Доржийн Гарма

Первые шаги

От автора

В Монголии принято, что отец дарит коня сыну, чтобы он стал достойным мужчиной. Монгольские мальчики с пяти-шести лет учатся ездить верхом. В детстве у меня тоже был конь. В начале своего творческого пути я написал сценарий «Если бы я имел коня». Когда картина была еще в работе, я навестил своих родителей. Отец сказал мне:

— Сын мой, я решил сдать коней в аратское объединение, ведь ты работаешь в городе.

— Конечно, мне некогда ими заниматься, — ответил я.

В 1960 году картина вышла на экраны, о фильме появилось много отзывов в прессе. И так уж получилось, что я опять оказался дома.

Отец сказал мне:

— Сынок, я решил не отдавать твоего коня…

— Почему? — удивился я.

— Я подумал, что ты обидишься, ведь ты написал сценарий о том, какое это счастье — иметь коня.

Отец был мудрым человеком. Он оставил мне не только коня, в наследство от него я получил народную мудрость. Именно здесь я вижу истоки своего творчества.

Второго коня подарили мне советские багшнары[1] из Литературного института имени Горького. Крылатый конь творчества доставил меня в чудесную страну, где я открывал тайны волшебных книг классиков русской и мировой литературы.

И вот теперь я как скромный ученик преподношу свою книгу рассказов вам — моим советским читателям и учителям-писателям, которые помогли мне овладеть писательским ремеслом.

Итак, как говорят в Монголии, прошу в мой дом, добро пожаловать.

Д. Гарма

Тень войны

(перевод Н. Очирова)

Стояла одна из прозрачных августовских ночей 1953 года. Истомившаяся за день, нагретая земля, казалось, теперь блаженствовала, наслаждаясь ласковым ветерком, поглаживающим ее травянистый покров. Из глубинных просторов неба мигали тусклые летние звезды, то вдруг отчетливо обозначаясь, то исчезая, как давнее воспоминание.

По ту сторону горного перевала дзинькал колокольчик, привязанный к шее жеребенка. Его звонкий в ночной тишине, нежный звук навевал какое-то странное чувство, напоминающее туманную осеннюю ночь, возникающее между явью и сном. Сон у Дагдана вдруг пропал, голова стала ясной, как лист чистой бумаги, который только что приготовили, чтобы писать.

Хажидма, не вынув руки, просунутой ему под шею, спала, приникнув лицом к его груди. Ее ровное дыхание говорило о душевном покое, и даже высохшая на ресницах слезинка подтверждала то же самое.

Да, девушка спала. Она обняла своего друга так, как будто обнимала весь мир, и спала тем крепким, безмятежным сном, каким спят только очень счастливые люди, у которых исполнились все их мечты и желания. Хажидма умела сладко спать, не видя снов. Во сне лицо ее пылало огнем, а в негустых ресницах всегда поблескивала прозрачная, как летняя роса, слезинка. Это была слезинка любви к Дагдану, которого она даже во сне помнила.

Хажидма была почти как девочка: не рассталась еще с детскими повадками. Хотя ей уже исполнилось восемнадцать лет, хотя она перешагнула порог чужого дома и стала варить чай для семьи, как подобает снохе, на вид ей нельзя было дать больше пятнадцати. У нее чуть удивленные большие глаза, стан как тоненькая березка, ноги стройные, тонкие, которым, кажется, очень шли бы высокие сапоги. Шелковый, по темному полю яркие цветы, дали с короткими рукавами делал ее еще белее изящной. Вечерами, когда бывали танцы, она надевала этот дэли и праздничные черные туфли сестры, перекидывала через плечо длинные косы и выходила с Дагданом на улицу.

Лучи заходящего летнего солнца ощупью ползали по земле, и тени бугорков становились длиннее. Дагдан и Хажидма любили смотреть на солнце. Заходящее солнце напоминало им глаза шаловливой девушки, потому что оно так же озорно и кокетливо подмигивало, пряча свое круглое лицо за сопку. Это, наверное, вселенная смотрела на любовь молодых людей, а солнце было ее глазом.

Потом солнце пряталось. С пологих склонов сопки дул легкий ветерок, неся с собой звуки леса. А навстречу им из красного уголка неслись задорные переборы гармоники. Это Гомбо старался на своем стареньком баяне. Но на танцы, куда он приглашал, редко кто шел. То ли все аилы уехали на летники, то ли многие предпочитали гонять мяч по мягкой траве, чем шаркать подошвами в пахнущем сыростью красном уголке, — словом, работающие люди шли туда неохотно. А Гомбо не унывал, наслаждаясь своей игрой. Сидел, склонив голову к мехам, надвинув на брови кепку, как тот залихватский русский парень, которого показывают в кино, и все быстрее перебирал пальцами по рядам белых пуговиц…

Красный уголок помещался в низеньком старом доме с высоким каменным крыльцом, на западной стороне заводского поселка. Чтобы освободить место для танцев, Гомбо отодвигал к стенам несколько длинных скамеек и начинал играть. И сегодня, по обыкновению, он играл в одиночестве, когда вошли Дагдан и Хажидма. Не обращая на Гомбо внимания, они обнялись и начали танцевать. Охваченные радостным волнением, они были как в тумане и не заметили, сколько времени протанцевали. Вдруг Дагдан услышал, что его окликают по имени. Он поднял ошалелые от счастья глаза и не сразу заметил стоящего возле двери с баяном под мышкой Гомбо, который держал свободную руку на выключателе. Никого, кроме Гомбо, не было. Может, и вообще никто больше не приходил?

— Пора домой! Уже поздно, одиннадцать часов, — сказал Гомбо и выключил свет.

Все трое вышли. Становилось прохладно. На темном небе поблескивали звезды, а по восточному краю его неровным частоколом высились заводские трубы.

Пошли к летникам. Все молчали. Хажидма, склонив голову к плечу Дагдана, держалась за его локоть и нежными глазами поглядывала на него.

— Сегодня мы втроем хорошо потанцевали! — вдруг восхищенно проговорил Гомбо.

— Конечно, — рассеянно улыбнулась Хажидма.

— Дагдан, сегодня вечером танцы в красном уголке были последний раз, — сказал Гомбо и вздохнул.

— Почему последний? — спросила Хажидма.

— Кто его знает, может, будет война, — отчужденно ответил Гомбо и еще глубже вздохнул.

— Что ты болтаешь? — встревожилась Хажидма и остановилась.

— Разве вы не слышали? Объявили призыв.

— Что?! — встревожился Дагдан.

— Сегодня приезжал председатель сельхозобъединения. В списке есть и наши с тобой фамилии. Что поделаешь, пришло время — надо служить. Только бы войны не было, — уже спокойнее продолжал Гомбо. — А я думал, ты уже знаешь. Вот, думаю, пришли вы с Хажидмой потанцевать напоследок. Потому и старался для вас. Ну, пока, до завтра… — Гомбо протянул руку, мехи баяна, висевшего на его длинной, костлявой спине, растянулись с резким стоном, так что все трое невольно вздрогнули. Этот резкий звук, как крик сыча в ночи, казалось, вторит какому-то несчастью, и невольная тревога на миг закралась в их души…

Все это было вчера.

Да, все это было только вчера. И этот вчерашний день до мельчайших подробностей встает сейчас в памяти Дагдана. Может, все, кому предстояло идти на военную службу, проводили такие вот бессонные ночи?

«И брат мой тоже не спал… Кто знает, куда он ходил в тот вечер, может, к Дэлгэрме, но когда возвратился ночью и тихонько лег спать, кровать долго поскрипывала под ним, и слышно было, как он тяжко вздыхает в темноте».

Вспомнилось Дагдану то далекое летнее утро, залитое янтарно-красноватыми лучами солнца. Дагдан, щурясь от солнца, стоял возле юрты, держа в руке кумыс в большой деревянной чашке. В это солнечное утро даже вкус кумыса казался не таким, как всегда.

Дагдан стоял и прислушивался к звукам начинающегося дня. Где-то галдели ребята, в карьере со скрежетом сыпались камни, кто-то весело свистел. Журчала речка, которая протекала через поселок. Она была голубая, как небо. Порой казалось, что в нее упал кусочек неба, опрокинутого над долиной, которую со всех сторон теснили сопки. Тишину того безмятежного утра нарушало еще мычание идущих на пастбище коров. Над карьером, расположенным высоко в горах, вдруг взлетал тугой клуб пыли, потом доносился глухой взрыв.

И так явственно, так отчетливо вспоминались звуки того далекого утра, что картина его во всей солнечной яркости вставала сейчас перед глазами Дагдана. Может, это был первый миг, когда он, беззаботный мальчишка, впервые осознанно воспринял мир, увидел его краски и услышал звуки. Тогда весь мир для него замыкался в той самой долине, протянувшейся на север. Если идти вверх по течению реки, эта долина, поросшая густой травой и цветами, упиралась в лес, а если идти вниз по течению реки, переходила в длинный косогор, исчезающий на горизонте. Справа и слева долину теснили сопки. И как раз где-то в середине ее, там, где смыкались две коротенькие пади, спускающиеся с противоположных хребтов, бил прозрачный холодный родник. В зимнее время он замерзал шишковатой ледяной горкой, а летом звонко журчал веселым, несмолкающим бульканьем. И название у него было музыкальное, ласковое — «Асгана».

Хоть и маленькая была их долина, там, как и всюду, в других более именитых местах, днем на небе сияло солнце, ночью светил ясный месяц и мерцали яркие звезды. Поэтому Дагдан любил эту падь, где впервые перепачкал ноги в земле, где в беззаботных играх прошло его детство.

Дагдан лежал, и воспоминания шли вереницей.

Брат Чулун работал на руднике в горах. И он часто карабкался по каменистым тропам, неся брату еду.

То лето выдалось особенно жаркое. В полдень, когда солнце достигало зенита, жара становилась как в пекле. Раскаленный камень нещадно жег ноги. Но его, Дагдана, жара не пугала. Он нес чай брату, и душа его радовалась: больше всего на свете он любил старшего брата.

Брат, увидев Дагдана, бежал навстречу, обнимал, будто не видел год.

— Пойдем, братик, в тень. Умираешь, верно, от жары. Вот спасибо, что не поленился прийти, — говорил он, улыбаясь сдержанной, но ласковой улыбкой.

Потом шли в ущелье, где отдыхали в тени другие рабочие, и брат дарил ему красивые узорчатые камни.

— Попей чайку. — И брат раскладывал на газетной бумаге разную снедь. А сам пил и пил вкусный молочный чай до седьмого пота.

Чулун был могучего сложения. Займись он борьбой, он стал бы знаменитым борцом. Иногда Чулун во время обеденного перерыва затевал борьбу со своими друзьями. При этом не делал обманных движений, как другие борцы на надоме, а шел на противника открыто и прямо; обхватив его, поднимал в воздухе и легонько клал на землю. Потом безобидно и весело смеялся, как ребенок.

У брата была одна слабая сторона: он страшно боялся щекотки под коленками. Человек, знающий эту слабость, умудрялся быстренько нырнуть под него и схватить за эту самую подколенку. Тогда брат становился беспомощным, закатившись в смехе, падал на землю и долго не мог прийти в себя.

Попив чаю, он брал в руки кувалду и отправлялся раскалывать камни. Работал он в одних трусах. Его темно-коричневое тело поблескивало на солнце. Когда он с высокого взмаха ударял по валуну величиной с добрый сундук, камень раскалывался на многие куски. В эту минуту брат напоминал сказочного богатыря. По рукам, спине, по груди, икрам ног — по всему его упругому телу ходили тугие комки мускулов, словно какие-то живые существа двигались под кожей.

Однажды в обед выдалась особенная жара. Все кругом замерло, поникло под палящими лучами солнца. Брат не стал, как всегда, пить чай в тени скалы. Он вышел из карьера, вид у него был встревоженный, брови сдвинуты. Брат долго молча смотрел в синеющую даль и вдруг спросил:

— Дагдан, ты ведь мужчина?

— Да, мужчина, — ответил я.

— Ты теперь мужчина, тебе двенадцать лет. И ты ведь закончил четыре класса. Образованный человек, можно сказать. А брат твой не знает ни одной буквы. После смерти отца он стал кормить вас, все время работал, учиться ему было некогда, — с горечью проговорил брат, все еще всматриваясь в даль.

К чему все это он говорил?

— Раз ты грамотный, должен помочь брату… Может, ты сейчас не совсем понимаешь. Но это не имеет значения. Только ты никому не говори… Это большая тайна. Я тебе ее потом открою. Никто, кроме нас с тобой, не должен ее знать. А сейчас иди домой, найди бумагу, карандаш и спрячь где-нибудь. Когда вечером кончу работу, ты меня встречай.

Чай пить в этот день брат не стал.

В тот день после смены он открыл ему тайну. Это было вдали от карьера, в роще.

— Принес бумагу и карандаш? — спросил он. — Ну, хорошо… Пиши тогда…

Брат очень волновался и никак не мог произнести те слова, которые хотел сказать. Ходил взад и вперед и бормотал что-то.

— Пиши, — наконец начал он. — Пиши… Дорогая… Дорогая Дэлгэрма! — наконец выговорил он. — Я не знаю, о чем писать тебе…

Брат покраснел, и лоб его покрыли бисеринки пота. На него было жалко смотреть. Никто никогда не видел его в таком состоянии. Можно было подумать, что это письмо в одну страничку было величайшим испытанием его жизни.

Понемногу Чулун справился с собой и, шагая взад и вперед, с великими муками продиктовал письмо. В конце велел проставить свое имя, взял письмо в руки, посмотрел на него, потом осторожно сложил и решительно сказал:

— Братик мой, возьми это письмо и отнеси. Только никому не показывай. Дэлгэрма как раз кончила работать. Передай ей потихоньку и спроси, когда ответ ждать. Ты понял меня? Сейчас ты докажешь, мужчина ты или нет. Брат твой будет тебе очень благодарен…

И он, Дагдан, побежал к штольне. Хотя лет ему было немного и кровь, как говорят, была еще жидковата, он с почтением относился к тайнам взрослых и был очень рад поручению брата. Он бежал, не чуя под собой ног, и ему казалось, он прикоснулся к такому, о чем сверстники и понятия не имеют.

Вечерняя смена уже началась. Бледно-голубой дым, идущий из обжигальни, тянулся, как длинный хадак[2], обволакивая подножие горы.

Пониже обжигальни на площадке сидели девушки в спецодежде и маленькими молотками дробили известь. Их удары сливались в дружный металлический звон.

Хотя все девушки были одинаково повязаны платками, Дэлгэрма казалась самой красивой. Она была маленькая, с тонкой талией и ямочками на щеках.

— Дэлгэр!

Дэлгэрма подняла голову на этот негромкий оклик, улыбнулась:

— Дагдан? Ты чего здесь?

— Мама наказала повидаться с вами. Идите сюда…

Да, это поручение открывало для меня новые миры. Меня увлекала за собой какая-то неведомая сила. Я побрел к реке, сел на большой гладкий валун. Косые лучи заходящего солнца удлинили тень горы. Я сидел и думал о таинственной связи между мужчиной и женщиной. Первый раз прикоснулся к этой тайне. И, наверное, поэтому кончилось в тот день мое детство.

На другой день я принес брату ответ Дэлгэрмы. На листе выстроились в ряд ясные, как напечатанные, буквы, написанные ее рукой. Брат рассматривал письмо внимательно, будто на самом деле читал. Смотреть со стороны — можно было подумать, что у него плохое зрение. Он и впрямь ослеп, раз видел, как светится всеми цветами радуги драгоценный клочок бумаги, который он держит в руке. Брат долго стоял молча. Наконец, словно очнувшись, сказал:

— Братик, читай.

Я стал читать спокойным, как бы равнодушным голосом. И чем дальше читал нежные слова Дэлгэрмы, тем яснее ощущал радость, которую испытывал за брата. Лицо у брата изменилось, взгляд стал ласковым, мягким. Это был взгляд человека, нашедшего то самое, единственное в жизни, счастье. Поцеловав меня, брат возбужденно вскочил на ноги и, взяв письмо из моих рук, бережно спрятал на груди.

Так я шагнул в жизнь. Я понял тогда, что в этом мире существует нечто прекрасное и светлое, освещающее человеческие отношения. Я радовался за брата и плакал сладостными слезами. Только я один знал тайну этих писем. Я писал письма Дэлгэрме от имени брата и читал брату Чулуну ее трогательно-нежные ответы. За каждым словом писем мне слышались голоса тех, кто их писал. Когда брат мой густым басом говорил у меня над ухом: «Дэлгэрма моя, до каких пор мы будем так мучиться? Нам пора подумать о нашей жизни. Я вчера говорил с матерью. Она очень рада. Давай к осени снарядим отдельную юрту и будем жить вместе», — мне мерещилось, что в ответ слышится жаркий шепот Дэлгэрмы: «Чулун мой, нынче ночью ты приснился мне… Будто мы с тобой, взявшись за руки, бежим по широкой степи, сплошь покрытой цветами. А как красиво было вокруг! Все цветы да цветы. Еще текла такая же, как наша, голубая речка. Трава на ее берегу такая мягкая, будто ходишь по шелку. А когда ляжешь на нее, небо кажется совсем близко. Вдруг мы заметили, высоко по небу летит пара лебедей… Глядя на них, я радовалась, что рядом ты. Самый близкий мне человек в этом мире — ты…»

Ночь проходила неторопливо. Мир дышал блаженным покоем. Хажидма спала тем спокойным, безмятежным сном, который бывает лишь у не познавших горя детей. Так сладко и крепко может спать человек, не только верящий в то, что жизнь прекрасна, но и не ведавший еще, что бывает в ней добро и зло, мрачное и светлое.

Прошло много дней с тех пор, как впервые обменялись письмами брат и Дэлгэрма. Они стали встречаться, ходили к роднику Асгана. И было ясно, что на этом свете одним семейным очагом станет больше.

Но однажды брат не дождался в условленном месте Дэлгэрму. Огорченный, пошел он к ее дому. У них не спали. В окнах горел свет, и в доме были люди. Было похоже, что они заняты очень важным разговором. В мелькающей за окном тени брат узнал Дэлгэрму и по движению рук ее понял, что она плачет. Не знал только и не мог узнать, отчего плачет. Может, он сам был виноват в чем-то? Но он не чувствовал за собой вины. Утром, часов в пять или шесть, брат вернулся домой.

— Сходи-ка, братик, если можешь, повидайся с Дэлгэрмой. Много не спрашивай. Выслушай только, что она скажет, и беги обратно. Я тебя буду поджидать возле обжигальни… Возьми ведерко для молока, на, возьми деньги, — сказал он торопливо.

Солнце только встало, и лучи его едва коснулись низенького дома для рабочих с небольшими окнами, который стоял на западном склоне. Семья Дэлгэр приехала к нам недавно, еще двух месяцев не прошло, как они въехали в этот дом. Отец ее, человек с окладистой бородой, широкой грудью и суровым взглядом, недавно стал работать на руднике. Мать, высокая и костлявая, казалась не очень приветливой. Когда я вошел, Дэлгэр сидела на кровати и расчесывала волосы. Лицо ее заметно осунулось, но черные глаза глядели тепло, ласково. Мать разливала чай, а отец только вставал — сидел на кровати и обувался.

— Зачем пришел, мальчик? — недовольно спросила ее мать.

— Мама за молоком послала, — ответил я.

— Молока нет, — буркнула она и подозрительно глянула, будто хотела узнать, действительно ли за молоком пришел. Дэлгэр прибрала волосы и торопливо пошла к выходу.

— Нет у нас молока, — бросила она на ходу и глазами показала на дверь. На улице шепотом добавила: — Отнеси эту записку брату. Скажи, что я очень его жду.

Откуда мне знать было тогда, какое нерадостное письмо несу я брату!

«Мой любимый Чулун! Прошли времена наших счастливых свиданий. По словам отца выходит, что я уже чужая невеста и сама себе не хозяйка. Монхдорж, тот, что возит дрова для обжигальни, из одних с нами мест. Мы много лет жили по соседству с его семьей, пасли им скотину. Когда я была совсем маленькой, меня, оказывается, обещали ихнему сыну Лута. Выходит, я его нареченная невеста, а он мой повелитель. Кажется, Лута узнал кое-что про нас с тобой и нажаловался моим родителям. Но ведь я же не скотина и не вещь, которую можно продать. Я человек и должна сама решать свою судьбу. Чулун мой! Я сказала отцу, что все равно не пойду кипятить чай для человека, которого не люблю. Ты — моя жизнь. Если ты рядом, мне не нужен и родительский дом. За тобой пойду куда угодно, хоть на край света…»

Я не смог до конца прочесть письмо. Голос мой задрожал, и из глаз полились слезы.

— Читай до конца, братик, читай, — попросил брат, едва сдерживая себя.

Дрожащим голосом я дочитал записку. Брат мой долго молчал, потом заговорил сквозь стиснутые зубы:

— Ах, вот они как! Не старое время, чтобы измываться над человеком. Но я им объясню, кто прав, кто неправ…

И в моей душе клокотало возмущение. Я так сильно сжимал свои кулаки, что ногти отпечатались на ладони.

Прошло немного времени. Однажды брат возвращался с работы, на пути ему встретился верховой на сытой саврасой лошади и начал что-то говорить очень громко. Я стоял возле дома, ждал брата, но, услышав громкие голоса, бросился на шум. Когда я добежал, брат и Лута уже схватились. Брат поднял его и бросил на землю.

— А ну попробуй еще сунься! — крикнул он.

Стали собираться люди.

Лута поднялся с земли. По лицу его текли ручьи пота. Вдруг он схватил бамбуковый кнут длиной в добрый аршин. У брата в руках не было ничего, но он даже не пошевельнулся. Как стоял, так и остался стоять.

— Да разнимите же их! Искалечат, убьют друг друга! — зашумели в толпе.

— Не вмешивайтесь! Сами разберутся! — властно скомандовал кто-то густым басом. То был отец Дэлгэрмы.

— Брат! Брат! — закричал я и бросился к нему. — Братик мой, не надо! Отойди от него. Ты же мужчина.

— Жулик проклятый! — сказал Лута и плюнул брату под ноги.

Брат не шевельнулся.

— Если ты человек, вымолви слово! — свирепел Лута. — Поговорим как люди.

Брат не двигался и молчал.

В этот миг Лута взмахнул кнутовищем и ударил брата по лицу. Брату, наверное, было очень больно, потому что на лице сразу появилась красная полоса, но он и тут не шевельнулся. Только слегка качнул головой.

— Что он делает?

— Удержите его!

— Совсем озверел, дикарь проклятый!

— Чулун, чего стоишь? Дай ему! — зашумели люди.

Но брат продолжал стоять, стиснув зубы. Увидев, что он стоит как каменное изваяние, Лута растерялся.

— Ты бей, Лута! Чего робеешь? Вот мое лицо, перед тобой. И кнута у меня нет, — убийственно спокойно сказал брат.

— Тьфу! — снова плюнул Лута. — А что, мало тебе? Еще требуется, да? Можно еще! — Лута замахнулся кнутовищем.

Брат стоял все так же невозмутимо.

В этот миг раздался пронзительный крик Дэлгэрмы:

— Не смей!

Растолкав людей, она подбежала к брату, обняла его и, обращаясь к окружившим их людям, спросила:

— Что же вы стоите? Разве не видите, что человека убить собираются?

Лута растерянно опустил кнутовище.

— За что ты бьешь Чулуна? Что он тебе сделал? — гневно обратилась к нему Дэлгэрма.

К ней подскочил разъяренный отец, схватил за руку и поволок прочь.

— Замолчи! Сука бесстыжая! Тебе какое дело до мужских споров?

Тут несколько человек бросились на Лута, другие схватили брата и развели их в стороны. Если бы люди не вмешались, неизвестно, чем бы все это кончилось.

А на другой день была внезапно объявлена мобилизация. И брат, и Лута были призваны в армию… То была осень 1944 года.

Дагдан печально вздохнул. Кругом стояла немая тишина, словно все на свете сговорились не мешать его думам. Но вдруг откуда-то издалека раздался приглушенный расстоянием звон колокольчика.

«Что за колокольчик звенит всю ночь?» — подумал Дагдан. Потом вспомнил, что, когда был маленьким, только начал ходить, мать привязывала к его ногам колокольчик, он все время звенел, и мать знала, где ее сынок. Может быть, и сейчас какой-нибудь малыш делает свои первые шаги по этой земле? Первые шаги хотя и трудно даются человеку, доставляют ему ни с чем не сравнимые радость и гордость. С каждым шагом хочется идти еще дальше, и, охваченный этим неодолимым стремлением, шагает и шагает вперед маленький человек.

В ту осень все мужчины завода были мобилизованы в армию. Стало хуже и с продуктами. Утром мать собирала остатки масла, обмазывала им котел и приготавливала мучную болтушку. С тех пор, как брата мобилизовали, жизнь семьи стала трудной. Младшие братья и сестры плакали, прося есть. Самым старшим в семье был теперь Дагдан. Стало ясно: не пойдет он работать — в доме не будет ни куска хлеба. Но он был не в силах делать работу брата, а стало быть, и получать столько, сколько брат, хотя и работал до изнеможения. Однажды утром его вызвал мастер и сказал:

— Братик мой, ты еще жидковат для работы на руднике. Мы решили отправить тебя на лесозаготовку. Ты ведь знаешь Дэлгэрму. Иди к ней. Вы с ней будете заготавливать дрова на перевале Южном.

Дагдан очень обрадовался: работать с Дэлгэрмой было для него верхом счастья…

На лесозаготовке он первым делом познакомился с лысым волом-хайнаком[3]. У того была огромная голова со сломанным рогом, и он недовольно ею мотал. Наверное, оттого, что им понукало множество хозяев, он был на редкость сообразительным. Знал, над кем можно поиздеваться. Сколько труда и терпения требовалось Дагдану, чтобы управиться с ним! Подойдет к нему, а он глянет огромным, наполовину белым глазом и начнет рыть землю передними копытами. При этом еще ревет, как готовящийся к бою бык. А в это время на гребне горы, поросшей островерхими соснами, появляется солнце, будто там расцветает волшебный цветок. Красноватые лучи его радугой переливаются на покрытых инеем лохматых ветках, на белых горах, на заснеженных долинах. Каким красивым казался Дагдану окружающий мир! Сколько раз стоял он, изумленный восходящим солнцем, сколько раз огонек радости загорался в его груди! И кто знает, может, этот огонек и помог ему выжить в ту трудную пору?

В эти минуты Дагдан забывал про злонравного вола-хайнака. И тот без промедления давал деру. Услыхав скрип снега, Дагдан спускался с небес на землю и бежал за хайнаком. Хайнак понимал: никуда не деться ему от маленького паршивца. Остановится, грозно качнет головой: смотри, дескать, со мной шутки плохи. Дагдан издали кидал на его спину веревку, а он, почесывая себя целым рогом, будто отбиваясь от мух, умудрялся сбросить веревку. Но Дагдан снова и снова накидывал на него веревку, так что в конце концов это ему удавалось. Потом Дагдан вел вола к палатке, запрягал в волокушу. К тому времени солнце окрашивало лес и все вокруг цветом, напоминавшим чай с молоком. И снег, и тени деревьев казались тогда медово-желтыми.

— Дагда-ан! Дагда-ан! — раздавался по чуткому утреннему лесу далекий окрик Дэлгэрмы.

— Аа-а! — кричал он в ответ.

— Хайнака пригони-и! Побыстрее! — слышалось из леса.

Дагдан, скользя на леденисто-гладкой дороге, карабкался на гору, хайнак тяжело плелся за ним, широко раздвигая скользящие ноги.

С вершины горы слышался стук топора. Измученные скользкой дорогой, которая днем подтаивала, согретая лучами солнца, а ночью заледеневала, Дагдан с хайнаком останавливались на минуту и, передохнув, двигались дальше. Скоро солнечный свет заливал все вокруг, и лохматые, заиндевелые деревья рисовали по бокам дороги волшебный узор.

Дэлгэрма быстро размахивала звенящим топором, очищая от сучков и веток сваленное вчера дерево. Это была сейчас не та веселая хрупкая девушка, которую он видел летом в обжигальне. Она похудела, от постоянного прикосновения к камню и дереву руки затвердели, лицо почернело от солнца и ветра. От прежней Дэлгэрмы остались только черные, как ягоды черемухи, глаза, их спокойный, кроткий взгляд, проникающий в душу. Тяжелый труд, нелегкая жизнь могли изменить лицо человека, но живую искорку в глазах погасить не могли.

— Братик мой, скорее! Сегодня надо спуститься пораньше, — сказала она, жарко дыша, когда наконец Дагдан поднялся к ней. — Хорошенько привяжи хайнака и собери все эти ветки.

Сегодня должна прийти подвода. Подводой здесь называли десять огромных телег, которые, звеня тремя большими колокольчиками, прикатывали через Северный перевал. Их пригонял огромного роста старик в длинноухой шапке-ловузе, сшитой чуть ли не из целой лисицы, и в толстом белом овчинном тулупе с густой и длинной шерстью.

Приезжая на лесосеку, дед Дамдин непременно оставался ночевать с дровосеками. Перед сном, накинув шубу, поджав под себя ноги, он усаживался на войлочном матраце, который ему стелили, и, не вынимая изо рта трубки, подолгу рассказывал о новостях центральной усадьбы, о напряженном положении на далекой восточной границе, о возможной войне. Говорил, что наши ребята живы, здоровы, путь их пока удачлив. Утром он уезжал, увозя заготовленную древесину. Уже через два дня после его отъезда Дэлгэрма и Дагдан начинали ждать его. Наверное, потому так нетерпеливо ждали, что хотели получить весточку или письмо от брата. Раньше, ожидая письмо от брата, Дагдан немного мучился угрызениями совести. Он боялся, что Дэлгэрма, привыкшая к его почерку, увидит чужую руку и обидится. В самом деле, получив от Чулуна первое письмо и прочитав адрес, Дэлгэрма вопросительно посмотрела на Дагдана. Он покраснел и опустил глаза. Она тем временем прочитала письмо и глубоко вздохнула. Хотя по почерку письмо показалось чужим, но содержание было такое знакомое. Конечно, это. Чулун — его слова, дышащие волнением и нежностью. Эти чувства, видно, передались Дэлгэрме, и лицо ее озарилось радостью.

Свои письма Дэлгэрма посылала с Дамдином. Он опускал их в почтовый ящик. Но как-то раз Дэлгэрма попросила Дагдана написать заявление, чтобы зарплату переслали через деда Дамдина. Взяла она заявление, пробежала глазами и растерялась.

— Так это ты… — Она хотела что-то спросить, но голос ее оборвался. — Как же твой почерк похож на почерк Чулуна! — проговорила она и покраснела.

Дагдан, смущенно уставившись в землю, ничего не сказал. И Дэлгэрма на этот раз промолчала. Но во время короткого отдыха на рубке леса она вдруг позвала его:

— Дагдан!

— А!

Дэлгэрма, не поворачивая головы, спросила:

— Ты все мои письма читал, да?

— Читал.

— И письма брата тоже?

— Это я писал письма, он диктовал мне, — тихо ответил Дагдан. — Брат мой не умеет читать и просил меня…

Дэлгэрма ничего не сказала. Только тяжело вздохнула.

С этой поры она стала относиться к Дагдану с особенной нежностью. Причиной тому было еще одно обстоятельство. Осенью они перебрались на Синий перевал. Однажды к ним заехал пьяный. Он попил чаю, потом поднял руку, намереваясь то ли обнять Дэлгэрму, то ли небрежно хлопнуть ее по плечу. Дагдан бросился к нему, вытолкнул из палатки. Тот, видно, обиделся, что его вытолкнул такой сопляк, он засучил рукава и полез в драку. Дагдан не испугался, по примеру брата Чулуна гордо поднял голову и встал, ожидая удара.

— Тебе не стыдно, Содном? Сейчас же перестань! — спокойно сказала ему Дэлгэрма.

Содном остановился. Скрипя зубами, сказал с угрозой:

— Паршивец сопливый! Попробуй только еще сунься в дела взрослых! — И, уходя, добавил: — Я еще вернусь, Дэлгэрма.

Дагдан сердцем почувствовал недоброе.

В тот вечер Дэлгэрма позвала его, поцеловала в лоб и сказала:

— Дагдан, братик мой, ложись вместе со мной, ладно?

Она постелила постель, и они легли вместе. Дагдан почувствовал, что Дэлгэрма совсем уж не такая большая, и ему стало очень неловко: он впервые в жизни спал рядом с девушкой. Дэлгэрме, как видно, тоже было не очень удобно, потому что она напряженно молчала.

Все вокруг стихло. Темная осенняя ночь, казалось, тоже устало вздремнула. Только лениво жевал жвачку сытый вол, лежащий где-то рядом за матерчатой стеной палатки. Дагдану не спалось. Он чувствовал себя отважным храбрецом. Ночь, глухомань еще прибавляли ему храбрости. Он отгонит от Дэлгэр и зверя, и лиходея, если они посмеют сунуться к ним. Он понимал, что Дэлгэрма положила его с собой, чтобы защититься от того пьяного. И он защитит ее, чего бы это ни стоило.

— Дагда-ан, — вдруг тихо позвала она.

— Что-о?

— Сколько тебе лет?

— Двенадцать…

— Да, еще маловат… Было бы хотя бы восемнадцать, разделил бы со мной мое горе.

Дагдан ничего не сказал в ответ. Он думал о брате: «Где ты сейчас находишься, братик? Думаешь ли в этот миг о нас с Дэлгэрмой?»

Снаружи послышалось легкое покашливание. Наверное, это Содном. Дагдан хотел выскочить навстречу, чтобы защитить честь брата. Но Дэлгэрма, схватив его за руку, шепнула ему в ухо: «Лежи тихо. Что бы ни случилось, не вставай. Я сама справлюсь».

Распахнув палатку, вошел Содном и стал чиркать спичкой. Но спичка, как нарочно, не зажигалась. Было слышно, как Содном пыхтит. Потом он потихоньку позвал: «Дэлгэрма!» Та не ответила. Содном подошел к постели, присел, тяжело дыша, на корточки и стал осторожно шарить рукой. Нащупав голову Дагдана, испуганно отдернул руку, словно прикоснулся к чему-то горячему. Потом быстро отполз в угол, зажег наконец спичку и стал вглядываться в темноту. Наверное, он догадался, кто спит рядом с Дэлгэрмой. Осмелев, зажег свечку, которая стояла рядом, в латунной плошке на ящике, и стал снова потихоньку приближаться к постели. Дагдан очень испугался: ползущий на коленях Содном со свечой в руке походил на ночного разбойника.

— Уходите отсюда! — закричал он изо всех сил. — Я про вас брату Чулуну расскажу. Пожалуюсь начальнику Дамбию! — И громко заплакал. А еще хотел называться мужчиной.

Дэлгэрма поднялась на постели, загораживая его собой, и тихо сказала:

— Совесть у тебя есть, Содном? И не стыдно тебе перед ребенком? Уезжай отсюда!

Содном сразу протрезвел. Поставил свечку на землю, постоял немного, потом, видимо, поняв, что дела его плохи, нехотя поплелся к выходу…

Работа на лесозаготовке была для нас слишком тяжелой. И с едой было плохо. Из дома изредка присылали несколько сухих лепешек, приходилось подбирать каждую крошку. Конское и козье мясо было постным и жестким, совсем не жевалось, но все-таки мы не голодали. Больше страдали от того, что не было спичек. По утрам, отправляясь на работу, Дэлгэрма отрезала от сукна, которым была покрыта старая шуба, узкие ленты, туго плела их и кончик зажигала от огня. Самодельный фитиль долго горел, целый день в глубине леса теплился синенькой струйкой дымок. Иногда Дэлгэрма вешала фитиль на ветку и то ли из любопытства, то ли желая утолить тоску закручивала тоненькую, в мышиный хвост, самокрутку, прикуривала от кончика веревки. И тогда ее нежные, пухлые губы двигались как-то неумело, смешно.

В полдень, собрав кучку сухого хвороста и бросив на нее сухой лошадиный помет, Дэлгэрма начинала дуть на кончик тлеющего фитиля. Хворост занимался, и она ставила на огонь почерневший от копоти алюминиевый чайник. После обеда Дэлгэрма ложилась и отдыхала, подложив под голову руки. Глядя в небо, она иногда вздыхала и тихонько звала:

— Дагда-ан!

— А-а!

— Тебе тяжело?

— Нет, совсем не тяжело.

— Ишь какой храбрый! — ласково говорила она и, думая о чем-то своем, умолкала.

Потом, как бы забываясь, вскрикивала с тоской:

— Когда же они вернутся?!

Дагдан глубоко вздохнул. На улице стояла такая тишина, что становилось жутко. Перед грозой или перед страшным черным бураном на какой-то миг устанавливается вот такая напряженная тишина. Колокольчик звенел все ближе. Дагдан прислушался, и тогда звон вдруг превратился в одинокий собачий лай. В душе Дагдана шевельнулась жалость к этой усердной твари: глухая полночь, все спят, а она лает на страх недоброму человеку, охраняя хозяйский покой.

Хажидма все еще спала. Время от времени она чему-то улыбалась во сне, и лицо ее озарялось счастливым светом. «Какой же я неспокойный человек! — подумал Дагдан, глядя на нее. — Спать бы мне так же сладко, как спит она. Если бы душа моя была так же чиста и невинна, как у нее, если бы она не испытала столько горя, и я не стал бы мучиться думами всю ночь напролет. Человека всю жизнь преследуют беды; одних они ломают, другим закаляют душу и тело. На мою долю еще в детстве выпало много испытаний. Говорят, есть птицы, которые бросают гнезда с яйцами, если на них пала тень человека. Так и на мое неокрепшее детство упала тень войны. В двенадцать лет я узнал, что существует светлая, большая любовь, что иногда за эту любовь приходится платить дорогую цену. Я увидел, как можно горевать по любимому, узнал меру страдания любящего сердца в разлуке. Военное лихолетье оставило в моей душе след на всю жизнь. Я за один год стал мужчиной».

— Да, это все так, — прошептал вдруг Дагдан и с тревогой посмотрел на спящую Хажидму.

Именно в те дни я и подружился с Хажидмой. В ту осень, когда мы поехали на лесозаготовку, в лес прискакала маленькая девочка с большими, будто испуганными глазами, с берестяным туеском в руке. Своего тихого белого коня она стреножила возле леса, взяла меня крепко за руку, и мы пошли в лес собирать бруснику.

Был сентябрь. Деревья все пожелтели. По лесу гулял уже прохладный ветер, срывая с ветвей и стеля под ноги сухие листья. Мы пошли прямо на перевал. Брусника начиналась почти у самой вершины. На вершине перевала в окружающую тишину вдруг врезался страшный рев моторов, и с севера в небе появились один за другим самолеты. Хажидма испуганно прижалась ко мне. Я тоже испугался, и через миг, побросав свои туесочки, мы что есть силы бежали под гору. Сколько было самолетов, я сейчас не помню. Выстроившись рядами по три, они улетали куда-то на юго-восток. Мы тогда спрятались под большой осиной и, прижавшись друг к другу, дрожали. Когда самолеты скрылись из виду, все еще вздрагивающая Хажидма взяла мою руку и, положив ее на свое сердце, спросила:

— Послушай! Сильно бьется?

Сердце ее в самом деле сильно колотилось. В эту минуту я впервые почувствовал нежную жалость к Хажидме. Может, тогда и родилось наше чувство? Да нет, наверное. Потому что мы были слишком еще малы. Но когда я нащупывал биение ее сердца, ладонь коснулась чего-то такого волнующего, что я вдруг сильно смутился… Только напрасно мы тогда перепугались. То были наши самолеты, улетающие на юго-восток.

Хажидма часто стала приезжать к нам. Мы наполняли ее берестяные туесочки брусникой, играли, прячась друг от друга за деревьями. Их зимовье было возле северного перевала. Отца и мать я не знал. Но знал, что Хажидма в этом году из школы насовсем приехала к родителям.

Гул тех самолетов — первое услышанное мною эхо войны. Потом как-то поехал я в сомонный центр за разрешением на рубку леса и около столовой увидел какие-то чудные машины. Каждая тащила за собой большие пушки на колесах. Стволы пушек были зачехлены, и на чехлах осела дорожная пыль. Это были приметы скорой войны. Я долго стоял у столовой, провожая глазами те машины с пушками на прицепе, пока они совсем не скрылись из виду, и гадал о том, умеет ли мой брат стрелять из таких пушек, но я и подумать не мог, что следующим летом грянет на нашей земле война.

Та зима оказалась невыносимо длинной. Миг, пролетающий незаметно, длился для нас целую вечность. Может, оттого время стало таким томительно долгим, что мы ждали писем от брата? Я нелегко привыкал к изнурительному труду на заготовке леса. От пилы на руках у меня наросли мозоли. Самое тяжелое было катить по твердому, сухому снегу толстые бревна и взваливать их на волокушу. Самое легкое — обрубать суки у поваленных деревьев. Дэлгэрма эту работу всегда оставляла мне.

От брата письма приходили редко, зато Лута писал чуть ли не каждый день. Взглянув на обратный адрес, Дэлгэрма рвала его письма и бросала в огонь. А письма брата читала и перечитывала. Иногда читает письмо, а в глазах слезы. За ту трудную зиму Дэлгэрма увяла, как цветок, побитый засухой. Лицо осунулось, в глазах поселилась тоска, смотреть на нее было больно. К весне она стала совсем молчаливой, нередко плакала ночами, тихонько и нежно звала брата, шептала в темноту:

— Неужели так и пройдет моя молодость? Где ты сейчас, Чулун мой? Приезжай ко мне, я так по тебе тоскую!..

Но на этот призыв любви отвечал только зимний ветер своим пронизывающим душу свистом.

Когда наступил белый месяц[4], Дэлгэрма просеяла через сито последнюю муку, мелко нарезала козье мясо и сделала бузы[5]. Расколов две головки сахара, приготовила угощение, и мы поздравили друг друга с Новым годом. Она посадила меня в самый центр, будто потчевала старшего, уважаемого человека, поставила передо мной угощение и налила чаю.

— Братик мой, ты стал мужчиной, — сказала она, вытаскивая из клубящегося пара бузы. — Ешь, ешь, братик. Только сначала, по нашему обычаю, поприветствуем друг друга.

Я встал, протянул Дэлгэрме руки, а она поцеловала меня в лоб. Потом, помолчав немного, сказала:

— Братик мой, поцелуй сестру!

Я нерешительно подошел к Дэлгэрме, коснулся губами ее лба. Лицо Дэлгэрмы вспыхнуло, она отвернулась и вытерла слезинку. Почему она попросила об этом, я так и не понял. Но в душе был горд: в ту памятную новогоднюю ночь я от имени брата Чулуна поцеловал его невесту Дэлгэрму.

После белого месяца кончилась мука. Мы сообщили об этом в поселок, но с мукой, видно, было туго везде, и нам ее не прислали. Вскоре кончилось мясо. Дэлгэрма спустилась в поселок и на другой день вернулась пешком, неся на спине две тощие, синие ноги козы.

Работа наша становилась все труднее. Топлива не хватало, несколько печей на заводе стояли холодные. Надо было любой ценой обеспечить их топливом. Мы с Дэлгэрмой входили в лес на рассвете и возвращались, еле волоча ноги, густыми сумерками.

Снова наступила осень. Из разговоров взрослых я понял, что война кончилась. Но мы все еще оставались на лесозаготовках. Дед Дамдин всю осень туда-сюда ездил на своей подводе. Однажды он сказал:

— Начальники говорят, вы хорошо работаете. Но топлива все равно не хватает, чуть обжигальни не встали. Очень туго приходится.

— А что, в Глухой Пади не работают на лесозаготовках? — спросила Дэлгэрма. В ее голосе послышались обида и упрек.

— Работают, как же. И в Глухой Пади, и в других местах. Но с топливом туго. Хотят ведь не опоздать с обжигом известняка.

Нагрузил дед Дамдин свои телеги и спешно в тот же вечер уехал. Я все стоял возле палатки, слушая удаляющийся стук колес его больших неуклюжих телег.

Однажды он приехал очень хмурый и что-то сказал Дэлгэрме по секрету.

Лицо Дэлгэрмы вдруг переменилось, и она спросила прерывающимся голосом:

— Что… что ты… сказал?

— Возьми себя в руки, Дэлгэрма, — начал уговаривать старик, но она, больше не сказав ни слова, молча выбежала, села на старикову лошадь и ускакала.

— Что с ней? — спросил я у деда.

— Поди спать, сынок, — ответил он, как будто не слышал меня.

Дэлгэрма приехала поздно. С каким-то узелком в руках. На лице застыло выражение тоски и скорби. Глаза распухли от слез. Дала мне конфет, каких я в жизни не видел, вытащила из узелка спички из картонки и очень спокойным голосом сказала:

— В нашем кооперативе только такие спички, в коробках нет.

Я чувствовал, что за этими будничными словами скрывается что-то большое, тревожное. Что она думает сейчас совсем о другом.

— На заводе было собрание. Выступал начальник, сказал, что мы потеряли на войне много своих рабочих…

Я встревоженно посмотрел на нее. Она отвела глаза, уставилась куда-то на нижний край палатки. Потом, тяжело вздохнув, достала из кармана махорку, скрутила самокрутку и закурила.

— Братик мой, — сказала она, выпустив изо рта дым, — теперь у нас есть и спички, и мука. Война окончилась, братик. Люди уже возвращаются.

— Брат Чулун приехал, да? — вдруг радостно воскликнул я, забыв о недавней тревоге.

Дэлгэрма посмотрела на меня, как будто не поняла моих слов. Взгляд ее стал какой-то странный, отсутствующий. И такая была в нем тоска, что мне стало не по себе.

— Сестра, скажи мне, брат Чулун приехал? — почти закричал я, словно она была глухая.

Дэлгэрма молча посадила меня рядом с собой, обняв за худенькую, как у козленка, грудь, и разрыдалась. Внутри у меня что-то напряглось, тугой, тяжелой волной стало напирать вверх, затрудняя дыхание. Я почувствовал: пришло что-то страшное, роковое.

— Братик мой, ласковый и веселый мой братик, было бы тебе восемнадцать лет, — говорила Дэлгэрма сквозь слезы.

Жизнь так устроена, что иногда вдруг совершается непонятная несправедливость. Война взяла моего брата и вместо него вернула Дэлгэрме нелюбимого Лута. Вернувшись, он тут же явился к нам. Я сидел нахмурившись и думал свои невеселые думы. Дэлгэрма близко не подпускала к себе Лута, и я был ей за это благодарен.

Она за несколько дней изменилась — стала мрачной и молчаливой. Глаза потухли. Тот огонек жизни, который был заметен в ней прежде, как видно, поддерживал хоть и грубоватый, но мужественный смех моего брата, его спокойный и солидный нрав, его могучая грудь. Брат мой все это увез с собой на войну, а заодно красоту и прелесть Дэлгэрмы. Тяжелый удар судьбы согнул ее окончательно. Ее робкий, виноватый вид, безразличие ко всему были непривычны для меня. И я понимал, что бессилен помочь ей.

Так, в безрадостной тоске и горе, навалившихся на нас нежданно, провели мы те последние осенние дни на лесозаготовках. И вот наконец я вернулся домой к заждавшейся меня матери. Как только вошел в юрту, сразу заметил непривычную пустоту: железная кровать с занавеской, которая всегда бывала заправлена для брата, исчезла куда-то. Это означало, что брат навсегда ушел из родной юрты. Мать плакала, а я крепился, памятуя слова брата, назвавшего меня мужчиной.

Я должен был занять его место. Четыре души, живущие в этой юрте, остались на моих плечах. Я должен был взять в руки лом и ради них вместо брата долбить тяжелые камни. Так началась моя взрослая жизнь.

Дэлгэрма несколько месяцев ходила в трауре, потом тихо и покорно вышла за Лута. Мне было жалко ее, но в глубине души я был за нее рад. Да и Лута с войны вернулся другим человеком — степенным и тихим.

Тень войны легла на мое отрочество. Непосильный труд, полуголодное существование закалили меня. Еще в юные годы хлебнул я горя и тягот жизни и потому считаю себя намного старше жены моей, Хажидмы. Что Хажидма? Хотя ей исполнилось восемнадцать лет, по сравнению со мной она ребенок, потому что жизнь для нее была как летний солнечный день. Не потому ли она умеет так спокойно, так безмятежно спать в объятиях друга, завтра уезжающего на солдатскую службу? Конечно, это не на войну. Но все на свете так переменчиво, и беспокойство не покидает меня. Как будет Хажидма одна, без меня? Что будет делать, как станет вести себя, вкусив горечь одиночества и тоски?

Дагдан глубоко вздохнул. Тихая осенняя ночь кончилась. В поселке запели петухи. Заалела заря, вытесняя глухую черноту ночи, разбередившую в Дагдане воспоминания. Хажидма все еще спала. Как бы желая освободиться от них, Дагдан осторожно обнял как-то смешно, по-детски раскидавшуюся во сне свою девочку-жену и поцеловал в лоб. На глаза ни с того ни с сего навернулись слезы. Скатились по щекам, оставляя теплый, щекочущий след, и упали на лицо Хажидмы. Только бы жизнь пощадила этот едва распустившийся весенний цветок!

Жеребенок

(перевод Л. Скородумовой)

Шестнадцать лет!

Среди бескрайних, уходящих за горизонт гобийских просторов мелькают две фигурки: девушка-подросток и серый жеребенок-кулан.

Маленький жеребенок с развевающимся на ветру пушистым хвостом бегает с нежным ржанием за девушкой, норовит ухватить за подол.

— Соотон! Эй, Соотон! — зовет она.

Встряхнув гривой, жеребенок скачет вслед за Сухцэрэн. Набегавшись, девушка падает в мягкую траву и вглядывается, прищурив глаза, в бездонную голубизну неба. Жеребенок тычется мордочкой в лицо хозяйки.

Вся в песчаных барханах, степь опалена ярким весенним солнцем. Мираж плывет и колеблется, и кажется Сухцэрэн, что вдалеке плещется море, о котором рассказывал на уроках учитель географии. Постепенно долину заволакивает туман, чудится, будто из-за барханов поднимается песчаная буря.

— Эй, Соотон, Соотон!

Сухцэрэн приподнялась, ласково погладила гриву жеребенка и нежно поцеловала его влажный нос.

Жеребенок поглядел на нее своими огромными глазами и тихонько заржал. Пора возвращаться домой. За песчаными холмами показалась белая юрта, похожая на лебедя.

Верблюдов не видно. Мать с утра погнала стадо к источнику.

— Ты отдыхай сегодня, — сказала она дочери. — На источник с верблюдами я сама пойду, там и голову заодно вымою.

И они с жеребенком остались вдвоем… Скоро июнь — самое жаркое время в Гоби. А сейчас, в мае, пышно растет трава, распустились голубые ирисы, они так красиво сочетаются с желтыми цветками караганы. Жаркое дыхание гобийского ветра приносит запахи полыни и дикого лука.

Чем больше радовали глаз весенние краски земли, чем пышнее все расцветало, тем сильнее томилась Сухцэрэн, и сердце ее окутывал туман какой-то непонятной грусти. Она часто вспыхивала без причины, прислушивалась к далеким звукам, будто чего-то ждала. Сердце начинало биться часто и гулко.

В безлюдной степи не с кем поговорить, поделиться неясными предчувствиями, и она все больше привязывалась к маленькому жеребенку. Ее мечты неудержимо рвались из родной долины в далекий, неведомый мир. Там она встретит прекрасного героя из сказок, которые еще так недавно рассказывала ей мать. А вдруг к ним сюда прискачет на могучем коне богатырь Гангантогс и будет охранять их? Мечтает Сухцэрэн о сказочных героях, щеки у нее пылают, ей даже на жеребенка стыдно взглянуть, она опускает голову и смущенно улыбается.

Шестнадцать лет! Безотчетная радость, безотчетный страх перед неведомым.

Нагулялась Сухцэрэн, набегалась и тихонько побрела домой. Чувствуя, что хозяйка грустит, и Соотон плетется сзади с таким видом, будто и у него томится душа. А может, и правда вспомнились ему далекие родичи, которые носятся, соревнуясь с ветром, по бескрайним просторам Гоби. Куланы — вольные скакуны, только один Соотон живет с людьми. Вообще-то куланы очень пугливы, но маленький жеребенок любит свою хозяйку и ходит за ней по пятам.

Он появился у них прошлой осенью. Мороз ударил внезапно, поднялась буря. Тогда и нашла Сухцэрэн отбившегося от стада замерзающего жеребенка, привезла его домой на верблюде, стала выхаживать. Всю зиму кормила малыша из соски. Звериным чутьем угадал жеребенок в хозяйке свою спасительницу и привязывался к ней все сильнее.

Но Сухцэрэн не собиралась стать полновластной хозяйкой его судьбы. Вот окрепнет жеребенок, и она выпустит его на волю. К весне он совсем поправился, вырос. Почти каждый день ходили они на источник, дожидались, когда куланы придут на водопой. Однажды провели у источника чуть не весь день, дул пронизывающий ветер, но Сухцэрэн чувствовала — сегодня куланы должны прийти. И верно, когда стало смеркаться, вдали показался небольшой табун куланов. Сухцэрэн поползла в их сторону, маня жеребенка за собой, но он не двинулся с места.

— Ты что, не хочешь вернуться к матери? — прошептала Сухцэрэн. Соотон подошел к хозяйке, ткнулся ей в лицо и тоненько заржал, как бы говоря: «А тебя я на кого оставлю?» Так и стали друзьями — девочка и дикий кулан.

Придя домой, Сухцэрэн зачерпнула полный ковш молока и поднесла жеребенку. Он жадно стал пить, чуть наклонив ковш.

Вдруг совсем близко послышался рев автомобиля и эхом разнесся по округе. Соотон испуганно отпрянул от Сухцэрэн и ускакал за юрту. Девушка не успела опомниться, как перед их юртой остановилась грузовая машина. Сухцэрэн тотчас же принялась хлопотать, поставила чайник на огонь. От волнения заколотилось сердце: вдруг к ним явился сказочный богатырь Гангантогс? Да и вообще, новые люди значили для нее не меньше, чем глоток воды в пустыне для жаждущего путника.

Из машины вышли трое. Один, помоложе, поздоровался, окинув Сухцэрэн восхищенным взглядом. Девушка смутилась.

— Дай напиться, девочка. Ну и жара! Мотор перегрелся, — прибавил он и, откинув войлочную дверь, уверенно вошел в юрту.

Сухцэрэн поставила на стол тарелку с конфетами и домашним печеньем, подала гостям чай.

Самый старший — у него во рту была занятная трубка в виде бородатого старика — сел на почетное место. Шофер, обливаясь потом, жадно пил чай. Смутивший ее парень сел посередине. Он не отрывал глаз от Сухцэрэн, точно только она могла утолить его голод и жажду, казалось, будто от нее одной зависит его жизнь. На нем была пестрая рубаха, а низ у брюк почему-то обшит половинками молнии. Это особенно поразило Сухцэрэн.

Она рассказала гостям, что приехала сюда после седьмого класса по ревсомольской путевке. Здесь разводят верблюдов, мать ее погнала сейчас верблюдов на водопой.

— Где-то здесь нашли кости динозавров, — сказал старший. — Ты случайно не знаешь где? Не обращала внимания, много туда народу ездит?

— В прошлом году приехали две машины, грузовая и легковая. Много собралось народу. А с тех пор никого не было, — ответила девушка.

— Мы из Улан-Батора, из Академии наук. А вот он здешний, — показал старший на парня. — Его зовут Барний. Ну что ж. Пора ехать. Спасибо за гостеприимство. На обратном пути завтра вечером опять заедем, чаю попьем. Приготовишь?

В дверь просунулась голова жеребенка, он фыркнул и с любопытством оглядел всех, словно знакомился с гостями.

— Смотри! — воскликнул шофер.

— Да это кулан, — сразу определил старший.

— Откуда он у тебя? — спросил Барний, и в голосе его послышались нотки зависти: в Гоби, оказывается, куланы запросто в юрту заглядывают, так уж ему, Барнию, сам бог велел таким зверем обзавестись.

— Я его осенью нашла, в пургу. Он почти совсем замерз. Я его выходила.

Сухцэрэн прошептала эти слова и как-то беспомощно улыбнулась: она испугалась, что эти люди отберут у нее Соотона.

— Какой красивый! Да он совсем ручной. Это ты приручила его? — спросил шофер, не скрывая удивления.

— Да, я, — ответила Сухцэрэн и опять протянула жеребенку полный ковш молока. И он опять принялся жадно пить.

— Вот здорово! — восхитился шофер.

Гости вышли. Барний теперь уже не отрывал глаз от жеребенка.

— Мы скоро опять заедем, увидимся, — шепнул он, однако, идя мимо девушки к машине.

От стыда щеки у Сухцэрэн запылали огнем; она задыхалась, хотелось скорее расстегнуть ворот. Взревел мотор, машина двинулась с места и, набирая скорость, укатила.

Кто знал тогда, какое горе причинит Сухцэрэн этот самоуверенный парень с недобрым взглядом? Она долго смотрела ему вслед, и сердце у нее сжималось в тоскливом предчувствии.

Вечером она рассказала матери о гостях.

— Не надо было говорить им, что это кулан. Мало ли худых людей бродит по свету! Куланы теперь редко встречаются, как бы какого греха не случилось.

Машина Академии наук заехала на другой день, когда Сухцэрэн не было дома. Вернувшись вечером с пастбища, она увидела возле юрты след от машины, а из двери доносился голос Барния. Интересно, чего это он остался? Сухцэрэн вошла в юрту. Будто давний друг, он запросто сидел на кровати и разговаривал с матерью.

— Вот и чай готов!

Мать налила в пиалу чай с молоком и поставила перед гостем тарелку с домашним печеньем.

— Как работалось, Сухцэрэн? — спросил совсем по-приятельски парень и весело прибавил: — Наши поехали на реку. А я вот решил погостить у вас. Мне нравится в Гоби, неплохо здесь провести денек-другой.

Он вел себя так, словно Сухцэрэн не чаяла его увидеть.

Определенно в этом человеке было что-то отталкивающее. Она боялась его, хотя и не могла объяснить почему. А ведь только вчера она мечтала о сказочном богатыре. Мечта ее сбылась — вот он перед ней, добрый молодец. Но ни радости, ни волнения Сухцэрэн не испытывала. Однако смотрела она на гостя спокойно, как будто хотела сказать: «Напрасно гобиек считают робкими и пугливыми. Я себя в обиду не дам». Он, кажется, понял ее взгляд. Вынул из кармана расческу, провел по чистым, рассыпающимся волосам и улыбнулся — что же, посмотрим.

В худоне работы хватает. Мать готовила еду, резала борц — сушеное мясо. Сухцэрэн доила верблюдицу, привязывала верблюжат. Тем временем на Гоби опустилась ночь.

После ужина легли спать. Все стихло. Сквозь щели в материи, покрывающей тоно[6], заглядывали в юрту сияющие в ночной вышине звезды. Слышно было, как скрипят зубами верблюды, чмокает во сне Соотон.

Ничто не нарушало ночной тишины, но сон все не шел к Сухцэрэн. Она не отрываясь смотрела в черное небо. Вдруг чья-то тень склонилась над ней, заслонив звезды. И Сухцэрэн первый раз в жизни поняла — женщинам иногда трудно приходится. Изо всех сил оттолкнула она тень, загремела упавшая печная труба, и все стихло. Больше Сухцэрэн гостя не видела.

Прошло полгода, куланенок вырос и бегал теперь где вздумается. Жилья поблизости не было, и Сухцэрэн с матерью не боялись отпускать его одного. Да Соотон и не уходил далеко: порезвится на лугу, сбегает к водопою и скачет домой. Привыкший к человеку степной зверь по запаху дыма находил дорогу к юрте. Мать и дочь радовались, глядя на своего питомца — чудесный дар Гоби.

Возле юрты резвился теперь не жеребенок, а настоящий взрослый конь с длинной густой гривой.

— Выучим его ходить под седлом, подготовим к сомонному надому. А потом, может случиться, люди скажут: от коня Сухцэрэн пошла новая замечательная порода, — говорила мать, глядя на Соотона.

Очень радовали Сухцэрэн эти слова. За добро воздается добром, и Сухцэрэн надеялась, что спасенный ею жеребенок когда-нибудь принесет ей счастье.

Подходил к концу последний осенний месяц. Все заметнее тускнели краски Гоби. Как-то тихим осенним полднем с севера едва слышно донеслись и смолкли звуки приближающейся машины.

— Кажется, машина? — сказала мать, прислушиваясь, и посмотрела в сторону холмов, тянувшихся на севере. Сухцэрэн тоже выбежала на улицу:

— Да нет, мама, это ветер. Послышалось вам…

— Где Соотон? — спросила мать, как будто что-то кольнуло ее в сердце.

— Не знаю, только что здесь был, вон на той горке.

Вдруг за холмами раздался выстрел, потом снова и снова. Воздух словно задрожал от пальбы.

— Соотон! Соотон! — закричала Сухцэрэн срывающимся голосом.

— Беги скорей, дочка, скорей!

Сухцэрэн вскочила на стоявшего рядом оседланного верблюда и что есть мочи помчалась к холмам. Теперь она явственно слышала гул машины. Глаза застилали слезы, она ничего не видела и хлестала верблюда по бокам, пока не достигла рощи.

Неподалеку, в долине, стояла машина, двое с трудом затаскивали в кузов что-то большое и серое.

Обезумев от ужаса, Сухцэрэн дико закричала, словно эти двое стреляли по ней и смертельно ранили. Жалость, обида, боль — все было в этом страшном крике.

При виде Сухцэрэн браконьеры растерялись от неожиданности, но быстро захлопнули кузов, и машина тронулась с места. В окне кабины мелькнуло лицо Барния. Сухцэрэн спрыгнула с верблюда: на земле валялся измазанный в крови недоуздок, который она сама сделала для жеребенка. Упав на землю, она зарыдала так, словно потеряла самого близкого человека.

Машина тем временем, обогнув холм, остановилась в пустынном месте близ источника.

Над Гоби ходили миражи, горизонт завесила голубая дымка. Покой и умиротворение были разлиты в природе, будто и не было выстрелов, не было смерти, принесших разлуку и горе. Нанятый Барнием шофер, не ожидавший, что охота обернется убийством, подавленно молчал. Барний же как ни в чем не бывало скалил в улыбке зубы, радуясь богатой добыче. Деловито освежевал тушу и принялся жарить на костре мясо.

— Вот уж верно говорят — мужчина счастлив лишь в привольной степи, — проговорил он и хлопнул по плечу шофера. — Чего нос повесил? Надо радоваться, что боги охоты послали нам такую удачу. На, ешь! — Он протянул шипящее на вертеле мясо.

— Сам ешь! — крикнул тот и швырнул мясо в огонь, быстро пожиравший сухие ветки караганы.

Барнию вдруг тоже расхотелось есть. Он поспешно разрубил тушу на куски, побросал их в мешок, закинул мешок в кузов. Машина тронулась и скоро исчезла за холмами.

Сильно изменилась с того дня Сухцэрэн, стала часто грустить, в глазах то и дело стояли слезы. Молчаливее стала, задумчивее…

Один поэт сравнил уходящую пору детства с диким жеребенком…

Она так никогда больше и не встретилась с человеком, убившим в ней детские мечты, милую детскую доверчивость.

Всю свою душу вкладывала теперь Сухцэрэн в работу. Прошло три года, и в местной газете появилась фотография лучшего верблюдовода — смуглой миловидной девушки из Гоби.

Первые шаги

(перевод Л. Скородумовой)

Мальчик лет семи бежит вдоль кромки воды, и его босые ступни четко отпечатываются на мокром песке. Солнце стоит высоко, сияние полуденных красок отражается в зеркальной поверхности озера. Солнечные брызги играют на воде, зажигая искорки в глазах ребенка, и кажется, что воду золотит плывущая в глубине сверкающая сказочная рыба. Следом бежит вислоухая собачонка, оставляя на песке лунки от своих маленьких лапок. Не ведает собачонка, какие тайны затаились в плещущем волнами озере, в снежных шапках гор, в слышных днем и ночью протяжных криках чаек; не знает она, во имя чего движется жизнь, зачем родятся люди на земле, к чему стремятся, выбирая свою дорогу. Много раз в день прибегает она на берег со своим маленьким хозяином. Он играет с чайками, бросает им хлеб, потом сядет на песок, обхватит колени руками и долго смотрит на снежные вершины; собачка ложится рядом и тоже, подражая хозяину, вперяет взор в далекую точку на горизонте.

И вот вдали появляется большой белый пароход, мальчик вскакивает и, смеясь, бежит на пристань. Собачонка тоже трусит за ним, быстро-быстро перебирая лапками.

Она чувствует: последние дни хозяин ждет пароход не так, как ждал раньше. Теперь они долго сидят на берегу, даже подводит живот от голода. Что поделаешь! Поднимется собачка, подойдет к воде, полакает и опять ляжет возле хозяина. Лежит — нет-нет и взглянет на него. А он ей отвечает:

— Не спеши домой. Сегодня уж мама обязательно приедет. Дедушка сказал, у нее на руках будет братик или сестренка. Мы с тобой побежим на пристань и встретим маму.

Но день проходил, а мамы все не было. И так уже много дней.

Дедушка работал сторожем на складе у пристани. Он тоже ждал возвращения дочери. Сидит на скамейке, прищурив глаза от солнца, и глядит на озеро.

— Не вернулись еще? — спросит проходивший мимо рабочий.

— Нет, сынок. Все жду, — горестно вздохнет дед.

— Не вздыхай, все будет в порядке, Баяга-гуай!

— Лишь бы разрешилась благополучно. — И дед снова тяжело вздыхает.

И вот вчера мальчик понял: мама его болеет, поэтому и в город уехала, на другую сторону озера. Да и собачка звериным чутьем учуяла — не все с мамой ладно. А сегодня утром и дедушка не встает с постели. Лежит под толстым ватным одеялом, лицо потемнело.

— Хм… странно… — ни к кому не обращаясь, бормочет дед. — Совсем не могу встать. Внучек, налей дедушке чаю. Что-то мне нездоровится. И мать твоя далеко. Беда…

Внучек принес деду чай, постоял, поглядел на него внимательно.

— Дедушка, что у вас болит?

— Не знаю, внучек. Видно, пора пришла покидать родной очаг, идти, куда ушли предки.

— Дедушка, выпейте лекарство.

— Кончилось оно, внучек. В нашей аптеке нет. Надо ехать в Хатгал. А ехать-то некому. Сходи ты к врачу, спроси, может, у него такое лекарство есть. — Дед достал из-под подушки рецепт.

Выбежал мальчик из дома, собачка за ним потрусила, виляя хвостом.

— Вот мы деду лекарство сейчас принесем, — сказал он ей и побежал вдоль берега.

— Нет у меня такого лекарства, — взглянув на рецепт, развел руками врач. — Его только в Хатгале можно купить.

Побрел мальчик обратно. Собачонка рядом бежит, в глаза заглядывает: «Что еще случилось?» Поглядел мальчик на озеро, а от другого берега, куда каждый вечер солнце садится, белый пароход отчалил. Его густой гудок оглушил всю округу. И вдруг мальчика осенило — бросился он со всех ног на пристань, стал ждать парохода. Кругом люди суетятся, какие-то узлы тащат, видно, на пароход спешат.

Совсем стемнело. В ночной черноте засветились огни на баржах. На легких волнах мягко покачивается пароход, на носу у него большой фонарь светится. Вот и вышла луна и прогнала тьму ночи. Звезды стали крупнее, ближе. Мальчик зябко поежился, свежий, влажный ветер с озера продувал насквозь. Лунный луч протянулся, как щупальце, на палубу и извлек из темноты мальчика с собачкой: они уже перекочевали на пароход и спрятались за большими ящиками. Мальчик впервые пустился в такое далекое плавание. Все ему интересно, особенно город на другом берегу. Дед часто о нем рассказывал. «Город, — объяснял он, — как большой горящий всеми цветами фонарь под черно-синим небом, а в озере он отражается, как сказочный дворец. Он в сто раз больше, чем Ханх, и просто кишит людьми и машинами. Заводские трубы упираются в небо, на улицах стоят не дома, а дворцы. А школьников в школе — не сосчитать». И вот он скоро увидит этот удивительный город. Там мама — поехала туда за братиком или сестренкой, там есть для деда лекарство. Скорей бы уж приехать туда!

Конечно, немножко страшно — ведь он ни у кого не спросился. Но все же он молодец — так смело пробрался на пароход. Ночью озеро тоже очень красивое, и чайки летают, а как ловко подхватывают на лету брошенную лепешку! Возле самого борта в лунном свете весело резвятся стайки проворных пескарей. Увозит пароход мальчика с собачкой в неведомый город. Спряталась луна за тучку, сильнее задул ветер, тоскливо стало мальчику. Но вот луна опять выплыла. На воду легла лунная дорожка. Ночь воцарилась над миром, небо, усеянное звездами, сверкает, как новогодняя елка. Вдалеке, угасая, краснеют огоньки поселка, будто звезды, упавшие на землю.

Пароход шел вперед, рассекая пенящиеся волны. На барже, которую тянул пароход, переступали ногами и испуганно всхрапывали стреноженные кони. Ящики, за которыми прятался мальчик, елозили и подпрыгивали от качки, наполняя тишину скрипом и стуком. Возле каких-то мешков сидели двое мужчин и, разложив возле себя еду, молча курили. Мальчику очень захотелось есть, во рту пересохло, собачка тоже проголодалась, задрала морду и стала нюхать воздух, как горный баран; потом пошла к мужчинам, которые, накурившись, принялись с аппетитом есть. Один что-то бросил собачке, она поймала кусочек, вмиг заглотила. Тогда и мальчик вышел из прикрытия. Остановился в двух шагах, устремил взгляд на куски баранины. За спиной неожиданно раздался чей-то голос:

— Почему не предупредили, что везете с собой ребенка?

Это был капитан — молодой человек в капитанской фуражке.

— Это не наш ребенок. Откуда взялся — неизвестно.

— Ты чей? — спросил капитан.

Мальчик испугался, что его сейчас возьмут и отправят назад. И мечта его не сбудется. Не увидит он Хатгала, не встретится с мамой. Он горько заплакал, ладонями размазывая по щекам слезы.

— Я… я… еду к маме, — всхлипывал он. — Она уехала в город за маленьким…

— Ишь безобразник! Я покажу тебе, как тайком забираться на пароход! В милицию отправлю! — Капитан очень рассердился и приказал: — Следуй за мной!

Вошли в каюту. Мальчик плакал навзрыд. Им навстречу поднялся немолодой мужчина и, увидев вошедших, воскликнул:

— Да ведь это внук нашего сторожа Баяги! Чего ты так напустился на ребенка?

В каюте, где все было незнакомо, мальчик согрелся, собачонка, свернувшись калачиком, уснула возле его ног. Мир, видимый в иллюминатор, был несказанно красив. Высоко в небе сияла луна, ее матовый свет обливал высокие горбатые горы, которые казались совсем близко. Пароход все шел вперед, толстые железные тросы, идущие к баржам, серебрились в свете луны. Все уже спали, уставшие после целого дня труда. Не спалось только мальчику. Капитан больше не сердился на него, и мальчик опять предался мечтам о далеком городе. Как все хорошо получилось! Он вышел из каюты и, вообразив себя капитаном, отдавал команды своим невидимым подчиненным. Но скоро и его потянуло в сон. Далекие звезды, белый кружок луны — все поплыло в глазах. Он примостился на скамейке и тут же заснул.

Проснулся он на рассвете. Рядом никого не было, даже собачка куда-то исчезла. Солнечный свет бил прямо в глаза. Мальчик встал. Пароход приближался к берегу, уже был виден причал. За причалом начинался город. Крыши домов горели на солнце. Л дома все были высокие, как рассказывал дедушка. Окна сверкали, словно тысячи глаз у сказочного чудовища. Гудели машины, сыпались искры электросварки.

— Вот здорово! — закричал мальчик.

— Правда здорово! — Это сказал тот немолодой, который спас его от гнева капитана. — Слышишь, как шумит большой город? Ты ведь еще никогда здесь не был. Наш-то поселок совсем крошечный. Вот вырастешь, весь свет повидаешь. Поедешь в Улан-Батор. Потом в Москву, в Берлин. На белом свете столько всяких чудес! Увидишь море. Оно в тысячу раз больше нашего озера. Нам-то с твоим дедушкой всего этого не увидеть. А ты уже сделал свой первый шаг, совершил первое большое плавание.

Пароход остановился, бросили якорь. Гудок возвестил прибытие в порт. На палубе зашумели, засуетились люди.

— Ну вот и приехали! — опять заговорил дедушкин знакомый, взяв мальчика за руку. — Сейчас пойдем к твоей маме.

Мальчик сошел на берег и оглянулся — собачка его тут как тут. Трусит за ним, а глаза грустные — куда это они попали?

Большой город встретил путешественников гудками, скрежетом, лязгом. По широкой асфальтированной улице взад и вперед мчались сотни автомобилей. По тротуарам как одержимые сновали пешеходы. У мальчика разбежались глаза.

— Смотри хорошенько! Ведь это первый в твоей жизни большой город, — улыбнулся мужчина. — Да не торопись. Мы уже почти пришли. Видишь на углу большой дом?

В больнице было тихо, чисто, только из дальнего конца коридора слышался дружный плач новорожденных.

— Подожди меня здесь, я сейчас приду, — сказал дедушкин знакомый. И скрылся в глубине коридора. Мальчик очень обрадовался — сейчас он увидит свою маму. Сердце у него в груди забилось, как маленькая птичка, пойманная в ладонь. Он нагнулся к собачонке и вдруг небольно щелкнул ее по носу. Она обиженно взвизгнула и отбежала в сторону. И тут отворилась дверь, и в коридор вышла мама с маленьким белым свертком на руках.

— Мама! — закричал мальчик. — Мама, я сам приплыл к тебе. На большом пароходе.

Мама улыбнулась. Ее улыбка сказала ему: это твои первые шаги в жизнь, малыш.

Седая сосна

(перевод Б. Намжилова)

По дороге к месту, которое мы выбрали для нашего маленького торжества, машина остановилась у одинокой сосны. Мы подошли к роднику, журчащему неподалеку. Вода в нем была холодная, но мы не могли оторваться и пили до ломоты в зубах.

Не пил только дедушка Басан. Он остался возле сосны и долго не отводил взгляда от ее мохнатых ветвей. «Да, приглянулось ему дерево, — подумал я. — Дедушка Басан даром что лесоруб, дров у него никогда нет, а от этой сосны тепла на целую зиму хватит».

Мы лесорубы, а Басан-гуай у нас бригадиром. Высокий, как все мужчины в наших краях, с могучей грудью, этот старик был нам как родной отец. Но через день он совсем нас покинет — уйдет на пенсию… Опустеет его койка, не станет деревянного сундучка со сластями, который всегда был открыт для всех нас.

Каждый вечер после работы собирались мы в нашем вагончике; дедушка Басан то хвалил кого-то, то ругал, очень он не любил, когда мы ломали по неосторожности молодые деревца. Теперь провинившемуся не надо будет прятаться за печкой от сердитого его взгляда.

Никто не называл нас бригадой № 5, мы были для всех бригада Басана, а то еще дедушкина бригада. И ни разу не подвели его… И вот теперь уходит дедушка Басан. Грустно было на сердце.

Заметив, как внимательно рассматривает дедушка сосну, я решил сделать ему подарок. «Он наверняка будет рад», — подумал я и, увидев, что все уже забрались в кузов, поспешил к машине.

Наконец добрались до поляны, где наметили провести наше грустное торжество.

В последний раз обратился к нам Басан-гуай со своим словом.

— Мы очень привыкли друг к другу, ребятки, — начал он. — Я всегда старался быть вам вместо отца. И вот пришло расставание. Теперь вы будете в тайге одни, без меня. Много можно об этом говорить. Но я хотел бы напоследок рассказать вам одну историю.

Тайга — жизнь моя… С тридцати лет я только и живу ее суровым спокойствием. Все, что я знаю и умею, — это лес… Еще в начале пути я научился безошибочно узнавать, отчего деревья радуются и танцуют, отчего грустят и клонятся к земле. Я даже слышу, как они растут, истекая на горячем солнце смолистым потом. Вы, наверное, засмеетесь, но я все-таки скажу: каждое дерево — это живое существо со своим характером. Ведь не зря монголы в знак будущей встречи сажают дерево…

Давно это было… В тайгу пришли пятеро мужчин, не знающих жалости к лесу. На ночь они укрывались в шалаше из веток, а днем без устали валили деревья. Стройные сосны падали на землю одна за другой. Под корень был вырублен острыми топорами кустарник. На его месте эти люди проложили дорогу и стали вывозить по ней на двух крепких хайнаках заготовленные бревна. Деревья безропотно гибли под рукой этих жестоких людей. Напившись, они брались за топоры и крушили лес. Им было все равно, какое дерево — молодое ли, зрелое или старое… В те времена все мерилось другими мерками. Эти люди истребляли деревья не потому, что лесопильный завод требовал все больше и больше леса. Просто они не жалели природу, им и в голову не приходило беречь лес. И вот на северном склоне горы остались одни пни.

Но однажды летом среди пятерых огрубевших мужчин появилась женщина. Это Басан привез свою жену, молчаливую, симпатичную. Бужидма, так звали ее, смотрела на лес совсем другими глазами. Ей нравились яркие цветы, нежная поросль кустов, мягкий мох. Ее восхищала нетронутая красота тайги.

Басан любил жену. Он угадывал все ее желания, трепетал, когда глаза ее лучились улыбкой, подобной восходящему солнцу. Бужидма была похожа на стройную березку, выросшую в тайге. О чем шепчет березка, ветви и листья которой трепещут на сильном холодном ветру? А женщина с румянцем, полыхающим на щеках, о чем она задумывалась, подолгу стоя на холоде, прежде чем зайти в юрту? Она тоже очень любила мужа. Вот о нем-то она и думала, воображая его сказочным таежным богатырем, который полюбил дочь луса[7].

За работой Бужидма напевала — и когда готовила пищу, и когда чинила одежду лесорубов.

Постепенно холодное сердце мужа мягчело. Басан уже не крушил безжалостно молодые деревца, стал бережнее относиться ко всему, чего касалась Бужидма. Она открыла ему глаза на красоту природы. Наверное, это и есть женские чары…

Но муж считал жену собственностью, никто не смел даже заговорить с ней. И вот как-то раз увидел он, что из юрты, озираясь по сторонам, вышел самый молоденький лесоруб. Вся любовь мужа обратилась в гнев. Кровь бросилась в голову. Он ворвался в юрту, схватил жену, и в его медвежьих лапах затрещали ее кости… Несчастный! Ревность ослепила его.

С того дня Бужидма стала таять. Жизнь в ней угасала. И она умерла. Горько опечалился муж. Что он наделал?! Раскаяние пришло слишком поздно. С последним ее вздохом, показалось ему, ветви деревьев всколыхнулись в безмолвном плаче, по всей земле пробежала дрожь. И утренняя звезда Цолмон[8] уронила прозрачную слезу.

Эти пятеро скоро расстались. Бужидма сумела вселить в их суровые души любовь к природе, лесу. Какое-то время скорбь о ней держала их вместе, но потом они разбрелись кто куда и больше никогда не встречались. Басан жить не мог без тайги. И, как бы замаливая грех, всю остальную жизнь учил молодых лесорубов рачительно относиться к лесу. Сколько деревьев посадили его ученики на месте порубок? Но даже сотни тысяч деревьев не смогли бы вернуть Басану любимую. Кровоточащая рана осталась на всю жизнь в его сердце…

Старик кончил рассказывать. Я заметил, что он загрустил. Мне стало жаль его. Я вспомнил про старую сосну и, взяв из кузова пилу, попросил шофера спилить то дерево, на которое так внимательно смотрел дедушка Басан. Я был уверен, что наш подарок порадует его.

Проводы дедушки Басана удались на славу. Отправились обратно, когда стало темнеть и на небе уже проступили яркие звезды. По дороге опять остановились у родника. Там все уже было готово. На земле лежали большие чурки. Я выпрыгнул из машины.

— А ну, ребята! Грузите в кузов, подвезем дедушке дров!

Басан вылез из кабины, сделал несколько шагов в темноте и попросил шофера включить фары.

— О горе! — вырвалось у него. Мы подбежали к нему. Старик закрыл ладонями лицо и тихонько плакал.

— Что случилось? Что с вами, дедушка? — спрашивали мы наперебой.

— Подите с глаз моих! Негодники… — сердито выговорил Басан. — Кто велел вам трогать эту сосну? Хоть бы спросили! Да разве вы не знаете, что родник сохранился здесь только благодаря ей? Здешние жители считают его целебным. Деревья, росшие когда-то рядом, я сам срубил в молодости по глупости и недомыслию. Здесь, у седой сосны, я впервые встретился с Бужидмой. С тех пор для меня это святое место. Раз в год я приходил сюда, вспоминая ту первую встречу… И вот не стало последней опоры в жизни. А я-то считал, что научил вас уму-разуму! Нет-нет, неправ я. Вашей вины в этом нет. Один я во всем виноват… Вот и пришла расплата. Почему я раньше не рассказал вам об этом, почему раньше не рассказал?…

Скалы были совсем рядом…

(перевод Б. Намжилова)

Табун за ночь ушел недалеко. Я увидел его возле речки южнее сомонного центра, подъехал ближе и не спеша погнал лошадей домой. Туман опустился на воду еще рано утром и теперь лениво колыхался, поднимаясь к небу, рваные его края переливались под косыми лучами солнца всеми цветами радуги. Маленькие копыта жеребят оставляли четкие следы на траве, подернутой инеем.

Летом во дворе у меня всегда кобылицы. Такой уж я человек — не могу без кумыса. Учителя худонской школы, где я работаю, частенько наведываются ко мне попить кумыса. А директор, бывало, скажет:

— Наш Харху знает, что делает. Родом не из наших мест, да и учителем работает, а вот ведь держит кобылиц, свой кумыс имеет. Толковый человек…

Но не все так думают.

— Харху, — говорят иные, — как быстро ты освоился в худоне! Едва ли найдется другой такой учитель — купил себе дом, обзавелся хозяйством, лошадьми… Что же это за учитель, от которого только и слышишь о ценах на резвых скакунов?…

Я не обращаю внимания на эти речи. Человек сам кузнец своего счастья. То, что я делаю, доставляет мне радость. Я всегда следую пословице: «В чужой монастырь со своим уставом не ходят…»

Простые, открытые люди нашего худона пришлись мне по душе. Я знаю, что они говорят обо мне:

— Харху такой же, как мы. С ним легко и просто.

По правде сказать, научил меня общаться с людьми Толя — русский паренек, который приехал к нам в Монголию из Иркутска. Мы вместе учились в институте, жили в одной комнате в общежитии и сдружились так, что стали почти как братья.

И вот как-то в летние каникулы мы с Толей поехали погостить к моим родителям — туда, где прошло мое детство. Я знал, как Толя быстро сходится с людьми, и был уверен, что он понравится моим родным и знакомым. И точно — светловолосый, с голубыми, как летнее небо, глазами, Толя сразу же полюбился всем.

Мы устроились на новом месте в долине Авдрант. Вечером после перекочевки отец открыл сундук, куда не заглядывал много лет. Вытащил оттуда несколько старых книг и сутр, разложил перед собой, потом нацепил очки и принялся читать страницы, испещренные старомонгольской вертикальной вязью. Толя увидел это, вскочил, подошел к отцу и тоже стал читать.

— О! Ты знаешь эти книги? — удивился отец.

— Это «Бумажная птица»[9]. А что еще у вас есть? — сказал явно заинтересовавшийся Толя и сел рядом с отцом, поджав по-монгольски ноги.

— А вот Попробуй-ка это прочти! — сказал отец и протянул Толе сутру.

Толя внимательно посмотрел на пожелтевшие листы.

— Знаменитая сутра, питающая людей, — прочитал заголовок Толя. Отец, широко улыбаясь, повернулся ко мне:

— А ну, сынок, прочти ты!

Я подошел, но смог разобрать лишь несколько букв старомонгольского алфавита. Отец сердито глянул на меня и, ничего не сказав, отдал сутру Толе.

Разговор их был похож на диалог двух знатоков-библиофилов:

— Толя, а ты читал «Повесть о лунной кукушке»?[10]

— Читал. Я слышал, великий гобийский поэт написал пьесу на ее сюжет и поставил…

Я не думал, что мой друг знает такие редкие книги и вообще разбирается в древней литературе.

На следующее утро отец пригласил к нам дедушку Намдага. Дедушка Намдаг просидел у нас до вечера — разговаривал с Толей о книгах.

— В прежние времена из него вышел бы хороший лама, — вздохнул дедушка Намдаг. Уходя, поцеловал Толю в лоб.

Наши летние каникулы уже кончались, и мы с Толей собрались в обратный путь. Перед отъездом нас навестил дедушка Намдаг.

— Вот, возьми, сынок, — сказал он и протянул Толе какой-то сверток. — Много лет я, невежественный старик, хранил эту драгоценную сутру в сундуке. Я мечтал встретить человека, который был бы достоин ее. Я чувствую, что ты необыкновенный человек. Сутра называется «Ключ разума», веками передавали ее из поколения в поколение. В ней ты найдешь то, что пригодится грядущим жизням.

Толя по монгольскому обычаю протянул руки и, приняв подарок, поднес его ко лбу.

Чтобы люди любили тебя, надо быть простым и открытым. Этому меня научил Толя.

Толя закончил институт и вернулся домой. Несколько раз в год от него приходили письма. А я приехал в этот сомонный центр по распределению и вот работаю здесь учителем. Иногда я навещаю родителей. Отец и дедушка Намдаг всегда спрашивают про Толю. И мать часто вспоминает его.

— Какой чудесный, — говорит она, — какой славный, простой твой Толя!

— А какой образованный! — подхватывает отец. — Русский, а лучше нашего сына знает старую письменность. Все книги, все сутры…

Приятно слышать такое о друге. Но я понял, что немного завидую.

Я гнал табун и вспоминал. Когда я подъезжал к дому, навстречу выбежали мои ученики. «Наверное, хотят помочь управиться с жеребятами», — подумал я. Но они протянули мне телеграмму. В ней было всего несколько слов: «Вылетел из Улан-Батора 29. Встречай. Толя».

В воскресенье небо над степным аэродромом было чистое. Легкий ветер клонил к земле сухие верхушки трав. Пышно увядала листва, весь южный склон полыхал багрянцем. Даже на летном поле лежали сухие, шуршащие листья.

И вот я увидел Толю. Это уже не тот худощавый студент, облик которого запечатлелся в моей памяти; Анатолий Иванович Разумов — крупный, солидный мужчина. Широкий лоб изрезан морщинами. Но голубые с искорками глаза глядят на меня по-прежнему открыто и просто.

Среди подарков, которые он привез, особенно поразили меня три толстые книги по монгольской филологии с его именем на переплете.

Вечером мы сидели в моем деревянном домике, попивая кумыс. Толя сказал:

— Помнишь старика Намдага с седой бородой до пояса? Кажется, ему тогда было лет семьдесят. Его подарок стал для меня заветом — посвятить жизнь изучению древней монгольской литературы. Сейчас пишу книгу о литературных связях средневекового Востока. Ну, а ты как, друг мой? Какие открытия ты сделал? Ведь мой Харху живет в прекрасной стране, среди мудрого народа…

Я невольно поморщился, будто глотнул горькой полынной настойки. «Вот уже десять лет, как я живу здесь, и все, что сделал, — построил себе дом и забор», — подумал я.

Толя почувствовал, что у меня испортилось настроение.

— У человека должна быть цель в жизни… — сказал он тихо.

— Какая у меня цель… Учу детей литературе. Десять лет изо дня в день повторяю одно и то же. Жизнь моя однообразна. Все еще не женат. Ничто меня не интересует — разве хорошие скакуны…

— Так нельзя… — покачал головой Толя. — Хозяин судь бы должен стараться, тогда и судьба постарается. Не рано ли ты сменил перо на кнут?

Мы помолчали.

— А знаешь, наши однокурсники живут хорошо, — сказал Толя и улыбнулся. — Чимгэ вот теперь заслуженный учитель.

— Да что ты?! — удивился я.

— Гонгор — директор школы. Лхагва собирается защищать диссертацию…

— Надо же!..

На следующий день Толя — и когда только он успел со всеми познакомиться? — пришел ко мне с местными стариками. Говорил с ними до самого вечера. Старики-то и пообещали показать ему скалы.

А скалы эти совсем рядом, за рекой. Слух о них идет давно. Говорят, там высечены какие-то письмена. Я ни разу там не был. А теперь вдруг захотелось поехать с Толей. Но я вспомнил, что надо подоить кобылиц, и остался дома.

Я стоял, провожая всадников взглядом. Вот они скрылись в ивняке…

Вдруг меня как будто толкнуло что-то. Я вскочил на коня и поскакал следом за ними, погоняя изо всех сил.

Ведь скалы совсем рядом…

Жизненный урок

(перевод Р. Ракшаева)

Наступил вечер. Ранние зимние сумерки, быстро сгущаясь, укрыли все вокруг обжигающе холодным, черным покрывалом. Словно огни далекого города, замерцали на небе звезды. В просветах между деревьями, как в дымке, тускло белел снег. Кругом воцарились покой и тишина. Лишь изредка, как чуткие уши потревоженной лошади, вздрагивали от порывов ветра кедровые шишки.

Мы возвращались лесной тропой. Шапки и шарфы у нас заиндевели. От мороза горели щеки, слезились глаза. Впереди меня шел Бадра. Полы его дэли развевались на ветру, и он неутомимо шагал по сугробам в своих унтах. До жилья было еще довольно далеко. Я представил себе, что сейчас делают наши: поужинали и, сытые, веселые, разошлись по юртам, кто играет в шашки, кто в карты режется. Ганга, как всегда, растопил «буржуйку», присел рядом и смотрит, как огонь жадно пожирает сухие поленья. А в юрте-столовой тетушка Долгор поджидает нас и, раскуривая то и дело тоненькую самокрутку, ворчит: «И где их черти носят? Нет чтобы вовремя прийти и поесть, пока горячее».

Сегодня почти все наши вернулись в поселок после полудня — машины за жердями не приехали. Но нашу четверку Бадра задержал — надо было подготовить жерди на завтра, чтобы машины утром не простаивали. Я стал было возражать, но Дагдан-гуай, мой бывший наставник на стройке, быстро мне мозги вправил.

Вообще-то я живу в городе. В прошлом году окончил десятилетку и пошел работать в строительный трест. Сначала был учеником у Дагдан-гуая, потом меня перевели в каменщики, а скоро послали строить загоны для скота. Съехалось нас из разных мест сорок пять человек. Расчистив глубокий, по колено, снег, мы поставили свои юрты в безлюдной долине, на краю таежного массива.

…В лесу завьюжило. Мороз все крепчал, ветер сдувал с деревьев снег, на открытых местах кружила поземка. Деревья, словно очнувшись ото сна, зашумели, раскачивая ветвями. Наконец в морозной круговерти пахнуло дымком жилья. От этого запаха, словно от горячего чая с топленым молоком, по всему телу разлилось тепло. «Вот и пришли», — подумал я. Совсем рядом послышались голоса людей, и между деревьями замелькал свет от дымника юрты.

Я улегся, рядом на своей кровати лежал в одежде Бадра, наш старший, и, жадно затягиваясь, курил. У него было приятное лицо, большие ясные глаза, нос с горбинкой. Лет ему было наверняка не меньше тридцати. Говорил он мало, работа у него в руках спорилась, и за что ни брался, доводил до конца. Бывал он нередко задумчив, но вообще-то грустить не любил. В минуты веселья громко и заразительно смеялся, обнажая ровные белоснежные зубы. Бадра работал инспектором в каком-то министерстве, тем не менее добровольно приехал сюда на стройку, в необжитую тайгу. В дэли на длинном меху и унтах, он быстро шел вверх по склону горы к месту вырубки. Несмотря на стужу, сразу скидывал дэли и, не мешкая, принимался за работу. Иногда, раздевшись до пояса, докрасна растирался снегом. Бадра был очень строг. Если кто-то работал с прохладцей, он устремлял на него такой возмущенный взгляд, что тому от стыда некуда было деваться. Наверное, поэтому ребята его недолюбливали.

Неожиданно Бадра приподнялся и окликнул меня:

— Гунга, ты спишь?

— Нет… что-то не спится, — ответил я.

— Хочешь, расскажу тебе один случай?

— Расскажи.

— Тогда слушай. Это произошло в прошлом году.

Я сел в постели и приготовился слушать. Бадра встал, разобрал постель, разделся. Забравшись под одеяло и повыше положив подушку, сказал:

— Да ты ложись. Так будет удобнее.

И Бадра рассказал мне такую историю.

— Когда я был маленьким, — начал он, — у нас на окне в большом глиняном горшке росла бегония. Как бы ее ни повернули, листья ее всегда тянулись к свету. Раз в год на ней распускался нежный розовый цветок. Вот так и я рос под крылышком у родителей, как этот цветок, защищенный стеклом от непогоды, и думал, что весь мир заключен в четыре стены нашего дома. Пролетели школьные годы, я поступил в институт. Учился по вечерам, ходил в гости, гулял, танцевал. Порхал как мотылек на лугу, с одного цветка на другой. Словом, вел себя так легкомысленно, что даже не заметил, была у меня первая любовь или нет. Ты, Гунга, сейчас в таком возрасте, когда кажется, что все очень просто. Но жизнь — дело серьезное, глупостей она не прощает. Чтобы не наделать ошибок, нужно строже к себе относиться, видеть цель, не бояться трудностей и, главное, думать. Потом сам себе скажешь спасибо.

Бадра погасил в пепельнице очередной окурок, глядя прямо перед собой. Я не совсем понял смысла его последних слов. То ли он укорял меня за мою сегодняшнюю строптивость, то ли вообще считал, что лень вперед меня родилась.

— Ну так вот, в прошлом году, — продолжал Бадра, — после ноябрьских праздников поехал я в командировку в Кобдоский аймак[11]. Я должен был проверить, как идет зимовка в бригадах одного сомона. Председатель сельхозобъединения дал мне «Газ-69» с водителем, и я целыми днями колесил между стоянками бригад. Интересное место — Кобдоский аймак. Лесов там почти нет, поэтому в дело идет карагана. Переплетают ее с камышом и строят теплые загоны для скота. Не всякий хангаец[12] может построить такой загон. А кобдосцы строят из караганы и хлева для молодняка, и даже запасники для мяса. Люди там очень трудолюбивые. И гостеприимные. Согреют в большом чайнике молочную водку, наварят полный котел мяса и потчуют гостя досыта. Приходят соседи. В разгар веселья кто-нибудь запевает:

Эх, у озера, у камышового,

Мой скакун буланый, быстроногий…

И все подхватывают:

Помчусь стрелой к родному порогу.

Ждут отец и мать сына родного…

Однажды вечером по пути в сомонный центр остановились мы у юрт в долине реки Кобдо. Закатные лучи окрасили снежные поля в малиново-красный цвет. Услышав шум машины, из юрт с восторженным криком выбежала ребятня. Постройки зимника выглядели добротно. Возле загона для молодняка сгрудились двухгодовалые барашки. Ребячий гвалт вдруг перекрыли удалые переборы гармошки: кто-то наигрывал веселую плясовую. Вошли мы с водителем в юрту, откуда слышалась музыка, да и рот раскрыли от изумления: сняв с плеча гармонь и положив ее на кровать, нас приветствовала девушка лет двадцати! Ее черные, большие, как у лани, глаза смотрели приветливо и с достоинством. Смугловатая кожа подчеркивала тонкую красоту лица. Я не мог оторвать от нее глаз. Звали ее Бодьгэрэл…

Выйдя из юрты, я понял, что погиб. Отсюда до сомонного центра рукой подать, но не мог я так просто уехать — я должен был увидеть ее еще раз. И я велел водителю заехать еще в пару мест. Тот молча сел за руль, и мы двинулись к следующему зимнику.

Когда мы вернулись к той юрте, совсем стемнело. Девушки дома не было. Нас встретила пожилая женщина — видимо, ее мать. Пригласила войти, раздеться, угостила чаем. Я спросил, где Бодьгэрэл.

— Ушла на вечер, — ответила она.

— А где это?

— Здесь, неподалеку. В красном уголке. Хотите ее повидать?

Я кивнул. Мы расспросили дорогу и поехали.

У красного уголка машина резко затормозила, стоявшие на привязи лошади испуганно запрядали ушами. Фары осветили оседланных верблюдов и быков, запряженных в телеги. Где-то рядом тарахтел движок. Теплый воздух, валивший из приоткрытой двери, клубился на морозе. Четырехугольники окон светились малиновым светом. До нас долетали негромкие звуки танцевальной мелодии. Вошли мы с шофером, и глаза у нас разбежались. Нарядные пары медленно кружились в танце. Кого тут только не было: казашки в неизменно белых головных уборах, краснощекие монголки, парни мингаты[13], девушки торгутки, яркие полосатые платья узбечек перемешались с черными вельветовыми костюмами казахов. Бодьгэрэл была в шелковом голубом дэли, коса перехвачена жемчужной заколкой, на лоб выбилось несколько завитков. Улыбаясь красивыми глазами и притоптывая черными бурками, она танцевала со смуглым парнем узбеком. Увидев меня, Бодьгэрэл, мне почудилось, благосклонно мигнула мне. Я сразу взыграл духом. Снял пальто, повесил его на вешалку, легкой походкой прошел к гостевым местам и сел. Взоры всех обратились в мою сторону. Я напустил на себя важный вид, чтобы ясно было — я человек образованный, культурный, не чета простым скотоводам. Танец кончился, и я решил, не мешкая, выставить напоказ свои достоинства. Встал, вынул из внутреннего кармана свой неразлучный блокнот и прочитал из него несколько стихотворений о любви. Они всем понравились, одно даже пришлось повторить. Бодьгэрэл не отрывала от меня восхищенного взгляда. Я понял: пора действовать, пригласил ее, и мы начали танцевать.

Ты спросишь, влюбился ли я в эту девушку? Скорее всего нет. У меня и привычки такой не было — задаваться вопросом, влюблен или нет. Я с легкой душой заводил романы то с одной, то с другой. Умел выказать себя человеком скромным, серьезным, мог поддержать любой разговор, вставить к месту умное замечание. Но все это было так просто, мишура, что-то вроде манка для охоты на дичь.

Танцуя с Бодьгэрэл, я не сомневался в успехе и уже предвкушал, что встречу рассвет в ее объятиях. Потом она танцевала с кем-то другим и вдруг куда-то исчезла. Я забеспокоился, обошел весь зал — нет нигде Бодьгэрэл. Неужели она убежала от меня? Не может быть. Деревенские девушки стеснительны, она, наверное, побоялась выйти с танцев вместе со мной, вот и ушла вперед. Позвал своего водителя, мы сели в машину и поехали. Прощай, красный уголок вместе с музыкой и танцами! Впереди на дороге показались два всадника на верблюдах, шедших бок о бок. Парень в белом полушубке и лисьем ловузе обнимал за талию девушку. Они ехали, прижавшись друг к другу, не замечая ничего на свете. Верблюды, испугавшись машины, шарахнулись в сторону. Парень и девушка обернулись в нашу сторону. И я не поверил своим глазам: в девушке я узнал Бодьгэрэл! Взглянув равнодушно на машину, она отвернулась и направила своего верблюда к обочине. Ты не представляешь, что в тот миг творилось у меня в душе! Рухнули мои надежды! Эта деревенщина предпочла мне, образованному, умному, красивому парню, какого-то типа в овчинном тулупе, да еще едет у всех на виду с ним в обнимку! Такого еще никогда не было. Я лихорадочно соображал, как быть. Водитель, угадав мое состояние, остановил машину и насмешливо глянул на меня, ожидая дальнейших приказаний. Тем временем Бодьгэрэл свернула в сторону и растворилась в темноте, фары опять освещали пустое пространство. И я понял: как в этом пространстве не осталось и тени Бодьгэрэл, так и в сердце ее не осталось обо мне даже мимолетного воспоминания. Понурил я голову и привычным жестом дал знак водителю трогаться. Тот с готовностью завел машину и, освещая фарами дорогу, покатил по ночной степи к сомонному центру.

Вот, Гунга, какой урок я получил в прошлом году. С тех пор я стал на многое смотреть иначе, — сказал Бадра и с улыбкой посмотрел на меня.

За стеной шумел лес. Сильный холодный ветер играл веревкой от дымника юрты…

Волчье логово

(перевод Л. Скородумовой)

Этой ночью старый Балдан долго не мог уснуть. В последнее время он стал плохо спать. Ночи напролет проводил он с открытыми глазами. Начинали гореть ступни, не мог ни лежать, ни сидеть. Он отбрасывал одеяло, долго ворочался, прежде чем забыться тяжелым сном. Утром не помнил, что снилось. Сын с невесткой спокойно спали на правой половине. В юрте царил полумрак, лишь слабо мерцали угли в потухшем очаге.

Нет, нет… рано еще ему умирать. Разве он старик? Шестьдесят лет — это не предел человеческой жизни. Отец дожил почти до восьмидесяти. Как-то застал его за такими размышлениями старый приятель Жамсаран. «Эх, бедный Балдан! — сказал он, стараясь подбодрить друга. — Не рано ли ты сдался? Тебе бы еще на коня да в степь, да с вершины сопки любоваться дальними просторами. Ты стар, но жизнь еще не кончена, будь мужчиной». Жамсаран был суровый человек, но за всю жизнь не причинил Балдану никакого вреда, наоборот, даже помогал как мог. После армии Жамсаран работал бригадиром, потом секретарем сомонного партбюро. Балдан немного робел перед ним, но они были земляками, детство их прошло у одной реки, потому и держались рядом. Возвращаясь мыслями в прошлое, Балдан понимал, что если они иногда и ссорились, то только из-за его сына.

— Ты сделаешь из парня дурного человека… — говорил Жамсаран, когда сын еще был маленьким.

— Глупости! Отец всегда воспитывает сына по своему подобию. Никто не хочет видеть своего ребенка вором или разбойником. У меня своя наука воспитания. Но от судьбы не уйдешь. Как жизнь распорядится, так и будет! — горячо возражал ему Балдан.

«Как, из-за чего возник первый спор?» — думал теперь Балдан.

Стали мерзнуть ноги, и Балдан прикрылся одеялом.

В печке погасли последние искры огня.

«Мой Галсан будет не хуже других, — думал Балдан, глядя на маленького сына. — Еще заговорят о нем местные красавицы. А придет время — станет хозяином дома, отцом семейства, сумеет и мусор превращать в деньги. Чего еще желать Балдану?»

Сам Балдан с детства был хитрым, ловким. Однажды забрался по отвесной стене в гнездо грифа. Старики говорили, что в гнезде грифа много чего можно найти. Рассказывали, что смельчак, сумевший забраться на вершину скалы, найдет в гнезде кожаную веревку десяти сажен и золотой топор. И они принесут ему богатство. В гнезде грифа Балдан увидел всякий мусор, ветки, кости, но ни веревки, ни золотого топора не было. Порылся Балдан в мусоре и нашел золотое кольцо, которое взял себе, не сказав никому ни слова.

О бурхан![14] Даже сейчас ему стыдно вспоминать тот случай. Но Балдан был бедняком, беднее его не было во всем крае. И он продал кольцо, а на полученные деньги купил первого в жизни коня. С тех пор Балдан стал считать себя счастливчиком. Зимой и весной он охотился на волков и ни разу не возвратился с пустыми руками.

И вот сыну исполнилось пять лет, Балдан взял его с собой на охоту. Всю дорогу они говорили, Балдан обучал, наставлял сына. Наконец подъехали к сопке, где было волчье логово. Мальчик вдруг испугался и заупрямился. Он побледнел, громко заплакал и хотел убежать. Балдан рассердился, схватил упиравшегося сына, потащил его к норе и, обвязав веревкой, силой толкнул внутрь. Жестоко поступил с сыном Балдан. Любой другой на его месте пожалел бы ребенка. Мальчик был белый от страха. Но Балдан не хотел терять добычу, алчность завладела им. Когда сын исчез в темной пещере, на душе у Балдана сделалось нехорошо. Но через несколько минут веревка натянулась, и он вытащил мешок со скулившим в нем волчонком. Это была добыча, которой так жаждал охотник Балдан. С тех пор он твердо решил, что сам будет воспитывать сына.

Галсан учился в школе. Вместе с ребятами вступил в пионеры, стал заниматься художественной самодеятельностью, но Балдан запрещал ему все это. У него свое воспитание.

Галсан полюбил спорт и даже занял первое место в соревнованиях по бегу. Как ни старался Балдан отлучить его от школьных дел, но запретить заниматься спортом не смог. Чем старше становился сын, тем больше тянулся к школе, к сверстникам, хотя отец ругал и бил его. Однажды осенью Балдан не пустил сына в школу. Узнав об этом, Жамсаран поспешил к Балдану:

— Что ты за человек! Почему не пускаешь ребенка учиться? Жизнь ему портишь.

— Не твое дело! Я сам знаю, что делать…

— Уверен, что сумеешь воспитать сына? Думаешь, ты знаешь жизнь? Нет, твоя хитрость и алчность испортят мальчишку. В сомонном центре я видел, как он бил совсем еще слепого щенка. Вот твое воспитание. И учителя жалуются: парень не понимает, что хорошо, что плохо.

Балдан страшно обозлился на Жамсарана.

— Я сам знаю, что делать… — повторил он.

Балдан вспоминал о разговоре с Жамсараном, ворочаясь ночью в постели.

Наутро после бессонной ночи небо было чистым и безоблачным, белела степь, укрытая снежным покрывалом. Балдан приготовил чай. Галсан позавтракал, оседлал коня.

— Поеду посмотрю следы на свежем снегу. День хороший выдался. Пора переезжать на весеннее стойбище. Отец, помогите Цэцэгме проветрить вещи, — сказал сын и, взяв ружье, ускакал.

Балдан смотрел ему вслед: «Как странно, вот и вырос сын. Годы, годы… Я, отец, весь высох, сморщился так, что умещусь в корзине для аргала[15]… А он, глупец, даже в надоме не участвует. Если б захотел, каждый год был бы первым и выигрывал бы на сомонном надоме жеребенка. Сын вырос сильным, как Хангай[16], лишь потому, что слушался меня. Я сделал его ловким, находчивым, жить он умеет. Есть ли для отца большая награда, чем такой сын?»

Невестка выгнала овец на пастбище, подхватила на руки малыша, цеплявшегося за полу ее дэли.

Балдан вошел в юрту, налил остывший чай в деревянную пиалу, выпил и пошел в чулан. Там за сваленными грудой мешками и узлами, в самом углу, сложены части юрты, принадлежавшей самому Балдану, — крыша, войлочные прокладки для стен. Надо их проветрить. К тому же в чулане с прошлого года лежат невыделанные овчины. Сегодня можно и ими заняться — сын давно просит привести в порядок чулан. День был совсем весенний, сильно пригревало солнце, снег, еще остававшийся в недоступных ветру местах, начал быстро таять, с крыши загона потекли струи воды.

Увидев содержимое чулана, каждый сразу бы понял, каким хорошим хозяином стал его сын. Чего-чего только в чулане нет! Мешки с мукой и крупами, добротные деревянные заготовки для седел, войлок свежей выделки, чепраки, которые уже стали редкостью в худоне, юфть для ремней. Галсан числился в объединении пастухом небольшого стада овец, на самом же деле за скотом ходила его жена, женщина трудолюбивая и скромная. Овцы у нее всегда были упитанные, но вся слава овцевода доставалась мужу. Однажды Галсан хотел оставить себе новорожденных ягнят-близнецов, которые не были учтены, но она пристыдила мужа:

— Это грех, Галсан. Мне совесть не позволяет так поступить…

И Галсан не нашелся, как возразить ей. Вообще Галсан человек степенный, молчаливый и непьющий. Каждую зиму он отправлялся в аймачный центр или Улан-Батор будто бы лечиться, а на самом деле возил продавать все, что пользуется в городе спросом. Из города привозил товары, которые нужны в худоне.

Нажиться — вот смысл его жизни. Ради своей выгоды он ни перед чем не остановится. Это было хорошо известно другу его отца, нынешнему бригадиру Жамсарану.

— Пристыдил бы ты своего сына. Ведь это Цэцэгма вырастила стадо. Галсан ей совсем не помогал. Уж я-то знаю, но жалею тебя, молчу, — сказал как-то Жамсаран Балдану.

— Зачем так говорить? Что плохого делает мой Галсан? Он что, пьяница или вор? Или обманщик? Всю работу, которую ему в объединении дают, выполняет исправно. Так почему ты все время придираешься к нему? Тычешь мне им в глаза. Чем тебе Галсан не угодил?

— Да, действительно, пока еще он не совершил ничего такого, за что людей отдают под суд. Но ведь у человека должна быть совесть. Кто не печется об общем благе, думает только о своей выгоде, стремится к личному благополучию, такой человек опасен, от него можно всего ожидать. Жадность — отвратительный порок. А ведь это плоды твоего воспитания. Каким хорошим человеком он мог бы стать! Посмотри на его сверстников. Сын Базара — ученый. Дочь Нямы — врач. А какая слава идет о чабанах Далае и Гомбо — на всю страну известны! Ты не давал сыну учиться, забрал его из школы. Никто не хочет, чтобы его ребенок вырос вором. Но у Галсана твоя хватка — не упустит того, что плохо лежит, все к себе тянет.

Старый Балдан не знал, что ответить Жамсарану. Он жалел сына да и не мог самому себе признаться, что сын его — плохой человек.

К полудню почти весь снег на зимовье растаял, от земли поднимался теплый пар. Балдан с невесткой развешивали на заборе дорожки и половики. В защищенном от ветра месте Балдан вдруг заметил трепетные зеленые ростки, которые тянулись к теплым лучам солнца, — первые посланцы весны выбивались из-под земли.

— Эй, Цэцэгма, посмотри, уже трава растет! — радостно вскрикнул Балдан.

Невестка подбежала:

— Где?

Они долго не могли оторвать глаз от зеленых ростков. Тут за спиной, у привязи, послышался звон стремян. Это вернулся Галсан. Видно было, что он очень торопился.

— Что с тобой? — спросила жена, взглянув в его усталое лицо.

— Да так, ничего… Холодный чай есть?

— В юрте, в чайнике.

— Отец, идите сюда! — крикнул Галсан.

Балдан удивленно посмотрел на Цэцэгму и пошел к юрте.

— Цэцэгма, оседлай вороного! — крикнул Галсан из юрты. — Отец, не поедете со мной? Вы ведь давно не уезжали далеко от юрты, не дышали свежим воздухом. Можно разок и прокатиться верхом.

Балдан вспомнил слова Жамсарана: «Поехал бы в горы, посмотрел оттуда на степь». Балдан подумал: «Вот какой заботливый у меня сын! Видит, что отец дома засиделся». Пока он переодевался, Галсан вышел из юрты. Было слышно, как он громко о чем-то спорил с женой, потом голоса стихли.

Старый что малый, быстро радуется, быстро и печалится. Не чувствуя под собой ног от радости, Балдан вышел из юрты. Смирный конь, уже оседланный, стоял у коновязи. Подошла невестка:

— Отец, надо ли вам ехать?

— Съезжу, дочка, проветрюсь. Я же не дряхлый старик, не помру. На далекие горы полюбуюсь, — сказал Балдан, садясь на коня. И заспешил, будто невестка хотела остановить его.

По небу плыла весенняя дымка, с черной земли поднимался пар, весело бежали ручьи талой воды. Привольный весенний воздух был напоен радостью пробуждающейся природы. Отец и сын скакали через холмистую степь, покачиваясь в седлах. На душе старика просветлело, прошла ломота в спине, и казалось, даже боль в ногах, мучившая ночами, отпустила.

Старик был благодарен сыну. В прошлом году померла его старуха. Перед самым летом, пригнав с собой немногочисленное стадо, он насовсем перешел жить к сыну. Исполнилось его давнее желание, и он стал готовить себя к смерти, которая была уже не за горами. Почти не выходил из юрты, присматривал за внуками, варил чай.

Радостно ехать по родной земле. Все ему здесь знакомо. В весенней дымке плывут далекие горы. Северный склон скалы, укрытый от ветра, потемнел, снег в лесу на опушке местами растаял. На этом склоне еще в детстве он пас телят, а там, у подножия синих далеких гор, касающихся вершинами облаков, на террасе в ивовой роще — едва разглядел ее сейчас старческими глазами, — когда-то впервые встретился со своей будущей женой. Воспоминания теснили ему грудь.

Земля, близкая с детства, родной его край. Здесь прошла жизнь, здесь он молился, чтобы бог охоты дал богатую добычу. Степь грелась на весеннем солнце, переливаясь всеми красками. Эти скалы и высокие гребни гор давали ему волчат, подернутая сизой дымкой долина дарила лисиц, а лес, что на северном склоне, никогда не жалел для него соболей и песцов. Сколько раз он охотился здесь тайно и открыто, сколько раз отвозил добычу в город и возвращался, чувствуя тяжесть привязанного к поясу кожаного бумажника! Один бог это знает. Но, конечно, не только охотой жил он. Осенью ходил с караваном, весной работал на лесозаготовках, летом гнал по реке плоты. Увлеченный воспоминаниями, Балдан не заметил, как они подъехали к отвесным скалам. Здесь, у большой пещеры, Галсан остановился. Оба спешились.

Сын вынул из тороков мешок и ремень и стал подниматься к пещере. Отец шел следом. Одышка мешала ему. В молодости он легко поднимался по склонам гор, а теперь пришлось два раза останавливаться, чтобы перевести дух. Сын уже был наверху и, улыбаясь, курил. Отец уселся рядом с ним, тяжело дыша. Около пещеры было тепло и тихо.

— В пещере волчье логово. Слышите, сколько волчат скулит? Если достать, можно выручить хорошие деньги. Крупная добыча! Прислушайтесь, — спокойно проговорил сын и жадно затянулся. Балдан наклонился, вслушиваясь. Судя по доносившимся из пещеры звукам, там было семь-восемь волчат… И правда, большая добыча.

‹Нельзя ее упустить», — подумал Балдан и вслух произнес:

— Да, правда, самое меньшее восемь волчат.

— И каждый стоит пятьдесят тугриков. Это значит четыреста тугриков. Так ведь, отец?

— Да, конечно, сынок.

— Хорошие деньги, но ничего не поделаешь, — вздохнул Галсан, выколачивая трубку о камень.

— Как это ничего не поделаешь? Грех бросать такую добычу… — заволновался отец.

— Грех-то грех…

И тут отец понял: вход в пещеру узкий, сын не протиснется — слишком велик. Только он, отец, сухонький да маленький, может проскользнуть внутрь и достать волчат.

— Ну что ж, я полезу!

— Как можно, отец! — притворно запротестовал сын. — Да нет, лучше не стоит… Вот до чего дожили — вас посылаю в волчью пещеру. Грех это, нехорошо…

Но голос сына выдавал алчное нетерпение.

— Не будем терять времени, сынок… — Старик подошел к пещере.

— Ну, как знаете, отец. Но, может, не стоит все-таки? — опять проговорил Галсан, доставая тем временем ремни.

— Ничего, сынок, попробую, — сказал Балдан.

Сын обвязал отца поверх пояса ремнями, и Балдан, тяжело дыша, подошел к темному входу.

— Не бойтесь, отец, я буду крепко держать. Только, смотрите осторожнее, не ударьтесь.

Старику было немного боязно, колотилось сердце, но он не показывал вида — зачем сына волновать? Только сейчас старик узнал пещеру. Глубокая, как колодец, внизу она разветвлялась на два коридора; в одном из них волк устроил свое логово.

В детстве он не раз лазил в эту пещеру и сына тогда затолкнул силой именно сюда. Сейчас старик вспомнил об этом.

Все ниже и ниже спускался он в пещеру. «Сын добр ко мне, заботится, чтобы я не ударился», — успокаивал себя Балдан. Сын действительно крепко держал ремни. Ни он, ни Балдан подумать не могли, что случится несчастье, хотя оба знали: дважды природу не обманешь. В логове притаилась волчица, раненная ночью Галсаном. Страшен раненый зверь, готовый вцепиться клыками в любого. Из глубины пещеры донесся свирепый рык, прервавший размышления бедного старика.

Перевал Тэнгэр-уул

(перевод Л. Скородумовой)

I

До перевала Тэнгэр-уул было совсем близко. Ветер со свистом сметал со скалистых вершин снег. Тяжелые тучи неслись по хмурому небу и, сливаясь с туманом, закрывали собой перевал. Вдруг на северном склоне горы показалась и тут же исчезла полосатая спина снежного барса. Старик Наянтай провел рукавом по заиндевевшим ресницам. Холодок пробежал по спине. Снежный барс! Как он тут оказался? На этом перевале, в такую пургу! Что делать? Остановиться? Пойти назад?… Нет, отступать поздно. Дороги назад нет.

Заплакал внук. Наянтай оставил верблюда, обошел сгрудившихся в кучу овец и приблизился к мальчику. Тот сидел на коне сгорбившись и тихонько всхлипывал.

— Слезай с коня, Банди. Не плачь. Мужчина не должен плакать. — Старик взял в свои жесткие руки маленькие детские ладошки и стал согревать их своим дыханием. — Это первый в твоей жизни перевал, а ты плачешь. Нехорошо… Ты лучше побегай, побегай!

Мальчик послушно слез с коня и быстро пошел, почти побежал, не выпуская из рук уздечки.

Вьюга усилилась. Ветер прижимал к каменистым склонам кусты караганы. Мела поземка. Она казалась волнистой рекой, подкрашенной еле пробивающимися лучами заходящего солнца. То и дело проносились высохшие комки перекати-поля. Старик увидел: мальчик, ведя за уздечку коня, следит, чтобы овцы не разбегались. И, успокоившись, пошел к верблюду.

«Ну и метель! В такую непогоду не то что семилетний ребенок, даже взрослый может прийти в отчаяние. Снег лезет за ворот, забивается за пазуху, но не тает, видно, тело мое совсем остыло, словно погасшая печь… Да еще пуговица оторвалась. Была бы жива старуха, она бы пришила. Одно название, что живой, — едва дышишь, промерз до костей… Сил совсем не осталось… Но надо идти, надо преодолеть перевал Тэнгэр-уул».

Есть хочется, думал в это время мальчик. Свирепствует пурга, ледяной ветер бьет в лицо, но все-все вокруг так интересно. Дальняя снежная дорога и высокий перевал впереди! Он никогда еще не видел такой злой метели. Зачем это деду понадобилось идти к перевалу — ведь и здесь есть где-нибудь укрытое от ветра место. Но дед говорит: «Нас двое мужчин, так неужели мы не одолеем вьюгу?» Деду семьдесят лет, а он не отступает, уверенно идет сквозь метель. И с ним идет Банди. Разве пристало ему плакать из-за какой-то вьюги, какого-то мороза?

Из головы старика не выходит барс. Только сейчас он вспомнил: здесь, в горах Тэнгэр-уул, испокон веков водились снежные барсы. Нападают ли они на людей и на скот? И старик незаметно перешел к воспоминаниям.

Раньше Наянтай никогда не расставался с седлом — то сенокос, то переезды на отгонные пастбища. И никогда его не покидала мечта зажить спокойно, ни от кого не завися.

И вот наконец эта мечта сбылась: поселился он в теплом доме. Можно сказать, рай наступил, только бы отдыхать. Но вот заболел. Никогда в жизни не знал он никаких простуд, а теперь кашель замучил. Лежит в тепле Наянтай и спрашивает себя: «Смогу ли еще когда-нибудь оседлать коня? Поскачу ли когда в степь?»

Хворь отступила — навалилось другое. Мучительно сидеть одному дома сложа руки. Ешь да спи — не находилось старику дел. Была у него когда-то сторожевая собака, черная, с белым пятном на морде. Состарилась она, одряхлела — так только и лежала во дворе, не могла даже мухи от себя отогнать. Наянтай сравнивал себя с ней. «В нахлебника превратился», — печально думал он.

Однажды в полдень ему почудилось, будто кто-то молодым, звонким голосом сказал: «Буду служить народу до конца своих дней!» Старик удивленно огляделся: в юрте никого не было. Да и во дворе пусто. Банди убежал куда-то. А больше некому. И Наянтай понял: это его собственные слова, сказанные в молодости, в тот день, когда его приняли в партию. Поднялся старик с кровати, взял шапку, стал искать ключи. Действительно, что с ним происходит? Тридцать лет тому назад поклялся служить людям, а сам теперь лежит и ждет смерти, словно дряхлая собака. Но куда пойдешь-то? И какой от него толк? Ведь ему уже семьдесят лет! Только что поднялся после болезни.

Захотелось старику поделиться с кем-нибудь этими мыслями. На худой конец даже с внуком. Но внук убежал куда-то. Вообще-то старику не нравилось, что мальчишка бездельничает. Сам Наянтай с малых лет работал — собирал топливо, пас ягнят — да и сына своего сызмальства приучил к труду. Надо и о внуке подумать. Из баловня и лентяя ничего путного не выйдет. «А что, если взять внука в степь? — подумал старик. — Это ему принесет большую пользу».

II

Осень выдалась в этом году на редкость теплая. Долго не выпадал снег, медленно увядали сочные желтые травы. Наянтай с внуком поставили свою юрту недалеко от зимней на верхнем пастбище и жили там, не зная забот, до самых заморозков. Хотя Банди и не был ни к чему приучен, деда он слушался, животных любил и вообще помогал как мог.

С первыми холодами старик Наянтай думал перебраться в зимнюю юрту, куда сын еще осенью привез все необходимое — топливо, продукты. Дверь юрты не заперта, можно войти, отдохнуть, приготовить пищу, стоит только отвязать ремень у входа. Таков обычай степей. Это в городе запирают квартиру на несколько замков, да еще держат злую собаку. А на Алтае дверь оставляют открытой — входи, путник, отдохни с дороги, согрейся. Думал старик Наянтай перебраться на зимовье. Но все вышло иначе. Услышал он ночью, овцы блеют, выглянул на улицу. Ночь была теплой, медленно падал снег. Ничто не предвещало беды. Но у Наянтая глаз наметанный. Понял, что с перекочевкой нельзя ни минуты медлить. Вернулся в юрту, принялся будить внука:

— Банди, вставай, вставай, внучек… Снег пошел. Того и гляди пурга заметет. Пора на зимовье. Вдруг ударит мороз, станет гололедица, овцы без корма погибнут. Я пойду за верблюдами. А ты седлай коней…

Но мальчишка разоспался, глаз не разлепит.

— Быстрее вставай! Разве мужчины спят так долго? Все проспишь! Вставай, мальчик!

Старик не ошибся. На рассвете задул сильный ветер, замела поземка. Все потонуло в непроницаемой снежной мути. Овцы шли, подгоняемые ветром, волей-неволей и старику с внуком пришлось брести вслед за ними, ведя в поводу навьюченного верблюда. Целый день блуждали они по степи в поисках зимней юрты. Нет, в такую пургу не найти зимовья. И тогда старику пришла мысль о перевале Тэнгэр-уул. Ведь он совсем рядом.

III

Вот и перевал! Глаза старика молодо заблестели, как будто он достиг главной цели жизни. Казалось, и овцы обрадовались не меньше старика, заскользили вниз по смерзшемуся снегу.

Чего не бывает в жизни. В молодости Наянтай и не пытался лезть на этот перевал, а вот теперь на старости лет преодолел его, да еще вместе с маленьким внуком. Разве не удивительно? Старик с облегчением вытер со лба пот, перевел дыхание. Все его страхи остались вместе с пургой по ту сторону хребта.

А скажи людям, что семидесятилетний старик с семилетним внуком проделали такой путь в пургу — так ведь и не поверят. Но разве важно, что не поверят? Важно, что они спускаются вниз. Крутой каменистый склон напоминает путь его жизни. Ведь человек, в сущности, и рожден для того, чтобы преодолевать крутизну гор.

Вышли на гладкую, бесснежную дорогу, ведшую к укрытому от ветра месту. Избитые, натруженные в сугробах копыта овец переступали теперь легко, козы успевали на ходу срывать сухие былинки. Одна из овец дала приплод. Да, так в жизни и бывает. К шуму ветра прибавилось нежное блеяние новорожденного ягненка, возвестившее миру о том, что жизнь продолжается, что она сильнее страданий и смерти.

— Пусть мать вылижет его как следует, Банди. Жаль, мы с тобой поторопились, навьючили на верблюда мешки для ягнят. Здесь совсем тихо. Сейчас юрту поставим. Выживет он, не беспокойся. Да и тебя покормить надо.

— Вот хорошо, дедушка, — отозвался мальчик. Опираясь на кнут, он смотрел на овец, а лошадь тыкалась ему мордой в спину, нетерпеливо прядала ушами и переступала с ноги на ногу, будто торопила хозяина: «Поехали, скорее, скорее!»

IV

В юрте-времянке мерцал синий огонек горящего аргала, от печки веяло теплом. На сундуке тихо трещал радиоприемник. Внук разметался во сне. Устал, бедный. По крыше барабанит ветер, играя веревкой дымника. На раскаленную печь то и дело падает сверху снег и с шипением испаряется. У стены копошатся новорожденные ягнята.

Человек может вынести многое. Долгую жизнь прожил старик, состарился, но сила и смекалка еще его не покинули. Наянтай — не жалкий иждивенец. Такой тяжелый перевал преодолел, может собой гордиться. Придет срок, упадет старый вяз. Но если трудишься на благо людей, смерть почетна.

Вдруг слышит старик — овцы забеспокоились. Встал на ноги, прислушался. По скалистой площадке, где стояла юрта, кто-то легко и быстро ходил. Громко, отчаянно заблеяли козы, овцы. Старик торопливо набросил дэли и вышел. Овцы в страхе разбегались в разные стороны, козы карабкались по скале. На том месте, где только что спокойно лежал скот, старик увидел в свете луны тень огромного зверя. Донеслось слабое блеяние козы.

— Барс! Снежный барс!

Старик в испуге оцепенел. Вот она, судьба, — пришла в образе барса. Утолив голод, барс растянулся на площадке. Наянтай стоит в нескольких шагах от него, сознавая свое ничтожество и беспомощность. Он забыл, что надо делать в такие минуты, только растерянно бормотал что-то, чувствуя, как сильно стучит сердце.

А снежный барс, словно опьянев от горячей крови, лениво поднялся и, не обращая внимания на человека, прошел в двух шагах от него. Еще секунда, и он скрылся из вида, растворился в молочном свете луны. У старика подкосились ноги. Молодой месяц поплыл перед глазами и исчез в темноте.

Наянтая привел в чувство холод, кое-как поднялся он на ноги, закопал то, что осталось от козы, чтобы Банди утром не испугался, и стал собирать скот.

Голова его отяжелела, колени дрожали. То и дело останавливаясь и отдыхая, старик дошел до юрты, с большим трудом открыл дверь. И снова потерял сознание.

Открыв глаза, он увидел, что лежит под грудой дэли. Банди готовил бульон и чай. Совсем как взрослый мужчина. Что бы старик без него делал? Некому было бы и чашку бульона подать. «Но со мной-то что происходит? Неужто пришел конец? А с внуком что будет?»

— Дедушка, дедушка! — Голос мальчика отвлек старика от тяжелых мыслей. Наянтай повернул голову. Внук стоял рядышком на коленях, глаза его были полны слез.

— Ну что ты?… Зачем плачешь? Не плачь! Солнце сейчас где?

— Скоро зайдет, дедушка… Ты целый день спал. Что с тобой?

— Ничего, ничего, внучек… Сейчас твой дедушка встанет.

Он попытался подняться. Каждое движение давалось ему с трудом. Мальчик обрадовался, стал помогать ему.

Все виденное и слышанное в эти несколько дней представлялось Банди удивительной сказкой. Вместе с дедушкой он перешел перевал, видел, как вьюга гонит перекати-поле. Дедушка с толстым кнутом в руках прокладывал в сугробах путь, и он по этим следам вел на поводу навьюченного верблюда, потом карабкался вверх по скользкому, обледенелому склону. Овцы тянулись друг за другом и были похожи на кусочки сушеного творога, который бабушка нанизывала на нитку. Дедушка во сне вспоминал снежного барса. В детском саду Банди слышал, что эта огромная пятнистая кошка — очень красивый зверь. Вот бы посмотреть, какой он на самом деле! Дедушка ведь сказал, что Банди настоящий мужчина, значит, он не испугается барса.

Наянтай встал. Смерть не возвещает о своем приходе. Никто не в силах отогнать ее от своего порога… Снежный барс — редкое животное, говорят, что он занесен в Красную книгу и никто не имеет права его убивать. Что же, сидеть и ждать, когда зверь уничтожит стадо? Высосет эта страшная кошка кровь у скота, а потом убьет двух обитателей маленькой юрты — семидесятилетнего старика и мальчишку, с таким трудом преодолевших перевал. «Я — старик, мне что, можно и умереть, я свое прожил, солнце мое клонится к закату. Но чем провинился перед судьбой этот мальчик, ведь жизнь его только что началась?»

— Дедушка, ты куда?

Наянтай не ответил. Он думал о том, что ночью ему предстоит выдержать последнюю битву за жизнь. Отступления нет. Даже если придется умереть самому. В дымоходное отверстие скользнул последний луч солнца и погас. Старик взял топор, которым рубил карагану, и вышел.

Радиоприемник возвестил о новом полете в космос. Сквозь шум эфира пробился женский голос, сообщивший о том, что в горах Тэнгэр-уул во время пурги пропали старик и мальчик. На их поиски выехали машины.

Сто тугриков

(перевод Л. Скородумовой)

— Пока что я не арестую тебя. Иди домой, отдохни, а утром придешь. И оденься потеплей, холодно. — Милиционер, который доставил Пурэва в аймак, сочувственно улыбнулся. «Вот спасибо», — подумал Пурэв и побежал к коню.

Облака сгущались, с неба посыпался редкий снег. Ветер гонялся по степи за перекати-полем. Стояла ранняя весна.

Пурэв оседлал коня и, подтянув подпругу, тяжело вздохнул: «Ох, беда, беда!» Ведь не маленький он, пора бы уж понимать, что к чему. А ведь ему казалось — он разбирается в жизни. Но бывает, что теряешься, делаешь ошибки. Почти тридцать лет прошагал Пурэв по крутым дорогам жизни. Иногда творил глупости, потом жалел об этом. Вот и сейчас очень раскаивается в том, что произошло. Еще сегодня ехал он из сомонного центра, спокойно покачивался в седле. Завтра этого уже не будет.

«Эх, горе, горе!» Пурэв подстегнул коня. Путь предстоял неблизкий. Может, и не стоит так переживать. Что сделано, то сделано. Он повернул коня в степь. Ветер клонил к земле ковыльные травы.

За всю свою жизнь Пурэв никогда никому не сделал зла. В школе он полюбил музыку, научился играть на баяне. На праздниках, особенно когда выпьет, играл так громко, что оглушенные гости начинали негодовать.

Баян заменял ему друга в его одинокой жизни. Когда Пурэву бывало плохо, он растягивал мехи, и все, что накопилось на душе, вся горечь, печаль — все превращалось в музыку. И становилось легче.

Когда он был в хорошем настроении, пальцы весело бегали по кнопкам, а в груди соловьи пели. Сердце его радовалось, и казалось, вся вселенная кружится в веселом танце под его музыку. У каждого своя страсть. Иные готовы тысячи отдать за хорошую трубку. Пурэв был готов отдать тысячи за баян. Но его баян достался ему дешево, и Пурэв считал себя счастливчиком.

В дни концертов художественной самодеятельности у Пурэва настоящий праздник; солнце светит в его душе, лицо сияет, руки весело растягивают баян, торжественная мелодия вступления разносится по всем уголкам парка. При всем этом Пурэв не знал музыкальной грамоты. Да и зачем ее знать? Достаточно и того, что он умеет так хорошо играть на баяне. Самое большое счастье для Пурэва — сидеть дома и подбирать какую-нибудь любимую мелодию.

Все живут по-разному. Взять хотя бы хозяина соседнего айла Довчина. Выпьет немного — и давай кричать на жену, а бывает, что и побьет. Люди считают это большим грехом. А сам Довчин говорит: энергия в нем дурная копится, ее надо время от времени выпускать. Вот он и буянит. Вообще-то он гордился своей силушкой и еще тем, что жена не смеет ему ни в чем перечить. Пурэву невыносимо было на это смотреть. Он и в школе вел себя странно: заступался за девочек, которых мальчишки колотили.

Девушки, зная отзывчивость Пурэва, то и дело просили:

— Пурэв, помоги принести воды!

— Пурэв, сходи со мной в магазин, помоги принести мешок муки.

И он с радостью помогал. Но лишь одна царила в его думах. Лишь она одна, прекрасная, как рассвет, жила в его сердце. Это была странная любовь — подъедет он к ее юрте раз в месяц, дождется, когда она выйдет, полюбуется ею и уедет. Пурэв не обижался, если любимая не глядела на него. Вышла она замуж, отдала свое сердце другому, он и тогда не обиделся… Пусть чужая жена — он, как прежде, подъедет к ее юрте и глядит на нее, не нарадуется. А ей и невдомек, чего он возле ее юрты делает.

Пурэв знал, что страсть, вспыхнувшая между мужчиной и женщиной, может погаснуть, что иногда любовь уходит после первой же ночи. Настоящая любовь, считал он, — когда любимый человек все время с тобой, пусть даже только в мыслях. Такая любовь возвышает душу, придает жизни смысл. Он и на баяне играл для любимой, претворяя свои чувства в музыку. Увидев на улице женщину, несущую корзину с аргалом, спешил ей помочь, воображая, что помогает любимой.

В тот злосчастный день Пурэв сидел и играл на баяне. Снаружи донесся женский крик, молящий о помощи. «Вдруг бедняжку сбило санями, — подумал Пурэв, — вдруг она попала в лапы дикого зверя?» И он опрометью кинулся на помощь. Но оказалось, что кричала жена Довчина. Пьяный муж вытащил ее за косы на улицу. Громко плакали перепуганные дети. Довчин бил жену и при этом еще улыбался. Он был совсем пьян. Увидев Пурэва, оскалил огромные, как у лошади, зубы и хрипло захохотал прямо в лицо, словно говоря: «Я здесь хозяин! Что хочу, то и делаю! Никого не боюсь!» Много раз Пурэв сносил дикие выходки Довчина. Да и как иначе — тот ведь старший чабан, а Пурэв только его помощник. Вот он и терпел. Но в этот раз не выдержал. Разве можно спокойно глядеть на это? И Пурэв изо всех сил ударил Довчина. Довчин упал на землю и потерял сознание. Из носа и рта потекла кровь, рука, сжимавшая косы жены, медленно разжалась. Но жена Довчина отнюдь не обрадовалась.

— Убили… О горе, о грех мой, беда! — завопила она.

Довчин скоро пришел в себя. И сразу же написал жалобу. Пурэва забрали через день в милицию. И вот милиционер отпустил его на ночь домой, поверил ему. Есть еще добрые люди на свете…

Пурэв спешился у единственной юрты стойбища Ула. Хозяйка с удивлением разглядывала из-под руки всадника — люди редко заезжали сюда. Но вот старушка узнала гостя, поздоровалась:

— А, Пурэв? Что-то давно тебя не видно. Я уж стала волноваться. Заходи, заходи.

В левом углу юрты Пурэв увидел пустую корзину для аргала.

— Кажется, похолодало. Выпей чаю, сынок… — сказала старушка и протянула Пурэву пиалу. Он выпил чаю и, подхватив корзину, вышел. В округе есть люди, которые относятся к Пурэву как к родному, заботятся о нем. Вот хотя бы эта одинокая старушка. Пурэв три раза сходил за аргалом, заготовил для старушки целую гору топлива и только тогда уехал. «Вот хорошо, хватит на несколько дней, — подумал Пурэв, — а потом кто-нибудь еще принесет…»

Ветер усилился, сквозь снежную пелену не видно ни зги. Но Пурэв хорошо знал местность и чувствовал дорогу интуитивно. Домой он добрался только к полуночи. Овец в загоне почему-то не было. Соседи не спали, сквозь тоно пробивался розоватый свет горящей свечи.

Две собаки Довчина надрывно залаяли, но, узнав Пурэва, смолкли и побежали следом, виляя хвостом.

На лай собак вышла жена Довчина:

— Пурэв, беда у нас. Муж потерялся, пошел утром вниз с отарой и до сих пор ни слуху ни духу… Мы заждались… А его нет и нет. Похоже, попал в пургу, заблудился…

В голосе женщины было такое отчаяние, что Пурэв, не мешкая ни минуты, повернул к лошади.

— Да постой же ты! Хоть чаю выпей… Надо доху надеть, — сказала она, но Пурэв как не слышал. Вскочил на лошадь и тут же растворился в ночной тьме.

Такой метели Пурэв в жизни своей не видал. Ничего не разглядеть на расстоянии вытянутой руки. В кромешной тьме где-то по степи брела отара овец. Но Довчин, видно, тоже родился удачливым. Пурэв знал степь как свои пять пальцев и быстро нашел его. Довчин долго брел с овцами, подгоняемый ветром, остановить отару не было никаких сил. Застряли они у камышей. Довчин почти совсем замерз, когда Пурэв наконец нашел его. «Куда же гнать овец, — стал думать Пурэв, — где переждать пургу?»

Внезапно тревожная мысль пронзила его: скоро кончится эта ночь — его последняя ночь на свободе.

Нет ничего хуже, чем обмануть доверие человека. Но нельзя и бросить замерзающего Довчина, овец. Бросить овец — значит принести ущерб своему народу.

Даже голова заболела от множества мыслей. Но тут, к счастью, Довчин очнулся. Подбородок его дрожал, в горле хрипело, он бессмысленно смотрел в одну точку.

— Прости, что я тогда ударил тебя… Закон правильно меня наказал. Я искуплю вину… Сейчас самое главное — вывести овец из пурги. Ты-то как, ничего? Тогда давай погоним овец. Дойдем до горы, укроемся, и сами спасемся, и овец спасем, — сказал Пурэв.

Наконец метель улеглась, Пурэв с трудом дотащил еле живого Довчина до дома. Даже не выпил чаю, так спешил в сомон.

Прилаживая к седлу торбу с одеждой и табаком, Пурэв услышал — зовет соседка. Довчин лежал в постели на высоко взбитых подушках; едва Пурэв вошел, Довчин открыл кошелек, вынул сто тугриков и протянул гостю. «Возьми, ты спас мне жизнь», — говорили его глаза, в которых все еще притаился страх. Но Пурэв так взглянул на Довчина, что тот смущенно отвел глаза и спрятал свои тугрики. Потом Пурэв вышел из юрты и хлопнул дверью. Срок его пребывания на свободе кончился.

Перевал

(перевод Л. Скородумовой)

— Ангараг-то ведь совсем слег, чуть не при смерти. Еще несколько дней, и уж точно, не встанет. Суровый он человек. Наконец хоть спину разогнем… Ха, ха, ха!

В придорожной чайной много народу. Алима совсем забегалась. Тонкая ткань дэли прилипла к телу. Услышав, что болтает ухмыляющийся Лхам, она едва не уронила поднос. Горло сжалось, дыхание перехватило. Не о пустяках ведь, а о жизни и смерти идет разговор. Чему же так радуется Лхам?

Есть такая звезда — Ангараг. Почему ей так нравится человек со звездным именем? Алима и сама не знает. Неужели нельзя друг к другу просто по-хорошему относиться? Ангараг, зайдя в чайную, всякий раз нарочно громко объявлял:

— Пришел пить чай у моей Алимы…

Алима смущалась, но тут же бежала на кухню, быстро варила чай с молоком и приносила ему.

— Посиди немного со мной. Не люблю один чай пить, не привык…

Алима садится рядом, подперев кулачком подбородок. Замечает — на висках седины все больше. Ангараг пьет чай, просматривая записи в книге жалоб и предложений; то и дело подмигивает Алиме:

— Ну, спасибо. На весь день силы набрался. Чай человеку придает бодрости. До свиданья, скоро опять зайду.

Ангараг крепко пожимал маленькую руку девушки и уходил. Он спешил на поля, ездил из бригады в бригаду, торопил людей — урожай ведь не станет ждать. Каждый день Алима слышала что-нибудь о нем. Потому что не было ни одного дела, в котором бы Ангараг не принимал участия.

— Хороший у нас председатель. И в людях разбирается, и работу знает. Настоящий партиец, — хвалят его люди.

Но Лхам не может слышать это спокойно. Он подолгу засиживается в столовой, пьет чай пиалу за пиалой. Конечно, он заметил, как Ангараг относится к Алиме, и теперь то и дело зло подшучивает над ней.

Скажет что-нибудь двусмысленное и забавляется ее смущением.

Однажды на собрании Ангараг сказал, что Лхам пользуется служебной машиной в личных целях. Это было справедливо, но Лхам затаил обиду, а теперь злорадствует, узнав о его болезни.

Неужели Ангараг умрет? Она должна увидеть его. Завтра может быть поздно. Выбежав на кухню, Алима сказала шеф-повару:

— Я еду в больницу, завтра вернусь.

И, не дожидаясь ответа, выскочила за дверь.

Смеркалось. Черные очертания гор стали резче, разноцветные блики на западе постепенно угасали. Все вокруг забывалось мирным сном, укутанное покровом темноты. Алима подбежала к Л хаму, который как раз заводил машину.

— Вы едете в центр? Возьмите меня.

— Что, навестить хочешь?

— Да…

— Брось, милая. Впутаешься в это дело, скажут, семью хочешь разрушить, — проговорил шофер, и машина резко рванулась с места.

«Ах, так! Я и сама дойду!» — решила Алима.

Она побежала вдоль дороги. Темнота обступила ее со всех сторон. Даже луны не видно. Страшно идти одной через перевал. Ей все вспоминались слова Лхама: «…Уж точно, не встанет. Наконец хоть спину разогнем…»

Разве можно так говорить о человеке, который болен? Даже если поссорились… И вообще, разве можно так ненавидеть? Чем больше она думала об этом, тем больше жалела Ангарага. Жалела и любила, а ведь на вид он был самый обыкновенный мужчина лет сорока… Но этот обыкновенный человек умел найти для каждого доброе слово, успокоить, утешить, мог отдать последние деньги. Увидит старушку с вязанкой хвороста, поможет, не побоится пальто испачкать, а назавтра обязательно пришлет машину дров. Много ли таких начальников?

— Уже месяц, как подала заявление Ангарагу, чтобы послал на учебу, и ничего. А вот если бы Алима подала, тут же бы ее направил, — как-то бросила жена Лхама, Сахья.

Какие злые люди! Приходит ко мне друг, я варю ему чай с молоком. Что же тут плохого?

Тьма вокруг сгустилась. На небе заблестели звезды, подул холодный ветер. Чем больше было разговоров, тем сильнее Алима привязывалась к Ангарагу. Однажды, преодолев смущение, подошла к нему:

— Ангараг-гуай, возьмите меня к себе в контору.

— А чай мне будешь варить? — шутливо спросил он.

— Буду… Нет, правда, я хочу стать машинисткой… И на вечерние курсы пойду учиться. А то отсюда до центральной усадьбы так далеко…

— Ну что ж. Я подумаю, — ответил Ангараг.

Алима пришла работать в чайную после школы.

— Пойдешь официанткой в столовую, — сказал ей Ангараг, когда распределяли десятиклассников. — Там обедают водители грузовиков. Они возят с полей урожай и очень устают, поэтому в столовой должна работать такая девушка, как ты, — добрая и красивая. Как им будет приятно! Год-другой поработаешь, а там посмотрим. Характер у тебя спокойный, приветливый. Думаю, ты с этой работой хорошо справишься.

То ли похвала смутила Алиму, то ли еще что, только она опустила глаза и тихо, будто признаваясь в любви, сказала: «Хорошо, Ангараг».

С тех пор трижды прилетали и улетали птицы, Алима расцвела как маков цвет, коса ее выросла до колен и стала такая толстая — в кулак не сожмешь. Сначала ей было нелегко. Услышит соленое словцо, запунцовеет, точно переспелая клубника, и бежит на кухню, сгорая от стыда, а пожилая повариха Намжил учит ее уму-разуму. Теперь-то она привыкла и ко всяким словечкам, и к перебранке шоферов, просто пропускала мимо ушей. Ее полюбили в чайной, многих притягивала ее девичья красота. Алиме двадцать первый год, но замуж она не собиралась, как будто ждала кого-то. Уж если отдаст она кому свое сердце, то ради избранника пойдет на все, жизни не пожалеет, если потребуется. А вот что сегодня толкнуло ее пойти ночью через перевал, этого она и сама не могла объяснить.

Такие минуты бывают в жизни у каждого человека. Другая на месте Алимы остерегалась бы досужих разговоров и не пошла в больницу. Но слова Лхама задели ей сердце. «Будь что будет, — решила она. — Пусть говорят… Я должна пойти к нему. Может, он ждет меня. Я должна пойти, хотя бы для того, чтобы сварить ему чашечку чая, посидеть рядом, вытереть пот со лба, укрыть ноги одеялом. Только бы он поправился. Не ради меня, ради других, ради той бабушки Дава-гуай, которой он отнес дрова в юрту, ради того, чтобы проснулась совесть у таких, как Лхам…»

Дорога была пустынна. Темнота быстро сгущалась, деревья по краям дороги зашевелились, как будто хотели напугать ее, откуда-то из глубины леса послышался протяжный звук, похожий на волчий вой.

Алиме стало страшно, она заплакала. И этот хлынувший поток слез смыл все ее страхи. Снова подул ветер. Заскрипели, затрещали деревья, листья на них встали дыбом, точь-в-точь гигантские чудовища, хрипло окликающие друг друга. Звериный вой стал громче. Леденя сердце, закричала сова, как будто заплакал младенец. Никогда раньше не ходила Алима пешком через перевал. Только ездила на машине. Много всякого слышала она про это место. Но сейчас ей не страшно. Ничто не остановит ее. Да не так много и осталось идти.

В прошлом году Сахья передала ей на Новый год открытку и маленький подарок от Ангарага. Есть у Ангарага такой обычай — посылать друзьям поздравления на Новый год, а женщинам еще и к Восьмому марта. Тогда и повариха Намжил получила от него открытку с поздравлением. Сахья была просто зеленая от злости. С перекошенным лицом закурила тонкую, как мышиный хвост, самокрутку. И точно выстрелила — выпустила изо рта кольцо дыма.

— Ишь стал подарками баловать! Уж не собирается ли из-за тебя жену и детей бросить? Вон чего захотел, а ведь старик уже, за сорок… — С такими словами она отдала поздравление.

Думая об Ангараге, Алима всегда вспоминала отца. Отец был лучшим водителем в леспромхозе. Ангараг не знал его — приехал сюда через год после его смерти. Но это он выхлопотал матери пенсию и частенько заглядывал к ним, смотрел, как им живется. Он заботился обо всех семьях, потерявших кормильца, сам проверял, получают ли они пособие от государства.

— Нельзя забывать о вчерашнем дне. Нам дорога память о тех, кто честно трудился. Помните водителя Радну, умершего год назад? Он был лучшим в нашем хозяйстве. А сколько его учеников у нас работают! За одно это большое ему спасибо.

Как тепло на сердце у дочери от таких слов! Разве не могут быть у нее с Ангарагом просто дружеские отношения? Какой мерзкий язык у этого Лхама!

Алима вышла на перевал. Внизу светились огоньки поселка. Алима победила ночь, себя, свои страхи, трудный подъем. Одолела все преграды на пути к другу. Алима остановилась, перевела дыхание и побежала вниз. Позади осталась дорога, по краям которой притаились лохматые деревья, волчий вой, плач совы. Все ближе огни, теплящиеся внизу. Ей безразлично, что скажут люди. Главное — помочь Ангарагу. «Я сварю ему чай с молоком, — думала она, — он выпьет, и ему станет легче. Пусть Лхам злится, пусть злятся такие, как он. Я докажу им, что есть дружба, что не только Ангараг заботится о людях, но и люди заботятся о нем».

Вот она и в центральной усадьбе. До больницы — рукой подать.

Ночные съемки

(перевод А. Цыденова)

Бабье лето на исходе. Я и два молодых режиссера сидим на скамейке в сквере возле киностудии и греемся на солнце.

— Поставить бы хорошую вещь… Но где взять сюжет? — говорит мой молодой коллега, только в этом году окончивший институт. Он затягивается сигаретой и пускает колечки дыма.

— Да… Что и говорить! — поддерживает его другой. Встав со скамейки, глубоко засовывает руки в карманы потертых джинсов и ходит взад-вперед.

— Нам даже период кооперирования не достался, — продолжает он. — Вот старичкам повезло — все своими глазами видели…

От этих слов мне становится как-то не по себе. Жизнь кипит, столько интересного кругом, а они говорят — сюжетов нет. Отчего это? Лень? Опыта не хватает? Может, что-то другое? Так, погруженный в свои мысли, я машинально встаю, бросаю недокуренную сигарету в урну и направляюсь к автобусной остановке.

— Куда же вы? Ведь сегодня нет съемок. Сейчас ассистент вернется из магазина. Посидели бы… — доносится мне вслед голос. Но я уже далеко и делаю вид, что не расслышал.

Молодые режиссеры напомнили мне меня самого в пору молодости. Тогда мне и лет было немного, да и опыта почти никакого — только институт за плечами. Как-то пасмурным осенним днем я сидел на скамейке в этом же сквере и думал: «С чего начинать?…» Помнится, было очень тоскливо. Все казалось неинтересным и скучным. Тогда многие восхищались мастерством опытного режиссера Дэмбэрэла. Я говорил себе: будь я его ровесником, испытавшим тяготы военного времени, и я создавал бы прекрасные фильмы, может, даже не хуже самого Чаплина или Бондарчука.

Неожиданно мне доверили первый самостоятельный фильм. Правда, короткометражный, но я был очень рад. Быстро подобрали актеров, съемочный коллектив. Фильм снимали в одном из аймачных центров. Опытных коллег рядом не было, поэтому я надеялся только на самого себя. Сначала работа не клеилась… Не знаю, что стало бы с фильмом, если бы не Жамбал-гуай — наш мастер по свету, как говорится, рядовой работник кино. Вряд ли кто посторонний мог бы догадаться, что он причастен к миру искусства. Было ему за пятьдесят, ходил он в простом дэли, никогда не расставался с чайником и старой трубкой. Но стоило ему взяться за работу — и его не узнать. Включал многочисленные светильники и прожектора, командовал своим хозяйством, как настоящий полководец, готовящий войско к битве. Работу свою — давать свет — старик очень любил и разбирался во всех ее тонкостях как никто другой.

Когда я руководил съемками, Жамбал-гуай часто стоял рядом со мной на мостике. Незаметно тронув меня за рукав, тихо подсказывал, советовал, что и как лучше делать. Помогал мне полнее и глубже раскрывать сюжет. Не скрою, вначале я не очень-то обращал внимание на его советы. Не пристало режиссеру делать фильм по указке участника съемочной группы, думал я тогда. Но потом заметил: пожалуй, без советов Жамбал-гуая не обойтись. И хотя тон его был немножко менторским, я не обижался. Многолетний опыт умудренного жизнью человека постепенно переливался в меня, наделяя буквально волшебной силой. Какое уж тут самолюбие! И я благодарил судьбу за то, что она свела меня с ним.

Однажды во время короткой передышки в съемках мы оба сидели за чаем, который он всегда заваривал сам.

— Сынок, мне кажется, что наша молодая актриса очень способная девушка. Но с ней надо еще работать и работать. Будь на твоем месте режиссер Дэмбэрэл, он бы каждую свободную минуту использовал для работы с актерами. Они даже плакали иногда от него, но все равно зла на него никто не держал, скорее наоборот. Жаль, что ты не работаешь с актерами после съемок. Надо учить их. Ты еще вспомнишь мои слова, из этой девчушки будет толк. А вот вторая… не знаю… трудно сказать… Без души играет, даже во взгляде у нее есть что-то неестественное, какая-то фальшь… — сказал мне Жамбал-гуай.

— С душой, без души — для моей короткометражки это, пожалуй, не имеет значения, — возразил ему я.

— Нельзя так думать, сынок, нельзя! Даже самый короткий, удачный эпизод в фильме может принести людям радость.

— Наверное… Но, честно говоря, молодым не везет. Сюжетов для хороших вещей нет. Все вокруг прекрасно, жизнь спокойная… Ничего такого, что могло бы по-настоящему взволновать, — вздохнул я, высказав свои затаенные горести. Жамбал-гуай удивленно посмотрел на меня…

Работа над фильмом подходила к концу. Перед съемками самого ответственного эпизода, в котором участвовали почти все актеры, у Жамбал-гуая вдруг резко поднялось давление, и его положили в больницу. На другой день подул сильный ветер, небо затянуло плотными серыми облаками, словно Жамбал-гуай забрал с собой весь солнечный свет. Заморосил нудный дождь. Как бы издеваясь над нами, к вечеру он проходил, а с утра заряжал снова. Люди слонялись без дела. Хуже всех было мне — очень поджимали сроки. И вдруг меня осенило: «Будем снимать ночью! Не терять времени! Благо есть хорошая светотехника!»

Все поддержали мою идею. Ассистенты, помощники, актеры — словом, все забегали, засуетились, стали собирать людей, готовиться к ночным съемкам.

«Как некстати заболел Жамбал-гуай!.. Справятся ли его молодые помощники?» — засомневался я. Пошли за ними, но они как сквозь землю провалились. Стали их искать. Кто-то видел, что они оседлали коней и умчались в сторону больницы. Зачем они поскакали туда? Наверное, узнали, что я решил снимать ночью. Но ведь Жамбал-гуай очень болен. Его нельзя звать на съемки. Может, решили посоветоваться? Конечно, без Жамбал-гуая нам будет трудно. Но тревожить его нельзя. И что же? Вечером Жамбал-гуай приехал на съемки. Он осунулся, тяжело дышал, но работал, как всегда, на удивление. Съемки прошли удачно. Молодые актеры играли лучше обычного, настроение было прекрасное. Работали почти без дублей. А какой был свет! Он падал ровно, струился, сливаясь с декорациями, мягко обрисовывал лица актеров, делая их более привлекательными. После съемок душа у меня пела. И вдруг послышались крики, шум, беспорядочно замигали все светильники и фонари. Жамбал-гуай лежал на земле без движения. Он не мог остаться в стороне, когда потребовалась его помощь. Пришел на съемочную площадку и в последний раз подарил нам свет. Последний раз в жизни…

Сколько бы лет ни прошло, я всегда буду помнить нашу с ним работу, наши беседы. Прекрасной души был человек… Будь он жив, я бы и сейчас не счел зазорным обратиться к нему за советом. Он еще многому мог научить…

Антилопа

(перевод Л. Скородумовой)

— Пожалуйста, свози сегодня гостя на охоту. Он приехал издалека, неудобно отказывать. Только одна твоя машина осталась, — то ли упрашивал, то ли приказывал начальник.

Налжиру очень не хотелось ехать. Если бы была на месте какая-нибудь другая машина, начальник не стал бы его неволить… Налжир был ас в шоферском деле. Но охоту он ненавидел. Не раз приходилось ему ссориться из-за этого с начальством.

Почему он так не любит охоту? — удивлялись люди.

Обычно Налжира не посылали с охотниками. Но сегодня выбора не было. И ему пришлось согласиться. В машину сел пожилой, невысокого роста мужчина с усами, закурил.

— Я переводчик, — сказал он, — заедем в гостиницу за господином Джеймсом.

Налжир, не ответив ни слова, нажал на газ.

Увидев огромные стада антилоп, господин Джеймс оживился, достал ружье с оптическим прицелом.

— В Европе и Америке эти животные — такая редкость, что люди могут лишь любоваться ими! — воскликнул он. — А у вас здесь целые стада антилоп, невероятно!

— Смотри, еще детеныша подстрелит. Это нельзя, скажи ему, — проговорил вдруг Налжир.

В первый день не сделали ни одного выстрела. Не выпуская ружья из рук, Джеймс подолгу рассматривал животных в окно машины. Привлекала его и красота степи — то и дело слышались восторженные восклицания. После ужина гость поставил маленькую палатку, залез в нее, закрылся узким походным одеялом и уснул. А переводчик с Налжиром еще долго сидели у костра, поддерживали огонь и беседовали.

— В молодые годы я тоже был заядлым охотником, и эта благодатная степь дарила меня своим богатством, — тихо сказал Налжир.

— Да? — откликнулся переводчик, надеясь услышать какую-нибудь интересную историю.

— Охота, как тяжелая болезнь. Все начинается с первого выстрела. Убьешь первого зверя, обновишь ружье, а там и пошло. При виде крови человек как бы теряет разум и не осознает, что становится убийцей. Когда боги охоты подарят удачу, он обо всем забывает. Я тогда охотился на джейранов, бывало, подстрелю несколько и подарю одного любимой девушке. Звали ее Гандолгор. Не было тогда человека счастливее меня. Я не сомневался, что она рада подарку, восхищается моей меткостью, моим охотничьим счастьем. И начал я мечтать: возьму Гандолгор на охоту, покажу ей, какой я охотник. Вот однажды и предложил:

— Гандолгор, поедем со мной на охоту. Полюбуешься степью, посмотришь, как я охочусь.

Она согласилась.

А все уже шло к тому, что пора было решать, как нам быть дальше. И я очень хотел показать себя ловким и удачливым. Я уже мысленно видел горы охотничьих трофеев. И грудь мою распирало от гордости.

Но в тот день, как назло, степь была пустая, никакой дичи. А я-то мечтал о стаде антилоп… Выжимая из старенькой машины все что можно, мы целый день колесили по степным ухабам и рытвинам.

Поздней осенью антилопы встречаются редко. Они уходят подальше, чтобы молодняк мог побегать в безопасности. Но, если повезет, в одном месте можно сразу увидеть тысячи, а то и десятки тысяч животных, но найти в бескрайних просторах их нелегко. Взрослые антилопы плотным кольцом окружают детенышей, и те резвятся от зари до зари, защищенные как бы круговой обороной.

В тот день я совсем было отчаялся повстречать антилоп. Такое меня взяло огорчение. Вгляделся я в даль — что-то там темнеет. Поднес к глазам бинокль и вижу: в балке несколько самок с детенышами, без самца. Смеркалось. Солнце неторопливо убирало снопы лучей с широких просторов… На степь начал опускаться темный покров, почернели горы на горизонте, медленно растворяясь в ночи.

Раздумывать было некогда. Я понял: если сейчас упущу антилоп, домой вернемся с пустыми руками.

Взглянул на Гандолгор и прочел у нее в глазах только детскую беспечность и любопытство. В предчувствии охоты я ничего больше не заметил.

— Сейчас ты увидишь, какой я удачливый охотник! Степь ничего для меня не жалеет, — похвастался я.

Антилоп мы догнали скоро. Животные мчались вдоль балки к близлежащей спасительной роще. У опушки они внезапно остановились, и я, не обращая внимания на темноту, нажал на курок. Эхо выстрела разнеслось далеко по степи. Я знал, что не промахнулся. Дал полный газ, и мы понеслись к антилопам.

— Что случилось? Что? — заволновалась Гандолгор.

— Моя пуля не промахнется, теперь далеко не уйдут.

Антилопы мчались что было сил, как вдруг от темной группы, как осенний листок, отделилось желтое пятнышко. Я попал в зверя, но не убил, а ранил. В такие минуты охотник забывает все. Сломя голову погнался я за подранком.

— Мой бог! Это ведь детеныш! — услышал я испуганный голос девушки.

Горящие фары высветили подранка. Да, я и правда ранил детеныша. Вот грех-то, вот беда! Но в тот миг никакой жалости у меня не было. Весь во власти азарта, я выстрелил еще раз — только бы не ушла добыча.

— Перестань, не смей! Это же маленький…

Но я не слышал отчаянной мольбы Гандолгор. Стрелял и гнал машину дальше. Моя жертва, детеныш антилопы, бежала из последних сил, пытаясь спастись. Но сердце мое как бы окаменело. На крупе теленка проступила кровь, одна нога волочилась по земле. Далеко ли ускачешь на трех тоненьких ножках? Совсем обезумев, я продолжал палить, не видя ничего кругом; машина на полной скорости шла по самому краю оврага, грозя в любую минуту сорваться.

Гандолгор побледнела, по щекам ее лились слезы. Она то просила меня, то требовала, вцепившись в мою руку, но я все палил. Теленок наконец споткнулся и упал на бок. Я остановил машину и бросился к добыче. Во мне кипела злоба. Будто мстя за долгое преследование, я с ножом бросился на тушку… Руки тотчас обагрились кровью. Я ликовал, что охота увенчалась успехом. Убрав добычу в кузов, я с удовольствием затянулся папиросой, предвкушая обратную дорогу с любимой Гандолгор рядом.

Но переднее сиденье оказалось пусто… Это меня слегка озадачило, я огляделся по сторонам, надеясь увидеть Гандолгор где-нибудь неподалеку, но вокруг ни души и ни звука — одна только кромешная осенняя ночь. И низко над головой горят яркие звезды. В лицо подул резкий, холодный ветер. Я не на шутку забеспокоился. Погибнуть не погибнет, но в такую ночь и заблудиться недолго. Замерзнет, простудится. Дом-то далеко.

Я исколесил всю степь в поисках Гандолгор, всю ночь не выпускал баранку из рук, но она исчезла, как сквозь землю провалилась.

Так мы и расстались с Гандолгор. Она ко мне не вернулась — ведь я нарушил закон предков!

Та охота была последняя в моей жизни. Жизнь — как карточный домик. Неосторожно дотронешься, он и развалится. А снова построить трудно.

— А с Гандолгор что случилось? — спросил переводчик — рассказ Налжира явно разволновал его.

— Ничего не случилось. Те места она хорошо знала. Домой вернулась раньше меня. Только с тех пор видеть она меня не могла. Возненавидела на всю жизнь.

Налжир умолк. Его темное лицо слабо освещал догорающий костер. Переводчик тоже молча смотрел на пунцовые угли. Как видно, эта история на всю жизнь запала в душу Налжира. И переводчику почему-то вспомнились жена и дочка, которые были сейчас так далеко от него…

Первый снег

(перевод Р. Ракшаева)

Море[17] было спокойно. Волны, мерно перекатываясь, бежали к берегу, и их пенистые гребешки искрились в лучах утреннего солнца. Туман, еще окутывавший поселок, постепенно рассеивался. Сливаясь с дымом, клубами валившим из труб домов, он медленно поднимался вверх.

Гийма, как всегда, пришла утром на берег моря. Намокшая от ходьбы по росной траве обувь холодила ноги. Она опустила рядом с собой пустое ведро, зябко поежилась от свежего дыхания моря и подставила лицо ласковым лучам солнца. Волны продолжали свой размеренный бег, отбрасывая мириады солнечных бликов. Вдали они белели грядами на фоне темно-синих гор. Теплый ветер доносил со стороны горы Долон-Ула аромат ая-ганги[18]. Облака, пронизанные золотистыми лучами солнца, венчали вершину горы Бурэн-Хан-Ула. Ласкающая взор красота родной природы рождала в душе молодой девушки восторг и радость, наполняла ее ожиданием чего-то необычайного. Гийма с наслаждением вдыхала знакомые запахи моря и ая-ганги и вглядывалась в даль в надежде увидеть там дымок парохода. Все эти дни при виде поднимающегося из-за горизонта дымка сердце девушки начинало учащенно биться. Вслед за молочным столбом дыма постепенно появлялся белоснежный силуэт парохода и еще долго белел вдалеке, прежде чем приблизиться. Это ожидание всегда казалось Гийме мучительно долгим. Она неотрывно смотрела на приближающийся пароход, не обращая внимания, что волны, как бы желая поиграть с ней, все ближе подступали к ее ногам и обдавали ее брызгами…

Гийма была розовощекой стройной девушкой с тонкой талией, большими, как у олененка, миндалевидными глазами. Внешне она производила впечатление изнеженной, избалованной девушки. И вряд ли кто бы подумал, что жизнь уже коснулась ее своим горячим дыханием. Несколько лет назад, похоронив мать на берегу бурной, порожистой речки Хоро-Гол, что далеко на юг от горы Бурэн-Хан-Ула, Гийма переехала с отцом в Ханх. Здесь все это и произошло.

Сколько раз, стоя на берегу моря, встречала Гийма восход солнца, любовалась вечерним закатом! Но никогда прежде красота окрестных мест не волновала ее так сильно. Она будто впервые увидела, какая лазурная вода в Хубсугуле, какими радужными узорами расцвечивает все вокруг утреннее солнце, и впервые ощутила, какие светлые мечты и надежды рождает в душе качающаяся на волнах вечерняя луна… Радостное настроение вдруг сменялось грустью, которая так же неожиданно сменялась бурным весельем…

Это началось одной июньской ночью. Гийма только что окончила десятилетку в Хатгале. Подружки пришли на пристань проводить ее. Тот день был и грустным и радостным. Грустно было расставаться со школой, с подругами. Но впереди долгожданная встреча с отцом. Пароход «Сухэ-Батор» покачивался у причала, вокруг слышались голоса тех, кто уезжал и кто пришел их провожать. Рядом грузилась баржа, которую потянет «Сухэ-Батор», откуда-то доносился грохот металла… Вскоре раздался басистый гудок парохода. Наступили последние минуты прощания с объятиями и поцелуями. Отъезжающие поднялись на борт парохода, и он медленно отошел от причала. Гийма, прислонившись к борту, махала рукой подругам. Берег быстро удалялся, вот уже люди на пристани превратились в маленькие точки. Постепенно стемнело, с моря потянуло прохладой. Гийма продолжала стоять у кормы. Вокруг уже не было ни души, лишь изредка доносились пронзительные крики чаек. Плеск волн о борт парохода сливался с грохотом двигателя, слышавшимся из открытого иллюминатора машинного отделения. Прежде Гийма не замечала, что двигатель парохода работает так шумно.

Из любопытства она украдкой заглянула в иллюминатор. Внутри она увидела молодого парня-кочегара, который, стоя в одних плавках, беспрестанно кидал поленья в прожорливую пасть печи. В помещении было жарко — по спине парня струился пот. Но он не обращал на это внимания и, словно на всем свете были он да топка парового котла, продолжал кидать поленья своими мускулистыми руками. По его лицу было видно, что работа доставляет ему удовольствие, и Гийма, как завороженная, еще долго смотрела, как споро и умело работал парень-кочегар. Обернувшись, Гийма увидела, что стало совсем темно и вода почернела. Из-за дальних гор показалась луна. На воду упала дорожка лунного света, упершись в корму парохода. Звезды игриво мерцали в вышине, далекие силуэты горных вершин вздымались в ночной тьме. Поддавшись очарованию ночной природы, девушка невольно воскликнула:

— Ах, какая красота!

— Действительно красиво, — вдруг произнес кто-то рядом. — Скоро луна поднимется еще выше. Свет ее запляшет в волнах, и тогда, Гийма, начнется настоящее волшебство…

Испуганно обернувшись, Гийма увидела того самого парня-кочегара. Свет из иллюминатора падал ему в глаза, и глаза эти весело смотрели на Гийму. «Странно, откуда он знает мое имя?» — смущенно подумала девушка. Словно угадав ее мысли, парень сказал:

— Не удивляйся. Я давно знаю, что ты — Гийма, дочь урянхайца Дамдина. Шесть лет ты ездила морем в Xатгал и обратно, и все эти годы я кидал дрова в топку, чтобы пароход мог везти тебя. А зовут меня Бата.

Его слова еще больше смутили Гийму. Она ничего не ответила и, повернувшись, снова стала смотреть на море. Луна поднялась уже довольно высоко, море фиолетово засветилось, белесые волны, пенясь, бились о борт парохода, который, казалось, был привязан к луне лунной дорожкой.

Пароход неторопливо плыл вперед по ночному морю. Порывы ветра трепали волосы Гиймы. Ей стало прохладно. Она прошла в общую каюту на корме и легла в постель. Мягкое покачивание парохода приятно убаюкивало. Все уже спали. Слышалось уютное посапывание детей. Через верхний иллюминатор струился свежий воздух. Гийме не спалось. Она думала о новом знакомом, вспоминала, как он смотрел на нее. Его глаза светились теплотой, а улыбка до сих пор согревала душу. Радостное волнение охватило Гийму. Спать расхотелось. Она решила еще раз посмотреть, как луна скользит по небу, как волны играют ее серебристыми отсветами. Гийма встала, быстро оделась и с сильно бьющимся сердцем вышла из каюты. Влажный, холодный ветер обдал ее свежестью, и ей показалось, что само море заключило ее в свои объятия. Подойдя к корме, она облокотилась на поручни. Позади парохода краснели ночные огни баржи. Полная луна величественно плыла по звездному небосклону, словно любуясь своим отражением в темной воде. Хотя ночной воздух холодил кожу и было немного жутковато стоять одной, Гийма не уходила с палубы. Рядом гудел мотор. Заглянув в иллюминатор, она увидела, что Бата продолжает кидать поленья в топку. В свете огня его лицо показалось Гийме лицом сказочного богатыря. «Такой работящий парень должен быть хорошим человеком», — подумала Гийма.

Бата, как видно, заметил ее и вышел наружу.

— Гийма, почему ты не спишь? — удивленно спросил он.

— Сама не знаю. Что-то не спится.

— Ночью на море бывает холодно. Ты наверняка замерзла. Дай-ка твои руки.

Он без всякого смущения подошел к Гийме, взял ее за руки, и они утонули в его широких мозолистых ладонях.

— Ну что я говорил! Ты вся дрожишь. Зайди ко мне, погрейся у огня.

Гийма последовала за ним. Как здесь тепло! В топке полыхал огонь, время от времени из котла со свистом вырывался пар, обдавая лицо жаром. Этот жар, казалось Гийме, исходил от самого Баты.

…Море было спокойно. Пенистые волны одна за другой набегали на берег и откатывались, шурша галькой. Под встающим над морем огромным диском солнца дрожали в воздухе миражи, на воде плясали солнечные зайчики. Парохода не было видно… Наполнив ведро водой, Гийма пошла обратно.

Вспомнив ту ночь, Гийма тяжело и горько вздохнула. С того времени прошло много-много дней, но Бату она больше ни разу не видела. Наступила осень. Ночи стали прохладными. Подножие горы Долон-Ула до полудня было окутано легкой дымкой тумана, а вершина была постоянно закрыта облаками. Стаи журавлей на берегу реки Ханх начали готовиться к отлету. Гийма любила следить за их шумными хлопотами. Вот недавно оперившийся журавленок, оторвавшись от стаи, планирует к земле, а его мать снова и снова учит несмышленыша премудростям дальнего перелета. Как и журавлям, Гийме пришла пора собираться в путь-дорогу, на учебу. Но на душе у нее было неспокойно. Сама того не замечая, она то и дело оказывалась на берегу моря и, увидев пароход, радовалась как ребенок…

Однажды вечером в клуб водников приехали артисты из города. Такое случалось не часто, и Гийма решила пойти на концерт. Отец, сославшись на усталость, остался дома. Гийма купила билет, заняла свое место и только тут заметила на соседнем стуле Бату. Он поздоровался с ней и, взяв ее за руку, спросил:

— Ну, Гийма, как дела?

— Хорошо, — ответила девушка дрогнувшим голосом. Она была смущена и обрадована этой неожиданной встречей. Бата же сидел с невозмутимым видом. На нем были синяя в полоску рубашка, черные брюки и туфли. Он посмотрел на Гийму смеющимися глазами. В этот миг в зале погас свет, и коричневый бархатный занавес медленно раздвинулся.

После концерта был вечер танцев. Длинные ряды стульев поставили вдоль стен, молодой врач сомонной больницы взял в руки баян — музыка и веселье наполнили зал. Бата пригласил на танец Гийму. Он умело вел ее между другими танцующими парами. Если бы не было поздно и не объявили о конце вечера, Гийма, наверное, могла бы танцевать до утра.

Люди высыпали наружу. Бата предложил Гийме проводить ее до дома. Над морем висела луна, освещая все кругом сказочным белым светом. Поселок мирно дремал, вдалеке слышалось ржание лошадей. Бата взял девушку под руку, и они пошли по тропе, тянувшейся вдоль берега.

— Вечер, кажется, удался на славу, — сказал Бата.

— Да, все было замечательно! — подхватила Гийма.

На землю опустилась ночная прохлада, в спину дул холодный ветер. Капельки росы на траве серебрились в свете луны. Морские волны с тихим шелестом взбегали на берег.

— Помнишь, как красиво было той ночью? — нарушил молчание Бата. — Сколько ни плаваю, все не надоедает любоваться ночным морем.

— Эта ночь прекраснее той, — сказала Гийма, слегка дрожа от холода.

Миновали последние домики поселка, склад горючего. У причала темнели баржи для перевозки бензина; было слышно, как покашливает сторож. Гийма ничего не замечала — ведь ее провожал Бата. Ей было приятно идти вот так, рядом с ним, ощущая поддержку его сильной руки.

Когда они остановились у высокой сосны возле дома Гиймы, Бата вдруг обнял ее. От неожиданности у нее перехватило дыхание. Бата, приблизив к лицу девушки свое лицо, посмотрел ей прямо в глаза и тут, словно вспомнив о чем-то, глубоко вздохнул и тихо произнес:

— До свидания, Гийма.

— До свидания, — машинально ответила она.

Бата убрал руки с ее плеч и еще раз вздохнул:

— Прости меня, Гийма. Я тебе потом… потом все скажу… — И, не договорив, зашагал в обратную сторону. Гийма долго смотрела ему вслед, а затем медленно пошла к дому.

Все это произошло несколько дней назад. И все эти дни Гийма думала о том, что хотел сказать ей Бата. Она в душе была уверена, что его слова совпадут с ее сокровенными ожиданиями, хранимыми в глубине сердца…

Море по-прежнему было спокойно. Гийма занесла ведро с водой в дом и через некоторое время, выйдя обратно, у самого горизонта увидела поднимавшийся вверх дымок парохода.

«Сегодня он обязательно придет. И скажет мне то, что хотел сказать…» — радостно подумала Гийма. До полудня, когда должен был прийти пароход, она не могла найти себе места, и что бы ни делала, все валилось из рук. После десяти часов стало пасмурно, вершины дальних гор скрылись в облаках. Пароход наконец приблизился к берегу, подошел к складу горючего, оставил там баржу и, трижды издав сиплый гудок, медленно двинулся в сторону пристани. Гийма не выдержала и побежала туда. От быстрого бега сердце девушки забилось учащенно, от встречного ветра заслезились глаза. Возле клуба водников она немного перевела дыхание и со всех ног бросилась бежать дальше. На пристани Гийма была, когда пароход уже бросил якорь и пришвартовался. Она встала в сторонке и наблюдала, как люди один за другим сходили с парохода. Баты не было видно. Прошли женщины с детьми на руках, несколько человек с чемоданами, двое с фотоаппаратами на боку, судя по виду — корреспонденты… Вскоре людской поток иссяк. И вдруг Гийма заметила еще одного человека, шедшего вдоль кормы. Он нес на руках ребенка и весело переговаривался с шедшей рядом невысокой, худенькой женщиной. Лицо годовалого крепыша было копией Баты… Гийма бросилась назад. Она бежала, закрыв лицо руками, подобно человеку, совершившему постыдный проступок. На море поднялся ветер, пенистые волны сердито бились о берег…

В ту ночь резко похолодало, в горах выпал первый снег. Он покрыл сединой горы, где уже воцарилась зима. Наутро перед отъездом, глядя на горные вершины, Гийма подумала: «Горечь в моем сердце, как этот снег, растает не скоро». Но юность живет надеждой, и сердце Гиймы ответило ей — первый снег недолговечен.

Добрый знакомый

(перевод Л. Скородумовой)

Я познакомился с Тумурчодором в прошлом году в день надома. И стал часто заходить в его двухкомнатную квартиру, что в 19-м микрорайоне. Радушный хозяин и весельчак, он сразу располагал к себе открытой улыбкой, большими черными, как у верблюжонка, глазами, мягкими чертами лица. Едва обменявшись с ним несколькими словами, чувствуешь, что он становится тебе близким другом. А для женщин он просто неотразим. Искренность и эрудиция — вот самые привлекательные в человеке качества. Мне казалось, что мой новый приятель обладает этими достоинствами в высшей степени. И я с ним очень быстро сошелся.

Квартира, где жил Тумурчодор, была образцом благополучной, независимой холостяцкой жизни: шкаф, набитый книгами, заграничные картинки на стенах, диван, покрытый пестрым пледом, низенький столик, уставленный яствами.

У Тумурчодора всегда много гостей. Все больше одинокие мужчины. Распаляясь до хрипоты, спорят о политике, о женщинах. Расходятся всегда за полночь. Гости были очень разные. Один, с длинными волосами по последней моде и неизменной сигаретой во рту, презирал все монгольское: женщины поразительно безобразны, писатели на редкость глупы, а худонские пастухи — неотесанные невежи, только и знают перегонять с места на место скот. Сам он держался так, будто принадлежал к мировым светилам.

Другой приятель Тумурчодора, бухгалтер из комбината бытового обслуживания, — угрюмый, замкнутый человек. Не помню, слышал ли я от него хоть одно слово. Сидит как сыч, потягивает пиво и слушает, что говорят другие. Иногда заходил худой, словно коза в бескормицу, студент — вспыльчивый, вертлявый молодой человек. Эти трое с большим почтением относились к Тумурчодору. Разговор наш представлял собой что-то вроде последних известий: каждый выкладывал все, что видел и слышал за последнее время. Мне полагалось развлекать гостей историями из жизни известных писателей, рассказывать об их творческих планах.

Я только что закончил институт, и мне как начинающему журналисту было на этих посиделках интересно.

Тумурчодору едва исполнилось тридцать. В его доме полно книг, но, честно сказать, я ни разу не видел, чтобы он хоть одну книгу взял в руки. Свое мнение он высказывал редко, тем не менее слыл знатоком чуть не по всем вопросам.

Его взгляды на жизнь были, по моему мнению, разумными. Он считал, например, что не нужно торопиться с женитьбой. Будешь зарабатывать столько, чтобы прокормить семью, тогда и женись. Он ненавидел пьянство, считал, что самое главное — во всем соблюдать умеренность. Со всем этим трудно было не согласиться.

Заядлый спорщик Чадра, еще один приятель Тумурчодора, возражал ему:

— Жениться надо лет в двадцать, ну в двадцать пять. Забыли про детей? Посудите сами: родишь ребенка в двадцать, а пятьдесят стукнет — ему уже тридцать. С таким взрослым сыном отцу ничего не страшно.

Тумурчодор был человек добрый и заботливый. Бедных студентов безвозмездно ссужал мелочью на обед — для него это был пустяк.

Как-то я собрался в командировку и вечером заглянул к нему попрощаться. В комнате было полно студентов. Еще из коридора я услышал звонкий голос Тумурчодора:

— Юноша должен слушаться зова своего молодого, горячего сердца. Я от души желаю, чтоб вы все поехали в худон. Встретиться лицом к лицу с суровой жизнью, трудностями — разве это не счастье? И для любящих расставание не страшно. Истинная любовь в разлуке крепнет.

Я впервые слышал столь эмоциональную речь Тумурчодора. Он говорил страстно, прочувствованно. Взволнованные студенты наперебой что-то спрашивали у него. Я стоял в дверях, ожидая, когда они уйдут. Молодые люди проходили мимо меня, раскрасневшиеся от волнения, с горящими глазами. Убирая со столика яблочную кожуру, бумажки от конфет, Тумурчодор сказал:

— Это выпускники нашего института. Вот я им и сказал напутственное слово. Священный долг каждого педагога. А я еще у нас и оратором слыву.

Он достал бутылку моего любимого фруктового напитка, открыл пробку, в чашке запенилось.

— Так ты говоришь, в Увc собираешься? — переспросил он.

Я кивнул. Взгляд его потеплел, он как-то странно посмотрел на меня и сказал:

— Друг, у меня к тебе просьба. Выполни ее обязательно…

Дэжидму, женщину, с которой я должен был повидаться по просьбе Тумурчодора, трудно застать дома. В это время года она обычно разъезжает по фермам. Сейчас самая горячая пора окота, а значит, без ветеринара не обойтись. Я несколько раз заходил к ней, но безуспешно. Видя, как настойчиво я интересуюсь молодой женщиной, со мной заговорила соседская старуха, видимо, по-своему истолковавшая мою настойчивость.

— Дэжидма не скоро придет, сынок! Да и вообще ее трудно поймать. В сомоне она самый нужный человек. Ей всегда некогда… Иной раз появится свободная минута, так девчонки пристанут: сделай прическу. А то мы, старухи, зовем дэли раскроить. Когда в сомоне какое-то событие: собрание ли или какое-нибудь мероприятие для женщин, — все она, все на ее плечи ложится. Люди делятся с ней самым сокровенным — и горем и радостью. Всякого она приветит, всякому поможет. Есть же на свете такие добрые люди! Беда только — одна она… Ждет кого-то, что ли. Вот так-то, сынок. А ты кто будешь Дэжидме?

Я сказал, что незнаком с ней, один приятель из города попросил навестить ее.

Выходя из дома, я подумал: «Странно, откуда у Тумурчодора такое знакомство?» Когда тебе так хвалят кого-то, невольно проникаешься к нему добрым чувством. Слова старухи меня очень заинтересовали. Видно, и правда Дэжидма — незаурядный человек. Да и Тумурчодор обронил несколько теплых слов о ней, и я с нетерпением ждал того часа, когда познакомлюсь с Дэжидмой. Скоро мы встретились. Я увидел молодую женщину среднего роста, с миловидным, строгим лицом, умными глазами: все выдавало в ней хорошего работника. Она несколько сурово взглянула на меня, но, услыхав имя Тумурчодора, сразу смягчилась и просветлела:

— Вы его друг?

Я кивнул.

— Идемте ко мне. Как он там? Здоров? Как живет?

Ее комната, тесноватая, но чисто убранная, уютная, казалось, дышала любовью к человеку, которого она ждала. Я сразу заметил портрет Тумурчодора на книжной полке. Втайне гордясь причастностью к ее другу, я рассказал, как познакомился с Тумурчодором.

— Может, сходим вместе в магазин? А потом я приготовлю обед. Говорят, завезли хорошие мужские костюмы. Таких в городе, наверное, нет. Вы сейчас свободны? У меня есть время до двенадцати часов, пока не придет машина…

Мы вышли. Морозный воздух чуть заметно искрился снежной пылью, высоко поднялось зимнее солнце. После ночного снегопада ноги чуть не по колено утопали в снегу, но день стоял теплый. Тонкая фигурка, туго схваченная в талии шелковым поясом поверх синего чесучового дэли, ясное лицо были прекрасны. Легко шагая в сапожках на высоких каблуках, Дэжидма улыбалась той чудесной улыбкой, которая так украшает женщин. Я смотрел на нее, и мне вдруг показалось, что выражение ее лица, походка, все движения чем-то напоминают Тумурчодора. Может быть, настоящая любовь всегда роднит людей настолько, что даже внешне они становятся похожи? «Странно, что он до сих пор ничего мне не говорил о Дэжидме», — снова подумал я.

Народу в магазине не было, и Дэжидма не спеша выбрала костюм. Вернувшись домой, она открыла верхний чемодан — у стены высилась пирамида из поставленных друг на друга чемоданов, — я увидел в нем пестрые галстуки, красивые мужские рубашки, в городе таких не достанешь, пару лакированных туфель. Дэжидма завернула костюм в марлю и спрятала на дно чемодана. Потом принесла мне чашку бульона, села напротив и, подперев рукой подбородок, стала глядеть на меня так, будто это было сейчас самое важное для нее дело.

— Вам наверняка кажется странным, что мы с Тумурчодором знакомы, — внезапно заговорила она. — Мы встретились впервые на выпускном вечере, когда я кончала сельскохозяйственный институт. На вечер были приглашены многие уважаемые люди — ученые, артисты, писатели. Мне поручили принимать гостей — разносить подносы с угощением, следить, чтобы всем хватило места. Я оделась понаряднее и с удовольствием ухаживала за прославленными людьми. Тумурчодор был среди них самый молодой. Он мне сразу понравился — большие карие глаза, приятная улыбка и такой скромный. Подойду я к его столику, он давай шутить, а я смеюсь. Все другие были старше: артист, писатель с седой бородой и два ученых. Гости, обращаясь к выпускникам, говорили напутственные слова. Тумурчодор выступил как-то совсем по-особенному: зажигательно и душевно. Я тогда была наивная, застенчивая девочка — до последнего курса так и не подружилась ни с кем. А Тумурчодор совершенно меня очаровал. Да и я ему, как видно, приглянулась. Как-то незаметно мы стали друзьями. Он пригласил меня к себе. Его новая квартира была обставлена с большим вкусом. Скоро я получила диплом. И мы с Тумурчодором поженились. По правде говоря, тогда я даже представить себе боялась, что придется бросить жизнь, которая так хорошо начиналась, и уехать в село. Тумурчодор почувствовал мое настроение. Поговорил с приятелями, похлопотал, и я осталась в городе. Сначала мы жили прекрасно. С нетерпением я ждала мужа с работы. У нас была такая игра — спрячусь я где-нибудь, он приходит, ищет меня, я выбегу ему навстречу. И так нам весело!

Тумурчодор — моя первая любовь. Он был для меня всем. Как я была счастлива, когда мы оставались вдвоем в воскресенье! Я сидела рядом и не отрываясь глядела ему в глаза. И Тумурчодор меня любил. Приходя с работы, каждый раз меня чем-нибудь радовал — то пирожки принесет, то фрукты, то конфеты. Я не работала, весь день дома одна, так я рубашки его по нескольку раз гладила и стирала. Озаренные счастьем, первые месяцы пролетели незаметно.

Иногда к нам заходили его друзья. Засиживались допоздна, подолгу спорили, шумели. Из нынешних его приятелей тогда часто бывал Чадра. Он хоть на вид и невзрачный, но человек неплохой. Заглядывали к нам и студенты. Иногда я ходила в институт на вечер. Мой муж часто выступал на вечерах. Однажды он сказал:

— Среди нас есть люди с дипломом, но, думая о личном благополучии, они отсиживаются в городе, в то время как в деревне их ждет настоящая работа. Разве могут называть себя интеллигентами те, кто бежит от дела, так нужного стране? Они идут на любые ухищрения, лишь бы остаться в городе. С такими людьми мы должны решительно бороться! Где их человеческое достоинство? Они забыли, что получили образование благодаря заботе государства. Дорогие друзья! Я верю, что вы будете там, где вы больше всего нужны родине. Ведь самое главное — приносить пользу людям. Разве счастье заключается не в этом?

Эти слова больно задели меня. Я густо покраснела, как будто Тумурчодор обращался ко мне. Ведь все, что он говорил, было правильно.

Я и сама всегда так считала. С того вечера я потеряла покой. Растревожили меня слова Тумурчодора. Я оказалась обладательницей диплома за семью замками. Сколько можно сидеть дома сложа руки? Как я страдала, когда мои однокурсники спрашивали меня о работе! Я отвечала, что никак не могу устроиться, а они подшучивали надо мной: «Ходят слухи, ты в деревне первый человек!»

Наконец втайне от мужа я принялась искать работу. Пошла в городскую ветлечебницу, но там, конечно, мест не было. Поинтересовалась в министерстве — все бесполезно. Разве может ветеринар найти себе дело в городе? Я отчаялась, у меня опустились руки.

Тумурчодор преподавал физику. И в селе нашлось бы ему дело. Разве работа в сельской школе менее важна и интересна? Неужели он не согласится? И разве не говорил он, что именно на селе сейчас нужны специалисты! Детей у нас пока нет… Я мысленно спорила с Тумурчодором. Вечером, когда он пришел домой, я все ему высказала. То краснея, то бледнея, Тумурчодор в волнении заходил по комнате. Потом остановился у окна и, засунув руки в карманы, стал глядеть на улицу.

— Прекрати! Ишь выискалась революционерка! Ах, специальность? Это мой долг — говорить такие слова другим. Я — педагог, воспитатель молодого поколения. Но наша с тобой личная жизнь не имеет к этому никакого отношения. Ну не будь дурочкой! В худон, видите ли, она собралась! А что будет с этой квартирой, с нашей жизнью? Ты думаешь, я работаю по специальности? В городе нет работы людям с моей профессией, вот и пришлось преподавать физику. Значит, ты считаешь, что мы должны из-за этого расстаться? Какая чушь! Пусть едут другие. Откуда у тебя это романтическое настроение? Ты прямо как ребенок…

После этого разговора в мою душу впервые закралось сомнение: что за человек Тумурчодор на самом деле? Неужели все его слова обман? Говорит одно, а делает другое. Значит, смысл моей жизни только в том, чтобы всю жизнь прислуживать мужу, стирать, варить обед? Разве для этого я училась пять лет?

Я не заплакала, хотя комок стоял в горле. И ничего больше ему не сказала.

Характер у меня оказался упрямый. На другой же день отправилась в министерство и получила направление в Увc. Только тогда успокоилась. Собрала свои вещи, на прощание сказала Тумурчодору:

— Мне будет трудно без тебя, но иначе поступить я не могу. Я верю, что когда-нибудь ты поймешь это и приедешь ко мне. Я буду ждать тебя. Любовь проверяется временем — это твои слова.

С тех пор я стала другим человеком. Я понимала, что счастье — только в служении людям, где бы ты ни был, чем бы ни занимался. И разве не это всегда говорил Тумурчодор? Самое трудное — преодолеть первый перевал. И я не сомневаюсь, что муж приедет ко мне. Вот я и жду. Ждать — это прекрасно. Я верю, рано или поздно хорошее в его душе возьмет верх. Я покупаю ему вещи. Приедет, а у него все есть.

Дэжидма встала и подошла к вешалке:

— Уже двенадцать… Мне пора в бригаду. Вы, кажется, завтра едете? Тумурчодор любит сушеные пенки. Вы ведь передадите ему, да? До свидания.

Через два дня я вернулся в город. Я спускался по трапу самолета, а перед глазами все стояло улыбающееся лицо Дэжидмы. Я не мог не восхищаться ее чистой, беззаветной любовью. Интересно все-таки, почему Тумурчодор не сказал мне, что Дэжидма его жена? Да и держится он холостяком, любит поговорить о девушках. Я понимал его. Дэжидма замечательная женщина. Я бы даже сказал: вот именно о такой я мечтаю. Как видно, они переписывались. Дэжидма дала мне для Тумурчодора коробку из-под конфет с сушеными пенками и маленький конвертик с письмом.

Вернувшись в город, я тотчас отправился к своему другу. По дороге зашел в магазин купить сигарет и неожиданно столкнулся с Чадрой. У него в руках была огромная сумка, набитая бутылками и продуктами.

— Как хорошо, что ты вернулся! — обрадовался он. — У Тумурчодора сегодня свадьба. Мы тут с ног сбились…

Слушаю я его и не верю своим ушам. И так мне стало тяжело — ведь в эту секунду я потерял друга!

— Идем, машина ждет, — тащил меня Чадра.

— Нет… нет… лучше потом. — От возмущения я не находил слов.

В тот вечер я все-таки пошел к Тумурчодору. Пир был в разгаре. Из комнаты доносились хмельные голоса гостей. В приоткрытую дверь был виден Тумурчодор. Он сидел красный, без пиджака. Рядом с ним — девушка, молодая, моложе Дэжидмы, и очень красивая. Такая обида за Дэжидму поднялась у меня в душе, хотел я плюнуть ему в лицо, а ей рассказать о нем всю правду. Но я сдержал себя, вышел на площадку, спустился вниз и зашагал по улице. Под мышкой у меня была коробка с сушеными пенками, в кармане — письмо. Что с этим делать? Не отдавать же лакомство пьяным гостям и человеку, потерявшему совесть.

Я не заметил, как очутился у своего дома. Вошел, но огня зажигать не стал. Сел на кровать, достал сигарету, помял ее и… не закурил. Долго сидел в темноте и думал. Всякие бывают люди, сталкивает их жизнь друг с другом. Вот и на моих глазах столкнулись человек прошлого и человек будущего.

Тола и Тамир

(перевод Л. Скородумовой)

Знаешь, почему я пишу тебе? Помнишь, мы условились встретиться через два месяца? Помнишь, договорились по телефону? Мы должны были встретиться сегодня, и я не могу не думать об этом. Эти два месяца изо всех сил я пыталась забыть тебя. Я не знаю еще, что победило во мне — гордость или затаенная любовь. Наше счастье было мимолетно, как мелькнувшее среди туч солнце. Но ожидание останется со мной на всю жизнь.

Удивительно ранняя в этом году зима. Пишу тебе и вспоминаю… Девочки, мои соседки, давно спят. Луна глядит в окно, завывает ветер. Где-то далеко тарахтит движок.

Я хочу вспомнить все с самого начала. Наш дачный поселок. Река Хурхэрэ, что несет по камням свои воды.

Крики детей на улице летними вечерами, старики греются на солнышке, девчонки и мальчишки бегают по лугу среди цветов. В тот вечер — помнишь? — я возвращалась домой в поселок и долго ждала автобуса на остановке. Ты подошел и спросил, который час. Как раз начинался дождь.

«Ой, дождь!..»- испугалась я, а ты улыбнулся и сказал: «Хотите, сейчас подойдет наш автобус?»

И правда, автобус тут же подошел, и мы, смеясь, вспрыгнули на подножку. Мне казалось, я давным-давно тебя знаю. Бывает, что люди быстро знакомятся. Я смотрела в окно на дорогу и незаметно, искоса разглядывала тебя: умные глаза, широкий красивый лоб. Я подумала: ты, наверное, студент. Тебе надо было ехать дальше, но ты вышел со мной, и мы оказались вдвоем на остановке.

Стемнело, родители звали детишек домой, где-то негромко играла музыка.

«Уже поздно, — сказал ты, — я провожу вас».

Я не ответила и пошла к дому. Ты шел рядом. Мы разговорились. Я рассказывала о себе — о родителях, работе, доме. Ты, наверное, подумал, что я — глупая, легкомысленная девчонка, готовая любому все о себе рассказать. Но даже сейчас я не стану сравнивать себя с мотыльком, летящим на огонь…

Тогда я только окончила десятый класс и проработала всего год, но кое-что понимала в жизни. Мои одноклассники уже давно завели семьи; я смотрела и думала: куда торопиться? Я знала: и ко мне придет любовь, но чувство это — редкая драгоценность; трудно ее найти. Я жила в ожидании любви. И до нашей встречи многие провожали меня. Но все они слишком торопились получить вознаграждение.

Я поняла сразу: ты тот, кого я ждала. Ты провожаешь меня. Вот мы перешли речку у моего дома, и ты попрощался:

«До свидания. Меня зовут Тамир. Я студент».

Я пожала протянутую руку и побежала к дому. На крыльце оглянулась — ты стоял и смотрел вслед. Я помахала тебе рукой и вошла в дом…

А потом мы часто вместе опаздывали на автобус, ехали на попутках и долго не могли расстаться. О чем мы только не говорили! Мы обо всем думали одинаково. Мы понимали друг друга, как могут понимать только по-настоящему любящие люди.

Я совсем позабыла себя. Жила только твоими чувствами и мыслями. Ты помнишь, как мы любили друг друга?

Больше не могу писать. Остальное завтра. Тебе, наверное, интересно, как я жила эти два месяца?

Недаром говорят, что труд облагораживает человека. Как хорошо, когда с тобой друзья, с которыми вместе делаешь общее дело!

Представь себе меня в брюках, заляпанных краской, в небрежно повязанной косынке, в тяжелых кожаных сапогах. Словом, в одежде, какую городские девушки называют формой для субботника. Широкими мазками я кладу краску на подоконник или дверь. Смешно, правда? Куда делась нарядная городская девочка на каблуках и в модном пальто?

Я строю город Эрдэнэт. Мастер у нас — русская девушка Тася. Она такая веселая! А бригада у нас — одни девчонки. С утра учимся малярному делу. Тася делает нам замечания — бывает, обижаемся. А выдается свободная минута — занимаемся прическами, нарядами. Даже Тася дает советы — как губы красить, например.

Тася очень внимательная. Она сразу замечает, когда я чем-то расстроена. Однажды у нас в общежитии она рассказывала, как скучает по мужу, когда он месяцами плавает в южных морях. Я не очень хорошо знаю русский, но все поняла. Потом она спросила — жду ли я кого-нибудь? Я сказала «нет». И это правда.

Через три месяца буду сдавать экзамен на разряд. Мне хорошо с моими новыми друзьями. Иногда всю ночь не можем уснуть — говорим, говорим обо всем. Мы приехали строить Эрдэнэт по путевкам. В каждом кирпичике, в каждой капле краски на первых домах нового города есть частица и нашего труда.

После школы в Улан-Баторе я работала машинисткой. А здесь стала профессиональным маляром и уже могу обучать других.

Извини, я отошла от главного, о чем хотела тебе написать. Почему я сюда приехала? Тамир, ты помнишь тот летний день? Твоя практика кончалась, и нам хотелось в последний раз побыть вдвоем. Мы пошли на реку, подальше от людского шума. Накануне ты сказал, что должен встречать кого-то на вокзале. И я знала кого. Я иногда замечала грусть в твоих глазах. И давно поняла, что ты женат. Поэтому, когда ты сказал: «Мне надо встретить одного человека на вокзале», — я ничего у тебя не спросила…

В тот летний день я лежала в прибрежной траве и следила, как порхают бабочки.

«Тола, мне надо тебе что-то сказать…»- проговорил ты.

Но я была слишком счастлива тогда, не хотела думать о будущем. Я закрыла тебе рот ладонью, словно говоря: «Молчи, я все знаю».

Я думала о той, которую ты встретишь на вокзале. Мне было и горько и радостно. Ведь ты сейчас со мной. Мы нашли друг друга в огромном мире. Мы принадлежим друг другу. Разве кто-то может нас разлучить?

В тот день у реки я словно сошла с ума. Носилась по берегу, тянула тебя к реке. Я решила — ни за что и никому тебя не отдам. Истинная любовь — счастье. А за счастье надо бороться. Может, вообще не отпускать тебя? Я думала: кто эта женщина, приехавшая издалека? Я хотела увидеть ее, эту счастливицу, которая появилась в твоей жизни раньше меня и отняла мое счастье…

И я увидела ее. Вы шли вдвоем и вели за руки маленького сына, который удивительно был похож на тебя.

Я застыла от неожиданности. Вы шли прямо навстречу мне. Я резко отшатнулась и бросилась бежать. В глазах потемнело, комок подступил к горлу. Я видела только одно — скромная молодая женщина держит за руку хорошенького малыша. Разбивать только что созданную семью, лишить ребенка отца, сделать несчастной женщину, которая, наверное, не меньше меня любит тебя… Нет! Мне было так тяжело!..

На другой день ты пришел и все мне рассказал. Рассказывая, ты обронил фразу, что характеры у вас разные. Я и сейчас верю тем твоим словам. Такое бывает, когда люди рано заводят семью. Вот и расходятся из за пустяков. Но от того, что ты поторопился с женитьбой, ребенок не должен страдать. У малыша свой мир, в нем есть мать и отец. И тогда этот мир полон. Не будет отца — он может вырасти плохим человеком. Это твой сын, и он всегда должен быть с тобой. Вот так я и решила отречься от своей любви, от самого прекрасного в жизни. Это решение было нелегким. Мы ведь и правда очень привязались друг к другу.

Я не могла и дня прожить без тебя, без наших встреч, телефонных разговоров. Мне казалось, что и ты тоже. Я узнала и полюбила твои привычки, оттенки твоего настроения. Мне стало дорого твое имя. Тамир и Тола! В тот вечер, когда мы встретились, я нашла на карте эти реки. И хотя Тола берет начало в горах Хэнтэя, а Тамир — на Хангае и несут они свои воды далеко друг от друга, обе они впадают в Орхон. То, что судьба соединила их в Орхоне, кажется мне символичным.

Не повезло мне, Тамир, несчастливая я. И когда мне предложили поехать на стройку по ревсомольской путевке, я решила — поеду. Друзья и родители поддержали меня.

Что говорить, сколько слез я пролила в дороге, как тосковала о тебе!

Письмо мое подходит к концу. Сейчас вся моя жизнь — здесь. Вместе с друзьями мы возводим Эрдэнэт. И это прекрасно.

До свидания, моя первая любовь. Пусть неудавшаяся, неразделенная. Многому я научилась. И думаю, поступила я правильно.

За окном падает снег. Занимается морозное утро нового города. Сегодня будет почта. Может, приедут новички. С каждым днем нас здесь все больше. Я смотрю на карту. Вот Орхон, в его потоке слились две реки — Тола и Тамир. А два человека с теми же именами не сумели соединить сердца.

Я. ЮРЖИН и Ю. ЯДАМСУРЭН

Победитель

Д. ДАМДИНСУРЭН

Отлов диких лошадей (фрагмент)

Д. АМГАЛАН

Дорога в школу

Л. ДОРЖ

Тумбаши (символ мира и дружбы)

Ж. ДОЛОГОР

Орнамент. Вышивка

Д. ШАГДАР

Монголка в национальной одежде

Ц. ДАВАХУ

Один день из жизни сельскохозяйственного объединения

А. СЭНГЭЦОХИО

Черный верблюд

З. ЖАМСРАН

Вышивальщица

А. СЭНГЭЦОХИО

Портрет художника Марсана Шарава

Примечания

1

Багшнары — учителя (монг.). (Здесь и далее — прим, перев.)

2

Хáдак — узкая полоска из шелка, знак уважения к гостю.

3

Хайнак — помесь яка с коровой, монгольская порода тяглового скота.

4

Белый месяц — начало нового года по лунному календарю.

5

Бузы — монгольское национальное блюдо.

6

Тоно — верхний круг в каркасе юрты.

7

Лус — дух вод, местности.

8

Цолмон — Венера.

9

«Бумажная птица» — популярное произведение XIX века.

10

«Повесть о лунной кукушке» — название буддийской повести.

11

Аймак — крупная административно-территориальная единица (область).

12

Хангаец — житель лесистой местности.

13

Мингаты, торгуты — национальные группы.

14

Бурхан — монгольский бог.

15

Аргал — кизяк, сухой помет.

16

Хангай — нагорье в центральной части МНР.

17

Так монголы называют озеро Хубсугул, находящееся на северо-западе МНР.

18

Ая-ганга — полынь белая, или богородская трава.

Content

Доржийн Гарма
Первые шаги

От автора

Тень войны (перевод Н. Очирова)

Жеребенок (перевод Л. Скородумовой)

Первые шаги (перевод Л. Скородумовой)

Седая сосна (перевод Б. Намжилова)

Скалы были совсем рядом… (перевод Б. Намжилова)

Жизненный урок (перевод Р. Ракшаева)

Волчье логово (перевод Л. Скородумовой)

Перевал Тэнгэр-уул (перевод Л. Скородумовой)

I

II

III

IV

Сто тугриков (перевод Л. Скородумовой)

Перевал (перевод Л. Скородумовой)

Ночные съемки (перевод А. Цыденова)

Антилопа (перевод Л. Скородумовой)

Первый снег (перевод Р. Ракшаева)

Добрый знакомый (перевод Л. Скородумовой)

Тола и Тамир (перевод Л. Скородумовой)

Примечания