и к ужину домой. Примул ничего такого не ожидает. Вообще-то Рокси берут лишь потому, что столько пережила и после всего заслужила увидеть, чем кончится дело. И потому, что Берни всегда перестраховывается, отчего и жив по сей день. Короче, Рокси тоже прячется на складе, наверху, среди ящиков, подглядывает вниз через дырочку в решетчатом полу. На всякий. Там она и сидит, глядя вниз, когда приезжает Примул. Щелк – затвор открылся, щелк – закрылся.

Когда начинается, все идет быстро, и зверски, и по пизде. Берни с ребятами внизу, орут Уайнстайну, чтоб убрался от греха, и Уайнстайн эдак дергает плечом, пожимает типа, дескать, не повезло, брателло, карты так легли, но все равно ныряет прочь с дороги, а Берни с сыновьями наступают, а Примул уже улыбается. И заходят Примуловы шестерки. И их гораздо больше, чем обещал Уайнстайн. Кто-то, сука, набрехал. Щелк, говорит затвор.

Примул – высокий дядька, худой и бледный. Бойцов у него здесь минимум человек двадцать. Все палят, рассыпавшись у входа, прячась за железными дверными створками, прислоняя их к перилам. У Примула народу больше, чем у Берни, вот и все дела. Трое прижали Терри за одиноким деревянным ящиком. Крупного неповоротливого Терри с громадным белым лбом в следах акне – и у Рокси на глазах Терри тянет башку из-за ящика. Не надо, хочет закричать она, но не может выдавить ни звука.

Примул целится тщательно, ни капельки не торопится, да еще улыбается, и вдруг посреди лица у Терри красная дыра, и Терри падает, как срубленное дерево. Рокси смотрит на руки. Между ладонями – длинные электрические дуги, хотя она, кажется, их не запускала. Надо что-то делать. Ей страшно. Ей всего пятнадцать. Она выуживает из кармана пакетик и занюхивает еще порошка. Видит, как энергия течет по предплечьям, в кисти. Думает – будто голос шепчет ей на ухо: “Ты для этого родилась”.

Рокси на железных мостках. Мостки ведут к этим железным дверям, которыми прикрываются люди Примула. Их там толпа – и все касаются железа, прислоняются к железу. Рокси мигом понимает, как тут можно сделать, и волнуется так, что еле способна усидеть на месте. Коленка у нее ходит ходуном. Момент настал – вот эти люди убили ее маму, и теперь Рокси знает, как поступить. Она дожидается, когда один положит пальцы на перила, а другой прислонится к ним головой, а третий возьмется за дверную ручку, чтоб нагнуться и выстрелить. Один выпускает пулю и попадает Берни в бок. Рокси поджимает губы, медленно выдыхает. Сами напросились, думает она. И пускает разряд по перилам. Трое падают, выгибаются, вопят, бьются, и скрежещут зубами, и закатывают глаза. Вот вам. Хотели? Получите.

И тут они ее замечают. Стоп-кадр.

Людей у Примула осталось немного. Силы равны – может, Берни даже впереди, тем более что Примул слегка напуган, по лицу видать. Грохочут шаги на железных ступенях, двое шестерок пытаются сцапать Рокси. Один суется к ней лицом, потому что нормальным детям, любой девчонке от этого страшно, просто рефлекс такой, но Рокси кладет два пальца ему на висок и пускает разряд ему поперек лба, и мужик падает, плача кровавыми слезами. Другой хватает ее за талию – у них что, вообще мозгов нет? – и она бьет его в запястье. Она уже догадалась, что им надо-то мало, быстренько руки уберут, и довольна собой, пока не опускает взгляд и не видит, как Примул бежит за дверь, что ведет в глубину склада.

Он слиняет. Берни стонет на полу, Терри истекает кровью из дыры в голове. Терри конец, как и маме, тут у Рокси сомнений нет, но Примул драпает. Ах ты говнюк. Ну уж нетушки, думает она. Ну уж, сука, нетушки.

Пригибаясь, она слетает по ступеням и бежит за Примулом по складу, по коридору, через офис открытой планировки. Видит, как он сворачивает влево, и припускает быстрее. Если Примул доберется до машины, все пропало, он вернется, и обрушится на них, и в живых не оставит никого. Рокси вспоминает, как его шестерки держали маму за горло. Это он приказал. Это он сделал. Ее ноги бегут еще быстрее.

Он идет по коридору, потом в комнату – оттуда выход на пожарную лестницу, и Рокси слышит, как скрежещет ручка, и говорит про себя: епта епта епта, но когда выскакивает из-за угла, Примул еще в комнате. Дверь-то заперта, ну? Примул железной корзиной дубасит в окно, надеется разбить, и Рокси ныряет, как на тренировках, скользит по полу, целясь ему в щиколотку. Рука обхватывает его лодыжку – сладкую голую плоть, – и Рокси посылает разряд.

Примул не издает ни звука. Валится на пол, точно у него колено подломилось, а руки все дубасят этой корзиной, и корзина стучит в стену. Когда он падает, Рокси цапает его запястье и снова бьет.

По тому, как он кричит на этот раз, ясно, что никто никогда с ним такого не проделывал. Не боль – удивление, ужас. Рокси видит, как у него по руке бежит след, у того мужика в мамином доме было такое же, и от этой мысли, от одного воспоминания разряд в ней сильнее и жарче. Примул орет, будто у него под кожей пауки, будто они грызут его изнутри.

Рокси чуть сбавляет обороты.

– Умоляю тебя, – говорит Примул. – Умоляю.

И смотрит на нее, фокусирует слезящиеся глаза.

– Я тебя знаю, – говорит он. – Ты дочка Монка. Твоя мама – Кристина, да?

Вот это он зря. Ему нельзя произносить мамино имя. Рокси бьет его поперек горла, и он орет, а потом говорит:

– Епта. Епта. Епта.

А потом лепечет:

– Прости, мне так жалко, прости, это все из-за твоего отца, но я могу помочь, иди ко мне работать, ты же такая умница, сильная, со мной такого никогда не бывало. Берни ты не нужна, уверяю тебя. Иди работать ко мне. Скажи, чего ты хочешь. Что угодно – все тебе дам.

Рокси говорит:

– Ты убил мою маму.

А он:

– Твой отец в тот месяц убил троих моих ребят.

А она:

– Ты послал людей, и они убили мою маму.

А Примул затихает, так затихает и замирает, что, наверно, вот-вот опять заорет или, может, сначала заедет Рокси в зубы. А потом он улыбается и пожимает плечами. Говорит:

– Раз так, мне ответить нечего, голубушка. Но ты не должна была видеть. Ньюленд обещал, что тебя не будет дома.

Кто-то поднимается по лестнице. Рокси слышит. Ноги, больше одной пары, сапоги на ступенях. Может, ребята ее отца, а может, Примула. Может, придется бежать, а может, еще миг – и Рокси схлопочет пулю.

– Но я была дома, – говорит Рокси.

– Умоляю тебя, – говорит Примул. – Умоляю, не надо.

И Рокси как будто снова там, в мамином доме, чистая и ясная, и в мозгу взрываются кристаллы. Мама тоже так говорила, дословно. Рокси думает про отца, как у него все пальцы в перстнях, как его кулак отодвигается от чьего-то окровавленного рта. Больше и хотеть нечего. Рокси кладет ладони Примулу на виски. И убивает.

Тунде

Он постит видео, а назавтра звонок. Мы, говорят, с Си-эн-эн. Розыгрыш, думает Тунде. Его друг Чарльз любит идиотские шуточки, очень в его духе. Как-то раз позвонил, прикинулся французским послом, десять минут вещал со снобским акцентом, пока не сломался и не заржал.

Голос в трубке говорит:

– Мы хотим ваше видео целиком. Заплатим, сколько скажете.

Тунде говорит:

– Чего?

– Это Тунде? Бурдийон-Бой-Девяносто-Семь?[7]

– Ну?

– Я звоню с Си-эн-эн. Мы хотим купить целиком видео с инцидентом в супермаркете, которое вы опубликовали онлайн. И любые другие ваши видео.

И Тунде думает: целиком? Целиком? А потом вспоминает:

– Там всего… всего пары минут не хватает в конце. В кадре появились другие люди. Я думал, это не очень…

– Мы заблёрим лица. Сколько вы хотите?

Со сна у Тунде лицо помятое, башка трещит. Он выпаливает первую же идиотскую цифру, что приходит в голову. Пять тысяч американских долларов.

Они соглашаются мигом – бл-лин, надо было запросить вдвое больше.

В выходные он бродит по улицам и клубам, ищет материал. Драка двух женщин на пляже в полночь – электричество высвечивает жадные лица зрителей, а женщины кряхтят и цапают друг друга за щеки, за шеи. Тунде снимает светотени их лиц, перекошенных яростью, полускрытых в сумраке. С камерой он силен – как будто он здесь, но его нет. Творите что хотите, думает он, но из того, что натворите вы, что-то сотворю я. Историю расскажу я.

В проулке девочка и мальчик занимаются любовью. Девочка заводит мальчика, положив ладонь ему на поясницу, – летят искры. Мальчик оборачивается, видит, что на него наставлена камера, и замирает, а девочка мерцанием гладит его по лицу и говорит:

– На него не смотри – смотри на меня.

Когда они уже близки, девочка улыбается, под ее рукой позвоночник у мальчика вспыхивает, девочка говорит Тунде:

– Эй, хочешь тоже?

Тут он замечает, что из глубины проулка наблюдает другая женщина, и он бежит со всех ног, а они смеются ему в спину. Благополучно смывшись, он тоже смеется. Просматривает видео. Эротично. Он бы не отказался, чтобы и с ним так сделали, может быть. Может быть.

Этот материал Си-эн-эн тоже берет. И платит. Тунде смотрит, сколько денег у него на счете, думает: я журналист. Вот и все дела. Я нашел сюжет, и мне за него заплатили. Родители говорят:

– Ты когда вернешься к учебе?

А он отвечает:

– Я беру академ на семестр. На практику.

Вот и начинается его жизнь – он прямо чувствует.

Очень быстро выясняется, что снимать на телефон не надо. Трижды в первые недели какая-нибудь женщина касается телефона – и кранты телефону. Тунде с грузовика на рынке Алаба покупает коробку дешевых цифровых камер, но знает, что ему не светят желанные суммы – деньги, которые где-то там витают, – если снимать в Лагосе. Он читает интернет-форумы – дискуссии о том, что происходит в Пакистане, в Сомали, в России. От возбуждения в позвоночнике щекотно. Вот, вот оно. Его война, его революция, его История. Прямо перед носом, висит на дереве – только собирай. Чарльз и Джозеф звонят спросить, не хочет ли Тунде на тусовку в пятницу вечером, а тот смеется и отвечает:

– У меня, чуваки, планы покруче.

И покупает билет на самолет.

Прилетает в Эр-Рияд в ночь первого крупного бунта. Повезло – явись он тремя неделями раньше, истощил бы все деньги или энтузиазм раньше срока. Снял бы то же, что и все: как женщины в батулах, застенчиво хихикая, встают парами, учатся искрить. А скорее всего, ничего бы не снял – те кадры сделаны в основном женщинами. Мужчине, чтобы здесь снимать, надо было прилететь в ночь, когда женщины заполонили город.

Вспыхнуло от гибели двух девочек лет двенадцати. Дядя застал их, когда они вместе обучались своей дьявольщине. Человек он был религиозный, созвал друзей, девчонки сопротивлялись наказанию, и как-то так вышло, что обеих забили до смерти. А соседи видели и слышали. И – кто его знает, отчего такие штуки приключаются в четверг, хотя могли ведь произойти во вторник и никто бы не заметил? – восстали. Было десять женщин – стало сто. Было сто – стала тысяча. Полиция отступала. Женщины кричали, некоторые вышли с плакатами. Постигли свою силу в единый миг.

Тунде прибывает в аэропорт, и сотрудники безопасности на выходе говорят ему, что снаружи небезопасно, всем иностранным гостям лучше побыть в терминале и улететь назад первым же рейсом. Чтобы выбраться, Тунде дает на лапу трем разным людям. Таксисту платит вдвойне, чтоб отвез туда, где толпятся, кричат и протестуют женщины. Середина дня, и таксист психует.

– Домой, – говорит он, когда Тунде выскакивает из такси, и Тунде не понимает, изложил таксист свои планы или дал совет.

Через три квартала Тунде видит хвост шествия. Чутье подсказывает: что-то будет – что-то невиданное. Тунде так волнуется, что на страх его уже не хватает. Он, Тунде, все это снимет.

Он идет следом, крепко прижимая к себе камеру, чтоб его занятие не очень бросалось в глаза. И все равно пара женщин его замечают. Кричат на него, сначала по-арабски, потом по-английски:

– Новости? Си-эн-эн? Би-би-си?

– Да, – говорит он. – Си-эн-эн.

Тут они смеются, и он было пугается, но испуг рассеивается облачным клоком, когда все они начинают перекрикиваться: “Си-эн-эн! Си-эн-эн!” – и сбегаются другие женщины, и все улыбаются в камеру и большими пальцами показывают “во!”.

– Тебе с нами идти нельзя, Си-эн-эн, – говорит та, у которой английский получше, чем у прочих женщин. – С нами сегодня мужчин не будет.

– Ой, но как же… – Тунде обаятельно улыбается от уха до уха. – Я же безвредный. Вы меня не тронете.

Женщины говорят:

– Нет. Мужчины не надо, нет.

– Как мне вас убедить? – говорит Тунде. – Вот у меня пресс-карта Си-эн-эн, видите? Оружия нет.

Он распахивает куртку, медленно стаскивает, крутит ею в воздухе, показывает с обеих сторон.

Женщины наблюдают. Та, у которой получше английский, говорит:

– У тебя что угодно может быть.

– Как тебя зовут? – спрашивает он. – Как зовут меня, ты уже знаешь. Я отстаю.

– Нур, – говорит она. – Это значит “свет”. Мы несем свет. Теперь скажи нам – может, у тебя пистолет в кобуре на спине или шокер на ноге?

Он смотрит на нее, задирает бровь. Глаза у Нур темные и смеются. Она смеется над ним.

– Серьезно? – переспрашивает Тунде.

Она с улыбкой кивает.

Он медленно расстегивает рубашку. Спускает со спины. У женщин между пальцами летают искры, но Тунде не страшно.

– На спине пистолета нет.

– Вижу, – говорит она. – А на ноге?

За действом уже наблюдают женщин тридцать. Любая может кокнуть Тунде одним ударом. Что ж, взялся за гуж.

Он расстегивает джинсы. Стаскивает по ногам. Женщины в толпе тихонько ахают. Тунде медленно крутится на месте.

– Шокера, – говорит он, – на ноге нет.

Нур улыбается. Облизывает верхнюю губу.

– Тогда пошли с нами, Си-эн-эн. Одевайся и пойдем.

Он поспешно натягивает одежду и идет следом. Нур берет его за левую руку.

– В нашей стране мужчине и женщине запрещено держаться за руки на улице. В нашей стране женщине не разрешают водить машину. Женщинам нечего делать за рулем.

Она крепче сжимает его ладонь. Он чувствует, как у нее по плечам бежит разряд, электричество – точно в воздухе перед грозой. Нур не делает ему больно, до него не добивает ни единая искорка. Нур тянет его через пустую дорогу к торговому центру. У входа ровными рядами припаркованы десятки машин с красными, и зелеными, и синими флажками.

С верхних этажей глядят мужчины и женщины. Девушки в толпе смеются, показывают пальцами и пускают искры. Мужчины вздрагивают. Женщины смотрят алчно. Глаза жадные, пересохли от этой жажды.

Нур смеется, велит Тунде отойти подальше от капота черного джипа у самых дверей. Улыбается широко и уверенно.

– Снимаешь?

– Да.

– Нам не разрешают водить машину, – говорит Нур. – Зато смотри, как мы умеем.

И кладет ладонь на капот. Щелк – поднимается крышка.

Нур посылает Тунде улыбку. Кладет руку на двигатель – расчетливо, возле аккумулятора.

Двигатель заводится. Машина оживает. Все пронзительнее, все громче двигатель стучит и скрежещет, вся машина рвется бежать прочь от Нур. А та смеется. Рев громче – двигатель стонет в агонии, – затем мощная взрывная перкуссия, ослепительный белый свет из блока цилиндров, и все плавится, коробится, течет на асфальт, источая масло и горячую сталь. Нур морщится, хватает Тунде за руку и кричит:

– Бежим! – прямо ему в ухо, и они бегут, мчатся через парковку, и Нур твердит: – Смотри, снимай, снимай! – И он оборачивается к джипу как раз в тот миг, когда горячий металл дотекает до топливопровода и все взлетает на воздух.

Очень громко, очень жарко, экран камеры на миг белеет, потом чернеет. А когда вновь появляется картинка, по центру экрана наступают девушки, и каждая подсвечена огнем, и у каждой в руках молния. Они ходят от машины к машине, заводят двигатели и сжигают блоки цилиндров до расплавленного жара. Кое-кто даже не трогает машины, бьет прямо из тела по невидимым линиям электропередачи, и все смеются.

Тунде переводит объектив вверх, на людей за окнами – у них-то там что? А там мужчины оттаскивают своих женщин от стекла. А там женщины передергивают плечами, сбрасывая мужские руки. Ни слова не говорят – что тут скажешь? Смотрят во все глаза. Прижимая ладони к стеклу. И тогда Тунде понимает, что эта штука заполонит весь мир, всё станет иначе, и радуется так, что от восторга кричит, гикает вместе со всеми среди огня.

В Манфухе, на юге города, им навстречу из недостроенного здания в костылях строительных лесов, высоко задрав руки, что-то выкрикивая – слов никто не понимает, – выходит пожилая эфиопка. Спина согбенна, плечи ссутулены, между лопатками горб. Нур берет ее ладонь обеими руками, а старуха смотрит – точно пациентка наблюдает за врачебной процедурой. Нур кладет два пальца ей на ладонь и показывает, как орудовать тем, что, вероятно, было в старухе всегда, многие годы ждало своего часа. Вот оно как, значит. Молодые женщины пробуждают это в старых, но отныне оно будет у всех женщин.

Когда эта нежная сила расшевеливает ток в нервах и связках, старуха плачет. На видео по ее лицу заметно, когда она чувствует: пробудилось. За душой у нее особо ничего нет. Крохотная искорка проскальзывает между ее пальцами и рукой Нур. Старухе лет восемьдесят, она искрит снова и снова, и слезы текут у нее по лицу. Она воздевает руки и завывает. Другие женщины подхватывают, и вопль наполняет улицу, наполняет город; вся страна (думает Тунде), должно быть, полнится этим радостным предостережением. Тунде здесь единственный мужчина, снимает только он. Эта революция – как будто его личное чудо, и она перевернет весь мир.

Тунде бродит с ними в ночи и продолжает снимать. На севере города они видят женщину в комнате на верхнем этаже, с зарешеченным окном. Женщина бросает записку сквозь решетку, Тунде далеко, не прочесть, но послание передается из уст в уста, по толпе идет волна. Женщины выламывают дверь, и Тунде тоже заходит и видит, что мужчина, который держал женщину под замком, прячется в кухонном шкафу. Толпа его даже не трогает – уводит женщину с собой, собирается, разрастается. На кампусе медицинского факультета им навстречу выбегает мужчина, палит из винтовки и орет по-арабски и по-английски, что они совершают преступление против своих господ. Успевает ранить трех женщин в руку или ногу, но остальные накатывают приливом. Что-то шкворчит, словно яичница жарится. Когда Тунде пролезает ближе и снимает, что случилось, мужчина совершенно неподвижен, а извилистые лозы отметин на лице и шее у него так густы, что черт почти не разглядеть.

В конце концов, перед рассветом, в толпе женщин, не выказывающих ни малейшей усталости, Нур берет Тунде за руку и ведет в квартиру, в комнату, в постель. Тут один друг живет, поясняет она, студент. Здесь живут шестеро. Но полгорода уже разбежалось, в квартире пусто. Электричество отрубилось. Нур зажигает искру в ладони, освещает дорогу и, вот так горя, снимает с Тунде куртку, стягивает рубашку через голову. Смотрит на его тело, как вначале – открыто и голодно. Целует его.

– Я этого раньше не делала, – говорит она; он отвечает, что у него та же история, и не стыдится.

Она кладет ладонь ему на грудь.

– Я свободная женщина, – говорит она.

Он чувствует. Какой восторг. На улицах по-прежнему крики, и треск, и временами пальба. А здесь, в спальне, оклеенной плакатами с поп-певцами и кинозвездами, их телам тепло друг с другом. Нур расстегивает на Тунде джинсы, и он из них выпрастывается; она не торопится; он чувствует, как гудит ее пасма. Ему страшно, он возбужден; все перепуталось и сплелось, как в его фантазиях.

– Ты хороший, – говорит она. – Ты красивый.

Она тылом ладони проводит по редкой шерсти у него на груди. Выпускает крохотную искорку, и та пощипывает его за кончики волосков и слабо светится. Приятно. Когда Нур касается его, каждая линия его тела проступает четче, словно прежде Тунде на самом деле и не было.

Он хочет внутрь нее – тело уже командует, как действовать, как двигаться дальше, как взять ее за плечи, уложить на постель, слиться с нею. Но порывы тела противоречивы: страх не уступает страсти, физическая боль не слабее желания. Тунде замирает, вожделея и не вожделея. Пусть темп задает она.

Это длится долго и получается хорошо. Нур показывает ему, что делать ртом и пальцами. Когда она седлает его, потея и вскрикивая, в Эр-Рияде уже встало солнце нового дня. А кончая и теряя власть над собой, Нур бьет разрядом Тунде по ягодицам и в пах, но наслаждение такое, что боли он почти не чувствует.

Позже, ближе к вечеру, в город отряжают мужчин на вертолетах, солдат с винтовками и боевыми патронами. Женщины дают отпор, и Тунде снимает. Сколько их – их множество, и они в ярости. Несколько женщин гибнут, но остальные от этого лишь ожесточаются, и какой солдат способен стрелять вечно, кося женщин шеренгу за шеренгой? Женщины плавят бойки в винтовках, коротят электронику в БТР. И счастливы.

– Блаженство – на заре той быть живым, – говорит Тунде за кадром в своем репортаже, поскольку успел почитать про революции, – однако молодым быть – рай земной[8].

Двенадцать дней спустя правительство низложено. О том, кто убил короля Салмана, ходят так и не подтвержденные слухи. Одни говорят – родня, другие – израильский киллер, а третьи перешептываются, что это, мол, одна горничная – годами верно служила во дворце, почуяла силу в пальцах и больше не смогла сдерживать себя.

Так или иначе, к тому времени Тунде уже снова в самолете. То, что произошло в Саудовской Аравии, видел весь мир, и теперь это происходит повсюду разом.

Марго

– Это проблема.

– Мы все сознаем, что это проблема.

– Марго, ты сама подумай. Я серьезно – ты подумай головой.

– Я и думаю головой.

– Мы же не знаем – вдруг вот в этой комнате кто-то так умеет?

– Мы, Дэниэл, знаем, что так не умеешь ты.

Над этим смеются. Тут целая комната тревожных людей, а смех дает разрядку. И нарастает – все чересчур развеселились. Двадцать три человека, собравшиеся за столом переговоров, успокаиваются не сразу. Дэниэл расстроен. Думает, смеются над ним. Аппетиты у него всегда были слегка завышены.

– Само собой, – говорит он. – Само собой. Но откуда нам знать? Девочки – ладно, мы с ними делаем, что можем… господи, ты статистику побегов видела?

Статистику побегов видели все.

Дэниэл не отступает:

– Я не о девочках. Это у нас плюс-минус под контролем. Я о взрослых женщинах. Девочки-подростки включают эту штуку во взрослых. А те делятся друг с другом. Взрослые женщины тоже научились, Марго, ты же видела.

– Это большая редкость.

– Мы думаем, что это большая редкость. А я говорю, что мы не знаем. Может, ты, Стейси. Или ты, Мариша. Кто его знает, Марго, – может, и ты так умеешь. – Дэниэл смеется, и от этого по комнате тоже пробегает нервическая рябь смешка.

Марго говорит:

– Ну еще бы, Дэниэл, я могу взять и шибануть тебя сию секунду. В новостях офис губернатора занимает слоты, которые ты обещал мэрии? – Она взмахивает руками, топыря пальцы. – Пфффзззт.

– По-моему, это не смешно, Марго.

Но остальные за столом уже опять смеются.

Дэниэл говорит:

– Будем проверять. По всему штату, всех чиновников. Включая мэрию, Марго. И не спорь. Мы должны знать наверняка. Нельзя нанимать в госконторы людей, которые так умеют. Все равно что с заряженным дробовиком разгуливать.

Прошел год. По телевизору показывали репортажи о бунтах в далеких и нестабильных регионах, о женщинах, которые брали целые города. Дэниэл прав. Не то критично, что так умеют пятнадцатилетние девочки, их-то можно контейнировать. Беда в том, что вдобавок девочки умеют пробуждать силу в женщинах постарше. Отсюда вопросы. Давно ли это возможно? Почему до сей поры никто не знал?

В утренних ток-шоу выступают эксперты по человеческой физиологии и первобытному искусству. Вот резьба из Гондураса, ей более шести тысяч лет, – вам не кажется, профессор, что это женщина и у нее из рук бьет молния? Ну разумеется, подобная резьба зачастую изображает мифические и символические события. Но ведь они могут быть и историческими – изображением того, что случилось в действительности? Могут, пожалуй. А вы знаете, что в древнейших текстах у Бога израэлитов была сестра Анат, девица? Вы знаете, что она была воительницей, неуязвимой, говорила с молнией, что, согласно древнейшим текстам, она убила собственного отца и заняла его место? И омывала ноги в крови врагов. Телеведущие невесело смеются. Так себе система ухода за внешностью, правда, Кристен? Не то слово, Том. Но насчет этой богини-разрушительницы – вы считаете, древние народы знали то, чего не знаем мы? Трудно сказать, конечно. И возможно, что эта способность уходит корнями в далекое прошлое? То есть некогда женщины так умели, а мы про это забыли? Ничего себе провалы в памяти. Как можно такое забыть? Ну, Кристен, если эта сила бытовала и прежде, может, мы ее выкорчевали нарочно, – может, мы хотели от нее избавиться? Если б ты так умела, Кристен, ты ведь сказала бы мне? Знаешь, Том, возможно, я бы предпочла оставить это при себе. Взгляды ведущих скрещиваются. Между ними мелькает нечто невысказанное. А теперь коротко о погоде.

Пока что, согласно отксеренным листовкам, которые раздают в школах по всей городской агломерации, официальная позиция мэрии – воздержание. Не делайте так, и точка. Пройдет. Мы отделили девочек от мальчиков. Через год-другой появится укольчик, раз – и всё, вернемся в норму. Для девочек использовать силу не менее травматично, чем для их жертв. Это официальная позиция.

Поздно ночью, в районе, где абсолютно точно нет камер видеонаблюдения, Марго паркуется, выходит из машины, кладет руку на фонарный столб и лупит что есть сил. Надо же понимать, как и что у нее под капотом, – и почувствовать, что же там. И это так естественно, так узнаваемо и понятно – будто первый секс, будто тело говорит: о, слушай, это я знаю.

Все фонари вдоль дороги неожиданно вырубаются: чпок, чпок, чпок. Посреди безмолвной улицы Марго смеется вслух. Если кто узнает, ей грозит импичмент, но ей так или иначе грозит импичмент, если кто узнает, что она это умеет, поэтому какая разница? Марго бьет по газам и уезжает еще до того, как взвывают сирены. Раздумывает, как поступить, если поймают, и, спрашивая себя, чувствует, что в пасме еще хватит силы оглушить минимум одного человека, а может, и больше – сила плещет по ключицам и вверх-вниз по рукам. От этой мысли Марго опять смеется. Замечает, что теперь это случается все чаще – она смеется просто так. Постоянная легкость, точно внутри воцарился вечный июль.

У Джос иначе. Никто не знает почему, явление толком не изучено, никто не рискует даже предполагать. У Джос флуктуации. Иногда силы столько, что она коротит все пробки в доме, просто включая свет. А иногда ничего, не хватит даже защититься, если какая-нибудь девчонка станет задирать на улице. Девочек, которые не могут или не хотят защищаться, теперь мерзко обзывают. Пустышка – вот как про них говорят; или батарейка села. И это еще не самое обидное. Калечка. Щелк. Хлюпа. Пшик. Последнее – это как бы звук, который получается у женщины, если она пытается искрить, а не выходит. Действеннее всего – когда идешь мимо, а стайка девочек невинно шепчет “пш-ш-ш” хором. Подростки по-прежнему смертоносны. Джос все чаще одна – ее подруги находят новых подруг, с которыми у них “больше общего”.

Как-то раз Марго предлагает Джоселин в выходные приехать без сестры. Марго достанется Джос, а Бобби заберет Мэдди. Девочкам полезно получить родителя в единоличное пользование. Мэдди хочет на автобусе поехать в город, посмотреть динозавров, – на автобусе она больше не ездит, автобус теперь прельщает ее сильнее музея. Марго столько работает. Отведу Джос на маникюр-педикюр, говорит она. Нам обеим не помешает передышка.

Они завтракают за столом под стеклянной стеной кухни. Джос подкладывает себе еще пропаренных слив из миски и заливает йогуртом, а Марго говорит:

– Все равно нельзя никому рассказывать.

– Да, я в курсе.

– Если скажешь хоть кому-нибудь, я могу потерять работу.

– Мам, я в курсе. Я не говорила папе и не говорила Мэдди. Никому не говорила. И не скажу.

– Прости.

Джоселин улыбается:

– Да не, норм.

Марго вдруг вспоминает, как в детстве хотела поделиться с матерью хоть какой-нибудь тайной. Как тоска об этом придавала смутное обаяние, а то и шик даже грязным ритуалам с гигиеническим поясом для прокладок или тщательно спрятанным бритвам для ног.

Днем Марго и Джос вдвоем упражняются в гараже, испытывают друг друга на прочность, спаррингуют и слегка потеют. Джос набирается силы и лучше ее контролирует, если тренируется. Марго чувствует, как сила у Джос мерцает, как дочери больно, когда сила поднимается и внезапно коротит. Должен же быть способ научиться. Наверняка в школах городской агломерации найдутся девочки, которым пришлось самим учиться управлять силой, – могли бы и Джос научить кое-каким трюкам.

Что до Марго, ей достаточно знать, что она владеет собой. На работе проводят проверку.

– Заходите, мэр Клири. Садитесь.

Комната тесная, всего одно крошечное окошко под потолком, и оттуда выползает узкая полоска серого света. Здесь принимает медсестра, ежегодно прививая всех от гриппа, и мониторинг персонала тоже проводят здесь. Стол, три стула. За столом женщина-техник, на лацкане болтается ярко-голубой магнитный пропуск. На столе какой-то агрегат, похож на микроскоп или на аппарат для анализа крови: две иглы, и окошко фокусировки, и линзы.

Женщина говорит:

– Хотим уточнить, мадам мэр, что мы проверяем в этом здании всех. Не персонально вас.

Марго поднимает бровь:

– Даже мужчин?

– Ну нет, мужчин не проверяем.

Марго задумывается.

– Ладно. А это… что тут вообще такое?

Женщина скупо улыбается:

– Мадам мэр, вы же подписывали бумаги. Вы знаете, что тут такое.

У Марго перехватывает горло.

– Вообще-то нет, давайте вы мне скажете, что тут такое. Под запись.

Женщина-техник отвечает:

– Это обязательная проверка на наличие пасмы, или электростатической силы, проводится по всему штату. – Дальше она читает с карточки, лежащей возле аппарата: – “Пожалуйста, имейте в виду, что, в соответствии с указом губернатора штата Дэниэла Дэндона, от вашего согласия на проведение проверки зависит ваша дальнейшая пригодность для выполнения должностных обязанностей. Положительный результат теста необязательно повлияет на ваше дальнейшее трудоустройство. В ряде случаев женщины показывают положительный результат, не зная, что обладают способностью испускать статическое электричество. Если результаты проверки вас расстраивают или ваша текущая должность более вам не подходит и необходимо рассмотреть другие варианты, вам может быть предоставлена психологическая консультация”.

– Это что значит, – говорит Марго, – “более вам не подходит”? То есть?

Женщина поджимает губы:

– Офис губернатора считает неподходящими ряд должностей, требующих контакта с детьми и общественностью.

Марго будто воочию видит, как за спиной у женщины-техника стоит и смеется Дэниэл Дэндон, губернатор этого великого штата.

– “С детьми и общественностью”? А чем еще мне заниматься?

Женщина улыбается:

– Если сила у вас пока не проявлялась, все будет хорошо. Волноваться не о чем, вернетесь к работе.

– Не у всех все хорошо.

Женщина щелкает переключателем на аппарате. Аппарат тихонько гудит.

– Я готова приступать, мадам мэр.

– А если я откажусь?

Женщина вздыхает:

– Если вы откажетесь, мне придется это зафиксировать, а губернатор проинформирует Государственный департамент.

Марго садится. Думает: они же не поймут, что я пользовалась. Никто не знает. Я не врала. Твою мать, думает она. И сглатывает.

– Хорошо, – говорит она. – Зафиксируйте, что я выражаю официальный протест против насильственного проведения инвазивной процедуры.

– Ладно, – говорит женщина. – Я запишу.

И в ее скупой ухмылке Марго снова различает смех Дэниэла. Марго подставляет руку под электроды и думает: зато… зато, когда все закончится, когда меня выпрут с работы и до свидания, мои политические амбиции, по крайней мере не придется больше видеть его дурацкую рожу.

К запястьям, плечам, ключицам клеят липкие накладки электродов. Ищут электрическую активность, тихо нудит женщина-техник.

– Никаких неудобств, мэм. В худшем случае вы почувствуете легкое жжение.

В худшем случае я почувствую, как настает конец моей карьере, думает Марго, но ничего не говорит.

Все очень просто. Вегетативную нервную систему стимулируют серией электрических импульсов низкой интенсивности. На новорожденных девочках в ходе стандартного тестирования, которое проводят в роддомах, прекрасно работает, хотя результат всегда один: теперь пасма есть у всех новорожденных девочек, у всех до единой. Бьешь почти нечувствительным разрядом в пасму – пасма автоматически отвечает разрядом. Марго чувствует, что ее пасма и так готова – нервы, адреналин.

Не забудь изобразить удивление, напоминает она себе, не забудь изобразить испуг, и стыд, и смятение от этой великой новости.

Приступая к работе, аппарат тихо, глухо жужжит. С системой Марго ознакомилась. Для начала разряд совершенно неощутимый – до того слабый, что органы чувств не заметят. Пасмы у новорожденных почти всегда откликаются на этом уровне или на следующем. У аппарата десять уровней. Чем выше, тем сильнее раздражитель. Рано или поздно немолодая и необученная пасма Марго откликнется – подобное тянется к подобному. И тогда все узнают. Вдох, выдох. Марго ждет.

Поначалу вообще не чувствует. Просто нарастает давление. Поперек груди, вниз по хребту. Марго не чувствует ни первого уровня, ни второго, ни третьего; машина щелкает себе, прокручивает весь цикл. Стрелка на шкале движется дальше. Приятно было бы сейчас разрядиться. Как будто проснулась – и хорошо бы открыть глаза. Марго противится. Это нетрудно.

Вдох, выдох. Женщина за аппаратом улыбается, делает пометку на отксеренном листке с квадратиками. Четвертый нолик в четвертом квадратике. Почти полпути пройдено. Конечно, в какой-то момент сопротивляться станет невозможно – Марго читала специальную литературу. Она скупо и удрученно улыбается женщине-технику.

– Удобно? – спрашивает та.

– Дайте стакан скотча – станет удобнее, – отвечает Марго.

Стрелка на шкале сдвигается. Теперь труднее. Щиплет правую ключицу, щиплет ладонь. Давай, говорит, давай. Руку словно придавило. Неудобно. Так просто скинуть этот тяжкий груз, освободиться. Нельзя, чтоб увидели, как она потеет, нельзя показать, что она сопротивляется.

Марго вспоминает, как Бобби сказал, что у него роман на стороне. Как ее телу стало жарко и холодно, как перехватило горло. Как Бобби спросил: “Ты что-нибудь скажешь? Тебе что, нечего сказать?” Ее мать орала на отца, если тот не запирал дверь, уходя поутру, или забывал тапочки посреди ковра в гостиной. Марго никогда такой не была, никогда не хотела. В детстве бродила в прохладе под тисами, ставила ногу осторожно-осторожно, играла, как будто один неверный шаг – и корни выберутся из-под земли, схватят ее. Что-что, а молчать она всегда умела.

Шкала щелкает дальше. На отксеренном листочке у женщины-техника опрятный рядок из восьми нулей. Марго боялась не понять, как ощущается ноль, боялась, что все закончится, не успев начаться, боялась, что у нее не будет выбора. Вдох, выдох. Теперь трудно, очень трудно, но такое затруднение ей знакомо. Тело чего-то хочет, а Марго ему отказывает. Этот зуд, это давление поперек торса, вниз по мускулам живота, в таз, вокруг ягодиц. Как взять и не помочиться, когда мочевой пузырь требует. Как задержать дыхание на несколько секунд дольше, чем комфортно. Неудивительно, что новорожденные девочки так не умеют. Удивительно зато, что удалось отыскать хоть одну взрослую женщину с этой штукой. Марго хочет разрядиться – и не разряжается. Вот просто не разряжается.

Аппарат переключается на десятый уровень. Ничего невозможного – даже близко. Марго ждет. Гул обрывается. Вентиляторы фырчат и умолкают. Авторучка взлетает над таблицей. Десять нулей.

Марго изображает огорчение:

– Не срослось, да?

Женщина-техник пожимает плечами.

Марго прячет ступню за лодыжку, техник снимает электроды.

– Я и не думала, что умею. – Голос на последнем слове нарочно пресекается.

Дэниэл увидит этот отчет. И Дэниэл же его подпишет. Допущена, будет сказано там, к государственной службе.

Марго передергивает плечами и тихонько гавкает смешком.

И теперь нет причин не назначить ее руководителем программы, которая выкатит эти проверки по всей городской агломерации. Нет ни единой причины. Это Марго отныне подписывает бюджет. Это Марго визирует информационные кампании, объясняющие, что такая технология защитит наших сыновей и дочерей. Имя Марго, если уж на то пошло, стоит на официальных документах, где утверждается, что такая вот аппаратура спасает жизни. Подписывая бумаги, Марго говорит себе, что это, вероятно, правда. Если женщина не может сдержаться и разряжается под столь умеренным давлением, она представляет опасность для себя – и да, для общества.

Возникают странные течения – не только в мире, но и здесь, в Соединенных наших Штатах. В интернете можно посмотреть. Мальчики переодеваются девочками – хотят казаться сильнее. Девочки переодеваются мальчиками – хотят стряхнуть с себя все силовые коннотации или волками в овечьих шкурах застать наивных жертв врасплох. В Баптистской церкви Уэстборо случилось внезапное нашествие чокнутых неофитов, решивших, что надвигается Судный день.

А чиновничья работа – сохранять нормальность, чтобы люди не психовали, чтоб ходили на работу, тратили свои доллары на отдых и развлечения по выходным, – она важная, эта работа.

Дэниэл говорит:

– Я стараюсь, я очень стараюсь всегда говорить что-нибудь позитивное, понимаешь, но я… – Он выпускает бумаги из рук, роняет на стол. – То, что пишут твои люди, – я тут ничего использовать не смогу.

Арнольд, его спец по бюджету, безмолвно кивает, подпирая подбородок ладонями, – жест выходит неловкий, кривой.

– Я понимаю, ты не виновата, – говорит Дэниэл. – Сотрудников мало, ресурсов мало, обстоятельства сложные, мы все знаем, как ты вкалываешь… но это все ни к черту не годится.

Марго прочла отчет мэрии. Смелый, да: предлагают стратегию радикальной открытости касательно нынешнего положения вещей – защиты, лечения, потенциала обратимости эффекта в будущем. (Потенциал равен нулю.) Дэниэл все говорит, перечисляет проблемы одну за другой, не произносит прямо: “Мне на такое не хватит отваги”, но снова и снова имеет в виду именно это.

Руки Марго прижаты к изнанке столешницы ладонями вверх. Дэниэл говорит, и внутри у Марго пенится. Она дышит очень медленно и ровно, знает, что удержит себя в руках, – поначалу как раз контроль и приятен. Марго фантазирует (Дэниэл нудит дальше), и Марго все видит очень отчетливо. Ей хватит силы взять его за горло и прихлопнуть одним ударом. Останется еще полно, чтобы вмазать Арнольду в висок – хотя бы вырубить. Очень просто. Без особого напряга. И быстро, тогда получится беззвучно. Марго может убить обоих прямо здесь, в конференц-зале 5(б).

За этими раздумьями она мысленно улетает очень далеко, а Дэниэл за столом все хлопает губами, открывает их и закрывает, как золотая рыбка. Марго возносится в горние выси, где легкие полны ледяных кристаллов, и все ясно, и все чисто. Происходящее едва ли важно. Марго может их убить. Вот в чем глубинная правда. Марго выпускает силу пощекотать кончики пальцев, обугливая лак на изнанке столешницы. Она чует его сладкий химический аромат. Не имеет особого значения, что говорят эти мужчины, – Марго может убить их в три приема, не успеют и шевельнуться в удобных мягких креслах.

И неважно, что нельзя, что Марго бы никогда и ни в коем случае. Важно – что могла бы, если б захотела. Власть причинять боль – сама по себе богатство.

Марго заговаривает внезапно, перебивает Дэниэла, и голос ее резок, как стук в дверь:

– Не трать мое время, Дэниэл.

Он ей не начальник. Они равны. Он не может ее уволить. А он так говорит, будто может.

Она прибавляет:

– Мы оба видим, что ответа пока нет ни у кого. Если тебя посетила светлая идея – излагай. Если нет…

И умолкает на полуслове. Дэниэл разевает рот, словно хочет ответить, – и закрывает. Под пальцами у Марго, на изнанке столешницы, лак размягчается, завивается, крошится и мягкими хлопьями сыплется на длинноворсовый ковер.

– Я так и поняла, – говорит Марго. – Давай сотрудничать – хорошо, дружок? Глупо бросать друг друга на амбразуру.

Марго думает о завтрашнем дне. Настанет день – будешь мне бензин в бак заливать, Дэниэл. У меня обширные планы.

– Ну да, – отвечает он. – Ну да.

Она думает: вот так разговаривает мужчина. И вот почему.

Примитивное оружие, датировка – около тысячи лет назад. Провода предназначены для проведения силы. Вероятно, использовалось в бою или для наказания. Обнаружено в захоронении прежнего Уэстчестера.

За восемь лет до

Алли

Чудес много не надо. Ни Ватикану, ни впечатлительным девочкам, месяцами живущим вместе, в страхе за свою жизнь. Много чудес ни к чему. Два – вдоволь. Три – с лихвой.

Есть одна девочка, Луэнна. Очень бледная, рыженькая, щеки сбрызнуты веснушками. Ей всего четырнадцать. Пришла три месяца назад, закадычная подруга Горди. В спальне они делят постель. Тепла ради.

– По ночам ужасно холодно, – говорит Горди, и Луэнна улыбается, а другие девочки смеются и пихают друг друга локтями.

Луэнна нездорова – еще с тех пор, как у нее не было силы. И от врачей никакого толку. С Луэнной что-то происходит, когда она волнуется, или пугается, или слишком смеется, – закатываются глаза, и Луэнна падает, где стояла, и вся трясется, того и гляди переломится хребет.

– Надо ее держать, – говорит Горди. – Обнять за плечи и держать, пока не проснется. Она проснется сама, просто подождать надо.

Нередко Луэнна спит по часу, а то и больше. Горди сидит, обхватив ее за плечи, в полночь в трапезной или в саду в шесть утра, ждет.

У Алли насчет Луэнны подозрение. Звенящее предчувствие.

Алли вопрошает: Она?

Голос отвечает: Похоже на то.

Как-то ночью случается гроза. Сгущается далеко в море. Девочки вместе с монахинями смотрят с террасы в глубине монастыря. Тучи сине-лиловые, свет размыт, молния раз, другой, третий бьет в океан.

Когда смотришь на грозу, в пасме зудит. Все девочки чувствуют. Саванна не может сдержаться. Спустя пару минут пускает дугу в половицы террасы.

– Прекрати, – говорит сестра Вероника. – Прекрати сию секунду.

– Вероника, – говорит сестра Мария Игнасия, – она же ничего плохого не сделала.

Саванна хихикает, пускает еще один слабый разряд. Хотя могла бы сдержаться, если бы постаралась. Но гроза, она волнует, к ней так и подмывает присоединиться.

– Завтра тебя не кормим, Саванна, – говорит сестра Вероника. – Если ты не способна держать себя в руках, наше милосердие на тебя не распространяется.

Сестра Вероника уже выгнала одну девочку, которая беспрестанно дралась на территории монастыря. Другие монахини предоставили эту роль сестре Веронике, теперь она отбирает тех, в ком прозревает дьявольские козни.

Но “завтра тебя не кормим” – жестокий приговор. В субботу на ужин дают запеченное мясо.

Луэнна тянет сестру Веронику за рукав.

– Ну пожалуйста, – говорит Луэнна. – Она нечаянно.

– Не трогай меня, девочка. – Сестра Вероника отдергивает руку, слегка отпихивает Луэнну.

Но на Луэнну уже подействовала гроза. Голова запрокидывается назад и вбок – эту манеру все знают. Губы открываются и смыкаются, но звука не выходит. Луэнна рушится навзничь, падает на террасу. Выбегает Горди, но сестра Вероника загораживает ей дорогу тростью:

– Оставь ее.

– Но, сестра…

– Мы и так эту девочку разбаловали. Нечего было впускать эту дьявольщину в себя, а раз впустила – пусть расплачивается.

Луэнна бьется в припадке, затылком колотится о половицы. На губах кровавые пузыри слюны.

Голос говорит: Давай, ты знаешь, что делать.

Алли говорит:

– Сестра Вероника, можно я попробую прекратить это безобразие?

Сестра Вероника хлопает глазами на Еву, тихую и трудолюбивую девочку, которой Алли прикидывается уже не первый месяц. И пожимает плечами:

– Если знаешь, как эту ерунду прекратить, – будь любезна.

Алли опускается на колени подле Луэнны. Остальные девочки смотрят так, будто Алли предательница. Все же понимают, что Луэнна не виновата, – чего это Ева делает вид, будто может помочь?

Алли нащупывает электричество в теле Луэнны – в позвоночнике, и в шее, и внутри головы. Чувствует, как бегают вверх-вниз сигналы, спотыкаются, спохватываются, теряются и идут не в лад. Алли видит – ясно, как глазами: вот здесь и здесь затор, а вот здесь, в основании черепа, сбивка с такта. Совсем чуточку поправить – силы нужно столько, что и не ощутишь, никто больше не умеет дробить силу так тонко, нужна лишь крохотная ниточка вот здесь.

Алли обхватывает голову Луэнны ладонью, вжимает мизинец в ямку под основанием черепа, тянется тончайшим усиком силы – и дерг!

Луэнна открывает глаза. Судороги стихают мгновенно.

Луэнна моргает.

Говорит:

– Что такое?

И все понимают, что должно быть не так, что обычно Луэнна спит час, а то и дольше и потом неделю сама не своя.

Эбигейл говорит:

– Ева тебя вылечила. Она коснулась тебя – и ты исцелилась.

И то было первое знамение, и в тот день пришли они и сказали: вот, особенная она пред Небесами.

К Алли приводят другую девочку – тоже надо исцелить. Иногда Алли возлагает руки и нащупывает, где больно. Иногда просто болит то, что могло бы и не болеть. Мигрень, тик, головокружение. Алли, никчемная девчонка из Джексонвилла, столько тренировалась, что Ева, невозмутимая и немногословная девушка, умеет возложить руки на человека и отыскать точку, куда нужно ткнуть иголкой силы и все наладить хотя бы временно. Исцеляет она воистину, но не насовсем. Алли не умеет научить тело работать как надо, но умеет ненадолго исправить ошибки.

И остальные начинают верить в нее. В Алли что-то есть, считают они. Ну, девочки так считают – монахини-то нет.

Саванна говорит:

– Ева, это что – Бог? С тобой говорит Бог? У тебя внутри Бог?

Саванна произносит это вполголоса, как-то вечером, в спальне, когда уже погашен свет. Остальные прислушиваются из коек, делая вид, будто спят.

Ева отвечает:

– А ты как думаешь – что это?

Саванна говорит:

– Я думаю, у тебя власть исцелять. Как мы читали в Писании.

В спальне бормочут, но никто не возражает.

На следующую ночь, когда все укладываются, Ева говорит десятку девочек:

– Завтра на рассвете идемте со мной на берег.

Они спрашивают:

– Зачем?

Она отвечает:

– Мне был голос, он рек: “На рассвете приходи на берег”.

Голос речет: Как по нотам разыграла, девонька, говори им, что должна сказать.

Когда девочки в ночнушках и пижамах спускаются на берег, небо бледно-серое, точно галька, с облачным оперением, а океан тих, точно мать, что баюкает младенца.

Алли говорит Евиным голосом, мягко и тихо. Говорит она так:

– Голос рек мне, что мы должны войти в воду.

Горди смеется:

– Ева, ты чего? Поплавать охота?

Луэнна прижимает палец к ее губам, и Горди умолкает. У Луэнны не случалось припадков дольше нескольких секунд с тех самых пор, как Ева возложила на нее руки.

Эбигейл говорит:

– А потом что?

Ева отвечает:

– А потом Бог покажет нам, чего Она хочет.

И это “Она” – новое учение, сотрясение основ. Но девочки понимают, все до единой. Этой благой вести они и ждали.

Девочки заходят в воду. Ночнушки и пижамы липнут к ногам, от острых камней под ступнями все морщатся, хихикают, но друг у друга в лицах читают священный трепет. Сейчас что-то будет. Занимается рассвет.

Они встают кружком. Забрели в море по пояс, руками болтают в холодной и ясной воде.

Ева говорит:

– Матерь Святая, покажи, чего ты хочешь от нас. Освяти нас любовью Своей и научи, как нам жить.

И вдруг у всех девочек подгибаются коленки. Словно гигантская рука давит на плечи, толкает под воду, и все с головой ныряют в океан, и восстают, фонтанируя водой с волос, ловя воздух ртом и зная, что Бог коснулась их, что в сей день они родились заново. Все пали на колени в воде. Все почувствовали, как их толкнула вниз рука. Все они на какой-то миг поняли, что сейчас умрут, нечем дышать, а затем, вознесшись над водою, все они возродились.

Они стоят кружком – головы мокрые, лица изумленные. Одна Ева не ныряла – и стоит сухая в воде.

Они почувствовали, что Бог рядом, промеж них, и что Она возрадовалась. А потом птицы воспарили над ними, блаженно взывая к новой заре.

Где-то десять девочек окунулись тем утром в океан и свидетельствовали чудо. Прежде все они не верховодили среди полусотни молодых женщин, что жили с монахинями. Не харизматичные девочки, не самые популярные, не самые веселые, не самые красивые, не самые умные. Эти девочки, если их что и объединяло, больше всех страдали, пережили самые жуткие истории, яснее всех понимали, почему опасны другие люди и они сами. Однако с того утра они переменились.

Ева берет с них клятву хранить молчание о том, что видели, но девочки не могут не делиться. Саванна рассказывает Кайле, а Кайла – Меган, а Меган – Дэниэлле, что Ева говорит с Творцом всего сущего, что Ева получает тайные послания.

Они приходят и просят их научить.

Спрашивают:

– Отчего ты называешь Бога “Она”?

Ева отвечает:

– Бог – не женщина и не мужчина, но женщина и мужчина разом. Однако теперь Она пришла явить нам другую сторону лика Своего – ту, на которую мы так давно закрывали глаза.

Они спрашивают:

– А как же Иисус?

Ева отвечает:

– Иисус – сын. Но сын рожден матерью. Чье величие больше, посудите сами, – Бога или мира?

Они отвечают, поскольку этому уже научились у монахинь:

– Величие Бога больше, ибо Он сотворил мир.

Ева говорит:

– Значит, тот, кто творит, выше того, что сотворено?

Они отвечают:

– Ну, наверно.

Тогда Ева говорит:

– Так чье величие больше – Матери или Сына?

Они притихают, заподозрив, что слова ее кощунственны.

Ева говорит:

– На это и в Писании намекается. Нам ведь говорят, что Бог пришел в мир в человеческом теле. Мы уже научились называть Бога “Отец”. Этому учил Иисус.

Они признают, что так оно и есть.

Ева говорит:

– Ну а я учу новому. Сила нам дарована, дабы мы исправили наше искаженное восприятие. Матерь, а не Сын – посланница Небес. Бога надо называть “Матерь”. Бог-Матерь сошла на землю в теле Марии и отдала сына Своего, дабы мы освободились от греха. Бог всегда обещала, что вернется на землю. И теперь Она вернулась, дабы учить нас.

Они спрашивают:

– Ты кто?

И Ева отвечает:

– А вы сами-то как думаете?

В сердце своем Алли спрашивает: Ну, как я справляюсь?

Голос отвечает: Отлично справляешься.

В сердце своем Алли спрашивает: Такова твоя воля?

Голос отвечает: А ты считаешь, без Божьей воли хоть что-то вышло бы? Это только начало, деточка, уверяю тебя.

В те дни случилась по всей земле великая лихорадка, и голод по истинной правде, и жажда понять, что хотел сказать Господь Всемогущий, наслав на человечество такие перемены. В те дни на Юге многие проповедники объясняли, что это кара за грехи, это Сатана ходит меж нами, это знамение конца времен. Но не такова истинная религия, ибо истинная религия – любовь, а не страх. Сильная мать обнимает дитя – вот любовь, и вот истинная правда. Девочки передают эту весть – одна другой, а та третьей. Бог опять среди нас, и Она говорит с нами и только с нами.

Однажды ранним утром, спустя несколько недель, случаются новые крещения. Весна, близится Пасха, праздник яйца, и плодородия, и распахнутой утробы. Праздник Марии. Выступив из воды, девочки даже не трудятся скрывать, что с ними произошло, да и как тут скроешь? К завтраку все девочки и все монахини в курсе.

Ева сидит под деревом в саду, а девочки приходят с ней поговорить.

Они спрашивают:

– Как нам тебя называть?

А Ева отвечает:

– Я лишь посланница Матери.

Они говорят:

– Но Матерь – она в тебе?

А Ева отвечает:

– Она в каждой из нас.

И все равно с того дня девочки зовут ее “Матерь Ева”.

Вечером меж монахинями монастыря сестер милосердия случается великий спор. Сестра Мария Игнасия – близкая, отмечают прочие, подруга этой Евы – вслух одобряет новую систему верований. Все как раньше, говорит она. Мать, Сын, все то же самое. Мария – Матерь Церкви. Мария – Царица Небесная. Это она молится за нас и ныне, и в час нашей смерти. Не все девочки крещеные. Они забрали себе в голову креститься самостоятельно. Что плохого-то?

Сестра Катерина говорит о мариологических ересях и что надо подождать наставления.

Сестра Вероника воздвигается на ноги посреди комнаты, прямая, как Крест Животворящий.

– Дьявол поселился в доме сем, – говорит она. – Мы пригрели дьявола на груди, дьявол свил гнездо в наших сердцах. Если не вырежем эту язву, мы будем прокляты. – Она повторяет – громче, переводя взгляд с монахини на монахиню: – Прокляты. Если не сожжем их всех, как сожгли девочек в Декейтере и Шривпорте, дьявол заберет нас всех. Дьявол всё пожрет. – Она берет паузу. Оратор она мощный. И после паузы прибавляет: – Я буду молиться об этом сегодня ночью – буду молиться обо всех нас. Девочек запрем в спальнях до рассвета. Их всех надо сжечь.

Девочка, которая подслушивала под окном, приносит эту весть Матери Еве.

И все ждут, что Матерь Ева скажет.

Голос говорит: Они твои с потрохами, девонька.

Матерь Ева говорит: Пускай запирают. Матерь Всемогущая сотворит чудо Свое.

Голос говорит: А до сестры Вероники не доходит, что вы можете открыть окно и слезть по водосточной трубе?

И в сердце своем Алли отвечает: Такова воля Всемогущей, чтоб до сестры Вероники не дошло.

Наутро сестра Вероника так и молится в часовне. В шесть, когда прочие сестры одна за другой подтягиваются на предначинание, сестра Вероника на месте – простерлась пред крестом, раскинула руки, лбом упирается в холодную каменную плиту. Лишь наклонившись и мягко коснувшись ее руки, женщины видят, что кровь у сестры Вероники в лице застыла. Сестра Вероника уже много часов мертва. Сердечный приступ. В любой момент может приключиться с женщиной в ее годах. А когда встает солнце, монахини видят фигуру Христа на кресте. И на теле его, обожженные, будто вырезанные ножом, выгравированы папоротниковые меты силы. И монахини понимают, что сестра Вероника скончалась в тот миг, когда узрела это чудо, а значит, раскаялась во всех своих грехах.

Всемогущая вернулась, как и было обещано, и вновь живет во плоти человеческой.

Настал, значит, день радости.

Святейший Престол шлет послания, призывает к спокойствию и порядку, но в монастыре такая атмосфера, что посланиями не унять. Как будто царит праздник – как будто обычные правила отменены. Койки не заправлены, девочки таскают из кладовой еду, не дожидаясь трапез, кто-то поет, играет музыка. Самый воздух словно блистает. К обеду еще пятнадцать девочек просят о крещении, которое и получают ближе к вечеру. Некоторые монахини возмущаются, грозятся вызвать полицию, но девочки смеются, лупят их разрядами и изгоняют.

Уже совсем под вечер Матерь Ева обращается к своей общине. Девочки снимают на телефоны и рассылают по всему миру. Матерь Ева выходит к ним в капюшоне – из скромности, ибо несет не свое послание, но послание Матери.

Матерь Ева речет:

– Не страшитесь. Если верите, Бог вас не оставит. Ради нас Она перевернула Небо и Землю… Вам говорят, что мужчина господствует над женщиной, как Иисус господствует над Церковью. А я говорю вам: женщина господствует над мужчиной, ибо и Мария наставляла новорожденного сына Своего с добротой и любовью… Вам говорят, что смерть Иисуса искупила грехи. А я говорю вам: ничей грех не искуплен, но все объединяются во имя великого труда – вершить справедливость. Несправедливости на свете много, и такова воля Всемогущей, чтобы мы собрались и все исправили… Вам говорят, что мужчина и женщина должны жить вместе мужем и женою. А я говорю вам: благословеннее те женщины, что живут вместе, помогают друг другу, объединяются и несут утешение одна другой… Вам говорят, что женщине надлежит довольствоваться своей участью, а я говорю вам: будет новая земля обетованная, новая страна – Бог укажет нам край, где мы построим новое государство, могущественное и свободное.

Одна девочка говорит:

– Но нам же нельзя остаться здесь насовсем, и где вообще эта новая земля, а если вызовут полицию – тогда что? Это не наш дом, нас отсюда выгонят! Нас всех посадят в тюрьму!

Голос говорит: Об этом не переживай. К тебе уже идут.

Матерь Ева отвечает девочке:

– Бог пошлет нам спасение. Нам явится воительница. А ты за сомнения свои будешь проклята. Бог не забудет, что ты не доверилась Ей в этот час триумфа.

Девочка плачет. Зум на телефонных камерах показывает ее крупным планом. К ночи девочку вышвыривают из монастыря.

А в Джексонвилле кто-то смотрит новости по телевизору. Кто-то видит лицо под капюшоном, в тенях едва различимое. Кто-то думает: знакомое лицо.

Марго

– Ты посмотри.

– Смотрю.

– Прочла?

– Частично.

– Это не страна третьего мира, Марго.

– Знаю.

– Это Висконсин.

– Вижу.

– Вот что происходит в Висконсине, провалиться ему вообще. Вот что там происходит.

– Успокойся, Дэниэл.

– Этих девчонок стрелять надо. И все дела. В голову. Бабах. И до свидания.

– Всех женщин не перестреляешь, Дэниэл.

– Не переживай, Марго, тебя не тронем.

– Обнадеживает, ага.

– Ой. Извини. У тебя же дочь. Я совсем забыл. Она… Я б ее стрелять не стал.

– Спасибо, Дэниэл.

Дэниэл барабанит пальцами по столу, и Марго – как нередко случается – думает: я бы за это могла тебя убить. Такой в голове теперь низкоуровневый шумовой фон. Мысль, к которой Марго возвращается вновь и вновь, словно пальцем трет гладкий камешек в кармане. Вот он где. Смерть.

– Стрелять молодых женщин? Ты что вообще говоришь?

– Ну да. Я понимаю. Да. Но ведь…

И он показывает на экран. А там видео, где шесть девочек играют мускулами. Смотрят в камеру. Говорят: “Посвящается Богине”, этому они научились по другому видео где-то в интернете. Они лупят друг друга разрядами, пока одна не грохается в обморок. У другой кровь из носа и ушей. Эта “Богиня” – какой-то мем, напитанный самим явлением силы, анонимными форумами и буйным воображением молодежи, – молодежи, которая во все времена была и пребудет одинакова. И символ есть – рука, вроде “руки Фатимы”, ладонь с глазом, и усики разрядов расползаются наружу из глаза, как лишние руки-ноги, как ветки. Аэрозольные граффити с этим символом уже появляются на стенах, на ограждениях вдоль железных дорог и на шоссейных мостах – высоко-высоко, докуда так просто и не доберешься. В интернете есть форумы, где девочек подзуживают объединяться и страшно бесчинствовать, – ФБР эти форумы прихлопывает, но один закрывают, а вместо него мигом возникает другой.

Марго смотрит, как забавляются девочки на экране. Вопят, получая разряд. Хохочут – посылая.

– Как Джос? – после паузы спрашивает Дэниэл.

– Нормально.

Ничего не нормально. У Джос с этой силой не ладится. Данных мало – никто не может объяснить, что с Джос. Контролировать силу она не может, и чем дальше, тем ей хуже.

Марго смотрит на экран, на этих девочек из Висконсина. У одной из них на ладони татуировка – рука Богини. Ее подруга визжит, лупя разрядом, но неясно, кричит она от страха, от боли или от восторга.

– И сегодня с нами в студии мэр Марго Клири. Некоторые из вас, вероятно, помнят, что мэр Клири – политик, которая оперативно приняла решительные меры при первой же вспышке, и не исключено, что эти меры спасли немало жизней… А сегодня мэр Клири пришла к нам в студию со своей дочерью Джоселин. Как дела, Джоселин?

Джос ерзает в кресле. На вид кресла удобные, а на самом деле жесткие. В Джос впивается что-то твердое. Пауза слегка затягивается.

– Нормально.

– У тебя ведь любопытная история, Джоселин? Неприятности были, да?

Марго кладет руку дочери на коленку.

– Как и у многих молодых женщин, – говорит Марго, – у моей дочери недавно проявилась сила.

– У нас же есть запись, Кристен?

– Это вы проводите пресс-конференцию у себя перед домом. Если не ошибаюсь, Джоселин, из-за тебя мальчик попал в больницу?

Тут врезка – съемки того дня, когда Марго вызвали домой. Вот Марго стоит на ступенях резиденции мэра, заправляет волосы за уши – жест такой, будто она нервничает, даже если ничего подобного. На экране Марго одной рукой обнимает Джос и читает свое заявление.

– “Моя дочь оказалась замешана в небольшом столкновении, – произносит Марго. – Всей душой мы сейчас с Лори Винсенсом и его родными. Мы благодарим судьбу за то, что ему, по-видимому, не нанесено серьезного вреда. Подобные неприятности выпадают сейчас на долю многих молодых женщин. Мы с Джоселин надеемся, что все будут сохранять спокойствие и позволят нашей семье пережить этот инцидент”.

– Ух, а как будто целая жизнь прошла, да, Кристен?

– Это точно, Том. Что ты чувствовала, Джоселин, когда ударила мальчика?

Вместе с мамой Джос готовилась неделю с лишним. Она знает, что сказать. Во рту сухо. Джос – храбрый солдатик, она все равно говорит.

– Было страшно, – говорит она. – Я не умела это контролировать. Я боялась, что серьезно ему навредила. Жалко, что… жалко, что мне никто не показал, как правильно использовать силу. Как ею управлять.

Глаза у Джос наливаются слезами. Этого они с Марго не репетировали, но выходит удачно. Продюсер мигом командует: “Наезд”, третья камера поворачивается, чтобы уловить мерцание на ресницах. Великолепно. Джос такая юная, и свежая, и красивая, и грустная.

– Действительно, очень страшно. И ты считаешь, помогло бы, если бы…

Опять вмешивается Марго. Она тоже выглядит прекрасно. Гладкая прическа, волосы блестят. Деликатные оттенки кремового и коричневого на веках. Главное, чтоб не ярко. Эдакая соседская дама – ухаживает за собой, ходит в бассейн, занимается йогой. Вдохновляет.

– В тот день, Кристен, я задумалась, как по-настоящему помочь этим девочкам. Сейчас им рекомендовано вообще не прибегать к силе.

– Ну, мы же не хотим, чтоб они швырялись молниями на улицах?

– Разумеется, Том. Но я предлагаю трехходовку.

Вот именно так. Решительно. Действенно. Короткие фразы. Пронумерованный список. Прямо как на BuzzFeed.

– Первое: создать безопасные пространства, где девушки смогут вместе упражняться. Сначала пробные в моей городской агломерации, а если окажутся популярными – по всему штату. Второе: определить, кто из девушек хорошо контролирует силу, чтобы они обучили младших. Третье: нулевая терпимость к использованию силы за пределами этих безопасных пространств.

Повисает пауза. Трехходовку они обсудили заранее. Аудитории, которая сидит по домам и слушает, нужно время свыкнуться с услышанным.

– Правильно ли я понимаю, мэр Клири, что вы хотите на деньги налогоплательщиков обучать девочек использовать силу эффективнее?

– Безопаснее, Кристен. И вообще-то я сегодня пришла сюда, чтобы понять, насколько это интересно людям. В такие времена, пожалуй, не стоит забывать, что говорится в Библии: “Не многолетние только мудры, и не старики разумеют правду”[9]. – Марго улыбается. Цитата из Библии – всегда выигрышный ход. – Так или иначе, я считаю, задача властей – выдвигать интересные идеи, вы не согласны?

– Вы предлагаете организовать для этих девочек тренировочный лагерь?

– Том, ну полноте, вы же понимаете, что я не об этом. Я вот о чем: мы не пускаем подростков за руль, пока не получат права, так? Вы не дадите электрику перетягивать проводку у вас в доме, если у электрика нет сертификата. Вот об этом и речь: пусть девочки учат девочек.

– Но откуда нам знать, чему они научат? – Том слегка даже взвизгивает – слегка напуган. – На мой взгляд, это очень опасно. Вместо того чтоб учить их использовать силу, надо подумать, как от нее излечить. Я считаю так.

Кристен улыбается прямо в камеру:

– Но ведь лекарства нет, правда, Том? Как раз сегодня утром “Уолл-стрит джорнал” писала, что международная комиссия ученых пришла к убеждению, что сила объясняется накоплением нервно-паралитического агента, находившегося в окружающей среде со Второй мировой войны. Это вещество вызвало изменения в человеческом геноме. Отныне силой будут обладать все новорожденные девочки – все. И сила сохраняется всю жизнь – как и у женщин старших поколений, если силу в них разбудить. Лечить уже поздно, требуются новые подходы.

Том открывает было рот, но Кристен не умолкает:

– Мэр Клири, я считаю, это прекрасная идея. Если хотите моей поддержки, я обеими руками за… А теперь коротко о погоде.

От: pochtanaraz29457902@gmail.com

Кому: Jocelyn.feinburcleary@gmail.com

Ты была сегодня в новостях. Ты не справляешься с силой. Хочешь знать почему? Хочешь знать, есть ли проблемы у других? Да ты еще ничего не знаешь, сестра. У кроличьей норы нет дна. Эти твои метания – еще цветочки. Мужчин и женщин надо вернуть туда, где им место.

Глянь www.urbandoxgovorit.com, если тебя интересует правда.

– Блядь, да как ты смеешь?

– Дэниэл, твой офис не мычал и не телился. Никто не хотел слушать.

– И ты зашла вот так? Через федеральный телеканал? И пообещала выкатить эту штуку по всему штату? Ты, может, забыла, Марго, но губернатор этого штата я, а ты всего-навсего мэр своей городской агломерации. Ты пошла на федеральный канал с проектом на весь штат?

– Законом не запрещено.

– Законом не запрещено? Законом, блядь? Между прочим, у нас были договоренности, – тебе они что, до фонаря? Между прочим, тебе на этот проект никто не даст денег – ты за одно утро плодотворной работы заимела себе прорву врагов. Между прочим, я лично буду блокировать любые твои предложения, это отныне моя миссия. У меня в этом городе влиятельные друзья, Марго, и если ты считаешь, что можно к чертям собачьим стереть с лица земли всю нашу работу, только чтобы стать, я не знаю, звездой…

– Успокойся.

– Я, блядь, не успокоюсь. Не только в твоей тактике дело, Марго, не только в том, что ты взяла и пошла к журналистам, – весь твой план нездоровый. Мы будем на деньги налогоплательщиков обучать террористов лучше обращаться с оружием?

– Они не террористы, они девочки.

– И ты за всех ручаешься? Думаешь, среди них не найдется террористок? Ты же видишь, что творится на Ближнем Востоке, в Индии, в Азии. Ты телевизор смотришь? Ты готова поручиться, что на твой проектик не сбегутся какие-нибудь, сука, джихадисты?

– Ты всё?

– Я?..

– Ты всё? Потому что мне надо поработать, и если ты закончил…

– Нет, блядь, я не всё.

Но он всё. Он стоит в кабинете Марго, брызжа слюной на элегантную мебель и стеклянные награды за отличную муниципальную работу, а тем временем звонят телефоны, рассылаются электронные письма, кто-то твитит, кто-то сочиняет посты на форумы. “Слышали, что эта тетка утром по телевизору сказала? Где мне записать моих девчонок? Я серьезно, у меня три девки, четырнадцать, шестнадцать и девятнадцать, и они друг друга мордуют. Им нужно где-то заниматься. Пар выпускать”.

Не проходит и недели, как Марго на создание лагерей для девочек получает полтора миллиона долларов пожертвований – от чеков обеспокоенных родителей до анонимных дарений миллиардеров с Уолл-стрит. Кто-то уже хочет инвестировать в ее проект. Будет частно-государственное партнерство, образчик нежнейшей дружбы власти и бизнеса.

Не проходит и месяца, как Марго в своей городской агломерации подбирает помещения для первых испытательных центров – старые школы, закрывшиеся, когда мальчиков и девочек разделили, здания с просторными спортзалами и спортивными площадками. Шесть конгрессменов приезжают с ознакомительными визитами – посмотреть, что́ Марго планирует.

Не проходит и трех месяцев, как люди уже говорят: “Слушайте, может, этой Марго Клири замахнуться на должность чуток посерьезнее? Пригласите-ка ее. Потолкуем”.

Тунде

В городке посреди молдавской глуши тринадцатилетняя девочка с усиками над верхней губой приносит черствый хлеб и заветренную жирную рыбу женщинам, сбившимся в кучку на грязных матрасах в подвале. Девочка ходит сюда неделями. Она юная и заторможенная. Дочка мужика, который водит хлебный фургон. Иногда владельцы дома подряжают его сторожить женщин, которых тут держат. За черствый хлеб мужику платят гроши.

Женщины и прежде просили у девочки того и сего. Мобильный телефон – может, она как-нибудь пронесет мобильник? Бумагу, записку написать, – может, она отошлет? Одну марку и бумагу, а? Когда родные этих женщин узнают, они девочке заплатят. Ну пожалуйста. Девочка в ответ сверлила взглядом пол и яростно трясла головой, хлопая ресницами и таращась влажными глупыми глазами. Женщины подозревают, что девочка глухая. Или ей велели замкнуть слух. С женщинами уже случилось такое, что они и сами не прочь оглохнуть и ослепнуть.

Дочка шофера хлебного фургона выливает парашу в дворовый водосток, обдает из шланга и возвращает чистой, только под ободком ошметки говна. Хотя бы час-другой здесь не будет так вонять.

Девочка уже уходит. Когда уйдет, опять наступит темнота.

– Оставь нам свет, – говорит одна женщина. – У тебя нет свечки? Нам бы света чуть-чуть.

Девочка оборачивается к лестнице. Смотрит наверх, в дверь на первый этаж. Там никого.

Девочка берет женщину за руку. Переворачивает ладонью вверх. И в центре ладони эта тринадцатилетняя девочка что-то легонько выкручивает органом, что едва-едва проснулся у нее под ключицами. Женщина на матрасе – двадцать пять лет, думала, ее нанимают секретаршей в Берлине, хорошо-то как, – ахает и содрогается; плечи сводит, глаза распахиваются. А рука, вцепившаяся в матрас, мигает серебристым светом.

Они ждут в темноте. Упражняются. Нужно всем одновременно, чтоб никто не успел достать оружие. Во тьме они передают эту штуку из руки в руку и любуются. Одни в плену так давно, что ни о чем подобном и не знали; для других это лишь странные слухи, диковина. Женщины считают, Господь послал им спасительное чудо, – вот так же Он спас из рабства и детей Израилевых. Из тесного места возопили они. Во тьме Господь даровал им свет. Женщины плачут.

Надзиратель приходит отстегнуть ту, которая думала, что будет секретаршей в Берлине, пока ее не швырнули на бетонный пол и не показали – раз, и другой, и третий, и снова, – какова на самом деле ее работа. У надзирателя ключи. Женщины атакуют все разом, он и пикнуть не успевает, кровь хлещет у него из глаз и ушей. Его ключами женщины размыкают друг на друге оковы.

Они убивают всех мужчин в доме – и все равно у них чешутся руки.

Молдова – мировой центр торговли людьми. Тысяча городков, и в каждом перевалочные пункты в подвалах и квартирах аварийных зданий. Торгуют и мужчинами, и детьми тоже. Девочки растут день ото дня, однажды их руки наливаются силой, и тогда они могут научить женщин постарше. История повторяется снова, снова и снова; перемены так стремительны, что мужчины не успевают освоить новые фокусы. Это дар. Кто скажет, что он не Божий?

Тунде снимает серию репортажей и интервью на границах Молдовы, где идут особенно ожесточенные бои. Женщины ему доверяют – они смотрели его репортажи из Эр-Рияда. Мало кому из мужчин удается подобраться так близко – Тунде везуч, но вдобавок сообразителен и целеустремлен. У Тунде есть и другие репортажи, он показывает их женщинам, провозгласившим себя главными в очередном городке. Все хотят, чтоб их истории кто-то рассказал.

– Над нами издевались не только эти мужчины, – говорит ему двадцатилетняя Соня. – Этих-то мы убили, но дело не только в них. Полиция знала и пальцем не шевельнула. В городе мужчины били жен, если те носили нам лишнюю еду. Мэр знал, домовладельцы знали, даже почтальоны.

Тут у Сони текут слезы, и она основанием ладони трет веки. Показывает Тунде татуировку – глаз, из глаза ползут усики.

– Это значит, что мы всегда смотрим, – говорит Соня. – Как Господь смотрит за нами.

Ночами Тунде пишет, торопливо и яростно. Такой как бы дневник. Записки с войны. Этой революции нужен летописец. И летописцем будет Тунде. Он задумал книгу, всестороннюю панораму – интервью, да, плюс анализ хода Истории, аналитика по регионам, по странам. Камера отъезжает – наблюдаем, как ударные волны силы плещутся по планете. Наезд – крупные планы отдельных моментов, отдельных историй. Порой посреди рьяной работы Тунде забывает, что у него самого-то в руках и костях силы нет. Книга получится грандиозная. Девятьсот страниц, тысяча. “Демократия в Америке” де Токвиля. “Упадок и разрушение” Гиббона[10]. В комплекте – лавина видеоматериалов онлайн. “Шоа” Ланцмана[11]. Репортаж изнутри плюс аналитика и дискуссии.

Глава про Молдову открывается сценой, в которой женщины передают силу из руки в руку, затем Тунде заводит речь о расцвете новой онлайн-религии, о том, как она подпитывала женские мятежи и захват власти в городах, после чего переходит к неминуемой революции в управлении страной.

Тунде берет интервью у президента за пять дней до падения правительства. Виктор Москалев – взмокший человечек, который не давал Молдове развалиться, заключая всевозможные альянсы и закрывая глаза на крупные преступные синдикаты, превратившие его небольшую и непритязательную страну в перевалочный пункт неприглядного бизнеса. Во время интервью Виктор Москалев нервно жестикулирует, постоянно смахивает с глаз редкие оставшиеся пряди и обильно потеет плешью, хотя в зале весьма прохладно. Его жена Татьяна – бывшая гимнастка, некогда чуть не попала в олимпийскую сборную – сидит рядом и держит его за руку.

– Президент Москалев, – говорит Тунде как можно непринужденнее, с улыбкой, – между нами – что происходит с вашей страной, как по-вашему?

Горло Виктору сводит судорогой. Интервью проходит в роскошном приемном зале кишиневского президентского дворца. Половина мебели позолочена. Татьяна гладит мужа по колену и улыбается. Татьяна тоже словно позолоченная – бронзовое мелирование, блеск на изгибе скулы.

– Все страны, – с расстановкой произносит Виктор, – должны приспосабливаться к новой реальности.

Тунде садится поудобнее, скрещивает ноги.

– Это не пойдет ни на радио, ни в интернет, Виктор. Это только для моей книги. Мне очень интересна ваша оценка. Уже сорок три приграничных города находятся, по сути, под контролем вооруженных банд – в основном женщин, освободившихся из сексуального рабства. Как вы считаете, каковы ваши шансы вернуть власть?

– Наши вооруженные силы уже перебрасываются на борьбу с мятежниками, – говорит Виктор. – Через несколько дней ситуация нормализуется.

Тунде вопросительно задирает бровь. И как бы так смеется. Виктор что – серьезно? Банды захватили оружие, бронежилеты и боезапас уничтоженных криминальных группировок. И теперь почти непобедимы.

– Простите, а что вы планируете? Разбомбить собственную страну в пыль? Они же повсюду.

Виктор загадочно улыбается:

– Раз надо – значит, надо. Беспорядки утихнут через неделю-две.

Оба-на. Может, он и впрямь разнесет всю страну и воссядет править – президентом груды камней. Или, может, он просто еще не смирился. Занятная выйдет сноска для книги. Страна вокруг рушится, а президент Москалев пышет самодовольством.

В коридоре за дверью Тунде ждет, когда посольская машина отвезет его в гостиницу. В Молдове сейчас безопаснее ездить под флагом Нигерии, чем под защитой Москалева. Впрочем, на машине часа по два-три продираешься через охранные кордоны.

Здесь его и находит Татьяна Москалева: Тунде сидит в расшитом кресле, поджидает звонка на мобильник – должны сообщить, что подогнали машину.

Татьяна Москалева цокает по коридору на шпильках. Платье бирюзовое, в обтяг, сборчатое, покрой подчеркивает сильные ноги гимнастки, прямые спортивные плечи. Татьяна встает над Тунде.

– Вам не понравился мой муж, да? – спрашивает она.

– Я бы так не сказал. – И Тунде выдает свою бесхитростную улыбку.

– А я бы сказала. Вы про него напишете плохое?

Тунде забрасывает локти на спинку кресла, открывая грудь.

– Татьяна, – говорит он, – раз уж завязался такой разговор, может, у вас во дворце есть что выпить?

В кабинете, похожем на зал совещаний из кино восьмидесятых про Уолл-стрит – блистающая позолотой пластиковая фурнитура и стол темного дерева, – есть коньяк. Татьяна щедро льет в два бокала, а потом вместе с Тунде смотрит на город. Президентский дворец – небоскреб в центре Кишинева, снаружи смахивает на четырехзвездочный и не заоблачно дорогой бизнес-отель.

Татьяна говорит:

– Он пришел на выступление ко мне в школу. Я занималась гимнастикой. Выступала перед министром финансов! – Она отпивает. – Мне было семнадцать, ему сорок два. Но он увез меня из медвежьей глуши.

Тунде говорит:

– Мир не стоит на месте. – И они мельком переглядываются.

Татьяна с улыбкой говорит:

– Вы добьетесь больших успехов. Вы алчный. Я такое видела.

– А вы? Вы… алчная?

Она меряет его взглядом и усмехается, не разжимая рта. Ей самой сейчас едва ли за сорок.

– Смотрите, как я умею, – говорит она. Хотя Тунде, пожалуй, догадывается, как она умеет.

Татьяна кладет ладонь на оконную раму и закрывает глаза.

Люстры фырчат и гаснут.

Татьяна поднимает глаза, вздыхает.

– Почему они… подключены к окну? – спрашивает Тунде.

– Проводка херовая, – поясняет она. – Тут всё так.

– А Виктор знает, что вы это умеете?

Она качает головой:

– Мне парикмахерша передала. Пошутила типа. Такой женщине, сказала, не пригодится. О вас и без того заботятся.

– Правда? – спрашивает Тунде. – О вас заботятся?

Теперь она смеется от души, во все горло:

– Вы поосторожнее. Виктор вам яйца оторвет, если услышит такие разговорчики.

Тунде тоже смеется:

– Вы считаете, бояться надо Виктора? Теперь-то?

Татьяна надолго присасывается к бокалу.

– Хотите секрет? – спрашивает она.

– Всегда, – отвечает он.

– Авади-Атиф, новый король Саудовской Аравии, живет в изгнании на севере нашей страны. Он снабжает Виктора деньгами и оружием. Поэтому Виктор и думает, что сможет подавить мятеж.

– Вы серьезно?

Она кивает.

– Можете добыть доказательства? Письма, факсы, фотографии, хоть что-нибудь?

Она качает головой:

– Езжайте сами, поищите. Вы же умненький мальчик. Справитесь.

Тунде облизывает губы.

– Почему вы мне рассказали?

– Хочу, чтоб вы вспомнили меня, когда добьетесь больших успехов. Вспомнили, что у нас с вами был такой разговор.

– Только разговор? – переспрашивает Тунде.

– За вами приехали, – отвечает она, тыча пальцем в черный лимузин, который тридцатью этажами ниже проезжает КПП перед дворцом.

А спустя пять дней Виктор Москалев весьма неожиданно и скоропостижно умирает во сне от инфаркта. Мировое сообщество слегка удивляется, когда на внеочередном заседании сразу после смерти Виктора Конституционный суд Молдовы единогласно решает, что его жена Татьяна станет и. о. президента. В один прекрасный день состоятся выборы, на которых Татьяна выдвинет свою кандидатуру, но в нынешние трудные времена важнее всего следить за порядком.

Однако, говорит Тунде в репортаже, вполне вероятно, Татьяну Москалеву недооценивают – политик она цепкий, умный и, похоже, своими рычагами воспользовалась сполна. Впервые выходя на публику, она надела золотую брошь в форме глаза, и кое-кто утверждал, что это кивок растущей популярности сетевого культа “Богини”. Кое-кто также отмечал, что весьма непросто отличить грамотный удар электрической силой от обычного инфаркта, но доказательной базы у подобных слухов не имелось.

Конечно, передача власти редко проходит как по нотам. На сей раз дело осложняется военным путчем, который затеял глава Генштаба при Викторе, – прихватив с собой половину вооруженных сил страны, он умудряется вышибить временное правительство Москалевой из Кишинева. А вот в приграничных городах легионы женщин, сбросивших цепи, повсеместно и инстинктивно поддерживают Татьяну Москалеву. Ежегодно через страну провозили около трехсот тысяч женщин, проданных ради их влажных тел и нежной плоти. И очень многие остались, поскольку деваться им больше некуда.

На тринадцатый день пятого месяца третьего года после Дня Девочек Татьяна Москалева со всем своим добром, и связями, и почти половиной армии, и немалым количеством вооружений приходит в горный замок ближе к границе Молдовы. Там она провозглашает новое царство, что объединит прибрежные края меж древних лесов и широких заливов, тем самым, в общем-то, объявляя войну четырем разным государствам, включая Русского Медведя. Новую страну Татьяна Москалева нарекает Бессарабией, в честь древнего народа, что жил здесь и прислушивался к священным изречениям жриц с горных вершин. Международное сообщество замирает в ожидании. По общему мнению, государство Бессарабия долго не протянет.

Тунде тщательно все записывает, документирует. И прибавляет: “В воздухе витает некий аромат – запах дождя после долгой засухи. Сначала одна женщина, затем пять, затем пятьсот, затем деревни, города, государства. Почка за почкой и листик за листиком. Мир не стоит на месте. Ширится размах”.

Рокси

На пике прилива девушка поджигает море руками. Монастырские смотрят с утеса. Девушка забрела в океан по пояс, потом еще глубже. Даже купальника не надела, так и пошла в джинсах и черном кардигане. И предает море огню.

Близятся сумерки, и видно хорошо. По воде тонкой спутанной сетью растекаются волокна водорослей. Когда девушка бьет разрядом в воду, частицы морской взвеси и мусор вспыхивают тускло, а водоросли – ярче. Свет расходится широким кругом, подсвечивая девушку снизу, – точно исполинский океанский глаз вперяется в небеса. Что-то щелкает, как шипучие конфеты, распростертые листья саргассов тлеют, почки пухнут и лопаются. Пахнет морем – солоно, зелено и едко. До девушки с полмили, но на утесе все равно чуется. Монастырские ждут, что с минуты на минуту сила у девушки иссякнет, но иллюминация продолжается – в заливе мерцает свет, пахнет всплывшими крабами и рыбешкой.

Монастырские говорят друг другу: Господь пошлет ей спасение.

– Она круг провела над поверхностью воды, – говорит сестра Мария Игнасия, – до границ света со тьмою[12].

Она – знак Матери.

Монастырские сообщают Матери Еве: к ней пришли.

Рокси предложили несколько мест на выбор. У Берни родня в Израиле – можно туда. Ты только представь, Рокс, – пляжи, песок, воздух свежий, пойдешь в школу с детьми Юваля, у него две девчонки, примерно твои сверстницы, и уверяю тебя, израильтяне не сажают девочек под замок за то, что ты умеешь. Там их в армию приспособили, Рокс, и уже обучают. Там девчонки небось умеют такое, что тебе и не снилось. Но Рокси проверяет через интернет. В этом Израиле даже не говорят по-английски, даже английскими буквами не пишут. Берни объясняет, что на самом деле в Израиле прекрасно говорят по-английски почти все, но Рокси твердит: “Не, это вряд ли”.

У мамы осталась родня на Черном море. Берни показывает на карте. Вот тут родилась твоя бабушка – ты же с бабушкой не знакома, да? С маминой мамой? Там у тебя до сих пор есть родственники. Все-таки семья – мы с ними тоже славно сотрудничаем. Войдешь в дело – ты ж говорила, что хочешь. Но Рокси уже решила, куда поедет.

– Я не тупая, – сказала она. – Я понимаю, надо меня вывезти, потому что ищут, кто убил Примула. Это не на каникулы.

Тут Берни с парнями заткнулись и уставились на нее.

– Ты такого не говори, Рокс, – сказал Рики. – Куда поедешь, говори там, что на каникулах, ага?

– Я хочу в Америку, – сказала она. – Я хочу в Южную Каролину. Вот, смотрите. Там эта женщина, Матерь Ева. Она в интернете выступает. Толкает речи.

Рики сказал:

– У Сэла там кто-то есть. Найдем, где тебе пожить, Рокс, чтоб за тобой приглядели.

– Не надо за мной приглядывать.

Рики покосился на Берни. А тот пожал плечами и сказал:

– Она пережила-то сколько.

На том и порешили.

Алли сидит на камне и мочит пальцы в море. Когда женщина бьет по воде разрядом, Алли чувствует, даже в такой дали, – словно по руке шлепают.

В сердце своем Алли вопрошает: Ты как думаешь? Я ни у кого не видела такой силищи.

Голос отвечает: Тебе же обещали воительницу – и вот тебе воительница.

В сердце своем Алли вопрошает: А ей ведома ее судьба?

Голос отвечает: Да кому ж она ведома, лапонька?

Стемнело, и огни на шоссе едва различимы. Алли опускает руку в океан и изо всей силы бьет разрядом. Вода едва подмигивает. Но этого хватает. Девушка бредет к Алли в волнах.

В темноте лицо смутное.

Алли окликает:

– Замерзла, наверно. У меня тут одеяло, если хочешь.

Девушка в воде говорит:

– Едрен батон, ты что, спасательная операция? Мож, еще пикник закатишь?

Британка. Вот так фунт. Впрочем, пути Господни неисповедимы.

– Рокси, – говорит девушка в воде. – Рокси меня зовут.

– А я… – Алли осекается. Давно ей не хотелось назваться настоящим именем. Что за бред. – Я Ева, – договаривает она.

– Ни хрена себе, – говорит Рокси. – Ох елки-моталки, я ж тебя тут, епта, и ищу. Едрен батон, только с утра приехала – ночным летела, ваще сдохнуть конкретно. Подрыхла чутка, думала, поищу тебя завтра, а ты тут сидишь такая. Чудеса!

Видишь, говорит голос, а я о чем?

Рокси тоже забирается на плоский валун. И вдруг поражает воображение. Мускулистые плечи, мощные руки – но это бы ладно.

Отработанным, отточенным чутьем Алли прощупывает, сколько силы у Рокси в пасме.

И словно падает за край земли. Там нет дна. Силы у Рокси – безбрежный океан.

– А, – говорит Алли. – Явится воительница.

– Чё?

Алли качает головой:

– Ничего. Слышала где-то.

Рокси смотрит оценивающе:

– А ты типа малехо криповая, да? Я как видосы посмотрела, сразу подумала. Во, думаю, криповая. Тебе по телику надо выступать – “Повсюду привидения”[13], смотрела? Слышь, а пожрать нет? С голоду подыхаю.

Алли хлопает по карманам и в куртке находит шоколадный батончик. Рокси вгрызается, кусает от души.

– Так-то лучше, – говорит она. – Когда много силы потратишь, жрать хочется – ужас, знаешь, да? – Умолкает, смотрит на Алли: – Не знаешь?

– Зачем ты это делала? Свет в воде?

Рокси пожимает плечами:

– Да в голову стукнуло. На море никогда не была, хотела глянуть, что получится. – Она щурится на океан. – Рыбы поглушила будь здоров. Вам небось можно ею ужинать неделю, если есть… – она крутит руками, – ну, не знаю, лодка и сеть, что ли. Там, правда, и ядовитые, наверно, плавают. А бывают ядовитые рыбы? Или только… “Челюсти”, не знаю?

Алли смеется – не может сдержаться. Давно ее никто не смешил. Давно она не смеялась, не решив заранее, что рассмеяться будет умно.

Ей в голову стукнуло, говорит голос. Вот просто осенило. Она пришла искать тебя. Тебе обещали воительницу – и вот тебе воительница.

Ага, отвечает Алли. Помолчи секунду, а? И вслух спрашивает:

– Зачем ты меня искала?

Рокси передергивает плечами, словно шныряет и виляет, уворачивается от воображаемых ударов.

– Надо было из Англии на чуток слинять. А тебя я видела на ютубе. – Она вдыхает, выдыхает сполна, сама себе улыбается и продолжает: – Слышь, я не знаю – ты вот задвигаешь, мол, это все Бог наворотил не просто так, а чтоб женщины забрали власть у мужчин… Бог и то-се – в это я не верю, понятно?

– Понятно.

– Но я вот думаю… ты в курсе, чему в Англии девок в школах учат? Дышать! Кроме шуток – дышать, епта! “Держи себя в руках, не пользуйся, ничё не делай, следи за собой, и руки еще на груди скрещивай”, да? А у меня тут пару недель назад был секс с одним мужиком, так он меня прямо умолял, чтоб я ему вдарила, немножко совсем, он в интернете видел, – да не будет никто вечно скрестив руки ходить. Мой папка ничего, и братья тоже, не злые, но я хотела перетереть с тобой, потому что ты, ну, типа… думаешь, что́ все это значит. Для будущего, да? Дух захватывает.

Все это изливается из Рокси мощным потоком без пауз.

– А по-твоему, что это значит? – спрашивает Алли.

– Все поменяется. – Рокси говорит и ковыряет пальцем водоросли на валуне. – А как иначе-то? Надо всем пошевелить мозгой и придумать, как нам теперь сотрудничать. Ну, типа. Мужики что-то умеют – они сильные. И женщины теперь что-то умеют. И оружие осталось – а куда оно денется? Мужиков с пушками до хренища, а я против них ничего сделать не могу. Я прям… я говорю, дух захватывает, ну? Я и папке сказала. Чего мы вместе можем добиться.

Алли смеется:

– Ты считаешь, они захотят сотрудничать с нами?

– Одни да, другие не, и чё? У кого башка варит, те захотят. Я с папкой базарила. Вот у тебя так бывает – заходишь в комнату, и прям видно, у кого из девок силы полно, а у кого фига с маслом? Такое, знаешь… как у Человека-паука чутье?

Еще никто и никогда не заговаривал с Алли про это чутье, у нее самой развитое особо тонко.

– Да, – говорит она. – Я, пожалуй, понимаю.

– Едрен батон, никто не понимает. Я про это, правда, на каждом углу и не треплюсь. Короче, полезно, чтоб мужиков предупреждать, да? Для сотрудничества.

Алли поджимает губы.

– Я это представляю несколько иначе, я бы так сказала.

– Да чё тут скажешь, подруга, – смотрела я твои видосы.

– Я считаю, грядет великая битва света и тьмы. А твоя судьба – сражаться на нашей стороне. Я думаю, ты будешь величайшей из великих.

Рокси смеется и пуляет камешек в океан.

– Вот всю дорогу хотела себе судьбу, – говорит она. – Слышь, может, пойдем куда? К тебе, я не знаю? Дубак тут у вас.

Ее пустили на похороны Терри – малость смахивало на Рождество. Тетки-дядья, бухло, яйца вкрутую и белые булки. Всякие люди обнимали Рокси за плечи и говорили, что она умница. А перед тем, как все туда двинули, Рики дал ей заправиться, и сам тоже, и такой: “Это чтоб не психовать”. И как будто снежок посыпался. Как будто холодно, а ты где-то высоко. Ну чистое Рождество.

На кладбище Барбара, мама Терри, лопатой кинула землю на гроб. Едва земля ударила по древесине, Барбара протяжно взвыла. Там еще машина стояла и какие-то мужики с телевиками фоткали. Рики с корешами их шуганули.

Когда вернулись, Берни спросил:

– Папарацци?

А Рики сказал:

– Может, и легавые. Все они заодно.

Рокси, видимо, немножко вляпалась.

На церемонии все с ней были по-нормальному. А на кладбище при ней плакальщики не знали, куда глаза девать.

Когда Алли и Рокси добираются до монастыря, там уже подают ужин. Им обеим оставили места во главе стола, а за столом болтовня и вкусно пахнет горячим. Жаркое со всякими моллюсками, с мидиями, и с картошкой, и с кукурузой. Хрустящий хлеб, яблоки. У Рокси такое чувство – не назвать, не опознать. Внутри все чуточку размягчается, прослезилась даже. Одна девочка находит ей смену одежды: теплый вязаный свитер и треники, заношенные и уютные, потому что их столько раз стирали, и вот Рокси чувствует себя так же. Все хотят с ней поговорить – никогда не слыхали такого акцента, просят сказать “вода” и “банан”. Разговоры не смолкают. Рокси-то всегда думала, что это она болтушка, но куда ей до этих.

После ужина Матерь Ева немного учит Писанию. Они выбирают в Писании то, что им подходит, а что не подходит – переписывают. Матерь Ева говорит о фрагменте из Книги Руфи. Зачитывает, как Руфь обращается к свекрови, своей подруге: “Не принуждай меня оставить тебя и возвратиться от тебя; но куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом, и твой Бог моим Богом”[14].

Матери Еве с этими женщинами легко, а вот Рокси в затруднении. К девичьему обществу она непривычна: у Берни в семье одни парни, у Берни в банде одни парни, и мама Рокси тоже в основном была при мужике, а в школе девчонки всегда Рокси третировали. Рокси неловкая – чего не скажешь о Матери Еве. Та держит за руки двух девушек, сидящих подле нее, говорит тихо и с юмором.

Говорит она так:

– История о Руфи – прекраснейшая история о дружбе во всей Библии. Не было никого преданнее Руфи, и никто яснее Руфи не выражал самой сути дружбы.

Матерь Ева говорит, и в глазах у нее слезы, и девочки за столом уже расчувствовались.

– Мужчины – не наша забота, – говорит она. – Пусть живут как хотят – они только тем и заняты. Хотят друг с другом воевать и куролесить – пусть. Зато мы вместе. Куда вы пойдете, туда и я пойду. Народ ваш будет моим народом, сестры мои.

И они отвечают:

– Аминь.

Рокси постелили наверху. Комнатенка крохотная: узкая постель со стеганным вручную лоскутным покрывалом, стол и стул, за окном океан. Когда перед Рокси распахивают дверь, ей хочется зарыдать, но она не подает виду. Сидя на постели, щупая покрывало, она вдруг вспоминает ту ночь, когда папка привез ее к себе, в дом, где жил с Барбарой и сыновьями. Час был поздний, а мама заболела, ее тошнило, и она позвонила Берни, попросила забрать Рокси, и Берни приехал. Рокси была в пижаме – лет пять-шесть ей было, не больше. Она помнит, как Барбара сказала: “Ну, здесь ей ночевать нельзя”, а Берни такой: “Да еб твою мать, в гостевой ее положи”, а Барбара скрестила руки на груди и такая: “Я же сказала, здесь она ночевать не будет. Если прям припекло, братцу своему ее сбагри”. В ту ночь лил дождь, и папка понес Рокси назад в машину, и Рокси смотрела из-под капюшона халата, как на грудь падают капли.

Сегодня вечером Рокси ждут – ну, как бы. По крайней мере, кое-кто схлопочет будь здоров, если Рокси потеряется. Но ей шестнадцать, и проблема решается одной СМС.

Матерь Ева затворяет дверь, и они остаются наедине. Матерь Ева садится на стул и говорит:

– Живи здесь сколько хочешь.

– Почему так?

– У меня про тебя хорошее предчувствие.

Рокси смеется:

– А если б я была пацаном?

– Ты же не пацан.

– У тебя про любую женщину хорошее предчувствие?

Матерь Ева качает головой:

– Не настолько. Хочешь пожить здесь?

– Ага, – отвечает Рокси. – Ну, чуток – точно. Гляну, что вы тут замутили. Мне нравится ваше… – она подыскивает слово, – ощущение здесь нравится.

Матерь Ева говорит:

– Ты же сильная, да? Не слабее прочих.

– Сильнее прочих, точняк. Я тебе поэтому в кайф?

– Сильные нам пригодятся.

– Н-да? Грандиозные планы?

Матерь Ева подается вперед, складывает руки на коленях.

– Я хочу спасти женщин, – говорит она.

– Чё – всех? – смеется Рокси.

– Да, – говорит Матерь Ева. – Если смогу. Хочу докричаться до них, объяснить, что отныне можно жить по-новому. Можно объединиться, и пусть мужчины идут своей дорогой, а нам ни к чему держаться старых порядков, можно проложить новый путь.

– Н-да? Пара-тройка мужиков пригодятся, знаешь ли, – кто детей-то будет делать?

Матерь Ева улыбается:

– Все возможно с Божьей помощью.

Блямкает телефон. Матерь Ева смотрит. Кривится. Переворачивает его, чтоб не видеть экрана.

– Чё там? – спрашивает Рокси.

– Всякие люди пишут письма в монастырь.

– Выпереть вас хотят? Тут красиво. Я б на их месте тоже захотела все назад захапать.

– Хотят дать нам денег.

Рокси опять смеется:

– И в чем затык? Вам свои девать некуда?

Алли смотрит на нее задумчиво:

– Счет в банке есть только у сестры Марии Игнасии. А я… – Она облизывает верхние зубы, причмокивает.

Рокси продолжает за нее:

– А ты никому не доверяешь?

Алли улыбается:

– А ты?

– Цена бизнеса, подруга. Кому-то доверять надо, а то ни фига не сделается. Нужен счет в банке? Тебе их сколько надо? Можно за границей, хошь? На Каймановых островах, по-моему, хорошо – не в курсах почему.

– Погоди, ты о чем вообще?

Но поздно – Рокси вынула телефон, сфоткала Алли и уже шлет сообщение.

И ухмыляется:

– Ты мне доверься. Я ж должна как-то за постой платить, ну?

Назавтра в монастырь приезжает мужик – еще семи утра нет. Подкатывает к центральным воротам, стоит и ждет. Рокси стучится к Алли, тащит ее по дорожке, прямо в халате.

– Что? Что такое? – спрашивает Алли, но улыбается.

– Пошли, сама увидишь.

– Как делишки, Эйнар? – говорит Рокси мужику. Он коренастый, за сорок, волосы темные, на лбу черные очки.

Эйнар улыбается и медленно кивает:

– Сама как, Роксанна? Берни Монк велел за тобой приглядеть. За тобой приглядывают?

– Я – шикарно, – отвечает Рокси. – Супер-пупер. Я тут с дружбанами поживу месяцок. Привез, чё я просила?

Эйнар смеется:

– Я тебя один раз видел в Лондоне. Тебе было шесть лет, и ты пнула меня в щиколотку, потому что я не купил тебе молочный коктейль, пока мы твоего папку ждали.

Рокси тоже раскованно смеется. Сейчас ей проще, чем за ужином. Алли это замечает.

– Ну а чё ты коктейль-то не купил? Давай, гони.

Сумка – явно c какими-то шмотками Рокси. Ноутбук – новенький, мощный зверь. И маленькая папка на молнии. Рокси кладет ее на кромку открытого багажника, вжикает молнией.

– Ты полегче, – советует Эйнар. – В спешке сварганили. Чернила размажутся, если тереть.

– Усекла, Евка? – говорит Рокси. – Не тереть, пока не высохнет.

И протягивает Матери Еве то-сё из папки.

Американские паспорта, водительские права, карточка соцобеспечения, и на вид все выглядит как настоящее, как правительством напечатанное. И на всех документах, на всех паспортах – фотография Алли. На каждой она чуть иная – другая прическа, кое-где в очках. И имена разные – совпадают с именами на карточках соцобеспечения и правах. Но везде она.

– Мы тебе сделали семь, – говорит Рокси. – Полдюжины плюс одну на счастье. Седьмой комплект британский. Мало ли, вдруг захочешь. Эйнар, а с банком выгорело?

– Все путем, – говорит Эйнар, выуживая из кармана папочку поменьше. – Только если кладете больше ста штук, предупредите нас, лады?

– Долларов или фунтов? – спрашивает Рокси.

Эйнар слегка морщится:

– Долларов. – И уточняет: – Это только на полтора месяца! Потом счет не проверяют.

– Сойдет, – говорит Рокси. – Не буду пинаться. На сей раз.

Рокси и Даррелл болтались в саду, футболили камни и ковыряли кору на деревьях. Оба не очень-то любили Терри, но Терри не стало, и это было странно.

Даррелл такой:

– А по ощущениям это как?

И Рокси, типа:

– Меня ж не было внизу, когда его грохнули.

А Даррелл такой:

– Да не, в смысле, когда ты Примула в расход пустила. Это как по ощущениям?

И она почувствовала снова – этот блеск под ладонью, и как лицо Примула сначала потеплело, а потом похолодело. Рокси шмыгнула носом. Посмотрела на свою руку, словно ответа искала там.

– Кайфово, – ответила она. – Он убил маму.

Даррелл сказал:

– Вот бы и мне так уметь.

Несколько дней Роксанна Монк и Матерь Ева помногу разговаривают. Находят общее – и держат его на вытянутой руке, любуются деталями. Обе остались без матери, обе в семьях ни два ни полтора.

– Клево, как вы тут все говорите “сестра”. У меня никогда не было сестры.

– И у меня, – говорит Алли.

– Всегда хотела, – говорит Рокси.

И на этом они пока что притормаживают.

Монастырские хотят спарринговать с Рокси, отрабатывать навыки. Рокси только за. Дерутся за монастырем, там большой газон до самого океана. Рокси вызывает по две-три за один раз, уворачивается, шибает их со всей дури, запутывает, пока они не начинают лупить друг друга. На ужин приходят хохоча, в синяках, иногда с паутинными шрамиками на запястье или лодыжке – эти шрамы они носят с гордостью. Есть совсем мелкие девчонки, одиннадцать-двенадцать лет, и они таскаются за Рокси хвостом, будто она поп-звезда. Она им велит отвалить – идите, мол, займитесь чем-нибудь. Но ей по нраву. Она учит их боевому приему, который придумала сама, – плеснуть человеку в лицо водой из бутылки, подставить палец под воду, и пока летит, пустить по ней ток. Девочки упражняются друг на друге, хихикая и разбрызгивая воду по газону.

Как-то под вечер Рокси и Алли сидят на крыльце, а за ними садится красно-золотое солнце. Обе смотрят, как на траве дурачатся дети.

Алли говорит:

– Я такая же была, когда мне было десять.

– Н-да? Большая семья?

Пауза несколько затягивается. Может, думает Рокси, я что-то не то спросила; впрочем, по барабану. Могу и подождать.

Алли отвечает:

– Детский дом.

– А, – говорит Рокси. – Знаю таких ребят. Тяжко им. На ноги трудно встать. Но теперь-то у тебя ничего так.

– Я умею о себе позаботиться, – говорит Алли. – Научилась.

– Да, я уж вижу.

Эти дни голос у Алли в голове помалкивает. Годами такого не было. Алли здесь, и на дворе лето, и Алли знает, что Рокси рядом, кого угодно прикончит насмерть, если что, – и от этого стало потише.

Алли говорит:

– Меня в детстве часто тягали туда-сюда. Отца не знаю, а мама – только осколок в памяти.

Только шляпка – вот что помнит Алли. Бледно-розовая шляпка, по воскресеньям в церковь ходить, лихо сбита набекрень, а лицо под ней улыбается Алли, показывает язык. Вроде счастливое воспоминание, из прорех между затяжными печалями, или болезнями, или тем и другим. Алли не помнит, как ходила в церковь, но в памяти застряла эта шляпка.

Алли говорит:

– Я, пока не попала сюда, сменила домов двенадцать. Или тринадцать. – Она проводит рукой по лицу, кончики пальцев вжимает в лоб. – Один раз отправили к тетке, которая коллекционировала фарфоровых кукол. Сотни кукол, на каждом шагу, пялились на меня со стен в спальне. Тетка красиво меня одевала, это я помню. Пастельные платьица, ленточки по подолу. Но ее посадили в тюрьму за воровство – на что-то же надо было этих кукол покупать, – и меня отправили дальше.

На газоне одна девочка поливает другую водой, искрящейся слабым током. Вторая девочка хихикает. Щекотно.

– Что людям надо, то они сами делают, – отвечает Рокси. – Папка так говорит. Если тебе чего надо, прямо позарез – не просто охота, а позарез надо, – ты исхитришься и добудешь. – И смеется: – Правда, это он про торчков. Но не только с торчками так.

Рокси смотрит на девочек на газоне, на этот дом, который стал и ее домом, – и не просто домом.

Алли улыбается:

– Если сама сделала, надо потом защищать.

– Ну да, чё уж. Я же приехала.

– Мы таких сильных никогда не видели.

Рокси смотрит на свои руки, будто слегка удивлена, слегка напугана.

– Не знаю, – говорит она. – Наверно, и другие такие есть.

И тут Алли осеняет. Это как предсказательная машина на ярмарке – цепи гремят, колесики крутятся. Кто-то водил Алли, когда она была маленькая. Суешь два четвертака, дергаешь рычаг, дзынь, хр-рым, тып-п – и получи свою судьбу на толстом картонном прямоугольничке в розовой рамке. Вот так ее и осеняет – внезапно и окончательно, точно в глубинах черепа щелкает механика, к которой даже у Алли доступа нет. Дзынь, тып-п.

Голос говорит: Ну вот. Теперь ты знаешь. Пользуйся.

Алли произносит очень тихо:

– Ты кого-то убила?

Рокси сует руки в карманы и хмурится:

– Кто тебе сказал?

И поскольку она не говорит, к примеру: “Кто тебе сказал такое?” – Алли понимает, что угадала.

Голос говорит: Молчи.

Алли говорит:

– Иногда я просто что-то знаю. Как будто голос в голове.

Рокси отвечает:

– Едрен батон, ну ты правда криповая. Колись тогда, кто Большие скачки выиграет.

Алли говорит:

– Я тоже убила. Давно и далеко. Я была другим человеком.

– Небось заслужил, раз убила.

– Он заслужил.

Сидят, обмозговывают.

Рокси говорит, эдак запросто, словно и вовсе некстати:

– Когда мне было семь, один мужик ко мне рукой в трусы полез. Пианино преподавал. Мама считала, надо бы мне учиться. Сижу такая на табуретке, наяриваю “Всем хорошим мальчикам надо веселиться”, опа – рука в трусах. “Ничего не говори, – он такой мне, – играй дальше”. Короче, на следующий вечер папка приехал, в парке со мной погулять, и я рассказала, так папка, едрить, чуть не сбрендил. На маму наорал – типа как она могла; а она сказала, что, мол, не в курсах, откуда бы ей, она бы не допустила. Папка взял своих ребят, навестили учителя.

Алли спрашивает:

– И что было?

Рокси смеется:

– Отметелили в говно. Мудей у него к утру осталось, например, на штуку меньше.

– Серьезно?

– А то. Папка ему сказал, если еще хоть одного ученика приведет в дом, хоть одного, до конца, сука, жизни, папка тогда вернется и второе яйцо отчекрыжит, и что болтается тоже заодно. И не думай типа из города уезжать, еще где карьеру себе мутить, потому как Берни Монк, он, едрен батон, вездесущий. – Рокси усмехается себе под нос. – Ну и короче, я его один раз встретила потом на улице – так он деру дал. Увидел меня, прикинь, развернулся и прям дунул со всех ног.

Алли говорит:

– Это хорошо. Это очень хорошо. – И тихонько вздыхает.

Рокси говорит:

– Я понимаю, что ты им не доверяешь. Это ничё. Тебе и не надо, солнце.

Она ладонью накрывает руку Алли, и так они сидят еще долго.

Спустя время Алли говорит:

– У одной девочки отец из полиции. Звонил ей два дня назад, сказал, что ей не стоит тут быть в пятницу.

Рокси смеется:

– Отцы, одно слово. Дочерей завсегда прикроют. Язык что помело.

– Поможешь нам?

– А что нам светит? – спрашивает Рокси. – Спецназ?

– Да вряд ли. Подумаешь, девчонки в монастыре. Законопослушные граждане, исповедуют свою религию.

– Убивать я больше не могу, – говорит Рокси.

– Я думаю, и не придется, – говорит Алли. – У меня идея.

После смерти Примула от его банды не оставили мокрого места. Как два пальца: едва Примула не стало, его ребята скукожились. С похорон Терри прошло две недели, Берни позвонил Рокси на мобильник в пять утра и велел подходить к запертому гаражу в Дагенэме. Там он выудил из кармана громадную связку ключей, открыл гараж и показал Рокси: лежат два трупа, убиты намертво и начисто, скоро искупаются в кислоте, и на этом все.

Рокси посмотрела им в лица.

– Они? – спросил Берни.

– Ага, – сказала Рокси. И рукой обвила отца за талию. – Пасип.

– Для моей девочки – все что угодно, – ответил он.

Длинный мужик, мелкий мужик, двое, которые убили маму. У одного на руке так и осталась отметина Рокси, воспаленная и ветвистая.

– Ну что, лапуль, готово дело? – сказал Берни.

– Готово дело, пап.

И он поцеловал ее в макушку.

В то утро они пошли прогуляться по кладбищу Истбрукэнд. Шагали не спеша, болтали, а тем временем двое уборщиков делали что надо в гараже.

– А ты знаешь, что в тот день, когда ты родилась, мы Джека Конагана грохнули? – сказал Берни.

Рокси знала. Но любила эту историю.

– Он годами нас донимал, – продолжал Берни. – Папашу Мики положил – ты его не знала, – и его, и ирландских пацанов. Но мы Джека в итоге спалили. В канале рыбу ловил. Всю ночь стерегли, а как он явился ни свет ни заря, грохнули и в канал сбросили. Ну, закончили, я уже дома, тепло-сухо, проверяю телефон – батюшки, от твоей мамы пятнадцать сообщений! Пятнадцать! Ночью рожать взялась, прикинь?

Рокси кончиками пальцев ощупывала эту байку по краешку. История вечно получалась какая-то скользкая, будто вырывалась из рук. Рокси родилась в темноте, а между тем разные люди кого-нибудь ждали: папка ждал Джека Конагана, мама ждала папку, а Джек Конаган, сам того не ведая, ждал Смерть. История была о том, что чего только не происходит, как раз когда не ждешь. Думаешь, что вот сегодня-то ночью ничего не случится, а тут раз – и случается все подряд.

– Я тебя на руки взял – а ты девчонка! Три пацана – я и не думал, что дочка родится. А ты уставилась мне прямо в глаза и описала все штаны. Так я и понял, что ты мне удачу принесешь.

Рокси – удача. Не считая кое-каких мелочей, ей тоже всегда выпадала удача.

Сколько надо чудес? Да всего ничего. Одно чудо, другое, третье – уже вдоволь. Четыре – великое множество, хватит за глаза.

По саду с тыла монастыря идут в атаку двенадцать вооруженных полицейских. Был дождь. Земля раскисла – и это мягко сказано. Краны у ограды, слева и справа, выкручены до предела. Девочки протянули шланг насоса с берега на крыльцо, и теперь оттуда льется морская вода, на каменных ступенях водопад. Полицейские не надели резиновых сапог – они ж не знали, что здесь такая слякоть. Они знают одно: из монастыря пришла женщина, сказала, что девочки окопались тут, что они опасны и чинят насилие. Поэтому за девочками явились двенадцать обученных мужчин в бронежилетах. Достаточно, пожалуй, чтобы все это прекратить.

Мужчины кричат:

– Полиция! Выходите из здания с поднятыми руками!

Алли переглядывается с Рокси. Та ухмыляется.

Обе притаились за шторами в трапезной, окна выходят в сад за монастырем. Обе ждут, пока все полицейские взберутся на каменные ступени задней террасы. Ждут, ждут… и вот все на крыльце.

Рокси выдергивает пробки из полудюжины бочек припасенной морской воды. Ковер промок насквозь, вода хлещет под дверь на террасу. Все они теперь в одном пруду – и Рокси, и Алли, и полицейские.

Алли наклоняется, опускает руку в воду и сосредоточивается.

Снаружи, на террасе и на ступенях, тоже вода, и она касается кожи всех полицейских. Тут нужен контроль, какой Алли еще не давался; пальцы у полицейских на спусковых крючках, не терпится нажать. Но со скоростью мысли Алли один за другим шлет по воде свои сигналы. И один за другим полицейские дергаются, как марионетки, локти топырятся, руки разжимаются и немеют. Один за другим полицейские роняют оружие.

– Етить-колотить, – говорит Рокси.

– Давай, – говорит Алли и взбирается на кресло.

Рокси, женщина, у которой силы выше крыши, бьет разрядом в воду, и все полицейские вздрагивают, и надламываются, и падают. Шик и блеск.

Тут нужна была одна женщина, и не больше, десяток монастырских девочек не смогли бы ударить так слаженно и стремительно – непременно друг друга покалечили бы. Тут нужна была воительница.

Рокси улыбается.

Все это Горди снимает на телефон с верхнего этажа. Через час запостит онлайн. Не надо много чудес, чтобы люди в тебя поверили. И стали слать деньги, и предлагать юридическую помощь, чтоб ты устроилась по-человечески. Все ищут ответа – и сейчас как никогда.

Матерь Ева записывает послание, его пускают за кадром. Матерь Ева говорит так:

– Я пришла не для того, чтобы вы хоть на шаг отступили от своей веры. Я здесь не затем, чтобы вас обратить в новую религию. Христиане, иудеи, мусульмане, сикхи, индуисты, буддисты – есть ли у вас религия или нет никакой, Бог не хочет, чтобы вы меняли свои практики.

Она берет паузу. Ясно, что от нее ожидают услышать не это.

– Бог любит нас всех, – говорит Матерь Ева, – и хочет, чтоб вы знали: Она лишь сменила одеяние. Она за гранью женского и мужского, Она за гранью человеческого разумения. Но Она обращает ваше внимание на то, о чем вы позабыли. Иудеи, посмотрите не на Моисея, а на Мирьям и учитесь у нее. Мусульмане, взгляните на Фатиму, а не на Мохаммеда. Буддисты, помните Тару, мать освобождения. Христиане, молитесь Марии о спасении… Вас учили, что вы нечисты, что вы не святы, что тело ваше порочно и ему недоступно божественное. Вас учили презирать себя, вам внушали одну лишь мечту – стать мужчиной. Но это учение было ложно. Бог живет в каждой из вас, Бог вернулась на землю, дабы наставить вас, и воплотилась в нашей новой силе. Не приходите ко мне за ответами, ибо ответы вам надлежит искать в себе.

Есть ли на свете соблазн сильнее, чем просьба не подходить? Есть ли мощнее магнит, чем слова “вам здесь не рады”?

Уже к вечеру в монастырь текут письма. Я хочу последовать за тобой – куда мне вступить? Что я могу сделать у себя дома? Как собрать молитвенную группу под эту вашу новую шляпу? Научи нас молиться.

И просьбы о помощи. Моя дочь больна, помолись за нее. Мамин новый муж наручниками приковал ее к кровати, пришли, пожалуйста, кого-нибудь на помощь. Алли и Рокси читают письма вдвоем.

Алли говорит:

– Надо помочь.

Рокси отвечает:

– Ты же не поможешь всем, солнце.

Алли говорит:

– Я помогу. С Божьей помощью помогу.

Рокси отвечает:

– Может, чтобы всем помочь, не надо спасать каждую.

Едва в Сети появляется видеоролик с тем, что сделали Рокси и Алли, полицейские по всему штату стервенеют. Они унижены – ну еще бы. Им охота себя показать. В других штатах и странах в полицию уже активно набирают женщин, а здесь пока нет. В полиции служат главным образом мужчины. И они злятся, и им страшно, и происходит много чего.

Через двадцать три дня после неудачного штурма монастыря на порог приходит девочка с посланием для Матери Евы. Только для Матери Евы; умоляю, помогите. Девочка ослабела от слез, и вся дрожит, и перепугана.

Рокси заваривает ей горячий сладкий чай, Алли находит печенье, и девочка – зовут ее Мез – рассказывает, что приключилось.

Семь вооруженных полицейских патрулировали район. Мез с мамой возвращались домой с продуктами, шли себе и разговаривали. Мез двенадцать, сила у нее уже несколько месяцев; у мамы дольше – разбудила младшая двоюродная сестра. Мы разговаривали, и все, говорит Мез, несли пакеты с продуктами, болтали, смеялись, и тут вдруг шесть или семь копов, говорят: “А что в пакетах? А куда это вы? Нам поступили сообщения, что две женщины здесь хулиганят. Что в пакетах, вашу мать?”

Мама Мез не очень серьезно к этому отнеслась, засмеялась только и сказала: “Вы сами-то как думаете? Продукты из продуктового”.

А один коп сказал, мол, как же так, женщина, тут ведь опасный район, что-то вы больно веселая. Чем это вы тут занимаетесь?

А мама Мез сказала: “Оставьте нас в покое, а?”

А они ее толкнули. И она двоих ударила, кольнула силой совсем легонечко. Просто чтоб не лезли.

И тут у копов слетела крыша. Они достали свои дубинки и пушки и взялись за работу, и Мез кричала, и ее мама кричала, и весь тротуар в крови, и они колошматили маму Мез по голове.

– Держали ее, – говорит Мез, – и лупили. Семеро на одну.

Алли слушает молча. А дослушав, спрашивает:

– Она жива?

Мез кивает.

– Ты знаешь, куда ее отвезли? В какую больницу?

Мез говорит:

– Ни в какую не в больницу. Ее в отдел отвезли.

Алли говорит Рокси:

– Идем.

Рокси говорит:

– Тогда надо всей толпой.

По улице к отделу полиции, где держат маму Мез, шагают шестьдесят женщин. Идут тихо, но быстро, и всё снимают – такое наставление дано монастырским. Документировать всё. По возможности стримить. Все постить онлайн.

Когда добираются до отдела, полиция уже готова. Снаружи стоят мужчины с винтовками.

К ним подходит Алли. Задирает руки, показывает ладони. Говорит:

– Мы пришли с миром. Мы хотим увидеть Рейчел Латиф. Мы хотим убедиться, что она получает медицинскую помощь. Мы хотим, чтобы ее перевели в больницу.

Старший офицер, стоящий у дверей, отвечает:

– Миссис Латиф задержана на законных основаниях. Какой властью вы требуете ее отпустить?

Алли смотрит влево, смотрит вправо, вдоль фаланги женщин, которых привела с собой. С каждой минутой подходят новые. Их уже где-то двести пятьдесят. Весть о том, что произошло, передают из дома в дом. Рассылаются сообщения; женщины увидели стримы в Сети, вышли из домов и явились сюда.

– Единственной подлинной властью, – отвечает Алли. – Законом людским и Божьим. У вас в “обезьяннике” женщина с тяжелыми травмами, и ее должен осмотреть врач.

Рокси чувствует, как в воздухе потрескивает энергия. Женщины накручены, взволнованы, сердиты. Интересно, мужчины тоже чувствуют? Полицейские с винтовками нервничают. Ситуация запросто может слететь с оси.

Старший офицер качает головой:

– Вам сюда нельзя. А ваше присутствие угрожает личному составу.

Алли отвечает:

– Мы пришли с миром. Офицер, мы пришли с миром. Мы хотим увидеть Рейчел Латиф, мы хотим, чтоб она получила медицинскую помощь.

В толпе громкое бормотание, потом стихает; все ждут.

Старший офицер говорит:

– Если я вас к ней пущу, вы отошлете остальных женщин по домам?

Алли отвечает:

– Сначала пустите меня к ней.

Рокси и Алли приводят в “обезьянник”, а там Рейчел Латиф почти без сознания. На голове кровавый колтун, и она лежит на шконке почти не шевелясь, дышит медленно и трудно.

Рокси говорит:

– Господи боже!

Алли говорит:

– Офицер, этой женщине срочно нужно в больницу.

Остальные полицейские смотрят на старшего. К отделу прибывают все новые и новые женщины. Снаружи доносятся их голоса – точно птицы бормочут, каждая говорит с соседкой, каждая готова по тайному сигналу пойти в бой. В отделе всего двадцать полицейских. Еще полчаса – и снаружи соберется несколько сотен женщин.

Рейчел Латиф раскроили череп. Видно разбитую белую кость и кровавые пузыри из мозгового вещества.

Голос говорит: У них не было ни малейшего повода. Они дали повод вам. Можешь занять отдел полиции, поубивать тут всех мужчин до единого, если хочешь.

Рокси берет Алли за руку, сжимает.

Говорит:

– Офицер, вы же не хотите обострять положение. Вы не хотите вот так остаться в истории. Отпустите эту женщину в больницу.

Старший офицер испускает долгий, медленный выдох.

Снаружи гомонят громче, когда Алли выходит, и еще громче – когда становится слышна сирена; “скорая” приближается, втирается в толпу.

Две женщины поднимают Матерь Еву на плечи. Та воздевает руку. Бубнеж смолкает.

Устами Алли Матерь Ева речет так:

– Я забираю Рейчел Латиф в больницу. Я прослежу, чтобы о ней позаботились.

Снова шум, точно трава шуршит под ветром. Нарастает и стихает.

Матерь Ева растопыривает пальцы, как у “руки Фатимы”. И прибавляет:

– Вы сегодня сделали хорошее дело, а теперь можете расходиться по домам.

Женщины кивают. Монастырские все как одна разворачиваются и уходят. Остальные медленно тянутся за ними.

Спустя полчаса Рейчел Латиф осматривают в больнице, а на улице перед отделом полиции пусто.

В конце концов выясняется, что цепляться за монастырь нужды нет. Там красиво, море, как бы уютно, но когда истекает девятый месяц монастырской жизни Рокси, организация Алли уже в состоянии купить сотню таких монастырей, да и места нужно побольше. Шестьсот женщин связаны с общиной только в этом городишке, а по всей стране, по всему миру возникают сателлиты. Чем чаще власти твердят, что Матерь Ева творит беззаконие, чем больше прежняя Церковь уверяет, что Матерь Ева – посланница диавола, тем сильнее женщин тянет к Матери Еве. Если прежде у Алли и были сомнения, вправду ли она посланница Божья, что несет весть Ее народу, здешние события не оставили от них камня на камне. Она призвана заботиться о женщинах. Бог поручила ей эту роль, и кто Алли такая, чтоб отказываться?

Когда заходит речь о новых помещениях, уже опять наступила весна.

Рокси говорит:

– Ты же заначишь мне комнату?

Алли говорит:

– Не уезжай. Зачем тебе ехать? Зачем назад в Англию? Что ты там не видела?

Рокси говорит:

– Папка считает, все схлынуло. Всем до фонаря, мы можем мочить друг друга сколько влезет, лишь бы честных граждан не трогали. – И усмехается.

– Нет, ну правда, – Алли качает головой, – зачем тебе домой? Твой дом здесь. Оставайся. Пожалуйста. Останься с нами.

Рокси сжимает ее руку.

– Я по родным соскучилась, – говорит она. – По папке. И, это, по мармайту. В таком духе. Я ж не насовсем. Еще свидимся.

Алли носом втягивает воздух. В глубине сознания что-то бормочет, а месяцами там стояла тишина.

Алли возражает:

– Но им нельзя доверять.

Рокси смеется:

– Чё? Мужчинам? Всем? Ни одному?

Алли говорит:

– Ты поосторожнее. Поищи надежных женщин, работай с ними.

Рокси говорит:

– Да, солнце, мы же про это терли уже.

– Забери себе все, – говорит Алли. – Ты сможешь. Тебе хватит сил. Не отдавай Рики, не отдавай Дарреллу. Это все твое.

Рокси говорит:

– Вот знаешь, это ты дело говоришь. Но я ж не могу все забрать прям отсюда. – Она сглатывает. – Я забронировала билет. Уезжаю через субботу. А до того хотела побазарить. О планах. Мы же можем побазарить о планах? Чтоб ты не уговаривала меня остаться?

– Мы можем.

В сердце своем Алли говорит: Я не хочу, чтоб она уезжала. А нельзя этому помешать?

Голос ей отвечает: Не забывай, лапонька, прибрать к рукам – твоя единственная защита.

Алли говорит: А можно прибрать к рукам весь мир?

И голос отвечает тихо-тихо, как много-много лет назад: Ой, деточка. Ой, заинька, не беги поперед паровоза.

Рокси говорит:

– А то тут такая фигня. У меня идея.

Алли говорит:

– И у меня.

Они смотрят друг на друга и улыбаются.

Датировка – около полутора тысяч лет назад, обучающее устройство для овладения электрической силой. Рычаг в основании железный и внутри деревянной рамы подсоединен к металлическому штырю (на схеме обозначен А). Мы предполагаем, что на острие (на схеме обозначено В) крепился бумажный или сухой древесный лист и в задачи обучающегося входило его поджечь. Это потребовало бы определенного контроля над силой – по всей видимости, для отработки этого навыка и предназначалось устройство. Судя по размерам, устройством пользовались 13—15-летние девочки.

Обнаружено в Таиланде.

АРХИВНЫЕ ДОКУМЕНТЫ,

КАСАЮЩИЕСЯ ЭЛЕКТРИЧЕСКОЙ СИЛЫ У ЖЕНЩИН, ЕЕ ПРОИСХОЖДЕНИЯ, РАСПРОСТРАНЕНИЯ И ВОЗМОЖНОСТИ ИЗЛЕЧЕНИЯ

1. Описание короткометражного пропагандистского фильма периода Второй мировой войны “Защита от отравляющих веществ”. Сам фильм утрачен

Длительность киноленты – 2 минуты 52 секунды. В первом кадре начинает играть духовой оркестр. Затем вступают ударные, и под залихватскую мелодию на экране появляется название фильма. Название: “Защита от отравляющих веществ”. Титр нарисован тушью от руки и слегка подрагивает, когда на нем фокусируется камера. Затем монтажная склейка: группа мужчин в белых халатах стоит перед огромным резервуаром с жидкостью. Все машут и улыбаются в камеру.

“В лабораториях Военного министерства, – отрывисто декламирует мужской голос за кадром, – бойцы невидимого фронта не покладая рук трудятся над своей блестящей свежей идеей”.

Мужчины зачерпывают из резервуара и из пипетки капают жидкостью на реактивную бумагу. Улыбаются. Добавляют одну каплю в поилку клетки, где сидит белая крыса с большим черным иксом чернилами на спине. Духовой оркестр ускоряет темп – крыса пьет воду.

“На шаг опережать врага – единственный способ защищать население. Эта крыса получила дозу нового средства укрепления нервных волокон, разработанного для противодействия газовым атакам”.

Монтажная склейка: другая крыса в клетке. Без икса на спине.

“А эта крыса – не получила”.

В тесную комнату с двумя клетками напускают белый газ из баллона, и ученые в респираторах удаляются за стеклянную стену. Нелеченая крыса вскоре погибает – жалостно машет передними лапками и сотрясается в судорогах. Нам не показывают агонию до конца. Крыса с иксом на спине как ни в чем не бывало сосет из поилки, грызет пищевые гранулы и даже бегает в колесе. Тем временем в кадре плавают клочья газа.

“Как видите, – роняет голос за кадром, – действует”.

Один ученый снимает респиратор и решительно входит в задымленную комнату. Машет изнутри, вдыхает поглубже.

“И для людей безопасно”.

Смена кадра: мы видим водопровод. От небольшой цистерны до впускного клапана в полу прокладывают трубу.

“Препарат называется «ангел-хранитель». Панацею, которая спасает союзные войска от вражеских газовых атак, теперь выдают широким слоям населения”.

Двое лысеющих немолодых мужчин – один с усами щеточкой и в темном костюме – жмут друг другу руки, а счетчик между тем показывает, что жидкость из цистерны постепенно уходит в клапан.

“Мизерного количества этого препарата в питьевой воде хватит для защиты целого города. Одной такой цистерны достаточно, чтобы обеспечить необходимую концентрацию для пятисот тысяч человек. Для начала водоподготовительные работы будут проведены в Ковентри, Халле и Кардиффе. Такими темпами вся страна будет обработана в течение трех месяцев”.

Женщина на улице северного городишки вынимает ребенка из коляски, прижимает к плечу и тревожно всматривается в ясное небо.

“Мать может не сомневаться: отныне ее ребенку не страшен нервно-паралитический газ. Ничего не бойтесь, мамочка и ребенок”.

Музыка дорастает до крещендо. Экран темнеет. Пленка обрывается.

2. Заметки, розданные журналистам в дополнение к программе Би-би-си “Источник силы”

Историю “ангела-хранителя” позабыли вскоре после Второй мировой войны – идея сработала безупречно, и, как нередко бывает в таких случаях, возвращаться к ней было незачем. Однако в те времена “ангел-хранитель” считался невероятным успехом и триумфом пропаганды. Испытания, проведенные на широкой выборке в Великобритании, доказали, что препарат обладает кумулятивным действием. Всего неделя питья воды, содержавшей “ангел-хранитель”, обеспечивала бессрочную защиту от нервно-паралитического газа.

“Ангел-хранитель” производился громадными цистернами в континентальной зоне США и в центральных графствах Великобритании. Танкеры доставляли его в дружественные страны – на Гавайи, в Мексику, Норвегию, Южно-Африканский Союз и Эфиопию. Вражеские подлодки атаковали эти суда, как и любые транспорты, направлявшиеся к союзникам или от них. В сентябре 1944 года настала темная ночь, когда произошло неминуемое – танкер, направлявшийся к мысу Доброй Надежды, был затоплен в шестнадцати милях от побережья Португалии со всем экипажем.

В результате позднейших исследований выяснилось, что на протяжении последующих месяцев пляжи прибрежных городов Авейру, Эшпинью и Порту были усеяны странными объектами – рыбами существенно крупнее обычных. Небывалых размеров существа, по-видимому, выбрасывались на берег целыми косяками. Жители приморских деревень и городов употребляли эту рыбу в пищу. В результате исследования, проведенного одним добросовестным португальским чиновником в 1947 году, обнаружилось, что “ангел-хранитель” проник в грунтовые воды далеко на континент, до самого хребта Серра-да-Эштрела, чуть ли не до границы с Испанией. Однако предложение чиновника провести анализ состава грунтовых вод по всей Европе было отклонено: на такую задачу не нашлось ресурсов.

Ряд аналитиков полагают, что поворотной точкой стало затопление упомянутого танкера. Другие утверждают, что препарат, попав в круговорот воды на любом этапе, через любой резервуар в любой точке мира, неизбежно должен был распространиться по всей планете. Среди прочих потенциальных источников загрязнения фигурируют разлитие агента из проржавевшего контейнера в Буэнос-Айресе через несколько лет после войны и взрыв на складе списанного вооружения в Южном Китае.

Так или иначе, океаны планеты взаимосвязаны, а круговорот воды бесконечен. Хотя после Второй мировой войны об “ангеле-хранителе” забыли, концентрация и активность препарата в человеческом организме повышались. Нынешние исследования не оставляют сомнений в том, что по достижении определенных концентраций это вещество и стало триггером развития электрической силы у женщин.

Женщины, которым в период Второй мировой войны было семь лет или меньше, могут иметь зародыши пасмы на концах ключиц, хотя эти зародыши есть не у всех – их наличие зависит от полученной в раннем детстве дозы “ангела-хранителя” и от генетических факторов. Зародыши пасмы могут быть “активированы” более молодой женщиной посредством контролируемого электрического разряда. С каждым последующим годом доля новорожденных девочек, обладающих зародышами пасмы, увеличивается. Почти все без исключения женщины, которым в День Девочек было около тринадцати-четырнадцати лет, обладают развитой пасмой. Как только пасма активирована, женщину нельзя лишить силы, не подвергнув жизнь носительницы огромной опасности.

Согласно одной из теорий, “ангел-хранитель” лишь развил генетический потенциал, уже представленный в человеческом геноме. Возможно, в прошлом пасмой обладало большее количество женщин, но этот биологический признак был со временем искоренен.

3. СМС-переписка министра внутренних дел и премьер-министра Великобритании (засекречено и опубликовано согласно “правилу тридцати лет”[15])

ПМ: Ты почитай отчет. Есть идеи?

МВД: Мы не можем это обнародовать.

ПМ: США собрались обнародовать через месяц.

МВД: Бляха-муха. Проси отложить.

ПМ: У них теперь “политика радикальной открытости”. Проповедуют, что твой Иисус.

МВД: Как за ними водится.

ПМ: Американца из американца не вытравишь.

МВД: От них до Черного моря 5000 миль. Я поговорю с госсек. Надо до них донести, что это дело НАТО. Публикация отчета подорвет стабильность неустойчивых режимов. Режимов, которые без проблем раздобудут био- и химоружие.

ПМ: Да все равно утечет. Надо подумать, как отразится на нас.

МВД: Разверзнется ад.

ПМ: Потому что нет лекарства?

МВД: Да какого, в жопу, лекарства? Это уже, бляха-муха, не кризис. Это новая реальность.

4. Коллекция сетевой рекламы, Internet Archive Project

4а) Будьте в безопасности с “Личным защитником”

“Личный защитник” безопасен, надежен и прост в использовании. Батарейный блок надевается на ремень и подключается к электрошокеру на запястье.

• Продукт одобрен сотрудниками полиции и прошел независимые испытания.

• Незаметен: никому, кроме вас, не надо знать, что вы способны постоять за себя.

• Всегда под рукой: в случае нападения не нужно нащупывать его в кобуре или кармане.

• Не имеет аналогов по надежности и эффективности.

• Оборудован дополнительным гнездом для зарядки телефона.

Примечание: Впоследствии “Личный защитник” был отозван с рынка после ряда инцидентов, окончившихся смертью пользователей. Выяснилось, что женское тело, получив сильный электрический разряд, зачастую бьет мощной возвратной дугой, которая “рикошетит” в нападающего, даже если женщина потеряла сознание. Производитель “Личного защитника” уладил групповой иск вне суда, уплатив компенсацию родственникам семнадцати мужчин, погибших таким образом.

4б) Повысьте свою силу этим хитрым трюком

По всему миру женщины учатся наращивать длительность действия и мощность своей силы посредством этого тайного знания. Нашим предкам уже был известен этот секрет, а теперь ученые из Кембриджского университета открыли хитрый трюк, который увеличит вашу результативность. Преподаватели дорогих курсов хотели бы скрыть от вас этот простой путь к успеху! Кликните здесь и за 5 долларов узнайте метод, который позволит вам стать на голову выше остальных.

4в) Защитные нательные носки

Естественный способ защитить себя от нападения. Без ядовитых веществ, без гранул, без пудры; абсолютно эффективная защита от электричества! Просто наденьте эти резиновые носки под обычные носки и обувь. Никто не узнает, что вы их носите, и, в отличие от обуви, нападающим нелегко будет их снять. В каждой упаковке 2 штуки. Абсорбирующая подкладка удаляет влагу.

За шесть лет до

Тунде

Татьяна Москалева не ошиблась, и ее информация себя оправдала. Два месяца Тунде, осторожно расспрашивая и подмасливая, рыскал по горам Северной Молдовы – точнее, бывшей Молдовы, ныне воюющей с собственным югом. В этой командировке счета оплачивало “Рейтер”: Тунде сказал редактору, что получил наводку и доверяет источнику, а редактор подписала ему смету. Если Тунде найдет, новость выйдет бомбическая. А не найдет – ну, расскажет, что творится со страной в когтях войны, уже что-то.

Но Тунде нашел. Как-то днем один деревенский из приграничного района согласился на джипе отвезти Тунде в некое место на Днестре – там высоко, долину видно. И увидели они лагерь – сварганенный на скорую руку, с приземистыми корпусами и центральным учебным плацем. Деревенский этот не выпустил Тунде из машины и подъехать ближе отказался. Но вид был и так неплох – Тунде удалось сделать шесть фотографий. На них темнокожие бородачи в гимнастерках и черных беретах осваивали новое оружие, новые бронежилеты. Защитные костюмы резиновые, на спинах батарейные блоки, в руках электрические бичи для скота.

Всего шесть фотографий, но их хватило. Тунде попал в мировые новости. “АВАДИ-АТИФ ТРЕНИРУЕТ СЕКРЕТНЫЕ ВОЙСКА” – с таким заголовком материал вышел в “Рейтер”. Другие горланили: “ПАЦАНЫ ВЕРНУЛИСЬ”. Или: “СМОТРИТЕ, КТО ПРИ ШОКЕРЕ”. В редакциях и в эфирах утренних телепрограмм тревожно дискутировали о том, что означают эти новые формы вооружений. Они сработают? Они победят? Тунде не удалось сфотографировать самого короля Авади-Атифа, но отмахнуться от вывода, что тот сотрудничает с Вооруженными силами Молдовы, никак не удавалось. Во многих странах ситуация уже стабилизировалась, однако эта новость вновь раскачала лодку. Быть может, мужчины возвращаются – они вооружены и защищены.

Бунты в Дели длились неделями.

Сначала забурлило под шоссейными мостами, где в палатках из одеял и хижинах из картона и скотча жила беднота. Сюда мужчины приходили, когда охота попользоваться женщиной, наплевав на законы и лицензии, а потом выбросить без общественного порицания. Сила передавалась здесь из руки в руку уже три года. И здесь многочисленные смертоносные женские руки обрели имя – Кали, извечная. Кали, что разрушает, дабы вызвать к жизни новую поросль. Кали, опьяненная кровью убитых. Кали, что двумя пальцами гасит звезды. Ужас – имя ее, смерть – ее вдох и выдох. Мир давно ждал ее прибытия. Женщинам под шоссейными мостами Дели не составило труда слегка уточнить картину.

Власти прислали военных. Женщины Дели изобрели новый трюк. Можно заряжать электричеством воду, которой плещешь в солдат. Женщины погружали руки в струи и стреляли смертью из пальцев, точно Богиня, что шагает по земле. Власти отрубили подачу воды в трущобные районы в самый разгар лета, когда улицы воняют гнилью, а беременные собаки, вывалив язык, бродят в поисках тени. Мировые СМИ показывали в эфире, как нищие выпрашивают воду, умоляют поделиться хоть капелькой. А на третий день небеса разверзлись, разразились неурочной грозой, лихорадочной и основательной, как жесткая щетка, и гроза смыла уличную вонь, собралась на улицах лужицами и лужищами. Солдаты возвращались – и стояли в воде или касались мокрых перил, или их транспорт ронял в воду какой-нибудь проводок, и когда женщины поджигали дороги, люди весьма внезапно принимались умирать, падали с пеной на губах, точно их шибанула Кали собственной персоной.

В храмах Кали не протолкнуться от верующих. Некоторые солдаты перешли на сторону бунтовщиц. И Тунде со своими камерами и пресс-картой Си-эн-эн тоже здесь.

В гостинице, где иностранных журналистов битком, Тунде узнают в лицо. Кое-кого из репортеров он уже встречал в других городах, где наконец торжествовала справедливость, – впрочем, говорить так считается дурным тоном. На Западе официальная версия гласит, что у нас “кризис”, со всеми подразумеваемыми эпитетами: поразительный, прискорбный, временный. Команда из “Альгемайне цайтунг” окликает Тунде по имени, поздравляет – слегка завистливо – с тем, что раскопал, с этими шестью фотографиями вооруженных формирований Авади-Атифа. Тунде встречает здесь крупных тузов с Си-эн-эн, редакторов и продюсеров, и даже команду из нигерийской “Дейли таймс” – эти спрашивают, куда он подевался, как это они его прохлопали. У Тунде теперь свой ютуб-канал, он постит видео со всего мира. В начале каждого ролика – его лицо. Это же он едет в самые опасные края, привозит оттуда материал, какой больше никто не покажет. Свой двадцать шестой день рождения Тунде отмечает в самолете. Стюард узнает его и тащит шампанского.

В Дели Тунде ходит следом за толпой женщин, которая громит рынок Джанпатх. Было время, женщина не могла прийти сюда одна, разве что ей за семьдесят, и даже тогда еще бабушка надвое сказала. Многие годы протестов, и плакатов, и лозунгов во всю глотку. Как обычно: всколыхнется, утихнет – и будто и не было ничего. А теперь женщины, как они говорят, “играют мускулами” – выражают солидарность с теми, кто был убит под мостами и лишен воды.

У одной женщины в толпе Тунде берет интервью. Три года назад она выходила сюда протестовать – да, держала транспарант, кричала, подписывала петиции.

– Ты словно капля в волне, – говорит женщина. – Вроде бы дождь океанских брызг могуч, но он возникает лишь на миг, солнце сушит лужи – и нет больше никакой воды. И уже думаешь: может, и не было ничего? Вот так и у нас. Что-то изменит только цунами. Чтобы тебя наверняка не забыли, надо снести дома и разрушить землю.

Тунде точно знает, в какую главу книги это вставить. История политических движений. Борьба, что тянулась долго-долго, пока не случилось великого перелома. Тунде подбирает аргументы.

Людей почти не трогают – в основном валят ларьки.

– Теперь они поймут, – кричит другая женщина в объектив Тунде, – что это им надо бояться одним выходить из дома по ночам! Пусть боятся они!

Случается краткая потасовка – в толпу вклиниваются четверо мужчин с ножами, но их быстренько усмиряют, и у всех четверых судорожно подергиваются руки, однако непоправимого ущерба нет. Тунде уже подозревает, что не увидит здесь нового, такого, чего еще не видел, и тут по толпе разносится весть, что впереди, поперек Виндзор-плейс, солдаты возвели баррикаду. Обороняют иностранные гостиницы. Наступают медленно, вооружившись резиновыми пулями, в башмаках на толстых изоляционных подошвах. Наглядный урок – пусть мир посмотрит, как нормальная обученная армия расправляется с таким вот сбродом.

Здесь у Тунде знакомых женщин нет. Если подойдут солдаты, никто его не спрячет у себя дома. Толпа все плотнее – давка росла постепенно, Тунде почти и не замечал, но это логично, раз армия пытается их окружить. И что тогда? Сегодня здесь погибнут люди – эта мысль подирает Тунде по хребту до самой макушки. Впереди кричат. Языка он почти не знает, что кричат – непонятно. Привычная любезная улыбка сползает с лица. Надо убираться, надо занять высоту.

Тунде озирается. В Дели вечные стройки, на большинство лазить себе дороже. Кое-где леса со стен так и не убраны, витрины неуклюже перекошены, в полуобрушенных домах до сих пор кто-то живет. Ага, вот. Двумя кварталами дальше. Заколоченная лавка за торговой тележкой с лепешками. К стене присобачены такие как бы строительные леса. Крыша плоская. Тунде торопливо проталкивается сквозь толпу. Женщины еще активнее пробиваются вперед, кричат и машут флагами. Где-то там – шипение и треск электрического разряда. Тунде чувствует его в воздухе – знакомое ощущение. Запахи улицы, собачьего дерьма, и маринованных манго, и притиснутых друг к другу человеческих тел, и жареной окры с кардамоном на миг становятся резче. Все замирают. Тунде все проталкивается. Говорит себе: ты умрешь не сегодня, Тунде. Не сегодня. Это будет анекдот, расскажешь дома друзьям. Это пойдет в книгу; ты не бойся, ты, главное, шевелись. Снимешь сверху, выйдет хороший материал, – ты, главное, отыщи, как туда залезть.

Нижняя доска высоковато, не достать, даже если подпрыгнуть. На улице, видит Тунде, кое-кого посетила та же идея, люди лезут на крыши и на деревья. А другие их стаскивают. Если Тунде не поторопится, через пару минут его сметут те, кто захочет занять его место. Он подтаскивает три ящика из-под фруктов, ставит их один на другой – в большой палец загоняет длиннющую занозу, но это пофиг, – залезает на них и прыгает. Мимо. Приземляется жестко, и от удара колени прошибает болью. Ящики долго не простоят. Толпа снова накатывает, скандирует. Тунде прыгает опять, сильнее, – есть! Поймал. Повис на нижней перекладине лестницы. Напрягая бока, он подтягивается на вторую перекладину, на третью, а потом уже можно забраться с ногами на хлипкие леса, а дальше вообще легкотня.

Тунде лезет, и леса под ним шатаются. Не прибиты к стене утлого бетонного строения. Когда-то их привязали веревками, но те истрепались, изгнили и под весом Тунде расходятся на волокна. Вот это – совсем дурацкая смерть. Не в уличных боях, не от солдатской пули, не потому, что Татьяна Москалева взяла за горло. А потому что пролетел футов десять и шмякнулся на спину посреди улицы Дели. Тунде лезет быстрее, добирается до грубо сработанного парапета, а леса под ним ахают и раскачиваются туда-сюда. Тунде цепляется за парапет одной рукой – заноза вонзается глубже, – отталкивается ногами и умудряется наполовину закинуть себя на крышу; правая рука и правая нога обнимают парапет, остальное висит над пустотой. На улице крики и щелчки выстрелов.

Тунде снова брыкается левой ногой – импульса хватает, чтобы перелететь парапет и хлопнуться навзничь на гравийную крышу. Приземляется он в лужу – весь мокрый, зато цел. Слышатся хруст и хряст, вся деревянная конструкция наконец подламывается и рушится на землю. Ну все, Тунде, назад ходу нет. Зато и толпа, спасаясь от давки, тебя здесь не затопчет. Вообще-то идеально. Словно так и было суждено. Тунде улыбается, переводит дух. Поставить тут камеру, снять все, что будет. Ему уже не страшно – его прет. Делать-то нечего – полицию не вызовешь, начальству не сообщишь. Остались только он и его камеры, от скопища людей подальше. И что-то будет.

Тунде садится, озирается. И тогда видит женщину – с ним на крыше женщина.

Хорошо за сорок, жилистая, маленькие руки, длинная толстая коса точно промасленная веревка. Женщина смотрит на Тунде. Или не совсем на Тунде. Смотрит в сторону, а на него поглядывает. Он улыбается. Она улыбается в ответ. И в этой улыбке он безошибочно читает: с ней что-то не так. Голову держит странно, набок. И прячет глаза, а потом вдруг как уставится!

– Вы… – Тунде глядит вниз, на прилив толпы. Стрельба уже ближе. – Извините, если вы тут живете. Я хотел подождать, когда можно будет спуститься. Ничего?

Она медленно кивает. Тунде опять выдавливает улыбку:

– Внизу нехорошо. Вы тут прячетесь?

Отвечает она не спеша, слова выговаривает тщательно. Акцент не очень густ; похоже, не так уж она и безумна.

– Я искала тебя.

Тунде решает было, что, может, она слышала его голос по интернету, видела фотки. Он выдает полуулыбку. Поклонница.

Она опускается на колени, возит пальцами в луже, где Тунде так и сидит. Он думает, она моет руки, но затем разряд бьет ему в плечо и все тело колотит.

Это так внезапно и молниеносно – на миг Тунде кажется, что померещилось. Женщина не смотрит в глаза, отворачивается. Боль растекается по спине, вниз по ногам. Боль каракулями рисует дерево на боку, не вдохнуть. Тунде на четвереньках. Надо выбираться из воды.

Тунде говорит:

– Перестань. Не надо.

Собственный голос ему удивителен. Уязвленный, умоляющий. Судя по голосу, ему страшнее, чем по ощущениям. Все будет нормально. Он выберется.

Тунде отступает. Внизу орет толпа. Слышен визг. Если женщина прекратит, у Тунде будут потрясающие снимки – улица, бои.

Женщина все возит пальцами в луже. Вращает глазами.

Тунде говорит:

– Я тебя не трону. Не бойся. Можем вместе подождать.

Тут она смеется. Несколько раз как будто гавкает.

Тунде перекатывается, задом выползает из лужи. Наблюдает за женщиной. Вот теперь страшно: этот смех его доконал.

Она улыбается. По-плохому, от уха до уха. Губы влажные. Тунде хочет встать, но ноги трясутся и почти не держат. Он падает на одно колено. Женщина кивает – мол, да, предсказуемо. Да, так оно обычно и происходит.

Тунде озирается. Смотреть особо не на что. На соседнюю крышу ведет шаткий мостик – просто доска. Этот путь его не прельщает: женщина может выбить у него из-под ног доску, пока он идет. Но доска сойдет за оружие. Хотя бы отбиться. Тунде ползет к доске.

Женщина произносит несколько слов на неведомом языке, а затем, очень тихо:

– У нас любовь?

Она облизывает губы. Вдоль ключиц живым червем вздрагивает пасма. Тунде ползет быстрее. Смутно сознает, что на них смотрят с крыши через дорогу, – люди тычут пальцем, окликают. Оттуда они ничем не помогут. Разве что запилят видос. И что Тунде пользы? Он снова пытается встать, но ноги еще не отошли, дрожат, и женщина смеется, глядя на его потуги. И бросается на него. Он пытается пнуть ее в лицо ботинком, но она хватает его за голую щиколотку и снова бьет. Длинная высокая дуга. Точно мощный отработанный удар мясного тесака вниз по бедру и икре отделяет плоть от кости. Тунде чует, как горят волоски на ногах.

Пахнет как будто пряностями – что-то долетает с улицы. Жарится мясо, дымятся и капают животный жир и горящие кости. Тунде на ум приходит мать – как она сует руку в кастрюлю, проверяет обданный кипятком рис, катает зернышки в пальцах. Слишком горячо, Тунде, убери руки. Он ощущает сладкий жар джолофа, что побулькивает на плите. У тебя мозги сварились, Тунде. Ты вспомни, как это объясняют. Твой мозг – мясо и электрика. От этой штуки больнее, чем должно быть, потому что она коротит мозг. Ты спятил. Ты не дома. Мама не придет.

Женщина уже повалила его, дергает за ремень и джинсы. Стаскивает их, не расстегнув пряжку, а они узкие и застревают на бедрах. Спину дерет гравий, в поясницу краем впивается влажный бетонный блок, ссаживает кожу до крови, а Тунде все думает: если чересчур отбиваться, она меня шарахнет до бесчувствия и тогда сможет делать со мной что пожелает.

Где-то вдали кричат. Тунде словно под водой – уши заложило. Сначала он думает, что кричат внизу на улице. Ждет следующего удара – все тело напружинивается. Но удара нет, и лишь тогда Тунде соображает, что отбивается от воздуха, и открывает глаза, и видит, как женщину оттаскивают от него еще три женщины. Перебежали с соседней крыши по доске, наверно. Они отшвыривают ее и лупят током снова и снова, а она все не желает лежать смирно. Тунде подтягивает штаны и ждет, смотрит, пока эта женщина со своей длинной и толстой масляной косой не застывает совсем.

Алли

Выдержки с форума “Свобода снова”, формально либертарианского сайта

Спрашивали_отвечаем

Бомба, бомба, БОМБА из Южной Каролины. См. фото. Матерь Ева – скриншот из видоса “К любви”, где у нее чуть сползает капюшон и частично видно лицо. Обратить внимание на выдающуюся скулу и отношение рта и носа к нижней губе и подбородку. На рисунке соотношения посчитаны.

И второе фото. Кто-то у УрбанДокса на борде выложил фото из уголовного дела четырехлетней давности в Алабаме. По всем признакам тру. Кто-то справедливости захотел или полиция слила. Короче. Фотки “Элисон Монтгомери-Тейлор”, которая убила приемного отца и пропала. Все наглядно. Та же форма скулы, тот же подбородок, соотношение рта и носа, рта и подбородка. Вот скажите мне, что неубедительно.

Уй_На

Ёёёёёёёёёпт. Ты открыл, что у всех людей есть рты, носы и подбородки. Это перепашет нам всю антропологию, пидарас.

С значит_свобода

Явно фотошоп. См. свет на фотке Элисон М-Т. На щеку ложится слева, на подбородок справа?

Привет, Пилтдаунский чел[16], короч, – кто-то подрисовал, чтоб у тебя все сошлось. Фейк, ящитаю.

Андроид_Меркель

Всем известно, что это действительно Элисон М-Т. В полицию Флориды уже сообщали, но она от них откупилась. Вымогают деньги и угрожают людям по всему Восточному побережью. Ева и ее монашки скорешились с еврейской сука мафией, УрбанДокс и Ультра-Д сто раз уже доказали, глянь треды по бунтам 11 мая и арестам в Рали и не пости баяны, тупой.

Мачонаматче

Аккаунт УрбанДокса засуспендили за абьюз, тупой.

Авраамический

Да, я заметил, ты постишь йопта только в поддержку УрбанДокса или двух его известных марионеток. Либо ты сам УД, либо щас ему отсасываешь.

Святой_Себастьян

Не может быть, что это не она. Все эти новые “церкви” финансирует израильское правительство, они веками пытаются обрушить христианство, дискредитировать нас, через черных накачивают городские гетто наркотой. А это просто очередная новая наркота – вы вообще понимаете, что в этих новых “церквях” сионистскую наркоту раздают вашим детям? Очнитесь, чел-овечки. Эту историю замутили все те же силы и системы. Вы что думаете, раз на борде можно потрындеть, значит, вы тут на свободе? Вы не понимаете, что они мониторят каждое ваше слово? Вы считаете, они не знают, кто мы? Трындеть можно, им пофиг, но как только им покажется, что мы готовы действовать, им хватит компромата, чтоб любого размазать в говно.

Уй_На

Не кормите троллей.

Андроид_Меркель

Больные конспирологи подтянулись, ё.

Болтливый_Воздушный_Змей

Не 100 % фигня. Вы думаете, почему они не давят нелегальное скачивание кино? Вы думаете, почему они не ищут и не блокируют порево, торренты? Это же как нефиг делать, любой из нас скрипт напишет за полдня. Знаете почему? Потому что если им надо свинтить любого и засадить в тюрьму на миллион лет, у них есть власть. И весь этот ваш интернет – сплошная замануха, а вы думаете, вы норм, потому что у вас пшиковое прокси и пакеты летают через Белгород или Херсон? АНБ с этими людьми давно сговорилось, полиция проплачена, они уже на серверах.

Мэтисон

С вами модератор. Эта доска не для обсуждения сетевой безопасности. Перенесите пост в /безопасность.

Болтливый_Воздушный_Змей

А это здесь по делу. Кто-нибудь смотрел видос ББ97 из Молдовы? Снимало наше правительство – мониторили передислокацию войск Авади-Атифа. Вы считаете, они увидели это, а нас не видят?

С_значит_свобода

Тааааак… возвращаясь к теме, я думаю, это не Матерь Ева. Известно, что Элисон М-Т сбежала в ту ночь, когда убила отца, 24 июня. Первые проповеди Евы из Мёртл-бей – 2 июля. Вы что хотите сказать – Элисон М-Т убила папашу, угнала машину, переехала границы нескольких штатов, устроилась верховной жрицей новой религии и читает проповеди десять дней спустя? Что-то не верится. ПО распознавания лиц нашло совпадение, а конспирологи на Реддите охренели. Тут нечего копать. Считаю ли я, что Ева странная? Еще бы. Те же зловещие паттерны, что в сайентологии, в раннем мормонстве. Один пишем, два в уме, старое подстраиваем к новому мышлению, создаем новый класс угнетенных. Но убийство? Нет улик.

Восстань

Очнись. Ее люди подделали даты, чтоб казалось, будто проповеди появились раньше. Нет видео этих ранних проповедей, на ютубе ничего. Могли записать когда угодно. И от этого она выглядит только подозрительнее. Зачем притворяться, что она в Мёртл-бей так давно?

Болтливый_Воздушный_Змей

Не понимаю, почему спутниковые снимки из Молдовы офтоп. Матерь Ева выступала в Южной Молдове, она там создает себе политическую базу. Мы знаем, что АНБ мониторит всё, мировой терроризм никуда не делся. Семнадцать близких родственников короля бежали из Саудовской Аравии после путча, и у них больше восьми триллионов долларов в иностранных активах. Саудиты не исчезли только потому, что в небоскребе “Аль-Файзалия” теперь женский центр. Вы что думаете – расплаты не будет? Вы думаете, Авади-Атиф не хочет свое королевство взад? Вы думаете, он не раздает деньги всем, кто может помочь? Вы вообще понимаете, что финансируют Саудиты всю дорогу? Террор они финансируют, друзья мои.

И при этом вы считаете, что никого не интересует местный террор и антитеррор? АНБ мониторит каждое наше слово, даже не сомневайтесь. Ева у них под пристальным наблюдением.

Мачонаматче

Максимум три года – и Ева умрет, я гарантирую это.

Восстань

Слышь, умник, если у тебя не десяток VPN разом, встань к двери и жди, ща к тебе постучатся – 3, 2, 1…

Андроид_Меркель

Кто-нибудь киллера к ней подошлет. Электричество от пуль не спасает. Малколм Икс. МЛК. Кеннеди. На нее уже наверняка есть контракт.

Мачонаматче

Она такое задвигает, что я бы эту тварь грохнул забесплатно.

Бог_Все_Видит

Власти добивались этих перемен годами, вводя нам точно отмеренные дозы гормонов под названием ВАКЦИНАЦИИ. ВАК – от ВАКУУМ, ЦИ – от греховных восточных практик, проникших в нашу христианскую страну, НАЦИЯ – наш некогда великий, а теперь уничтоженный народ. Кликни, чтобы прочесть разоблачение, которое не опубликует ни одно СМИ.

Вознесение229

Настанет день расплаты. Господь соберет народ Свой и поведет их Верным Путем к Своей Славе, и возвестит конец дней, когда праведники придут к Нему, а грешники погибнут в адском пламени.

ЭйвериФоллз

Все видели репортаж Олатунде Эдо из Молдовы? Армию Саудитов? Кто-нибудь хочет, поглядев на этих прекрасных молодых людей, к ним присоединиться? Сражаться на предстоящей войне их оружием? Не сидеть сложа руки, чтоб когда внуки спросят, чем мы были заняты, нам было что ответить?

Мачонаматче

Вот и я думаю. Эх, где моя молодость? Если б сын захотел поехать, Бог ему в помощь. Но его сейчас трахает феминаци. Совсем его охомутала.

Бенингит

Я вчера водил сына в ТЦ. Ему девять. Отпустил одного в магазин игрушек, чтоб сам себе выбрал, у него на той неделе был день рождения, подарили денег, и он умный, наружу без меня не пойдет. Но когда я за ним вернулся, с ним разговаривала девочка – лет тринадцать или четырнадцать. На ладони эта татуировка. Рука Фатимы. Я его спросил, что она сказала, а он заплакал, успокоиться не мог. Спросил, правда ли, что он плохой и Господь требует, чтоб он слушался и был скромным. Эта сволочь пыталась обратить моего ребенка прямо в магазине.

Уй_На

Жутко бесит, хочется взять и уебать, чтоб эта сука потом глазницами сосала.

Вертикальный_Дождь_Говна

Чувак, я буквально нихуя не понял.

Мачонаматче

А фотки ее не осталось? Опознавательных признаков? Есть люди, которые могут помочь.

Болтливый_Воздушный_Змей

Что за магазин? Точное время и место? Можно найти записи с камер видеонаблюдения. Донести до нее кое-что, чтоб надолго запомнила.

Мачонаматче

Кинь в личку, где конкретно ее встретил и как называется магаз. Мы им вломим.

С_значит_свобода

Народ. Диверсия, ящитаю. ОП вас разведет, чтоб вломили кому угодно, с минимальными доказательствами. Не исключена попытка провокации ответных действий, чтобы плохими парнями выставились мы.

Мачонаматче

Да пошел ты. Мы знаем, что такое бывает. И с нами бывало. Нам нужен Год Гнева, правильно говорят. Этим сукам пора увидеть, что все меняется. Пора понять, что такое справедливость.

УрбанДокс933

Будет негде спрятаться. Будет некуда бежать. Пощады не будет.

Марго

– Ну, мадам мэр, расскажите мне: если вас изберут губернатором нашего великого штата, как вы планируете решать проблему бюджетного дефицита?

Три пункта. Марго все выучила. Первые два выдает сразу:

– У меня, Кент, простой план из трех пунктов. Первое: сократить чрезмерные расходы на бюрократов. – (Это хорошо, получи гранату с порога.) – Вы знаете, что у нынешнего губернатора Дэниэла Дэндона отдел экологического надзора в прошлом году тридцать тысяч долларов потратил на… – (что там было-то?) – бутилированную воду?

Берем паузу – пусть до них дойдет.

– Второе: сократить дотации тем, кому они не нужны. Если у вас доход выше ста тысяч долларов в год, штат не обязан платить за то, чтобы вы посылали детей в летний лагерь!

Одно вопиющее передергивание на другом. Во всем штате эта мера применима к каким-то двум тысячам семей, и у большинства – дети с ограниченными возможностями, то есть при оценке материального положения эти семьи в любом случае не учитываются. Но публика принимает на ура, детская тема напоминает ей, что у Марго тоже есть семья, – и притом, обещая урезать льготы, Марго выглядит жесткой, а не просто очередной сердобольной чиновницей. А теперь третий пункт. Номер три.

Третий пункт.

– Третье, – произносит Марго в надежде, что слова потекут с языка сами, если не умолкать. – Третье, – повторяет она чуть тверже. Блин. Забыла. Ну же. Урезать бюрократию. Урезать лишние льготы. И. И. Блин. – Блин, Алан, я забыла третий пункт.

Алан потягивается. Встает, крутит шеей.

– Алан. Скажи мне третий пункт.

– Если я скажу, ты на сцене забудешь опять.

– Пошел ты нахуй, Алан.

– Ты этим ртом детей целуешь?

– Им, блядь, без разницы.

– Марго, ты вообще этого хочешь?

– Хочу ли я? А я бы тут с тобой готовилась, если б не хотела?

Алан вздыхает:

– Ты сама все знаешь, Марго. Где-то у тебя в голове сидит третий пункт твоей программы по сокращению бюджетного дефицита. Залезь туда, Марго, будь добра. Найди третий пункт.

Марго смотрит в потолок. В столовой рядом с телевизором соорудили подобие кафедры. На стене в рамочках – отпечатки ладошек Мэдди, краска на бумаге; Джоселин свои уже потребовала снять.

– В эфире все будет иначе, – говорит Марго. – Я буду на адреналине. Я буду… – она залихватски трясет ладонями, – бойчее.

– Ага, ты будешь до того бойкая, что забудешь третий пункт своей бюджетной реформы и сблюешь в прямом эфире. Бойкая. Супербойкая. Буэ-э-э.

Бюрократы. Льготы. И. Бюрократы… льготы…

– ИНВЕСТИЦИИ В ИНФРАСТРУКТУРУ! – орет Марго. – Нынешняя администрация вкладываться в нашу инфраструктуру не желает. Наши школы ветшают, дороги толком не чинятся, и мы вынуждены тратить, чтобы зарабатывать. Я доказала, что справляюсь с масштабными проектами, – наши лагеря для девочек “Полярная звезда” уже скопированы в двенадцати других штатах. Мы создали рабочие места. Девочки не остаются на улицах без присмотра. И благодаря этим лагерям у нас один из самых низких уровней уличной преступности по стране. Вложения в инфраструктуру укрепят уверенность наших граждан в будущем.

Вот. Точно. Вспомнила.

– Мадам мэр, – говорит Алан, – а ваши связи с частными военными корпорациями разве не должны внушать опасения?

Марго улыбается:

– Разве что вам, Кент, внушает опасения тесное сотрудничество государственных и частных инициатив. “Системы «Полярная звезда»” – одна из самых уважаемых компаний в мире. Она предоставляет вневедомственную охрану главам многих государств. Американский бизнес – именно это нам необходимо, чтобы обеспечить рабочими местами честные трудолюбивые семьи. И как ты считаешь, – улыбка у Марго прямо-таки искрится, – я бы послала собственную дочь в дневной лагерь “Полярная звезда”, если бы считала, что они не выступают на стороне добра?

Звучат мерные аплодисменты. Марго и не заметила, что в боковую дверь вошла Джоселин, что Джоселин слушает.

– Прекрасно, мам. Просто отлично.

Марго смеется:

– Ты бы видела меня пару минут назад. Перезабыла названия всех школьных округов штата. Десять лет знала наизусть.

– Ты, главное, не парься. Пошли газировки выпьем.

Марго косится на Алана.

– Да-да. Прервись минут на десять.

Джоселин улыбается.

Джос уже получше. Ну, получше, чем раньше. Два года в лагере “Полярная звезда” помогли: девчонки научили Джос гасить максимумы. Уже много месяцев она не пережигала лампочек и снова пользуется компьютером, не боясь его спалить. А вот с минимумами беда. По-прежнему бывают дни – порой неделю подряд, – когда силы у Джос вообще нет. Пытались связать с рационом, сном, менструациями, физнагрузками, но системы так и не обнаружили. Выпадают дни, выпадают недели, когда сила у Джос на нуле. Марго потихоньку ведет переговоры с парой медицинских страховщиков, обещает финансировать исследования. Власти штата будут весьма признательны за помощь. А если Марго станет губернатором – тем более.

По пути в кухню Джос берет Марго за руку. Пожимает.

Говорит:

– Короче, мам, ну, это Райан.

В коридоре неловко переминается мальчик. Руки в карманах. Рядом кипа книг. Светло-каштановые волосы падают на глаза.

Ха. Мальчик. Что ж. Ладно. Родительство не устает подбрасывать новые вызовы.

– Здравствуй, Райан. Очень приятно. – Марго протягивает руку.

– Приятно познакомиться, мэр Клири, – бубнит он. Хотя бы вежливый. И то хлеб.

– Сколько тебе лет, Райан?

– Девятнадцать.

Годом старше Джоселин.

– И как ты встретился с моей дочерью?

– Мам!

Райан краснеет. Взаправду краснеет. Марго и забыла, до чего юны порой девятнадцатилетние мальчики. Мэдди четырнадцать, а она уже отрабатывает военные стойки в прихожей и приемы, которым научилась по телевизору или от Джос. У Мэдди еще даже сила не проснулась, а на вид она старше этого парнишки, который стоит сейчас в коридоре, разглядывает свои ботинки и краснеет.

– Встретились в торговом центре, – говорит Джос. – Тусовались, пили газировку. Просто домашку вместе делаем. – Тон у нее умоляющий. – Райан осенью идет в Джорджтаун. Потом поступит на медицинский.

– Все хотят гулять с врачами, а? – улыбается Марго.

– МАМ!

Марго кладет руку Джос на поясницу, притягивает дочь ближе, целует в макушку и очень тихо шепчет на ухо:

– Дверь в спальню не закрывать, хорошо?

Джоселин каменеет.

– Только пока мы не успели обсудить. На сегодня, ладно?

– Ладно, – шепчет Джос.

– Люблю тебя. – И Марго снова ее целует.

Джос берет Райана за руку.

– Я тебя тоже, мам.

Райан другой рукой неловко подхватывает книги.

– Приятно познакомиться, миссис Клири. – А затем гримаса, будто он сообразил, что не положено звать Марго “миссис”, будто его заранее наставляли. – То есть мэр Клири.

– Мне тоже приятно, Райан. Ужин в полседьмого, ага?

И они уходят наверх. Вот оно. Начало нового поколения.

Из дверей кабинета наблюдает Алан:

– Юная любовь?

Марго пожимает плечами:

– Явно нечто юное. Юные гормоны.

– Хоть что-то не меняется. Мило.

Марго смотрит в пролет на второй этаж.

– Ты вот спросил, хочу ли я этого? Ты про что?

– Ну… агрессия, Марго. На таких вопросах надо атаковать. Показать, что тебе все это надо позарез, понимаешь меня?

– Я этого хочу.

– Зачем тебе?

Марго думает о том, как трясется Джоселин, когда отрубается сила, и как никто не может объяснить, что с Джос не так. Марго думает о том, насколько быстрее все бы делалось, будь она губернатором и не путайся Дэниэл у нее под ногами.

– Ради дочерей, – говорит она. – Я хочу помочь Джос.

Алан хмурится.

– Тогда ладно, – говорит он. – За работу.

Наверху Джос затворяет дверь, поворачивает ручку так тихо, что даже ее мать не слышит.

– Она там часами будет торчать, – говорит Джос.

Райан сидит на кровати. Двумя пальцами обхватывает запястье Джос. Тянет ее за руку, чтобы села рядом.

– Часами? – переспрашивает он и улыбается.

Джос скашивает плечи влево, вправо.

– Ей надо выучить кучу всего. А Мэдди у папы до выходных.

Она кладет руку ему на бедро. Большим пальцем медленно рисует круги.

– Тебя не парит? – спрашивает Райан. – Что она все время занята?

Джос качает головой.

– В смысле, не странно так жить? Журналисты, то-сё?

Джос ногтями скребет по ткани его джинсов. Дыхание у него учащается.

– Привыкаешь, – говорит Джос. – Мама всегда говорит, что наша семья – наше дело. Что бы ни происходило за закрытой дверью, это только между нами.

– Клево, – говорит он. Улыбается: – А то неохота в вечерние новости угодить.

И это так ее умиляет, что она наклоняется и целует его.

Они это уже делали, но все по-прежнему очень ново. И они никогда не делали этого там, где есть дверь и кровать. Джос боялась опять кого-нибудь покалечить – порой невозможно выкинуть из головы этого пацана, который из-за нее загремел в больницу, и как кукожились волоски у него на руках, и как он зажимал уши, будто ему слишком громко. Все это Джос обсуждала с Райаном. Райан понимает – еще ни один мальчик не умел так понимать. Они говорили о том, что спешить не станут, из-под контроля это не выйдет – они постараются.

У него во рту так тепло и влажно, а язык такой скользкий. Райан стонет, и Джос чувствует, как нарастает у нее внутри, но все в порядке, она делала дыхательные упражнения, она умеет владеть собой. Ее ладони у него на спине, потом ниже ремня, а его руки поначалу осторожны, а потом увереннее, задевают ее грудь сбоку, а потом его большой палец у нее на шее, на горле. Поперек ключиц у нее как будто что-то пенится и лопается, а между ног тяжко ноет.

Райан на миг отстраняется. Испуганный, возбужденный.

– Я ее чувствую, – говорит он. – Покажи мне?

Джос улыбается, задохнувшись:

– Ты покажи.

И оба смеются. Она расстегивает рубашку – первая пуговка, вторая пуговка, третья. Еле виден краешек бюстгальтера. Райан улыбается. Стаскивает свитер. Расстегивает рубашку. Одна пуговка, две, три.

Он кончиками пальцев проводит вдоль ее ключицы, где под кожей в возбуждении и готовности слегка гудит пасма. Джос ладонью касается его лица.

– Давай, – улыбается он.

Она щупает вдоль его ключицы. Сначала не чувствует. А потом – вот оно, слабо, но мерцает. Вот и его пасма.

Они встретились в торговом центре, это чистая правда. Джоселин выросла в доме политика и чему-то все-таки научилась. Например, лучше не врать напропалую, если можно обойтись. Они встретились в торговом центре, потому что договорились там встретиться. А договорились они онлайн, в закрытом чате, где оба искали таких же, как они сами. Чудиков. Тех, в ком эта штука так или иначе не прижилась.

Джоселин зашла на этот кошмарный сайт УрбанДокса по ссылке, которую ей прислал бог весть кто, а там было сплошь про то, что, мол, все это – начало священной войны между мужчинами и женщинами. В одном посте своего блога УрбанДокс рассказывал про сайты “девиантов и ненормальных”. Джоселин подумала: это же я. Вот куда мне надо. Потом изумлялась, что не додумалась раньше.

Райан, насколько они оба понимают, – еще более редкий случай. У него хромосомная аномалия, о чем его родители узнали, когда ему было несколько недель от роду. У таких мальчиков не всегда вырастает пасма. Одни умирают, когда пасма просыпается. У других пасма есть, но не работает. И все они свой секрет держат при себе, потому как в иных местах, где обстановка покруче, мальчиков убивали за то, что показали пасму.

Кое-где на этих сайтах для девиантов и ненормальных люди рассуждают, что будет, если женщины попытаются пробудить силу в мужчинах, если обучить мужчин методикам, которые уже используются в учебных лагерях для укрепления силы у слабых женщин. Кое-кто говорит: может, среди нас таких было бы больше, если попытаться. Но мужчины, если и пытались, уже забросили попытки. Кому нужна эта шиза? Хромосомная аномалия.

– А ты… можешь?

– А ты? – спрашивает он.

У Джоселин сегодня хороший день. Сила в ней ровна и четко отмерена. Джоселин может выдавать ее по чайной ложке. Она бьет Райана в бок крошечным разрядом – как локтем под ребра ткнуть. Он ойкает. Блаженно. Она ему улыбается:

– Теперь ты.

Он берет ее за руку. Гладит по ладони. И бьет. Он хуже контролирует силу, и сила эта гораздо слабее, но все же есть. Райан держит разряд секунды три-четыре, и сила, трепеща, нарастает и убывает. И все же.

Джос вздыхает с чувством. Сила очень реальна. Ощущение силы очерчивает тело очень четко. Порнографии уже пруд пруди. Единственное безотказное человеческое желание очень гибко подстраивается ко всему: сексуально все, что есть в человеке. И вот что в человеке есть.

Посылая разряд, Райан следит за лицом Джос, и взгляд у него жадный. Джос тихонько ахает. Ему приятно.

Когда его сила истощается – а у него мало, много никогда не бывало, – он ложится на ее постель. Она ложится рядом.

– Сейчас? – спрашивает она. – Готов?

– Да, – говорит он. – Давай.

И она кончиком пальца касается его мочки. Бьет его искрой, и вот он уже извивается, и хохочет, и умоляет ее перестать, и умоляет продолжать.

Джос нравятся девочки. Ей нравятся мальчики, которые немножко как девочки. А до Райана на автобусе можно доехать – повезло. Она ему написала в личку. Они встретились в торговом центре. Понравились друг другу. Встречались еще раза два-три. Болтали. Держались за руки. Целовались. И она привела его домой. Джос думает: у меня есть бойфренд. Смотрит на его пасму – совсем не выпуклая, не как у нее. Ясно, что сказали бы некоторые девчонки в лагере “Полярная звезда”, но Джос это заводит. Она губами прижимается к его ключице и чувствует вибрацию под кожей. Целует его вдоль всей пасмы. Райан – как она, но не как она. Джос высовывает язык и лижет его, и на вкус он как батарейка.

На первом этаже Марго перешла к настоятельно необходимой поддержке уязвимых групп пожилых граждан. Почти все внимание уходит на то, чтобы вспомнить реплики. Но какая-то частица мозга тарахтит, наворачивая круги над вопросом Алана. Марго этого хочет? Ей надо позарез? Зачем ей? Она думает о Джос и о том, как она, Марго, поможет дочери, получив больше власти и влияния. Думает о штате и о том, как все изменит к лучшему. Но она всё говорит, пальцы стискивают картонную кафедру, заряд нарастает вдоль ключиц почти сам собой, и вот же подлинная причина – Марго неотступно воображает, какое лицо будет у Дэниэла, если она победит. Марго этого хочет, потому что хочет его свалить.

Рокси

Матери Еве был голос, и голос рек: Настанет день, и у женщин будет дом, и в доме том они заживут свободными. А теперь у Матери Евы сотни тысяч просмотров из этой новой страны, где еще недавно женщин держали в подвалах на грязных матрасах и приковывали к стенам. Женщины в этой стране создают новые церкви во имя Матери Евы – не пришлось отправлять ни посланниц, ни проповедниц. Имя Матери Евы кое-что значит в Бессарабии, письмо – тем более.

А папка Рокси знает кое-кого на границе Молдовы, торгует там не первый год. Не людьми – это бизнес грязный. Автомобилями, сигаретами, бухлом, оружием, даже искусством кое-каким. Дырявая граница есть дырявая граница. А в последнее время трясло так, что дыр прибавилось.

Рокси говорит папке:

– Отправь меня в эту новую страну. В Бессарабию. Отправь меня, я могу что-нибудь там замутить. У меня идея.

– Короче, – говорит Шанти. – Новинку хотите?

В цокольной квартире в Примроуз-Хилл восемь человек – четыре женщины, четверо мужчин, всем в районе двадцати пяти. Банкиры. Один мужик уже сунул руку одной женщине под юбку, и вот Шанти только этого, епта, и не хватало.

Она, впрочем, знает свою клиентуру. “Новинка” – их лозунг по жизни, их брачный зов, их будильник на шесть утра, с газетой и органическим гранатовым соком, поскольку апельсиновый – это какие-то восьмидесятые, гликемический индекс зашкаливает. “Новинки” они любят беззаветно – “новинки” им дороже долговых обязательств под залог.

– На пробу бесплатно? – уточняет один мужик, пересчитывая уже купленные таблетки. А то вдруг его кинули, ага. Мудак.

– Ну, – отвечает Шанти. – Но ты не получишь. Исключительно для дам.

Это объявление встречают одобрительным гиканьем и лихим посвистом. Шанти достает пакетик с пудрой – пудра белая с лиловатым отливом. Как снег, как изморозь, как горные вершины где-нибудь на модном, сука, лыжном курорте, куда эти люди мотаются по выходным, транжирят по двадцать пять фунтов на кружку горячего шоколада и трахаются на коврах из меха вымирающих видов перед каминами, в которых низкооплачиваемые сотрудники шале старательно разводят огонь к пяти утра.

– “Блеск”, – говорит Шанти.

Лижет кончик пальца, сует в пакетик и подбирает несколько сверкающих кристаллов. Открывает рот, задирает язык, чтоб всем было видно. Втирает порошок в толстую синюю вену в основании языка. Протягивает пакетик дамам.

Дамы увлеченно тычут пальцами в пакетик, подбирают эти кристаллики неведомо чего и втирают в языки. Шанти ждет, когда их накроет.

– Ой, ух! – говорит системный аналитик с каре (Люси? Шарлотта? Их всех зовут плюс-минус одинаково). – Ой, ух, ой мамочки, я сейчас, кажется… – И давай искрить пальцами. Несильно, никого не покалечит, но собой владеет не весьма.

Обычно, если упиться, или укуриться, или удолбаться почти чем угодно, сила падает. Пьяная женщина может выдать разряд-другой, но увернешься запросто, если сам не пьян. А тут другое дело. Тут все просчитано. Дизайнерское вещество, обостряет ощущения. В составе кокс – уже известно, что от него сила выражена ярче, – парочка апперов и эта штука, которая отливает лиловым, ее Шанти видела только уже после разбодяживания. Говорят, это из Молдовы. Или Румынии. Или Бессарабии. Или Украины. Из тех краев, короче. У Шанти есть один дилер, сидит в гараже ближе к побережью Эссекса, и когда в страну потекла эта новая дурь, Шанти стало ясно, что толкать ее – запросто.

Женщины смеются. Расхлябанны, возбуждены, изгибают спины, запуская высокие маломощные дуги с руки на руку или в потолок. Если такой дугой бьют тебя – приятно. Шанти как-то попросила свою подружку. Не больно – шипуче, щекочет нервные окончания, словно принимаешь душ из “Сан-Пеллегрино”. Что эти шалавы, вероятно, делают и так.

Один мужик берет у Шанти четыре пакетика, платит налом. С этих Шанти берет вдвое (восемь хрустящих полусотен, банкоматы таких не выдают), потому что они мудачье. Проводить ее до машины никто не предлагает. Когда Шанти уходит, двое уже трахаются, хихикают и при каждой фрикции, при каждом содрогании сыплют звездами.

Стив психует – в расписании дежурств охраны что-то поменялось. Может, и ничего такого, да? Может, кто-то ребенком разродился, а еще кого-то пробрал понос. Снаружи посмотришь – все не так, а на самом-то деле все тип-топ, заезжай нормально и нормально забирай свои песочные, сука, часы.

Худо то, что в газетах пропечатали. Короткие заметки, не передовицы. Пятая полоса в “Миррор”, и в “Экспресс”, и, етить ее, в “Дейли мейл” – мол, “новый смертельный наркотик”, убивает “молодых мужчин, у которых вся жизнь была впереди”. В газетах пропечатали, но закона против-то пока нет, разве только эту дурь чем-нибудь бодяжат. А в песочных, сука, часах она разбодяжена. Ну и нахер тогда. Вариантов все равно никаких. Торчать тут как дебил, прикидывать, не ждет ли в доках легавый? Нет ли полиции среди охранников, с которыми Стив ни разу даже словом не перебросился и по стакану не пропустил?

Стив натягивает кепку пониже на глаза. Подъезжает к воротам.

– Так, – говорит, – мне тут коробки забрать из контейнера… – Осекается и смотрит на цифры, хотя знает их назубок, будто они у него изнутри на веках, сука, вытатуированы. – А-г-двадцать-один-эф-е-семь-тринадцать-восемьдесят-пять-девять-д? – Интерком в ответ трещит. – Елки-палки, – чирикает Стив, – эти проклятые коды с каждым разом все длиннее, вот зуб даю.

Долгая пауза. Будь на воротах Крис, или Марки, или этот кретин Джефф, они бы Стива узнали и уже впустили.

– Водитель, можете подъехать к окну дежурки? – спрашивает женский голос из интеркома. – Предъявите ваши документы и накладные.

Твою мать.

Ну, Стив подъезжает к дежурке, ничего не попишешь. Сто раз уже тут мотался – в основном-то грузы чистые. Стив пробавляется импортом-экспортом. Детские игрушки для рыночных торговцев – дельце небольшое, навар нехилый, транзакции по большей части налом и кое-что мимо бухгалтерии. Стив сидит ночами, выдумывает имена закупщиков. Берни Монк ему подкинул ларечек на рынке Пекэм, Стив сидит там по субботам, чтоб по виду все легально, – зарываться-то не надо. Игрушки красивые – деревянные, из Восточной Европы. И песочные часы. Само собой, Стива ни разу не вызывали к дежурке, когда в фургоне были деревянные роботы на резинках или эти резные уточки на веревочках. Вот надо было именно сегодня, а?

В дежурке тетка, Стив ее впервые видит. Очки у нее огроменные, до середины лба и ниже кончика носа. Совиные. Стив жалеет, что сам не заправился, чуток не помешало бы перед выездом. В фургоне не повезешь, вот это уж точно зарываться, у них же собаки наркоту вынюхивают. В чем и красота этих песочных часов, таймеров для варки яиц. Когда Берни показал, Стив сначала не въехал. Берни перевернул таймер. Посыпался песок, золотистый и мягкий. Берни сказал: “Харэ тупить – что внутри, по-твоему? Песок пляжный?” Оно внутри стекляшки, а стекляшка внутри стеклянной колбы. Дважды запечатано. Спиртом протрешь, в коробки сложишь – и дело в шляпе, собаке унюхать нечего. Чтоб собака доперла, что там внутри таймера, таймер надо сначала раскокать.

– Документы? – говорит тетка, и Стив протягивает ей документы. Отпускает шуточку о погоде, твою мать, но тетка и бровью не ведет. Просматривает грузовую декларацию. Пару раз просит прочесть ей слово или цифру – удостовериться, что верно поняла.

У нее за спиной Стив видит Джеффа за пуленепробиваемым стеклом задней двери. Джефф корчит рожу – мол, извини, кореш, – и, глядя в спину этой командирше, трясет головой. Да епта.

– Пройдемте со мной, пожалуйста? – И тетка показывает на кабинет сбоку.

– Что, жалко со мной расставаться? – шутит Стив в пространство, хотя в дежурке больше никого нет.

Все равно ни улыбочки. Мать мать мать. Нашла в документах что-то подозрительное. Документы Стив рисовал сам, они точняк в порядке. Она что-то слыхала. Ее прислали из антинаркоты. Она что-то знает.

Тетка жестом велит ему сесть напротив за столик. И сама садится.

– Закавыка-то в чем, милочка? – спрашивает Стив. – А то меня в Бермондси ждут через полтора часа.

Тетка берет его запястье, кладет большой палец между косточками, где начинается предплечье, и внезапно там все горит огнем. В костях пожар, вены скукоживаются, сворачиваются, чернеют. Уй-я, она Стиву руку щас оторвет.

– Ничего не говорите, – произносит она.

И Стив не говорит – не смог бы при всем желании.

– Этот бизнес забирает Рокси Монк. Знаете ее? Знаете ее отца? Ничего не говорите, просто кивните.

Стив кивает. Еще бы ему не знать.

– Вы крысятничаете, Стив.

Он пытается покачать головой, залопотать: “Нет-нет-нет, вы все не так поняли, это не я”, но она вдавливает боль ему в запястье, и запястье, похоже, вот-вот треснет.

– Каждый месяц, – говорит она, – один или два таймера не проходят через бухгалтерию. Вы меня понимаете, Стив?

Он кивает.

– И пора положить этому конец, ясно? Сегодня же. Или попрощайтесь со своим бизнесом. Ясно?

Он кивает. Она разжимает пальцы. Он другой рукой обхватывает запястье. На коже ни следа – и не угадаешь, что́ было.

– Хорошо, – говорит она, – потому что в этом месяце у нас кое-что новенькое. Не продавайте, пока мы с вами не свяжемся, ясно?

– Да, – говорит он. – Да.

Уезжает с восьмьюстами таймерами для яиц по коробкам в глубине фургона, все документы в норме, все коробки учтены. Не проверяет, пока не возвращается к себе в гараж и не снимает боль. Ага. Ясно-понятно. Новенькое, значит. Весь песок в колбах часов отливает лиловым.

Рокси считает деньги. Можно девчонкам поручить, они уже разок это делали, и можно позвать кого-нибудь, пусть займутся, у Рокси под присмотром. Но Рокси любит считать сама. Щупать бумагу. Смотреть, как ее решения превращаются в арифметику, а та – в силу и власть.

Берни ей не раз говорил: “Если кто лучше тебя знает, куда уходят твои деньги, – считай, ты проиграла”. Деньги, они как фокус волшебный. Превращаются во что угодно. Раз, два, три – вуаля. Наркотики оборачиваются влиянием на Татьяну Москалеву, президентку Бессарабии. Способность причинять боль и вселять страх – фабрикой, и власти не полюбопытствуют, что ты там такое варишь, отчего это в полночные небеса бьет лиловатый пар.

Когда Рокси вернулась домой, у Рики и Берни были прикидки, чем бы ей заняться, – перекупщицей заделаться, допустим, или взять на себя один фасад в Манчестере, – но Рокси изложила Берни свою идею, и таких идей он не слыхивал годами. Рокси уже вычислила, чем закинуться и как смешать, чтоб держало подольше. Сидела на пригорке сутками, удолбанная в хлам, тестировала разные коктейли, которые ей намешивали папкины люди. Как нашли, что надо, – сразу поняли. Лиловый кристалл, крупный, вроде каменной соли, – химики над ним поработали, а изначально он из коры дерева дони, которое вообще-то бразильское, но и тут неплохо растет.

Один раз заправила в ноздрю чистый “блеск” без примесей – и шибанула силой на полдолины. Торгуют они не этим – слишком опасно, слишком ценно. Качественный стаф оставляют себе для личного пользования и, может, для подходящего покупателя. Торгуют уже разбодяженным. Но зашибают ничего так себе. О Матери Еве Рокси не обмолвилась родным ни словом, но благодаря новым церквям на конвейере стоят уже семьдесят верных женщин. Женщин, которые считают, что трудятся во имя Всемогущей, даруют силу Ее детям.

Раз в неделю Рокси сама отчитывается перед Берни по итогам недельной торговли. На глазах Рики с Дарреллом, если те случаются поблизости, – Рокси до фонаря. Она знает, что делает. Монки сейчас – единственные поставщики “блеска”. Деньги текут рекой. А деньги превращаются во что угодно.

По электронной почте, с секретного адреса, через десяток VPN Рокси отчитывается по итогам недельной торговли и перед Матерью Евой.

“Неплохо, – отвечает Ева. – И ты мне что-то откладываешь?”

“И тебе, и твоим, – отвечает Рокси. – Как договорились. Ты нас подняла, ты – фундамент моего богатства. Ты заботишься о нас, мы позаботимся о тебе”.

Рокси печатает и улыбается. Думает: да забирай все – это все твое.

Массовое захоронение мужских скелетов, обнаруженное в ходе недавних раскопок в Пост-Лондонской Сельской Конгломерации. Кисти удалены до наступления смерти. Отметины на черепах типичны для того периода и нанесены после наступления смерти. Датировка – около двух тысяч лет назад.

За пять лет до

Марго

Кандидат надувает щеки перед зеркалом. Перекатывает голову с плеча на плечо, открывает рот во всю ширь и говорит:

– Лаааа-ла-ла-ла-лаааа.

Ловит свой взгляд – глаза карибской, океанской синевы, – слабо улыбается и подмигивает. Одними губами говорит зеркалу:

– Мы победим.

Моррисон собирает свои заметки и, стараясь не глядеть на кандидата в упор, говорит:

– Мистер Дэндон, Дэниэл, сэр, вы победите.

Кандидат улыбается:

– Я вот только что об этом подумал, Моррисон.

Моррисон скупо улыбается в ответ:

– Потому что это правда, сэр. Вы действующий губернатор. Офис уже ваш.

Кандидату на пользу считать, что имеет место некое доброе знамение, звезды правильно сошлись. Моррисон любит по возможности подбрасывать им такие вот мелочи. Потому и хорош. Эти фокусы чуточку повышают шансы, что его чувак победит другого чувака.

Другой чувак – вообще-то чувиха, почти десятью годами моложе кандидата Моррисона, твердокаменная и трезвомыслящая, и уже которую неделю предвыборной кампании они ее за это гнобят. Ну серьезно, она же в разводе, двух девчонок воспитывает, – у такой женщины разве найдется время на политику?

Кто-то раз спросил Моррисона, как он считает, политика изменилась с тех пор… ну, понятно – с тех пор, как Изменилось Все? Моррисон склонил голову набок и сказал:

– Нет, ключевые вопросы остались прежними – достойные стратегии и достойная личность, и уверяю вас, мой кандидат располагает тем и другим в избытке.

И разглагольствовал дальше, развернув беседу вспять, на безопасный огороженный маршрут по достопримечательностям, мимо горы Образование и мыса Здравоохранение, по бульвару Ценностей и долине Героя Собственной Жизни. Но в укромных тайниках сознания Моррисон себе признавался, что да, политика изменилась. Позволь он этому одинокому голосу в глубинах черепа взять под контроль речевой аппарат – чего Моррисон в жизни не допустит, соображалка-то у него есть, – но если что, этот голос посредством речевого аппарата сказал бы так: все ждут, когда что-то случится. Мы лишь притворяемся, будто дела идут по накатанной, поскольку не знаем, как еще быть.

Кандидаты выходят на сцену, как Траволта, с отрепетированными па, зная, что прожектор нащупает и высветит все, что мерцает, – и блестки, и пот. Она с места в карьер лупит первым вопросом – Оборона. Сыплет фактами – еще бы, она не первый год рулит этой “Полярной звездой”, кандидату Моррисона хорошо бы к этому придраться, но тому ответы даются не без труда.

– Давай, – губами складывает Моррисон не понять кому: прожекторы слепят, и кандидату его не видно. – Вперед. В атаку.

Кандидат на своем ответе спотыкается – Моррисону будто заехали в живот.

Второй и третий вопросы касаются штата. Кандидат Моррисона вроде компетентен, но скучен, а это сразу смерть. К седьмому и восьмому вопросу она опять отбрасывает его на канаты, и он не отбивается, когда она говорит, что губернатор из него не выйдет – у него нет картины будущего. Моррисон уже раздумывает, может ли кандидат проиграть так безнадежно, что говно забрызгает и его, Моррисона. Впечатление такое, будто все последние месяцы он тут жрал “М&М’s” и чесал в заду.

К продолжительной рекламной паузе терять им больше нечего. Моррисон отводит кандидата в уборную и дает чем попудрить нос. Пробегается по основным тезисам и прибавляет:

– Все идет отлично, сэр, просто отлично, но, знаете… в агрессии ничего плохого нет.

Кандидат отвечает:

– Ну полно, полно, я ж не могу показать, что злюсь.

И тогда Моррисон хватает его, прямо цапает за плечо в этой кабинке и говорит:

– Сэр, вы хотите, чтоб эта женщина вас размазала? Подумайте про отца – чего бы хотел он? Выступайте за то, во что верил он, за Америку, которую хотел построить он. Сэр, подумайте, как поступил бы он.

Отец Дэниэла Дэндона, бизнес-громила и пограничный алкоголик, скончался полтора года назад. Трюк дешевый. Дешевые трюки нередко срабатывают.

Кандидат перекатывает плечами, как боксер, – и наступает второй раунд.

Кандидата словно подменили – Моррисон не знает, в коксе тут дело или в его подзуживаниях, и все равно сам себе говорит: “Да я просто красава”.

Кандидат отбивает вопрос за вопросом. Профсоюзы? Бабах. Права меньшинств? Он вещает, точно прямой потомок отцов-основателей, и выходит, что она обороняется. Хорошо. Очень хорошо.

Но тут и Моррисон, и зрители кое-что замечают. Она сжимает и разжимает руки. Будто старается сдержаться и не… да не может этого быть. Ну никак. Ее же проверяли.

А кандидата несет. Он говорит:

– Субсидии – даже ваши собственные расчеты доказывают, что цифры абсолютно не сходятся.

В зале шум, но кандидат полагает, что это зрители одобряют его мощную атаку. И решает добить:

– Мало того, что ваша стратегия не сходится, – ее вдобавок придумали сорок лет назад.

Она блестяще прошла проверку. Не может этого быть. Но ее руки стискивают края кафедры, и она твердит:

– Ну вот, вот, вот, нельзя же, вот, вот, – словно пальцем тычет в каждое проходящее мгновение, однако все понимают, чего она пытается не допустить. Все, кроме кандидата.

Кандидат наносит сокрушительный удар:

– Разумеется, вам не понять, каково придется обычным трудолюбивым семьям. Вы отдали своих дочерей на воспитание в учебные лагеря “Полярной звезды”. Вы что, совсем не любите своих девочек?

Ну все – и ее рука тянется к нему, и костяшки касаются его ребер, и она бьет.

Так-то совсем легонечко.

Он даже не падает. Отшатывается, распахивает глаза, ахает, на шаг, другой, третий пятится и обеими руками обнимает живот.

Аудитория все поняла – и живая аудитория в студии, и народ по домам; все смотрели, и видели, и поняли, что произошло.

В студии воцаряется гробовая тишина, словно все затаили дыхание, а потом накатывают, бурлят, нарастают диссонансные шепотки, громче и громче.

Кандидат пытается добормотать свой ответ, и в тот же миг модератор объявляет перерыв, и на лице Марго гримасу возмущенной, высокомерной победной агрессии сменяет страх, что сделанного не воротишь, и нарастающий сердитый, и испуганный, и недоуменный бубнеж зрителей выплескивается могучим воем, и в ту же самую секунду мы переходим к рекламе.

Перед окончанием перерыва на рекламу Моррисон осматривает кандидата, и тот возвращается на сцену лощеным, и бесстрастным, и хладнокровным, но не слишком – может, самую чуточку потрясенным и опечаленным.

Кампания у них идет гладко. Марго Клири, похоже, вымоталась. Осторожничает. В последующие дни не раз извиняется, и ее команда подбрасывает ей удачный поворот темы. Я очень ответственно отношусь к актуальной политической повестке, говорит Марго Клири. Мой поступок непростителен, но я сорвалась, лишь когда Дэниэл Дэндон солгал о моих дочерях.

Дэниэл разыгрывает истового государственного мужа. Дескать, он выше этого. Бывают люди, говорит он, которые с трудом сохраняют самообладание в непростых ситуациях, и хотя он признаёт, что его цифры были ошибочны, однако есть верный способ вести себя в таких случаях и есть способ неверный, согласитесь, Кристен? Он смеется – она тоже смеется и ладонью накрывает его руку. Разумеется, говорит она, но сейчас мы должны прерваться на рекламу, а затем посмотрим, сможет ли этот корелла назвать всех президентов, начиная с Трумэна.

Судя по опросам, Клири людей в основном ужасает. Она поступила непростительно и аморально – что ж, это лишь доказывает, что думать она не умеет. Нет, им и в голову не придет за нее голосовать. В день выборов цифры многообещающи, и жена Дэниэла уже углубляется в планы по перестройке дендрария губернаторской резиденции. Только после экзитполов они начинают подозревать неладное, да и то… ну, в смысле, не могут же они просчитаться так крупно.

Ан нет, могут. Выясняется, что избиратели наврали. Проклятый электорат: добропорядочные государственные служащие им, видите ли, вечно лгут, а сами-то – лжец на лжеце и лжецом погоняет. Уверяли, что уважают трудолюбие, преданность делу и силу духа. Что оппонентке кандидата не видать их голоса с той минуты, когда она отказалась дискутировать взвешенно и здраво. Но сотнями, тысячами, десятками тысяч заходя в кабинки для голосования, они думали: “Но вот кстати – зато она сильная. Уж она им покажет”.

– Это ошеломительная победа, – говорит блондинка с телеэкрана, – победа, изумившая и экспертов, и избирателей…

Моррисону неохота слушать дальше, но он не может перестать и выключить телевизор. Снова интервьюируют его кандидата – кандидат опечален тем, что избиратели этого великого штата не захотели снова видеть его на должности губернатора, но покоряется их мудрости. Это хорошо. Не выдавай причин – что бы ни случилось, не выдавай причин. Тебя спросят, почему ты проиграл, – не говори им ни за что, они хотят, чтоб ты ударился в самокритику. Кандидат желает своей оппонентке всяческих успехов в новой должности, будет внимательно следить за каждым ее шагом, и если она хоть на секунду позабудет об избирателях, он ей мигом напомнит.

Моррисон смотрит на экран, где Марго Клири – теперь губернатор этого великого штата – слушает овацию и говорит, что будет упорно и усердно трудиться на благо общества и признательна за представленный ей шанс. Она тоже не понимает, что здесь произошло. По-прежнему думает, будто ей надо извиняться за то, что привело ее к победе. Ошибается.

Тунде

– Объясните, – говорит Тунде, – чего вы добиваетесь.

Один мужчина из числа протестующих помахивает транспарантом. На транспаранте значится: “Справедливость для мужчин”. Остальные во всю глотку и вразнобой гикают и опять достают бутылки пиваса из кулера.

– Чего тут написано, – поясняет один. – Справедливости добиваемся. Правительство все это подстроило – вот пусть правительство и расхлебывает.

День выдался тягучий, воздух как сироп, в тени скоро добьет до 104 по Фаренгейту. Не самый подходящий денек, чтоб двинуть на протестную акцию в Тусоне, штат Аризона. Тунде приехал лишь потому, что получил анонимную наводку: мол, сегодня здесь что-то произойдет. Довольно-таки убедительно излагали, но пока что не происходит ничего.

– С интернетом у вас как, мужики? – спрашивает Тунде. – АдскийТрэш. ком, БейбаПравда, УрбанДокс – в Сети что-нибудь читаете?

Мужики трясут головами.

– Я читал статью в газете, – говорит один человек, который нынче поутру решил, видимо, побрить только левую половину лица. – Там, короче, писали, что в этой новой стране, Бессарабии, всех мужчин химически кастрируют. И с нами так же будет.

– Мне… кажется, это неправда, – говорит Тунде.

– Сам глянь – я себе статью оставил.

Мужик роется в вещмешке. На асфальт высыпаются пачка старых счетов и пустые пакеты из-под чипсов.

– Бл-лин, – говорит мужик и бросается догонять свой мусор. Тунде лениво снимает его на телефон.

Столько сюжетов – мог бы заняться любым. Надо было ехать в Боливию, они там провозгласили своего Папу, только женщину. Прогрессивное правительство Саудовской Аравии, похоже, уступает позиции религиозному экстремизму – можно было вернуться туда, написать продолжение первого репортажа. Даже сплетни поинтереснее, чем то, что творится здесь: дочь только что избранной губернаторки в Новой Англии сфотографировали с мальчиком – мальчиком, у которого, судя по всему, выраженная пасма. О таком Тунде слыхал. Делал материал, разговаривал с врачами о лечении девочек с деформациями и нарушениями работы пасмы. Не у всех девочек она есть, вопреки первоначальным выводам, примерно пять девочек на тысячу рождаются без нее. Некоторые ее не хотят и пытаются вырезать сами; одна резала ножницами, рассказал врач. Одиннадцать лет. Ножницами. Кромсала себя, как бумажную куклу. И бывают мальчики, у которых тоже есть пасма, – потому что хромосомные аномалии. Иногда им нравится, иногда нет. Иные мальчики спрашивают врачей, нельзя ли удалить. И врач вынужден отвечать, что нет, мы не умеем. После удаления пасмы больше половины пациентов умирают. Почему – непонятно, это не жизненно важный орган. Текущая теория такая: пасма подключена к электрическим ритмам сердца и удаление что-то там нарушает. Можно удалить часть волокон, ослабить ее, сделать незаметнее, но если пасма есть – живи теперь с ней.

Тунде прикидывает, каково жить с пасмой. С силой, которую не отдашь, не променяешь. Жаждет ее, брезгливо содрогается. Читает онлайн-форумы, где мужчины говорят, что если бы у всех мужчин была пасма, все бы встало на свои места. Мужчины злятся, им страшно. Это Тунде понимает. После Дели ему тоже страшно. Он под псевдонимом регистрируется на УрбанДоксГоворит. com, постит кое-какие комментарии и вопросы. Натыкается на субтред про собственную работу. Там его называют гендерным предателем, потому что выпустил сюжет про Авади-Атифа, а не сохранил в тайне, и не сообщает о мужском движении, и не рассказывает об их любимых теориях заговора. Ему написали – дескать, в Тусоне что-то зреет, и он подумал… да хрен его знает, что подумал. Подумал, может, что-нибудь здесь нароет. Не просто новости, а хоть какое-то объяснение тому, что с ним нынче творится. Но здесь ничего нет. Тунде поддался страху, вот и все дела; после Дели он бегает от сюжетов, а не за сюжетами. Вечером из гостиницы выйдет в интернет, глянет – может, еще есть о чем рассказать в Сукре; проверит, когда ближайший рейс.

Что-то грохочет – гром, похоже. Тунде оборачивается к горам, ожидает увидеть грозовые тучи. Но это не гроза, и грохотал не гром. Грохочет снова, громче, и громадное облако дыма вырывается из дальнего угла торгового центра, и кричат люди.

– Епта, – говорит один мужик с пивом и транспарантами. – Кажись, бомба.

Тунде бежит на звук, держа камеру очень ровно. Что-то трещит, и слышно, как падают кирпичи. Тунде сворачивает за угол. В киоске фондюшной сети пожар. Рушатся несколько магазинов. Из здания разбегаются люди.

– Там бомба взорвалась! – кричит один прямо в объектив камеры – лицо в кирпичной пыли, сквозь белую рубашку кровоточат мелкие порезы. – Там люди застряли.

Сейчас Тунде себе нравится больше – сейчас он Тунде, который бежит к опасности, а не куда подальше. Всякий раз, когда получается, он думает: “Да, отлично, это по-прежнему я”. Но сама по себе это новая мысль.

Тунде огибает руины. Упали две девчонки. Он помогает им встать, советует одной обнять за плечи другую – легче будет идти, а то лодыжка у первой уже расцветает большущими синяками.

– Кто это сделал? – плачет она прямо в объектив. – Кто это сделал?

Вот в чем вопрос. Подорвали ресторан фондю, два обувных магазина и клинику женского здоровья. Тунде отходит подальше и снимает на широкий угол. Ничего так себе. Справа горит. Слева обвалился весь фасад. Камера следит, как со второго этажа на землю падает доска, к ней прикноплено расписание смен. Наезд. Кайла, 15:30–21:00. Дебра, 07:00.

Кто-то кричит. Неподалеку – в кромешной пыли трудно разглядеть – в развалинах застряла беременная. Лежит на огромном животе – месяцев восемь, пожалуй, – и нога у нее зажата под бетонным столбом. Веет бензином. Тунде кладет камеру – осторожно, чтобы продолжала снимать, – и подползает ближе.

– Все хорошо, – безнадежно говорит он. – “Скорая” уже едет. Все будет хорошо.

Она на него орет. Правая нога расплющена до кровавого мяса. Женщина все пытается уползти от этой ноги прочь, отпихнуться от столба. Тунде инстинктивно тянется к ее ладони. Но всякий раз, пиная столб, женщина шибает мощным разрядом.

Невольно, скорее всего. Гормоны беременных повышают силу – может, побочный эффект, отнюдь не единственная биологическая перемена в этот период, но люди говорят, что это просто-напросто для защиты ребенка. Иногда женщины при родах вырубают акушерок. Боль и страх. То и другое сводит контроль на нет.

Тунде зовет на помощь. Поблизости никого.

– Как тебя зовут? – спрашивает он. – Меня Тунде.

Она морщится и отвечает:

– Джоанна.

– Джоанна. Подыши со мной. Вдох, – и Тунде задерживает дыхание, считает до пяти, – и выдох.

Она старается. Кривится, хмурится, вдыхает и с фырканьем выдыхает.

– Помощь на подходе, – говорит Тунде. – Тебя вытащат. Подыши еще.

Вдох и выдох. Еще раз – вдох и выдох. Ее тело больше не сотрясают спазмы.

Над ними трещит бетон. Джоанна выгибает шею.

– Что там?

– Лампы дневного света. – Тунде видно – они болтаются на паре проводков.

– По-моему, крыша сейчас обвалится.

– Не обвалится.

– Не бросай меня, не бросай меня здесь одну.

– Крыша не обвалится, Джоанна. Это просто лампы.

Лампа болтается на одном-единственном проводочке, раскачивается, проводочек лопается, и лампа падает в обломки. У Джоанны снова судороги и спазмы, хотя Тунде и твердит:

– Все хорошо, все хорошо.

Ее опять затягивает в этот неуправляемый цикл – разряд, боль, разряд, – и она рвется из-под столба. Тунде твердит:

– Пожалуйста, прошу тебя, дыши, – а она твердит:

– Не бросай меня. Сейчас все упадет.

Она бьет разрядом в бетон. И разряд бежит по проводу в бетоне, и по другому, и по третьему. Лампа взрывается искрами. А искра поджигает эту пахнущую бензином жидкость, которая тут капала. И внезапно Джоанна в огне. Она еще кричит, а Тунде убегает, подхватив камеру.

Этот кадр и застывает на экране. Ну да, обещали ведь, что изобразительный ряд может расстроить зрителя. Удивляться не приходится, но какой ужас, да? У Кристен лицо угрюмое. Я думаю, вся наша аудитория согласится: тот, кто это сделал, – последний подонок.

В редакцию телеканала пришло письмо, ответственность за взрыв взяла на себя некая террористическая группа “Мужская сила” – она уничтожила клинику женского здоровья, а заодно и людный торговый центр в Тусоне, штат Аризона. Утверждают, что взрыв – лишь первый в ряду “дней действия”, которые заставят правительство выступить против так называемых врагов мужчин. Представитель администрации президента только что завершил пресс-конференцию, где высказался решительно: правительство Соединенных Штатов не ведет переговоров с террористами, а заявления этой “маргинальной группы конспирологов” – полнейшая чушь.

А против чего они вообще протестуют, Том? Том бычится – микрогримаса, а затем отрепетированная личина, и улыбка гладкая, точно глазурь на кексе. Они хотят равенства, Кристен. Кто-то им в наушники говорит, что рекламная пауза через тридцать секунд, и Кристен пытается закруглить диалог, но с Томом что-то не то – он диалога не закругляет.

Ну, Том, мы ведь не можем вычеркнуть все, что случилось, не можем отмотать время вспять, хотя (улыбочка) в нашем следующем сюжете мы отмотаем вспять историю танца и напомним вам о давней моде под названием свинг.

Нет, говорит Том.

Реклама через десять секунд, говорит продюсер очень ровно и невозмутимо. Бывает, им не привыкать. Дома неладно, стресс, переутомление, со здоровьем нехорошо, денег недостача – в редакции чего только не повидали.

Центр по контролю и профилактике заболеваний многое от нас скрывает, говорит Том, вот против этого они и протестуют. Ты в интернет вообще заходишь? Столько всего держат в тайне, ресурсы тратятся черт знает на что, курсы самозащиты и закупки бронежилетов для мужчин не финансируются, а все эти деньги спускают на женские учебные лагеря “Полярная звезда”, господи ты боже мой, – это как вообще? И пошла ты в жопу, Кристен, мы оба знаем, что у тебя эта штука тоже есть, и ты изменилась, ты ожесточилась, ты больше даже не настоящая женщина. Четыре года назад, Кристен, ты знала, кто ты и что можешь предложить этому каналу, а сейчас ты во что, бля, превратилась?

Том знает, что они давно ушли на рекламу. Вероятно, сразу после того, как он произнес “нет”. Наверняка решили, что лучше несколько секунд тишины в эфире, чем такое. Договорив, Том застывает, глядит прямо перед собой, в объектив третьей камеры. Это всегда была его любимая камера – в ней виден абрис его подбородка, ямочка. В третьей камере он почти что Кёрк Дуглас. Он Спартак[17]. Он всегда надеялся в конечном итоге пробиться в актеры, начать с мелких ролей – на первых порах, скажем, сыграть диктора новостей, а потом какого-нибудь, допустим, учителя в школьной комедии, который, как выясняется, понимает детей гораздо лучше, чем они думают, потому что он и сам, знаете, некогда был то еще хулиганье. Ну, теперь всему конец. Забудь, Том, выкинь эти мысли из головы.

У тебя все? – спрашивает Кристен.

Ну да.

Его выводят еще до конца рекламной паузы. Он даже не противится, только вот ему не по нраву, что на плече лежит рука, и руку он сбрасывает. Ненавижу, когда меня трогают руками, говорит он, и его не трогают. Он тут работает давно, так что если сейчас уйдет без скандала, может, и пенсию сохранят.

Том, увы, заболел, говорит Кристен, серьезно блестя глазами во вторую камеру. Все будет хорошо, очень скоро он к нам вернется. А теперь коротко о погоде.

больничной койки. Родным и друзьям из Лагоса шлет письма и сообщения в фейсбуке. Его сестра Теми теперь встречается с парнем на пару лет моложе ее. Она интересуется, завел ли Тунде себе девушку в разъездах.

Да времени как-то нет, отвечает Тунде. Была одна белая, коллега, журналистка, познакомились в Сингапуре, вместе добрались аж до Афганистана. Не о чем говорить.

“Приезжай домой, – отвечает Теми. – Приезжай домой на полгода, найдем хорошую девушку. Тебе двадцать семь лет, чувак. Стареешь! Пора остепениться”.

Та белая женщина – звали ее Нина – спросила его:

– Тебе не кажется, что у тебя посттравматическое расстройство?

Это потому что она в постели применила силу, а он шарахнулся. Попросил перестать. Заплакал.

Тунде сказал:

– Я застрял вдали от дома и никак не могу вернуться.

– А кто нет? – ответила она.

С ним не случилось ничего экстраординарного. Причин бояться нет – не больше, чем у любого мужчины. С тех пор как Тунде попал в больницу, Нина шлет СМС, спрашивает, нельзя ли приехать повидаться. Он снова и снова отвечает: нет, пока нет.

И в больнице он получает письмо. Всего пять коротких строк, но адрес отправителя нормальный, его не заспуфили – Тунде проверил.

От: info@urbandoxgovorit.com

Кому: olatundeedo@gmail.com

Смотрели твой репортаж из ТЦ в Аризоне, читали твое эссе о том, что с тобой случилось в Дели. Мы союзники – мы на стороне всех мужчин. Если ты видел, что было на выборах Клири, ты понимаешь, за что мы сражаемся. Приходи поговорить с нами, под запись. Ты нужен нашей команде.

УрбанДокс

Да не вопрос. Тунде еще книгу писать – ту самую книгу, те самые девятьсот страниц хроники и анализа. Книгу он постоянно таскает с собой в ноуте. Встретиться с УрбанДоксом? Ну конечно, он встретится.

Вокруг встречи разводят полнейшую клоунаду. Свои гаджеты брать нельзя. “Мы дадим телефон – запишешь интервью на него”, – говорят ему. Да блин. “Понимаю, – пишет он в ответ. – Вы не хотите подставляться”. Это им по вкусу. Подпитывает их имидж. “Ты единственный, кому мы доверяем, – пишут они. – Ты говоришь правду. Ты не закрываешь глаза на хаос. Тебя позвали на акцию в Аризону, и ты приехал. Ты нам нужен”. Тон у них натурально мессианский. “Да, – отвечает он. – Я и сам давно хотел с вами поговорить”.

Разумеется, встречу они назначают на парковке “У Денни”. Ну а как же. Разумеется, дальше следует поездка в джипе с повязкой на глазах и мужчинами в черном (все сплошь белые) и в балаклавах. Эти люди слишком много смотрят кино. Теперь завелась новая мода на мужские киноклубы, в гостиных и задних комнатах баров. По кругу пересматривают фильмы определенного сорта – чтобы взрывы, и крушения вертолетов, и пушки, и мускулы, и драки. Кино для парней.

Дальше с Тунде снимают повязку – и он в складском контейнере. Пыльно. В углу старые коробки с видеокассетами, помечены “Команда А”. УрбанДокс сидит в кресле, улыбается.

На свои аватарки он не похож. Ему хорошо за пятьдесят. Волосы обесцвечены – очень светлые, почти белые. Глаза бледные, водянисто-голубые. Тунде про этого человека читал: по всем имеющимся сведениям, у УрбанДокса в анамнезе кошмарное детство, насилие, расовая ненависть. Череда обанкротившихся компаний, остался должен по много тысяч долларов десяткам разных людей. В конце концов на вечернем отучился на юриста и заделался блогером. Неплохо сложен для мужчины своих лет, но лицо сероватое. Великие мировые перемены пошли ему на пользу. Он годами изливал в блог свою подлую, полуграмотную, нетерпимую, злобную риторику, но в последнее время все больше народу – мужчины, да, собственно, и кое-какие женщины – стали прислушиваться. Он упорно отрицает, что связан с буйными фракциями, которые бомбят торговые центры и общественные парки уже в полудюжине штатов. Может, и не связан, зато они любят связывать себя с ним. В одной из недавних правдивых угроз взрыва были только место, время и адрес последней диатрибы УрбанДокса про Неминучую Гендерную Войну.

Говорит он негромко. Голос выше, чем Тунде ожидал. Произносит вот что:

– Ты же понимаешь, что они постараются нас убить.

Просто слушай, командует себе Тунде. И отвечает:

– Кто постарается нас убить?

УрбанДокс говорит:

– Женщины.

Тунде говорит:

– Ага-а. Рассказывай.

Лукавая улыбка растекается по сероватому лицу.

– Ты же читал мой блог. Ты знаешь мою позицию.

– Я бы хотел услышать, как ты излагаешь своими словами. Под запись. Я считаю, люди тоже захотят послушать. Ты думаешь, женщины пытаются убить…

– Нет, сынок, я не думаю – я знаю. Это все не случайно. Вот нам рассказывают про “ангела-хранителя”, как он попал в систему водоснабжения и копился в грунтовых водах, да? Говорят, никто не мог предугадать такого исхода. Ха. Херня. Все спланировано. Было решение. После Второй мировой, когда пацифисты и доброхоты одержали победу, они решили запустить эту штуку в воду. Сочли, что мужчины уже получили свой шанс и напортачили – две мировые войны в двух поколениях. Подкаблучники, проклятые беты и пидоры, все как на подбор.

С этой теорией Тунде уже знаком. Куда же добротной теории заговора без заговорщиков? Удивительно только, что УрбанДокс не помянул евреев.

– Сионисты использовали концлагеря для эмоционального шантажа, чтоб этот агент запустили в воду.

А, вот и они.

– Это было объявление войны. Тихое, тайное. Они вооружили своих бойцов еще до того, как раздался первый боевой клич. Они были среди нас – а мы даже не поняли, что нас завоевали. У правительства, как ты понимаешь, есть лекарство, его держат за семью печатями, но не используют – оно для немногих избранных. А развязка… ты и сам знаешь развязку. Они ненавидят нас всех. Желают нам всем смерти.

Тунде вспоминает знакомых женщин. Журналисток в Басре, женщин в непальской осаде. В эти годы женщины иной раз заслоняли его собой от удара, чтоб он смог показать свои репортажи миру.

– Не желают, – говорит он. Блин. Не собирался же.

УрбанДокс смеется:

– Знатно они тебе голову заморочили, сынок. Ты у них под пятой. Что ни наплетут – поверишь. Небось женщина разок-другой тебе помогла? Позаботилась о тебе, приглядела, защитила в беде?

Тунде опасливо кивает.

– Ну епта, еще бы. Это чтобы мы присмирели и запутались. Старая армейская тактика. Если ты враг от и до, человек понимает: как увидел тебя – надо бить. А если ты раздаешь конфетки детям и лекарства слабым, у людей в голове все путается, и они уже не знают, как тебя ненавидеть. Понимаешь, нет?

– Да, я понимаю.

– И уже началось. Видел статистику по домашнему насилию против мужчин? По убийствам мужчин женщинами?

Статистику Тунде видел. Таскает ее с собой, как ледяной леденец, застрявший в горле.

– С этого все и начинается, – продолжает УрбанДокс. – Нас обрабатывают, чтоб мы ослабели и струсили. Им того и надо. Все по плану. Потому что им так велели.

Тунде думает: нет, не поэтому. А потому что могут.

– Вас, – говорит он, – финансирует изгнанный король Саудовской Аравии Авади-Атиф?

УрбанДокс улыбается:

– Будущее, друг мой, беспокоит очень многих мужчин. Есть хлюпики, предатели своего гендера и своего народа. Есть те, кто полагает, будто женщины над ними смилостивятся. Но многие знают правду. Выпрашивать деньги нам не приходится.

– И вы упомянули… развязку.

УрбанДокс пожимает плечами:

– Я же говорю. Они хотят убить нас всех.

– Но… а выживание человечества?

– Женщины, они просто животные, – отвечает УрбанДокс. – Как и мы, они хотят спариваться, размножаться, рожать здоровое потомство. Но одна женщина вынашивает ребенка девять месяцев. За всю жизнь хорошо если вырастит, скажем, пятерых или шестерых.

– И?

УрбанДокс хмурится – мол, это же очевидно:

– Из нас они оставят только самых генетически здоровых. Потому-то Бог и назначил мужчинам господствовать. Как бы плохо мы ни обращались с женщиной… ну, это как с рабом.

У Тунде каменеют плечи. Просто молчи, слушай, запиши, используй и продай. Заработай денег на этом мерзавце, продай его с потрохами, покажи, кто он есть.

– Люди, видишь ли, понимают рабство неверно. Если у тебя есть раб, он твоя собственность, ты не хочешь, чтоб твоя собственность пострадала. Как бы плохо мужчина ни обращался с женщиной, ему нужно сохранить ей здоровье, чтоб она смогла выносить ребенка. А теперь… один генетически идеальный мужчина может зачать тысячу… пять тысяч детей. А остальные мужчины им на что сдались? Нас всех поубивают. Послушай меня. Не выживет даже один из сотни. Может, и один из тысячи не выживет.

– И ваши доказательства?..

– Ой, я видел документы. И более того – я умею думать головой. И ты тоже, сынок. Я за тобой наблюдал – ты умный. – УрбанДокс возлагает влажную холодную ладонь Тунде на плечо. – Приходи к нам. Помоги нам. Мы тебя не оставим, когда уйдут все прочие, сынок, потому что мы на одной стороне.

Тунде кивает.

– Нам сейчас нужны законы для защиты мужчин. Комендантские часы для женщин. И чтобы правительство пустило все свободные ресурсы на поиск лекарства. И чтобы мужчины возвысили голос – пора узнать, кто за нас. Нами правят пидоры-женопоклонники. Их пора убрать.

– И в этом задача ваших терактов?

УрбанДокс снова улыбается:

– Ты прекрасно знаешь, что я никогда не устраивал и не одобрял терактов.

Да, юлит он мастерски.

– Однако, – продолжает УрбанДокс, – если б я был связан с террористами, я бы решил, что они только разминаются. При падении Советского Союза потерялось немало оружия. Серьезное железо. Может, они кое-чем затарились.

– Так, стоп, – говорит Тунде. – Вы угрожаете в своей стране устроить ядерный теракт?

– Я вообще не угрожаю, – отвечает УрбанДокс, и глаза у него бледны и холодны.

Алли

– Матерь Ева, благословите меня.

Мальчик славный. Пушистые светлые волосы, веснушчатое сливочное лицо. Лет шестнадцать, едва ли старше. Английский с приятным акцентом – среднеевропейские, бессарабские интонации. Удачно выбрали.

Алли и самой каких-то двадцать лет, и хотя ее окружает эдакая аура – некоторые знаменитые адепты называют ее “старая душа”, о чем отчиталась “Нью-Йорк таймс”, – все равно есть опасность, что потребной весомости ей недостает.

Молодые, как говорится, ближе к Богу – и особенно молодые женщины. Нашей Богоматери было всего шестнадцать, когда она привела в мир свое будущее жертвоприношение. И все же полезно для начала благословить человека явно моложе Алли.

– Подойди ближе, – говорит она, – и скажи, как тебя зовут.

Камеры утыкаются белокурому мальчику в лицо. Тот уже плачет и дрожит. Толпа в основном безмолвствует, шорох дыхания тридцати тысяч человек лишь изредка прерывается вскриком “Славься, Матерь!” или просто “Славься!”.

Мальчик отвечает тихо-тихо:

– Христиан.

На это весь стадион откликается хоровым вздохом.

– Очень хорошее имя, – говорит Алли. – Не бойся, что имя плохое.

Христиан рыдает в три ручья. Рот открыт, и влажен, и темен.

– Я знаю, тебе тяжело, – говорит Алли, – но я возьму тебя за руку – и умиротворение Нашей Матери осенит тебя, хорошо?

Это как магия – предсказываешь, что случится, будто сама свято веришь. Христиан снова кивает. Алли берет его за руку. Объектив камеры на миг задерживается на их ладонях – смуглая рука сжимает бледную. Христиан замирает. Дышит ровнее. Камера отъезжает – Христиан улыбается, спокойно, хладнокровно даже.

– Итак, Христиан, ты с детства не можешь ходить?

– Да.

– Что с тобой произошло?

Христиан показывает на ноги – ком под одеялом, спеленавшим его от пояса и ниже.

– Упал с качелей, – говорит Христиан, – в три года. Сломал спину.

Улыбается доверчиво. Показывает руками, точно карандаш в пальцах переламывает.

– Ты сломал спину. И врачи сказали, что ты больше никогда не будешь ходить?

Христиан медленно кивает.

– Но я знаю, что буду, – безмятежно говорит он.

– Я тоже знаю, Христиан, потому что мне показала Матерь.

А также люди, которые организуют эти мероприятия и проверяют, не слишком ли повреждены нервные окончания, а то Алли не справится. У Христиана есть друг из той же больницы, милый пацан, верит еще беззаветнее Христиана, но, увы, перелом слишком серьезный, нет гарантий, что Алли его исцелит. И вдобавок не подошел для телетрансляции. Акне.

Алли кладет ладонь Христиану на загривок, на самые верхние позвонки.

Христиан содрогается; толпа ахает и затихает.

В сердце своем Алли спрашивает: А вдруг в этот раз не получится?

Голос отвечает: Да ты каждый раз так говоришь, подруга. Ты звезда.

Матерь Ева вещает устами Алли. Речет она так:

– Матерь Святая, наставь меня, как всегда наставляешь.

– Аминь, – ответствует толпа.

Матерь Ева говорит:

– Да будет не моя воля, Матерь Святая, но Твоя. Если воля Твоя, что дитя сие до́лжно исцелить, да будет так. Если воля Твоя, что дитя сие будет страдать и пожнет плоды в мире грядущем, да будет так.

Это крайне важная оговорка, лучше вставить ее пораньше.

– Аминь, – ответствует толпа.

Матерь Ева говорит:

– Но великие множества просят за этого кроткого и смиренного мальчика, Матерь Святая. Великая толпа с жаром молит Тебя: осени его Своей милостью, дыханием Своим призови его, как призвала Ты Марию к Себе на службу. Матерь Святая, услышь наши молитвы.

Люди в толпе раскачиваются взад-вперед, и рыдают, и бормочут, и синхронные переводчики по краям стадиона стараются поспевать за Алли, из которой слова Матери Евы изливаются все быстрее и быстрее.

Пока губы шевелятся, усики силы ощупывают позвоночник Христиана, нашаривают закупорку здесь и здесь, а вот здесь разряд двинет мускулами. Почти нашла.

Матерь Ева говорит:

– Жизнь всякого из нас благословенна, все мы каждый день в душах своих тщимся услышать голос Твой, все мы почитаем матерей наших и свет святой во всяком сердце человеческом, все мы почитаем Тебя и любим Тебя, пред Тобою благоговеем и преклоняем колена. Прошу тебя, Матерь Святая, услышь полногласную нашу молитву. Прошу тебя, Матерь Святая, через меня яви славу Свою и исцели этого мальчика!

Толпа ревет.

Алли стремительно колет Христиана в позвоночник – трижды, как булавкой, – и нервные клетки вокруг его мышц возвращаются к жизни.

Левая нога задирается, отпихивает одеяло.

Христиан смотрит на нее удивленно, ошалело, слегка испуганно.

Дергается правая нога.

Христиан снова плачет – слезы по лицу градом. Бедный ребенок, с трех лет не ходил, не бегал. Мучился от пролежней и мышечного истощения, на руках таскал себя с кровати в кресло, с кресла на унитаз. Ноги у него уже двигаются от бедра, дрыгаются и брыкаются.

Подергивая ногами, Христиан на руках поднимается с кресла и, держась за поручень, который для того тут и поставлен, делает шаг, другой, третий, одеревенело и неуклюже, а потом останавливается, цепляясь за этот поручень, и рыдает.

Помощники Матери Евы выходят за Христианом, уводят его со сцены, поддерживая с флангов, и, уходя, он твердит:

– Спасибо, спасибо, спасибо.

Иногда это надолго. Некоторые “исцеленные” даже спустя многие месяцы ходят, берут в руки разные предметы или видят. Зародился даже некий научный интерес к тому, что же Алли тут делает.

Иногда совсем ненадолго. Этим выпадает лишь краткое мгновение на сцене. Они чувствуют, каково это – ходить или взять что-нибудь парализованной рукой, и, будем честны, без Алли у них и этого бы не было.

Голос говорит: Кто его знает – может, верь они крепче, продержались бы подольше.

Таким Матерь Ева говорит:

– Бог дала вам вкусить, на что Она способна. Молитесь усерднее.

После исцеления – небольшая пауза. Чтобы Алли выпила холодного за сценой, а толпе немножко сняли лихорадочный жар, напомнили, что все это финансируют такие же, как они, добрые люди, отворившие свои сердца и кошельки. На больших экранах запускают видеохронику богоугодных дел Церкви. Вот Матерь Ева утешает больных. Вот ролик – очень важный, – где она держит за руку женщину, избитую и изнасилованную, но без пасмы. Женщина плачет. Матерь Ева пытается пробудить в ней силу, но, хоть она и молится о помощи, однако сила к бедной женщине так и не приходит. Именно поэтому, говорит Матерь Ева, мы исследуем возможность трансплантации пасмы от скончавшихся женщин. Над этим работают уже несколько команд. Ваши деньги им помогут.

Вот дружественные послания от сестринств в Мичигане и Делавэре с вестями о спасенных душах и из миссий в Найроби и Сукре, где католическая церковь сама себя пожирает заживо. А вот ролики о детских приютах, основанных Матерью Евой. В первое время девочек выгоняли из дому, и они скитались по миру, потерянные, одинокие и дрожащие, как бродячие собаки. Когда выросла сила Матери Евы, сказала она старшим женщинам: “Берите к себе юных. Открывайте приюты – и меня приютили, когда я была слаба и напугана. Все, что вы делаете для них, вы делаете для Матери Святой”. С тех пор лет прошло всего ничего, а приюты для молодежи расплодились по всему миру. Берут и мальчиков, и девочек, дают им кров и перспективы получше, чем в государственных учреждениях. Алли, которая мыкалась по чужим домам всю жизнь, умеет наставлять в таких делах. В ролике Матерь Ева навещает приюты для брошенных детей в Делавэре, и в Миссури, и в Индонезии, и в Украине. И повсюду мальчики и девочки встречают ее как родную мать.

Видео завершается музыкальной трелью, Алли утирает пот с лица и вновь выходит на сцену.

– Я знаю, – обращается Матерь Ева к толпе плачущих, дрожащих, кричащих людей, – знаю, что месяцами вам не дают покоя вопросы, и потому я счастлива прийти сегодня к вам и ответить.

Толпа снова разражается криками и славословьями.

– Великая радость для меня – приехать к вам в Бессарабию, в страну, где Бог явила мудрость Свою и милосердие. Ибо вы знаете, что сказала мне Богоматерь: женщины, объединяйтесь! Творите великие чудеса! Будьте друг другу благословением и утешением! И… – после каждого слова пауза, для пущей весомости, – где еще женщины объединились так, как здесь?

Топот, вопли, восторженное гиканье.

– Мы ведь узрели, как сила молитвы могучей толпы помогла этому юноше Христиану? Мы узрели, что Мать Святая лелеет и мужчин и женщин. Никому Она не откажет в Своей милости. Своей добротою Она осенит не только женщин, но всех, кто верит в Нее. – Алли смягчает, понижает голос: – И я знаю, что некоторые из вас спрашивают себя: “Но как же Богиня, что так драгоценна всем нам? Как же Та, Чей символ – глаз на ладони? Простая вера, что зародилась из самой земли в этом благодатном краю, – как же она?”

Алли ждет, пока толпа совсем не притихнет. Стоит, скрестив руки на груди. В толпе собравшихся рыдают и раскачиваются. Машут флагами. Алли ждет очень долго – вдох, выдох.

В сердце своем вопрошает: Я готова?

Голос отвечает: Ты для этого создана, дитя мое. Проповедуй.

Алли распахивает руки к зрителям. В центре ладоней татуировки – по глазу на каждой, и из глаз расползаются усики.

Толпа взрывается – крики, упоенный галдеж, топот. Мужчины и женщины волной накатывают на сцену, и Алли радуется, что перед сценой ограждения, а в проходах – команды скорой помощи. Люди лезут по спинкам сидений, хотят поближе к ней, сопят, всхлипывают, дышат ее дыханием, так бы ее и съели.

Матерь Ева невозмутимо вещает в этом гвалте. Речет она так:

– Все боги – один Бог. Ваша Богиня – еще одно лицо, которое Единая являет миру. Она пришла к вам, как пришла ко мне, с проповедью сострадания и надежды, с наставлением об отмщении тем, кто причинил нам зло, и о любви к тем, кто дорог нам. Ваша Богиня – наша Богоматерь. Они едины.

У нее за спиной, волнуясь, плавно опадает шелковый занавес, весь вечер служивший задником. За ним открывается картина двадцати футов высотой – гордая полногрудая женщина в синем, глаза добрые, вдоль ключиц набухает пасма, на ладонях – всевидящие глаза.

Тут несколько человек падают в обморок, а кое-кто принимается говорить языками.

Молодчина, одобряет голос.

Отличная у них страна, в сердце своем отвечает Алли.

По пути со стадиона к бронированной машине Алли проверяет, нет ли сообщений из дома, от сестры Марии Игнасии, доверенной и верной подруги. Они следили за сетевой болтовней про “Элисон Монтгомери-Тейлор”, и Алли, так и не признавшись, почему ей это надо, спросила сестру Марию Игнасию, нельзя ли как-нибудь устроить, чтобы все данные по этому делу исчезли. По прошествии месяцев и лет станет сложнее – кому-нибудь непременно захочется сделать себе деньги или имя на этой истории, и хотя Алли считает, что любой разумный суд ее бы оправдал, нет нужды возиться. В Бессарабии поздний вечер, но на Восточном побережье всего четыре часа дня, и – какое счастье – сообщение пришло. Верные адепты Новой Церкви из Джексонвилла написали, что одна влиятельная сестра в Боге поможет, вопрос со всеми документами и электронными файлами, касающимися этой “Элисон Монтгомери-Тейлор”, будет решен.

В письме говорится: “Все исчезнет”.

То ли пророчество, то ли предостережение.

Имя влиятельной сестры не называется, но Алли знает лишь одну женщину, способную вот так запросто уничтожить полицейское досье, звякнув кому-нибудь – очередному знакомому, например. Наверняка Рокси. “Ты заботишься о нас, мы позаботимся о тебе”, – писала она. Вот и ладненько. Все исчезнет.

Алли и Татьяна Москалева сидят за поздним ужином. Невзирая на войну, невзирая на бои с войсками Молдовы у северной границы и тупиковую конфронтацию с самой Россией на востоке, – невзирая на все это, еда неплоха. Для Матери Евы, главы Новой Церкви, президентка Бессарабии Москалева выставляет на стол жареного фазана и картофель “Хассельбек” со сладкой капустой, и они пьют за здоровье друг друга хорошее красное вино.

– Нам нужна скорая победа, – говорит Татьяна.

Алли медленно, задумчиво жует.

– А бывает скорая победа после трех лет войны?

Татьяна смеется:

– Настоящая война еще и не начиналась. В горах по-прежнему воюют по старинке. Они вторгаются – мы их отбрасываем. Они швыряют гранаты – мы стреляем.

– От ракет и бомб электричество не поможет.

Татьяна откидывается на спинку кресла, скрещивает ноги. Смотрит на Алли:

– Вы считаете? – Ей занятно; она хмурится. – Во-первых, в войне побеждаешь не бомбами – в войне побеждаешь на земле. А во-вторых, вы видели, как действует полная доза этого наркотика?

Алли видела. Рокси показывала. Контроль коту под хвост, Алли и пробовать не станет, контроль – ее конек, но от полной дозы “блеска” три-четыре женщины могут напрочь вырубить все электричество острова Манхэттен.

– Все равно надо подойди близко. Чтобы их коснуться. Чтобы контакт был.

– Есть способы. Мы видели фотографии – они сами над этим работают.

А, говорит голос, это она про изгнанного короля Саудовской Аравии.

– Авади-Атиф, – говорит Алли.

– Он на нашей стране ставит опыты. – Татьяна отпивает еще вина. – Засылает мужчин в резине, с идиотскими батарейками на спине. Хочет показать, что перемены ничего не меняют. Держится за свою религию и надеется отвоевать свою страну.

Татьяна пускает длинную дугу от левой ладони к правой, лениво закручивает ее, сворачивает и обрывает щелчком пальцев.

– Парикмахерша, – улыбается она, – и не подозревала, что затеяла. – И смотрит на Алли в упор – внезапно сверлит взглядом. – Авади-Атиф считает, что ведет священную войну. А я считаю, что он прав. Я избрана, мне это назначено Господом.

Она хочет, чтоб ты ей подтвердила, говорит голос. Подтверди.

– Это правда, – отвечает ей Алли. – У Бога для вас особая миссия.

– Я всегда верила: есть что-то больше меня, лучше. А когда увидела вас… Вы так мощно говорите с народом. Я вижу, что вы – Ее посланница, потому мы с вами сейчас и встретились. Дабы нести послание миру.

Голос говорит: Видала? А я о чем? Тебе кое-что припасено.

Алли говорит:

– То есть скорая победа… это значит, когда Авади-Атиф пришлет свои электровойска, вы хотите уничтожить их подчистую.

Татьяна отмахивается:

– У меня есть химоружие. С холодной войны осталось. Если что, “уничтожить их подчистую” можно. Нет, – она подается вперед, – я хочу их унизить. Показать, что эта… механическая сила – ничто в сравнении с силой наших тел.

Голос говорит: Дошло, нет?

И до Алли доходит – вдруг и разом. Авади-Атиф, король Саудовской Аравии, вооружает свои войска в Северной Молдове. Они планируют занять Бессарабию, Республику Женщин, так они докажут, что нынешние перемены – лишь мелкое отклонение от нормы, а вскоре жизнь вернется на круги своя. Но если они проиграют – и проиграют абсолютно…

Алли уже улыбается:

– Слова Матери Святой распространятся по миру, из уст в уста, из страны в страну. Все закончится, не успев начаться.

Татьяна салютует ей бокалом:

– Так и знала, что вы поймете. Мы вас пригласили и… я надеялась, вы меня поймете. За этой войной следит весь мир.

Она хочет, чтобы ты благословила ее войну, говорит голос. Опасная игра.

Это если проиграть, в сердце своем отвечает Алли.

Ты же вроде хотела безопасности, отмечает голос.

Это же ты говоришь, что единственная защита – прибрать к рукам, в сердце своем возражает Алли.

И еще я говорю: не беги поперед паровоза, напоминает голос.

Ты тут вообще за кого? – спрашивает Алли.

Матерь Ева говорит неторопливо и осторожно. Матерь Ева взвешивает каждое слово. Каждое слово Матери Евы оставляет след. Она смотрит прямо в камеру и ждет, пока не вспыхнет красный огонек.

– Нам незачем гадать, как поступят Саудиты, если победят в этой войне, – говорит Алли. – Мы всё это уже видели. Мы знаем, что́ творилось в Саудовской Аравии десятилетиями, и помним, как Бог в ужасе и омерзении отвернула от них лицо Свое. Нам незачем гадать, кто выступает на стороне справедливости, когда мы видим отважных защитниц Бессарабии, – а среди них многие были товаром, их заковывали в цепи, они одиноко погибли бы во мраке, если бы Бог не послала им Свой свет и не вывела из тьмы… Эта страна, – говорит Алли, – Божья страна, и эта война – Божья война. С Божьей помощью мы одержим великую победу. С Ее помощью мы низвергнем прежние порядки во прах.

Красный огонек гаснет. Обращение разлетается по миру. Матерь Ева и миллионы ее верных подписчиков на ютубе и в инстаграме, на фейсбуке и в твиттере, ее жертвователи и друзья, выступают на стороне Бессарабии и Республики Женщин. Они сделали свой выбор.

Марго

– Я не говорю, что надо с ним расстаться.

– Мам, ты ровно это и говоришь.

– Я просто говорю: почитай отчеты, посмотри сама.

– Если ты мне их даешь, я и так знаю, про что там.

– Ты прочти.

Марго тычет пальцем в груду бумаг на кофейном столике. Бобби вести этот разговор не захотел. Мэдди ушла на тхэквондо. Ну конечно, всё на Марго. Бобби выразился дословно так: “Ты переживаешь за свою политическую карьеру. Вот сама и разбирайся”.

– Мне все равно, что в отчетах. Райан – хороший человек. Добрый. Мне с ним хорошо.

– Он ходит на экстремистские сайты, Джос. Постит под псевдонимом на сайтах, где обсуждают организацию терактов. Эти сайты связаны с террористическими группировками.

Джос уже плачет. Досадливые, злые слезы.

– Да он ни за что. Наверно, хотел посмотреть, что там пишут, и все. Мам, мы познакомились онлайн, мы оба на какие только сайты не ходим.

Марго берет первую попавшуюся страницу и зачитывает выделенный фрагмент:

– “Уй_На” – славное имечко выбрал – пишет: “Всему трындец. Вот эти лагеря «Полярной звезды» – если б люди знали, чему там учат, мы бы расстреляли там всех девок поголовно”. – Марго умолкает, смотрит на Джоселин.

Та говорит:

– С чего они вообще взяли, что это он?

Марго рукой обмахивает толстую кипу документов:

– Ой, ну я не знаю. У них есть методы.

Вот тут хитро. Марго затаивает дыхание. Поведется Джос, не поведется?

Та смотрит на мать, испускает краткий всхлип.

– Тебя Минобороны проверяет, да? Потому что ты будешь сенатором и они хотят тебя в Комитет по обороне? Ты сама говорила.

Повелась как миленькая.

– Да, Джоселин. Поэтому ФБР отыскало эти улики. У меня важная работа, и извиняться за это я не намерена. (Пауза.) Деточка, я думала, мы союзницы. Ты должна понять, что ошибаешься в этом Райане.

– Он, наверно, экспериментировал, я не знаю. Это же было три года назад! Ну мы все болтаем глупости в Сети. Чтобы отклик получить.

Марго вздыхает:

– Мы не знаем наверняка, деточка.

– Я с ним поговорю. Он… – И Джос снова плачет – громко, протяжно, глубоко всхлипывая.

Марго придвигается к ней по дивану. Осторожно обнимает за плечи.

Джос валится на нее, тычется лицом Марго в грудь, и плачет, и плачет, как в детстве.

– Миленькая, будут еще мальчики. Другие, получше.

Джос поднимает лицо:

– Я думала, нам суждено быть вместе.

– Я знаю, хорошая моя. У тебя… – тут Марго мнется, – у тебя трудности, и тебе нужен был тот, кто понимает.

Увы, помощи для Джос так и не нашлось. Они по-прежнему ищут, но чем старше Джос, тем проблема неподатливее. Иногда силы хоть залейся, а иногда нет ни капли.

Рыдания истощились до ручейка. Марго приносит дочери чаю, обнимает ее, и некоторое время они молча сидят на диване.

После долгой паузы Марго говорит:

– Я все равно думаю, что мы найдем, как тебе помочь. А если найдем того, кто поможет… ну, тогда тебе будут нравиться нормальные парни.

Джос медленно ставит чашку на столик. Говорит:

– Думаешь?

И Марго отвечает:

– Знаю, миленькая. Я точно знаю. Ты будешь как все девушки. Мы всё исправим.

Вот что значит быть хорошей матерью. Порой лучше своих детей понимаешь, что им нужно.

Рокси

“Приезжай домой, – говорится в сообщении. – Рики пострадал”.

Ей надо в Молдову, обучать женщин использовать “блеск” в боевых целях. Но какая Молдова, с таким-то сообщением в телефоне?

После возвращения из Америки она у Рики под ногами особо не путалась. У нее свои дела, у нее “блеск”, большие деньги приносит. Некогда Рокси мечтала, чтоб ее позвали в этот дом. Теперь Берни выдал ей ключ, у нее своя гостевая спальня – ночевать, когда приезжает с Черного моря, – но все иначе, чем грезилось. Барбара, мать троих мальчиков, после смерти Терри так и не оправилась. На каминной полке стоит портрет Терри, а перед ним свежие цветы, их меняют раз в три дня. Даррелл по-прежнему живет дома. Тотализатором увлекся – мозгов хватает. У Рики своя квартира в Канэри-Уорф.

Читая сообщение, Рокси припоминает всех конкурентов, у которых может быть зуб на Монков, и раздумывает, что значит “пострадал”. Если война, Рокси, конечно, нужна дома.

Но Рокси приезжает, а в саду перед домом ее ждет Барбара – курит безостановочно, поджигает очередную сигарету от уголька предыдущей. Берни вообще умотал куда-то. Значит, не война – что-то другое.

Барбара говорит:

– Рики пострадал.

Рокси отвечает, уже зная ответ:

– Конкуренты? Эта румынская кодла?

Барбара качает головой. Говорит:

– Измудохали от нечего делать.

Рокси говорит:

– У папки есть люди. Необязательно было звать меня.

У Барбары трясутся руки.

– Не, это не для них. Это семейные дела.

И тогда Рокси ясно понимает, что приключилось с Рики.

У Рики работает телевизор, но звук выключен. На коленях одеяло, под одеялом бинты. Врач уже приходил и ушел, смотреть и не на что.

На Рокси работают девчонки, которых мужики держали в Молдове. Рокси видела, что одна девчонка сотворила с тремя мужиками, которые по очереди ее приходовали. У тех внизу осталась только сгоревшая плоть, папоротниковые узоры на ляжках, розовые, и бурые, и воспаленно-красные, и черные. Как ростбиф. Рики, похоже, не так досталось. Оклемается, наверно. Такие штуки заживают. Рокси, правда, слыхала, что потом бывает трудно. Нелегко забыть.

Она говорит:

– Рассказывай, что случилось.

Рики смотрит на нее, и он благодарен, и благодарность его ужасна. Хочется его обнять, но Рокси понимает, что ему от этого станет только хуже. Нельзя быть разом тем, кто бьет, и тем, кто утешает. Рокси нечего предложить брату, кроме справедливости.

Рики рассказывает, что случилось.

Набухался, естественно. Пошел с друганами потанцевать. У него есть пара подружек, у Рики, но он всегда не прочь найти себе кого-нибудь на один раз, и подружки соображают, не пилят его – такой уж он есть, Рики. И Рокси нынче такая же: иногда мужик есть, иногда нет, и ей до фонаря – и так и так можно.

На сей раз Рики снял трех девчонок, сказали, что сестры, но что-то непохоже было, пошутили небось. Одна отсосала ему у кухонной помойки за клубом, такое с ним делала, у него аж голова кругом. Это он говорит стыдливо, точно жалеет, точно надо было как-то иначе себя вести. Когда она закончила, другие уже встали в очередь. Он такой: “Девчонки, дайте отдышаться. Я ж не могу вас всех в один заход”. И тут они набросились.

С мужиками есть одна фишка. Рокси и сама так делала. Пускаешь легонько искру в задний проход, и у мужика встает – залюбуешься. Если он хочет, тогда клево. Немножко больно, но клево. А если не хочет, больно адски. Рики твердил, что не хочет.

Приходовали его по очереди. Просто хотели поиздеваться, говорит Рики, и он все спрашивал, чего им – денег? чего им надо? – но одна шарахнула его по горлу, и он ни слова не мог вымолвить, пока они не закончили.

Все это длилось полчаса. Рики думал, что там и сдохнет. Среди черных мусорных мешков, на брусчатке, густо покрытой жиром. Прямо видел, как находят его тело – белые ноги в красных рубцах. Как легавый выворачивает ему карманы и говорит: “Вы не поверите, но это Рики Монк”. А у Рики рыбно-белое лицо и губы синие. Он совсем-совсем не шевелился до самого конца, и ничего не говорил, и не делал ничего. Только ждал, когда закончится.

Ясно, почему не позвонили Берни. Берни сына возненавидит, хоть и постарается давить ненависть. С мужчинами такого не случается. Да вот только теперь – случается.

Глупее всего, что Рики их знает. Чем больше думает, тем сильнее убежден. Он их уже встречал – вряд ли они знали, кто он, не то испугались бы, наверно, такое над ним учинить, – но он знает тех, с кем их видел. Одну зовут Мэнда, он вполне уверен, другую Сэм. Рокси кивает (мол, поняла), проверяет пару людей в фейсбуке. Показывает Рики фотки, пока его не начинает трясти.

Найти раз плюнуть. Каких-то пять телефонных звонков кое-кому, кто знает кое-кого, кто знает кое-кого. Она не объясняет, с чего вдруг вопрос, но и не надо, она же Рокси Монк, все хотят ей услужить. Эти три пьют в пабе в Воксолле, набрались знатно, ржут, просидят до закрытия.

У Рокси теперь в Лондоне есть хорошие девчонки. Девчонки, которые за нее управляют бизнесом, и собирают выручку, и по башке настучат, если надо кому настучать. Не, мужик тоже справится – есть такие мужики, что справятся еще как, – но лучше, если пушки не нужны. Пушки громкие, привлекают внимание, грязи потом не оберешься – начинается с простой драчки, а в итоге двойное убийство и тридцать лет в крытке. На такую работу надо девчонок. Однако Рокси одевается, идет вниз, а у двери ждет Даррелл. И у Даррелла на плече обрез.

– Чего? – спрашивает Рокси.

– Я с тобой, – отвечает он.

Какой-то миг она подумывает ответить: “Да запросто” – и вырубить его, как только отвернется. Но после того, что случилось с Рики, это как-то не круто.

– Не подставляйся, – говорит она.

– Ага, – он в ответ, – я за тебя спрячусь.

Даррелл моложе Рокси. На несколько месяцев всего. Тоже вот дрянной расклад – выходит, Берни залудил их матерям детей одновременно.

Рокси пожимает Дарреллу плечо. Звонит, вызывает еще пару девок. Вивику (у нее такая длинная проводящая дубинка с зубцами) и Данни (эта предпочитает металлическую сетку). Перед выходом все закидываются по чуть-чуть, и в голове у Рокси играет музыка. Кайфово иногда сходить на войну – просто доказать себе, что можешь.

Держась поодаль, они идут за девчонками из паба. Те заходят в парк, вопят и бухают. Второй час ночи. Жарко – воздух сырой, будто зреет гроза. Рокси и ее банда оделись в темное, не суетятся. Девчонки бегут к карусели на детской площадке. Валятся на нее навзничь, уставились на звезды, передают друг другу бутылку водяры.

Рокси командует:

– Приступаем.

Карусели, они стальные. Карусель вспыхивает, и одна девчонка уже под ней дергается и исходит пеной изо рта. То есть теперь двое против четверых. Как нефиг делать.

– Вы чего? – говорит девчонка в темно-синем бомбере. Рики по фотке опознал в ней главную. – Вы чего, блин? Я вас даже не знаю. – И пускает яркую дугу между ладонями – не подходите, мол.

– Н-да? – говорит Рокси. – А моего брата знаешь прекрасно. Рики? Ты его сняла вчера в клубе. Рики Монк?

– Ох епта, – говорит другая девчонка, вся в коже.

– Заткнись, – говорит первая. – Да не знаем мы твоего брата, ну?

– Сэм, – говорит кожаная. – Ну епта. – И умоляюще смотрит на Рокси: – Мы не знали, что он твой брат. Он же не сказал.

Сэм что-то бубнит – кажется, “оттянулся он будь здоров”.

Кожаная задирает руки и пятится. Даррелл прикладом обреза лупит ее по затылку. Она падает ничком, зубами в землю и траву.

То есть теперь одна против четверых. Которые наступают. Данни пропускает металлическую сетку сквозь пальцы левой руки.

Сэм говорит:

– Да он сам просил. Умолял нас. Умолял прям, ходил хвостом, сам говорил, что с ним делать. Паскудина грязная, точно знал, чего ему охота, и все мало ему, хотел, чтоб больно, ссанье бы мое вылизывал, если б я велела, – вот тебе и братец, блин. Весь из себя приличный, а сам та еще мразота.

Ну-у. Может, правда – может, и нет. Рокси-то всякого навидалась. Но девке по-любасу нечего было трогать Монка. Рокси потом втихаря поспрошает у корешей Рики – может, надо ему вставить пистон, чтоб не дурил. Раз у него такие вкусы, Рокси ему найдет согласную и безопасную.

– Нечего тут, сука, про моего брата! – внезапно орет Даррелл и целит прикладом обреза ей в лицо, но девка шустрая, а обрез металлический, и она цапает этот обрез, а Даррелл ахает, и колени у него подламываются.

Сэм обхватывает Даррелла одной рукой. Он трясется всем телом – мощно она его долбанула. Глаза у него закатываются. Твою мать. Если врезать ей, огребет он.

Твою ж мать.

Сэм отступает.

– Только посмейте за мной пойти, – говорит она. – Вот только посмейте подойти даже – я ему устрою, как Рики твоему. Я и похуже чего могу.

Даррелл вот-вот разревется. Рокси понимает, что делает девка: разряды ровным пульсом – в шею, в горло, в виски. В висках больнее всего.

– Мы не закончили, – произносит Рокси. – Сейчас вали, но мы будем приходить, пока не закончим.

Сэм улыбается – кровожадно скалит белые зубы.

– Тогда я, пожалуй, его добью. Хоть развлекусь.

– Неумно, – отмечает Рокси. – Тогда нам точно придется тебя грохнуть.

И кивает Вив – та в неразберихе успела зайти сзади. Вив взмахивает дубинкой. Обрушивает ее Сэм на затылок, точно шар-бабой гипсокартонную стену сносит.

Сэм успевает заметить, но не успевает отпихнуть Даррелла и пригнуться. Дубинка бьет ей сбоку в глаз, брызжет кровь. Сэм разок взвизгивает и падает.

– Епта, – говорит Даррелл. Он плачет и дрожит, тут особо ничем не поможешь. – Она бы меня кокнула, если б увидела.

– Живой? Ну и всё, – отвечает Рокси. Ни словом не комментирует, что нефиг было кидаться на Сэм с обрезом, и считает, что разошлись по-честному.

Потом Рокси не спеша помечает всех троих. Пускай не забывают никогда. Вот Рики не забудет. Она оставляет им на память красную паутину на щеках, на губах, на носах. Фоткает на телефон – показать Рики. И отметины, и ослепший глаз.

Когда они возвращаются, не спит одна Барбара. Даррелл отправляется в постель, а Рокси садится за столик в кухне, и Барбара листает фотографии на телефоне, кивает, и губы у нее как камень.

– Все живы? – спрашивает она.

– Даже “скорую” им вызвала.

Барбара говорит:

– Спасибо тебе, Роксанна. Я благодарна. Ты доброе дело сделала.

– Ага, – отвечает Рокси.

Тикают часы.

Барбара говорит:

– Прости, что мы не были к тебе добры.

Рокси задирает бровь:

– Я бы это назвала иначе, Барбара.

Не хотела так жестко, но в детстве бывало всякое. И праздники, на которые Рокси не пускали, и подарки, которых она так и не получила, и семейные ужины, куда ее не звали, и тот раз, когда Барбара явилась к Рокси и ее маме домой и облила им окна краской.

– Ты не обязана была напрягаться из-за Рики. Я не думала, что ты пойдешь.

– Не все мы мстительные, ага?

У Барбары лицо такое, будто она пощечину схлопотала.

– Да ничего, – говорит Рокси, потому что теперь-то уже ничего, примерно с тех пор ничего, как погиб Терри. Рокси грызет губу. – Я тебе никогда не нравилась, потому что ясно, чей я ребенок. Я и не рассчитывала, что ты меня полюбишь. Это ничего. Мы же друг другу не мешаем? Это просто бизнес. – Рокси потягивается, и пасма напружинивается поперек груди, а мускулы внезапно тяжелеют, наливаются усталостью.

Барбара смотрит на нее, слегка щурясь:

– Мой Берни тебе пока не все рассказывает. О том, как ведется этот бизнес. Уж не знаю почему.

– Для Рики бережет, – говорит Рокси.

– Да, – отвечает Барбара. – Видимо. Но Рики теперь бизнес не светит.

Барбара встает, идет к кухонному шкафчику. Снимает с третьей полки пакеты муки и коробки печенья, а потом сует ноготь в почти невидимую трещину в самой глубине и открывает тайник не шире ладони. Достает три черных блокнотика, стянутых резинкой.

– Контакты, – поясняет она. – Отдел по борьбе с наркоторговлей. Продажные легавые. Подмазанные врачи. Я месяцами твержу Берни, что надо это все сдать тебе. Чтоб ты сама разобралась, как “блеском” торговать.

Рокси забирает у нее блокноты. Взвешивает на ладони – тяжелые, плотные. Свод знаний о том, как вести бизнес, – компактным блоком, кирпичом информации.

– За то, что ты сегодня сделала, – говорит Барбара, – для Рики. С Берни я все улажу. – И она с кружкой чаю уходить спать.

Рокси остаток ночи не спит, сидит у себя, листает блокноты, делает пометки и строит планы. Некоторым контактам по многу лет – связи, которые папка разрабатывал, люди, которых он шантажировал или подкупал (как правило, из пункта два рано или поздно вытекал пункт один). Барбара не въезжает, что́ отдала, – с этими данными Рокси развернется по всей Европе с полпинка. На “блеске” Монки наживутся, как никто не наживался с самого сухого закона.

Рокси улыбается – и дергает коленкой, когда, пробегая взглядом по столбцу имен, видит что-то важное.

Доходит не сразу. Какой-то участок мозга опередил все прочие, велел читать и перечитывать список. Стоп. Вот оно. Имя. Продажный легавый, детектив Ньюленд. Ньюленд.

Потому что Рокси никогда не забудет, что Примул сказал при смерти, ну? Рокси никогда, до конца жизни своей не забудет тот день.

“Ньюленд обещал, что тебя не будет дома”, – сказал Примул.

Легавый, Ньюленд этот. Один из тех, что сговорились убить маму Рокси, а Рокси прежде и знать не знала, кто он таков есть. Думала, все давным-давно быльем поросло, но видит имя, и вспоминает, и думает: бля. Какой-то шкурник из полиции продает то-сё папке, продает то-сё Примулу. Бля, думает Рокси. Какой-то шкурник из полиции следит за нашим домом и сигналит, когда меня не будет.

По верхам пошуровала в интернете – и готово дело. Детектив Ньюленд нынче окопался в Испании. Городок маленький. Легавый на пенсии. Явно не ждет, что его будут искать.

Рокси не собиралась рассказывать Дарреллу. Но Даррелл явился сам – благодарить за то, что она сделала для Рики, и за то, что ему, Дарреллу, жизнь спасла.

Сказал:

– Мы же понимаем, к чему все идет. Рики выбыл из игры. Если я могу чем-то помочь, Рокс… Только скажи, что сделать.

Видимо, и у него завелись те же мысли, что у нее: пора уже принять перемены, которые обрушились на всех, плыть по течению, найти себе место в новой жизни.

Ну и Рокси рассказала, зачем едет в Испанию. А Даррелл ответил:

– Я с тобой.

Она понимает, о чем он просит. Рики не вернется к нормальной жизни еще очень много лет, а может, никогда. И едва ли станет прежним. Семья как-то истощается. Даррелл хочет быть семьей для Рокси.

Городок найти несложно. GPS, прокатный автомобиль – и приехали, меньше часа дороги от севильского аэропорта. Изощряться незачем. Пару дней наблюдают в бинокль – успевают убедиться, что живет он один. Селятся в гостинице поблизости, но не за углом. Тридцать миль дороги. Если ты из местной полиции и проводишь рутинное расследование для проформы, там искать не станешь. Неплохо он справляется, Даррелл. По-деловому, но с юмором. Решения оставляет за Рокси, но и сам выдает здравые мысли. Рокси думает: ага. Если Рики выбыл из игры – ага. Может, и сложится. В следующий раз прихвачу Даррелла с собой на фабрику.

На третий день в предрассветных сумерках они забрасывают веревку на столб, перелезают забор и ждут в кустах, пока Ньюленд не выйдет. Он в шортах и драной футболке. В руке держит сэндвич – утро раннее, а у него сэндвич с колбасой – и смотрит в телефон.

Рокси чего-то ждала – что ее ужас поразит, например; думала, описается, или ярость накатит, или слезы. Но Рокси смотрит ему в лицо – и ей просто интересно. Круг замкнулся, две веревочки сплелись. Вот человек, который помог убить ее маму. Последний беглый объедок, который осталось подтереть с края тарелки.

Рокси выходит из кустов.

– Ньюленд, – говорит она. – Тебя зовут Ньюленд.

Он смотрит, раззявив рот. В руке сэндвич этот колбасный. До прихода страха остается секунда, и в эту секунду Даррелл тоже выпрыгивает из кустов, дубасит Ньюленда по голове и сталкивает в бассейн.

Когда Ньюленд очухивается, солнце уже высоко, а он дрейфует на спине. Барахтается, встает посреди бассейна, кашляя и утирая глаза.

Рокси сидит на краю, плещет в воде пальцами.

– Электричество отлично передается по воде, – сообщает она. – Быстро.

Ньюленд при этих словах замирает.

Она склоняет голову влево, вправо, потягивается. Пасма у нее налита.

Ньюленд открывает рот. Выходит то ли “я не…”, то ли “а кто ты…”, но Рокси посылает по воде легкую рябь, и все его мокрое тело колет.

Рокси говорит:

– Если собираешься все отрицать, будет скучно, детектив Ньюленд.

– Ебенть, – говорит он. – Я тебя даже не знаю. Если ты от Лисы, так я ей уплатил сполна, ясно? Уже два года как, до последнего пенса, и я умыл руки.

Рокси снова посылает рябь по воде.

– Еще подумай, – говорит она. – Посмотри на меня. Никого не напоминаю? Чью-нибудь дочь, может?

И тут его осеняет – в мгновение ока. По лицу видно.

– Ебенть, – говорит он. – Ты из-за Кристины.

– Точняк, – отвечает она.

– Умоляю тебя, – говорит он, и она бьет сильно, так сильно, что у него клацают зубы, и все тело сводит судорогой, и он обсирается прямо в воде – буро-желтое облачко вылетает из него, как из шланга.

– Рокс, – вполголоса говорит Даррелл.

Он сидит у нее за спиной, в шезлонге, рука на прикладе ружья.

Рокси перестает. Ньюленд, всхлипывая, оседает в воду.

– Не надо вот этого “умоляю”, – советует Рокси. – Так моя мама говорила.

Ньюленд растирает предплечья, пытается вернуть их к жизни.

– У тебя, Ньюленд, выхода никакого нет. Ты сказал Примулу, где искать мою маму. Из-за тебя ее убили, и теперь я убью тебя.

Ньюленд рвется к бортику. Рокси снова бьет. У Ньюленда подгибаются колени, и он падает, а потом так и плавает лицом в воде.

– Да бляха-муха, – говорит Рокси.

Даррелл крюком подтягивает Ньюленда к бортику, и они вдвоем его выволакивают.

Когда Ньюленд снова открывает глаза, Рокси сидит у него на груди.

– Ты сейчас умрешь, Ньюленд, – очень спокойно сообщает Даррелл. – Кирдык настал, чувак. Больше тебе жизни не положено. Сегодня твой последний день на земле, и что ты ни скажи, это ничего не изменит. Но если мы изобразим несчастный случай, страховку за тебя все равно выплатят. Матери твоей, да? И братцу? Это мы можем – сделаем несчастный случай. А не самоубийство. Все понятно?

Ньюленд выкашливает полные легкие мутной воды.

– Из-за тебя убили мою маму, Ньюленд, – говорит Рокси. – Это первое. И из-за тебя я тут валандаюсь в твоей говняной воде. Это второе. Если доберемся до третьего, больно будет – ты не поверишь как. У меня к тебе всего один вопрос.

Теперь он слушает внимательно.

– Ты навел Примула на мою маму. Сколько он тебе за это заплатил? Ты же разозлил Монков. Каковы достойные расценки за такое, Ньюленд?

Тот хлопает глазами сначала на Рокси, потом на Даррелла, будто оба над ним смеются.

Рокси ладонью обхватывает его лицо и лупит мотыгой боли ему в скулу.

Ньюленд орет.

– Давай выкладывай, – говорит Рокси.

Он задыхается.

– Ты же сама все знаешь, нет? – говорит он. – Да ты издеваешься.

Она снова подносит ладонь к его лицу.

– Не надо! – скулит он. – Не надо! Не надо, ты же знаешь, что было, сучья ты тварь. Это все твой отец. Мне не Примул платил, мне платил Берни – Берни Монк мне так велел. Я всегда работал только на Берни, поручения мне давал только Берни; Берни велел прикинуться, будто я сливаю Примулу, когда твоя мамка будет одна. Ты не должна была видеть. Берни хотел грохнуть твою мамку, а я вопросов не задавал. Пособил ему. Это все Берни, епта. Папаша твой. Берни.

Он бубнит имя снова и снова, как будто, узнав эту великую тайну, Рокси его отпустит.

Больше от Ньюленда особо ничего не добиться. Он знал, что мама Рокси – баба Берни; само собой, он знал. Ему сказали, что она изменяла Берни, и за такое вполне можно пришить, – ну, не поспоришь.

Закончив, они сваливают его обратно в бассейн, и Рокси поджигает воду, всего разок. На вид – как будто у него прихватило сердце, он грохнулся в воду, обосрался и утонул. Короче, слово они держат. Потом переодеваются и на прокатной машине уезжают в аэропорт. Даже дыры в заборе не остается.

В самолете Рокси спрашивает:

– И что теперь?

И Даррелл отвечает:

– А ты как хочешь, Рокс?

Она сидит, чуя в себе силу, кристальную и кромешную. Убить Ньюленда – ощущение было ничего так. Посмотреть, как он весь деревенеет, а потом замирает навсегда.

Рокси вспоминает, что говорила Ева, – что о явлении Рокси она знала заранее. И что видела ее судьбу. И что Рокси сотворит новый мир. И что в руках ее будет сила и власть изменить все.

Рокси чувствует силу в пальцах: замахнись кулаком – и в этом мире пробьешь дыру насквозь.

– Я хочу справедливости, – говорит она. – А потом я хочу всего остального. Ты со мной? Или против меня?

Они приезжают, а Берни сидит в кабинете, бухгалтерию свою изучает. Какой-то он старый, думает Рокси. Небрежно побрился, – на шее и подбородке торчат клочья. А еще он теперь пахнет – от него несет заветренным сыром. Рокси прежде не приходило в голову, что он старый. Она и Даррелл – его младшенькие. Рики тридцать пять.

Берни их поджидал. Наверно, Барбара сказала, что отдала Рокси блокноты. Они перешагивают порог, и он улыбается. Даррелл с заряженным ружьем держится у Рокси за спиной.

– Ты пойми, Рокс, – говорит Берни, – я любил твою маму. Она-то меня нет – ну, вряд ли. Она мною пользовалась – выжимала из меня, что удавалось.

– И поэтому ты ее убил?

Он как будто ахает носом – словно от неожиданности, словно, невзирая ни на что, слышать это ему странно.

– Я упрашивать не буду, – говорит он. Смотрит при этом на руки Рокси, на ее пальцы. – Я знаю, как такие вещи делаются, и я готов, но ты пойми: тут ничего личного, это был исключительно бизнес.

– Это была семья, пап, – тихо-тихо говорит Даррелл. – Семья – всегда личное.

– Это правда, – соглашается тот. – Но из-за нее взяли Эла и Большого Мика. Румыны ей забашляли, и она слила, где они будут. Я, лапуль, как узнал, что это она их сдала, – заплакал. Но я ж не мог ей с рук спустить, верно? Никому… ты пойми, никому я не позволю так со мной поступать.

Прикидки такого рода Рокси делала и сама – и уже не раз.

– Ты не должна была видеть, лапуль.

– Пап, тебе не стыдно? – спрашивает она.

Берни выпячивает подбородок, языком оттягивает нижнюю губу.

– Мне жаль, что так вышло. Мне жаль, что все вышло так. Я не хотел, чтоб ты видела, и я всегда о тебе заботился. Ты же моя доченька. (Пауза.) Твоя мама причинила мне столько боли – не передать. – Теперь он носом выдыхает, сопит как бык. – Прям трагедия, етить твою, греческая. Даже если б я предвидел, что будет, я бы все равно поступил так же, отпираться не буду. И если ты меня убьешь… это, в общем, по справедливости, лапуль.

Он сидит, ждет, спокойный как незнамо что. Небось думал об этом сто раз, гадал, кто в итоге до него доберется – друг, или враг, или опухоль в брюхе, или, может, он доживет до весьма преклонных лет. Наверно, допускал, что это будет Рокси, потому сейчас так спокоен.

А Рокси знает, как оно все устроено. Если убить его, это никогда не кончится. Как с Примулом вышло – отсюда и эта их кровавая междоусобица. Если убивать всех, кто ее достает, в конце концов кто-нибудь ее достанет.

– Знаешь, как по справедливости, пап? – говорит она. – Вали отсюда к херам. Скажешь всем, что свой бизнес отдаешь мне. Больше не будет кровавых бань, никто не придет и ничего у меня не отнимет, никто за тебя не отомстит, никаких греческих трагедий. Все сделаем тихо-мирно. Ты уходишь на покой. Я тебя прикрываю, а ты валишь. Найдем тебе укромное место. Езжай куда-нибудь к морю.

Берни кивает.

– Ты всегда была умница, – говорит он.

Джоселин

Лагерю “Полярная звезда” и раньше угрожали убийствами или взрывами, но чтоб взаправдашняя атака, это сегодня впервые.

У Джоселин ночное дежурство. Дежурят пятеро, следят за периметром в бинокли. Если берешь наряды, и ночуешь в лагере, и обещаешь два года отработать на них после колледжа, тебе оплатят обучение. Профит. Марго могла бы оплатить обучение Джоселин, но выглядит лучше, если та поступит, как все девочки. У Мэдди мощная пасма, и, в отличие от Джоселин, ни малейших проблем. Мэдди всего пятнадцать, а она уже подумывает об элитных кадетских частях. Две дочери-военные – вот как надо вести президентскую кампанию.

Джоселин подремывает на посту, и тут в будке гудит сирена. Сирены гудели и прежде – то лиса, то койот, то пара пьяных подростков на спор лезут через забор. Как-то раз в мусорке за столовой кто-то завизжал, Джоселин со страху чуть не умерла, а из железных баков, кусая и лупцуя друг друга, вынырнули всего лишь два гигантских енота.

Остальные высмеяли Джоселин за то, что испугалась, – над ней вообще часто смеются. Прежде был Райан, и это было приятно, и волнующе, и сильно, а поскольку его пасма оставалась их тайной, между ними все было особенным. Но потом всплыло – фотографии длиннофокусником, опять репортеры на пороге. И девчонки из лагеря прочли. И начались эти хохотливые перешептывания, затихавшие, едва появлялась Джоселин. Она читает статьи женщин, которые хотели бы не уметь, и мужчин, которые хотели бы уметь, и все ужасно запуталось, а сама она хочет всего-навсего быть нормальной. Порвала с Райаном, и он плакал, а у нее ни слезинки, будто пробку вставили, которая все запечатала внутри. Мама потихоньку отвела Джоселин к врачу, и там ей дали кое-что – стать нормальнее. И теперь она вроде нормальнее.

Джоселин и остальные дежурные берут дубинки – длинные такие, с острыми и хлесткими металлическими полосками на концах – и выходят в ночь, ожидая увидеть, как представитель местной фауны грызет забор. А снаружи трое мужчин, и у каждого бейсбольная бита, и у всех лица зачернены. Мужчины стоят у генератора. У одного в руках гигантский болторез. Набег террористов.

Дальше все стремительно. Дакота, самая старшая, шепотом командует Хейден, одной из младших, бежать за охраной “Полярной звезды”. Остальные тесно смыкают строй. В другие лагеря наведывались мужчины с ножами, винтовками, даже гранатами и самодельными бомбами.

Дакота выкрикивает:

– Брось оружие!

Мужчины непроницаемо щурятся. Пришли со злым умыслом.

Дакота машет фонариком.

– Так, ребятки, – говорит она, – повеселились – и хватит, мы вас застукали. Бросай оружие.

Один что-то швыряет – газовая граната, дым столбом. Другой болторезом перекусывает какую-то трубку в генераторе. Бабах. Свет в центре лагеря гаснет. И ничего больше нет – только черное небо, звезды и эти мужчины, которые пришли их убить.

Джоселин панически тычет фонариком во все стороны. Какой-то мужик дерется с Дакотой и Самарой, замахивается битой, отрывисто кричит. Бита бьет Самаре по голове. Кровь. Ой блин, кровь. Их же тренировали, всех девушек тренируют, – такого не может быть. У них же сила – и что, все равно может? Теган бросается на него волчицей, сила ее рук вырубает ему колено, но он брыкается прямо ей в лицо, и что это там блестит у него под курткой, что там у него, что там, блин, такое, а? Джоселин бежит к нему – повалит и заберет то, что там у него, но на бегу ее за лодыжку цапает рука, и Джоселин падает вперед, носом в песчаную землю.

Поднимается на четвереньки, ползет к фонарику, но не успевает – фонарик подобрали, наставили на нее. Она ждет удара. Однако фонарик держит Дакота. Дакота с кровоподтеком на щеке, подле Дакоты стоит Теган. И на земле, у ног Теган, – мужчина на карачках. Кажется, тот, с которым Теган дралась. Балаклаву с него содрали – он молод. Моложе, чем думала Джоселин. Может, всего годом-другим старше нее. Губа у парня рассечена, и на скуле расцветает багровый папоротник.

– Попался, – говорит Дакота.

– Да пошла ты, – говорит он. – Мы защищаем свободу!

Теган за волосы задирает ему голову и снова лупит, прямо под ухом – там очень больно.

– Кто вас послал? – спрашивает Дакота.

Но он не отвечает.

– Джос, – говорит Дакота, – покажи ему, что мы тут не шутки шутим.

А остальные дежурные где?

– А не надо, – спрашивает Джоселин, – подождать подкрепления?

Дакота говорит:

– Во ты пшичка. Слабо, да?

Парень скорчился на земле. Джоселин и не нужно ничего делать – никому уже ничего делать не нужно.

Теган говорит:

– У него что, пасма? Так она его трахнуть хочет.

Остальные смеются. Да-да, мол, она такие штучки любит. Чудны́х мужиков, уродливых мужиков. Омерзительных, странных, отвратных. Ее хлебом не корми.

Если Джоселин, блин, сейчас тут перед ними расплачется, они ей этого никогда не забудут. И вообще, они ошибаются, она не такая. Ей и с Райаном не то чтобы страшно нравилось, честное слово; когда расстались, она про это думала и теперь считает, что другие девчонки правы. С мужчиной, который не умеет, лучше – во всяком случае, нормальнее. Джоселин с тех пор была кое с кем – с парнями, которым нравилось, когда она била их разрядом, они даже просили, тихо-тихо, в самое ухо: “Пожалуйста”. Так лучше, и девчонкам пора уже забыть про этого Райана. Джоселин вот забыла, подумаешь, подростковый закидон, а лекарства привели ее в порядок, с Джоселин уже все хорошо. Она теперь нормальная, совершенно нормальная.

А как сейчас поступит нормальная девушка?

Дакота говорит:

– Да иди ты, Клири, дай я, – и Джоселин отвечает:

– Сама ты иди.

Парень на земле шепчет:

– Пожалуйста.

Парни, они всегда так.

Джоселин отпихивает Дакоту с дороги, и наклоняется, и лупит парня разрядом в голову. Пусть знает, что его ждет, если будет дурить.

Но она взвинчена. Тренер велел следить за эмоциями. По телу накатывают волны. Гормоны и электролиты сбивают настрой.

Сила течет, и Джоселин чувствует, что перегибает палку. Хочет сдержаться, но поздно.

Под ее ладонью печется его кожа.

Он кричит.

У него в черепе вскипает жидкость. Тонкие детали сплавляются и свертываются. Электрический ток кромсает его быстрее мысли.

Джоселин не может сдержаться. Хреновая смерть. Она не нарочно.

Воняет жженым волосом и мясом.

Теган говорит:

– Уй-я.

И внезапно их заливает светом дуговых ламп. Двое сотрудников “Полярной звезды”, мужчина и женщина, Джос их знает – Эстер и Джонни. Наконец-то. Включили, видимо, запасной генератор. Мысли у Джоселин несутся очень быстро, хоть тело и заторможено. Ладонь так и лежит у парня на голове. Из кончиков пальцев вьется бледный дымок.

Джонни говорит:

– Батюшки светы.

Эстер говорит:

– А другие? Девочка сказала, их было трое.

Дакота не отводит глаз от парня. Джоселин один за другим отклеивает пальцы и совсем не думает. Стоит подумать – и она рухнет в глубокие темные воды; ее поджидает черный океан, он теперь всегда будет ее ждать. Она отклеивает пальцы, не думая, и отодвигает липкую ладонь, не думая, и тело парня падает ничком, лицом в грязь.

Эстер говорит:

– Джонни, а ну живо за врачом.

Джонни тоже таращится на тело. Тихонько усмехается:

– За врачом?

Эстер говорит:

– Живо. Пошел, привел врача, Джонни.

Тот сглатывает. Косится на Джоселин, Теган, Эстер. Поймав взгляд Эстер, поспешно кивает. Несколько шагов проходит задом. Разворачивается и бежит прочь из круга дугового света в темноту.

Эстер обводит всех взглядом.

Дакота говорит:

– Так получилось, что…

Но Эстер трясет головой.

– Ну-ка, посмотрим, – говорит она.

Опускается на колени, переворачивает тело одной рукой, шарит под курткой. Девушкам толком не видно. Эстер находит жевательную резинку, пачку листовок мужской группы протеста. А потом слышен знакомый, густой металлический звяк.

Эстер лезет парню под спину – и в руке у нее пистолет, толстый и короткоствольный, военного образца.

– Он наставил на тебя пистолет, – говорит Эстер.

Джоселин морщится. Она все понимает, но не может удержаться:

– Он не наставлял. Он был… – И осекается, едва язык догоняет мозги.

Эстер говорит очень легко и непринужденно. В голосе улыбка. Как будто Эстер объясняет процедуру техобслуживания. Сначала выключить подачу электричества, затем нанести смазку, затем стяжным винтом поправить ремень. Все просто. Одно, потом другое. Раз, два, три. Простой порядок действий.

Эстер говорит:

– Ты увидела, что у него в кармане куртки пистолет и он за ним тянется. Он уже совершил против нас акт насилия. Ты увидела явную непосредственную опасность. Он потянулся за пистолетом, и ты его остановила, не превысив пределов необходимой самообороны.

Эстер разжимает парню пальцы и смыкает их на рукоятке пистолета.

– Вот так попроще, – говорит она. – Он держал пистолет. Собирался выстрелить.

И снова обводит всех взглядом, каждой девушке смотрит в глаза.

– Да, – говорит Теган, – точно. Я видела, как он потянулся за пистолетом.

Джоселин смотрит на пистолет в холодеющих пальцах. Кое-кто из сотрудников “Полярной звезды” носит незарегистрированное личное оружие. Мама Джоселин заставила “Нью-Йорк таймс” снять статью об этом – мол, угроза внутренней безопасности. Может, у парня и был пистолет в кармане. Может, он планировал их всех тут перестрелять. Но если они пришли с пистолетами, почему дрались битами?

Эстер стискивает ей плечо:

– Ты героиня, солдатка.

– Да, – говорит Джоселин.

Чем чаще пересказываешь, тем легче. Мысленная картина проясняется, и, излагая эту историю на федеральном ТВ, Джоселин как будто взаправду ее припоминает. Она же видела у одного из них в кармане что-то металлическое? Может, пистолет? Может, потому так и шибанула? Да, вероятно, она с самого начала знала.

В теленовостях она улыбается. Нет, говорит, героиней себя не чувствую. Любая поступила бы так же.

Да ладно тебе, говорит Кристен. Я бы не смогла. А ты, Мэтт?

Мэтт смеется: я бы даже смотреть не смог! Он очень симпатичный, на добрых десять лет моложе Кристен. Его нашло руководство канала. Кое-что прикинуть. И, Кристен, раз уж зашла речь, давай ты будешь в кадре носить очки, это придаст тебе весомости. Глянем, как отразится на рейтингах. На пробу, хорошо?

Твоя мама, наверно, очень тобой гордится, Джоселин?

Мама гордится. Историю мама знает отчасти – не всю. И получила рычаги давления на Минобороны – систему женских лагерей “Полярная звезда” выкатили по всем пятидесяти штатам. Отлаженная программа, прочные связи с колледжами, с армейских берут жирную плату за каждую присланную из лагеря девушку, которая может пропустить учебку и сразу пойти на действительную службу. Армия любит Марго Клири.

За новостями и без того не поспеваешь, говорит Мэтт, а вдобавок в Восточной Европе война – там-то что такое? То южные молдаване побеждают, то северные, и Саудиты еще какие-то затесались… Он беспомощно жмет плечами. Приятно сознавать, что такие вот молодые женщины готовы защищать родину.

О да, говорит Джоселин, в точности как на репетициях. Без обучения в лагере “Полярная звезда” я бы ничего сделать не смогла.

Кристен пожимает ей коленку. Останешься с нами, Джоселин? После перерыва будем дегустировать прекрасные коричные рецепты этой осени.

Ну конечно!

Мэтт улыбается в камеру. Вот мне гораздо спокойнее, когда ты рядом. А теперь коротко о погоде.

Статуэтка “Королева-жрица”, обнаружена в сокровищнице Лахора. Сама статуэтка существенно древнее постамента, созданного с помощью конверсионных технологий Эпохи Катаклизма. Постамент основательно разрушен, однако исследователи выявили, что изначально на нем была эмблема “надкушенный фрукт”. Предметы, отмеченные этой эмблемой, обнаруживаются по всему миру Эпохи Катаклизма, и об их назначении ведутся жаркие споры. Единообразие эмблемы указывает на ее религиозный символизм, хотя ею также могли помечать предметы, которые использовались для сервировки, – вероятно, на предметах с эмблемами разных размеров сервировались разные блюда. Данный артефакт с “надкушенным фруктом”, как и многие ему подобные, сконструирован из металла и стекла. Что необычно для предметов такого рода, стекло сохранилось в целости, и это придавало предмету высокую ценность в годы после Катаклизма. По одной из версий, артефакт был преподнесен в дар секте Королевы-жрицы – ему надлежало подчеркнуть величие ее изображения. Оба предмета были соединены посредством сварки около 2500 лет назад.

Статуэтка “Мальчик-прислужник”, обнаружена в той же сокровищнице, что и “Королева-жрица”. Ухоженные и чувственные черты указывают, по некоторым версиям, на то, что статуэтка изображает секс-работника. Украшена стеклом Эпохи Катаклизма; состав стекла схож с тем, что содержится в постаменте “Королевы-жрицы”, – почти наверняка оно было извлечено из разбитого артефакта с эмблемой “надкушенный фрукт”. Вероятно, статуэтка была дополнена стеклом примерно в тот же период, когда “Королеву-жрицу” поставили на постамент.

Остался год

Марго

– Не прокомментируете, зачем вы сюда прибыли, сенатор Клири?

– В результате военного путча Татьяну Москалеву изгнали из страны, где она демократическим путем была избрана президенткой, Тунде. К таким вещам правительство Соединенных Штатов относится очень серьезно. И позвольте вам сказать, как я рада, что вы пробуждаете у молодого поколения интерес к столь важной геополитической проблематике.

– Молодому поколению предстоит жить в мире, который строите вы, сенатор.

– Совершенно верно, и поэтому я так счастлива, что в составе делегации ООН в страну вместе со мной приехала и моя дочь Джоселин.

– Не прокомментируете недавнее поражение сил Республики Бессарабия в бою с Северной Молдовой?

– У нас тут праздник, сынок, а не совещание по стратегической обороне.

– Кому и знать, как не вам, сенатор Клири. Вы член… уже пяти стратегических комитетов, если не ошибаюсь? – Тунде считает на пальцах: – Оборона, международные отношения, внутренняя безопасность, бюджет и спецслужбы. Вы такой ничего себе электровеник. Вас, конечно, только на праздники посылать.

– А вы подготовились.

– Я подготовился, мэм. Северных молдаван финансируют изгнанные Саудиты, так? Эта война с Бессарабией – репетиция захвата Саудовской Аравии?

– Правительство Саудовской Аравии демократически избрано ее народом. Правительство Соединенных Штатов поддерживает демократические страны и мирные смены режимов правления.

– Соединенные Штаты присутствуют здесь, чтобы обеспечить себе доступ к нефтепроводу?

– В Молдове и Бессарабии нет нефти, Тунде.

– Но очередная смена режима в Саудовской Аравии может повлиять на нефтяные поставки в Америку, нет?

– Как можно беспокоиться о таких вещах, когда речь идет о свободе демократической страны?

Тунде чуть не ржет в голос, но по лицу скользит лишь мимолетная усмешка.

– Ладно, – говорит Тунде. – Хорошо. Соединенным Штатам демократия дороже нефти. Ладно. А что говорит ваше участие в этой делегации относительно внутреннего терроризма в США?

– Я хочу выразиться предельно ясно, – говорит Марго, устремив открытый немигающий взгляд прямо в камеру. – Правительство Соединенных Штатов не боится внутренних террористов, а также тех, кто их финансирует.

– Под теми, кто их финансирует, вы подразумеваете короля Саудовской Аравии Авади-Атифа?

– Больше я ничего по этому вопросу сказать не могу.

– А не прокомментируете, почему сюда послали вас, сенатор? Вот именно вас? Человека, связанного с женскими учебными лагерями “Полярная звезда”? Вас поэтому включили в делегацию?

Марго слегка усмехается – и как будто совершенно искренне:

– Я мелкая рыбешка, Тунде, – гольян, прямо скажем. Я приехала, потому что меня пригласили. А теперь я хочу повеселиться на празднике – и вы наверняка тоже.

Марго берет правее, отходит на несколько шагов. Дожидается щелчка – значит, камеру выключили.

– Не надо меня зубами грызть, сынок, – говорит она, шевеля только уголком рта. – Я здесь твой союзник.

Тунде отмечает и молча проглатывает это “сынок” и “ты”. Радуется, что, хотя видео уже не записывается, звук он выключать не стал.

– Я бы мог надавить вдвое сильнее, – говорит он, – мэм.

Марго щурится.

– Вы мне нравитесь, Тунде, – говорит она. – Интервью УрбанДокса – отличная работа. От ядерных угроз конгресс встрепенулся, заметил, проголосовал за бюджет на защиту страны. Вы с его людьми по-прежнему на связи?

– Иногда.

– Узнаете, что у них серьезные планы, – скажите мне, договорились? Не пожалеете, я вам обещаю. За такое теперь платят – и щедро. Из вас получился бы прекрасный пресс-консультант для наших учебных лагерей.

– О как, – говорит Тунде. – Я вам сообщу, если что.

– Непременно.

Марго ободрительно улыбается. То есть хотела улыбнуться ободрительно. Кажется, на губы эта улыбка выползла скорее плотоядной ухмылкой. Эти проклятые журналисты – все как на подбор красавцы, вот беда. Ролики Тунде она смотрела – Мэдди большая его фанатка, и он сильно влияет на электорат в возрасте от восемнадцати до тридцати пяти.

Поразительно: столько разговоров про его легкий и доступный стиль, но никто не поминает, что видео Олатунде Эдо популярны, поскольку он красавец писаный. В половине роликов он полуголый, ведет репортаж с пляжа, в одних трусах, и как Марго отнестись к нему серьезно, если она видела его широкие плечи, и узкую талию, и перекаты косых и дельтовидных, ягодичных и грудных мышц его мускулистого… бл-лин, ей позарез надо потрахаться.

Господи боже. Так, ладно. В этой командировке среди сотрудников есть несколько молодых парней, Марго после приема угостит кого-нибудь стаканчиком, поскольку нельзя же, чтобы такое творилось у нее в голове всякий раз, когда приближается красивый репортер. С проплывающего мимо подноса Марго цапает шнапс, осушает одним глотком. Помощница через весь зал ловит ее взгляд, показывает на часы. Что ж, к бою.

– Нельзя не признать, – шепчет Марго своей помощнице Фрэнсис, поднимаясь по мраморной лестнице, – эти люди умеют выбрать замок.

Замок словно по кирпичику импортировали со студии “Дисней”. Позолоченная мебель. Семь острых шпилей, каждый своей формы и размера – одни рифленые, другие гладкие, третьи поверху сусальные. На переднем плане сосняк, вдалеке горы. Ну да, ну да, у вас тут история и культура. Ну да, ну да, вы не пустое место. Да хоть сто раз.

Татьяна Москалева (без шуток) восседает на настоящем троне. Золотая махина с подлокотниками в форме львиных голов и красными бархатными подушками. Марго умудряется сдержать улыбку. Президентка Бессарабии облачена в гигантскую белую шубу, а под шубой золотистое платье. На каждом пальце по кольцу, а на больших по два. Словно создавала образ Президента по ретроспективе фильмов про мафию. Может, и правда. За спиной Марго затворяется дверь. Они остаются наедине.

– Президентка Москалева, – говорит Марго. – Вы оказали мне честь.

– Сенатор Клири, – отвечает Татьяна, – честь оказана мне.

Змея знакомится с тигрицей, думает Марго, шакал здоровается со скорпионом.

– Прошу вас, – говорит Татьяна, – отведайте нашего ледяного вина. Лучшее в Европе. Производство бессарабских виноделен.

Марго делает глоток, гадая, какова вероятность, что вино отравлено. По ее подсчетам, не более трех процентов. Если она тут помрет, Бессарабия выставится в очень плохом свете.

– Великолепное вино, – говорит Марго. – Ничего другого я и не ожидала.

Татьяна выдает скупую рассеянную улыбку:

– Как вам Бессарабия? Понравились экскурсии? Музыка, танцы, местный сыр?

С утра Марго отсидела три часа на презентации местного сыроваренного производства. Три часа. Про сыр.

– У вас просто восхитительная страна, мадам президентка, – европейское очарование, помноженное на целеустремленность и решимость совместно двигаться в будущее.

– Да, – вновь скупо улыбается Татьяна. – Мы, знаете ли, считаем, что у нас, возможно, самая передовая страна на планете.

– Ах да. Я с нетерпением предвкушаю завтрашнюю экскурсию в научно-технический центр.

Татьяна трясет головой.

– Культурно, – поясняет она, – социально. Мы – единственная страна в мире, которая поистине понимает, что означают нынешние перемены. И считает их великим благом. Приглашением к… к… – Она опять трясет головой, словно туман разгоняет. – Приглашением к новому образу жизни.

Марго не отвечает, отпивает еще вина, делает одобрительное лицо.

– Люблю Америку, – говорит Татьяна. – Мой покойный муж Виктор любил СССР, а я люблю Америку. Страна свободы. Страна возможностей. Музыка хорошая. Лучше русской. – И она напевает хит, который дома беспрестанно крутит Мэдди: – “Мы летим, ты очень шустрый, за рулем и врум-врум”.

Голоc приятный. Ах да, Марго где-то читала, что некогда Татьяна мечтала стать поп-звездой.

– Хотите, они у вас выступят? Они гастролируют. Можем устроить.

Татьяна говорит:

– Я думаю, вы понимаете, чего я хочу. Я думаю, вы понимаете. Вы неглупая женщина, сенатор Клири.

Марго улыбается:

– Я, президентка Москалева, может, и не глупая, но не телепатка.

– Мы хотим одного, – говорит Татьяна. – Воплотить американскую мечту у нас в Бессарабии. Мы – новая нация, отважная маленькая страна, и у нас общая граница со страшным врагом. Мы хотим свободы, хотим сохранить свой образ жизни. Мы хотим возможностей. Вот и все.

Марго кивает:

– Этого все хотят, мадам президентка. Мировая демократия – заветная мечта Америки.

Татьяна легонечко задирает уголки рта:

– То есть вы поможете нам в борьбе с Севером.

Марго прикусывает верхнюю губу. Тут хитро. И ясно было, что это грядет.

– Я… я говорила с президентом. Мы поддерживаем вашу независимость, поскольку такова воля вашего народа, но не можем явно вмешаться в войну между Северной Молдовой и Бессарабией.

– Мы с вами умеем тоньше, сенатор Клири.

– Мы можем предложить гуманитарную помощь и миротворческие войска.

– Вы можете заблокировать любые меры против нас в Совете Безопасности ООН.

Марго хмурится:

– Но в Совете Безопасности ООН против вас не принимают никаких мер.

Татьяна очень аккуратно ставит бокал на стол.

– Сенатор Клири. Бессарабские мужчины предают мою страну. Нам это известно. В Битве при Днестре мы проиграли, потому что Север знал расположение наших войск. Бессарабские мужчины продают информацию нашим врагам на Север. Некоторые разоблачены. Некоторые сознались. Мы должны принять меры.

– Это, разумеется, ваша прерогатива.

– Вы не станете вмешиваться. Вы поддержите нас, что бы мы ни делали.

Марго слегка усмехается:

– Едва ли я могу дать настолько всеохватное обещание, мадам президентка.

Татьяна отходит к окну, спиной прислоняется к раме. Силуэтом на фоне залитого светом диснеевского замка.

– Вы же работаете с “Полярной звездой”? Это частная военная компания. Вы даже акционер. Мне нравится “Полярная звезда”. Девочек воспитывают воительницами. Очень хорошо – нам именно это нужно.

Э-э. Такого Марго не ожидала. Впрочем, занятно.

– Не вполне понимаю, какая связь, мадам президентка, – говорит она, хотя картина уже проясняется.

– “Полярная звезда” хочет мандат ООН, чтобы послать обученные войска в Саудовскую Аравию. Правительство Саудовской Аравии шатается. Страна нестабильна.

– Если ООН одобрит развертывание войск, я думаю, весь мир обрадуется, это да. Обеспечить энергопоставки, поддержать правительство в сложный переходный период.

– Аргументировать будет проще, – говорит Татьяна, – если войска “Полярной звезды” уже успешно развернет другое правительство.

Она молчит, наливает еще ледяного вина и себе, и Марго. Обе понимают, к чему клонится дело. Взгляды скрещиваются. Марго с улыбкой уточняет:

– Вы хотите нанять девочек из “Полярной звезды”.

– В качестве моей личной армии, здесь и на границе.

Стоит это заоблачно. Тем более если войну с Севером они выиграют и завладеют саудовскими активами. Предоставить Бессарабии частную армию – контракт мечты для “Полярной звезды”. Если Марго Клири умудрится это провернуть, совет директоров будет очень счастлив продолжать сотрудничество с ней до скончания времен.

– А в обмен вы хотите…

– Мы немного поменяем законодательство. На этот бурный период. Чтобы другие изменники не выдавали наших секретов Северу. Мы хотим, чтобы США выступили с поддержкой.

– Мы не имеем желания вмешиваться в дела суверенных государств, – отвечает Марго. – Культурные различия следует уважать. Я знаю, что в этом вопросе президент доверится моему мнению.

– Хорошо, – говорит Татьяна и медленно, зеленоглазо моргает. – Значит, мы друг друга поняли. (Пауза.) Нам, сенатор Клири, незачем гадать, как поступит Север, если победит. Мы уже видели, как они поступают, – мы все помним прежнюю Саудовскую Аравию. Мы обе здесь на стороне добра.

Она поднимает бокал. Марго подносит свой медленно, бокалы с тихим звяком соприкасаются.

Великий день для Америки. Великий день для всего мира.

Остаток приема скучен, как Марго и предвидела. Она пожимает руки иностранным сановникам, религиозным вождям, а также, подозревает она, преступникам и торговцам оружием. Снова и снова губами складывает одни и те же реплики – о том, что Соединенные Штаты глубоко сочувствуют жертвам несправедливости и тирании и желают мирного разрешения конфликта в этом беспокойном регионе. Случается какая-то суматоха, когда Татьяна выходит к гостям, но Марго все пропускает. Она держится до половины одиннадцатого – формально принятый час, не слишком ранний и не слишком поздний, когда можно уйти с важного мероприятия. По пути вниз, к посольской машине, она опять сталкивается с репортером Тунде.

– Прошу прощения, – говорит он, что-то роняя на пол и мигом подбирая, Марго не успевает разглядеть что. – То есть извините меня. Простите. Я… я спешу.

Она смеется. Она хорошо провела вечер. Она уже подсчитывает размеры бонуса, который получит от “Полярной звезды”, если все сложится, и предвкушает гигантские взносы на свою кампанию в ближайшей предвыборной гонке.

– Куда спешить? – говорит она. – Вовсе необязательно бежать. Подвезти вас?

И показывает на машину – дверца распахнута, кожаный интерьер так и манит. Тунде торопится прикрыть секундную панику сияющей улыбкой и почти успевает.

– В другой раз, – отвечает он.

Ему же хуже.

Потом, в гостинице, Марго угощает парой стаканчиков одного из младших сотрудников американского посольства в Украине. Он внимателен – ну а как же? Она очень успешная фигура. В лифте, по пути в свои апартаменты, она кладет ладонь на его мускулистую молодую задницу.

Алли

Замковую часовню отремонтировали. В центре по-прежнему парит люстра, золото со стеклом, – тросы так тонки, что при свечах не разглядишь. Дивны твои чудеса, электричество. Нетронуты витражи с ангелами, возносящими хвалы Богоматери, изображения святой Терезы и святого Иеронима тоже. Другие стекла – и финифть купола – заменили, придумали заново согласно Новому Писанию. Вот Всемогущая в образе голубки беседует с праматерью Ревеккой. Вот пророчица Девора провозглашает неверующему народу Слово Святое. А вот – хотя она возражала – Матерь Ева с символическим древом на заднем плане получает послание Небес и простирает длань, полную молний. В центре купола – рука со всевидящим оком на ладони. Символ Бога, что приглядывает за всеми нами, протягивая могучую руку Свою и сильным, и порабощенным.

В часовне Матерь Еву ждет военнослужащая – девушка, попросившая личной аудиенции. Американка. Красивая – светло-серые глаза, веснушки по щекам.

– Ты ждешь меня? – спрашивает Матерь Ева.

– Да, – говорит Джоселин, дочь сенатора Клири, члена пяти ключевых комитетов, в том числе по обороне и бюджету.

На эту личную аудиенцию Матерь Ева нашла время.

– Приятно познакомиться, дочь моя. – Она подходит и садится рядом. – Чем тебе помочь?

И Джоселин плачет.

– Мама меня убьет, если узнает, что я сюда пришла, – говорит она. – Просто убьет. Ой, Матерь, я не знаю, что мне делать.

– Ты пришла… за наставлением?

Запрос об аудиенции заинтриговал Алли. Неудивительно, что в Бессарабию едет дочь сенатора. Вполне логично, что она захочет увидеть Матерь Еву во плоти. Но личная аудиенция? Алли думала, что девушка скептик, желает в частном порядке поспорить о существовании Бога. Но… видимо, нет.

– Я совсем потерялась, – сквозь слезы говорит Джоселин. – Я уже не понимаю, кто я. Смотрю ваши выступления и все жду… прошу, чтоб Ее голос наставил меня, объяснил, что делать…

– Расскажи, в чем твоя беда, – говорит Матерь Ева.

Джоселин поднимает на нее глаза. В глазах слезы.

Алли неплохо знакомы ужасные беды, которых не передать словами. Она знает, что беды случаются во всех домах, как ты высоко ни заберись. Нет на земле убежищ, где спасешься от бед, что повидала Алли.

Она касается колена Джоселин. Та слегка вздрагивает. Отодвигается. Но даже краткого касания довольно – Алли понимает, в чем беда Джоселин.

Алли ведомо женское касание, медленный, мерный гул силы в пасме. А в Джоселин темно то, чему до́лжно сиять; распахнуто то, чему надлежит быть закрытым. Алли подавляет содрогание.

– Твоя пасма, – произносит Матерь Ева. – Ты страдаешь.

Голос у Джоселин не громче шепота:

– Это секрет. Мне нельзя об этом говорить. Есть лекарства. Но они уже не очень помогают. Становится хуже. Я не… Я не как другие девушки. Я не знала, к кому еще пойти. Я видела вас в интернете. Прошу вас, – говорит Джоселин, – пожалуйста, исцелите меня, чтоб я стала нормальной. Пожалуйста, попросите Бога снять с меня это бремя. Пожалуйста, пусть я буду нормальная.

– Я могу лишь одно, – отвечает Матерь Ева. – Я возьму тебя за руку, и мы вместе помолимся.

Положение крайне сложное. Девушку не осматривали, не консультировали Алли, в чем именно дело. Нарушения работы пасмы исправлять очень трудно. Потому Татьяна Москалева и изучает возможность трансплантации: никто не знает, как починить неработающую пасму.

Джоселин кивает и вкладывает ладонь Алли в руку.

Матерь Ева выдает стандартный текст.

– Матерь Святая, – говорит она, – Ты, Кто над нами и в сердцах наших. Ты одна – источник всего добра, и милосердия, и милости. Да познаем мы волю Твою, кою что ни день являешь Ты нам в трудах Своих.

Произнося слова, Алли нащупывает в пасме у Джоселин пятна тьмы и света. Пасма как будто закупорилась – вязко там, где должна быть текучая вода. Заилено. Можно слегка почистить здесь и здесь.

– И да будут сердца наши непорочны пред Тобою, – говорит Матерь Ева, – и пошли нам силы, дабы вынесли мы все испытания без злобы на ближних и на себя самих.

Джоселин молится редко, но сейчас тот самый момент. Матерь Ева возлагает руки ей на спину, и Джоселин молится: “Пожалуйста, Боже, открой мое сердце”. И что-то чувствует.

Алли легонечко толкает. Сильнее, чем обычно, но девочке, пожалуй, не хватит чувствительности, она не поймет, что́ Алли делает. Джоселин ахает. Алли толкает еще трижды, быстро и резко. И готово. Пасма блистает. Урчит, как мотор. Готово.

Джоселин говорит:

– О господи. Я чувствую.

Пасма у нее гудит ровно, размеренно. Джоселин ощущает то, про что говорили другие девочки, – как постепенно наполняется пасма, как каждая клетка качает ионы через мембраны, растет электрический потенциал. Впервые в жизни Джоселин чувствует, что работает как надо.

От потрясения у нее даже нет слез.

Она говорит:

– Я чувствую. Она работает.

– Восславим Всемогущую, – отвечает Матерь Ева.

– Но как вы это сделали?

Матерь Ева качает головой:

– То не моя воля, но Ее.

Они в унисон вдыхают и выдыхают – раз, и другой, и третий.

Джоселин говорит:

– А теперь мне что делать? Я… – И смеется. – Нас завтра отправляют. Наблюдательная миссия ООН на юге. – Говорить об этом не полагается, но Джоселин не в состоянии сдержаться – никак невозможно хранить тайны в этой часовне. – Мама послала меня сюда, потому что полезно для имиджа, но совсем не опасно. Нет шансов вляпаться.

Голос молвит: Может, вляпаться ей как раз и не повредит.

Матерь Ева говорит:

– Отныне тебе не нужно бояться.

Джоселин кивает.

– Да, – говорит она. – Спасибо. Спасибо.

Матерь Ева целует ее в макушку, благословляет именем Великой Матери и уходит на прием.

Татьяна появляется в зале в сопровождении двух хорошо сложенных мужчин в обтягивающей одежде, черные футболки до того туги, что видны соски, а под узкими брюками выступают бугры в промежности. Когда Татьяна садится – на возвышении, в кресло с высокой спинкой, – мужчины садятся подле нее на табуреты пониже. Атрибуты власти, плоды успеха. Татьяна встает и приветствует Матерь Еву поцелуем в обе щеки.

– Славься, Богоматерь, – говорит Татьяна.

– Слава в вышних, – отвечает Матерь Ева, и в голосе ее ни следа сардонической улыбки Алли.

– Нашли еще двенадцать изменников, пойманы в рейде на Севере, – шепчет Татьяна.

– С Божьей помощью найдут всех, – отвечает Матерь Ева.

Знакомств предстоит несметно. Послы и местные сановники, бизнесмены и вожди новых движений. Этот прием – устроенный вскоре после поражения страны в Битве при Днестре – призван укрепить поддержку Татьяны и в стране, и за рубежом. Присутствие Матери Евы тоже помогает. Татьяна толкает речь о душераздирающей жестокости, творимой режимами Севера, и о свободе, за которую сражаются она и ее народ. Все собрание слушает истории женщин, которые сбиваются в небольшие отряды и несут возмездие Богоматери тем, кто избежал человеческого правосудия.

Татьяна тронута едва не до слез. Просит одного из щеголей, стоящих позади нее, принести отважным женщинам выпить. Тот кивает, на заплетающихся ногах пятится и удаляется наверх. Пока все ждут, Татьяна рассказывает анекдот – по обыкновению, затяжной. Про женщину, которая хочет, чтобы трое ее любимых мужчин слились в одного мужчину, и тут к ней в гости приходит добрая фея…

К Татьяне подскакивает с бутылкой молодой блондин:

– Эта, мадам?

Татьяна смотрит на него. Склоняет голову набок.

Юноша сглатывает.

– Простите, – говорит он.

– Я тебе разрешала открывать рот? – спрашивает Татьяна.

Он опускает глаза долу.

– Типичный мужчина, – говорит она. – Не умеет замолчать, полагает, будто нам интересно послушать, что хочет сказать он, вечно болтает, болтает, болтает, перебивает тех, кто лучше и умнее.

Юноша, кажется, хочет что-то сказать, но передумывает.

– Надо бы поучить его хорошим манерам, – отмечает женщина у Алли за спиной – одна из тех, кто командует отрядами, мстящими за былые преступления.

Татьяна вынимает бутылку коньяка у юноши из рук. Подносит к его лицу. Жидкость в бутылке плещется темным, карамельно-маслянистым янтарем.

– Эта бутылка стоит больше, чем ты, – говорит Татьяна. – Один бокал стоит больше, чем ты.

Она берет бутылку за горлышко. Раскручивает жидкость – размеренно, не спеша.

Роняет бутылку на пол. Бьется стекло. Коньяк темными пятнами впитывается в древесину. Пахнет крепко и сладко.

– Подлизывай, – распоряжается Татьяна.

Юноша смотрит на разбитую бутылку. В луже коньяка – стеклянные осколки. Юноша озирается – все смотрят. Он опускается на колени и осторожно трет пол языком, огибая стекло.

Одна пожилая женщина выкрикивает:

– Лицом работай!

Алли смотрит, молчит.

Голос молвит: Это. Что. За хуйня.

В сердце своем Алли отвечает: Она по правде психованная. Мне сказать что-нибудь?

Голос молвит: Что ни скажешь, это подорвет твою силу здесь.

Алли отвечает: И как тогда? Что толку от моей силы, если здесь ею нельзя пользоваться?

Голос молвит: Не забывай, что говорит Татьяна. Нам незачем гадать, как они поступят, оказавшись у власти. Мы всё это уже видели. Будет хуже, чем сейчас.

Алли откашливается.

У юноши на губе кровь.

Татьяна уже смеется.

– Да господи боже мой, – говорит она, – иди швабру принеси, подотри тут. Смотреть тошно.

Юноша вскакивает. Хрустальные бокалы опять наполняются шампанским. Вновь слышна музыка.

– Ну вы его видали, а? – говорит Татьяна, когда юноша убегает за шваброй.

Рокси

Прием – тоска, епта, смертная, и больше ничего. И не то чтобы Рокси зуб точила на Татьяну – не, Татьяна ей по кайфу. Весь этот год, с тех пор как Рокси забрала бизнес у Берни, Татьяна позволяет ей спокойно вести дела, а к любому, кто позволяет спокойно вести дела, у Рокси вопросов нет.

Но вечерину можно было замутить и получше. Кто-то Рокси говорил, что Татьяна Москалева разгуливает по замку с ручным, сука, леопардом на цепи. Вот этого разочарования Рокси вынести не в силах. Горы красивой посуды – ладно; стада золотых кресел – хорошо. Леопарда, сука, не видать.

Президентка, похоже, ни сном ни духом, кто Рокси вообще такая. Та встает в очередь на рукопожатие, и женщина с густым макияжем и зелено-золотистыми глазами говорит ей, мол, здравствуйте, вы одна из лучших, вы предпринимательница, благодаря вам эта страна стала самой великой и свободной на планете, – и ни тени узнавания в лице. Кажись, пьяная, решает Рокси. Подмывает сказать: а вы в курсах, что это я – та самая женщина, которая каждый день через вашу границу по пятьсот кило перебрасывает? Каждый день. Это из-за меня у вас разборки с ООН, хотя мы понимаем, что ни хера они не сделают, только еще наблюдателей каких зашлют. Вы вообще в курсах, нет?

Рокси заглатывает еще шампанского. Смотрит в окна на темнеющие горы. Даже не слышит, как подошла Матерь Ева, пока та не останавливается прямо рядом. Все-таки она криповая, Ева, – крошечная, жилистая и тихая-тихая, по комнате пройдет и ножичком тебя пырнет между ребер, спохватишься, а поздно.

Матерь Ева говорит:

– Из-за поражения на Севере Татьяна… непредсказуема.

– Н-да? У меня все тоже, епта, непредсказуемо, уверяю тебя. Поставщики на ушах. Пять шоферов слились. Все говорят, линия фронта сдвинется на юг.

– Помнишь, как мы в монастыре сделали? Водопад?

Рокси улыбается, посмеивается. Кайфовые времена были, проще, счастливее.

– Настоящая командная работа, – говорит она.

– Я думаю, можно повторить, – говорит Матерь Ева. – Только помасштабнее.

– То есть?

– Мое… влияние. Твоя бесспорная сила. Я всегда чувствовала, что тебе предстоят великие дела, Роксанна.

– Я совсем бухая, – говорит Рокси, – или ты еще больше гонишь, чем обычно?

– Здесь поговорить не удастся… – И Матерь Ева переходит на шепот: – Но, по-моему, Татьяна Москалева скоро исчерпает свою полезность. Для Святой Матери.

Охххххххх. Ой.

– Ты серьезно?

Матерь Ева еле-еле кивает:

– Она неуравновешенна. По-моему, через несколько месяцев страна будет готова к новому руководству. А мне здесь доверяют. Если я скажу, что возглавить страну должна ты…

Рокси чуть не гогочет:

– Я? Евка, ты со мной знакома?

– И не такие чудеса бывают на свете, – возражает Матерь Ева. – Ты уже вождь великих множеств. Приходи ко мне завтра. Все обговорим.

– Сама себе яму роешь, – отвечает Рокси.

После этого Рокси надолго не задерживается – только чтоб видели, как она с приятностью проводит время и жмет клешни паре других бесславных Татьяниных корешей. Слова Матери Евы ее задели. Перспектива сладкая. Очень сладкая. И впрямь отличная страна.

Репортеров, слоняющихся по залу, Рокси сторонится – репортера всегда, епта, видно, у них рожи голодные. Есть, правда, один, она его видела в интернете, вот он ей по кайфу, так бы и вылизала его всего до костей, но мужиков на свете пруд пруди, тринадцать на дюжину. Особенно если Рокси – президентка. Она бормочет себе под нос:

– Президентка Монк.

И сама над собой ржет. Но все же. Не исключено.

Так или иначе, сегодня лучше не вникать. Сегодня у Рокси работа – непраздничная, недипломатическая, нормальная такая работа. Солдат, или особый представитель, или кто там – короче, кто-то из ООН – хочет встретиться в укромном месте, перетереть за обход блокады на Севере, чтоб поставки не прекращались. Стрелку забил Даррелл, он который месяц рулит операционными вопросами, не высовывается, умничка, налаживает связи, следит, чтоб фабрика работала, хоть у нас тут и война. Иногда у мужика это получается лучше, чем у женщины, – мужики не такие угрожающие, они дипломатичнее. Но ударить по рукам должна лично Рокси.

Дороги темны и петляют. Фары – единственные лужи света в черном мире; ни фонарей, ни даже деревенек с горящими окнами. Едрен батон, начало двенадцатого – а как будто четыре утра. От города ехать больше полутора часов, но Даррелл прислал понятные инструкции. Рокси без особого труда находит съезд, катит по неосвещенному проселку, паркуется перед очередным шипастым замком. Все окна темны. Никаких признаков жизни.

Она перечитывает сообщение Даррелла. Зеленая дверь будет открыта. Рокси выпускает искру на ладонь, освещает путь, и вот она, облупившаяся зеленая дверь в стене конюшен.

Пахнет формальдегидом. И антисептиком. Коридор, железная дверь с круглой ручкой. По краю рамы сочится свет. Ага. Пришли. В следующий раз она им, сука, скажет, чтоб не забивали стрелок во тьме кромешной посреди неведомо чего, она же навернуться тут могла и шею себе сломать. Рокси крутит ручку. А за дверью что-то странное – самую чуточку странное, на морщинку меж бровей. В воздухе вкус крови. Крови, и химикатов, и такое чувство… как бы это?.. будто здесь только что подрались. Будто здесь всегда только что подрались.

Она открывает дверь. Комната затянута полиэтиленом, столы, медицинская аппаратура, и Рокси подозревает, что Дарреллу сказали не всё, и как раз успевает испугаться, но тут кто-то хватает ее за плечи, а кто-то еще набрасывает мешок ей на голову.

Она бьет током со всей дури – кто-то там точняк мощно схлопотал, кто-то падает, кто-то кричит, – и Рокси готова ударить снова, разворачивается, тянет мешок с головы, и крутится на месте, и бьет в воздух куда попало. Орет:

– Только троньте, блядь! – И сдергивает мешок.

И тогда кровь и железо расцветают в затылке, потому что Рокси заехали по голове, никогда в жизни ее так не били, последняя мысль: “Леопард, ручной”. И Рокси летит в ночь.

Даже в полусне она понимает, что ее режут. Она сильная, всю жизнь была, всегда боец, и сейчас она сражается со сном, как с тяжелым мокрым одеялом. Ей все грезится, будто кулаки у нее сжаты, и она пытается их разжать, и если удастся шевельнуть руками в реальном мире, она точно проснется, и тогда прольется кровь, тогда на них с небес обрушится боль, тогда Рокси прорвет дыру в небесах и низвергнет на землю пламя. С ней творится что-то плохое. Хуже не придумать. Проснись, сволочь. Просыпайся, епта. А ну, подъем!

Она всплывает. Она пристегнута. Над ней металл, под пальцами металл, и Рокси думает: идиоты. Сейчас вся эта койка у нее загудит, потому что Рокси никого к себе не подпустит.

Но нет. Пытается – а привычного инструмента нет на месте. Чей-то голос далеко-далеко говорит:

– Работает.

Но не работает, в том-то и дело, ничего не работает.

Она посылает сигнал вдоль ключиц. Сила есть – слабенькая, еле барахтается, но есть. Никогда в жизни Рокси не была так благодарна собственному телу.

Другой голос. Рокси его узнаёт, но откуда, откуда он и чей? Что такое – она завела себе ручного леопарда? Леопард этот придурочный бродит в ее грезах, отвянь, сука, ты ненастоящий.

– Она просыпается. Ты поосторожней, она сильная.

Кто-то смеется. Кто-то говорит:

– После того, что мы ей вкатили?

– Я приехал сюда, – произносит голос, который Рокси знает, – я все разрулил не затем, чтоб вы тут накосячили. Вы ее у таких сильных еще не забирали. Осторожней.

– Ладно. С дороги отойди.

Кто-то снова приближается к Рокси. Они сделают ей больно – нельзя, она не даст. Она обращается к своей пасме, говорит: мы с тобой вдвоем, подруга, мы заодно. Поднатужься совсем капельку. Последнюю капельку – я же знаю, ты можешь. Давай. Мы тут за жизнь боремся, ну реально.

Ее правой руки касается рука.

– Твою м-ма-а!.. – орет кто-то, и падает, и задыхается.

Есть. Теперь сила внутри течет ровнее, как будто не откачали, а запрудили где-то, но запруду размывает, точно гору мусора в ручье. Ух, они за это заплатят.

– Дозу выше! Дозу выше!

– Выше нельзя – пасму повредим.

– Ты посмотри на нее. А ну быстро, выше дозу – или я сам.

Рокси копит в себе мощнейший разряд. Она сейчас на них потолок обрушит.

– Ты глянь, что она творит.

Чей это голос? На языке вертится. Вот сейчас Рокси выпутается из этих ремней, повернется и увидит, и где-то в глубине души она уже знает, кого увидит и что.

Что-то долго механически бибикает.

– Красная зона, – говорит кто-то. – Встроенное предупреждение. Мы ее передознули.

– Продолжай.

И сила оставляет Рокси так же внезапно, как накатила. Будто выключателем щелкнули.

Рокси хочет закричать. И не может.

На миг тонет в черной тине, а когда с боем вырывается наружу, ее уже режут – деликатно, будто любезность оказывают. Она вся онемела, ей не больно, но она чувствует, как под ключицу входит нож. А потом они касаются пасмы. Даже сквозь онемение, и паралич, и грезы полусна боль прошивает все тело пожарной сиреной. Чистая, белая боль, словно очень осторожно, слой за слоем стесывают глазные яблоки. Лишь спустя минуту крика Рокси понимает, что происходит. Они приподняли поперечно-полосатую мышцу вдоль ключиц и пилят, волокно за волокном отделяют от нее.

В далекой дали кто-то спрашивает:

– Она разве должна кричать?

Кто-то другой отвечает:

– Давай, не отвлекайся.

Она знает эти голоса. Она не хочет их знать. То, чего не хочешь знать, Рокси, в итоге тебя и убьет.

Когда рассекают последнее волокно на правой ключице, все тело говорит “пау”. Больно, но затем приходит пустота – и пустота хуже. Словно Рокси умерла, но еще слишком живая, поэтому не замечает.

Они вынимают пасму, и веки у Рокси поднимаются. Она знает, что теперь видит взаправду, что ей не мерещится. Видит пасму – полосу мяса, источник питания, от которого Рокси работала. Пасма дергается и извивается, хочет назад, в Рокси. Рокси тоже хочет ее назад. Свое “я”.

Слева голос.

Леопард говорит:

– Давай, не отвлекайся.

– Точно не надо тебя усыплять?

– Говорят, результаты лучше, если я понимаю, получилось или нет.

– Это да.

– Ну и давай тогда, не тяни.

И хотя череп у Рокси в тисках, а в шее битком ржавых шестеренок, она поворачивает голову и одним глазом видит. И одного взгляда хватает. Мужчина лежит на соседнем столе, подготовлен к имплантации, – это Даррелл; рядом на стуле – Берни.

Тут, сука, леопард, дребезжат болтливые нейроны в мозгу. Я ж тебе говорю, тут где-то, сука, леопард. Завела себе ручного леопарда, идиотка тупая, знаешь ведь, что бывает. Клыки дерут горло, везде кровища, сама заслужила, нечего было с леопардом тетешкаться. У леопарда пятна, Рокси, не отмоешь добела… или это про кобеля было? Ну, короче, пофиг. Заткнисьзаткнисьзаткнисьзаткнисьзаткнисьзаткнисьзаткнись, говорит она мозгу, дай подумать.

На нее теперь внимания не обращают. Трудятся над Дарреллом. Ее зашили – может, для порядка, а может, хирурги не могут не зашить рану, которую сами и нанесли. Может, им папка велел. Вот он. Ее папка. Должна же была сообразить, бляха-муха, что папке мало будет просто остаться в живых. За все нужно мстить. Рана за рану. Синяк за синяк. Унижение за унижение.

Рокси старается не плакать, но понимает, что плачет: из глаз подтекает. Охота размазать их по грязи. В руки, ноги, пальцы возвращается чувствительность, в теле звенит, и пусто, и ноет, и у Рокси лишь один-единственный шанс, потому что Дарреллу совершенно ни к чему оставлять ее в живых, но, может, если ей подфартит, он считает, что она уже умерла. Сволочная змея в траве, сволочное говно на земле, сволочная мразь Даррелл.

Берни говорит:

– Ну как?

Один врач отвечает:

– Хорошо. Отличная совместимость тканей.

Взвывает дрель – Дарреллу в ключицах сверлят дырочки. Громко. Рокси слегка уплывает – время есть, времени нет, часы на стене что-то слишком торопятся, Рокси чувствует все тело, едрен батон, ее даже не раздели, ну вот кто так делает, однако это хорошо, это полезно. Когда дрель взвывает снова, Рокси выворачивает правую руку из мягких ремней.

Приоткрыв один глаз, осматривается. Давай-давай, помедленней. Левая рука свободна, по-прежнему никто ничего не замечает, все нависли над ее братцем. Левая нога. Правая нога. Рядом поднос, и Рокси цапает пару скальпелей и бинты.

На соседнем столе какой-то кризис. Бибикает аппаратура. Пасма сама собой бьет током. Умница, думает Рокси, умница, девочка моя. Один хирург падает, другой матерится по-русски и бросается делать первому непрямой массаж сердца. Открыв оба глаза, Рокси прикидывает расстояние до двери. Хирурги орут и требуют лекарств. На Рокси никто не смотрит, она всем до фонаря. Хоть бы и подохла сейчас – им плевать. Может, она и подыхает, по ощущениям похоже. Но она не подохнет здесь. Рокси сбрасывается вбок со стола, жестко приземляется на коленки, на корточки – этим всем хоть бы хны. Она задом отползает к двери, припадая к полу, не отводя от них взгляда.

У двери находит свои ботинки, натягивает, тихонько всхлипнув от облегчения. Вываливается за дверь. Под коленками свело, от адреналина все тело звенит. Машины во дворе нет. Прихрамывая, Рокси убегает в лес.

Тунде

У парня полный рот стекла.

Глотку пронзает тонкий, острый, прозрачный осколок, блестит слюной и слизью, и друг этого парня дрожащей рукой пытается вынуть стекло. Видно плохо, он светит фонариком с телефона, лезет пальцами парню в рот, а тот давится и старается не шевелиться. Получается лишь с третьей попытки, и друг достает осколок двумя пальцами. Два дюйма. На осколке кровь и мясо – кусок глотки на конце. Друг откладывает стекло на чистую белую салфетку. Другие официанты, шеф-повар и дневальные хлопочут как ни в чем не бывало. Тунде фотографирует восемь осколков на салфетке.

Непотребство на приеме он тоже снимал – камеру держал низко, у бедра, будто просто на руке болтается. Официанту всего семнадцать. Он такое уже видел, слышал, но самому досталось впервые. Нет, идти ему некуда. У него родня в Украине, примут, если он сбежит, но при переходе границы могут и пристрелить – времена-то нервные. Он все это рассказывает, утирая кровь с губ.

Произносит тихо:

– Виноват я, нельзя говорить, когда президентка говорит.

Он уже всхлипывает – от шока, от стыда, от страха, от унижения, от боли. Знакомые чувства, Тунде знает их с того самого дня, когда к нему прикоснулась Энума.

В заметках для книги он пишет: “Поначалу мы не говорили о своей боли, потому что это не по-мужски. А теперь не говорим, потому что нам страшно, и стыдно, и одиноко, и надежды нет, каждый из нас одинок. Не поймешь, когда первое обернулось вторым”.

Официант, которого зовут Петр, что-то царапает на бумажке. Сует ее в руку Тунде, сжимает ему кулак. Долго глядит Тунде в глаза – вот-вот поцелует, что ли. И Тунде ему позволит: всем этим людям нужно утешение.

Официант говорит:

– Не уходите.

Тунде отвечает:

– Я останусь, сколько вам нужно. Если хотите – пока не закончится праздник.

Петр говорит:

– Нет. Не бросайте нас. Она будет выгонять журналистов из страны. Прошу вас.

Тунде спрашивает:

– Что вы слышали?

Но Петр твердит одно:

– Прошу вас. Не уходите. Прошу вас.

– Я не уйду, – говорит Тунде. – Я не уйду.

Он отлучается покурить на задах кухни. Поджигает сигарету – пальцы дрожат. Он знаком с Татьяной Москалевой, она была с ним любезна, и поэтому он думал, будто понимает, что тут творится. Предвкушал новую встречу. А теперь рад, что не представился случай напомнить о себе. Тунде достает из кармана бумажку, которую дал Петр, смотрит. А там тряскими печатными буквами: ОНИ БУДУТ НАС УБИВАТЬ.

Из боковой двери Тунде фотографирует людей, расходящихся с приема. Пару контрабандистов, торгуют оружием. Спеца по биологическому оружию. Какой-то бал Всадников Апокалипсиса. В машину садится Роксанна Монк, королева лондонского преступного клана. Видит, как Тунде снимает, и губами складывает ему: “Отъе. Бись”.

В три часа ночи, вернувшись в гостиницу, он отсылает материал в Си-эн-эн. На фотографиях мужчина слизывает коньяк с половиц. Стеклянные осколки на салфетке. Слезы на щеке у Петра.

Утром, в самом начале десятого Тунде просыпается не пойми от чего; в глазах песок, спину и виски́ щиплет от пота. Тунде проверяет почту – интересно, что сказал ночной редактор. Тунде все материалы с приема первым делом обещал Си-эн-эн, но если будут слишком кромсать, он отдаст кому-нибудь другому. Пришло письмо – всего две строчки:

“Тунде, прости, мы пас. Отличный репортаж, блестящие фотки, сейчас мы такое не продадим”.

Ладно. Тунде отправляет еще три письма, принимает душ и заказывает кофейник крепкого кофе. Листает международные новости в интернете – по Бессарабии ничего такого, никто его не опередил, – и тут ему отвечают. Он читает. Еще три отказа. Та же история – пошаркаем ножками, толком ничего не скажем, что-то мы не видим тут сюжета.

Да и пожалуйста, зачем ему СМИ? Он зальет на ютуб.

Тунде коннектится к гостиничному вай-фаю, и… нет ютуба. Только краткое сообщение – дескать, этот ресурс недоступен в вашем регионе. Ладно, тогда через VPN. А шиш тебе. Мобильный интернет. Та же фигня.

Тунде вспоминает, что сказал Петр: “Она будет выгонять журналистов из страны”.

Если отправить материалы по электронной почте, их перехватят.

Тунде записывает DVD. Все фотографии, все видео, свой комментарий.

Кладет в мягкий курьерский конверт и задумывается. Куда слать-то? В итоге пишет на ярлыке имя и адрес Нины. Внутрь вкладывает записку: “Храни, пока не заберу сам”. Тунде и прежде кое-что у нее оставлял – заметки для книги, путевые дневники. Надежнее у Нины, чем таскать с собой или бросить где-нибудь в пустой квартире. Тунде договорится с американским послом, чтоб сложили в диппочту.

Если Татьяна Москалева и впрямь добивается того, чего она, судя по всему, добивается, ей пока не стоит знать, что Тунде все задокументирует. У него один-единственный шанс. Журналистов выставляли из разных стран и за меньшие грехи, и Тунде не обманывается: будет плевать, что он некогда с ней кокетничал.

Ближе к вечеру у него в гостинице забирают паспорт. Да это у нас тут просто новые правила безопасности, времена-то сложные.

Большинство не приписанных к корреспондентскому пункту уже разъезжаются из Бессарабии. На северном фронте осталось несколько военных репортеров в бронежилетах, но сообщать, пока бои не начались всерьез, особо нечего, а игры мускулами и угрозы тянутся уже пять с лишним недель.

Тунде не уезжает, хотя ему предлагают нехилые суммы за поездку в Чили – надо взять интервью у антипапы, выслушать ее мнение о Матери Еве. Всё новые мужские террористические группировки заявляют, что озвучат свой манифест, только если Тунде явится и запишет лично. Тунде не уезжает и берет десятки интервью у горожан по всему региону. Учит основы румынского. Коллеги и друзья спрашивают, на кой ляд, и он объясняет, что работает над книгой о Республике Женщин, а они пожимают плечами и говорят: “Ну ладно тогда”. Он ходит на службы в новые церкви – и видит, как их приспосабливают для новых целей или рушат старые. Он сидит в кругу при свечах, в подвале, и слушает, как священник ведет службу по прежнему канону – с сыном, а не матерью. После службы священник заключает Тунде в долгие крепкие объятия, прижимается к нему всем телом и шепчет:

– Не забудьте нас.

Не раз и не два Тунде говорят, что местная полиция больше не расследует убийства мужчин. Если обнаружен мужской труп, считается, что это отряд мстительниц по заслугам уплатил убитому за прошлые деяния.

– Даже мальчик, – говорит отец в жарко натопленной гостиной в одной западной деревне, – даже мальчик, всего пятнадцать лет, – что он мог наделать в прошлом?

Об этих интервью Тунде в Сети не упоминает. Понимает, чем кончится: стук в дверь в четыре утра, спешная погрузка на первый же самолет за границу. Об этой новой стране он пишет, точно турист-отпускник. Каждый день постит фоточки. В комментариях уже закипают: а где новые видосы, Тунде, где занятные репортажи? Но если Тунде исчезнет, подписчики заметят. Это важно.

Тунде в стране шестую неделю, и тут новая Татьянина министр юстиции дает пресс-конференцию. Слушателей негусто. В зале душно, стены оклеены бежево-коричневыми текстурными обоями.

– После недавних возмутительных выступлений террористов по всему миру, после того, как нашу страну предали мужчины-коллаборационисты, мы вводим новые юридические меры, – объявляет она. – Слишком долго наш народ страдает от рук тех, кто пытается нас уничтожить. Нам незачем гадать, как они поступят, если победят, – мы всё это уже видели. Мы должны защитить себя от тех, кто может нас предать… Поэтому сегодня вступает в действие новый закон: в паспортах и других документах всех мужчин страны должен присутствовать штамп с именем опекунши. Для любой поездки мужчине требуется письменное согласие опекунши. Мы знаем, на что способны мужчины, и не можем допустить, чтобы они объединялись… Все мужчины, не имеющие сестер, матерей, жен, дочерей или других родственниц, которые могли бы взять их под опеку, обязаны явиться в отделы полиции, и оттуда их направят в рабочие бригады, где все они будут скованы кандалами в целях защиты широкой общественности. Мужчина, нарушивший требования нового закона, будет приговорен к высшей мере наказания. Это также касается иностранных журналистов и прочих работников.

Мужчины в зале переглядываются – их с десяток, иностранных журналистов, работающих с тех еще пор, когда страна была зловещим перевалочным пунктом для торговцев людьми. У женщин такие лица, будто они разом ужасаются, ободряют и утешают. “Не переживайте, – как бы говорят они. – Вряд ли это надолго, а пока мы вас выручим”. Кое-кто из мужчин скрещивает руки на груди – обороняется.

– Мужчинам запрещается вывозить из страны деньги и другое имущество.

Министр юстиции переворачивает страницу. У нее там длинный список прокламаций мелким убористым шрифтом.

Отныне мужчинам запрещается водить автомобили.

Отныне мужчинам запрещается владеть бизнесом. Иностранные журналисты и фотографы должны быть наняты женщиной.

Отныне мужчинам запрещается в отсутствие женщины собираться больше трех, даже в помещениях.

Отныне мужчинам запрещается голосовать – поскольку многие годы насилия и деградации доказали, что мужчины не способны управлять и командовать.

В случае публичного нарушения мужчиной одного из этих предписаний женщина не только может, но обязана немедленно призвать его к порядку. Женщина, не выполнившая своего долга, будет считаться врагом государства и пособницей преступников, а ее действия – попыткой подорвать мир и гармонию в стране.

К этим указам прилагаются несколько страниц мелких поправок, разъяснений понятия “в сопровождении женщины” и оговорок на случай крайней медицинской необходимости, поскольку они же все-таки не звери. Министр юстиции зачитывает список, и в зале становится все тише.

Министр юстиции завершает декламацию и невозмутимо откладывает бумаги. Плечи у нее расслаблены, лицо бесстрастное.

– Это все, – говорит она. – На вопросы я отвечать не буду.

Хупер из “Вашингтон пост” говорит в баре:

– Мне все равно. Я отсюда валю.

Он это говорит уже не в первый раз. Наливает еще виски, плюхает в стакан три кубика льда, яростно взбалтывает и вновь приводит свои доводы:

– За каким чертом торчать в стране, где нельзя делать свою работу, если на свете есть десятки стран, где можно? Что-то зреет в Иране. Вот наверняка. Двину туда.

– А когда начнется в Иране, – усмехается Семпл с Би-би-си, – что, по-твоему, там будет с мужчинами?

Хупер трясет головой:

– Не, в Иране – нет. Такого там не будет. Они не обратятся по щелчку пальцев и не уступят женщинам всё.

– Ты же помнишь, – говорит Семпл, – как они обратились по щелчку пальцев, когда низложили шаха и к власти пришел аятолла? Ты же помнишь, что такие вещи происходят быстро?

Ненадолго повисает тишина.

– Ладно, а ты что предлагаешь? – спрашивает Хупер. – Плюнуть? Вернуться домой, редактировать раздел для садоводов? Тебе в самый раз, ага. Будешь такой в бронике среди цветочных бордюров.

Семпл пожимает плечами:

– Я остаюсь. Я британский гражданин под защитой ее величества. Буду соблюдать законы – в разумных пределах – и сообщать новости.

– Что тут сообщать? Каково оно, торчать в гостинице и ждать, когда женщина придет и тебя заберет?

Семпл выпячивает губу:

– Хуже уже не будет.

Тунде слушает из-за соседнего стола. Перед ним тоже большой стакан виски, только Тунде его не пьет. Мужчины пьянеют и повышают голос. Женщины сидят тихо, наблюдают. В этой мужской браваде – уязвимость и отчаяние; Тунде кажется, женщины смотрят сочувственно.

Одна говорит – довольно громко, Тунде слышно:

– Мы вас будем возить, куда захотите. Слушайте, мы в эту чушь не верим. Будете говорить нам, куда вам надо. Все останется как раньше.

Хупер цапает Семпла за рукав:

– Уезжай. Первым же самолетом вон отсюда, и пошло оно все.

Одна женщина говорит:

– Он прав. Что толку подыхать из-за этой дыры проссанной?

Тунде медленно подходит к стойке портье. Ждет, когда пожилая норвежская пара уплатит по счету, – снаружи их багаж грузят в такси. Как многие граждане богатых стран, эти, пока есть возможность, выметаются из города. Наконец, уточнив каждый пункт в чеке мини-бара и ставки местного налогообложения, норвежцы удаляются.

Портье за стойкой один. Седина колонизирует его шевелюру островами – тут и там седые клочья, а остальное темно, густо и в мелкую кудряшку. Ему, пожалуй, за шестьдесят – наверняка проверенный сотрудник с многолетним опытом.

Тунде улыбается. Непринужденная улыбка – намек: мы тут с вами заодно.

– Странные дни, – роняет он.

Мужчина кивает:

– Да, сэр.

– Знаете уже, что будете делать?

Тот пожимает плечами.

– У вас есть семья? Есть кому вас забрать?

– У дочери ферма на западе, три часа отсюда. Поеду к ней.

– Вам разрешат ездить?

Портье поднимает взгляд. Белки глаз желты и исполосованы красным, тонкие кровавые сосудики сползаются к зрачку. Портье смотрит на Тунде очень долго – секунд пять или шесть.

– Если будет на то Божья воля.

Тунде небрежно и неспешно сует руку в карман.

– Я и сам думаю попутешествовать, – говорит он. И умолкает. И ждет.

Старик не задает вопросов. Многообещающе.

– Для этого, конечно, кое-что понадобится – вещи, которых у меня… больше нет. Не хотелось бы уезжать без них. Куда бы я ни поехал.

Портье молчит, но медленно кивает.

Тунде как бы этак сводит ладони и под журнал регистрации на стойке подпихивает деньги, видны только уголки. Веером, десять пятидесятидолларовых купюр. Американская валюта – залог успеха.

На миг ровное дыхание старика сбивается.

– Свобода, – бодро продолжает Тунде, – вот и все, что нужно человеку. – (Пауза.) – Я, пожалуй, на боковую. Передайте коридорным, чтобы прислали мне скотча, будьте добры. Номер шестьсот четырнадцать. Как только сможете.

Портье отвечает:

– Я сам принесу. Через минутку, сэр.

В номере Тунде включает телевизор. Прогноз на четвертый квартал не внушает оптимизма, отмечает Кристен. Мэтт обворожительно смеется и отвечает: “Ну, в этом я совсем не разбираюсь, но я скажу, в чем понимаю, – как зубами поймать яблоко в тазу”.

На Си-СПЭН краткий обзор “карательных военных мер” в этом “беспокойном регионе”, но гораздо подробнее – про очередной теракт в Айдахо. УрбанДокс и его болваны успешно переписали сюжет. Права мужчин – это теперь только они, их теории заговора, их кровожадность, а также необходимость ущемлений и ограничений. Никому не интересно, что творится здесь. Как всегда, правда – чересчур сложный товар, рынку нелегко упаковать его и продать. А теперь коротко о погоде.

Тунде набивает рюкзак. Две смены одежды, заметки, ноутбук и телефон, бутылка с водой, древняя фотокамера и сорок кассет с пленкой – ясно, что будут дни, когда не найдешь ни электричества, ни батареек, пленочная камера пригодится. Он мнется, потом запихивает в рюкзак еще носков. Нежданно-негаданно его охватывает задор – а с ним и ужас, и ярость, и безумие. Тунде говорит себе, что радоваться нечему, положение серьезное. От стука он подпрыгивает.

Открыв дверь, он какой-то миг подозревает, что старик его не понял. На подносе стоит стакан виски на прямоугольной подставке, а больше ничего нет. Только приглядевшись, Тунде видит, что подставка – не подставка, а его паспорт.

– Спасибо вам, – говорит Тунде. – Вот чего мне недоставало.

Портье кивает. Тунде платит ему за виски и прячет паспорт в карман брюк на молнии.

Он ждет и уходит около половины пятого утра. В коридорах тишина, лампы тусклые. Когда Тунде шагает через порог на холод, сирена не визжит. Его не останавливают. Точно последние полдня ему пригрезились.

Под далекий собачий лай Тунде пересекает пустые предрассветные улицы, пускается было рысью, но вновь переходит на длинноногий размашистый шаг. В кармане находит ключ от номера – прихватил, оказывается, с собой. Думает выбросить или сунуть в почтовый ящик, но, пощупав блестящий латунный брелок, прячет обратно. Пока ключ в кармане, можно воображать, будто номер 614 ждет Тунде всегда, ничуть не меняясь. Постель разворошена, у стола нескладным горным массивом громоздятся утренние газеты, модные туфли стоят бок о бок под тумбочкой, ношеные носки и трусы валяются кучкой в углу, возле открытого полупустого чемодана.

Роспись по камню, найденная на севере Франции, датировка – около 4000 лет назад. Изображает процедуру “ущемления”, также известную как мужские генитальные увечья, в ходе которой нервные окончания пениса выжигаются по достижении мальчиком пубертатного возраста. После процедуры, которая по сей день практикуется в ряде европейских стран, мужчина не в состоянии достичь эрекции без женской электростимуляции. Многие мужчины, подвергшиеся ущемлению, на всю жизнь лишаются способности эякулировать безболезненно.

Еще семь месяцев, не больше

Алли

Рокси Монк исчезла. Алли виделась с ней на приеме, работники замка говорят, что Рокси уезжала у них на глазах, на записи камеры наблюдения ее машина катит из города – а дальше ничего. Направлялась на север – вот и все, что известно. Два месяца прошло. И ничего.

Алли поговорила с Дарреллом в видеочате; выглядит Даррелл кошмарно.

– Еле держусь, – говорит он. – Прочесывают деревню за деревней. Если пришли за ней, могут прийти и за мной, – говорит он. – Будем искать. Хотя бы и тело. Надо понять, что с ней случилось.

Понять надо. Алли посещают дикие и страшные мысли. Татьяна во внезапном приступе паранойи уверилась, что Рокси перебежала в Северную Молдову, и каждый новый поворот военных действий трактует как доказательство того, что Рокси ее предала, – даже сдала врагу “блеск”. Татьяна становится непредсказуемой. Временами вроде бы доверяет Матери Еве как никому – вплоть до того, что подписала указ, мол, Матерь Ева станет де-факто руководительницей страны, если она, Татьяна, окажется не в состоянии. Но с ней приключаются бурные припадки ярости, когда она руками и током лупит сотрудников, всех подряд обвиняя в том, что работают против нее. Отдает противоречивые и абсурдные приказы генералам и офицерам. Идут бои. Какие-то отряды мстительниц сжигают деревни, где укрываются гендерные предательницы и мужчины, совершившие дурное. Иногда деревни отбиваются. По стране растекается война – не объявленная одним днем, не между четко определенными врагами, а война сродни кори: сначала одна папула, потом две, потом три. Война всех против всех.

Алли скучает по Рокси. Прежде не догадывалась, что Рокси отыскала щелочку у нее в сердце. Алли от этого страшно. Ей и в голову никогда не приходило заводить подругу. Подруга – предмет, в котором Алли особо не нуждалась, нехватки не чувствовала, пока этот предмет вовсе не пропал. Алли волнуется. Во сне ей видится, как она посылает на поиски добрых вестей сначала ворона, потом белую голубку, но ветер в ответ никаких вестей не приносит.

Она бы послала поисковые партии прочесывать леса, если б знала, где искать в радиусе ста миль.

Она молится Святой Матери: Умоляю, приведи ее домой, живой и невредимой. Умоляю тебя.

Голос отвечает: Ничего обещать не могу.

В сердце своем Алли говорит: У Рокси полно врагов. У таких людей – у них всегда полно врагов.

Голос отвечает: Думаешь, у тебя их нет?

Алли говорит: Что от тебя пользы, а?

Голос отвечает: Я всегда с тобой. Но тебя же предупреждали, что дело сложное.

Алли говорит: И что единственная защита – прибрать к рукам.

Голос отвечает: Тогда ты сама знаешь, что делать.

Алли говорит себе самой: А ну хватит. Все, кончай. Она просто человек, как все люди. Все исчезнет, а ты выживешь. Отсеки ее от себя.

Закрой этот уголок в сердце, залей кипятком и убей. Она тебе не нужна. Ты будешь жить.

Алли страшно.

Алли лишилась защиты.

Алли знает, что делать.

Единственная защита – прибрать к рукам.

Как-то ночью Татьяна вызывает ее очень поздно – четвертый час утра уже. Татьяне не спится. Она просыпается среди ночи от кошмаров о мести, о шпионах во дворце, о человеке, что подкрадывается к ней с кинжалом. В такие минуты она зовет Матерь Еву, свою духовную наставницу, и Матерь Ева приходит, и сидит в изножье, и утешительно воркует, пока Татьяна вновь не заснет.

Спальня убрана бордовой парчой пополам с тигровыми шкурами. Татьяна спит одна, кто бы ни побывал в ее постели перед сном.

Татьяна говорит:

– У меня всё отнимут.

Алли берет ее за руку, по истрепанным нервам нащупывает дорогу до измученного и беспокойного мозга. Отвечает:

– Бог с тобою, и ты превозможешь.

Произнося эти слова, она осторожно, безошибочно нажимает вот на эту точку в мозгу и на эту. Почувствовать нельзя. Ток иначе потек через пару-тройку нейронов. Тут чуточку придавить, здесь слегка возбудить.

– Да, – говорит Татьяна. – Наверняка.

Умница, говорит голос.

– Умница, – говорит Алли, и Татьяна кивает, как послушная девочка.

Рано или поздно, рассуждает Алли, этому научатся и другие. Может, уже сейчас где-нибудь в далекой глуши некая девушка учится унимать и контролировать отца или брата. Рано или поздно другие поймут, что способность причинять боль – это только начало. Стартовый наркотик, как выразилась бы Рокси.

– А теперь послушай меня, – говорит Алли. – Я думаю, ты сейчас хочешь подписать эти документы, правда?

Татьяна сонно кивает.

– Ты все обдумала, и Церковь действительно должна создавать свои суды и внедрять свои статуты в приграничных районах, согласись?

Татьяна берет с тумбочки перо и неровно ставит автограф. Пишет, и глаза у нее уже закрываются. Она падает на подушку.

Голос молвит: Долго ты собираешься тянуть резину?

В сердце своем Алли отвечает: Если поспешить, американцы заподозрят неладное. Я это задумывала для Рокси. Людей труднее убедить, если я делаю это для себя.

Голос говорит: Управлять ею с каждым днем все сложнее. Сама же видишь.

Алли отвечает: Это из-за того, что мы делаем. У нее в голове сбивается какая-то химия. Но это ведь не навсегда. Я приберу к рукам страну. И тогда буду под защитой.

Даррелл

Из-за этой мудацкой ООН поставки пошли по пизде.

Даррелл смотрит на вернувшийся фургон. Мешки сброшены в лесу, то есть “блеск” на три лимона фунтов сочится под дождичком в лесную подстилку, что херово само по себе. Да только это не все. За курьерами гнались от границы, они линяли от солдат по лесному бездорожью. Но траекторию-то спалили, так? Если бежишь от границы сюда, примерно ясно, где планируешь оказаться, вариантов не очень много.

– Блядь! – кричит Даррелл и пинает колесо. Шрам туго натягивается, пасма сердито гудит. Больно. Он снова кричит: – Блядь! – громче, чем хотел.

Дело происходит на складе. Женщины косятся. Некоторые подбредают к фургону – посмотреть, что случилось.

Один шофер, подменный, переминается с ноги на ногу и говорит:

– Раньше, если надо было скинуть груз, Рокси всегда…

– Мне поебать, что Рокси всегда, – орет Даррелл. Зря поторопился. Женщины переглядываются. Он передумывает: – То есть вряд ли она хочет, чтоб мы делали как раньше, понятно?

Снова переглядываются.

Даррелл старается говорить медленнее, спокойно и властно. Однако нервничает – Рокси-то нет, некому одернуть женщин, если что. Едва узнают, что у него тоже есть пасма, жизнь наладится, но еще не время для новых сюрпризов, а папа говорит, надо помалкивать, хотя бы пока не заживет, до возвращения в Лондон.

– Короче, – говорит он. – Заляжем на дно на недельку. Никаких доставок, никаких переходов границы, пусть всё затихнет.

Они кивают.

Даррелл думает: может, вы тут крысятничаете, откуда мне знать? Неоткуда. Говорите, что сбросили груз в лесу, – а может, для себя припрятали? Ну суки, а? Они его не боятся, вот в чем закавыка.

Одна девушка – тормознутая толстуха по имени Ирина – хмурится и надувает губы. Говорит:

– А у тебя есть опекунша?

Ох, епта, снова-здорово.

– Да, Ирина, – отвечает Даррелл. – Моя опекунша – моя сестра Роксанна. Помнишь Роксанну? Руководит производством, владеет фабрикой?

– Но… Роксанны же нету.

– Она просто в отпуске, – говорит Даррелл. – Она вернется, а я тут пока за производством послежу.

Ирина хмурится сильнее, громадный лоб идет бороздами.

– Я слушаю новости, – говорит она. – Если опекунша умерла или пропала, надо назначать мужчине новую опекуншу.

– Она не умерла, Ирина, она даже не пропала, она просто… ее нет. Уехала, чтобы… у нее кое-какие важные дела, ясно? Рано или поздно вернется, а пока что она велела мне присмотреть за фабрикой.

Ирина вертит головой, переваривая новые сведения. Слышно, как щелкает шейная механика.

– Но откуда ты знаешь, что делать, – спрашивает Ирина, – если Роксанны нет?

– Она мне пишет. Шлет электронные письма и СМС, и если я что-то делаю, значит, она так велела. Я никогда ничего не делал без распоряжений моей сестры. Вы слушаетесь меня – значит, вы слушаетесь ее, все понятно?

Ирина хлопает глазами.

– Да, – говорит она. – Я не знала. Письма. Хорошо.

– Ну и прекрасно… Еще что-нибудь?

Ирина таращится. Давай, девка, выкладывай, что там у тебя еще в башке твоей гигантской?

– Твой отец, – говорит она.

– Так. Что мой отец?

– Твой отец оставил сообщение. Хочет поговорить.

Голос Берни глухо жужжит на линии из самого Лондона. Тон разочарованный, и у Даррелла от этого разжижается нутро – как всегда.

– Не нашел ее?

– Ни следа, пап.

Говорит Даррелл вполголоса. Стены в его кабинете на фабрике тонкие.

– Слушай, пап, она заползла в какую-нибудь нору и там померла, скорее всего. Ты же слышал, что сказал врач. Когда вырезают пасму, больше половины умирают от шока. Плюс потеря крови, плюс вокруг глухомань. Два месяца прошло, пап. Она умерла.

– А чего ты довольный такой? Она моя дочь, мать бы ее того.

А чего Берни ждал? Он что думал – Рокси после всего, что было, вернется домой, букмекерами рулить? Уж лучше пусть умерла, епта.

– Прости, пап.

– Так оно лучше, вот и все. Должен быть порядок – вот зачем мы с ней так. А не чтобы ей больно сделать.

– Да, пап.

– Как приживается, сын? Как себя чувствуешь?

Она будит его ежечасно среди ночи, извивается и дергается. Дарреллу дают лекарства и “блеск”, от этого у него растут нервные окончания, чтоб контролировать пасму. Но ощущение такое, будто гадюка в груди окопалась.

– Хорошо, пап. Врач говорит, все заживает. Она работает.

– Когда будешь готов использовать?

– Почти, пап, еще пара недель.

– Хорошо. Это, шпингалет, только начало.

– Я знаю, – улыбается Даррелл. – Я буду прям моща. Прихожу с тобой на стрелку, скромный такой, а потом хренакс!

– И если приживется у тебя, если операция успешная, ты представь, кому мы ее только не продадим. Китайцам, русским, всем, у кого по тюрьмам народу навалом. Трансплантация пасмы… да все в очередь выстроятся.

– Озолотимся, пап.

– Не то слово.

Джоселин

После шока и травмы теракта Марго отправила Джоселин к психотерапевту. Джоселин не сказала терапевту, что не хотела убивать парня. Не сказала, что пистолета у него в руке не было. Терапевт работает в клинике, которую финансирует “Производство «Полярная звезда»”, – боязно такое говорить. Беседуют они в общих чертах.

Про Райана Джоселин говорила.

Сказала:

– Я хотела, чтоб я ему нравилась, потому что я сильная и власть у меня.

А терапевт на это:

– Может, ты ему нравилась по другим причинам.

Джоселин сказала:

– Я не хочу ему нравиться по другим причинам. Меня тогда от себя тошнит. Почему я должна нравиться не по тем причинам, что другие девчонки? Вы что хотите сказать – я слабая?

Она не сказала терапевту, что опять общается с Райаном. После того, что случилось в лагере “Полярной звезды”, Райан ей написал – с нового адреса, левого. Она ответила, что не желает с ним разговаривать, не может разговаривать с террористом. Он сказал: “Что. В смысле что”.

Потратил не один месяц, убеждая ее, что на форумах был не он. Джоселин по сей день не знает, кому верить, но знает, что мать пристрастилась к вранью безоглядно – сама уже не понимает, что врет. Едва Джос стало ясно, что мама могла обмануть ее нарочно, внутри что-то протухло.

Райан говорит: “Ее не устраивало, что я люблю тебя такой, как есть”.

Джос говорит: “Я хочу, чтоб ты меня любил вопреки моему изъяну, а не благодаря”.

Райан говорит: “А я просто тебя люблю. Всем комплектом”.

Джос говорит: “Я тебе нравлюсь, потому что слабая. Ты думаешь, что я слабая. Я это ненавижу”.

Райан говорит: “Ты не слабая. Вообще нет. Для тех, кто тебя знает, для тех, кому не все равно, ты не слабая. А если и да – что с того? Можно быть слабыми”.

Но в том-то и вопрос.

На щитах теперь реклама – бойкие молодые женщины показывают длинные изгибы своих электрических дуг симпатичным восторженным мальчикам. Задумана реклама для того, чтоб ты покупала газировку, или кроссовки, или жвачку. И действует – товар продается. И реклама продает девушкам еще кое-что – тишком, в довесок. Будь сильной, говорит она, тогда получишь все, что пожелаешь.

Беда в том, что это теперь на каждом углу. А если хочешь чего-то другого, надо слушать очень непростых людей. Которые не всегда говорят в тему. И местами, кажется, психи.

Этот Том Хобсон, который раньше вел “Утреннее шоу”, слепил себе сайт. Сдружился с УрбанДоксом, БейбаПравдой – короче, той вот тусовкой. Джос читает на телефоне, когда никого поблизости нет. На сайте Тома Хобсона сообщения о событиях в Бессарабии – не верится, что правда. Пытки и эксперименты, в приграничных районах на севере свирепствуют женские банды, убивают и насилуют мужчин. Здесь, на юге, пока тихо, несмотря на приграничные беспорядки. У Джоселин есть знакомые местные – в основном очень приятные люди. Она знает мужчин, которые согласны, что, пока война, нынешние законы разумны. И женщин, которые зазывали ее в гости на чай.

Но кое-чему она верит с легкостью. Том пишет, что в Бессарабии, где Джос сейчас и обретается, на таких, как Райан, ставят эксперименты. Режут их на куски, выясняют, что с ними произошло. Ложками пичкают их этим наркотиком, называется “блеск”. Говорят, источник поставок наркотика – прямо в Бессарабии, где-то поблизости. У Тома на сайте есть гуглокарта. Американская армия, пишет Том, дислоцирована там, где сейчас Джос, на юге, потому что охраняет поставки “блеска”. Поддерживает порядок, чтобы Марго Клири договорилась о поставках от преступных синдикатов “Полярной звезде”, а “Полярная звезда” этот же самый “блеск” впаривала потом американской армии втридорога.

Уже больше года Джос раз в три дня выдают паек бело-лилового порошка – “от ее заболевания”. Райан показал ей один сайт, там говорилось, что от порошка девушкам с аномалиями пасмы становится хуже. Амплитуда перепадов силы растет. На порошок подсаживаешься.

Но Джос здорова. Она говорит, это было как чудо, но это вовсе не было “как”. Это было чудо. Джос видела своими глазами. Каждую ночь, в темноте, лежа в койке, она молится – закрывает глаза и шепчет: “Спасибо, спасибо, спасибо”. Ее исцелили. Она здорова. Про себя она рассуждает: наверняка я спасена не просто так.

Джос идет посмотреть на пакетики с пайком, спрятанные под матрасом. И на фотографии наркотика с сайта Тома Хобсона.

Отправляет сообщение Райану. Секретный телефон, предоплаченный, Райан меняет его раз в три недели.

Райан говорит: “Ты правда считаешь, что твоя мама сотрудничает с наркокартелем?”

Джос говорит: “Я не считаю, что она не стала бы, если бы выпал шанс”.

У Джоселин сегодня увольнительная. Она одалживает на базе джип – покататься за городом, с друзьями повидаться, это ничего? Она дочь сенатора – сенатора, которой прочат участие в ближайшей президентской гонке, и вдобавок крупной акционерки “Полярной звезды”. Ну конечно, это ничего.

Джос сверяется с распечатками карт с сайта Тома Хобсона. Если он пишет правду, то до одного из бессарабских центров производства наркотика всего-то сорок миль. И несколько недель назад случилась странная история: девчонки с базы погнались по лесу за фургоном без опознавательных знаков; шофер отстреливался. Не догнали, отрапортовали о возможной диверсии северомолдавских террористов. Но Джос-то понимает, в каком направлении умчался фургон.

Она садится в джип, во всем теле легкость. Увольнительная на полдня. Светит солнышко. Джос смотается туда, где должен быть этот центр, оглядится – может, что и увидит. На сердце тоже легко. Пасма гудит сильно и ровно – теперь так всегда, – и Джос хорошо. Джос нормальная. У нее приключение. В крайнем случае она приятно покатается. Но, может, и сфоткает что-нибудь, запостит онлайн. Или еще лучше – может, найдутся улики против матери. Джос тогда пошлет их Марго и скажет: “Если не отстанешь и не дашь мне жить как хочу, отправлю всё прямиком в «Вашингтон пост»”. Если удастся сфоткать… вообще отличный будет день.

Тунде

Поначалу было просто. Он обзавелся массой друзей – было кому приютить, пока он бродил сперва по городу и городам-спутникам, а затем направился в сторону гор. Бессарабию и Северную Молдову он знает – объездил целую жизнь назад, готовя материал про Авади-Атифа. Любопытно, что здесь ему не страшно.

Вообще говоря, никакой режим не может сменить шило на мыло в мгновение ока. Бюрократии, они тормозные. Люди не торопятся. Старик должен выходить на работу, чтобы показать новеньким женщинам, как варить целлюлозу на бумажной фабрике или как провести учет заказанной муки. По всей стране мужчины продолжают руководить заводами, а женщины перешептываются про законодательство и гадают, когда и как оно вступит в силу. Первые недели Тунде фотографирует новые порядки, драки на улицах, мужчин с омертвелыми глазами, запертых по домам. Тунде планирует путешествовать несколько недель и фиксировать, что видит. Это станет последней главой книги, которая ждет его бэкапом на флешках и заполненными тетрадками в Нининой нью-йоркской квартире.

До Тунде доносились слухи, что жестче всего в горах. Никто не говорит, что именно слышал, – ничего конкретного. Мрачные пересуды об отсталых селянах и мраке, что так и не рассеялся, невзирая на десяток разных диктаторов и режимов.

Петр, официант с праздника Татьяны Москалевой, рассказывал:

– Там девочек ослепляли. Когда только появилась сила, тамошние мужчины, бандитские главари, ослепляли девочек. Я так слыхал. Выжигали им глаза каленым железом. Ну, чтоб и дальше верховодить.

– А теперь?

Петр тряс головой:

– Теперь мы туда не суемся.

И за отсутствием другой цели Тунде решил идти в горы.

На восьмой неделе стало хуже. Он пришел в городишко на берегу огромного сине-зеленого озера. Воскресное утро, он бродил по улицам голодный, пока не наткнулся на пекарню – двери открыты, на обочину истекает восхитительная парна́я, дрожжевая духота.

Мужчине за стойкой Тунде протянул монеты и указал на пухлые белые булочки, остывавшие на проволочном стеллаже. Мужчина изобразил традиционный жест: раскрыл ладони, как книжку, – мол, “документы”; такое теперь случалось все чаще. Тунде показал паспорт и пресс-карту.

Мужчина пролистал паспорт – ища, понятно, официальный штамп с именем опекунши, которая должна была вдобавок подписать разрешение на поход за продуктами в одиночестве. Мужчина смотрел в паспорт очень внимательно. Добросовестно его изучив, снова показал “документы”, уже в легкой панике. Тунде улыбнулся, пожал плечами и склонил голову набок.

– Да ладно тебе, – сказал он по-английски, хотя мужчина ничем не выдал, что знает язык. – Подумаешь, булки. Ну нет других бумаг, чувак.

Прежде хватало. На этом этапе ему обычно улыбались – вот ведь чудной иностранный журналист – или на ломаном английском читали краткую нотацию о том, что к следующему разу бумаги надо привести в порядок, и Тунде извинялся, и обаятельно улыбался в ответ, и выходил из магазина с продуктами или припасами.

Но мужчина за прилавком горестно покачал головой. Ткнул пальцем в вывеску на стене, по-русски. Тунде перевел, сверяясь с разговорником. Грубо говоря: “Пять тысяч долларов штрафа каждому, кто поможет мужчине без документов”.

Тунде пожал плечами, после чего улыбнулся и раскрыл ладони, демонстрируя, что они пусты. Изобразил, как озирается, приложив ладонь ко лбу и якобы оглядывая горизонт.

– Да кто увидит? Я никому не скажу.

Мужчина снова покачал головой. Вцепился в прилавок, уставился на свои руки. На запястьях из-под манжет выглядывали длинные завитые шрамы. Шрамы поверх шрамов, новые поверх старых. Папоротниковые, закрученные. На шее под воротником тоже шрамы. Мужчина помотал головой и стал ждать, глядя в пол. Тунде схватил с прилавка свой паспорт и отчалил. Когда уходил, из открытых дверей за ним наблюдали женщины.

Женщины и мужчины, готовые продать ему еду или топливо для походной газовой печки, попадались все реже и реже. У Тунде развилось чутье на тех, кто может оказаться дружелюбен. Пожилые мужики, что сидят перед домом и играют в карты, – у этих найдется, чем его угостить, а может, и переночевать пустят. Молодые мужчины в основном слишком напуганы. Разговаривать с женщинами вообще смысла нет – даже встречаться с ними взглядом опасно.

Как-то на дороге он проходил мимо стайки женщин – смеются, перешучиваются, запускают электрические дуги в небо – и твердил про себя: “Меня нет, я никто, не замечайте меня, вы меня не видите, тут не на что смотреть”.

Его окликнули сначала на румынском, потом по-английски. Он сверлил взглядом камни тропы. Вслед ему прокричали пару слов, неприличных и расистских, но дали пройти.

В дневнике он записал: “Я иду уже давно – сегодня я впервые испугался”. Чернила сохли, он провел по ним пальцами. На бумаге правда проще.

На десятой неделе настало ясное утро – солнце вырвалось из туч, стрекозы замельтешили, зависли над выпасами. Про себя Тунде снова провел подсчеты: энергетических батончиков в рюкзаке хватит на пару недель, пленки в запасной камере достаточно, телефон и зарядка на месте. Через неделю он доберется в горы, еще, допустим, неделю будет записывать то, что увидит, а потом слиняет отсюда к чертям собачьим и эту историю унесет с собой. Он расслабленно погрузился в грезы и потому, обогнув холм, не сразу понял, что́ привязано к столбу посреди дороги.

Мужчина – длинные темные волосы свесились на лицо. За руки и за ноги пластиковыми шнурами прикручен к столбу. Руки сзади, запястья связаны, плечи разведены. Лодыжки стянуты спереди, и шнур обвивает столб раз десять. Вязали поспешно и неумело, в узлах явно не разбирались. Туго обмотали и так оставили. По всему телу – отметины боли, воспаленные и потемневшие, синие, и алые, и черные. На шее табличка с одним-единственным словом по-русски: “Шлюха”. Умер дня два или три назад.

Тунде фотографировал тело очень тщательно. Была в этой жестокости красота, в искусной композиции – некая мерзость, и он хотел все это передать. Не спешил и не озирался, не прикидывал, где находится, не наблюдает ли кто издали. Потом сам дивился, как мог свалять такого дурака. В тот вечер он впервые заметил, что за ним следят.

Настали сумерки, и хотя Тунде одолел уже миль семь или восемь, упавшая голова, черный язык трупа не шли из головы. Тунде шагал в пыли по обочине, сквозь густой лес. Вставала луна – желто-туманный ноготок света в кронах. Время от времени Тунде говорил себе: можно разбить лагерь здесь – давай, вынимай скатку. Однако ноги шагали, еще на милю, и еще на милю, и еще на милю удаляя его от занавеси волос на подгнившем лице. Перекликались ночные птицы. Тунде вгляделся в лесную тьму и там, справа под деревьями, заметил вспышку света.

Крохотную, но узнаваемую. Эту тонкую, белую, мимолетную нить накала ни с чем не спутаешь. Там женщина, и она перекинула дугу между ладонями. Сердце пропустило удар.

Но мало ли что. Кто-то разводит костер, любовники играют – выбирай на вкус. Ноги зашагали быстрее. А потом он увидел ее снова – уже впереди. Длинная, долгая, неторопливая вспышка, осветившая смутное лицо, длинные обвислые волосы, рот, сложенный в кривую улыбку. Женщина смотрела на Тунде. Даже в сумраке, даже издали он это разглядел.

Не бойся. Нет другого выхода – только не бояться. Но животное внутри Тунде боялось. В каждом из нас живет то, что зубами и когтями цепляется за старую истину: либо ты охотник, либо добыча. Пойми, кто ты. Действуй соответственно. От этого зависит твоя жизнь.

Она снова пустила искры в черно-синюю тьму. Она ближе, чем Тунде казалось. Она что-то исторгла изо рта. Тихий скрипучий смех. О господи, подумал Тунде, она психованная. И это было хуже всего. Что за ним следят просто так, что он может погибнуть здесь за здорово живешь.

Где-то у правой ноги затрещал прутик. То ли она сломала, то ли он – Тунде не понял. И побежал. Всхлипывая, глотая воздух, со звериной целеустремленностью. Иногда успевал обернуться – она бежала за ним, ладонями поджигая деревья, и огоньки плясали на пыльной коре и в редкой сухой листве. Тунде поднажал. В голове осталось одно: где-то должно быть спасение. Если не сдаваться, спасения не может не быть.

И, петляющей тропой выскочив на вершину холма, Тунде его узрел – поселок с горящими окнами, и до него меньше мили.

Он рванул туда. Натриевый фонарный свет выбелит этот ужас, сдерет с костей.

Тунде давно уже размышлял, на чем закончит. С третьей ночи скитаний, когда друзья сказали, что ему надо линять, что полиция ходит по домам, расспрашивает о мужчинах, у которых нет законных опекунш. В ту ночь Тунде сказал себе: я могу остановиться в любой момент. Телефон при нем. Нужно только зарядить его и послать одно-единственное письмо. Например, редактору с Си-эн-эн и, может, копию Нине. Сообщить, где он. Они приедут, найдут его, и он будет героем – спасенным журналистом, который вел репортаж из гущи событий.

Вот сейчас, решил Тунде. Самое время. На этом всё.

Он вбежал в поселок. Кое-где на нижних этажах еще горел свет. Кое-где за окнами бубнило радио, а может, телевизор. Самое начало десятого. Заколотить кулаком в первую же дверь? Сказать: умоляю. Помогите. Но мысль о том, какая тьма может таиться за этими освещенными окнами, не дала попросить о помощи. Ночь теперь кишмя кишела чудовищами.

К торцу пятиэтажного жилого дома прижалась пожарная лестница. Тунде кинулся туда, стал карабкаться. На третьем этаже – темная комната, на полу валяются три кондиционера. Кладовая. Пустая, никто туда не ходит. Он подергал раму. Окно открылось. Он ввалился в затхлую тишину. Закрыл окно. Шарил в темноте, пока не нашел то, что искал. Электрическую розетку. Подключил телефон.

Коротенький двухтоновый сигнал включения – как скрежет ключа в замке его квартиры в Лагосе. Ну вот. Все закончилось. Экран засиял. Тунде прижал этот теплый свет к губам, вдохнул. В сердце своем он уже был дома, и все неизбежные на этом пути машины, поезда, самолеты, очереди и досмотры были иллюзорны и не имели значения.

Он поспешно отослал письмо – Нине, и Теми, и трем редакторам, с которыми работал в последнее время. Сообщил, где он и что он цел и невредим, пусть они свяжутся с посольством и вытащат его.

В ожидании ответов полистал новости. Все больше и больше “стычек”, но никто не желает назвать это откровенной войной. Цены на нефть опять растут. А вот и Нинино имя – над очерком о событиях в Бессарабии. Тунде улыбнулся. Нина провела здесь всего-навсего долгие выходные, приезжала в увеселительный пресс-тур несколько месяцев назад. Что она знает об этой стране? Читая, он нахмурился. Слишком знакомые слова.

Его отвлек утешительный, теплый, музыкальный блям прилетевшего письма.

От одного из редакторов.

В письме говорилось: “Это не смешно. Тунде Эдо был моим другом. Если ты взломал его почту, мы тебя найдем, больная ты скотина”.

Снова блям, еще один ответ. Не слишком отличный от первого.

В груди поднималась паника. Все нормально, сказал себе Тунде, это недоразумение, где-то что-то не то.

Он поискал себя в газетах. Нашел некролог. Свой некролог. Пространный и под завязку набитый слегка двусмысленными похвалами за то, что его, Тунде, трудами молодое поколение было в курсе новостей. Отточенные фразы очень тонко намекали, что в его изложении текущие мировые события выглядели простыми и тривиальными. Нашлась пара мелких ошибок. Перечислялись пять знаменитых женщин, на которых Тунде повлиял. Его называли “всем полюбившимся”. Упоминали его родителей, сестру. Указывали, что умер он в Бессарабии. Увы, попал в автокатастрофу, изломанное тело обуглилось, и опознали его лишь по имени на чемодане.

Тунде задышал чаще.

Чемодан он оставил в гостинице.

Кто-то этот чемодан забрал.

Он вернулся к Нининому очерку про Бессарабию. Очерк оказался фрагментом из книги, которую Нина выпускает в этом году в крупном международном издательстве. Газета обещала, что книга мгновенно станет классикой. Глобальная оценка Великой Перемены на основе репортажей и интервью со всей планеты. Во вводке книгу сравнивали с де Токвилем и “Упадком и разрушением” Гиббона.

Этот текст написал Тунде. Это его фотографии. Кадры его съемок. Его слова, его идеи, его трактовки. Абзацы из книги, которую он оставил у Нины на хранение, фрагменты дневника, отправленные почтой. На фотографиях ее имя, под текстом ее имя. Тунде не упомянут ни единожды. Она все у него украла.

Тунде изверг из себя звук – он и не подозревал, что в нем такой живет. Гортанный рев. Вопль горя. Глубже рыданий.

А потом из коридора донесся шум. Окрик. Следом крик. Женский голос.

Тунде не понимал, что она кричит. Его измученный, перепуганный мозг услышал так: “Он там! Открывай!”

Тунде схватил рюкзак, вскочил, распахнул окно и через два этажа перебрался на плоскую крышу.

На улице кто-то перекликался. Если Тунде не искали раньше, теперь ищут наверняка. Женщины внизу тыкали пальцем и вопили.

Он бежал. Все будет хорошо. Эту крышу одолели. Прыгаем на следующую. До края, вниз по пожарной лестнице. Лишь опять очутившись в лесу, он сообразил, что оставил телефон на зарядке в пустой кладовой.

Когда вспомнил и понял, что вернуться нельзя, от отчаяния чуть не умер. Взобрался на дерево, привязал себя к суку и постарался уснуть, надеясь, что утром жизнь слегка наладится.

В ту ночь он, кажется, видел в лесу какой-то ритуал.

Он смотрел со своего насеста – проснулся от треска огня и на миг ужаснулся, что женщины снова поджигают деревья, что сейчас он тут сгорит заживо.

Но костер пылал не внизу, а чуть подальше – мерцал на поляне. Вкруг костра танцевали фигуры, мужчины и женщины, раздетые догола и разрисованные глазастыми ладонями, и линии тока гибко текли по их телам.

То и дело какая-нибудь женщина сине-слепящим разрядом прямо в знак на груди валила мужчину на землю, оба гикали и плакали, когда она являла ему свою силу. Затем она седлала его, не отнимая ладони от его сердца, прижимая к земле, и лицо его кривилось в неистовстве, умоляя сделать ему больно снова, сильнее, еще.

Многие месяцы Тунде не обнимал женщину, многие месяцы женщина не обнимала его. Он жаждал спуститься со своей жердочки, выйти в круг, и пусть им пользуются, как этими мужчинами. Он смотрел, и у него встал. Он рассеянно потирал себя сквозь ткань джинсов.

Оглушительно загрохотали барабаны. Барабаны? Серьезно? Услышат же. Наверняка сон.

Четверо юношей на четвереньках ползли перед женщиной в алой мантии. Глазницы у нее были пусты, красны и воспалены. В походке величие, в слепоте уверенность. Другие женщины падали пред нею ниц и на колени.

Она говорила – и они отвечали.

Точно во сне, Тунде понимал слова, хотя румынский знал так себе, а по-английски они говорить не могли. Однако он понимал.

Она сказала:

– Он готов?

Они ответили:

– Да.

Она сказала:

– Приведите.

В круг вышел юноша. В волосах корона из ветвей, талия обвязана белой тканью. Лицо безмятежное. Добровольная жертва, что искупит грехи всех прочих.

Она сказала:

– Ты слаб, а мы сильны. Ты дар, а мы владелицы. Ты страдалец, а мы сокрушительницы. Ты раб, а мы хозяйки. Ты – приношение нам. Ты сын, а мы Мать. Признаёшь ли ты, что это так?

Все мужчины в кругу смотрели не отрываясь. “Да, – шептали они. – Да, да, пожалуйста, да, скорее, да”.

И Тунде, оказывается, шептал вместе с ними:

– Да.

Юноша протянул запястья, и слепая поймала их одним точным движением, взялась обеими руками.

Тунде понимал, что будет. Целя камерой, едва заставлял палец нажимать кнопку. Хотел увидеть, как это произойдет.

Слепая у огня – это все женщины, что чуть его не убили, могли убить. Слепая у огня – это Энума, и Нина, и та тетка на крыше в Дели, и сестра Теми, и Нур, и Татьяна Москалева, и беременная в руинах аризонского торгового центра. Шанс умереть подкарауливал Тунде все эти годы, подступал, давил, и Тунде хотел, чтобы сейчас все закончилось, хотел увидеть, как все закончится.

В этот миг он жаждал, чтобы за руки держали его. Жаждал преклонить колена у ног слепой, уткнуться лицом во влажную землю. Перестать бороться, узнать уже, кто победил, даже ценой своей жизни, и пусть наступит финальная сцена.

Слепая держала юношу за руки.

Лбом прижалась к его лбу.

– Да, – прошептал он. – Да.

И когда она убила его, накатил экстаз.

Утром Тунде по-прежнему не понимает, пригрезилось ему или нет. На пленочной камере потрачено восемнадцать кадров. Мог, конечно, жать кнопку во сне. Узнает только после проявки. Он надеется, что ему пригрезилось, но тут – свои кошмары. Выходит, в некоем царстве грез он жаждал преклонить колена.

Он сидит на дереве и раздумывает о прошедшей ночи. С утра жизнь почему-то и впрямь наладилась. Во всяком случае, не так ужасает. Сообщение о его гибели не могло быть случайностью или совпадением. Это чересчур. Вероятно, Москалева и ее люди обнаружили, что он исчез, что вместе с ним исчез его паспорт. Видимо, всё инсценировали: автокатастрофа, обугленное тело, чемодан. Из этого делаем один очень важный вывод: в полицию нельзя. Прощай, фантазия (Тунде и не сознавал, что еще цеплялся за нее краем сознания) о том, как он входит в отдел полиции, задрав руки, и говорит: “Извините, это я, нахальный нигерийский журналист. Наворотил дел. Отвезите меня домой”. Домой не отвезут. Отвезут в тихое место, куда-нибудь в лес, и там шлепнут. Он один.

Надо найти интернет. Где-то же он должен быть. Какой-нибудь дружелюбный мужчина пустит Тунде за домашний компьютер на пару минут. Многие дни он обдумывал, что скажет, если выйдет в Сеть, и точно знает, что сказать. В пяти строках убедит всех, что это он, что он правда жив.

Цепляясь за ветки дрожащими руками, Тунде слезает с дерева. Пойдет пешком, будет держаться леса, направится в деревню, которую миновал четыре дня назад, – там были благожелательные лица. Отошлет письма. За ним приедут. Он поправляет рюкзак на спине и нацеливается на юг.

Справа в кустах шелест. Тунде оборачивается. Но шелестит и слева, и позади. Из кустов встают женщины, и с ужасом, что пронзает, как стрела из самострельной ловушки, Тунде понимает: его ждали. Караулили всю ночь. Он бросается было бегом, но спотыкается – что-то под ногами, проволока – и падает. Вниз, вниз, он отбивается, а кто-то смеется, а кто-то лупит его разрядом в загривок.

Тунде очухивается в клетке, и все очень плохо.

Клетка тесная и деревянная. Рюкзак ему оставили. Колени у него поджаты к груди, вытянуть ноги некуда. Мускулы пульсируют и ноют – значит, он так провел не один час.

Он в лесном лагере. Горит костерок. Тунде знает этот лагерь. Тунде видел его во сне. Не во сне. Это лагерь слепой женщины, и Тунде поймали. Его трясет. И что, все закончится здесь? В ловушке? Его предадут огню или казнят во имя каких-то адских лесных верований? Ну уж нет. Он ногами лупит по стенкам.

– Умоляю! – кричит он, хотя никто не слушает. – Пожалуйста, кто-нибудь, помогите!

Сбоку доносится тихий гортанный смешок. Тунде тянет шею.

У клетки сидит женщина.

– Бля, ну ты попал, – говорит она.

В глазах плывет. Этот голос Тунде где-то слышал – далеко-далеко, давным-давно. Вроде известный какой-то голос.

Тунде смаргивает, и женщина проясняется. И оказывается Роксанной Монк.

Рокси

Она говорит:

– Я тебя сразу узнала. По телику видела, ну?

Тунде думает: мне грезится, вот точно, не может не. И плачет. Как ребенок, рассерженный и растерянный.

Она говорит:

– А ну харэ. Не доводи меня. Что ты тут забыл?

Он пытается объяснить, но история кажется бессмысленной даже ему. Он полез в самое пекло, решив, что справится, и вот он в самом пекле, и ясно, что он никогда не справлялся, и это нестерпимо.

– Я искал… горную секту, – в конце концов хрипит он. В горле пересохло, голова трещит.

Рокси хохочет:

– Поздравляю. Отыскал. Чумовой идиотизм, не?

Она поводит рукой. Клетка на краю лагеря. Вокруг костра сгрудились плюс-минус сорок грязных палаток и лачуг. У входа в лачуги сидят женщины – правят ножи, или чинят железные шоковые рукавицы, или смотрят в пустоту. Стоит вонь – горелой плоти, и гнилой еды, и фекалий, и псины, и кислая нота рвоты. Возле сортира – груда костей. Тунде надеется, что звериных. Короткими бечевками к дереву привязаны две грустные собаки, у одной не хватает глаза и клочьев шерсти.

Тунде говорит:

– Помоги мне. Прошу тебя. Пожалуйста, помоги.

Она смотрит на него, и лицо искривляет неловкая полуулыбка. Рокси пожимает плечами. И Тунде замечает, что она пьяна. Блин.

– Даже не знаю как, чувак. У меня тут мало… влияния.

Блин. Ее надо обаять, и за всю жизнь Тунде никогда не требовалось так стараться. А его упаковали в клетку, где даже шею не повернуть. Он вдыхает поглубже. Он может. Он сможет.

– А ты что тут делаешь? Ты же исчезла в ту ночь, когда была тусовка у Москалевой, несколько месяцев уже прошло. Когда я уходил из города, был слух, что тебя замочили.

Рокси смеется:

– Да? Правда? Кое-кто попытался. Мне просто надо было подлечиться.

– Ты уже вроде довольно… здоровая.

Он одобрительно меряет ее взглядом. И сам собой восхищен, поскольку умудряется это сделать, не шевельнувшись.

Она все ржет:

– Я, между прочим, должна была стать президенткой этой дыры. Часа, наверно… три я должна была, сука, быть президенткой.

– Да? – говорит он. – А я должен был стать звездой осеннего сезона “Амазона”. – Смотрит вправо, влево. – Как думаешь, за мной уже выслали дрон?

Она в ответ опять смеется – и он тоже смеется. Женщины у лачуг косятся злобно.

– Нет, серьезно. Что они со мной сделают? – спрашивает Тунде.

– Ой, они тут вконец психические, – отвечает Рокси. – Охотятся на мужиков по ночам. Засылают девок в лес, мужиков пугать. Мужик пугается, бежит, а они ему ловушку – проволоку натягивают, что-то такое.

– Они за мной охотились.

– Так ты же прямо к ним заявился, ну? – Рокси криво улыбается. – У них на мужиках бзик: отлавливают парней, коронуют на пару недель, а потом напяливают им рога на голову и убивают в новолуние. Или полнолуние. В какое-то, короче, луние. На луне совсем поехали. Я считаю, это потому что у них телика нет.

Он опять смеется – по правде смеется. Она смешная.

Вот тебе магия при свете дня – фокусы и зверство. Магия – это вера в магию. А тут просто люди бредят. Страшно только воображать, что́ у них в голове. И как их безумие оставляет отметины на твоем теле.

– Слушай, – говорит Тунде, – раз уж мы здесь… тебе очень сложно меня вытащить?

Он слегка пинает дверцу клетки. Дверца прочно привязана бечевками. Рокси без труда перережет, если найдется ножик. Но в лагере увидят.

Из заднего кармана она вытаскивает флягу, отпивает. Качает головой.

– Они меня знают, – поясняет она, – но я не трогаю их, они не трогают меня.

– То есть ты неделями пряталась в лесу и их не трогала?

– Ага, – отвечает она.

В голове у Тунде всплывает один давно читанный пассаж. Лестное зеркало. Он должен стать ей лестным зеркалом, “способным вдвое увеличивать ее фигуру”, чтобы ей казалось, будто она сильна, будто она сможет сделать то, что ему надо. “Без такой волшебной силы земля, наверное, и по сей день оставалась бы джунглями”[18].

– На тебя не похоже, – говорит он. – Ты не такая.

– Это я раньше была не такая, друг мой.

– Ты всегда такая – у тебя выбора нет. Ты Рокси Монк.

Она фыркает:

– Ты мне что предлагаешь – прорываться отсюда с боем? Потому как… хрен там.

Он хмыкает. Она словно уже примеряется, пока еще как бы в шутку.

– Тебе и не надо с боем. Ты же Рокси Монк. У тебя силы за глаза – я тебя видел, я про тебя слышал. Давно хотел познакомиться. Таких сильных женщин на свете больше нет. Я читал. Ты в Лондоне убила отцовского конкурента, а потом и отца отправила на покой. Если ты за меня замолвишь слово, они откроют клетку.

Она качает головой:

– Надо что-то им предложить. Взамен. – Но видно, что она уже крепко задумалась.

– У тебя есть что-нибудь полезное? – спрашивает Тунде.

Она пальцами зарывается во влажную землю. Берет две горсти, смотрит на него.

– Я себе пообещала не высовываться, – говорит она.

Он отвечает:

– Ты не такая. Я про тебя читал. – Он осекается, а потом испытывает свою удачу на прочность: – Я думаю, ты мне поможешь, потому что тебе это ничего не стоит. Прошу тебя. Потому что ты Рокси Монк.

Она сглатывает. Говорит:

– Да. Да, я Рокси Монк.

На закате в лагерь возвращаются остальные женщины, и Роксанна Монк торгуется со слепой за жизнь Тунде.

Она говорит, и Тунде видит, что не ошибся: Рокси в лагере уважают и побаиваются. У нее в руке полиэтиленовый пакетик, она болтает им перед носом вожаков. Просит чего-то, но те не соглашаются. Она пожимает плечами. Подбородком указывает на Тунде. Дескать, ладно, если не договоримся так, тогда забираю парня.

Женщины удивляются, затем подозревают подвох. Правда? Вот этого? Серьезно?

Они еще немножко торгуются. Слепая женщина возражает. Рокси возражает ей. В итоге уговорить их несложно. Тунде все понял верно. Он не представляет ценности. Если эта женщина хочет его, пускай забирает. Все равно скоро придут солдаты – война подступает с каждым днем. Эти люди безумны, но не настолько, они не станут дожидаться солдат. Через пару-тройку дней перенесут лагерь поближе к горам.

Тунде крепко связывают руки за спиной. Рюкзак отдают в довесок, просто из уважения к Рокси.

– Особо со мной не корешись, – командует она, толкая его в спину. – А то они решат, что я к тебе неравнодушна или что они продешевили.

После клетки ноги сводит. Тунде медленно шаркает по лесной тропе. Минует столетие, прежде чем лагерь скрывается за деревьями, и еще через целую эпоху стихает лагерный шум.

Тунде переставляет ноги и думает: я связан, я в руках Роксанны Монк. Она и в лучшие времена была опасна. А вдруг она мне голову морочит? Едва эти мысли всплыли, назад их уже не запихнешь. Тунде молчит, но спустя несколько миль по грунтовке Рокси говорит:

– Пожалуй, уже можно. – А потом достает ножик из кармана и рассекает веревку.

Он спрашивает:

– Что ты со мной будешь делать?

Она отвечает:

– Спасу тебя, наверно, спроважу домой. Я же Рокси Монк. – И смеется: – А вообще, ты ведь звезда. Люди на такое раскошеливаются, нет? Погулять в лесочке со звездой?

Тут смеется он. А от этого смеется она. И вот оба стоят в лесу, привалившись к дереву, ржут и ртом ловят воздух, и что-то между ними тает, и становится легче.

– Куда мы? – спрашивает он.

Она жмет плечами:

– Здесь я пряталась. А то мои люди оказались гнилые. Меня… подставили. Если думают, что я умерла, – зашибись. А я пока прикину, как забрать свое.

– Ты пряталась, – говорит он, – в зоне военных действий? Это что, не “чумовой идиотизм”?

Она пронзает его взглядом.

Тунде рискует. Мурашки уже бегут по плечу – там, где она его шарахнет, если он ее доведет. Может, он и звезда, но она-то бандитка.

Она пинает каменно-лиственную мешанину на тропе и говорит:

– Ну как бы тоже правда. Но вариантов было негусто.

– Что, поместьем в Южной Америке не обзавелась? Я думал, у вас все схвачено. Чуть что – сел в самолет, и поминай как звали.

Надо прощупать границы – Тунде нутром чует. Если она сделает ему больно, надо знать заранее. Он уже напружинивается, готовится к удару, но его не бьют.

Она сует руки в карманы.

– Мне тут неплохо, – говорит она. – Тут языками не болтают. И я себе кое-что отложила на черный день.

Он вспоминает пакетик, которым она трясла перед женщинами в лагере. Да, если пользуешься нестабильным режимом, чтобы контрабандой возить наркотики, у тебя, наверно, тайных складов без счету – мало ли.

– Кстати, – говорит она, – ты ж не будешь про это писать, правда?

– Зависит от того, выберусь ли живым, – отвечает он.

И в ответ она смеется, и он тоже смеется. А спустя минуту она говорит:

– Это все мой брат Даррелл. Забрал у меня кое-что. И мне надо хорошенько обдумать, как теперь забрать у него. Домой я тебя переправлю, но пока не придумаю, что делать, на рожон не лезем, ага?

– То есть…

– Пару дней ночуем в лагере беженцев.

Они выходят к слякотному полю на дне оврага, сплошь заставленному палатками. Рокси идет искать жилье – всего на несколько дней, говорит она. Займись делом. С людьми познакомься, потрепись, поспрошай, что им нужно.

На дне рюкзака Тунде находит пресс-карту итальянского новостного агентства, год как просроченную, но сойдет, чтоб разговорить людей. Осмотрительно пускает ее в дело, бродя по палаткам. Выясняет, что бои случаются чаще, чем он думал, последние – совсем недавно. Что уже три недели вертолеты даже не садятся, только сбрасывают продукты, медикаменты, одежду и палатки для неторопливого и нескончаемого потока людей, сбредающихся в лагерь из лесов. ЮНЕСКО, понятное дело, не хочет рисковать своими сотрудниками.

Рокси уважают и здесь. Она знает, как добывать медикаменты и топливо, помогает людям находить то, что им нужно. А поскольку Тунде с ней, поскольку он спит на железной койке в ее палатке, его никто не трогает. Впервые за много недель он как будто немножко в безопасности. Хотя какая уж тут безопасность? В отличие от Рокси, Тунде не может войти в лес. Даже если его не словит очередная лесная секта, Тунде теперь нелегал.

Он берет интервью у немногочисленных англоязычных беженцев и слушает одинаковые рассказы по кругу. Мужчин без документов забирают, отправляют в “рабочие бригады”, но они не возвращаются. И мужчины, и женщины рассказывают одну и ту же историю.

И в передовицах газет, и во вдумчивых аналитических очерках под камеру по единственному работающему черно-белому телевизору в палатке лазарета тема такая: сколько мужчин нам нужно? Мол, вы сами подумайте. Мужчины опасны. Мужчины совершают подавляющее большинство преступлений. Мужчины глупее, безалабернее, ленивее, мозги у них – в мускулах и членах. Мужчины чаще болеют и истощают ресурсы страны. Конечно, они нужны для зачатия детей, но сколько их нужно? Меньше, чем женщин. Хорошие, чистые, послушные мужчины – таким, разумеется, всегда найдется место. Но много ли таких? Может, один из десяти.

Да ладно, Кристен, они что – правда так говорят? Боюсь, что правда, Мэтт. Она нежно кладет руку ему на коленку. И конечно, они не имеют в виду прекрасных мужчин, вот как ты, однако именно эту позицию пропагандирует ряд экстремистских веб-сайтов. Поэтому девушкам из “Полярной звезды” нужно больше полномочий – мы должны защищаться от подобных людей. Мэтт мрачно кивает. Я считаю, виноваты защитники мужских прав – такую реакцию вызывает их экстремизм. Но теперь мы должны защищаться. Он расплывается в улыбке. После перерыва я буду учить приемы самообороны, которые можно отрабатывать дома, – будет весело. Но сначала коротко о погоде.

Даже здесь, даже после всего Тунде не верится, что эта страна хочет уничтожить большинство своих мужчин. Впрочем, он знает, что все это уже было. Такое всегда бывает. Растет список преступлений, карающихся смертной казнью. В газете недельной давности объявили, что “грубый отказ подчиняться по трем разным поводам” теперь наказывается отправкой в “рабочую бригаду”. В лагере есть женщины, опекающие восемь, десять мужчин, и те толпятся вокруг своих опекунш, выпрашивают похвалу, отчаянно желают угодить, страшась даже представить, что будет, если она вычеркнет свое имя из их документов. Рокси может уйти из лагеря в любой момент – а вот Тунде связан по рукам и ногам.

На третью ночь Рокси просыпается за считаные секунды до первого звона и треска – перегорают лампочки, развешенные над центральной дорогой лагеря. Видимо, услышала что-то. Или почуяла, как вибрирует нейлон. В воздухе витает сила. Рокси открывает глаза, моргает. Инстинкты по-прежнему сильны – хотя бы они остались при ней.

Рокси пинает койку Тунде:

– Подъем.

Во сне он наполовину выпутался из спальника. Рокси сдерживает спальник, а Тунде под ним почти голый. Отвлекает, даже в текущих обстоятельствах.

– Чего? – спрашивает он, а затем с надеждой: – Вертолет?

– Размечтался, – отвечает она. – Кто-то напал на лагерь.

Сна тут же ни в одном глазу, он натягивает джинсы и флиску.

Звенит битое стекло, лязгает металл.

– Пригнись, головы не подымай, – велит Рокси. – Если удастся, беги в лес и залезь на дерево.

А потом кто-то кладет руку на центральный генератор и бьет со всей силы, что есть в теле, и вся эта сила сотрясает машину, и тусклые лампочки сыплют искрами и нитями накаливания по всему лагерю, и воцаряется кромешная тьма.

Рокси задирает заднее полотнище палатки, где прогнивший шов и так вечно подтекает, и Тунде на животе выползает наружу, уходит к лесу. Рокси надо бы следом. Она и пойдет, совсем скоро. Но она натягивает темную куртку с глубоким капюшоном, обматывает лицо шарфом. Будет держаться теней, отправится кружным путем к северу; по-любасу так отсюда выбираться безопаснее всего. Она хочет знать, что творится. Можно подумать, способна одной своей волей переломить ход вещей.

Вокруг уже кричат и визжат. Повезло Рокси, что ее палатка не на краю лагеря. Там парочка уже горит – небось прямо с людьми, – и тянет сладкой вонью бензина. Еще несколько минут, прежде чем все в лагере хотя бы допетрят, что это не авария и не пожар на генераторе. Меж палаток, в красных сполохах, Рокси мельком видит, как коренастая тетка что-то поджигает искрой из ладоней. Вспышка на миг заливает ее лицо белизной. Рокси узнает гримасу – видала уже такое. С такой рожей, как сказал бы папка, дел не замутишь. Никогда не работай с теми, кто чересчур кайфует от работы. В мимолетной вспышке этого ликования, этого голода Рокси читает, что они явились не мародерствовать. То, чего они хотят, нельзя просто отдать.

Для начала они сгоняют в кучу молодых мужчин. Обходят палатки, опрокидывают или поджигают, чтобы обитатели разбежались, спасаясь от огня. Работают неаккуратно, неметодично. Ищут плюс-минус пристойных на вид юношей. Молодец Рокси, что отправила Тунде в лес. Жена или, может, сестра пытается отбить у них бледного кудрявого мужчину, который с ней. Отбрасывает двух точными и меткими ударами в подбородок и висок. Ее без труда гасят и убивают с особой жестокостью. Одна хватает ее за волосы, другая лупит разрядом прямо в глаза. Вжимает пальцы в глазные яблоки – жидкость в них вскипает до молочной белизны. Даже Рокси вынуждена на миг отвести взгляд.

Она отступает поглубже в лес, лезет на дерево, перебирая руками, цепляясь веревочной петлей для устойчивости. Когда находит развилку, они там уже занялись мужчиной.

Он кричит и не умолкает. Две женщины берут его за горло и парализуют ударом в позвоночник. Одна садится над ним на корточки. Стаскивает с него брюки. Он в сознании. Блестят распахнутые глаза. Он еле дышит. Другой мужчина бросается было на помощь и за свои труды получает в голову.

Та, которая на корточках, берет мужчину за яйца и член. Что-то говорит. Смеется. Другие тоже смеются. Она щекочет его кончиком пальца, мурлычет, будто хочет, чтоб ему было приятно. Заговорить он не может – горло раздувается. Вполне вероятно, ему уже сломали трахею. Женщина склоняет голову набок, корчит грустную мину. С тем же успехом могла сказать на любом языке мира: “Что такое? Не встает?” Он брыкается пятками, пытается уползти, но поздно.

Рокси, безусловно, предпочла бы, чтоб ничего этого не было. Она бы спрыгнула сейчас из укрытия и убила их, если б могла. Сначала этих двух под деревом – их можно снять мгновенно, никто и оглянуться не успеет. Потом на тебя бросятся три с ножами, но ты нырнешь влево, меж двух дубов, и они перестроятся, пойдут гуськом. И у тебя появится нож. Проще простого. Только не в нынешнем положении Рокси. И все это есть. Что ни предпочти. Поэтому она смотрит. Чтобы свидетельствовать.

Сидя у мужчины на груди, женщина кладет ладонь ему на гениталии. Начинает с маломощной звонкой искры. Мужчина по-прежнему глухо хрипит, все пытается уползти. Вряд ли ему больно. Рокси и сама так делала с мужиками, к обоюдному удовольствию. Член отдает салют – ну, как обычно. Как предатель. Как дурак.

Женщина выпускает на лицо скупую улыбочку. Задирает брови. Дескать, видишь? Немножко приободрить тебя – и нормалек. Берет его за яйца, тянет раз, другой, словно хочет его порадовать, а потом яростно лупит прямо в мошонку. Ощущение – точно стеклянный кол вгоняют насквозь. Раздирают изнутри. Он орет, выгибает спину. А она расстегивает ширинку штанов военного образца и садится на его член.

Ее товарки уже ржут, и она тоже ржет, скача на нем вверх-вниз. Ладонью упирается ему в живот и вгоняет туда новую дозу всякий раз, когда подскакивает, поджав ягодицы. У одной ее подруги мобильный, подруга снимает, как она на нем прыгает. Он закрывает лицо локтем, но они отводят его руку. Нет-нет. Они хотят запомнить.

Товарки ее подзуживают. Она уже ласкает себя, движется быстрее, дергает бедрами. Теперь она взаправду делает ему больно – не расчетливо и вдумчиво, не чтобы добиться максимальной боли занятными способами, а просто зверски. Чем ты ближе, тем это проще. Рокси и сама так делала пару раз, перепугала одного мужика. На “блеске” еще хуже. Женщина опирается ему на грудь и, наклоняясь, всякий раз бьет искрой в торс. Он отпихивает ее руку, и кричит, и тянется к толпе, просит помощи, молит на каком-то невнятном языке, которого Рокси не поняла бы, если бы “помогите, о господи, помогите” не звучало на любом языке одинаково.

Когда женщина кончает, ее подруги одобрительно орут. Она запрокидывает голову, выпячивает грудь и мощным разрядом бьет ему прямо в сердце. С улыбкой встает, и остальные хлопают ее по спине, а она все улыбается. Встряхивается, как собака, и, как собака, смотрит по-прежнему голодно. Они заводят песнопение, одни и те же ритмичные четыре-пять слов, и ерошат ей волосы, и поздравляют друг друга. Последним ударом бледный кудрявый мужчина остановлен – наконец-то и навеки. Глаза у него открыты, выпучены. Ручейки и речки красных рубцов бегут по груди и вверх, обвивают горло. Член опадет не сразу, но все прочее мертво. Даже агонии не было, даже содроганий. Кровь еще скапливается в спине, в ягодицах, в пятках. Она возложила руку ему на сердце и остановила его намертво.

Раздается звук – и он не похож на горе. Печаль воет и кричит, изливает небесам жалобу, точно младенец зовет маму. В шумном горе – зерно надежды. Оно верит, что все можно исправить, что помощь придет. Но этот звук иной. Младенцы, которых бросили надолго, перестают плакать. Замирают, притихают. Знают, что не придет никто.

Из тьмы смотрят глаза, но крики уже не слышны. Ярости больше нет. Мужчины умолкли. На другом конце лагеря женщины еще сражаются с захватчицами, пытаются их оттеснить, а мужчины вооружаются камнями и железяками. Но те, кто видел, что произошло здесь, не издают ни звука.

Еще две женщины слегка пинают мертвеца. Немножко забрасывают его землей – может, из пристойности или стыда, – но оставляют как есть, измаранного, кровоточащего, избитого, раздутого, в припухших отметинах боли, ничуть не зарытого в землю. И отправляются искать собственную добычу.

В том, что творится здесь сегодня, нет ни малейшего смысла. Никто не занял территорий, не отмстил за некое конкретное зло, даже в плен никого не взяли. Они убивают стариков на глазах юношей, бьют в лица и горла, и одна хвастается своим талантом – рисует кончиками пальцев примитивные картинки на телах. Многие берут себе мужчин, употребляют их или просто забавляются. Одному предлагают на выбор – сохранить руки или ноги. Он выбирает ноги, но они не держат слово. Они знают: всем до лампочки, что тут происходит. Защитить беженцев некому, никому они не нужны. Трупы могут проваляться в лесу хоть десять лет – сюда никто и не заглянет. Женщины творят все это, потому что могут.

К предрассветным сумеркам они устают, но сила течет в их жилах, и порошок вместе с нею, и от всего, что они сделали, в глазах красно и невозможно спать. Рокси не шевелилась часами. Руки-ноги затекли, ребра ноют, а в шраме вдоль ключиц еще дергает. Все увиденное вымотало ее, точно само свидетельствование – физический труд.

Ее еле слышно окликают по имени, и она вздрагивает, чуть не падает с дерева, нервы ни к черту, в голове все путается. С тех пор как с ней случилось то, что случилось, она порой забывает, кто она такая. Надо ей напоминать. Она смотрит влево, вправо и видит его. Через два дерева от нее – Тунде, живой. Он примотал себя к суку тремя оборотами веревки, но, разглядев Рокси, начинает отвязываться. После этой ночи увидеть его – словно вернуться домой, и у него в глазах она читает то же самое. Посреди всего этого они оба нашли что-то знакомое и безопасное.

Он взбирается выше, туда, где деревья скрещивают и сплетают ветви, перелезает к Рокси и осторожно спускается на ее насест. Рокси удачно спряталась в развилке, в ее гнездышке можно прислониться спиной к толстому суку, и тогда к тебе тоже могут прислониться. Тунде спускается – ночью он был ранен, сразу видно, что-то повредил в плече, – и они прижимаются друг к другу. Он берет ее за руку, переплетает пальцы, чтоб не тряслись. Обоим страшно. Он пахнет свежо, как распускающаяся зелень.

Он говорит:

– Ты за мной не пошла – я думал, ты погибла.

Она отвечает:

– Давай не торопись. Погибнуть сегодня еще успеем.

Он хрипло выдыхает – это вместо смеха. Шепчет:

– “И здесь тоже был один из мрачных уголков земли”[19].

Оба ненадолго проваливаются в ошеломленный созерцательный транс, немножко похожий на сон. Надо бы уходить, но близость знакомого тела слишком утешительна, в этот миг невозможно ее отринуть.

Когда очухиваются, на дереве прямо под ними кто-то есть. Женщина в зеленой гимнастерке лезет наверх – на одной руке армейская рукавица, три пальца искрят. Женщина окликает кого-то на земле. Вглядывается в листву, жжет ее, пуская вспышки. Ночной мрак еще не рассеялся до конца, и ей не видно.

Рокси вспоминает, как однажды прослышала, что некая женщина избивает бойфренда на улице. Надо было прекратить – нельзя такое допускать, если ты здесь хозяйка. Когда пришла с парой других девчонок, женщина была одна – пьяная, вопила и материлась на всю улицу. Его они в итоге тоже нашли, прятался в чулане под лестницей, и хотя они старались вести себя мягко и по-доброму, в сердце своем Рокси спрашивала: “Почему ты не сопротивлялся? Почему не попытался? Мог бы сковородкой ей звездануть. Или лопатой. Чем, по-твоему, тебе помогут прятки?” И полюбуйтесь на нее теперь. Прячется. Как мужик. Сама уже не понимает, кто она.

Тунде привалился к ней – глаза открыты, все тело напружинилось. Он тоже увидел солдатку. Тунде замер. Рокси замерла. Здесь они укрыты, хоть заря и несет новую угрозу. Если солдатка сдастся, может, и пронесет.

Та взбирается еще чуть выше. Поджигает нижние ветви, но пока что они вспыхивают, тлеют и гаснут. Недавно прошел дождь. Повезло. Товарка швыряет ей длинную металлическую дубинку. С дубинкой они развлеклись на славу. Совали ее и пускали разряд. Этой дубинкой солдатка раздвигает ветви соседнего дерева. Не бывает на свете идеального убежища.

Солдатка тычет дубинкой – слишком близко, чересчур. Конец дубинки – на расстоянии двух вытянутых рук от лица Тунде. Солдатка замахивается, и Рокси ее чует. Трусливый запах пота, едкий запах усвоенного “блеска” на коже, перечно-редисочный запах силы в работе. Сочетание знакомо Рокси, как собственное тело. У солдатки силы дохера, а самоконтроля никакого.

Тунде шепчет:

– Вдарь ей разок. Эта штука проводит в оба конца. Она ткнет палкой, а ты схвати и вдарь посильнее. Она упадет. Остальные займутся ею. Сможем слинять.

Рокси качает головой, и в глазах у нее слезы, и тогда у Тунде распахивается сердце, словно проволочные путы, что стягивали грудь, вдруг лопнули все разом.

Его осеняет. Он вспоминает, как мельком заметил шрам у края ее ключицы и как тщательно она скрывает этот шрам. Как она торговалась, и угрожала, и что-то сулила, однако… Хотя бы раз он видел?.. Она хотя бы раз с тех пор, как нашла его, Тунде, в клетке, кому-нибудь сделала больно? Почему она прячется в лесу – она же Монк, самая сильная на свете? Раньше ему как-то в голову не приходило. Тунде уже годами не воображалось, какова женщина без этой штуки и как можно эту штуку у нее отнять.

Солдатка снова тычет дубинкой. Кончик задевает плечо Рокси, вгоняя железный гвоздь боли, но Рокси молчит.

Тунде озирается. Под деревом только вязкая земля. За спиной останки втоптанных в грязь палаток и три женщины, что забавляются с юношей, – тот уже на последнем издыхании. Впереди и правее – сожженный генератор и полускрытая за листвой пустая железная бочка из-под бензина, в нее собирали дождевую воду. Если полная, толку от нее не будет. Но, может, она пустая.

Солдатка с дерева окликает подруг, а те подбадривают ее с земли. На дереве у ворот лагеря кого-то нашли. Ищут других. Тунде осторожно поворачивается. Если движение притянет взгляды – тогда конец. Надо отвлечь солдатку всего на несколько минут – только успеть убежать. Он сует руку в рюкзак, запускает пальцы во внутренний карман и вытаскивает три катушки из-под пленки. Рокси тихонько дышит, наблюдает. Перехватив его взгляд, понимает, что он задумал. Он роняет правую руку – точно отломанную ветку, пушинку. Взвешивает катушку в ладони и запускает ее в бензиновую бочку.

Ничего. Недолет. Катушка плюхается на мягкую землю, мертвую, как кровь. Солдатка лезет выше, раздвигая ветки дубинкой. Тунде берет другую катушку, эта потяжелее, и он мельком недоумевает, почему так. Потом вспоминает – сюда он сложил американскую мелочь. Можно подумать, ему в этой жизни еще пригодятся пенни. Он едва не смеется вслух. Зато тяжелая – это хорошо. Лучше полетит. На миг ему хочется прижать ее к губам – так один его дядька целовал квитанцию на скачках, когда лошади на экране шли голова к голове, и вместе с ними рвался вперед всем телом. Лети, катушка. Ради меня.

Тунде роняет руку. Раскачивает маятником – раз, и другой, и третий. Давай. Не подведи. Самой же хочется. И запускает.

Лязг выходит гораздо громче, чем Тунде ожидал. Катушка ударяется прямо под краем. Если так громко, значит, бочка не полна. Грохот дикий, бочка трясется – как будто это нарочно, как будто кто-то возвещает свое появление. По всему лагерю оборачиваются. Так, отлично. Тунде поспешно повторяет маневр. Еще одна катушка – в этой спички, чтоб не мокли. Довольно тяжелая, сойдет. Снова сумасшедший гонг. Словно там кто-то есть, кто-то решил сопротивляться. Какая-то идиотка вызывает на себя ураган.

Военнослужащие сбегаются со всего лагеря. Пока не добежали и не разглядели, что происходит, Рокси успевает отодрать толстую древесную культю и тоже запустить в бочку, чтоб металл вновь загрохотал и завопил. Солдатка, которая почти взобралась на дерево, торопливо сползает – спешит первой осадить дурочку, возомнившую, будто можно сопротивляться столь превосходящим силам.

У Тунде болит все тело, все источники боли – и судорога, и сломанные кости – слились в один, и между ним и Рокси почти не осталось пустоты, и он видит ее рану и шрамы, и ему больно, словно разрезали его собственную плоть. Он подтягивается, ногами нащупывая толстый сук. Пробегает по нему. Рокси за ним. Они спрыгивают, надеясь, что за деревьями женщины из лагеря не заметят.

Ковыляя по топкой земле, Тунде рискует разок обернуться, и Рокси следит за его взглядом – может, солдаткам надоело играть с пустой бочкой, может, они ринулись в погоню.

Но нет. Бочка не пуста. Солдатки пинают ее, и смеются, и нагибаются, и извлекают содержимое. Точно при фотовспышке, Тунде видит и Рокси видит, что́ нашлось в бочке. Там прятались двое детей. Солдатки их достают. Детям лет пять или шесть. Они плачут – их вынимают, а они сжимаются в комочки. Крохотные, мягкие зверьки, пытаются защититься. Пара синих штанишек с обтрепанными обшлагами. Босые ноги. Сарафан в пятнах желтых ромашек.

Будь у Рокси сила, Рокси бы вернулась и испепелила всех этих мерзавок до единой. Но силы нет, и Тунде хватает Рокси за руку и тащит вперед, и они бегут. Эти дети ни за что бы не выжили. Могли и выжить. Они бы все равно бедствовали здесь и умерли. Могли и выжить.

Рассвет холоден, и они бегут рука в руке, не желая отпускать друг друга.

Она знает эти края и безопасные дороги, а он знает, как найти укромное место и спрятаться. Они бегут, а потом переходят на шаг и все равно идут милю за милей, молча, не разнимая ладоней. Ближе к вечеру Тунде видит заброшенную железнодорожную станцию, таких полно в этих местах, ждали советских поездов, что так и не прибыли, и теперь там в основном гнездятся птицы. Они разбивают окно, вваливаются внутрь и находят какие-то заплесневелые подушки на деревянных скамьях, а в шкафу – одинокое сухое шерстяное одеяло. Разводить огонь не смеют, но забиваются под одеяло в угол.

Тунде говорит:

– Я сделал что-то страшное, – а она отвечает:

– Ты спас мне жизнь.

Она говорит:

– Что делала я – ты, чувак, не поверишь даже. Очень плохое, – а он отвечает:

– И ты спасла мне жизнь.

В ночной тьме он рассказывает ей про Нину, как она опубликовала его текст и его фотографии под своим именем. И как теперь он понимает, что она всегда поджидала случая все у него отнять. А Рокси рассказывает ему про Даррелла и про то, что он отнял у нее, и Тунде понимает все: почему она так держится, и почему пряталась долгими неделями, и почему считает, будто ей нельзя домой, и почему не обрушилась на Даррелла сразу и с великой яростью, как сделал бы любой Монк. Она почти забыла собственное имя, пока ей не напомнил Тунде.

Один из них говорит:

– Почему они так поступили, Нина и Даррелл?

А другой отвечает:

– Потому что могли.

Иного ответа нет и никогда не было.

Она сжимает его запястье, и ему не страшно. Она большим пальцем гладит его по ладони.

Она говорит:

– Я думаю вот чего: я умерла, и ты тоже. Как тут развлекаются мертвецы?

Оба ранены, обоим больно. У него, кажется, сломана ключица. Всякий раз, когда шевелишься, там скрежещет боль. Говоря теоретически, он теперь сильнее, чем она, но над этим оба смеются. Она низенькая и плотная, как ее отец, с такой же толстой бычьей шеей, и дралась она чаще, и драться она умеет. Он игриво толкает ее на пол, она игриво вжимает большой палец туда, где ему больнее всего, между шеей и плечом. Как раз хватает, чтоб у него звезды из глаз посыпались. Он смеется, и она смеется, и оба задыхаются, два дурака в глазу бури. Их тела переписаны страданиями. Бойцового запала у обоих не осталось. В этот миг они сами не понимают, кто из них кто. Они готовы приступить.

Не спешат. Раздеваются только наполовину. Она обводит старый шрам у него на талии – сувенир из Дели, где он впервые познал страх. Он губами касается воспаленного рубца вдоль ее ключиц. Они лежат бок о бок. После того, что они видели, оба не хотят ни быстро, ни жестко. Касаются друг друга нежно, нащупывают, где они похожи, а где различны. Он показывает ей, что он готов, – и она тоже готова. Они сливаются легко, словно ключ входит в скважину.

– Ах, – говорит он.

– Да, – говорит она.

Получается хорошо – она вокруг него, он внутри нее. Они совпадают. Двигаются медленно и нежно, помня о боли друг друга, с улыбкой, и сонно, и ненадолго позабыв страх. Кончают, тихо, зверино урча, тычась друг другу в шеи, и так и засыпают, сплетясь ногами, под найденным одеялом, в сердце войны.

Замечательно сохранившаяся резьба Эпохи Катаклизма, датировка – около 5000 лет назад. Найдена в Западной Британии. Резные артефакты неизменно обнаруживаются в таком виде – из центра что-то нарочно вырублено, однако невозможно реконструировать, что именно утеряно. Теории гласят, помимо прочего, что этими камнями обрамлялись портреты, или списки местных указов, или это просто прямоугольные произведения искусства, а в центре не было ничего. Выдалбливали явно из протеста против того, что было – или же не было! – изображено на центральном фрагменте.

Ну, погнали

Дальше все происходит разом. Это все – одно событие. Это все – неизбежный итог прошлых событий. Сила ищет выхода. Все уже было – и все будет вновь. Такое всегда бывает.

Небо, что прежде казалось синим и ясным, затягивается тучами, сереет, чернеет. Надвигается гроза. Давно ее ждем – пыль спеклась, земля жаждет вдоволь напиться темной воды. Ибо Земля наполнилась злодеяниями, и всякая плоть извратила путь свой на земле[20]. На севере, и на юге, и на востоке, и на западе уголочки неба набухают водой.

На юге Джоселин Клири поднимает брезентовый верх джипа, сворачивает на укромный гравийный съезд – вроде он обещает что-то интересное. А на севере Олатунде Эдо и Роксанна Монк просыпаются под барабанную дробь дождя по железной крыше своего убежища. А на западе Матерь Ева, в прошлом Алли, глядит в окно на предвестья грозы и спрашивает себя: пора? И сама себе отвечает: ну а то.

На севере зверства – источники слухов множатся, отрицать уже нельзя. Свирепствуют Татьянины войска, обезумевшие от силы и остервеневшие от проволо́чек, от нескончаемого потока приказов, в которых им твердят: “Любой мужчина может предать, любой может сотрудничать с Севером”. Или просто Татьяне было недосуг их приструнить? Может, она давным-давно не в ладах с рассудком, что бы ни делала с нею Матерь Ева.

Рокси пропала. Войска ускользают из-под власти Татьяны. Если кто-нибудь не встанет у руля, в считаные недели мы получим военный путч. А затем Северная Молдова пойдет в атаку, займет страну и заграбастает все химическое оружие южных городов.

Алли сидит в тиши кабинета, глядит на грозу и подсчитывает издержки.

Голос говорит: Я же всю дорогу талдычу: тебе уготованы великие дела.

Алли отвечает: Да, знаю.

Голос говорит: Тебя почитают не только здесь, но повсюду. Если приберешь к рукам страну, женщины придут сюда со всего мира.

Алли отвечает: Я же сказала – знаю.

Голос говорит: Ну и чего ты ждешь?

Алли отвечает: Мир хочет вернуться к прежним формам. Мы столько сделали, но этого недостаточно. По-прежнему есть мужчины с деньгами и властью, и они могут подчинить мир своей воле. Даже если мы одолеем Север. Какую кашу мы тут завариваем?

Голос говорит: Ты хочешь весь мир поставить с ног на голову.

Алли отвечает: Да.

Голос говорит: Я догоняю, но как тебе объяснить еще внятнее? Не беги поперед паровоза. Придется начинать заново. Нам придется все начинать заново.

В сердце своем Алли вопрошает: Великий потоп?

Голос отвечает: Ну, тоже метод. Но есть варианты. Поищи. Подумай. Когда сделаешь, что до́лжно.

Час поздний. Татьяна сидит за столом, строчит. Надо подписать приказы генералам. Грядет катастрофа – Татьяна собирается напасть на Север.

Матерь Ева подходит, встает позади Татьяны, кладет ласковую руку ей на загривок. Они часто так делают. Татьяну Москалеву этот жест успокаивает, хотя она не вполне понимает, отчего так.

Татьяна говорит:

– Я же правильно поступаю?

Алли отвечает:

– Бог с тобою во все дни до скончания века[21].

В комнате скрытые камеры. Очередной сувенир Татьяниной паранойи.

Бьют часы. Час, два, три – теперь пора за дело[22].

Алли тянется особым своим мастерским чутьем, успокаивает нервы у Татьяны в шее, в плечах, в черепе. Веки у Татьяны смыкаются. Она клюет носом.

А рука ее, словно вовсе ей не принадлежит, словно Татьяна отвлеклась на миг и не замечает, что это рука такое делает, – рука ползет по столу, к кипе бумаг, где лежит острый нож для писем.

Алли чувствует, как сопротивляются Татьянины мускулы и нервы, но они к Алли уже привыкли, а она привыкла к ним. Унять здесь, усилить там. Было бы сложнее, если б Татьяна столько не пила и не глотала зелье, которое состряпала ей Алли, – ну, Рокси для Алли состряпала у себя в лаборатории. Сейчас тоже непросто. Но возможно. Алли мысленно переносится в Татьянину руку с ножом для писем.

Внезапно комнату наполняет запах. Как будто гнилые фрукты. Но скрытые камеры запаха не почуют.

Резким ударом, которого Матери Еве не предотвратить – как она могла даже заподозрить такое? – Татьяна Москалева, обезумев от потери власти, острым ножичком рассекает себе горло.

Матерь Ева отпрыгивает, кричит, зовет на помощь.

Татьяна Москалева заливает кровью бумаги на столе, и правая рука еще подергивается, как живая.

– Меня из конторы прислали, – сообщает медвежеватая Ирина. – Там на задах солдатка на дорожке.

Твою мать.

Они смотрят на экран камеры видеонаблюдения. От шоссе до фабрики – восемь миль по проселку, съезд скрыт изгородями и лесом. Чтоб найти, нужно знать, что ищешь. И однако извольте, солдатка – всего одна, большого отряда не видать – подобралась к периметру. До самой фабрики оттуда еще миля, так что фабрику ей даже не видно. Но она пришла, идет вдоль ограждения, фоткает на телефон.

Женщины смотрят на Даррелла.

И все думают: как поступила бы Рокси? У них это прямо на лбу написано, все равно что маркером.

Пасма пульсирует и егозит. Даррелл все-таки тренировался. У него в груди кусок Рокси, и этот кусок точно знает, как поступить. Даррелл силен. Величайший из великих. Нельзя показывать девкам, на что он способен, – Берни высказался весьма недвусмысленно, шилу положено таиться в мешке. Пока Даррелла не предъявят самым щедрым потенциальным покупателям в Лондоне – вот, мол, что мы умеем, – тайна должна оставаться тайной.

Пасма шепчет ему: Всего одна солдатка. Иди, припугни ее.

Сила знает, как поступить. В ней есть логика.

Даррелл командует:

– Следите за мной. Я пошел.

Шагая по длинной гравийной дорожке, открывая ворота, он беседует с пасмой.

Говорит: “Ты уж меня не подведи. Я большие деньги за тебя отдал. Мы с тобой можем успешно сотрудничать”.

Пасма – прирученная, притулившаяся к ключице Даррелла, как некогда у Рокси в груди, гудит и шкворчит. Это приятно – Даррелл подозревал, но раньше не имел шанса удостовериться. Смахивает на опьянение – блаженное, придающее сил. Бывает, знаете, когда ты пьян, кажется, будто с кем угодно расправишься одной левой, а тут так оно и есть.

Пасма ему отвечает.

Говорит: Я готова.

Говорит: Вперед, сынок.

Говорит: Все тебе дам, что захочешь.

Силе все равно, кто ее использует. Пасма не бунтует против Даррелла, не знает, что не он – ее законная хозяйка. Пасма лишь говорит: Да. Да, я могу. Да. У тебя все получится.

Даррелл двумя пальцами пускает коротенькую дугу. К ощущению так и не привык. Неприятно зудит на коже, но мощно и правильно отзывается в груди. Надо бы эту девку отпустить, но он и свалить ее сможет, не вопрос. Уж он им всем покажет.

Он оглядывается – женщины толпятся у окон фабрики, смотрят на него. Кое-кто выходит на тропинку, чтоб не терять Даррелла из виду. Перешептываются, прикрывая рты. Одна пускает длинную дугу между ладонями.

Вот ведь твари зловещие – движутся как одна. Зря Рокси потакала им столько лет – странные эти ритуальчики им позволяла и закидываться “блеском” в нерабочие часы. Они все уходят в леса на закате и не возвращаются до зари, и Даррелл не может, сука, ни слова поперек сказать, потому как на работу они являются минута в минуту и дело свое делают, но творится что-то подозрительное, он прямо носом чует. У них тут сложилась своя, епта, культура, и Даррелл знает, что они болтают про него, и знает, что, по их мнению, ему здесь не место.

Даррелл пригибается, чтоб солдатка не засекла.

Позади него толпа женщин растекается приливной волной.

Утром, когда оба одеты, Рокси говорит Тунде:

– Могу переправить тебя за границу.

А он уже и забыл, что на свете бывает заграница и туда можно переправить. Все, что вокруг, реальнее и неизбежнее всего, что было прежде.

Он замирает, не до конца натянув носок. Выложил носки на ночь сушиться. Все равно воняют, а на ощупь хрусткие и скрипучие.

– Как? – спрашивает он.

Она дергает плечом, улыбается:

– Я же Рокси Монк. Знаю кое-кого. Хочешь за границу?

Да, он хочет. Да.

Он спрашивает:

– А ты?

Она отвечает:

– Я заберу назад свое. А потом тебя найду.

Она уже кое-что забрала назад. Ее фигура увеличилась вдвое.

Тунде она, пожалуй, нравится, но наверняка не скажешь. Она столько ему предлагает – это сейчас не засчитывается за простой кадреж.

Они шагают долгие мили отсюда туда, и она перечисляет десяток способов ее отыскать. Почта с такого-то ящика попадет к ней, даром что похоже на фирму-однодневку. Такой-то человек рано или поздно будет знать, как с ней связаться.

Не раз и не два Рокси говорит:

– Ты спас мне жизнь.

И Тунде все понимает.

На перекрестке средь полей, у остановки автобуса, который ходит дважды в неделю, Рокси на таксофоне по памяти набирает номер.

Повесив трубку, описывает все, что будет дальше: вечером Тунде подберет блондинка, у нее на головном уборе будет что-то про самолеты, и она перевезет Тунде через границу.

Поедешь в багажнике – извини, так надежнее всего. Часов восемь.

– Шевели ступнями, – инструктирует она, – а то ноги сведет. Больно, и не сможешь вылезти.

– А ты?

Она смеется:

– Ну я-то в багажник точно не полезу.

– А как?

– За меня не переживай.

Они расстаются незадолго до полуночи у окраины деревушки, название которой она не умеет произнести.

Она целует его разок, легонько, в губы. Говорит:

– Все с тобой будет хорошо.

Он спрашивает:

– Ты меня не проводишь?

Но понимает и сам, вся его жизнь подсказывает ему ответ. Если увидят, что она неравнодушна к мужчине, в своем мире она выставится слабачкой. Если решат, что Тунде ей небезразличен, под ударом окажется он. А так он – просто груз.

Тунде говорит:

– Иди и забери свое назад. Все нормальные люди только больше тебя зауважают за то, что так долго выживала без нее.

Еще не договорив, он понимает, что это неправда. Вот его особо никто не зауважает за то, что столько выживал.

Она отвечает:

– По-любасу я буду не я, если не попытаюсь.

Она уходит по дороге к югу. Он сует руки в карманы, опускает голову и сворачивает в деревню, делая вид, будто его послали с поручением и он имеет полное право тут находиться.

Отыскивает назначенное место – Рокси описала точно. Три лавки с заставленными витринами, этажом выше ни огонька. Тунде, кажется, видит, как в окне колышется занавеска, и говорит себе, что померещилось. Его не поджидают, за ним не гонятся. С каких это пор он такой дерганый? А он знает с каких. Не с последних событий. Страх нарастает давно. Ужас пустил корни в груди много лет назад, и с каждым месяцем, с каждым часом его усики врастают все глубже в плоть.

Отчего-то в минуты, когда воображаемый мрак сливается с настоящим, терпеть легче. Не было такой жути, когда он взаправду сидел в клетке, или на дереве, или смотрел, как перед ним разворачивается самый страшный в мире кошмар. Жуть преследует его на тихих улочках или перед рассветом, когда он просыпается один в гостиничном номере. Давным-давно уже его не осеняло покоем на ночных прогулках.

Он глядит на часы. На этом углу ждать еще десять минут. В рюкзаке лежит конверт – все пленки, все съемки, дневники. Конверт готов с первого дня, весь оклеен марками. Тунде их припас – думал, если запахнет жареным, отослать пленки Нине. Теперь он хрен чего отошлет Нине. Если встретит Нину, сердце ей вырвет и сожрет на центральной площади. У Тунде есть маркер. Есть тщательно упакованный конверт. А напротив стоит почтовый ящик.

Какова вероятность, что почту еще доставляют? В лагере Тунде слыхал, что в деревнях покрупнее, в городках и городах почта работает. У границы и в горах все полетело в тартарары, но до границы и гор отсюда многие мили. Почтовый ящик открыт. На табличке написано, что завтра почту заберут.

Тунде ждет. Тунде размышляет. Может, не будет никакой машины. Может, машина будет, а в ней вместо блондинки в головном уборе с самолетами приедут три женщины, которые запихнут его на заднее сиденье. Может, он окончит свои дни здесь – его, использованного и изодранного, выбросят на обочину по дороге из одного городишка в другой. Может, блондинка приедет, возьмет обещанные деньги и скажет, что пересекла границу. Выпустит Тунде из машины, покажет, в какую сторону бежать к свободе, но там не будет свободы, будет только лес и погоня, и всё так или иначе закончится в грязи.

Внезапно ему кажется, что доверить свою жизнь Роксанне Монк – замечательно чумовой идиотизм.

Приближается машина. Тунде видит издалека – фары освещают грунтовку. Тунде успеет написать на конверте имя и адрес. Не Нинины, разумеется. Не Теми и не отца с матерью – если Тунде растворится в этой темной ночи, нельзя, чтобы конверт стал его последней весточкой родным. Тунде посещает идея. Ужасная. Надежная. На случай, если он не выживет, на конверте можно написать лишь одно имя и один адрес, тогда эти кадры точно разлетятся по всему миру. Люди должны знать, что здесь произошло, говорит себе Тунде. Свидетельствовать – первый долг.

Время есть. Он пишет быстро, стараясь особо не думать. Бежит к почтовому ящику. Просовывает конверт в щель и снова опускает крышку. Когда машина тормозит у обочины, Тунде уже опять на позиции.

За рулем блондинка в бейсболке, натянутой на глаза. На бейсболке эмблема “Джет Лайф”.

Блондинка улыбается. По-английски говорит с сильным акцентом. Говорит так:

– Прислала Рокси Монк. До утра едем.

Она открывает багажник. Седан, места немало, но Тунде придется лежать, подтянув колени к груди. Восемь часов.

Блондинка помогает ему забраться в багажник. Обращается с ним бережно, выдает скатанный свитер под голову, чтоб не биться затылком о железный кожух. В багажнике по крайней мере чисто. Ткнувшись носом в кучерявый ворс коврика, Тунде чует лишь цветочную химию шампуня. Блондинка протягивает ему большую бутылку воды:

– Допей – писай в бутылку.

Тунде улыбается снизу вверх. Хочет ей понравиться, хочет, чтоб она понимала – он человек, а не груз.

Он говорит:

– Эконом-классом, значит? С каждым годом сиденья все меньше.

Но неясно, поняла ли она шутку.

Тунде устраивается поудобнее, и блондинка похлопывает его по бедру.

– Мне доверяй, – говорит она, захлопывая багажник.

Отсюда, с тропки из ниоткуда в никуда, из-за лесополосы, Джоселин видно приземистое здание с окнами только на втором этаже. Самый уголок. Джос взбирается на валун и фоткает. Неубедительно. Надо, наверно, поближе. Хотя нет, глупо. Джос, пошевели мозгами. Подай рапорт о том, что нашла, и приведи завтра взвод. Тут явно кто-то очень постарался спрятаться подальше от дороги. А впрочем, вдруг тут ничего такого, вдруг ее поднимет на смех вся база? Джос фоткает еще.

Очень сосредоточена.

Не замечает мужчину, пока тот не подходит почти вплотную.

– Ты что тут забыла, а? – спрашивает он по-английски.

У Джос табельное оружие. Она переминается, чтоб оно качнулось на бедре, и делает шаг вперед.

– Простите, сэр, – говорит она, – заблудилась. А где тут шоссе?

Голос у нее очень ровный, спокойный, и она чуть усиливает американский акцент, хотя не собиралась. Американка Сюзи Комар-Носу-Не-Подточит. Бестолковая туристка. Тактический ход неудачный. Она же в форме. Если притворяться невинной, выглядишь только виноватее.

Пасма пульсирует у Даррелла в груди. Когда страшно, она пульсирует сильнее, дергается и как будто пенится.

– Ты, епта, что забыла на моей территории? – повторяет он. – Тебя кто послал?

За этой сценой наблюдают холодные темные глаза фабричных женщин, Даррелл затылком чует. Больше они в нем не усомнятся, не спросят, кто он такой; увидят, что он умеет, и мигом поймут, кто он. Он не мужчина в женском наряде. Он один из них – тоже сильный, тоже умелый.

Джос улыбается – вдруг это поможет?

– Меня никто не посылал, сэр. Я в увольнительной. Просто хотела посмотреть. Я, наверно, пойду.

Она замечает, что он косится на ее распечатки. Если заглянет в них, мигом поймет, что она искала эти места нарочно.

– Ладно, – говорит Даррелл. – Ладно, давайте я вас выведу.

Он не помочь ей хочет, он подходит слишком близко, пора доложить на базу. Ее рука тянется к рации.

Он выставляет три пальца правой руки, внезапно лупит разрядом – и конец рации. Джос моргает. Какой-то миг видит его как есть – исполинским чудищем.

Джос нащупывает винтовку, но он хватается за приклад, заезжает Джос в подбородок – она отшатывается – и сдергивает с нее ремень. Смотрит на винтовку, отшвыривает в кусты. Наступает, искря ладонями.

Можно бежать. Папин голос в голове говорит: береги себя, золотко. А мамин голос в голове говорит: ты героиня или кто? Один мужик с какой-то фабрикой в глуши – что тут сложного? И еще девчонки с базы. Уж кто-кто, а ты-то знаешь, как одолеть мужика с пасмой. Да, Джоселин? Это же твоя тема, Джоселин?

Ей есть что доказывать. И ему есть что доказывать. Они готовы приступить.

Они изготавливаются, обходят друг друга по кругу, выискивают слабые места.

Даррелл уже пробовал по мелочи: хирург-другой из тех, что над ним трудились, получил небольшие ожоги, порезы, синяки – Даррелл проверял, работает или нет. И в одиночестве тоже упражнялся. Но еще никогда не прибегал к силе вот так, в бою. Увлекательно.

Оказывается, он понимает, сколько еще осталось в бензобаке. Полным-полно. И это мягко сказано. Он делает бросок, промахивается, заземляет энергичный разряд ногами, и все равно еще полным-полно. Так вот почему Рокси, чтоб ее, вечно была такая самодовольная. Еще бы – силища-то какая. Даррелл тоже был бы собой доволен. Он и доволен.

Пасма у Джоселин дергается – это она просто разволновалась. Все работает ровно как никогда, все хорошо с тех самых пор, как Матерь Ева ее исцелила, и сейчас Джос понимает зачем – зачем Бог явила ей чудо. Ради этой вот минуты. Чтобы Джос спаслась от плохого человека, который хочет ее убить.

Она напрягает живот и бежит на него, финтит влево, якобы целит ему в коленку, а в последний миг, когда он нагибается и прикрывается, она принимает вправо, хватает его за ухо и бьет разрядом в висок. Выходит гладко и легко, со сладким звоном. Он бьет ее в бедро, и больно адски, точно ржавым клинком ободрали кость, крупные мышцы сокращаются, колено вот-вот подломится. Джос опирается на правую ногу, левую подволакивает. Силы мужику не занимать, аж на коже потрескивает. Разряды у него мускулисты и железобетонны – это тебе не Райан. Джос никогда в жизни с такими не дралась.

Она вспоминает, как ее учили драться, если противник попросту сильнее, если у него попросту больше ресурсов. Дать ему порезвиться – подставлять те органы, которым будет меньше вреда. У мужика силы в запасе больше, но если он хотя бы отчасти спустит ее в землю, если Джоселин будет шустрее, тогда победа за ней.

Джос отступает, подволакивая ногу чуть сильнее, чем нужно. Притворно спотыкается. Хватается за бедро. Наблюдает, как он наблюдает за ней. Заслоняется от него рукой. Подгибает ногу. Падает. Он кидается на нее, как волк на овечку, но вот теперь она шустрее – перекатывается, и убийственный удар он спускает в гравий. Орет в ярости, а она здоровой ногой изо всех сил пинает его в висок.

Она тянет руку – цапнуть его под коленом. Рассчитала, как учили. Вали противника на землю, бей по коленям и лодыжкам. Силы ей хватит. Один мощный удар по сухожилиям – и он рухнет.

Она хватает его за брюки, плотно прижимает ладонь к его икре. И ничего. Нет силы. Точно двигатель взревел и заглох. Точно прудик всосался в землю. Силы нет.

Но должна же быть.

Матерь Ева ее вернула. Должна быть сила.

Джос пробует снова, сосредоточивается, воображает поток воды, как учили на занятиях, воображает, как естественно течет вода – ты только ей позволь. Джос всего бы минутку – и она отыщет силу вновь.

Даррелл пяткой заезжает ей в скулу. Он тоже ждал и не дождался удара. Но теперь он свой шанс не упустит. Она стоит на четвереньках, ртом ловит воздух, и Даррелл бьет ее с ноги в бок – раз, другой, и еще.

Внезапно он чует померанец и как будто жженый волос.

Резко пригибает ей голову и лупит разрядом в основание черепа. Вмажешь туда – и конец драке. Даррелл знает, ему так один раз сделали, давным-давно, в парке, ночью. В башке путаница, тело обмякает, все, ты выбыл. Удар длится, мощи тока Даррелл не снижает. Солдатка валится лицом в гравий. Даррелл ждет, пока стихнут конвульсии. Тяжело дышит. А силы хватит повторить еще раза два. Приятно. Кранты солдатке.

Даррелл с улыбкой поднимает голову, будто уверен, что его триумфу зааплодируют деревья.

Вдалеке запевают женщины – напев он слыхал и прежде, но никто не желал объяснить, что значит песня.

В окнах фабрики он различает темные женские глаза. И тут до него доходит. Очевидный факт, Даррелл сообразил бы и раньше, если б не отмахивался от него так уперто. Женщины не рады тому, что он сделал, не рады, что он так умеет. Сучьи гниды стоят и смотрят – рты затворены, как земля, глаза пусты, как море. Стройной колонной женщины спускаются со второго этажа и сомкнутым строем идут к Дарреллу. У Даррелла из горла вырывается затравленный вопль – и Даррелл бежит. А женщины бегут за ним.

Он бежит к дороге, до нее всего несколько миль. На дороге застопит тачку, смоется от больных фабричных тварей. Даже в этой богом забытой стране кто-нибудь ему да поможет. Очертя голову он несется полем меж двух густых лесов, отталкиваясь от земли, словно вот-вот станет птицей, вот-вот – речкой, вот-вот – деревом. Спрятаться негде, ясно, что они его видят, и бегут они беззвучно, и, может, они повернули назад, может, их уже нет. Даррелл оглядывается. За ним несется сотня женщин, ропот их – как морской гул, и они нагоняют, а он подворачивает ногу и падает.

Он их всех знает по именам. Вот Ирина, и умненькая Магда, и Вероника, и блондинка Евгения, и брюнетка Евгения; вот пугливая Настя, и веселая Маринелла, и юная Джестина. Все они здесь, с этими женщинами он месяцами, годами трудился бок о бок, дал им работу, обходился с ними по справедливости – ну, с поправкой на обстоятельства, – и лица их непроницаемы.

– Хватит, а? – окликает он. – Я ж ради вас избавился от солдатки. Кончайте. Евгения, ты видела? Я ее одним ударом – р-раз! Все видели?

Он ползет, отталкиваясь здоровой ногой, будто надеется на жопе доползти до укрытия, под деревья или на гору.

Они знают, что́ он сделал, это ясно.

Они перекликаются. Он не разбирает, что они говорят. Какая-то мешанина гласных, гортанный вой – эои, йеоуи, эуои.

– Дамы, – пробует он снова, а они всё надвигаются, – не знаю, что, по-вашему, вы видели, но я ей просто залудил по шее. Все по-честному. Просто ударил.

Он это произнес вслух, совершенно точно, но их лица пусты – будто и не слышали.

– Простите, – говорит Даррелл. – Простите, я нечаянно.

Они тихонько мурлычут свою древнюю песнь.

– Умоляю вас, – говорит он. – Прошу вас, не надо.

И они атакуют. Их руки нащупывают голую плоть, их пальцы хватают, тянут, впиваются в живот, и спину, и бока, и бедра, и подмышки. Он отбивается электричеством, вцепляется в них руками и зубами. Они поглощают его разряды – и не отступают. Магда и Маринелла, Вероника и Ирина держат его за руки и ноги, разряжаются ему в кожу, оставляя следы, отметины, зарываясь в его тело, размягчая и выкручивая ему суставы.

Настя кладет кончики пальцев Дарреллу на горло и заставляет говорить. Это не его слова. Губы шевелятся, голос гудит, но говорит не он – это не он.

Лживое горло произносит:

– Спасибо.

Ирина ставит ногу Дарреллу под мышку, задирает ему правую руку, бьет током, сжигает. Плоть на сочленениях скукоживается, сворачивается. Ирина выкручивает кость из сустава. Магда помогает ей тянуть – и рука отрывается. Остальные хватают его за ноги, и за шею, и за другую руку, и за это место вдоль ключиц, где жила его гордыня. Точно ветер, что неумолимо и исступленно обдирает с дерева листву. Они выдергивают гибкую верткую пасму из живой груди за миг до того, как отрывают Дарреллу голову, и он наконец-то затихает, а пальцы их потемнели от его крови.

Звонок насчет Тунде – только начало. Рокси Монк возвращается.

– Мой брат, – говорит она в трубку. – Мой сволочной братец предал меня и пытался убить.

Голос в трубке дрожит от волнения:

– Я так и знала, что он врет! Говнюк мелкий. Я так и знала. Женщины на фабрике сказали, он их уверял, мол, все инструкции получает от тебя, – и тут я поняла, что он врет.

– Я собиралась с силами, – говорит Рокси, – планы строила, а теперь заберу у него то, что он забрал у меня.

Надо исполнять обещания.

Она сбивает небольшой отряд. На фабрике никто не подходит к телефону – случилась, значит, какая-то херня. У Даррелла, прикидывает Рокси, там наверняка свои люди, даже если он считает, что она умерла, – только распоследний идиот решит, будто никто не попытается отнять у него фабрику.

Рокси думает, что придется брать фабрику штурмом, но ворота распахнуты настежь.

Все ее рабочие расселись на газонах. Приветствуют ее диким гиканьем, оно эхом разносится над озером, и толпа подхватывает его, перебрасывает друг другу.

Как Рокси в голову взбрело, что ей, калеке, здесь не обрадуются? Как ей вообще стукнуло, что нельзя позволить себе вернуться?

Ее возвращение – праздник. Они говорят:

– Мы так и знали, что ты вернешься, мы видели. Мы знали, что ждем тебя.

Они сгрудились вокруг, трогают ее, спрашивают, где она была, нашла ли под фабрику новое помещение? Война-то близко, солдатки рыщут, что твои ищейки.

Солдатки?

– Военнослужащие ООН, – поясняют они. – Уж сколько раз их со следа сбивали.

– Н-да? – говорит Рокси. – И обошлись без Даррелла, а?

Женщины переглядываются, загадочно приспустив веки. Ирина обхватывает Рокси за плечи. От Ирины чем-то веет – похоже на пот, но гуще и отдает гнильцой, как менструальная кровь. Они тут таскают наркоту – Рокси в курсах, никогда не мешала. Они берут то, что не отправляется на рынок. Уходят в леса и закидываются по выходным, от этого пот у них воняет плесенью. Под ногтями синяя краска.

Ирина крепко обнимает Рокси. Кажись, вот-вот на ручки возьмет. Магда сжимает ей ладонь. Они ведут Рокси к холодильнику, где хранятся горючие химикаты. Открывают. Внутри на холодном столе – куски мяса, свежего и окровавленного. Какой-то миг Рокси не понимает, зачем ей это показывают. А затем понимает.

– Вы что наделали? – говорит она. – Что вы, блядь, наделали?

Рокси находит ее в крови и мясной каше. Свою самость, свое живое сердце, орган, что всю ее напитывал силой. Тонкую гниющую связку волокон. Поперечно-полосатую мышцу, лилово-красную.

Настал день – через трое суток после того, как Даррелл забрал пасму, – когда Рокси поняла, что не умрет. Спазмы поперек груди стихли. В глазах больше не вспыхивало желто-красным. Рокси забинтовалась, ушла в лес – знала там одну хижину – и стала ждать смерти, но на третий день стало ясно, что смерть ее не возьмет.

Она подумала: это потому что мое сердце еще живо. Не во мне, а в нем, но по-прежнему живое. Она подумала: если б оно умерло, я бы поняла.

А она не поняла.

Она прижимает ладонь к ключицам – почувствовать что-нибудь.

И ждет.

Матерь Ева встречает Роксанну Монк с полуночного армейского транспорта на вокзале Бессарабки, города чуть к югу. Могла бы дождаться в замке, но не терпелось увидеть. Рокси Монк похудела, измучена и вымотана. Матерь Ева обнимает ее крепко-крепко, забыв ощупать или опросить своим особым чутьем. Подруга пахнет как прежде – сосновыми иглами и сладким миндалем. Ощущения от нее те же.

Рокси неловко отстраняется. Что-то не так. Пустыми улицами они катят к дворцу, и Рокси почти не раскрывает рта.

– Так ты, значит, теперь президентка?

Алли улыбается:

– Надо было срочно.

Она похлопывает Рокси по руке, и Рокси убирает руку.

– Раз ты вернулась, поговорим о будущем.

Рокси улыбается – натужно, тонкогубо.

В дворцовых апартаментах Матери Евы, когда закрывается последняя дверь и отбывает последний сотрудник, Алли смотрит на подругу озадаченно:

– Я думала, ты умерла.

– Почти.

– Но ты вернулась к жизни. Голос обещал, что ты явишься. Ты – знамение, – продолжает Алли. – Ты – мое знамение, как всегда. Бог мне благоволит.

Рокси отвечает:

– Ну, я даже и не знаю.

Расстегивает три верхние пуговицы на поло и показывает то, что надо увидеть.

И Алли видит.

И Алли понимает, что, вопреки ее надеждам, знамение указывает совершенно не туда.

В последний раз уничтожив мир, Бог поместила знамение в небесах. Лизнула палец и нарисовала в небе дугу, разбросав разноцветье и поставив печать под клятвой о том, что никогда больше не будет на земле потопа.

Алли смотрит на кривой перевернутый лук изогнутого шрама у Рокси поперек груди. Кончиками пальцев осторожно его гладит, и Рокси, хотя и отводит взгляд, разрешает подруге коснуться своей раны. Радуги наоборот.

– Ты была сильнее всех на свете, – говорит Алли, – и даже ты пала.

Рокси отвечает:

– Я не хотела от тебя скрывать.

– И правильно, – говорит Алли. – Я понимаю, что это значит.

Больше никогда – зарок, начертанный в облаках. Такого больше нельзя допустить.

– Слушай, – говорит Рокси, – нам надо побазарить про Север. Про войну. Ты теперь могущественная женщина. – Выдавливает полуулыбку. – Ты всегда шла к цели. Но там очень плохи дела. Я тут подумала. Может, мы с тобой это прекратим.

– Есть лишь один способ это прекратить, – бесстрастно ответствует Матерь Ева.

– Я подумала… не знаю, можно как-нибудь разрулить. Давай я выступлю по телику. Расскажу, что видела, что со мной было.

– А. Да. Покажешь шрам. Расскажешь, что так поступил с тобой твой брат. Тогда гнев их не будет знать границ. И война начнется взаправду.

– Да нет. Я не о том. Нет. Ева. Ты не понимаешь. Там вообще хана. То есть совсем полоумные, сука, дикие религиозные психи убивают детей.

Ева говорит:

– Чтобы все исправить, есть лишь один путь. Немедленно начать войну. Настоящую войну. Войну всех против всех.

Гог и Магог, шепчет голос. Именно так.

Рокси слегка ерзает в кресле. Выкладывает Матери Еве все подчистую – что видела, что с ней делали, что ее вынуждали делать.

– Войну надо кончать, – говорит она. – Я, знаешь ли, не забыла, как делаются дела. И я вот думаю. Назначь меня командовать армией на Севере. Наведу порядок, будем патрулировать границу – нормальную границу, как нормальная страна, – и, ну, перетрем с твоими корешами в Америке. Они ж не хотят, чтоб тут разразился, епта, Армагеддон. Хер знает, какое оружие у Авади-Атифа.

Матерь Ева говорит:

– Ты хочешь мира.

– Ага.

– Ты хочешь мира? Ты хочешь командовать армией Севера?

– Ну.

У Матери Евы трясется голова – будто кто-то другой ее трясет.

Матерь Ева показывает на грудь Рокси:

– Кто к тебе отнесется всерьез?

Рокси отшатывается.

Моргает. Говорит:

– Ты хочешь замутить Армагеддон.

Матерь Ева отвечает:

– Другого пути нет. Это единственный путь к победе.

Рокси говорит:

– Но ты же понимаешь, что будет. Мы бомбим их, они бомбят нас, все бомбят всех, влезут Америка, и Россия, и Ближний Восток, и… Хреново будет не только мужикам, Евка, – женщинам тоже. Если мы разбомбим тут всё до каменного века, женщин погибнет не меньше.

– А потом настанет каменный век.

– Э-э. Ну да.

– А после – пять тысяч лет восстановления, пять тысяч лет, когда будет важно одно: умеешь ли ты сделать больнее, навредить больше, внушить всем страх?

– И?..

– И вот тогда женщины победят.

Тишина расползается по комнате, заполняет Рокси, пропитывает до костей, до костного мозга – холодное текучее безмолвие.

– Едрен батон, – говорит Рокси. – Мне столько народу твердило, что ты шизанутая, а я, знаешь, никогда не верила.

Матерь Ева взирает на нее в великой безмятежности.

– Я всегда такая: “Да не, это вы не в курсах, она умная, столько пережила, не шизанутая она никакая”. – Рокси вздыхает, разглядывает свои руки – ладони, тылы. – Я еще сто лет назад про тебя раскопала. Ну надо же было узнать.

Матерь Ева созерцает ее словно из далекой дали.

– Раскопать, кто ты была раньше, – как два пальца. Кое-где в интернете инфы полно. Элисон Монтгомери-Тейлор. – Все это Рокси произносит не торопясь.

– Знаю, – говорит Матерь Ева. – Я знаю, что это ты все подчистила. И я благодарна. Если ты об этом, я благодарна по сей день.

Но Рокси хмурится, и в этой гримасе Алли читает, что где-то оступилась, где-то что-то слегка не состыковала, чего-то не поняла.

Рокси говорит:

– Я же врубаюсь, ну? Раз ты его убила, он небось заслужил. Но ты бы глянула, чем его женушка сейчас занята. Ее теперь зовут Уильямс. Вышла замуж за Лайла Уильямса. До сих пор живет в Джексонвилле. Ты поинтересуйся.

Рокси встает.

– Не делай этого, – прибавляет она. – Умоляю тебя, не надо.

Матерь Ева отвечает:

– Я люблю тебя навеки.

Рокси говорит:

– Ага. Я знаю.

Матерь Ева говорит:

– Другого пути нет. Либо это сделаю я, либо они.

Рокси отвечает:

– Если правда хочешь, чтоб женщины победили, глянь Лайла Уильямса из Джексонвилла. И жену его.

В тишине каменного зала в монастыре над озером Алли закуривает. Поджигает сигарету прежним способом, пустив искру из кончиков пальцев. Папиросная бумага трещит и чернеет в разгорающемся огне. Алли вдыхает во все легкие – ее переполняет прежнее “я”. Много лет не курила. Ее ведет.

Найти миссис Монтгомери-Тейлор несложно. Одно слово в поисковой строке, другое, третье – и вот тебе миссис Монтгомери-Тейлор. Управляет теперь детским приютом под эгидой и с благословения Новой Церкви. Одна из первых прихожанок в этом своем Джексонвилле. На фотографии с приютского сайта позади миссис Монтгомери-Тейлор стоит ее муж. Сильно смахивает на мистера Монтгомери-Тейлора. Чуток повыше разве что. Усы покустистее, щеки покруглее. Другой оттенок кожи, другой рот, но тот же тип мужчины – слабак, из тех мужчин, которые и до всего, что случилось, делали что велено. Или, может, это Алли вспоминает мистера Монтгомери-Тейлора. Они до того похожи, что Алли, оказывается, потирает скулу там, куда ей заехал мистер Монтгомери-Тейлор, словно ее ударили секунду назад. Лайл Уильямс и его жена Ева Уильямс. И вместе они опекают детей. И допустила это церковь, созданная Алли. Миссис Монтгомери-Тейлор всегда умела воспользоваться системой к наилучшей своей выгоде. На сайте ее приюта говорится про “любящую дисциплину” и “ласковое уважение”.

Алли давным-давно могла проверить. Непонятно, отчего она не включила эту осточертевшую лампу раньше.

Голос с ней разговаривает. Говорит: Не надо. Говорит: Отвернись. Говорит: Отойди от древа, Ева, руки за голову.

Алли не слушает.

За столом в монастырском зале с видом на озеро Алли берет телефонную трубку. Набирает номер. Далеко-далеко, в коридоре, на тумбочке с салфеткой, связанной крючком, звонит телефон.

– Алло? – говорит миссис Монтгомери-Тейлор.

– Алло, – говорит Алли.

– А, Элисон, – говорит миссис Монтгомери-Тейлор. – Я надеялась, что ты позвонишь.

Точно первые капли дождя. Точно земля говорит: Я готова. Ну давай, фас.

Алли говорит:

– Вы что наделали?

Миссис Монтгомери-Тейлор отвечает:

– Только то, что повелел мне Дух.

Потому что она понимает, о чем Алли спрашивает. Где-то в самой глубине души, сколько ни крутись и ни егози, она понимает. Всегда понимала.

В этот миг Алли постигает, что “все исчезнет” – это фантазия, восхитительная греза, больше ничего, и так было всегда. Ни прошлое, ни шрамы боли, начертанные на теле, ничегошеньки на свете никогда не исчезнет. Алли творила свою жизнь, но и миссис Монтгомери-Тейлор тоже продолжалась и с каждым поворотом часовой стрелки становилась все чудовищнее.

Миссис Монтгомери-Тейлор бодро щебечет. Она так польщена, что ей позвонила Матерь Ева, – миссис Монтгомери-Тейлор, впрочем, всегда знала, что Матерь Ева ей позвонит; миссис Монтгомери-Тейлор поняла, отчего Алли взяла такое имя, – это значит, что она, миссис Монтгомери-Тейлор, – подлинная мать Алли, ее духовная мать, а Матерь Ева сама же говорит, что мать выше дитяти? Миссис Монтгомери-Тейлор поняла, что это значит, – это значит, мать лучше знает, как надо. Она так счастлива, она в восторге, что Алли поняла: все, что они, Клайд и миссис Монтгомери-Тейлор, делали, было для блага Алли.

Алли мутит.

– Ты была совсем юная девочка, ужасно своевольная, – говорит миссис Монтгомери-Тейлор. – Доводила нас до умопомрачения. Я видела, что в тебе живет дьявол.

Теперь Алли вспоминает – многие годы не вытаскивала все это на свет. Сейчас выволакивает из дальних уголков памяти. Сдувает пыль с этой груды тряпья и костей. Ворошит их пальцем. Она прибыла в дом Монтгомери-Тейлоров – шумное дитя, глаза как бусины, сама как птичка дикая. Глаза все видят, руки везде лезут. Миссис Монтгомери-Тейлор хотела ее, миссис Монтгомери-Тейлор взяла ее в дом, миссис Монтгомери-Тейлор шлепала ее, когда Алли таскала изюм из банки. Миссис Монтгомери-Тейлор цапала ее за локоть, и швыряла на пол, и велела ей на коленях молиться, чтобы Господь простил ее грехи. Снова и снова, на коленях.

– Мы должны были изгнать из тебя дьявола, ты же понимаешь? – говорит миссис Монтгомери-Тейлор, ныне миссис Уильямс.

И Алли понимает. Ей все предельно ясно, будто она своими глазами смотрела в окна их гостиной. Миссис Монтгомери-Тейлор пыталась вымолить из Алли дьявола, потом выбить из Алли дьявола, а потом миссис Монтгомери-Тейлор посетила свежая идея.

– Все, что мы делали, – говорит миссис Монтгомери-Тейлор, – мы делали из любви к тебе. Тебя надо было приучить к дисциплине.

Алли вспоминает вечера, когда миссис Монтгомери-Тейлор ужасно громко включала польку по радио. А затем мистер Монтгомери-Тейлор поднимался по лестнице, дабы наставить Алли на путь истинный. В единый миг и с великой ясностью Алли вспоминает, в каком порядке это происходило. Сначала полька. Потом шаги вверх по лестнице.

В каждой истории таится другая история. В каждой руке – другая рука; уж что-что, а это Алли известно, нет? За каждым ударом – другой удар.

Голос у миссис Монтгомери-Тейлор лукав и доверителен:

– Я была первой прихожанкой твоей Новой Церкви в Джексонвилле, Матерь. Увидела тебя по телевизору и поняла, что Бог послала тебя мне как знамение. Поняла, что была Ее орудием, когда мы тебя взяли, и что Она знает: все, что я делала, я делала ради славы Ее. Это я устроила, чтоб из полиции исчезли все документы. Я заботилась о тебе все эти годы, милая моя.

Алли вспоминает все, что творилось в доме миссис Монтгомери-Тейлор.

Спутанная пасма, невозможно разделить ее на волокна – Алли никогда не расчленяла переживания на отдельные минуты, не разглядывала каждую особо и пристально. Вспомнить все это – как внезапно включить лампу, осветить бойню. Куски тел, и машин, и хаос, и звук, что нарастает от гнусавого плача до полногласного вопля, а затем обрывается, и остается лишь тихий гул, почти что безмолвие.

– Ты же понимаешь, – говорит миссис Монтгомери-Тейлор, – что нами руководила Бог. Все, что мы с Клайдом делали, мы делали для того, чтобы ты нашла себя.

Алли ощущала ее касание всякий раз, когда сверху наваливался мистер Монтгомери-Тейлор.

Она держит молнию в длани своей. Повелевает молнии ударить.

Алли говорит:

– Это вы ему велели надо мной издеваться.

А миссис Монтгомери-Тейлор, ныне миссис Уильямс, отвечает:

– Мы не знали, что еще с тобой сделать, ангел мой. Ты нас совсем не слушалась.

– И теперь вы так поступаете с другими детьми? С приютскими?

Но миссис Монтгомери-Тейлор, ныне она миссис Уильямс, всегда была тетка ушлая, даже в безумии своем.

– Всем детям нужна разная любовь, – отвечает она. – Ради их благополучия мы делаем все необходимое.

Дети рождаются такими крохотными. Мальчики, девочки – неважно. Все рождаются такими слабыми, такими бессильными.

Потихоньку-полегоньку Алли расклеивается. Вся ее кровожадность уже истрачена сто раз. И сейчас она спокойна – парит над штормом, сверху вниз взирая на бурное море.

Складывает фрагменты, тасует, перетасовывает. Во что обойдется все исправить? Расследования, и пресс-конференции, и признания. Если у миссис Монтгомери-Тейлор так, значит, и у других тоже. И их, вероятно, не счесть. Пострадает репутация Алли. Всплывет все: ее прошлое, ее история, ее ложь и полуправда. Можно без шума перевести миссис Монтгомери-Тейлор куда-нибудь – можно даже устроить так, чтоб ее убили, – но обличить ее означает обличить всё. Выкорчевав эту историю, Алли выкорчует себя. У нее самой гнилые корни.

И это ее добивает. Сознание отчаливает прочь. Алли не здесь. Голос тщится заговорить, но слишком оглушительно воет в черепе ветер, слишком многочисленны другие голоса. В сознании Алли бушует война всех против всех. Долго так продолжаться не может.

Через некоторое время Алли спрашивает: Вот так, значит, тебе живется?

А голос молвит: Да пошла ты нахуй, говорили же тебе: не надо. Вот нечего было дружить с этой Монк, предупреждали ведь тебя, а ты не слушала – она просто воительница, и все. За каким рожном тебе подруга? У тебя есть я – у тебя всегда есть я.

Алли говорит: У меня никогда ничего нет.

Голос ей отвечает: Ну, раз ты такая умная, то что теперь?

Алли говорит: Я все хотела спросить. А ты-то кто? Давно уже думаю. Ты змей?

Голос ей отвечает: А, ты считаешь, раз я матерюсь и командую, значит, я дьявол?

Эта мысль меня посещала. И… Короче, приехали. Как мне понять, где добро, а где зло?

Голос вдыхает поглубже. Прежде Алли не замечала за ним такой манеры.

Слушай, говорит голос, момент у нас тут затейливый, спору нет. Были вещи, на которые тебе не полагалось смотреть, а ты взяла и посмотрела. Я вообще у тебя в голове зачем? Все тебе упростить, понимаешь? Ты же этого хотела. Простота защищает. Уверенность защищает… Не знаю, говорит голос, может, ты не заметила, но ты лежишь на полу у себя в кабинете, и под правым ухом у тебя телефонная трубка, и ты слушаешь бип-бип-бип и трясешься, как отбойный молоток. Рано или поздно кто-нибудь войдет – а ты в таком виде. Ты же могущественная женщина. Если вскорости не очухаешься, плохи твои дела. Так что вот тебе шпаргалка. Поймешь, не поймешь – не знаю. Но так вообще нельзя ставить вопрос. Кто змей, а кто Матерь Святая? Кто добрый, а кто злой? Кто кому подсунул яблоко? У кого сила, а кто бессилен? Эти вопросы – неверные вопросы. Все сложнее, сладкая моя. Ты думаешь, все сложно, – но нет, все непременно еще сложнее. Срезать путь не получится. Ни путь к пониманию, ни путь к знанию. Никого не подгонишь под шаблон. Слушай, друг на друга не похожи даже камни, так с чего вы взяли, будто можно навешивать простые ярлыки на людей и считать, что теперь вам все ясно. Но большинству иначе жить не удается, даже недолго. Люди думают, границы могут преступать только особо одаренные. Вообще-то границы может преступать кто угодно – все умеют. Но лишь особо одаренным хватит сил это признать… Слушай, меня ведь даже нет, если по правде. Ну, в том смысле, в котором вы тут понимаете “по правде”. Я здесь зачем? Говорить тебе то, что ты хочешь услышать. Но, люди, вы хотите такого, что мама родная… Давным-давно, говорит голос, другой Пророк пришел ко мне и сказал, что люди, тоже мои друзья, захотели Царя. Я, значит, им объясняю, что сделает Царь. Забреет их сыновей в солдаты, поставит их дочерей стряпать – ну это если дочерям повезет, да? Обложит налогами их зерно, и вино, и рогатый скот. Айпадов у них, надо понимать, не было – у них были зерно, и вино, и коровы. Я им говорю: слушайте, при Царе вы, по сути, станете рабами, тогда не бегайте ко мне жаловаться. Цари – они и есть цари… Ну вот что тебе сказать? Добро пожаловать в человечество. Любите вы сделать вид, что все просто, хотя вам же потом и отливается. Они все равно захотели Царя.

Алли говорит: Ты что хочешь сказать? Что верного выбора тут буквально нет?

Голос отвечает: Верного выбора, лапонька, никогда и не было. Сам подход гнилой – будто пути всего два и надо выбрать между ними.

Алли говорит: И что мне тогда делать?

Голос отвечает: Слушай, давай начистоту: мой оптимизм насчет человечества уже не тот. Сочувствую, но дальше тебе не будет просто.

Алли говорит: Темнеет.

Голос отвечает: И не говори.

Алли говорит: Ну-с. Я тебя поняла. Приятно было сотрудничать.

Голос отвечает: Аналогично. Не поминай лихом.

Матерь Ева открывает глаза. Голоса в голове стихли. Матерь Ева знает, что делать.

Сын в Муках, идол второго ряда. Датировка – примерно тот же период, что образы Святой Матери на с. 57.

На столе помощницы Марго звонит телефон.

Марго на совещании. Помощница сообщает голосу в трубке, что в настоящую минуту с сенатором Клири связаться невозможно, но она, помощница, все ей передаст.

Сенатор Клири на совещании с представителями “Полярной звезды” и Министерства обороны. Они просят ее совета. Она теперь большая шишка. К ней прислушивается президент. Сенатора Клири нельзя беспокоить.

Голос в трубке произносит еще несколько слов.

Марго усаживают на кремовый диван в ее кабинете и пересказывают эти слова.

Ей говорят:

– Сенатор Клири, у нас плохие известия. Позвонили из ООН: ее нашли в лесу. Она жива, едва-едва. Пострадала… серьезно. Мы не знаем, оправится ли она. Мы более или менее понимаем, что произошло, виновный мужчина уже мертв. Нам так жаль, сенатор. Нам ужасно жаль.

И Марго падает.

Ее собственная дочь. Некогда она кончиками пальцев коснулась ладони Марго и подарила ей молнию. Некогда она взмахнула ручкой, обхватила большой палец Марго и сжала так крепко, что Марго впервые в жизни поняла: сильная здесь – она, мать. Отныне и во веки веков она телом своим будет заслонять эту мелюзгу от любой пагубы. Такова ее работа.

Некогда Джоселин было три года. Они вместе обследовали яблоневый сад на ферме у родителей Марго, мама и маленькая дочь, неспешно и пристально. Трехлетка не торопится, разглядывает каждый листик, и камешек, и щепку. Стояла поздняя осень, падалица только-только подгнивала. Джос нагнулась, подняла коричневеющее яблоко, и из-под него вылетела туча ос. Марго всегда смертельно боялась ос, с самого детства. Схватила Джос, прижала к себе крепко-крепко и помчалась в дом. С Джос все обошлось – ни царапинки. А Марго, когда они опять уютно устроились на диване, заметила, что ее укусили семь раз, всю правую руку искусали. А она даже не почувствовала. Такова ее работа.

Оказывается, она рассказывает эту историю сейчас. Выходит лепет, выходит стон. Марго не в силах умолкнуть, словно, рассказывая, может самую чуточку вернуться назад и телом своим заслонить Джос от пагубы, которая все-таки ее отыскала.

Марго говорит:

– Как нам сделать, чтобы этого не случилось?

Сенатору отвечают, что все уже случилось.

Марго говорит:

– Нет, как нам сделать, чтобы это не повторилось больше никогда?

В голове у Марго звучит голос. Этот голос молвит: Не беги поперед паровоза.

И в этот миг Марго видит – видит очертания древа силы. Ветвится вновь и вновь, от корней до маковки. Ну конечно, старое-то дерево по-прежнему стоит. Путь лишь один – разнести его в щепу.

Посреди захолустного Айдахо в почтовом ящике тридцать шесть часов лежит невостребованный конверт. Желтый мягкий конверт размером с три небольшие книжки, если встряхнуть – погромыхивает. Человек, которого прислали за конвертом на почту, подозрительно его ощупывает. Обратного адреса нет – вдвойне подозрительно. Но внутри не цельная тяжесть, вряд ли кустарная бомба. Человек перочинным ножом вскрывает конверт по краю – надо проверить. На ладонь ему одна за другой выпадают восемь катушек непроявленной фотопленки. Человек заглядывает в конверт. Там блокноты и флешки.

Человек моргает. Он не отличается умом, хотя не лишен хитроумия. Он колеблется – не исключено, что это очередная туфта, какую присылают мужчины скорее больные на голову, чем недовольные положением вещей. Уже приходилось тратить время на бессмысленную ерунду, якобы иллюстрации Начала Нового Порядка. Человека лично УрбанДокс бранил за то, что таскает с почты посылки с маячками в кексах домашнего изготовления или необъяснимые дары – трусы-боксеры и лубрикант. Человек вынимает пачку блокнотов и в случайном месте читает ровный почерк:

“Я иду уже давно – сегодня я впервые испугался”.

Человек сидит в пикапе, раздумывает. Им много чего присылали, и кое-что он выбрасывал глазом не моргнув, кое-что совершенно точно надо забирать.

Наконец в голову неспешно вползает мысль: а вдруг на пленках или флешках будут голые телки? Короче, можно и глянуть, что там такое.

Человек в пикапе ссыпает катушки обратно в конверт и блокноты сует туда же. Пусть будут.

Матерь Ева речет:

– Голоса множества сливаются в один голос – это и есть власть, это и есть сила.

Толпа согласно ревет.

– Ныне мы говорим единым голосом, – продолжает она. – Разум наш един. И мы призываем Америку вместе с нами пойти на бой против Севера!

Матерь Ева воздевает руки, прося тишины, открывая глаза на ладонях.

– Станет ли величайшая держава планеты, страна, где я родилась и выросла, равнодушно смотреть, как убивают безвинных женщин и уничтожают свободу? Станет ли Америка молча наблюдать, как мы погибаем в пламени? Если она бросит нас – кого же она не бросит? Женщины мира, свидетельствуйте то, что происходит здесь. Узрите – и узнаете, что будет с вами. Если в ваших правительствах есть женщины – потребуйте у них ответа, поручите им действовать.

Стены в монастыре толстые, женщины в монастыре умные, Матерь Ева предупредит их, что вот-вот наступит апокалипсис и что спасутся лишь праведные, – и тогда можно призывать мир к новому порядку.

Близок конец всякой плоти, ибо Земля наполнилась злодеяниями[23]. Посему сделайте себе ковчег.

Все будет просто. Они только того и хотят.

Бывают дни, что проходят один за другим, один за другим. Между тем Джоселин выздоравливает, между тем становится ясно, что она никогда не выздоровеет до конца, между тем сердце Марго ожесточается.

Она выступает по телевизору с рассказом об увечьях Джос. Говорит:

– Теракт может случиться где угодно – и дома, и за границей. – Говорит: – Важнее всего сейчас, чтобы наши враги, и зарубежные, и внутренние, понимали, что мы сильны и возмездие неминуемо.

Она смотрит в объектив камеры и повторяет:

– Кто бы вы ни были, возмездие неминуемо.

Нельзя давать слабину – не тот момент.

А вскоре звонит телефон. Сообщают, что поступила достоверная информация об угрозах от одной экстремистской группировки. Они как-то раздобыли фотографии из Республики Женщин. Постят их по всему интернету, утверждают, что фотографировал парень, который, как все мы знаем, погиб много недель назад. Фотографии страшные. Вероятно, фотошоп, не может быть, что подлинные. А у экстремистов этих даже требований никаких нет – только гнев, и страх, и угрозы атак, если… господи, Марго, ну я не знаю… видимо, если мы ничего не предпримем. Север уже грозит Бессарабии ракетами.

Марго говорит:

– Мы должны что-то предпринять.

Президент говорит:

– Не знаю. По-моему, надо протянуть оливковую ветвь.

А Марго говорит:

– Уверяю вас, в такое время вы должны быть сильны как никогда. Сильный лидер. Если эта страна поддерживает и радикализирует наших местных террористов, мы обязаны выразить им свою позицию. Мир должен понимать, что Соединенные Штаты готовы к эскалации. Вы нам один разряд – мы вам два.

Президент говорит:

– Не могу передать, как я вас уважаю, Марго, – вы так прекрасно держитесь, даже после того, что произошло.

Марго отвечает:

– Нет ничего важнее моей страны. Нам нужны сильные лидеры.

В ее контракте оговорено, что она получит бонус, если в этом году развертывание “Полярной звезды” по всему миру превысит пятьдесят тысяч женщин. На этот бонус можно купить частный остров.

Президент говорит:

– Ходят слухи, что они наложили лапу на химическое оружие бывшего Советского Союза.

И в сердце своем Марго отвечает: Да гори оно все.

В эти дни повсюду витает одна мысль. Вот какая: пять тысяч лет – не слишком долгий срок. Что началось, должно завершиться. Если человек свернула не туда – разве не надо ей вернуться, разве это не будет мудро? В конце концов, не в первый раз. Можем и повторить. Но теперь мы все сделаем иначе, лучше. Разметем дотла старый дом и построим новый.

Историки, обсуждая этот период, говорят о “трениях” и “глобальной нестабильности”. Постулируют “реванш прежних структур” и “косность бытовавших систем верований”. У силы свои методы. Она действует на людей – и люди действуют.

Когда сила есть? Только в миг удара. Для женщины, у которой есть пасма, все, что ни возьми, – бой.

УрбанДокс говорит: Огонь.

Марго говорит: Огонь.

Авади-Атиф говорит: Огонь.

Матерь Ева говорит: Огонь.

И разве можно отозвать молнию? Вернется ли она в длань твою?

Рокси с отцом сидят на балконе, смотрят на океан. Как бы ни сложилось, море никуда не денется, и это греет душу.

– Ну что тебе сказать, пап, – говорит Рокси. – Знатно ты накосячил, да?

Берни разглядывает свои руки – ладони, тылы. Рокси вспоминает времена, когда для нее ничего не было страшнее этих рук.

– Н-да, – говорит Берни. – Похоже на то.

С улыбкой в голосе Рокси спрашивает:

– Ну что, ты усвоил урок? В другой раз поступишь иначе?

И оба смеются. Берни запрокидывает голову к небесам, щеря пожелтевшие от никотина зубы со всеми пломбами.

– Надо бы вообще-то тебя убить, – говорит Рокси.

– Да. Вообще-то надо бы. Нельзя давать слабину, лапуль.

– Вот мне все об этом твердят. Может, я тоже усвоила урок. Протормозила, правда, нехило.

В небе над горизонтом вспышка. Розово-бурая, хотя дело близится к полуночи.

– Но есть и хорошие новости, – говорит Рокси. – Я, кажись, встретила парня.

– Н-да?

– Пока еще рано, – говорит она, – и такое творится, что все сложновато. Но да, может быть. Он мне нравится. Я нравлюсь ему. – Она смеется как прежде – гортанно ворчит. – Кто бы сомневался, ага, – я его вытащила из страны, где его хотели замочить чокнутые бабы, и у меня подземный бункер.

– Внуки-то будут? – с надеждой спрашивает Берни.

Даррелла и Терри больше нет. Рики в этом смысле ничего не светит.

Рокси пожимает плечами:

– Есть шанс. Кто-то же должен это все пережить, ну?

Тут ее осеняет. Она улыбается:

– Небось если родится дочка, сильная будет – жуть.

Они выпивают по последней и уходят.

Апокриф, исключенный из книги Евы

Обнаружен в пещере Каппадокии, ок. 1500 лет

Форма силы неизменна – она бесконечна, она сложна, она ветвится вновь и вновь. Она живая, как дерево, – и растет; она самодостаточна – и она множество. Векторы ее непредсказуемы; она подчиняется собственным законам. Взглянув на желудь, не провидишь всякую прожилку во всяком листике дубовой кроны. Чем пристальнее смотришь, тем больше многообразие. Думаешь, что все сложно, – но нет, все непременно еще сложнее. Как реки, что текут в океан, как удар молнии, сила бесстыдна и необузданна.

Человек создан не нашей волей, но тем же органическим, непостижимым, непредсказуемым, неуправляемым ходом вещей, что в урочный час понуждает листву распускаться, прутики – выбиваться из почек, а корни – разрастаться сумбурной путаницей.

Друг на друга не похожи даже камни.

У всего своя форма – и нет иной.

Всякое самонаречение есть ложь.

Грезы наши правдивее нашей яви.

Нил/Наоми

Переписка

Дорогой Нил!

Итак! Первым делом должна сказать, что мне понравилась твоя престидижитаторка Матерь Ева! Кое-что я видела в “Подпольном цирке” и осталась под большим впечатлением – одна женщина заставила меня махать рукой всему залу, и даже Селим потом не верил, что я махала не сама. Пожалуй, это объясняет многое в древних писаниях. И я понимаю, как ты работал с Тунде, – наверняка нечто похожее случалось с тысячами мужчин во многих поколениях. Работы приписывались другим авторам, анонимные труды считались женскими по умолчанию, мужчины помогали женам, сестрам или матерям и не получали никакого признания, – и плюс, конечно, простое воровство.

У меня есть вопросы. Солдаты-мужчины в начале книги. Я понимаю, ты скажешь, что на древних раскопках находили статуи мужчин-воинов. Но для меня, пожалуй, в том и загвоздка. Мы уверены, что это не были отдельные цивилизации? Один-двое на миллионы? В школе нам рассказывали, что женщины заставляли мужчин драться ради увеселения, – я думаю, это и вообразят многие твои читатели в сценах, где мужчины воюют в Индии или Саудовской Аравии. Или эти вздорные мужчины, которые пытаются развязать войну! Или мужские банды, которые держат женщин под замком ради секса… кое у кого из нас бывают такие сексуальные фантазии! (Могу ли я признаться, должна ли я признаться, что, думая об этом, я… ой, нет, не могу.) Но не только во мне дело, милый мой. Боюсь, целый батальон мужчин в военных гимнастерках или полицейской форме наведет читателей на мысли о фетишах!

Наверняка нас с тобой в школе учили одному и тому же. Катаклизм случился, когда несколько разных фракций древнего мира не смогли достичь согласия, а их предводители по глупости сочли, что способны выиграть мировую войну. Я вижу, что у тебя в книге это есть. И ты упоминаешь ядерное и химическое оружие, а воздействие электромагнитных боев на древние хранилища данных и так подразумевается.

Но разве история подтверждает, что у женщин не было пасмы задолго до Катаклизма? Знаю, знаю: временами находят докатаклизмические статуи женщин без пасмы, но это ведь может быть и художественный вымысел. Гораздо логичнее, что войну спровоцировали женщины, нет? Инстинктивно я чувствую – надеюсь, и ты тоже, – что главенство мужчин принесло бы в мир доброту, нежность, ласку и природную сердечность. Ты не думал об эволюционно-психологическом аспекте? Мужчины эволюционировали в сильных работников, хранителей очага, а женщины, которым нужно было защищать детей, стали агрессивнее и кровожаднее. Немногочисленные полупатриархальные общества были очень мирными.

Я понимаю, ты ответишь, что мягкие ткани сохраняются плохо и мы не можем искать доказательства наличия пасмы у мертвых тел, которым пять тысяч лет. А это само по себе тебя не смущает? На какие вопросы, не решенные традиционной моделью мировой истории, отвечает твоя интерпретация? Нет, концепция оригинальная, я согласна. И может, хотя бы поэтому ее стоило развивать – в качестве занятного интеллектуального упражнения. Но я не уверена, что пропаганде твоей позиции помогут заявления, которые нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Ты, вероятно, скажешь, что в задачи исторического труда или романа пропаганда позиции не входит. Так, я уже спорю сама с собой. Подожду лучше, что напишешь ты. Я просто хочу задать тебе все неудобные вопросы, пока этого не сделали критики!

С большой любовью,

Наоми

Дражайшая Наоми!

Первым делом – спасибо, что потратила время и прочла. Я боялся, что текст совсем невнятный, что он от меня окончательно убежал.

Должен сказать, я… невысокого мнения об эволюционной психологии – во всяком случае, применительно к гендеру. Что касается того, что мужчины от природы миролюбивее и сердечнее женщин… тут, пожалуй, пусть решает читатель. Но подумай вот о чем: почему патриархаты миролюбивее? Потому что мужчины миролюбивее? Или потому что миролюбивые общества допускают мужчин наверх, поскольку меньше ценят брутальность? Я просто спрашиваю.

Так, о чем ты еще писала? А, мужчины-воины. Ну слушай, я могу тебе прислать фотографии сотен частично или полностью сохранившихся статуй солдат-мужчин – их находили по всей планете. И мы знаем, сколько разных движений рьяно уничтожали все следы прежних времен, ведь даже те, что известны нам, исчисляются тысячами. Мы находим массу разбитых статуй и резных артефактов, массу камней с затертыми надписями. Вообрази, сколько осталось бы мужских изображений, если бы их не уничтожали. Трактовать можно как заблагорассудится, но вообще-то вполне очевидно, что около пяти тысяч лет назад солдат-мужчин было много. А люди не верят, потому что это не укладывается в их шаблоны.

Что касается лично тебя – веришь ли ты, что мужчины могут быть солдатами, и как ты фантазируешь о батальонах мужчин в форме… Н., я за это не в ответе! То есть я понял – кое-кто воспримет это как дешевую порнуху. Пошлая трактовка всегда возможна, если пишешь сцену изнасилования. Однако серьезные-то люди наверняка разберутся.

Ах да, точно, ты спрашиваешь: “Разве история подтверждает, что у женщин не было пасмы задолго до Катаклизма?” Ответ: да. Подтверждает. Во всяком случае, чтобы это отрицать, придется отмахнуться от огромного пласта археологических данных. Я об этом и писал в своих прошлых исторических работах, но, как ты знаешь, никто, похоже, прислушаться не захотел.

Я понимаю, у тебя не было намерения говорить снисходительно, однако для меня все это – не просто “занятное интеллектуальное упражнение”. Наше восприятие прошлого диктует наши представления о том, что возможно в настоящем. Если мы так и будем твердить затасканные клише по кругу, хотя есть наглядные доказательства того, что не все цивилизации разделяли нашу позицию… тогда мы отрицаем саму возможность перемен.

О господи, я не знаю. Сейчас вот написал – и уже ни в чем не уверен. Ты где-то читала что-то конкретное и поэтому моя книга вызывает у тебя вопросы? Если да – я, наверное, смогу дополнить текст.

С большой любовью. И еще раз спасибо за то, что прочла. Я правда очень ценю. Когда закончишь свое – будет очередной шедевр, я абсолютно уверен! – обещаю тебе критический разбор каждой главы!

С любовью,

Нил

Дорогой Нил!

Ну разумеется, под “занятным” я не подразумевала “тривиальное” или “дурацкое”. Надеюсь, ты знаешь, что я совсем не так отношусь к твоей работе. Я очень тебя уважаю. И всегда уважала.

Но так и быть, раз уж ты спросил… у меня самоочевидный вопрос. То, что ты написал, противоречит куче исторических трудов, которые мы все читали в детстве, а они основаны на традиционных трактовках, которым сотни, если не тысячи лет. Что, по-твоему, произошло? Ты серьезно считаешь, что о прошлом все так грандиозно врали?

Навсегда с любовью,

Наоми

Дорогая Наоми!

Спасибо, что написала так быстро! Отвечая на твой вопрос: я бы не стал утверждать, что врали все.

Не будем забывать, что у нас, как ты понимаешь, нет оригинальных манускриптов древнее тысячи лет. Все докатаклизмические книги копировались сотни раз. Ошибки могли вкрасться на каждом шагу. И не просто ошибки. У всех копиистов была своя идеология. Более двух тысяч лет книги переписывали только монахини в монастырях. Едва ли такая большая натяжка – предположить, что они выбирали книги, подкреплявшие их точку зрения, а все прочее оставляли догнивать до пергаментной пыли. Зачем бы им копировать работы, где говорится, что прежде мужчины были сильнее, а женщины слабее? Это же ересь – их бы за такое прокляли.

В этом беда с историей. Не увидишь то, чего нет. Видны пустоты там, где чего-то не хватает, но не узнать, что упущено. Я просто… заполняю лакуны. Я не огрызаюсь.

С любовью,

Нил

Дражайший Нил!

Я и не говорю, что ты огрызаешься. Местами мне трудно видеть женщин так, как ты их изображаешь. Мы много это обсуждали. Насколько “быть женщиной” означает силу и бесчувственность к страху и боли. Я благодарна тебе за эти откровенные разговоры. Я знаю, тебе порой сложно строить отношения с женщинами, – и я понимаю почему. Но я так рада, что мы сохранили нашу дружбу после того, что между нами было. Ты выслушивал то, чего я не могу сказать Селиму или детям, – мне это очень важно. Читать сцену ампутации пасмы было мучительно.

С любовью,

Наоми

Дорогая Наоми!

Спасибо тебе за это. Я знаю, что ты стараешься. Ты прекрасная – не все такие.

Н., я правда хочу, чтобы эта книга принесла добро. Мне кажется, мы способны быть лучше. Все это для нас не “естественно”, понимаешь? Некоторые страшнейшие преступления против мужчин никогда – ну, на мой взгляд, – не совершались против женщин в эпоху до Катаклизма. Три-четыре тысячи лет назад считалось нормальным убивать девятерых из десяти новорожденных мальчиков. Блин, да кое-где мальчиков по сей день запросто абортируют или “ущемляют” им члены. С женщинами до Катаклизма не могли так поступать. Мы вот говорили про эволюционную психологию – с эволюционной точки зрения нет никакого смысла массово абортировать зародышей женского пола или уродовать девочкам репродуктивные органы! Поэтому нынешнее положение не “естественно”. Не может такого быть. Я не верю. Мы способны выбрать другой путь.

Мы получили нынешний мир лишь потому, что за пять тысяч лет у нас укоренились структуры силы, унаследованные от кровожадных темных времен, когда важно было одно: можете ли ты и твой клан сильнее ударить током? Но мы же не обязаны жить так. Поняв, на чем основаны все наши представления, мы можем воспринимать и воображать себя иначе.

Гендер – игра в наперстки. Что такое мужчина? Все, что не женщина. Что такое женщина? Все, что не мужчина. На какой наперсток ни укажешь – под ним пусто. Переверни их – там ничего нет.

ХХ

Нил

Дорогой Нил!

Все выходные думала. Тут есть о чем поразмыслить и поговорить, и, мне кажется, лучше нам все обсудить при встрече. Я боюсь написать так, что ты поймешь неверно, – мне бы этого не хотелось. Для тебя тема болезненна, я понимаю. Попрошу помощника – он сверится с календарем, выберем день и пообедаем.

И я не говорю, что я против твоей книги. Я за, обеими руками. Я хочу, чтоб ее прочло как можно больше народу.

Пока у меня одно предложение. Вот ты говорил, что всю твою работу воспринимают в контексте твоего гендера, что диктат этого контекста равно неизбежен и нелеп. Каждую твою книгу воспринимают как образчик “мужской литературы”. Вот я сейчас только об этом. Существует ведь давняя традиция – мужчины уже находили выход именно из такого тупика. Ты будешь в хорошем обществе.

Нил, я понимаю, тебе это, наверное, отвратительно, но ты не думал опубликовать свою книгу под женским именем?

С превеликой любовью,

Наоми

Благодарности

Никакими словами не передать мою благодарность Маргарет Этвуд – она верила в эту книгу, когда та еще только смутно мерцала, а когда я сбилась с шага, сказала мне, что книга по-прежнему весьма и весьма жива, а не мертва. Спасибо Карен Джой Фаулер и Урсуле Ле Гуин – беседы с ними многое прояснили.

Спасибо Джилл Моррисон из Rolex и Аллегре Макилрой с Би-би-си за то, что организовали эти беседы.

Спасибо Английскому совету по искусствам и инициативе Rolex “Мэтр и протеже” – их финансовая поддержка помогла мне написать эту книгу. Спасибо моему редактору в Penguin Мэри Маунт и моему агенту Вероник Бакстер. Спасибо моему редактору в американском издательстве Little, Brown and Company Асе Мучник.

Спасибо доброму шабашу, который спас эту книгу однажды посреди зимы: Саманте Эллис, Франческе Сигал и Матильде Грегори. И спасибо Ребекке Левин, которая знает, как подстроить события в любой истории, и подстроила в этом романе кое-что увлекательное. Спасибо Клэр Берлинер и Оливеру Мику за то, что помогли начать заново. Спасибо читателям и комментаторам, которые придали мне отваги и уверенности; Джиллиан Стерн, Бим Адевунми, Андреа Филлипс и Сара Перри – вам особое спасибо.

За беседы о маскулинности спасибо вам, Билл Томпсон, Эко Эшун, Марк Браун, доктор Бенджамин Эллис, Алекс Макмиллан, Марш Дейвис. За дискуссии на ранних этапах спасибо Себу Эмине и Эдриану Хоню: будущее видится вам, как прежде мне виделся Бог, – имманентным и блистающим.

Спасибо Питеру Уоттсу за то, что ввел меня в курс морской биологии и помог разобраться, куда именно в человеческое тело вправить электроциты. И спасибо Научному отделу Би-би-си, а особенно Деборе Коэн, Элу Мэнсфилду и Анне Бакли за то, что позволили мне удовлетворить любопытство касательно электрических угрей – я и не надеялась, что столько всего узнаю.

Спасибо моим родителям, а также Эстер и Расселлу Доноффу, Даниэлле, Бенджи и Заре.

Иллюстрации рисовал Марш Дейвис. Две из них, “Мальчик-прислужник” и “Королева-жрица”, основаны на реальных археологических находках из древнего города Мохенджо-Даро в долине Инда (минус, разумеется, детали айпадов). О культуре Мохенджо-Даро нам известно мало, но некоторые находки свидетельствуют о том, что цивилизация у них была интересным образом эгалитарная. Однако, невзирая на недостаток контекста, археологи, обнаружившие эти артефакты, назвали вырезанную из мыльного камня голову “Король-жрец”, а бронзовую женскую фигуру – “Танцовщица”. Обе статуэтки называются так по сей день. Порой я думаю, что вся моя книга вместилась бы в этот комплект фактов и иллюстраций.

Примечания

1

Токе Макинва (р. 1984) – нигерийская теле- и радиоведущая, журналистка и видеоблогер. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Слендермен (Slender Man) – вымышленное существо, очень худой длиннорукий гуманоид без лица, по легенде, преследующий детей; придуман посетителем веб-сайта Something Awful Эриком Надсеном в 2009 г. Упоминается история, произошедшая в Уокешо, штат Висконсин, 31 мая 2014 г.: две 12-летние девочки заманили свою подругу в лес и нанесли ей 19 ранений ножом, чтобы понравиться Слендермену; жертва выжила, а обе нападавшие были признаны невменяемыми и отправлены на принудительное лечение.

3

“Суперкрошки” (The Powerpuff Girls, 1998–2005) – американский супергеройский мультсериал студии Hanna-Barbera, созданный мультипликатором Крейгом Маккрэкеном, про трех девочек детсадовского возраста, обладательниц суперспособностей.

4

Иов, 1:21.

5

Парафраза Быт., 12:1.

6

Аллюзия на Мф., 13:57.

7

Ник выбран, видимо, по адресу проживания, Бурдийон-роуд в Икойи, самом богатом районе Лагоса; улица, в свою очередь, названа в честь сотрудника британской колониальной администрации, губернатора Нигерии в 1935–1943 гг. сэра Бернарда Генри Бурдийона (1883–1948).

8

Цитата из стихотворения английского поэта-романтика Уильяма Вордсворта “Французская Революция глазами очевидцев ее прихода” (The French Revolution as It Appeared to Enthusiasts at Its Commencement, 1805).

9

Иов, 32:9.

10

“Демократия в Америке” (De la démocratie en Amérique, 1835–1840) – историко-политический труд французского политика Алексиса де Токвиля (1805–1859), написанный после его поездки в Канаду и США в 1831 г., стройное отражение идеологии либеральной демократии. “История упадка и разрушения Римской империи” (The History of the Decline and Fall of the Roman Empire, 1776–1789) – классический исторический труд британского историка Эдварда Гиббона (1737–1794).

11

“Шоа” (Shoah, 1985) – документальный фильм французского кинематографиста Клода Ланцмана (1925–2018) о Холокосте; фильм длится более 9 часов и снимался 11 лет.

12

Аллюзия на Иов, 26:10.

13

“Повсюду привидения” (Most Haunted, 2002–2010 и с 2013) – британское реалити-шоу про паранормальные явления, созданное Иветт Филдинг и Карлом Бейти.

14

Руфь, 1:16.

15

“Правило тридцати лет” (Закон о публичной информации 1958 г.) – британский вариант в том или ином виде существующего во многих странах закона о свободе информации, согласно которому по истечении определенного срока закрытая информация государственных ведомств становится доступна широкой общественности по запросу.

16

Пилтдаунский человек, он же эоантроп, – археологическая мистификация 1912 г.: в Восточном Сассексе были обнаружены фрагменты черепа и челюсть, якобы принадлежавшие представителю “недостающего звена” между обезьяной и человеком; в 1953 г. было подтверждено, что череп принадлежал современному человеку, а челюсть – орангутану.

17

Американский актер Кёрк Дуглас (р. 1916) сыграл заглавную роль в фильме Стэнли Кубрика “Спартак” (Spartacus, 1960), экранизации одноименного романа (1951) Говарда Фаста.

18

Цитируется эссе английской писательницы Вирджинии Вулф “Своя комната” (A Room of One’s Own, 1929), пер. Н. Бушмановой.

19

Цитата из повести польско-британского писателя Джозефа Конрада “Сердце тьмы” (Heart of Darkness, 1899), пер. А. Кривцовой.

20

Сокращенная цитата: Быт., 6:11–12.

21

Мф., 28:20.

22

Искаженная цитата из “Макбета” Уильяма Шекспира, акт V, сцена 1, пер. Ю. Корнеева.

23

Быт., 6:13.

Content

Наоми Алдерман
Сила

Нил/Наоми Переписка

Нил Адам Аремон СИЛА Исторический роман

За десять лет до

За девять лет до

За восемь лет до

За шесть лет до

За пять лет до

Остался год

Еще семь месяцев, не больше

Ну, погнали

Апокриф, исключенный из книги Евы

Нил/Наоми Переписка

Благодарности

Примечания