Андрей Но

Субъект

Часть 1

Пролог

Лейтенант приподнял оградительную ленту, освобождая проход. Прибывший осмотрелся. Участок был на удивление хорош, просторен. Высокие стены усадьбы озаряли проблесковые маячки полицейских машин. Вечерний воздух был приправлен копотью. Белоснежное лицо сморщилось и будто с мольбой обратилось к небу. Небо неодобрительно хмурилось в ответ.

– Не… Сюда Господь точно не заглядывает, – понимающе ухмыльнулся оперативник.

Прибывший покосился на него, как на душевнобольного. Было видно, как он с трудом сдержался от колкости.

– А мне казалось, ему нет места там, куда приходим мы.

– Ах да, да… Вы ж люди науки, – осклабился оперативник, – не то что мы, холопы верующие…

Ученый дипломатично кашлянул.

– Надо полагать, вашим экспертам пока не удалось установить предположительные…

– О, там настоящая бойня…Так сразу и не скажешь. Некоторые выглядят так, будто в ДТП попали. Даже не знаю, чем их… Пойдемте, глянете сами. Вот, кстати, – полицейский протянул ему пачку салфеток. Тот свысока уставился на них.

– Салфетки? И что же я, по-вашему, должен с ними делать?

Лейтенант пожал плечами и спрятал их обратно в жилетку. В прихожей все еще витала пыль, а на дорогом, узорчатом ковре рядом с треснувшей стеной, поскрипывала под ногами бетонная крошка. Люстра, старомодная и раскидистая, каким-то чудом горела, озаряя разрушения и лица вошедших. Лейтенант только сейчас исподлобья заметил, что у прибывшего белая, как снег, не только кожа, но и волосы, брови, ресницы, и только глаза отдавали слабым багрянцем. Впрочем, таких ученых он себе и представлял.

– Там граната жахнула, – объяснил лейтенант, глядя на то, как тот с брезгливостью провел рукой по своим белым прядям. – Ничего интересного. А вот что выше, м-м…

На втором этаже бесшумно сновали судмедэксперты с линейками и лазерными дальномерами, светя ими в пулевые отверстия на стенах. Безостановочно щелкали фотоаппараты, освещая застывшие в неестественных положениях тела. Альбиноса передернуло – один из трупов был сложен пополам, как скрепка. А еще одного, в дверях, будто зажевало металлорежущим станком.

– А я про что, – довольно протянул оперативник, заметив реакцию, – но это еще ничего.

Он приотворил висящий на петлях огрызок, чтобы человек науки смог проскользнуть в проем, не наступив случайно на останки. Крови было разбрызгано так много, что даже томно-малиновый цвет обоев не мог этого скрыть. С кричащим бахвальством нависала над камином медвежья пасть, раскрытая в беззвучном и навсегда застывшем крике. Под обломками шифоньера угадывалась чья-то мясистая рука. Скривившись, альбинос демонстративно отвел взгляд.

– Глядите, – весело окликнул его оперативник, – походу, этому тоже не захотелось на все это смотреть.

Он указывал на труп в домашнем халате, у которого голова заканчивалась там, где начинались зубы. В руке символично был зажат револьвер.

– Что скажете? Или это уже не ваш пациент? Вы же на мозгах специализируетесь, ха-ха…

– Скорее, на мозгах того, кто это предположительно сделал.

– А что, думаете, этому помогли? – удивился полицейский.

– Посмотрите на кисть, – зажав нос, ученый склонился над телом. Закоченевшие пальцы, сжимающие рукоять, выглядели как-то анатомически неправильно.

– Вас ничего не смущает?

Оперативник впервые нахмурился и задумчиво навис над его плечом. Тем временем, в прихожей послышались разгоряченные голоса, что быстро приближались. В зал шагнул человек в деловой форме и головой, похожей на фундук.

– Лейтенант. Мы договаривались держать друг друга в курсе, – менторским тоном заявил он с порога.

Оперативник выпрямился, смерив зашедшего недовольным взглядом.

– Вы не из нашей части. Что вы здесь забыли?

– А я думал, пара лишних извилин тут явно не будут лишними, – рассеянно сказал тот, уже поглощенный изучением огромного настенного пятна крови. – Тем более, у вас тут их явно недостает, – бросил он ироничный взгляд куда-то между оперативником и трупом в халате.

Оперативник усмехнулся.

– Вам, следакам, на месте что ли не сидится? Здесь вам не обычная разборка местных группировок…

– А с некоторых пор, я как раз и специализируюсь на необычном, – отчеканил следователь и замер напротив медвежьей головы. С его губ ворчливо слетело нечто похожее на слово «самоутверждение».

Полицейский тоже что-то пробормотал, но решил не продолжать спор. Вместо этого он повернулся к застывшему ученому.

– А вообще, справедливости ради… Мы ведь давно искали на них управу.

Лицо следователя вмиг ощетинилось.

– То есть, вы находите подобное стечение обстоятельств… удачным?

– Чего уж скрывать… Кто-то сделал нашу работу.

– На то она и наша, чтобы ее не делал кто-то другой, – строго возвестил он и принялся ощупывать расколотую столешницу. Оперативник закатил глаза и повлек за собой беловласого ученого на выход, в дальнюю комнату, где все еще толпились судмедэксперты. Судя по всему, когда-то она была домашней библиотекой, но сейчас опрокинутые шкафы, раскиданные по полу фолианты, запачканное кровью кресло…

– Господи, а с этим то что?

Еще один труп с зажатым в руке пистолетом выглядел вполне невредимым. Разве что на лице застыла мука, а остекленевшие глаза закатились так, будто последнее, что он попытался увидеть, это собственный затылок.

– Предположительная причина смерти пока не выявлена, – развел руками специалист в желтом комбинезоне, – и да, рядом всего одна гильза, но самой пули здесь пока не нашли.

– Любопытно, – пробормотал альбинос и, изъяв из кармана фонарик, сел рядом с телом и начал светить тому под одубевшие веки. В комнату неслышно, как приведение, скользнул следователь.

– Ну? Что скажете? – спросил полицейский у альбиноса.

– Я, конечно, не уверен. Но состояние глазных яблок указывает на сильнейший ушиб головного мозга.

– А внешних следов его нанесения нет, так? – влез следователь.

– Как видите.

В глазах следователя мелькнуло мрачное торжество. Он повернулся к оперативнику.

– Лейтенант, вы не представляете с чем имеете дело.

Все присутствующие переглянулись и разразились истерическим хохотом. Лейтенант толкнул в бок одного из сотрудников.

– Ты это, ха-ха… Подключи его к заполнению протокола. Он мастер подводить итоги, ха-ха…

И только альбинос не смеялся. Он исподлобья посматривал на того, кто всех рассмешил.

Глава 1. Раздражитель

Тремя месяцами ранее.

На улице царила сутолока. Кругом мелькали неприветливые лица. Противно моросил дождь. По тесным улочкам сновали машины, не пожелавшие стоять в пробках. А в скорости, с которой они мчались по непригодным для этого задворкам улиц, читалось полнейшее пренебрежение к пешеходам, которые все равно уступят, увидев быстро надвигающийся автомобиль.

Кулаки невольно сжались, когда сзади нетерпеливо просигналили, требуя отступить, но отступать было некуда. Обочина была сплошь заставлена рядом других машин. Пришлось протискиваться.

Мимо неторопливо проехал внедорожник. На его отполированном до зеркального блеска крыле мелькнул темноволосый парень с худым лицом и недоверчиво сошедшимися на переносице бровями. Оглядевшись с недовольством по сторонам, он стер автомобильную сажу со своей кожанки и покинул улочку, выйдя к магистрали, чтобы вновь слиться с толпой.

Роста он был невысокого, но и не смехотворно низкого. Среднестатистического. Хотя он как-то умудрялся не теряться в толпе. Дело тут было, по всей видимости, в том, что между ним и другими людьми угадывалась непримечательная, но все же дистанция. Она обособляла и невольно подчеркивала его на фоне других.

Походка была скользящей, как дым, обволакивающий уступы и все неровности. По углам он не щемился, но и проход не загораживал, хотя и не церемонился с теми, кто его полностью перекрывал… Как, например, сейчас.

Необъятный зад пожилой женщины, еле волочащийся, словно холестериновая бляшка, блокировал собой весь узкий капилляр[1] тропинки перед ним. Намеков в виде покашливания и нарочито громкого шарканья она не воспринимала. А раскрывать рот, чтобы окликнуть, терпеливо дождаться ее грузного поворота головы, чтобы вежливо предложить уступить тропинку, а затем дождаться, пока она переспросит, чтобы заново всё повторить, он не хотел.

Попробовав было проскользнуть по краю обочины, он врезался в нее, потому что именно в этот момент женщине вдруг захотелось всем телом посмотреть куда-то направо.

– Извиняюсь, – буркнул я, сдвигая ее со своего пути.

– Ну что?! Что пихаешься то?!.. Места ему мало, – проскрежетала она вслед, но я уже был вдалеке от нее как в метрах, так и в мыслях. Глаза то и дело нервно поглядывали на наручные часы. Подобная комбинация цифр сулила выговором от нового преподавателя по нейрофизиологии, на лекцию которого я опаздываю не в первый раз. И так еле заставил себя сегодня встать, одеться, позавтракать… А как назло, его лекции вечно ставят первыми… Стоп!

Я еще раз внимательно глянул на часы, с чувством некоего подвоха. Да у меня же нет, и никогда не было наручных часов! Я продолжаю лежать у себя в кровати…

Подорвавшись в этот раз на кровати по-настоящему, я дико осмотрелся. В ногах застряли джинсы, а стрелка настенных часов переваливала за цифру девять. Запах глазуньи крался через щель комнатной двери и щекотал ноздрю. Сосед уже вовсю собирался на работу.

Мышцы отказывали мыслям, а сами мысли – того же свинцового оттенка, что и небо – сомневались в себе же, в своей уместности, желая снова уступить место благостным снам. Проклиная все вокруг, я таки натянул джинсы, застегнул рубашку, прихватил с собой контейнер с едой и голодным побежал на лекцию.

Жалел ли я себя при этом? Нет, ведь есть вещи куда хуже. Например, взрослая ответственность. Она поджидала всякого с занесенным топором прямо у парадного выхода выпускников. Отрубала всю материнскую поддержку и отцовское снисхождение, оставляя тебя с проблемами наедине. Встречу с ней я предпочитал оттягивать, насколько это вообще возможно.

А до тех пор можно греться под лучами опеки родителей, которые спят и видят тебя важным представителем своей бесполезной профессии, потому и продолжают вкладываться, помогать, наставлять, звонить по телефо…

…плечо саданул какой-то толстяк. Оценив взглядом его удаляющуюся спину, я в который раз задумался, насколько же неуклюжи мои соотечественники. А если не неуклюжи, то грубы. Было ли это вопросом менталитета, я не знал. В других странах мне бывать пока не доводилось. Но я мечтал однажды куда-нибудь поехать и узнать.

Я приближался к учебному заведению, прокручивая в уме наспех выдуманную, невразумительную причину, что задержала. На входе сварливая вахтерша на удивление вежливо приветствовала меня и даже не стала задерживать с предъявлением студенческого билета. Уже поднимаясь по ступенькам, я старательно нагнетал дыхание, дабы мои усилия противостоять сложившейся ситуации казались убедительней.

Простояв некоторое время в нерешительности у двери, я уже было занес руку, чтобы постучать, как та неожиданно открылась. На пороге возвышалась лектор – очень высокая женщина лет тридцати, с тяжелой челюстью, короткой, мальчишеской стрижкой и выраженной гетерохромией[2], – и молча смотрела на меня. С ней полсотни пар глаз из аудитории тут же уставились на неожиданно возникший раздражитель. От такого избытка сосредоточенного на мне внимания и без того неровная дорожка мыслей, приготовленных в качестве оправдания, скомкалась и застряла на языке.

– Ваша фамилия? – вполголоса поинтересовалась преподавательница, – впрочем, неважно, – перебив меня на полуслове, она посторонилась. – Надеюсь, впредь будете пунктуальней.

Вклинившись в предпоследний ряд, я уселся рядом с похрапывающей жертвой ночной смены. Стараясь не шуметь, достал все необходимое. Однако мысль о том, что я способен перекрыть своей возней вещание преподавателя, была опрометчивой. Её голос гулко разносился по залу, заставляя подпрыгивать клюющих носом учеников.

– Нейроны, проводящая поверхность которых выстлана миелинизированной оболочкой, имеют преимущество над теми нервными волокнами, которые не содержат миелин. Кто мне скажет, чем обусловлено преимущество? – спросила она, пройдясь взглядом по тут же понурившимся головам.

– В обоих случаях происходит деполяризация мембраны, однако, с изолирующей оболочкой миелина она проистекает быстрее? Почему же?

Какая-то студентка шумно выдохнула, пряча лицо в ладони.

– В чем дело? – напряженно поинтересовалась лектор.

– Зачем это нам? – сдавленно спросила девушка. – Нас и так на других предметах травят. Так еще и здесь! Ну разве это так важно знать, как проходит эта мембрана?! – в ее голосе зарождались истерические нотки. – Мозг уже перегружен!

– Да вы что? – недоверчиво воскликнула лектор. Настолько недоверчиво, что я уловил издевку. – Нет, он не может перегрузиться, если, конечно, вы им умеете пользоваться.

– Купи себе таблетку для мозга, – то ли в шутку, то ли всерьез посоветовал кто-то студентке с соседнего ряда. – Включишь его с десяти до ста процентов.

– Что за чушь? – услышала лектор. – Это вы где такого нахватались?

– Ну, это же… Фильмы ведь про это есть…

– Псевдонаучные фильмы, смеющие рассуждать о принципах мыслительной деятельности, – выплюнула лектор. – Нет никаких десяти и ста процентов. Нет никаких спящих участков мозга. Все отделы мозга функционируют по мере надобности. Другое дело, что биологическая ткань – это не медный провод, так что связи между этими отделами имеют свойство за ненадобностью ослабевать. И даже исчезать… Так что, – ее разноцветные глаза насмешливо блеснули из-под очков с хищно заостренными углами оправы, – бояться надо вовсе не перегрузки мозга…

– Ага, так и скажу диспетчеру подстанции в следующий раз, – хрипло забормотал рядом со мной жертва ночной смены, – при всем уважении… Но зачем нагружать мозг знаниями, которые не пригодятся на работе? Мне ж не в профессоры идти…

– По-вашему, эта информация никчемна? – вскинула бровь лектор.

– В моей работе – да…

– А с чего вы взяли, что она ваша?

Жертва ночной смены как бы отмахнулся взглядом и снова завалился на парту.

– Слушайте, – изменившимся тоном произнесла лектор, – вы можете вызубрить весь материал, все эти механизмы, разглядев их лишь издалека, удачно отчеканить на сессии то, о чем не имеете представления, а через неделю выкинуть это из головы. А можете погрузиться в суть, – в ее зеленом глазу вспыхнул фанатичный огонек ученого, – проникнуть в глубинные детали, найти инициаторов всех этих необычных явлений. Поняв, как это работает, вы уже не сможете быть прежними. Ваше любопытство будет расти в поисках все новых ответов, впоследствии чего ваш статус зарекомендует себя как настоящего специалиста. Востребованного и уважаемого.

Аудитория замолкла. Те, кто пытался оправдать свою неуспеваемость, пристыженно поникли, и даже отъявленные бездельники сделали серьезное лицо.

– Мне кажется, это то, зачем вы пришли сюда, – промолвила лектор, – поэтому соберитесь и сосредоточьте внимание на моих словах. На словах, а не на иконе его величества Павлова, вы меня слышите… – повысила она голос на студентку. Та, дернулась, будто проснулась.

– Слышу, да.

– Не имею ничего против игр воображения, – понимающе усмехнулась лектор. – Но так ли уж в нем много правды? Есть ли смысл погружаться в собственные мысли, когда вокруг столько чужих?..

Само собой есть, – хотел воскликнуть я, но не пожелал лишний раз заострять на себе ее внимание.

Собственные мысли мне всегда казались предпочтительнее чужих… А игры воображения так вообще были для меня чем-то повсеместным. Действительно, правды в них было мало, но так ли уж она была важна, если все было по-моему, все устраивало…

Для меня воображение представляло собой утопию, в которой можно было удовлетворить все потребности сполна. Любой сюжет, действие и даже момент я был способен обдумывать сколько угодно, выверяя тонкость произнесенных мною слов…

Писать сценарий моим и чужим движениям, отточенным вплоть до сотой доли градуса, чтобы потом, смакуя, наблюдать за этим всем со стороны…

Но это лишь тень той настоящей привлекательности, коей обладало воображение. Его главным козырем являлись возможности. Какие угодно, даже абсолютно неадекватные. В воображении мир выстраивался далеко не на общепринятых законах. В нем царили только мои идеи, лишь иногда позволяя идти с ними в ногу чему-то привычному мне, но только лишь для контраста, для самоутверждения бесконечно превосходящему над ограниченным. В конце концов, только в воображении я мог по-настоящему быть самим собой…

Я окончательно абстрагировался, засмотревшись на самого себя, совершавшего некий, в меру пафосный подвиг. Переливающийся тонами голос профессора нейрофизиологии я слышал, но не воспринимал, все это стало блеклым и вторичным. Течение событий в моем воображении заело, как пластинку, поставив фрагмент выдуманного кинофильма на повтор…

Я проваливался в теплые объятия сна, лишь краем уха воспринимая свою и окружающую реальности. Тело цепенело, а среда, которую заполоняло мышление, стала ледяной и студенистой, как вода в проруби, отчего мысли обледеневали и, потеряв способность летать, шли на дно и, дойдя до него, беззвучно разбивались… Водопад убаюкивающих воспоминаний, шум которого упал почти до нуля… Но одно из них мне показалось…

– …его повреждения приводят к антероградной амнезии, – гаркнула лектор где-то совсем рядом, заставив меня подпрыгнуть.

– Кто скажет, что опосредует нам связь с миром?

– Глаза, уши, – тут же среагировал какой-то парень.

– Обоняние, – поддакнул кто-то еще.

– Органы чувств, – выразился некто более точно.

– Точнее! – потребовала лектор.

Но, кажется, узкоспециализированные знания на этом у аудитории закончились, взгляды потухли.

– Ре…, – невольно вырвалось у меня.

– Рецепторы! – воскликнула лектор, не дождавшись. – Они оповещают о событиях, происходящих вокруг нас, включая то, что проистекает внутри тела. Самыми наглядными рецепторными органами являются ухо, глаза, нос…

– Мой монолог, – она развела руки в стороны, пытаясь обхватить пространство, – не более чем волна колебаний воздуха самой разной частоты, высоты и тембра. Однако сколько смысла несут в себе эти волны!.. И пусть диапазон восприятия звуковых волн у человека несколько скромнее, чем у той же собаки, но собака или любое другое животное не способно дифференцировать слуховые впечатления так, как это делаем мы, чтобы, например, вникнуть в чужую, пускай даже самую сбивчивую речь. Я уж молчу про музыку…

Далее идет электромагнитный спектр видимого излучения, что, попадая в глаз, преобразуется в цветные картинки. К этому добавим летучие молекулы веществ, которые позволяет нам расшифровывать обоняние…

Однако между обонянием, зрением и слухом есть нечто общее – это электрохимический импульс, который является продуктом конвертированной информации, полученной рецепторами извне.

Далее эта информация поступает в мозг на обработку для последующей интерпретации, для переваривания услышанного, увиденного, унюханного на свой лад, и тут нам снова нужен импульс. Естественно, никаких шаров, фракталов и прочих движущихся фигур, что вы видите в процессе визуализации, в действительности внутри вас нет. Это все те же сигналы, что гоняют по нейронам, как состязающиеся гоночные автомобили на Формуле-1…

Какой бы сложной ни была информация, и каким бы многоступенчатым ни было ответное умозаключение – все это обусловлено несколькими видами простейших сигналов, которые имеют бесчисленные вариации их последовательности. Сами мысли, эмоции и воспоминания – все те же кодировки, облаченные в ряд электрических потенциалов. И тут, возможно, некоторые из вас, – с сомнением посмотрев на откровенно скучающую половину класса, лектор понизила голос, – зададутся вопросом – а что же тогда способствует возникновению случайной мысли? Скажем, толчку к внезапному воспоминанию?

– Затрещина! – уверенно изрек парень, звучно хлопнув по хребту своего спящего соседа по парте. Многие тут же оживились, загоготав над шуткой. На такие у меня была аллергия, отчего я ограничился лишь кривой улыбкой и то, скорее, под влиянием стадного чувства.

Сама преподаватель скривилась, словно от зубной боли.

– Допустим, – молвила она, подплывая к парте со злосчастным шутником, – на одно мгновение, что на это вас толкнул внутренний голос. Не иначе, как самой души. Между делом, она якобы диктует вам, как жить, как поступать в щекотливых ситуациях в соответствии с выдвинутыми ею моральными принципами. Но ведь, как мы уже выяснили, чтобы зародилась мысль, даже столь внезапная, как в вашем случае, необходима генерация импульса, что обеспечил бы ее возникновение, так?..

Лектор замерла напротив его стола.

– Так позвольте же узнать, что, в свою очередь, активировало ваше смелое предположение?

Парень беспомощно заозирался и, неуверенно скривив губу, с насмешкой выдал:

– Пошутить захотел, что тут такого…

– А что предшествовало этому желанию?

– Ну… – он вызывающе поднял взгляд, – скука.

Лектор обнажила зубы.

– А за этим?

– Ваше… ваше, м… резонерство.

Лектор хлопнула ладонью по столу, заставив студента испуганно откинуться на спинку стула.

– Именно! – она довольно направила на него палец. – Внешний раздражитель.

Парень недоуменно повел плечами, но лектор уже заложила руки за свою гордо выпрямившуюся спину и, отвернувшись, обратно прошествовала к доске.

– Мысль, сама по себе, без повода, возникнуть не может. Она нуждается в толчке извне. А что им может быть? Правильно! Раздражитель.

И пресловутой душе для осознания себя нужен раздражитель, а соответственно, и рецептор, способный его принять и немедленно отреагировать мыслью.

Инстинкты, подсознание – те же самые раздражители, только внутренние. Они подстрекают нас существовать под влиянием раздражителей, расположившихся вне тела. Нет раздражителей – нет и повода для отклика рецепторов, соответственно, нет и мыслей, что являются реакцией и только реакцией на влияние извне!

В аудитории повисла тишина, от которой повеяло бесстрастным холодом космических просторов. Лектор понизила голос до едва различимого шепота, тем не менее, отчетливо звенящего у каждого в ушах.

– Вся наша сущность есть адаптация к условиям, в которых мы живем. Без условий нет смысла, как и нас самих. Чистой, самопроизвольной и существующей независимо от тела мысли не существует. Стало быть, и души, покинувшей тело, а значит, и лишенной рецепторов, тоже нет, и не может быть.

В аудитории стало настолько тихо, что стали различимы скрипы шариковых ручек на соседних этажах.

– Да-а, – лицо лектора лучилось так, будто она услышала любимую музыку, – вот так звучит когнитивный диссонанс[3]. Конфликт одеревенелого мировоззрения с чем-то новым, опровергающим и заставляющим его трещать.

– Вы хотите сказать, что и Бога нет? – насупившись, подала голос какая-то девушка. Я мельком оценил ее внешний вид. Закрытый твидовый пиджак, цвета черно-белой ряби в телевизоре. Круглая спина, черные брюки, туго сплетенный отросток неухоженных волос. Не цепляющие взгляд черты лица, что уже исказились гневом, неприязнью и безудержным желанием спорить. Я закатил глаза, предвкушая очередную словесную перепалку о религии, которые последнее время зачастили в подобных учреждениях.

– Любопытный вывод, – сощурив серый глаз, возразила нейрофизиолог, – и что же вам помогло к нему прийти, помимо перевирания моих доводов в пользу нападения?

– Но вы же сами сказали, что…

– Ничего из того, что вы озвучили, – медленно протянула лектор, неодобрительно взирая на студентку. – Может, вы и не знаете, но помимо заповедей из вашей ненаглядной святой книги, бытуют также и заповеди логики, одну из которых вы нарушили самым грубейшим…

– У нас пара закончилась, – громко заявил староста, вклиниваясь в заунывный спор.

– В самом деле, – глянув на часы и убедившись в этом, подтвердила лектор. – Встретимся во вторник. И не забудьте сдать доклад о преимуществах человеческого вида. Вы! – она резко окликнула молоденькую, робкую студентку, которая тут же вспыхнула до самых корней своих огненно-рыжих волос. Голос преподавателя стал необычайно мягким. – Останьтесь. Вашу зачетную… Следует обсудить отдельно.

Глава 2. Башня Ворденклиф

– А? Что? Нет, – раздраженно ответил я неопрятному прохожему, что преградил путь и вопросительным жестом поднес ко рту два желтых пальца. Сунув наушник обратно в ухо, я возобновил играющий трек. И снова я вынужден был на миг вернуться в неприятную действительность, чтобы ответить на чей-то никчемный вопрос. Яркие и возвышенные мысли, навеянные музыкой, в одночасье потемнели, смертельно отравившись от соприкосновения с реальным миром.

Меня затопило раздражением. Шаг невольно ускорился, остервенело преодолевая подмерзшие лужи. Раздражением напомнил о себе что-то голодно буркнувший желудок. Раздражением отозвалась подкрадывающаяся мигрень, обычно без осечек предупреждающая о надвигающихся магнитных бурях и похолоданиях. Раздражением, и отнюдь не в предстательной железе, аукнулось воспоминание о весьма немиловидной одногруппнице, что не сводила с меня глаза, круглого и алчно косящегося одну лекцию за другой. Раздражалась сама мысль о раздражении, от переизбытка сосредоточия на ней и от нехватки ярких и неизгладимых впечатлений в моей жизни.

О да, таких у меня серьезно недоставало. Отчего в моей и без того монотонной жизни стирались ее разграничительные деления – дни. Я путался в датах, ссорился с людьми из-за дезориентировки в буднях, а из-за географических особенностей местного солнцестояния терялся еще и во времени. Я просыпался во тьме и возвращался в нее сразу же после учебы. Мысли путались от однообразия. Могло произойти и так, что обувался и застегивал куртку я в субботу, а по мере приближения к университету, по тому же самому, донельзя опротивевшему маршруту, вдруг оказывалось, что на самом-то деле уже среда.

Но сегодня, я точно это знал, была суббота. Пары закончились чуть раньше, чем обычно, реже приходилось замирать, уступая самозабвенно несущимся автомобилям, а еще в голове теплилась мысль, подобно направляющему свету маяка, что прорезал подернувшуюся мглой перспективу – напоминание о долгожданной встрече с другом. Завтра он будет жонглировать поями на огненном фестивале, а после мы пошатаемся по парку. Завтрашнему дню, вопреки моему давлению в висках, синоптики пророчили быть ясным и безоблачным, а солнцу – беспощадным для всех, кто от него отвык. Соответственно, юбки безбашенных и молодых девчонок также обещают быть ультракороткими и, бесспорно, ласкающими глаз.

Конечно, стоило также не забывать о поиске новой подработки, что был запланирован на этот долгожданный выходной. Скривиться от этого мне не дало лишь допущение, что и там вполне можно было наткнуться на оттаивающих от затяжной зимы девчушек, наверняка достаточно изголодавшихся после спячки и безрассудных, о чем в обычную пору можно только мечтать.

Переступив порог своего дома, я сразу бросил взгляд на половик. Ботинок нет. Кажется, сосед еще не вернулся. Вообще-то он был тем еще аскетом, скупым на разговоры и воздерживающимся от покушений на святую тишину. Конечно, не беря во внимание его шмыганье носом… И все же я испытал некую вороватую радость. На какую-то секунду можно было представить, что так было всегда, и я был единоличным владельцем этой двухкомнатной квартиры, а значит, мог и не оглядываться чуть что через плечо и делать все, что мне заблагорассудится.

Рыжей, заспанной тенью нечто скользнуло из-за угла и упруго врезалось мне в ноги. Расплывшись в улыбке, я послушно склонился к коту, влекомый ритуалом его радушного гостеприимства. Тот с наслаждением шоркнул меня своей кустистой щекой. В эти минуты действительность была как никогда прекрасна.

Я запустил пальцы в загривок. Шерстка была длинной и, словно злаково-карамельный водопад, просачивалась меж пальцев, а раскосые глаза цвета древесной коры, тронутой лучом заходящего солнца, были преисполнены беззаветной любви. Широкий, как обрез, нос безостановочно фыркал, окропляя мелкими каплями мой пропахший улицей ботинок. Проведя по его прогибающейся спине еще раз, я не удержался и резко поднес палец к его мордашке. От моего ногтя отскочил мелкий разряд и щелкнул прямо по его фыркающему носу. Отшатнувшись, он подозрительно покосился на мою руку. Я предпринял попытку загладить свою вину в прямом смысле этого слова, но он лениво увернулся и гордо удалился в зал.

В душе я все еще был ребенком. В детстве швырял камни, воображая, что это осколочные гранаты, а сейчас пускал из своих пальцев электрические разряды. Суть не изменилась. Разве что фантазии стали научно достоверней. Чем взрослее человек, тем интересней быть могут его грезы. Глубокие познания в тех или иных областях неизмеримо раздвигали границы внутренней империи, а наполняющий ее мир – щедро обогащали красками, делая его интуитивно правильным, неотличимым от реального… Я мечтательно завис, в который раз вернувшись к этой мысли…

– Пришли устраиваться к нам? – неожиданно окликнул меня чей-то сильный голос. Я растерянно оглянулся. В полумраке вестибюля обозначилась фигура незнакомого мужчины. Раскинув в приветствии руки, он уверенно направился ко мне. Спохватившись, я вспомнил, что уже пришел трудоустраиваться в фирму.

– Кхм, простите, – закашлялся я, давая себе фору на возвращение в текущую реальность, – да.

– Это с вами мы созванивались сегодня? Идемте, – решил он, приглашающе взмахнув ладонью, – доводилось уже работать менеджером по продажам?

– Нет, – мотнул я головой, но, заметив над его переносицей проявившуюся складку, спешно добавил, – однако я уверен, что являюсь тем, кто вам необходим.

– Не сомневаюсь, – протянул он. – Что заканчивали?

– Еще пока учусь. В медицинском.

Тот удивленно вскинул брови.

– Учитесь? На аккредитации должно быть…

– Нет. Еще пока студент.

Мужчина чуть было не замер. Вместо этого он откинул голову и повнимательнее прошелся по мне взглядом. Чего это он так, подумал я. Чего еще он ожидал услышать? В моем возрасте кроме как студентом в общем-то больше и некем быть…

– А специальность?

– Психолог, – поморщился я.

– Не нравится специальность?

– Не то чтобы… Просто не определился еще с будущим, – замявшись, пробубнил я, но, опомнившись под его ошалевшим взглядом, оптимистически добавил, – но а так хоть время зря не трачу. Тем более, в наше время, когда коммуникативный навык превыше всего…

– …и самодисциплины, – пробормотал он, остановившись напротив вычурной двери. – Прошу, – пропустив меня, он закрыл за собой дверь. Я осмотрелся.

Чистый и просторный кабинет, прохладно приветствовавший строгими, монохроматичными тонами. Тихо шумел кондиционер, мыльно поблескивала капитонированная кожа черных кресел. У задрапированного окна сидела перед компьютером белокурая, налитая молодостью секретарша. Она с готовностью подняла на меня олений взгляд, охотно уцепившись за повод слегка отвлечься от отупляющей сортировки отчетов.

– Ну, присаживайтесь, – любезно предложил он.

– Вы глава отдела кадров? – предположил я, многозначительно окинув взглядом кабинет.

– Директор фирмы, – кивнул мужик.

– О, прошу прощения, – растерялся я, чувствуя, как испаряется вся невозмутимость. Тут же бегло прокрутил в голове наш диалог, силясь вспомнить, не брякнул ли чего лишнего. Кажется, брякнул. И не раз…

– Значит, опыта у вас нет, как и диплома менеджера по продажам. Но раз т… Вы, – он нетерпеливо махнул рукой, – да чего уж там, давай на «ты»…

Я кивнул.

– Так, значит, раз ты здесь, то явно не видишь в этом помеху. Позволь задать пару вопросов, прежде чем начнем заполнять бланк, – повернувшись к секретарше, он указал ей на принтер, затем уселся за свой рабочий стол, напротив меня.

– Итак, – начал он, но вдруг осекся. Его лицо расплылось в лукавой улыбке, он полез в стол, достал из него некий предмет. – Старо, как мир… Но ведь действенно! Хочу, чтобы ты продал мне эту ручку.

Голова внезапно опустела. Я еще раз беспомощно окинул взглядом помещение и директора, что выжидающе смотрел. Секретарша заинтересованно зависла. Я вернулся к авторучке на столе. На нем также располагался календарь с изображениями полуголых женщин. Вид директора был бодрый, глаза живые, голос низкий, а от жестов сквозило нерастраченной силой. Несмотря на относительно молодое лицо, на голове зияла плешь, что разрасталась под действием обруталивающих андрогенных гормонов. Старо, как мир, в моем случае, было бы попыткой завести тему о слабом поле. Но ведь действенно…

– Так просто? – с досадой протянул я. – Я ведь столько наслышан о вас. О вашей компании. Даже своей знакомой обмолвился, что иду в вашу контору трудоустраиваться. И даже согласился на ее просьбу, буквально, мольбу, между делом, получить ваш размашистый автограф. А девушка, кстати говоря, весьма прелестна… Хотите, покажу?

– Конечно, – он с интересом подался вперед, вглядываясь в экран моего телефона.

Я зашел в соцсеть и без труда отыскал первую попавшуюся красотку. Он снисходительно скривил уголок рта.

– Да, хороша.

– Ну так что, не оставите же вы просьбу дамы без внимания? Чего вам стоит чиркнуть автограф?

– Почему нет? – согласился он и полез в стол за другой ручкой.

– К сожалению, – торопливо добавил я, – девушка капризна и грезила об автографе под стать цвету её… ээм, – я быстро осмотрел фотографию, пытаясь найти в ее внешности цвет, идентичный тем чернилам, что заполняли полость авторучки, зажатой у меня в руке, – блузки. У вас, так вижу, синяя… Но у меня, на ваше счастье, с собой есть черная…

– Одолжишь? – ухмыльнулся директор.

– Я бы с радостью, но эта ручка запечатана, и ей еще никто не пользовался. Ручки ведь как женщины, должны быть единожды распечатаны одним-единственным владельцем, чтобы в дальнейшем служить только ему… Ну, вы понимаете, о чем я, – многозначительно закончил я.

Он задумчиво пожевал губами.

– Отдам ее вам всего за каких-то… – я демонстративно ковырнул пальцем неотклеенный ценник на колпачке, – вот за эту цену, несмотря на то, что планировал оставить эту красавицу себе. Что такое? Неужели столь смехотворная горсть монет не стоит восторженного вздоха такой девушки? – удивился я.

Он все размышлял, соединив пальцы меж собой, иногда постукивая ими, будто бы играл на кларнете в такт своему ходу мыслей.

– Что ж, это было довольно-таки посредственно… Но ты принят, – наконец решил он, и я облегченно выдохнул внутри себя. Сам же с некоторой ленцой протянул:

– Посредственно, но ведь действенно.

– Правильно, черт тебя дери, здесь у нас не клуб никчемных креативщиков… – рявкнул директор. – А то одни подснежники со своими дипломами приходят… тычут ими так, будто это хоть что-то значит… Чертовы дети… Напечатала? – развернулся он к секретарше.

– Да, – та протянула ему бланк.

– В общем, заполняй, ничего не упусти… И я рад! Рад, что не ошибся насчет тебя. А то ведь с каждым может такое… – он горячо похлопал меня по плечу, в глазах было странное понимание, – в общем, ждем в понедельник. Ручка, – он подмигнул мне, – у тебя есть. До скорого, – крепко пожав мне руку, он удалился из кабинета. Еще некоторое время я задумчиво смотрел на хлопнувшую дверь. Что он имел в виду… А, неважно, главное, что я был принят… Принят!

Воодушевившись, я принялся было за заполнение графы в бланке, но осекся. Копия документа была распечатана наперекосяк. Необходимая графа для заполнения фамилии и имени отсутствовала… Лист начинался сразу с рассеченных вдоль и напополам букв, в которых угадывался вопрос о моем образовании.

Поколебавшись, я все же решил обратиться по этому поводу к секретарше.

– Да? Уже закончили? – всколыхнулась она от упавшей на стол моей тени, но тут же, не успел я вымолвить и слова, зазвонил рабочий телефон.

Судя по смене официально-деловых ноток в ее голосе на откровенную экспрессию, а также по предмету диалога, что работой даже и не пах, я решил, что разговор рассчитан далеко не на одну минуту. Вздохнув, вернулся за стол и принялся заполнять бракованный бланк.

Через пару мгновений я протягивал заполненный листок все еще щебечущей по телефону секретарше. Бегло пробежавшись глазами по кривым строкам, она обворожительно улыбнулась, обнажив свои белые и ровные причины внеконкурентного отбора на ее должность.

– Добро пожаловать в Технополис.

* * *

Мой рыщущий по столикам взгляд наткнулся и жадно впился в смазливые лица двух девушек, что скромно ютились у самой стены в тени окаймленной драцены.

– Вот, – я ткнул друга в бок, – они вроде свободны. Пошли к ним. Что такое? – я удивленно обернулся, не услышав поспевающих за мной шагов. Друг мялся и отрицательно качал головой.

– Ну ты же знаешь, у меня есть девушка, – вполголоса пробормотал он.

– То-то ты вечно на нее жалуешься. Ну-ка повернись боком, – внезапно попросил я. – Так, а теперь спиной, хмм…

– Что такое? – обеспокоенно спросил он, пытаясь извернуться, чтобы разглядеть свою спину.

– Да ничего хорошего, – невесело произнес я. – Боюсь, товарищ, это сколиоз.

Друг недоверчиво приоткрыл рот.

– Да, он самый, – убежденно кивнул я. – Сколиоз. Искривление третьей степени тяжести. Предположительная причина – вынужденное положение в скрюченной позе, из-за регулярного пребывания под каблуком, – закончил я со смехом.

– Да пошел ты, – беззлобно отмахнулся он.

– Непременно, но только с тобой.

Взяв инициативу в свои руки, я подтолкнул его к девушкам первым. Те прервали беседу и с недоумением уставились на нас.

– Простите за опоздание, – виновато выдохнул я, бесцеремонно усаживаясь напротив. У друга на мгновение вытянулось лицо, но все же он последовал моему примеру.

Девушки опешили, и их рисованные брови изогнулись в вопросительные знаки.

– Вы что, меня не узнаете? – удивился я.

– А мы вообще знакомы, – усомнилась одна из них. Я отстранился от этих слов как от удара.

– Неужели вы не помните, где и как мы познакомились? – вознегодовал я.

Девушки изумленно переглянулись и украдкой принялись изучать мое лицо. Даже натянутая улыбка друга не вызывала у них подозрений в ненужном мне ключе. Я терпеливо улыбался, в надежде, что меня «вспомнят». По их лицу то и дело пробегала мимическая рябь легкой тревоги. Силились вспомнить, не было ли у них однажды беспорядочных взаимодействий от злоупотребления спиртным.

– Нет, – неуверенно произнесла одна из них, – не помним. А где? – тут же спросила она, заметив, как погрустнело мое лицо.

– Здесь, – окинул взглядом кафе, – сейчас. Только что, – ухмыльнувшись, закончил я.

С секунду стояла напряженная тишина. Девушки переглянулись. Послышался неровный, будто сомневающийся в себе смех.

– Вспомнили, да?..

– …да-да. Как будто это было только вчера, – со смешком подыграла та, что говорила со мной. Ее взгляд посерьезнел. – То есть, ты всё уже за нас решил?

– Это было предрешено сразу, как только ты решила сегодня надеть эту очаровательную блузку… Блузка же?.. Так она называется? Неважно. Что бы ни выбрала, решение все равно будет одним… И дело стоит лишь за первым шагом, но это, по обыкновению, лежит на наших плечах, – я ободряюще подмигнул другу, опустив руку на его плечо. Девушка проводила мою руку непонимающим взглядом.

– Хорошо, – она снова улыбнулась, но тут же опустила глаза, – вот только…

– Никаких только, пока не узнаю твоего имени, – запротестовал я.

– Узнаешь ее имя – забудешь свое, – некто угрожающе изрек за моей спиной. Девушка, все так же не поднимая глаз, извиняющееся поджала губы.

– Ого, – не оборачиваясь, удивился я, – да за моей спиной не кто иной, как страж баланса информации?

– Че?!

– Мы уже уходим, – торопливо добавил побледневший друг, проворно поднявшись из-за стола. По инерции я все-таки тоже поднялся следом.

– Давай-давай, – нетерпеливо прогнусавил все тот же голос, – и чтоб больше рядом с ними не видел.

Вздохнув, и даже не взглянув на этого невежу, я побрел на выход. Не удержавшись, бросил куда-то между двух девушек на прощание:

– Созвонимся, не теряй.

– Что? – ахнул парень. Но, судя по голосу, взрослый мужик, отчего вдруг я слегка запереживал.

Я услышал, как он заторопился в нашу сторону, и, наконец, соизволил посмотреть. Ох, лучше бы молчал. К нам спешил гориллообразный мужик, в трещавшей на распирающей груди рубашке. На мощной шее, обрамленной бычьими трапециевидными, было не менее мощное образование, в грубых неровностях которого угадывалась голова. В прорезях под массивными надбровными дугами ютились поросячьи глазки, что свирепо вперились в мое лицо.

– Повтори, что ты сказал, – пророкотал он, пытаясь сблизиться лицами.

– Созвонимся, в случае если понадобится психиатрическая помощь, – зло пояснил я, отстраняясь на шаг. – Ведь её парень вероятно псих, а я, видишь ли, учусь на психиатра.

И без того маленькие глазки мужика превратились совсем в монетки.

– Слышь, боба[4], да я ведь тебя в порошок сотру, – вполголоса прогремел он сквозь зубы, затем, бегло осмотревшись по сторонам, продолжил, – ты врубаешь вообще, че творишь?! Тебе жить надоело? Ты понимаешь, что я из тебя кишки все выдавлю… Понятно?! Порву как… – далее из его рта хлынули злопыхания вперемешку с матами, где он детально повествовал о своих возможностях и о том, как он их применит на мне. Наконец, линчеватель остановился после своего очередного вопроса, не требующего ответа, но в этот раз, судя по его выжидающему лицу, ответ он таки ждал.

– Все? Закончил выражать свое, – я пару раз стукнул себя слегка онемевшими руками в грудь, имитируя гориллу, – превосходство?

Его лицо побагровело, готовое снова разразиться угрозами, но я перебил:

– …все эти угрозы оставь для…

– …мы сейчас пойдем выйдем из парка, поговорим, как… – начал он, но я мотнул головой.

– Нет.

– Ты никуда не пойдешь…

– Всё!.. – я, наконец, поддался усилиям тянущего меня на выход друга.

Мужик, как я и ожидал, преследовать меня не стал. Тем более, официант уже что-то торопливо докладывал по телефону, с тревогой поглядывая на нас. Мы с другом спешно покинули это злосчастное заведение.

– Ну и что, стоило оно того? – все негодовал друг.

– По-крайней мере… попробовать стоило…

– Да мы чуть проблем не огребли из-за тебя. Даже больше не пытайся втянуть меня в подобную ерунду, понял?

Я не ответил. Сердце ужасно бухало в груди, грозясь выдать себя неровной речью, поэтому какое-то время мы шли молча.

– Все яркие девушки, на которых ты изволишь обратить свой взор, уже заняты, – более спокойно выразился он. – Просто пойми это и не лезь больше на рожон.

– Представь себе, что подавляющее большинство парней, с рассуждениями как у тебя, проходит мимо таких женщин. В итоге, те кажутся настолько занятыми, что в действительности всегда одни.

– А эти, по-твоему, были свободны?

– Ну, не совсем. Тем более, только одна из них. Второго хахаля я там не наблюдал, – уверенно ответил я, вспоминая. – Впрочем, беря в учет харизму объявившегося орангутанга, можно предположить, что у них там своего рода шариат…

– Все равно такие девушки всегда будут облеплены вниманием, равно как и мы сейчас – комарами, – подытожил он, прибив на своей шее сразу двух. – Долбаные насекомые, зима только закончилась, откуда они только успели взяться!..

Я окинул его взглядом. Моя вылитая противоположность. Высокий, угловатый, со светло-русыми волосами и простодушным лицом, совершенно не способным на хитрость. И что мы только нашли общего… Разве что, рядом с ним… Нет! На фоне него я чувствовал себя уверенней.

– Те несколько девушек, с которыми ты пытался познакомиться за всю свою жизнь, не могут отражать статистику нынешнего положения в мире.

– Ладно, мне пора идти готовиться к выступлению, – буркнул друг, которого, как мне показалось, я задел за живое. Запоздало махнув рукой его удаляющейся спине, я двинул на центральную площадь парка.

* * *

Неторопливо бредя по парку, я с неудовольствием косился на галдящих людей. Однако их поведение заражало, корни социального интеллекта брали верх. Неудачное знакомство в ресторане уже выветривалось из головы. Я вообще всегда на удивление неплохо умел абстрагироваться от плохих мыслей и воспоминаний, буквально не замечать их в упор. Игнорировать.

Какой-то дюжий мужик, вооружившись молотом в аттракционе, предназначенным для лиц неполовозрелого возраста, в буквальном смысле выколачивал наивысшие игральные очки. Нанеся очередной сокрушительный удар по наковальне, он довольно взревел под аккомпанемент выигрышной мелодии. Его вопль поддержали льстивыми аплодисментами две дамы, стоявшие неподалеку. Какой-то ребенок, идя за руку с усатым отцом, попутно пытаясь обхватить своим маленьким и жадным ртом облако сладкой ваты, возбужденно замычал, указывая лакомством куда-то мне за спину. Я невольно перевел взгляд. Цепная карусель грозно и выпукло возвышалась над слякотным газоном. В моей памяти невольно всплыла иллюстрация из учебника с башней Ворденклиф.

Желудок съежился при виде визжащих на карусели людей. Уже было отвернувшись, я успел уловить краем глаза среди длиннющей очереди к аттракциону точеный очерк породистого женского лика. Лихо запрокинутая набок челка, надменный прищур, будто вызывающе вздернутые брови так и подначивали меня остаться и испытать судьбу еще раз. Тем более рядом с ней не ошивалось никого, кого на первый взгляд можно было бы счесть за ухажера. Она стояла, расслабленно выпятив бедро и самодостаточно водя пальцами по экрану своего смартфона.

Решившись, я встал в конец очереди. Если нам не суждено с ней пересечься даже просто беглыми взглядами, как минимум, под действием этой гигантской центрифуги мне удастся рассортировать по полочкам все свои мысли, в порядке возрастания их веса, а, соответственно, самые худшие и тяжелые из них упрятать на самое дно. Ну точно! Там, где не поможет рефлексия[5], навести порядок сможет уже только сама физика.

Возможно, это было игрой воображения, но, как мне показалось, кассирша неодобрительно рассматривала меня, копошилась с выдачей талона дольше, чем с остальными, да и вообще отдала мне его как будто неохотно.

Взяв клочок бумажки, я привычно суммировал на ней все цифры регистрационного номера, даты выдачи, а вслед за ним – и те цифры, что составляли полученное число. Не то. Компульсивно перемножив их и снова сложив цифры, я опять получил нечто посредственное. В момент, когда я нервозно выявлял процентное соотношение между произведением и их суммой, приглашающе заверещал сигнал, призывающий занять свои места на карусели. Цифры сегодня мне не улыбались. Рассерженно сунув запрограммировавший меня на неудачу талон в карман, я поторопился занять место неподалеку с этой девушкой. Втиснув свой зад в сидушку прямо за ней, я педантично закрепил на поясе ремень и стал неторопливо изучать вырез блузки на ее уже успевшей чуть загореть спине.

Механизм пришел в действие, ноги удалялись от земли, все выше и выше. Желудок недовольно сжался, меня уже начало слегка мутить. Походу зря я все это затеял. Да и вообще, мысли то на самом деле невесомы, центробежная сила их не затронет, что, к сожалению, нельзя сказать про недавно съеденную лазанью.

Карусель набирала вращение, нарастал наклон, что отдалял всех нас от центра. Глаза невольно зажмурились. Черт, что я вообще здесь делал… Я старался не смотреть на то, что не вращалось по отношению ко мне. Цепь, в которую вцепился рукой, легонько дрогнула. Я перевел на нее свой мутный взгляд, и в легкие стал закрадываться крик. Одно из звеньев, что как назло находилось в зоне недосягаемости для пальцев, решило пойти против системы, став незамкнутым, и расстояние между его разомкнутыми концами неумолимо росло…

Не успел я подумать, в каком же нелепом свете я предстану перед этой незнакомкой, как меня тряхнуло, мир в глазах перевернулся, и, какое-то время продержавшись на одном лишь ремне, я вылетел из него, полностью дезориентированный, без возможности хотя бы сгруппироваться. Падение на землю было жестким и внезапным и, кажется, прямиком на голову.

Глава 3. Изнанка

Свистящие над моей головой скамейки замедлялись, карусель с аварийной спешностью останавливалась. Взволнованные крики врывались в уши, подобно трубкам сердитого оториноларинголога в военкомате.

– Живой?! – гаркнул почти в самое ухо какой-то мужик, подхватив меня за локти, дабы придать неустойчивое вертикальное положение. – Сколько пальцев видишь? – предложил угадать он, сунув мне чуть ли не в нос волосатую пятерню.

Прежде всего, в глаза бросилось даже не количество оттопыренных пальцев, а щербатые выемки на них и крупные, забившиеся грязью поры. Вряд ли в его профессии нет места тяжелому физическому труду. Это и оправдывает всю его медвежью грацию.

– Четыре, – пробормотал я, приглядываясь к непонятным струйкам, что стекали по его пальцам. Вопреки гравитации, они не задерживались на сгибе запястья, а уходили вглубь по руке дальше, прямо в рукав.

– Имя-то свое помнишь?

– Да.

– Сам до дома дойдешь аль скорую вызвать?

– Нет, нет, все в порядке, – передернувшись, возразил я. – Сейчас оклемаюсь.

– Ну, смотри сам, – окинув меня напоследок беспокойным взглядом, он двинул по своим делам дальше, протолкав дорогу среди зевак, что столпились вокруг, путаясь в своих смартфонах. Я смотрел вслед, вглядываясь в течение струек по его телу, количество которых росло, а видимость обретала все большую и большую четкость.

Зажмурившись и помассировав веки, я заострил внимание на этих струйках, которые теперь уже были везде, как мелкий, липкий дождь, отчего допущение об их галлюциногенном происхождении рассыпалось в прах. Впрочем, эта загадочная субстанция существовала не только в виде струек, а также в виде целых ручейков, ярко брезжащих гейзеров и даже неподвижных мутных вод сточной канавы – в зависимости от объекта, в котором она наличествовала. В зависимости от его формы или ее отсутствия. В зависимости от агрегатной принадлежности, размера и наполняющей его начинки, будь то влага, люминесцентным зноем растекающаяся в промерзшем слое почвы, или же подмаргивающий четко очерченной тенью карбюратор, скрытый под капотом проехавшего мимо грузовика с мороженым.

Невидимые доселе механизмы в недрах автомобиля, аттракционов, кассовых аппаратов, смартофонов в руках и фонарных столбов беззаветно выдавали свое местонахождение с механическими потрохами и принципом их действия в общих чертах, излучая это непонятное, не подверженное гравитации, затенению и прочим преградам свечение, характер и направление которого менялись каждый момент. Сам мир будто дышал светом, вспотевая моментально рассеивающейся испариной, на асфальте некоторое время оставались блики от только что ступивших по нему подошв, само пространство скукоживалось от гуляющего в нем ветра подобно гладкомышечной ткани проголодавшегося желудка.

Я тряхнул головой, смахивая наваждение. Ну не мог же я, в самом деле, столь безошибочно угадывать местоположение запчастей, да и в целом анатомию навороченной и незнакомой мне техники. Неужто я в самом деле все видел насквозь?!

Закрыв лицо руками, я спохватился, что все равно продолжаю наблюдать светящиеся контуры и абрисы окружающих вещей, что вырисовывались в полноценный, хоть и лишенный красок ландшафт. Да, красок не было, однако он многократно превосходил по своему охвату угол обзора моих глаз, это было сродни панорамному ландшафту. Все триста шестьдесят градусов.

Убрав руки, я неверяще крутанулся по сторонам. А вот это уже серьезно. Визуальная память, пусть даже и эйдетическая[6], не способна на такое, особенно если учесть людей, что разбредались от меня кто куда, в самые непредсказуемые стороны, а я продолжал наблюдать за ними вслепую.

Сомкнутые веки, как оказалось, совсем не были помехой. Это новое чувство, или чем бы оно ни было, ориентировало не хуже глаз. Я видел не людей, а затухающий и снова воспламеняющийся шлейф от движения их конечностей. Цикличными вспышками пульсировал редуктор в карусели, затмевая все то, что менее активно копошилось рядом. Особо видимой яркостью обладали сигналы в голове каждого из людей. Болиды их биоэлектрических импульсов сновали по всему черепу, стукаясь о его стенки, а срикошетив, продолжали метаться, пока не натыкались друг на друга, чтобы потом, слившись воедино, отправиться вниз по разветвлениям нервов и позвоночнику…

Стоило же глазам открыться, как весь этот салют разоблачающих мерцаний обрастал непроницаемым, разноцветным мясом. Но это все равно продолжало лучами пробиваться сквозь его пласты…

– С тобой все в порядке?! – прокричал человек за спиной. Но еще прежде, чем слова вырвались из его легких, я увидел их зарождение, а также заготовленную им громкость, что ясно читалась по степени яркости энергии, растекшейся вдоль межреберных мышц и диафрагмы. Еще раньше, чем я повернулся в его сторону, я уже желал убедиться в выползающем за ремень брюхе, что выдавало себя контуром энергии более высоких плотностей на фоне обычного атмосферного газа.

– Давно хотел перепроверить надежность этих цепей, но все откладывал. И вот, как назло, такая беда. Сейчас еще отчитываться перед мэрией придется.

– Хмм, – ограничился я мычанием, засмотревшись на образование в виде заклепки, что засела, казалось бы, в самой толще его левой руки.

– Быть может, – промямлил он, тревожно теребя ворот своей жилетки, – мы договоримся? Просто сам понимаешь, не хотелось бы всей этой шумихи, тем более, я смотрю, ты парень крепкий. Дам тебе наличных на лапу, и сделаем вид, что все это тебе приснилось. Что скажешь?

– Давай, – не раздумывая, согласился я.

– Отлично, – облегченно улыбнулся толстяк, начав суетливо копошиться во множестве карманов своей жилетки.

– Второй слева внизу, – вырвалось у меня.

На какое-то мгновение застыв в замешательстве, он все же выудил из указанного кармана кошелек и, не сводя с меня подозрительного взгляда, отсчитал несколько купюр.

– Спасибо за понимание, – произнес он и уже хотел было уйти, как я, не удержавшись, спросил:

– А левая рука была сломана?

Его спина окаменела, он медленно развернулся.

– Мы знакомы?

– Нет, – я отрицательно мотнул головой, – нет, просто взгляд наметан. В медицинском учусь.

– А-а, – понимающе протянул толстяк. Однако напряжение, сковавшее его лицо, не пропадало. Выдавив из себя неровную улыбку, он ретировался в комнату управления сломавшегося аттракциона. Я же, пошатываясь и с изумлением озираясь по сторонам, двинул к выходу из парка.

* * *

Неровным шагом брел я по тропинке каменного леса. Данное сравнение, что популярно среди утомленных городским ритмом жизни клерков, на этот раз праведно занимала свое место. В недрах выстроенных в ряд высоток, словно в деревьях, текли питательные соки, что циркулировали по трубам, проводам и всему этому энергетическому мицелию, объединяющему все постройки, подвалы и прочие сооружения в поле моего трехсот шестидесятиградусного зрения.

Шаг был неровен не столько из-за ушиба, сколько из-за необычайно разоблачительной информации, что откровенно и без нижнего белья представала передо мной, куда бы я ни устремил свое внимание. Пожалуй, я был способен видеть даже звук, и он был вовсе не таким, каким я его представлял раньше. Все вокруг напоминало океан, что рябил и волновался от многочисленных пузырей и сильных глубоководных течений. От более сильных бурлений шли круги, что перекрывали на своем пути всю рябь и круги поменьше. Сходство воздушной среды с водой было просто поразительным, за исключением одного но… Если рябь воды отображалась на поверхности, то здесь же все это приобретало дополнительную мерность, перерастая в волны по всему трехмерному, сферическому объему. Ну и, конечно же, эти волны были несколько быстрее тех, что омывают пляж и скалы…

А ведь это не звук, – задумался я, вспомнив все остальные проявления этого сияжа, – это его след.

Люди ярко выделялись на фоне неоживленной материи, переливаясь огоньками следов своей жизнедеятельности. Я никогда не мог подумать, что среди них столько носящих имплантаты. Благородный свет исключительно плотной материи, находящейся в пределах человеческого тела, горел ровным фоном, не подвергаясь влиянию биохимических превращений, что соседствовали неподалеку. В бедрах, в плечах, в черепе, особенно в зубах почти каждый десятый, так или иначе, познал на себе симбиоз с металлоконструкциями. Но еще чаще встречалось нечто более рыхлое, разреженное относительно металла, с плотностью, близкой к людской плоти, но при этом определенно чужеродное. Судя по местам локализации этих формирований, я убедился, что это силикон. Даже и не подозревал, что им настолько часто злоупотребляют…

Боль в месте ушиба, про которую я почти позабыл, решила напомнить о себе. В теле пробуждалась слабость. Параллельно с этим острота моего всевидящего ока вдруг начала снижаться. Темные круги поплыли перед глазами, а во рту возник привкус ржавчины…

Я плюхнулся на первую попавшуюся лавку. Потоки ежесекундно обновляющихся сведений об энергии, что уже почти исчезли, продолжали напоминающе блистать, но уже непосредственно в фокусе моего естественного зрения. Остальное же, что выходило в зону периферии, стало прежним. Скучным и скупым на информацию. Скрытым и недоступным. Непредсказуемым и потенциально опасным. Ко мне приближался человек. Подняв на него мутный взгляд, я ощутил в нем имплантат. Где-то в пояснице. Или даже на ее поверхности. Похож на букву «Г». Пистолет!

Передо мной стоял полицейский и пристально рассматривал одежду. Я не стал, как с предыдущим человеком, заострять его внимание на моей подозрительной осведомленности, подтверждая вслух свои догадки о местонахождении пистолета, наручников и других его полицейских аксессуаров. Вместо этого мое лицо разгладилось, подбородок патриотически выпятился, а глаза перестали моргать.

– Можно ваши документы? – буднично поинтересовался полицейский.

Я мысленно восхвалил свою, как выяснилось, не никчемную привычку носить с собой паспорт. Негнущимися пальцами нашарил в кармане свое право на жизнь в виде цифр и текста и протянул ему.

Глаза бегали по строчкам, иногда поднимаясь на меня, чтобы сверить или найти к чему придраться.

– Интересная фамилия, – наконец, то ли с сарказмом, то ли на полном серьезе произнес он, вернув паспорт. – Что принимал?

– Предполагаемое за действительное, – осторожно отозвался я. – А так ровным счетом ничего. Просто сегодня явно не мой день. Да и вообще, неужели я так похож на какого-то торчка?

– Более чем ты думаешь, – брезгливо отметил он, красноречиво окинув взглядом мою испачканную одежду. – Ступай домой и не смущай людей.

Спорить я не стал.

* * *

Мягко закрыв входную дверь, я все равно скривился от звучного щелчка замка, что словно топнул по моим барабанным перепонкам. Любой, даже незначительный звук сейчас воспринимался более чем утрированно, все раздражители стали раздражать в буквальном смысле этого слова. Перед моим плавающим взором возникло продолговатое лицо соседа.

– Ты снова не убрал… – начал он, но я тут же, поморщившись, прервал его замечание жестом.

– Прошу, не сейчас…

Еле стянув с себя обувь, я заплетающейся походкой побрел в свою комнату. Чуть не запнувшись об приветствующего меня кота, я рухнул на кровать, изнемогая от раздирающих в разные стороны желаний. Поесть и поспать. Я был слишком голоден и энергетически обесточен, чтобы позволить себе провалиться в сон. И, в то же время, слишком слабым и уставшим, чтобы найти в себе силы приготовить пищу, жевать и орудовать кухонным инструментарием. Даже просто встать казалось непосильной мне задачей. Даже раздеться. Я бесповоротно проваливался в сон. Последней мыслью было то, что происходящее сегодня как раз и было тем, во что сейчас я погружался.

* * *

По груди кто-то настойчиво топтался, выдавливая из меня остатки сна.

– Ну-ка, отсюда! – невнятно проворчал я и, спихнув с себя кота, повернулся на бок. Но вернуться в сон уже не удавалось. Я недовольно открыл глаза. Судя по углу теней, было уже довольно-таки позднее утро. Сколько же я спал… Я перевел взгляд на часы, но тут же рядом с ними заметил свой скользящий по столу телефон. Удивленно приподнявшись, я увидел отображающийся на дисплее входящий звонок. Но где же звон?!

Чертыхнувшись, я вскочил с кровати, и тут же в уши мне ударил запоздалый звон телефона. А вместе с ним врезался в нос запах подгорающей яичницы, про систематичность приготовления которой я даже успел позабыть. Обеспокоенно потрогав место ушиба на голове, я все же взял разрывающийся телефон. Звонил, как оказалось, друг.

– Ты где был вчера?! – не удосужившись начать диалог с приветствия, выдал он. – Почему только сейчас взял? Я уже думал, что тебя тот мужик прихлопнул.

– Звонил? Я не слышал. Извини, я слишком крепко спал.

– Спал? Ты почему ушел, меня не дождавшись?!

– Кое-что произошло… В общем, долгая история, я тебе при встрече расскажу. А вот конкретно сейчас мне надо бежать. Кстати, спасибо, что разбудил…

Закончив разговор, я глянул пропущенные и присвистнул. Похоже, друг и в самом деле всерьез допускал мысль, что я уже валяюсь в канаве возле парка. Сняв с себя грязную одежду, я спохватился, что не так уж и голоден, каким был накануне сна. А спал я долго, поэтому голод уже должен был попросту изъесть мой желудок, вскарабкавшись на самую верхушку насущных приоритетов. Хотя кто знает, насколько серьезные сбои могло повлечь за собой такое падение на землю.

Я провел пальцами по волосам и скривился, ощутив под ними болезненную шишку. Надеюсь, мозг не пострадал. Одним из симптомов серьезной травмы могут быть зрачки разного размера. Надо проверить… Я дернулся посмотреть, но запоздало вспомнил, что зеркала у нас в квартире отсутствуют.

Немного приуныв, я побрел на кухню под одобрительный возглас проголодавшегося кота. Дорогу мне перегородил угрюмый сосед.

– Там, походу, холодильник сломался, – хмуро произнес он. На его лице тускло проступила полость носовой пазухи, а следом за ней – темный тоннель евстахиевой трубы, по которому пронеслась тень его голосового эха. Я тряхнул головой. – Еда вся испортилась.

– Замечательно, – мрачно ответил я. – Отличное начало дня.

Оглядев холодильник, мне показалось, что он подвергся разгерметизации. Захлопывая дверцу, я не услышал привычного шлепка. Звук был каким-то худощавым. Я провел рукой по обрезиненному краю дверцы и тут же наткнулся на выемку. В этом месте резина как будто бы съежилась, тем самым нарушив изоляцию заданного климата, что некогда царил в камере этого устройства. Убедившись, что еда и в самом деле стала несъедобной, я со вздохом заварил себе овсянки. Конечно же, предварительно не забыв насыпать корма неугомонному животному, что непрестанно терлось о мои голени, а также о ножки стула и все углы, что только встречались на пути инерции его бескрайней доброжелательности.

Едва закончив свой завтрак, я вновь услышал звон мобильного. Мне показался он каким-то истеричным.

А ведь это довольно-таки любопытный феномен восприятия, – подумал я про себя, торопясь к телефону. По сути, звонок всегда неизменен. Однако это не мешает порой распознавать в нем градус назойливости или же реверберирующую тревогу. Хотя, иногда эта мелодия отдавала чем-то долгожданным, экстатичным, вводящим в сладкий ступор. Но не сейчас.

– Здравствуйте. Вы не…

Голос в трубке заглушил рев дрели за соседской стенкой. Опять этот ублюдок с дрелью… Дождавшись, пока в его стене, наверняка уже походившей на пемзу для пяток, появится новая дырка, я снова поднес телефон к уху.

– Повторите, пожалуйста, еще раз.

– … вы не забыли, что сегодня у Вас начинается испытательный срок?

– Здравствуйте. Конечно, не забыл, – ответил я секретарше, смутно удивившись построению ее вопроса, который своим содержанием допускал вероятность существования людей, способных признаться в своей безалаберности, да еще и в самом начале испытательного срока.

– Ждем вас, не опаздывайте, – закончила она, и я начал собираться.

Глава 4. Длань Господня

– Ты должен был объявиться двадцать… – директор вскинул свое волосатое запястье, – семь минут тому назад, – у его губ возникли твердые складки, глаза разочарованно сузились. – Пунктуальность не твой конек, не так ли?

– Простите, – пропыхтел я, нарочито тяжело дыша, – я вчера…

– Я подумал, – повысил голос директор, – и решил, что начнешь ты в качестве ассистента.

Я запнулся, горько сглотнув невысказанный протест.

– Хорошо.

Он красноречиво глянул вдоль лестницы.

– Тебя ждут.

Атмосферу офиса я невзлюбил с первого же ворвавшегося в уши замечания. Стационарные телефоны захлебывались в нетерпеливых звонках, болтовня операторов сплеталась в монотонный гомон. По стеклянной офисной перегородке громко постучал какой-то клерк, привлекая мое внимание.

– У нас тут вытирают ноги! – донесся глухой выкрик. Виновато кивнув, я тщательно вытер ноги о скомканный у входа коврик. Неуверенным шагом двинул вдоль перемежающихся тесных кабинок, из которых доносился яростный стук клавиш вперемешку с выдрессированными репликами по телефону.

– Вы так и будете молчать? – послышалось из глубин офиса. Ускорив шаг, я приблизился к столпившимся в кучу сотрудникам, которых, судя по всему, отчитывал генеральный менеджер.

– Кто украл столовые приборы? – с нажимом повторил он, пожирая выпученным взглядом понурившиеся лица моих будущих коллег. Все исподлобья посматривали друг на друга.

– …десертные ложки из мельхиора, антикварные посеребренные вилки, – загибая пальцы, перечислял он, – я их из собственного дома любезно предоставил вам для общего пользования… А вы – как животные!..

– Да никому они не нужны, – вырвалось у одного из клерков.

У генменеджера округлились глаза так, будто ему влепили пощечину. Подойдя вплотную к выступившему, он с приоткрытым ртом окинул того взглядом с ног до головы.

– И это ваша благодарность?

Я невольно засмотрелся на очертание его подвздошного ребра. Да. Вчерашние видения все же не были сном или галлюцинацией.

– Вы все такие умные, значит, никто не брал, да?

Встряхнув головой, я еще раз украдкой глянул на поглощенного расследованием генменеджера. Его ребро казалось чересчур ровным и интенсивным. В тон моему недоумению картинка проступила четче, и я различил абрис тонких четырех зубьев вилки, что скрывалась во внутреннем кармане его педантично застегнутого пиджака. Вместе с ней обозначились и остальные исчезнувшие столовые приборы, компактно расфасованные по остальным карманам, под рубашкой и заложенные за пояс кожаного ремня. Он поймал мой изучающий взгляд, отметил его направление, и на его лице впервые промелькнуло беспокойство.

– А знаете что? – замер генменеджер, – мне все равно, кто это сделал. Я вычту это из ваших зарплат, – сказал он и, развернувшись на каблуках, быстро удалился из офиса.

Сотрудники сердито загомонили ему в спину.

– Поищи получше, никому они тут не нужны…

– Да кто вообще его просил тащить сюда свою посуду!

Меня кто-то дернул за рукав. Некто с заостренным лицом и скользкой улыбкой.

– Новенький? – неприятным голосом протянул он. – Как там тебя… Короче, ищет тебя вон тот дядька, – он с издевкой указал пальцем на хмурого, одутловатого менеджера по продажам, что растекся за рабочим столом в самом углу конторы.

Подойдя к тому, я кашлянул, привлекая к себе внимание. Его глаза из-под набрякших век даже не сдвинулись. Вознамерившись обратиться к нему по имени, я осекся. Бирка с его именем была перевернутой.

– Изволил заявиться, – неожиданно пробасил менеджер по продажам, медленно переводя на меня заплывший взгляд.

– Да, простите, больше не повторится.

– Надо заскочить кое-куда, – продолжал он, доставая ручку и отрывая от блокнота листик, – вот адрес. Вручишь им этот документ, удостоверяющий контроль поставок. Пройдешься для виду, глянешь парочку холодильных установок, подпишешь и возвращайся.

– Это же другой край города, – воскликнул я, глянув на бумажку.

– Ну и что, проветришься, – осклабился он, – здесь тебе все равно делать нечего. Ступай.

* * *

Во внутреннем дворе стоял весенний, заплесневелый смрад, стены жилого дома взмокли, словно их лихорадило, они вспотели ржавыми потеками воды и шелушились рыхловато-красной крошкой.

Тесный проход забаррикадировала рефрижераторная фура. Туда-сюда сновали грузчики. Неброское предприятие, специализирующееся на производстве холодильной техники, оборудовало под себя просторный подвал. Потолки на удивление были высокими, воздух – сухим, прохладным, пропахшим едкой вонью полиуретана. Путь мне преградил дородной наружности рабочий, с сонливым лицом и сцепленными толстыми пальцами на брюхе.

– Ты из Технополиса, да?

Я кивнул, протягивая папку с документами. Недоуменно помедлив, он все же взял ее и ленивым поворотом шеи повлек за собой. Плетясь следом, я то и дело оглядывался на громыхание работающих станков, морщился от верещания экструзионных линий, выдавливающих горячие пластмассовые листы, вздрагивал от шипения термоформовочных машин и полязгивания неторопливо разъезжающих складских тележек. Встречные рабочие провожали нас меланхоличным взглядом. Однажды мне уже доводилось работать пару месяцев на такой же производственной фабрике грузчиком, и эти взгляды сразу мне напомнили, почему я оттуда так быстро ушел.

– Кажется, все в порядке, – произнес я, с умным видом пройдясь вдоль выстроенных холодильных витрин и продуктовых морозильников, – где расписаться?

Пряча кривую усмешку, он обратно протянул мне мой же документ.

– Разберешься сам или указать где?

– Разберусь, – неловко кашлянув, заверил я. – А у вас тут, кстати… мм, мог бы поинтересоваться насчет резинового уплотнителя? Просто у меня дома холодильник…

– Да, конечно.

Дождавшись, когда я закончу, он проводил меня до мерно жужжащего конвейера с дрейфующим по нему сборочным материалом.

– Вот, сидит, видишь? – указал он на скучающего старичка в желтых защитных очках. – У него спроси.

Я послушно двинул к нему. Тот повернулся, заинтересованно сдвигая очки на лоб. Но мой заготовленный вопрос так и не слетел с языка. Взгляд приковала стоящая рядом компрессорная установка, а точнее, головка ее цилиндра, что светилась неистово и ярко, как затухающая звезда.

– Я слушаю, – напомнил о себе техник.

А я уже и забыл, что хотел сказать. Вместо этого я взволнованно окинул взглядом стоящий вблизи огромный баллон с отпочковывавшимися от него длинными трубками, по которым струился…

– Гм… Подскажите, это… – я уточняюще ткнул пальцем баллон, – легковоспламеняемая жидкость, да?

– Разумеется, аммиак – горючая жидкость, – подозрительно сощурился он, – а что?

– Кажется, у вас с этой штукой проблемы, – я неуверенно указал на компрессорный цилиндр, – перегрев, кажется.

Он недоверчиво смерил взглядом установку.

– С чего взял? Датчики контролирует перегрев. Да и манометр[7], вишь, отображает идеальное значение…

– Но почему там тогда так… – замялся я.

– Как «так»?

Я от волнения запнулся, не в силах найти нужные слова, снизойдя до унизительного языка жестов. Снисходительная усмешка рабочего и отмалчивающийся манометр нагнетали во мне стыд, я чувствовал, что выставляю себя на посмешище.

Но ведь я видел!.. Буквально кожей чуял нарастающую температуру в разбухшем и накалившемся патрубке. А чуть ниже с ним соседствовал резервуар с прозрачным, но довольно плотным светом. Высокое давление. Вопреки непоколебимой уверенности персонала, моя интуиция подсказывала, что вот-вот произойдет взрыв. А уж как он скажется на рядом стоящих баллонах с горючим хладагентом, мне и думать не хотелось…

– Что тут такое? – подошел к нам рабочий с сонливым лицом.

Распирающее сияние в патрубке нарастало. Тугоплавкий металлический сплав наверняка уже раскалился до темно-вишневого оттенка, озаряя внутренности компрессора изнутри.

– Отсюда надо бежать, – пятясь и качая головой, решительно промолвил я. – Срочно.

Техник неверяще скривился. Уверенно протянув морщинистые пальцы к головке цилиндра, он тут же с матом отдернул руку. Стукнул по манометру.

– Чего это он… Слушай, а возможно ты и прав…

Лицо сонливого внезапно стало собранным.

– Все на выход, живо! – проревел он и, подскочив к настенной панели, дернул за рычаг. Тут же в подвале отвратительно заверещал сигнал тревоги. Он запоздало протянул руку в мою сторону, чтобы ухватить за локоть и повлечь, но я и так уже, обгоняя всех, мчался на выход. К счастью, фура уже уехала, в противном случае на выходе сейчас образовалась бы страшная, паническая давка. Грузчики и техники выбегали один за другим, во внутреннем дворике становилось невыносимо тесно.

Из недр подвала донесся зычный вопль, а следом хлопок и мощный взрыв, от которого у всех тряхнуло под ногами землю. Последний рабочий едва успел выскользнуть и прикрыть за собой тяжелую железную дверь, как в нее ударило тугой волной раскаленного газа. Мужика отшвырнуло на ступеньки, но рядом стоящие не растерялись и оперативно захлопнули дверь. Вырвавшаяся из подвала пыль заклубилась, быстро растворяясь в атмосфере.

– Не дышите, – сквозь ладонь прокричал один из тех, кто уперся спиной в дверь. Остальные закашлялись, спрятав лица в сгибе локтя и оттянутых воротниках комбинезона.

– Двоих не хватает! – внезапно заорал один из техников.

– Львовича не видно…

– И Игорька, – мрачно добавил тот, которому я принес документы.

– Где эти чертовы МЧС?!

– Думаешь, живы?

– А вдруг?! А вдруг они еще живы, а мы ждем?!

– Там же ядовитый газ! Отворишь дверь – и все подохнем!

Толпа рабочих взорвалась грубыми перебранками. Мнения разделились. Подавляющая часть предпочла дождаться спасательных служб. Но те немногие, что были против, взъярились не на шутку и начали силой проталкиваться к двери, крича что-то про трусость и братские узы.

Тем временем я уже успел оправиться от шока. Мое внимание уже вовсю шарило поверх искореженных останков техники и пыльных булыжников, беспрепятственно пронизывая толстые, закоптившиеся стены, гарь, с легкостью вспарывая тьму и пренебрегая маревом аммиачных испарений. Мне удалось нащупать пару обездвиженных тел. Один из них, помассивнее, безжизненно повис, нанизанный на торчащий арматурный штырь. Другой укромно скрючился в уцелевшей нише, но я не чувствовал биение его сердца. В его мозгах не брезжило ни малейшей искры.

– Они мертвы! – мощно выкрикнул я, сбив назревающий дебош.

– Да откуда тебе знать?! – перекосило от гнева одного из взбунтовавшихся.

– Он спас нас, – вмешался сонливый, – это он предупредил всех!

– Там мой друг жив и ждет подмогу, – прорычал самый буйный, еще раз попробовав прорваться к двери, – а ты боишься только за свою шкуру! – рявкнул он в мою сторону. Его бурно поддержали единомышленники.

– Поверьте мне, они мертвы, – слабо повторил я, – я вижу!

– Ты не можешь видеть! – выплюнул тот.

– Откуда он тогда знал, что рванет компрессор?! – вмешался техник, который некогда сидел рядом с взорвавшимся устройством. – Я и то ничего не подозревал! Да если бы не он…

– Да мне плевать, что он там знал, – взревел рабочий, снова предприняв попытку растолкать всех, – мой друг умирает! – внезапно он обмяк в сдерживающих его крепких объятиях и неумело расплакался. Все, кто разделял его рвение, потухли взглядами. Каждый, даже самый упорный и не желающий мириться с этим мнением, в глубине души подозревал, что страшные слова юнца – сущая правда.

Я круто повернул голову, уставившись на стену дома. Заступившийся за меня техник заметил, что мой взгляд внимательно скользит по выцветшей кирпичной кладке.

– Что такое? – громко прошептал он, глядя на стену вместе со мной.

– Едут, – ответил я. Через полминуты донеслось далекое эхо сирены спасательных служб.

Примчавшаяся флотилия машин агрессивно сигналила и чуть ли не наезжала на затрамбовавших внутренний двор зевак с улицы. Повыскакивали спасатели в черных комбинезонах и противогазах, несколько из них ворвались в дымящуюся дверь подвала, оттуда стало доноситься повизгивание циркулярной пилы. Остальные оттеснили нас к дальнему краю двора и стали допрашивать, мимоходом оказывая доврачебную помощь. Меня попросили высунуть язык, затем грубым и торопливым жестом оттянули нижние веки.

– В порядке, – пропыхтел в переговорную мембрану сотрудник спецслужб и метнулся к следующему. Дверца подвала со стоном отворилась, и оттуда на носилках вынесли два накрытых тела. На одном из них простыню оттопыривало нечто похожее на штырь. По толпе пробежал горестный вздох, все на несколько секунд трагически замолкли.

– Предположительно, заевший выпускной клапан вызвал переизбыток давления в головке компрессорного цилиндра, что привело к взрыву прилагающегося к нему ресивера[8] с последующим воспламенением и детонацией цистерны с хладагентом, – отрапортовал один из прибывших экспертов.

– Манометр, мать его, был неисправен, – выдавил сквозь зубы тот самый техник с защитными очками на лбу.

– Как вы тогда успели среагировать?

– Он, – техник мотнул головой в мою сторону, – не знаю как, он просто подошел и сходу сказал…

– И про Львовича с Игорем угадал…

– Ты что, насквозь все видишь? – с непонятной злостью обратился ко мне какой-то перепачканный рабочий. Остальные уставились на меня с вытянутыми лицами. Один даже перекрестился.

– Да ну…не может быть такого.

– Рука Господа его направляла. А нас ангелы-хранители спасли…

– Всё, давайте по машинам, – хлопнул в ладоши сотрудник МЧС, – всех надлежит отправить в стационар. Давайте живее, не хватало еще этих чертовых журналистов с их вопросами.

Подъехала еще пара реанимобилей, пострадавших спешно рассаживали, и меня затолкнули в один из них. Буквально перед самым носом какого-то репортера с камерой, спешившего ко мне, хлопнула сдвижная дверь, завыла расталкивающая всех на своем пути сирена, карета скорой помощи завелась и тронулась в путь. Я осторожно поднял глаза на сидящих передо мной рабочих. Они с угрюмой опаской пялились в ответ.

– Улыбнись, – неожиданно попросил я одного из них. Тот нахмурился, переглянулся с остальными, но, поймав мой пристальный серьезный взгляд, он все же выдавил из себя кривую улыбку. Правый угол рта остался опущенным. Сощурившись, я внимательнее присмотрелся к неоднородности в толще его мозга. Небольшая зона в левом полушарии будто бы слегка померкла, а в ее центре поблескивало точечное уплотнение.

Я ткнул его пальцем во взмокшую шевелюру прямо над тем местом, где на глубине трех сантиметров чувствовался тромб. Его рот недоуменно приоткрылся.

– Скажешь, что у тебя ишемический инсульт.

– Ч-ч-что?

– Уточни, что именно ишемический, а не геморрагический, – членораздельно пояснил я, – так хоть избежишь люмбальной пункции[9] для дифференцировки…

Глава 5. Атеист

Я ворвался в аудиторию. И тут же был сшиблен сильнейшим ударом объединенного внимания всех находящихся внутри. Все это подтвердилось вспыхнувшими в их головах огоньками смешанных эмоций, которые, подобно подсвечникам, слегка осветили мрачноватую панораму аудитории, вырисованную моим феноменальным чутьем.

Они знают. И в этом твердо были уверены мои подрагивающие колени. Но нет, их многоликий интерес, потухший столь же внезапно, как и возник, уже перескочил на некоего мужичка, благодушного по своему виду, с окладистой бородой и конским хвостиком, опускающимся с затылка, что стоял, подбоченившись, напротив невозмутимого лектора и о чем-то спорил. Температура спора с его каждой новой фразой росла, что было заметно даже невооруженным глазом. Решив не пропустить надвигающееся шоу, я сел неподалеку.

– Почему вы навязываете моей дочери свою веру?! Свой атеизм! – негодовал он.

Лектор аж поперхнулась.

– Да упаси меня го…гормоны! – проговорила она, в знак отрицания выставив перед собой ладони. – Никому я здесь ничего не навязываю.

Мужичка аж перекосило от подобного кощунства.

– Я лишь делюсь своими знаниями в надежде, что их усвоят, – рассудительно продолжала она, не обращая внимание на кривляния собеседника. – Проблема в том, что эти знания остаются безобидными лишь до тех пор, пока не начинают конфликтовать с мировоззрением слушателя. И тогда последнему начинает мерещиться, что ему хотят что-то внушить. И да, – важно добавила она, чуть выпрямив спину, отчего мужичок на ее внушительном фоне сделался еще меньше. – Атеизм вообще не вера. Это отрицание любых вер. Это предпочтение полагаться только на здраво обоснованные факты.

Мужчина поморщился, словно от зубной боли.

– Мы отдали свою дочь сюда для того, чтобы она научилась людей исцелять! Нести свет больным людям. А вы пытаетесь внушить, что света нет! Вы заблуждаетесь, считая, что людей вылечивают только лишь ваши лекарства. Да-да, – с неохотой поправился, глядя на отпрянувшего в изумлении лектора. – Конечно, они нужны. Но без Божьей помощи они бессильны. Если у вас испорченная душа, не надо портить ее и моей дочери!

– Да вы что? – опешила нейрофизиолог. – Действительно, пациенту полголовы снесло. Хирург с предельной сосредоточенностью собирает выпавшие мозги в течение суток, что, в итоге, спасает пострадавшего и дает ему шанс на продолжение жизни. А оказывается, все действия врача направлялись рукой Господа. Или, может, врач просто бессмысленно копался, что-то сшивал, тем временем как Божественное вмешательство реанимировало практически безнадежного пациента? – с тенью издевки поинтересовалась она. – Знаете, с такими понятиями вам и вашему вездесущему Другу стоило бы пойти в заведение попроще этого.

Он уже было открыл рот, чтобы закатить очередную тираду, но замер на полуслове.

– Пожалуй, да, – поникшим голосом произнес отец, – правильному, так понимаю, здесь не научат. Пошли, – буркнул он своей дочери, что тут же подорвалась, бросив напоследок неприязненный взгляд на учителя.

– Да, кстати, – бросила лектор вдогонку, – мне всегда было интересно, а что это за очищение в проруби с ледяной водой? Очищение от репродуктивных функций? Или очищение будней от учебы из-за воспаленных гланд?

Спина ушедшего было отца окаменела. От моего пронизывающего насквозь внимания не ускользнул миниатюрный фейерверк, запустившийся в закромах тканей его мозга. Он тяжеловесно обернулся, набирая в легкие побольше воздуха, чтобы разразиться отповедью, что пролила бы свет на темные углы хоть и острого, но, бесспорно, заблудшего ума его спорщика, выжгла бы дотла все его богомерзкие научные сомнения, рассматривающие священные заветы сквозь многодиоптрийную линзу скептицизма. Да и еще эти глаза… Верный признак какой-то бесовщины! По ней и видно… Сейчас он ей покажет! Он был готов начать, но мысль достойная в голову не лезла, не было такой формулировки, что разом бы расшнуровала весь гордиев узел профессорских предубеждений.

– Или вот еще, – продолжала лектор, игнорируя начавший дергаться мускул на его щеке. – Будет ли термоядерный взрыв водородной бомбы светом Божьим, если основной компонент бомбы, тритий, был получен путем нейтронной бомбардировки атомов водорода, что были изъяты из молекулы… святой воды?

Своим содержанием этот вопрос был подобен взрыву пресловутой бомбы, осколки которой задели сердца верующих. По аудитории пробежал ропот недовольства, сопровождаемый редкими циничными усмешками.

Мужчина же начал хватать воздух ртом, как рыба, лишенная доступа к вышеупомянутой воде.

– Да как вы смеете! Вы..! Да вы..! О Господи… – сомкнув пальцы на правой руке, он начал циклично тыкать себя в лоб, плечи и низ живота, шепча негодования вперемешку со сбивчивыми извинениями перед своим обидчивым другом.

– О, да у вас, я так смотрю, обсессивно-компульсивное расстройство[10]? – участливо поинтересовалась нейрофизиолог. – Не волнуйтесь, это настолько часто встречающийся недуг, что с некоторых пор его принято считать нормой. Вот у меня тоже есть это расстройство. Время от времени я совершаю действия, не имеющие смысла, как, например, это. Вот так, – продемонстрировала она, пару раз сосредоточенно ткнув пальцем в свой портфель, что лежал точно вровень с углом ее стола. – Обязательно как правой, так и левой рукой, симметрии ради. Не меньше трех раз! Своеобразный ритуал, призванный предотвращать тревогу и волнение пациента.

Дочь святого человека обеспокоенно всмотрелась в лицо своего отца и насильно потащила его за руку на выход.

– Полагаю, вам лучше не становится, – отметила лектор напоследок. – Говорю же, попробуйте в том числе и другой рукой для симметрии…

* * *

– Судя по тому, как написано слово «Бог», пишет человек мне суеверный, – с насмешкой, громко прокомментировала лектор, неспешно перебирая доклады, – из этических соображений я не буду поминать фамилию автора этого доклада, но не упущу возможности сказать – с него вам стоит взять пример.

Многие из присутствующих, не понаслышке ознакомленные с экстремально радикальным мировоззрением лектора, удивленно переглянулись между собой и недоверчиво зашуршали.

– Не вздумайте писать это слово с маленькой буквы, – протянула она, – в противном случае сам именуемый этим словом тут же накажет вас психосоматическим[11] расстройством.

Зал отозвался ей в ответ веселым гулом. Впрочем, были и те, кому эта плохо скрываемая издевка явно не пришлась по душе.

– Вообще-то, в самом деле, существуют проклятия, которые обрушивались на издевающихся над эгрегорами[12], – подала голос симпатичная студентка, которую я здесь не видел раньше. – Те же археологи, раскапывающие гробницы. Варвары, что поджигали церковь и святые реликвии. Или даже бытовые случаи, когда люди глумились над иконами.

– Одна оговорка, – закончив сопровождать ее примеры саркастическими кивками, подхватила лектор, – все эти люди, что были прокляты, ведь они знали, за что это произошло?

– Риторический вопрос. Очевидно, что догадывались.

– Не риторический, а исчерпывающий вопрос, – довольно ухмыльнувшись, поправила учитель по нейрофизиологии. – А вы не задумывались, почему подобного рода наказания вступают в силу только после осознания того, что ты оплошал? А те, кто живёт и даже не подозревает, насколько же не богоугодна их жизнь, никаким проклятиям, как правило, не подвергаются. Те же аборигены Малахайского архипелага не брезговали человеческим мясцом. Вот уж где предел греховных деяний, не так ли?

– Они выродки, – брезгливо скривилась девушка.

– Но единственная причина смерти и проклятий, – повысив голос, продолжала лектор, – которые вследствие всего этого могли на них обрушиться – энцефалопатия. Деградация тканей мозга, вызванная трансмиссивными прионами, грубо говоря, инфекцией. Но, не беря во внимание данную патологию, все они были совершенно здоровы по меркам среды, в которой обитали. И причина такого типа иммунитета к проклятиям в том, что внушить им, что они должны за это страдать, было некому.

Студентка, не зная, что сказать в ответ, молчала, хоть ее бровки и нахмурились, отображая признаки внутренней борьбы и несогласия.

– Как видите, проблемы создаем себе мы сами, – подытожила учитель. – И какие только заморочки не придумает наш мозг в попытках объяснить самые непонятные ему явления. А уж что касается развития целых теорий, берущих свое начало чуть ли не с пары необычных совпадений, то равных человеку в этом деле нет. Никогда не склоняйтесь к мистике! Во всем всегда есть простой и изящный ответ, разрушающий в пух и прах все наши апофенические[13] допущения, – чуть ли не рявкнула она в конце, заставив встрепенуться аудиторию. Она снова переключила свое внимание на стопку докладов, начав их быстро перебирать, явно что-то ища.

– Нет, нет, нет, – бормотала она себе под нос, перекладывая их один за другим, – почему бы и нет! – воскликнула она, найдя, судя по всему, подходящий.

– Вот, как вам такая фраза: «В отличие от животных, я волен поступать так, как мне вздумается. Я не марионетка моих инстинктов. Я могу сопротивляться. На то мне и дан разум», – с выражением процитировала лектор.

– Что смешного вы нашли в этой фразе? – громко возмутился юноша, сидящий справа от меня.

– Разум – это, прежде всего, инструмент для обеспечения себе достойного места в мире низменных побуждений. А не способ от них отречься, – с расстановкой объяснила нейрофизиолог, – живем мы только ради низменных инстинктов, а те, кто им противостоит – раб всего одной гипертрофированной потребности. Знаете какой? Самоутверждение. Но в этом случае самоутверждение уже перед самим собой, которое по факту не приносит ни малейшего удовлетворения. Все мы биороботы, – хладнокровно провозгласила она, – марионетки наших инстинктов, но кого-то это смущает, лично меня – нет. К чему пытаться перепрыгнуть выдуманную планку. Зачем? Вот, более-менее приближенный к правде факт, написанный в этой же работе. «Мы знаем о наших знаниях». Дельный факт, но не развернутый.

Она захлопнула папку с докладами.

– Запомните, – ее голос отливал тем же металлическим оттенком, что и ее сощурившийся серый глаз, – подобная ересь на моем уроке не прокатит. Мне нужны объективные, научно обоснованные, отличительные черты между животными и человеком. А вы пишете про какие-то царства небесные. Про какой-то ультраестественный отбор, именуемый так называемым большим судом. Единственное, что тут можно отнести к заданной мною теме, так это саму склонность человека создавать религию. Но вы это упомянули в совсем ином контексте.

Она поднялась со своего места и неспешным, плывущим шагом прошествовала вдоль аудитории.

– Мы – вид, лидирующий на этой планете. А значит, у нас есть некие эволюционные преимущества. И это не ловкость, не сила и даже не острота ума в вычислении траекторий и прогнозирования действий жертвы, которую надо поймать…

Рукоплескать мы обязаны эмпатии. Она сближает. И это не безграничные коммуникативные возможности, опосредованные усилиями языка и голосовых связок. Какой толк от формирования стаи и ролей в ней, если каждый ее член заинтересован только в своем успехе? Когда инстинкт самосохранения выходит за пределы собственного Я, то вид, к которому принадлежит носитель этого свойства, становится… практически неуязвимым в своей коллективной заинтересованности выжить. То есть эгоцентризм перерос коллективное сознание, понимаете? Он все еще эгоцентризм хотя бы потому, что нас не волнуют другие виды. Точнее, не волнуют так, как наш собственный. Царства небесного для собак не предусмотрено, – не удержалась от колкости, с ехидцей произнесла она, – эмпатия – это как своеобразный эволюционный маневр, обеспечивший преимущество некоторым высшим видам.

И одно из направлений этого качества, пройдя череду преображающих мутационных извращений, ушло в возникновение потребности наставлять. Нравоучительствовать. Делиться своим, каким бы то ни было опытом, догадками, умозаключениями. Это желание стало настоящей потребностью, что требует общественного признания ее носителя как значимого для всех. Вы до сих пор считаете, что я преподаю здесь ради денег? – насмешливо произнесла она и посмотрела, как мне показалось, прямо на меня, – каждый так или иначе сталкивался с блаженным ощущением, когда ваши знания пригождались для решения чьих-либо проблем. Вы чувствовали себя как минимум важным. Вас хотят отблагодарить, но вы отказываетесь, уверяя всех, что это был пустяк, что оно того не стоит. Разумеется, не стоит, ведь вы уже и так вдоволь насытились осознанием того, что оказались нужны.

Естественное оплодотворение хорошо, но информационное – гораздо лучше. Под ним я подразумеваю идею, половую клетку просвещения, которая, словно вирус, оплодотворяет головы людей, в корне меняя их воззрение. Этим движет все та же потребность в признании, что заставляет размножать свою идею, не требуя ничего взамен.

Именно так все достижения человечества и его знания передавались из поколения в поколение. Закрепляясь, совершенствуясь, переосмысляясь. Не через бумагу, память или наскальную живопись. А только через эту потребность.

Пьяный и инфантильный бомж, даже он чувствует слабый импульс в глубине своего отравленного этилом мозга – поспособствовать развитию других так, как сможет. Его желание искажено агрессией, тупостью, самоутверждением, он преисполнен нетерпимостью к любым, даже самым очевидно здравым возражениям. Но, тем не менее, факт остается фактом – он стремится быть полезным, получить признание и уважение за использование его как источник накопленных им знаний. Несмотря на то, что все его советы – полная чушь, в его сознании – это то самое лучшее, что он классифицировал в течение всей своей примитивной жизни. Не восприняв его совет, вы спровоцируете агрессию. Агрессию слабого ума, который не способен толком объяснить изначальный импульс своего побуждения что-то наставлять и доказывать. Доказывать он не умеет, ведь он – пьяница и бомж. Но ощутить себя полезным хочет во что бы то ни стало, – зевнув, она вернулась и села за свой стол, – надеюсь, теперь вам понятно, чему же мы обязаны своим развитием на самом деле.

– Также не могу оставить без внимания тот факт, что у многих из вас в докладах часто циркулирует слово «сознание», которое, по всей видимости, является отличительной чертой между нами и животными. Что у нас, судя по всему, наличествует бессмертное и неуловимое Я, которого лишена любая тварь, не относящаяся к хомосапиенс. Так вот, – её голос снова стал жестким и непререкаемым, – я вам скажу. Ваше Я – это программа, которой придерживаются атомы, составляющие нас. Ты не материя! – выкрикнула она кому-то из сидящих в первых рядах. – И ты тоже, – указала пальцем на другого.

– И ты схема, – глянув куда-то в мою сторону, заверила она, – по которой она принимает форму, позволяющую тебе жить, чувствовать себя и нагло полагать, что все эти атомы, из которых ты состоишь, принадлежат исключительно тебе.

Один сбой, что нарушит поддержание существующей только в виде материи схемы, – и происходит распад. Необратимый. Навсегда исчезает та уникальная организованность, которой придерживались все компоненты, образующие тебя. Энергия берется из всех тех же атомов, что своими взаимодействиями друг с другом образуют силу, реакцию, движение. Наше так называемое Я обуздало все эти реакции, сделав их совокупность осмысленной, направленной на конкретную цель, о которой атомы даже и не подозревают, не видя ничего дальше своих ковалентных собратьев. О, это больше похоже на рисунок на песке, что размывается с каждой накатывающей волной. И атомы, глядя на все размывающиеся детали схемы, рисуют по их подобию снова и снова, то же самое, всячески сопротивляясь все новым и новым приливам. У них только одна цель – сохранять рисунок в читабельном состоянии. А в одной из строк этого рисунка написан посыл, приказ, цель для атомов, что участвуют в этом – сохрани меня. И атомы следуют этому, а в случае непредвиденного сбоя или чересчур сильно нахлынувшей волны расходятся восвояси. Каждый в свою, непредсказуемую для него сторону. В направлении, которое они не способны сами выбирать. Они разлетаются и блуждают без дела, пока вновь не наткнутся на другое, придерживающееся очередной инструкции сообщество атомов, к которому они без всякого размышления примкнут.

Какой-то парень, втихомолку собравший всю свою сноровку, слинял из аудитории.

– Я – это архитекторский проект, – продолжала надрываться лектор, сделав вид, что не заметила ушедшего. – Вавилон, сооруженный миллиардами ничего не подозревающих рабочих. Ваша сущность призрачна и ощутима только лично вами, но только до тех пор, пока рисунок на песке цел. А стершись, он уже более не позволит самого себя прочесть. Он опыт, генетическая память, схема самоподдерживающейся организации, понятия о хорошем и плохом, не более чем печать в клубке многочисленных и скоропортящихся нейронов.

В какой-то мере животные точно так же оснащены собственным «Я», хоть и не способны это в полной мере выразить. Многие из них вообще о нем и не догадываются. Но вопиющей и привилегированной разницы нам это по сравнению с ними не дает. Так что теперь, – она довольно перевела дух, – в случае, если вам кто-нибудь задаст вопрос – кто же вы на самом деле? – ответ вы знаете. Организованная, отчасти контролируемая материя, живущая вопреки энтропии[14]. Материя, что способна охарактеризовать саму себя, ответив на этот вопрос.

– А что скажете насчет реинкарнации? – подала голос девушка с дредами и слегка замутненным взглядом.

– Что простите? Вы про перерождение?

– Да, жизнь после смерти. Сущность перетекает, – она с улыбкой произвела рукой плавный жест, – из одного тела в другое.

Лектор смотрела на нее с несколько секунд так, будто студентка ее открыто оскорбила. Но что-то во взгляде недоуслышанного преподавателя сломалось, потухло, она склонила голову, и устало потерла глаза.

– Если под жизнью подразумевается индивидуальность, то, как уже и было мной сказано – нет, – монотонно ответила она. – Ну а так, разумеется, материя, что работала на один организм, при его смерти распространяется по другим организмам, становясь их частью. Распространяется преимущественно перорально[15], предварительно пройдя через целый комплекс химических реакций, чтобы стать компонентом чего-то съедобного.

– Ага, – резюмировала студентка и вновь уперлась взглядом в галтель. Лектор тоже уперлась взглядом в папку с докладами, правда, ее глаза не двигались. Так прошло несколько минут. Студенты стали ерзать и недовольно посматривать на свои наручные часы.

– Вы только вдумайтесь в эту удручающую правду, – вдруг воскликнула нейрофизиолог, – вся ваша жизнь – сплошная копипаста. Все ваши действия, планы – уже давно заезженный до дыр шаблон. Все ваши слова – это цитаты, накопленные коллективом многих поколений. А вы биокомпьютеры, что запрограммированы на своевольный поиск схем, которым следовать. Но разве кто-нибудь утверждал, что это скучно? Пока мы во власти внутренней системы вознаграждения, нам не до мыслей о высоком. Более того, человек всячески будет отвергать то, что угрожает его комфортному мирку. Вот вам наглядный пример, – она укоризненно направила палец на еще одного парня, что замер на полпути к выходу.

– Профессор, у меня голова болит, – жалобно взвыл он, – хотите, за справкой схожу? Я в самом деле испытываю боль, я не обманываю!

– И я!

– У меня, кстати, тоже…

Еще несколько человек пожаловались на самочувствие, но у меня не было никаких сомнений в том, что все они лжецы, что разыграли коллективом эпидемию, которая дала бы им возможность покинуть довольно-таки интересный урок. Разумеется, все они ломали комедию, ведь сам я чувствовал себя прекрасно. Однако мое предположение тут же было разнесено в щебенку заявлением лектора.

– Должна признать, я тоже чувствую недомогание. Вот вам, пожалуйста, божественная кара таки настигла нас, наслав магнитную бурю, – вяло пошутила она, – значит, встречаемся во вторник. А пока – хороших выходных.

* * *

– Значит, это все правда, – потрясенно произнес директор Технополиса, – действительно никто не успел бы среагировать.

– Боюсь, это не та ситуация, где скорость реакции имела бы хоть какое-то значение, – мрачно пробормотал я, вспоминая.

– Но как, объясни мне, как ты понял, что это произойдет?!

– И вы туда же… Неоднократно повторял. Я это увидел!

– Как?! – чуть ли не вскричал он.

– Так же, как и вашу сросшуюся трещину на большеберцовой кости. На той же ноге отсутствует мениск. Дайте угадаю, однажды вы были ярым поклонником футбола, а левая нога была ведущей. Так же, как и ваш помпезный сейф в стене, что абсолютно пуст, в отличие от тайника, сокрытого в полу и задвинутого от лишних глаз вот этим большим и черным креслом. Так же, как и, – я понизил голос, – проколотые соски вашей секретарши…

Лицо директора потемнело.

– Так же, как и вашего генменеджера, которому, кстати говоря, актерского мастерства не занимать…

– А с ним что?

– Шумиха, которую он устроил с исчезнувшими столовыми приборами просто спектакль. Он сам их вынес…

– Ты уверен? – его лоб недоброжелательно нахмурился, – впрочем, да, я… – он покосился на уставившуюся в монитор секретаршу, – тебе верю.

– Простите, если задел вас.

– Да ничего, зато наглядно, – начальник поскреб свой заросший подбородок, – и да, сразу надо было сказать…Со мной связывались одни люди… Интересовались тобой. Говорят, в научных целях.

– Какие люди? – сразу напрягся я. Тогда, сразу после происшествия, всех пострадавших, включая меня, отвезли в городское отделение больницы. По результату первых же беглых обследований стало ясно, что почти все надышались ядовитыми испарениями и им срочно требуется дезинтоксикационная терапия. Одним из немногих, кто не нуждался в ней, как ни странно, был я. Но даже таким счастливчикам надлежало пройти еще пару профилактических диагностик и ради формальностей пробыть в учреждении до вечера.

И пока я терпеливо ждал, ко мне тогда подплыл психотерапевт с неожиданно белым лицом и такого же экзотического цвета волосами, и объяснил, что в целях устранения посттравматического стресса, он должен расспросить меня подробно о том, что произошло, и как я к этому отнесся.

– А какого они цвета? Картинки, что вы видите…

Глянув в его необычайно серьезные глаза, отливающие слабым багрянцем, я вздохнул и без утаек поведал обо всех своих нереальных видениях, включая те, что были сразу после падения с карусели.

Но что показалось странным, так это с его стороны ни единого вопроса или малейшего уточнения о моем самочувствии и эмоциональных потрясений, ради улаживания которых он вроде бы как и пришел со мной поговорить. Вместо этого он уточнял:

– Где работаете? Где именно?

– Через металл тоже видите? Так же четко?

– Светится, говорите… А лучи солнечного света так же светятся? Или по-другому?

– Можно подробнее?..

Он только и делал, что переспрашивал о характере моих видений, требовал деталей и настолько тончайших подробностей, что мне порою не хватало слов, и я прибегал к красочному языку жестов. За весь разговор его обескровленные губы ни разу не дрогнули в глумливой усмешке. Было в его внимании нечто жуткое. Стерильное. Сделав последнюю пометку в своем журнале, он заверил, что не видит никаких причин для беспокойства и, кажется, психически я вполне здоров.

Здоров?! – хотел я тогда переспросить, но тот ускользнул из палаты так быстро, что на один миг я даже успел предположить о его галлюциногенном происхождении, тем более что его лицо, несмотря на выраженный альбинизм, было незапоминающимся, как из сна, который пытаешься вспомнить после пробуждения. И сам диалог, стало быть, выдуман и происходил в моей голове… Если бы не движущееся пятно фигуры в холле, которая не могла укрыться от меня за стенами из арболита[16].

Все бы ничего, вот только буквально через несколько минут подошел еще один специалист, что так же представился психотерапевтом, цель которого поговорить по душам и, тем самым, смягчить последствия моего посттравматического стресса. Стоило мне заикнуться о только что предшествующем ему коллеге, как тот сразу скорбно покачал головой и записал меня на сеансы психотерапии. Этому о своих видениях я решил умолчать.

– В подробности особо не вдавались, – сказал директор. – Лишь намекнули на особые полномочия, а затем потребовали немедленно устроить встречу с тобой. Тут я был бессилен отказать, – он виновато почесал грудь. – И их агент должен прибыть с минуты на минуту.

Я чуть не поперхнулся.

– Что?

– Да ты чего, расслабься, – удивился директор, по-приятельски хлопнув меня по плечу, – организации такого размаха хоть и не привыкли терпеть отказ, но я сомневаюсь, что они станут выковыривать тебе глаза, ха-ха… Для каких-то там экспериментов.

Я выдавил из себя кислую улыбку.

– Хоть направление ее выяснили?

– Кажись, нейротехнологии…

– О как.

– Ага. Обязательно потом дай знать, что тебе скажут. Если, конечно, сумеешь после таких особых приглашений снизойти до нас, простых смертных, – осклабился он.

Я хотел было отпарировать в ответ на его колкость, как завис на полуслове, к чему-то прислушиваясь. В дебрях здания промелькнуло настораживающее эхо чьих-то шагов. Впрочем, нет. Оно вовсе не призывало насторожиться. Скорее, напрячься, сосредоточиться, приготовиться к давно предвкушаемому моменту, как бывает в преддверии озвучивания оценок за экзамен или в момент судорожного вскрытия коробочки с подарком, найденной под елкой на Рождество. Даже нечто большее. Подобное ощущение способно охватить от только начавшейся, но уже заставившей замереть всем телом музыки, которая своим вступлением, своими первыми же ударными партиями внушает неистовую веру и надежду в её полное соответствие твоему вкусу. Мои губы разъезжались в блаженной улыбке.

– Что такое? Ты что-то видишь, да?! – среагировав на мое поведение, тут же воскликнул начальник.

– Да, – рассеянно отозвался я, каким-то чудом различив вопрос, ведь все мое внимание теперь было приковано к источнику эха этих шагов. Дефилирующая фигура, судя по угадывающимся очертаниям границ между имеющими разную степень разреженности скоплениями материи, была девушкой.

Я не мог различить цвета ее кожи и радужки глазных яблок, не мог оценить аромат ее волнующихся прядей и запах, выдыхаемый изо рта. Стена скрывала всю магию ее живого лика, маскировала темперамент глаз.

Однако я беспрепятственно мог наблюдать пропорции ее фигуры – они откровенно предстали передо мной. Все её безукоризненные формы, каждый её захватывающий дыхание изгиб, каждый угол и каждая впадина её тела вырисовывались во всем своем бесстрастно и однородно отображаемом свете. Но что это был за свет! Неизмеримо информативный, раздевающий, пальпирующий, зондирующий глубоко внутрь… А её ходьба…

Я провожал ее взглядом через стену вплоть до того момента, пока она не стукнула в дверь. Начальник, подорвавшись, нетерпеливо открыл ей.

– Добрый день, – послышался чуть запыхавшийся, приятный женский голос. Голос, от которого даже звуковая волна, как мне показалось, имела ласково обволакивающий характер распространения. – Он уже здесь?

– Разумеется, – пробормотал начальник, по-видимому, точно так же ошеломленный внешностью агента этой таинственной организации.

Я с неохотой вырвался из мира сообщающихся меж собой сигналов, переключившись на привычные, доступные человеку чувства. Первым делом мне бросился в глаза слегка неприязненный взгляд секретарши в сторону вошедшей. Смутно удивившись, я перевел взгляд на гостью, и все встало на свои места. Так могла почувствовать себя разве что зажигалка, дрожащий огонек которой некогда рассеивал тьму эстетического дефицита, теперь же полностью затмившийся на фоне яркого прожектора, что буквально выжигал присутствующим зрительные нервы. Приподнятые скулы, серебряные глаза, едва не лопающиеся от своей спелости губы, чуть приоткрытые, за которыми проглядывался стройный ряд белоснежных зубов. Эта девушка была богиней. И как тут только можно было оставаться здравомыслящим атеистом…

– Ну, здравствуй, – развернулась она, одарив меня пленительной улыбкой. Мысли под ее оценивающим взглядом разбегались, неуверенные в своей уместности, страшась претендовать на роль быть произнесенными в столь ответственный момент, когда так важно произвести впечатление.

– Ээ…привет! Точнее, здравствуйте! Вы по моему пришли? Поводу? – важно кашлянув в конце, закончил я, перекрыв поток этой бессвязной, отрывистой речи. Просто отвратительной речи!

– Вас уже предупредили о нашем предложении сотрудничества? – с прохладной вежливостью поинтересовалась она.

– Мм, да, вообще-то, да…

– Вы согласны пойти навстречу нашему предложению?

– Да, – самозабвенно ответил я, как-то забыв, что даже понятия не имею, о какой организации идет речь.

Девушка расплылась в улыбке. Только сейчас я обратил внимание, что стоит она в вопиюще красном, торжественном платье, что было уместнее скорее для каких-нибудь ночных показов моды, но никак не для научных мероприятий.

– В таком случае, вам необходимо проследовать за мной. Нас уже ждут.

– Хорошо, – согласился я.

– А как называется ваша организация? – подал голос мой бывший начальник.

– Айсберг, – с готовностью ответила она.

– Айсберг? – переспросил я, и мы с начальником перекинулись улыбками. – Надеюсь, мне не понадобится сейчас садиться на круизный лайнер до Арктики?

– И в Арктику, и хоть на саму МКС[17], при условии, что нам удастся сделать вас полноправным членом нашей компании.

Начальник присвистнул.

– Ну и приключения у тебя там назревают, парень, – проказливо подмигнул он мне.

– Нас очень ждут, – как бы невзначай напомнила о себе она. Я посмотрел на нее с мимолетным укором. И как только ей могло прийти в голову, что я могу забыть о ее присутствии. Все мои движения, повороты головы, корпуса и даже обращения к другим сейчас – не более чем дешевый спектакль, под которым я пытался скрыть свое маниакально-пристальное внимание к ее персоне.

Я пожал руку начальнику, согласившись на его повторно озвученное предложение прийти, как будет время, махнул рукой его секретарше и последовал за потусторонне притягательной фигуркой агента Айсберга.

Глава 6. Айсберг

– Вот мы и на месте, – черный служебный автомобиль остановился напротив захолустного магазина DVD-дисков. Водитель, темнокудрый аравиец, резво выскочил из-за руля и, обежав машину, услужливо отворил нам дверцу. Заметив его жадный взгляд, который он бросил на лицо сопровождающего меня агента, я почувствовал необъяснимую злость.

– Это что, розыгрыш? – вырвалось у меня при виде приземистого, потрепанного временем магазинчика. Над тесным входом опасно нависала выдохшаяся светодиодная вывеска с бесхитростным названием «Твое Кино».

– Так-так, – лукаво улыбнулась девушка, – разве так уж важен внешний вид организации? А как же величие ее идей и направлений?

– Ну, если это не шутка, то очередной наглядный пример того, что нашу страну не интересуют вложения в науку, – грустно вздохнул я.

– Не драматизируй, – усмехнулась она и потянула дверь на себя. Да-да, за то время, пока мы мчались сюда, я уже успел успешно низвести наше общение до фамильярного формата. В лицо ударил суховатый, пропахший глянцем воздух. Редкие потенциальные покупатели, такие же тихие, как и царящая здесь атмосфера, осторожно шуршали, вороша стеллажи в поисках развлечений на сегодняшний вечер.

– Нам в раздел истории, – мягко коснувшись моего рукава, произнесла агент. Я послушно последовал за ней. Мы углубились практически в самый угол заведения, пока она не остановилась над посеревшей от пыли табличкой «история КПРФ».

– Нет, ни за что, – отрицательно мотнув головой, я попятился назад под ее улыбающимся взглядом. – Даже не думай. На такое я не подписывался.

– Так ты у нас неуч? – деланно вскинув брови, ужаснулась она.

– Кто угодно, но если обязательным требованием программы для вступления в ваши ряды входит изучение истории КПРФ, я пас.

– Как жаль, – с наигранным разочарованием произнесла она, – такого человека потеряли.

Повернувшись к стеллажу, девушка открыла упаковку одного из нудных дисков с документальным фильмом о «18-м партийном съезде», но что мне показалось странным, так это то, что сама коробка с диском не сдвинулась ни на миллиметр, как если бы была приколочена к полке намертво. Подойдя поближе, я обнаружил, что в ней вовсе не диск, а дисплей с системой биометрической аутентификации.

– Для идентификации вашей личности скажите что-нибудь, – негромко произнес бесстрастный голос системы авторизации.

– Что-нибудь, – эхом отозвалась агент.

– Идентификация выполнена. Продуктивного вам дня.

Экран потух, и крышка автоматически захлопнулась.

– За мной, – развернулась она и направилась к настенному стеллажу напротив. Пройдя мимо, она обдала меня своими духами и тем индивидуальным, что незаметно источалось вслед за ними. Запах её волос был схвачен и бессовестно ощупан, похотливо облапан обонянием, отчего буквально все рецепторы моего тела завопили во всю мощь сигнального импульса, гласящего об открытии – эта особа обладает наиболее совместимой половой принадлежностью со мной из всевозможных вариантов когда-либо встреченных ранее.

– А вот мы уже и мнение насчет КПРФ переосмыслили, – усмехнулась она, выдернув меня из внутреннего консилиума ощущений, – так и будешь стоять?

Убедившись, что я вышел из транса, она шагнула прямо внутрь стеллажа и исчезла. Я ошарашенно замер в метре от него, завороженный тем, как это работает. По стеллажу, а точнее, по его голографическому изображению пробежала пиксельная рябь. Вытянув руки вперед, я шагнул в его голографические объятия и шел, пока не наткнулся ищущими пальцами на мягкие плечи сотрудницы, что любезно ждала меня по ту сторону в новом, интригующим своими перспективами мире. Было темно, но я услышал, как ее губы раздвинулись в усмешке.

– Я не настолько высокая.

– Что??

– …или это ты не настолько наглый, – задумчиво произнесла она. Двери за моей спиной бесшумно съехались. Сбитый с толку, я пытался понять, было ли это с моей стороны упущенным шансом или же это она просто так пошутила. Пол неожиданно ухнул вниз, отчего я потерял равновесие и повалился прямо на девушку. Та встретила меня твердо выставленными ладонями.

– Слишком много случайностей за минуту. Ты сам бы поверил..? – с укором произнесла она. От волнения, что она не так поймет, я запутался в словах и выставил себя еще большим дураком, чем был на самом деле. Девушка ответила на мои объяснения озорным хихиканьем. Это чертовски не укладывалось с ее образом строгой леди, которой она вошла в дверь к директору Технополиса. Или, может, темнота ее так раскрепостила…

– Куда спускаемся?

– В метро, – объяснили мне из мрака.

Не успел я переключиться в режим восприятия, что не признавало правил темноты, как в стене на уровне ног возникла полоса света. На фоне образующегося проема вырисовывалась фигура моей сопроводительницы. Голодно сглотнув, я испытал сожаление, что лифт не застрял.

Подземный вестибюль оказался неожиданно просторным. Стук каблучков блуждал, теряясь в коридоре сводчатых перекрытий. Слева в тоннеле замер миниатюрный электропоезд, дизайном походивший на докторскую пилюлю.

– Да-а, кто бы мог подумать, – протянул я, – что буквально под нашими ногами тут свои подземные пути. Место, куда мы едем, точно так же скрыто под землей?

– Нет, – удивила меня спутница. – На поверхности.

– Тогда какой смысл делать такие переходы?

– Не все, что на поверхности, покровительствует любопытству, – загадочно ответила она.

Я поскорее занял свое место в кабине электропоезда. Занял одно из кресел, что не настолько уж и близко соседствовало с местом, которое заняла она, дабы не вооружать ее весомым поводом со мной играть, как с собачонкой, что увлеклась без оглядки и позволила собою помыкать.

Но и не настолько далеко, чтобы это стало очевидным.

– Ну что, едем? – поинтересовался я, повернувшись к ней через плечо.

Она облокотилась прямо на дисплей на подлокотнике своего кресла, и тут же меня вжало, буквально швырнуло в спинку моего кресла. Пилюля, а точнее, как оказалось, пуля рванула по тоннелю, уверенно рассекая тьму и мои сомнения в удовлетворительном спонсировании научных организаций. Судя по скорости, с которой мы мчались, и времени, которое на это ушло, этот путь был длиннее двух, а то и трех вместе взятых веток метро, проросших под землей нашего города.

– Лучше пристегнись, – громко предупредили за моей спиной, – мы подъезжаем.

Я не стал строить из себя бравирующего подростка и спешно закрепил свой пояс ремнем. Буквально через несколько мгновений поезд начал грубо тормозить, отчего меня потянуло вперед. Наконец, приглушенный визг колес издал свою последнюю душераздирающую ноту, и меня вбросило в спинку кресла опять так, что челка смешно подпрыгнула.

– Как самочувствие? – поинтересовалась она, отцепляя ремень.

– Молодежь с пивом здесь точно не поедет. Дорогого им будет это стоить, – буркнул я, подумав, что и сам никогда бы не поехал здесь с тем, перед кем боялся бы предстать в нелепом свете.

Коротко блеснув улыбкой, она вышла на станцию, что выглядела потехнологичнее предыдущей. Никаких комнат и систем авторизации, просто изящный, немного тесноватый лифт, что мгновенно вознес нас на поверхность.

Наверху расстилалась территория, не вписывающаяся в стандарты улиц, по которым я лавировал всю жизнь. Наивысшего качества асфальт с примесью чего-то, что придавало некий блеск, отражающий солнце. На поверхности, словно грибы, расположились точно такие же будки, из одной из которых только что вышли мы. Служащие со всего города, а то и региона, стягивались в это место, парадный вход которого я пока так и не увидел. Но что более странно, по всей округе стоял гарнизон плотного тумана, который странным образом не выходил за пределы им же очерченной границы. Это смахивало больше на высоченную изгородь, присмиревшую, что своей контролируемостью навевала жуть. Что же это за организация, которая обуздала саму природу…

Взглянув на местность с ракурса, по поводу которого меня сюда и привели, я обнаружил, что за всей этой пеленой скрывалась вереница химзаводов. Их обветшалость была заметна даже на структурном уровне. Из их жерл валил жирный и массивный дым, одним своим видом вызывающий желание прокашляться…

Девушка возложила руку на мое плечо.

– Ты видишь?

– О, да, – подтвердил я. – Вижу. Это декорации?

– Верно мыслишь, – улыбнулась она, – туман совершенно безопасен. Но наши журналисты разглашают обратное. Промышленные государственные заводы, на которые правительство закрывает глаза и вечно оттягивает момент их дезактивации. Но все это дым в глаза. Дым, погуще этого.

– Ага, – поддакнул я. – Наверняка внушили людям, что, находясь рядом с этой зоной, и мутантом недолго стать. Для многих это ведь просто царство ГМО[18].

– Знаешь, а ведь неплохое название для очередной статьи в газету, – рассмеялась она. – Их страхи мы вынуждены каждый раз подкармливать, сетуя о все более удручающих открытиях и последствиях, которые настигнут каждого, кто хотя бы просто посмотрит в эту сторону.

Я перевел взгляд в небо.

– Ни один воздушный маршрут не пролегает через эту область. С авиакомпаниями мы сотрудничаем давно, – правильно истолковав мой взгляд, произнесла сотрудница.

– И где же то, ради чего столько шумихи?

Она указала пальцем в слегка затуманенную область, в которой то и дело, на уровне тридцати метров над землей, вырисовывались стены белоснежного здания. Я присвистнул.

– А не проще было придумать другой метод конспирации? Скажем, здание одного сказочно богатого затворника, который попросту не любит гостей. Эдакий Говард Хьюз. Никто же не полезет проверять, чем вы там занимаетесь.

– Видимо, не проще, раз не предприняли более простой вариант, – нахмурившись, явно что-то вспоминая, ответила она. – Ну что, насмотрелся? Нам пора заглянуть внутрь.

* * *

На входе мы застопорились из-за трещины в не таком уж и гибком, как оказалось, своде правил, прописанных для охраны этого заведения. Хоть и был я приглашенным, но устав, выпаянный на стене в рамке, не позволял мне пройти. Мои биометрические данные не были вписаны в систему, а значит все, что мне оставалось, так это стоять в прозрачном шлюзовом отсеке и со смесью раздражения и восхищения гадать о деятельности Айсберга, вокруг которого столько защиты.

За непробиваемым стеклом моя сопроводительница беззвучно спорила о чем-то с охранником, то и дело снисходя до коротких, гневливых жестов. Даже слегка вышедшая из себя, чуть раскрасневшаяся и с треплющейся на лице прядью, она все равно вызывала упоение.

Из-за угла показался человек в развевающемся халате. Не сбавляя скорости, он надвигался прямо на уже кучку столпившихся по поводу меня людей, что все никак не могли решить то, что он разрешил всего одним властным прикосновением ладони к сканеру возле технологичных врат. Шлюзы открылись, и я, наконец, ступил на некогда запретную для меня территорию.

Лоб пришедшего был столь выпуклым, что казалось, будто изнутри его распирало грыжей, выскочившей от чрезмерного мыслительного усилия. Вглядываясь в меня с нездоровой пристальностью около трех секунд, он, наконец, спохватился и торопливо протянул руку. Его ладонь мне показалась пересохшей, слегка шершавой.

– Приветствую! Что у меня в правом кармане? – неожиданно поинтересовался он, отшагнув назад.

– Очки, – сначала сказал, а потом проверил я, уловив поступающие от его кармана сигналы с хоть и неоднородной плотностью, но с определенной формой их источника, в которой угадывался столь предсказуемый для такого человека аксессуар.

– Разрази меня гром, – с восхищением пролепетал он, однозначно позабыв, как ужасно щурился, пока бежал сюда, – так это… в самом деле ты!

Я вопросительно поднял брови.

– Тот, кого я искал всю свою сознательную жизнь! – пылко ответил он, все так же продолжая просвечивать меня своим немигающий взглядом.

– А кого вы искали? – буркнул я, смутившись от подобной формулировки.

– Я искал… нет, – поправился он, – мы искали способ раздвинуть границы человеческого восприятия. Преодолеть барьер, предписанный для нас природой. Но как найти то, чего мы не в силах воспринять? И вот ты, феномен, стоящий прямо передо мной, способный прощупать, как полагаю, каждый кирпич этого здания, прямо не сходя с этой точки. Это ведь так?!

– Гм, в принципе, да, – подтвердил я, подумав, что куда проще посчитать буквы в какой-нибудь энциклопедии, чем, как он выразился, прощупать моей способностью даже всего-навсего один кирпич.

Пришедший судорожно выдохнул и подрагивающей от волнения рукой пригладил свою реденькую шевелюру.

– Не терпится увидеть, как ты это делаешь. Так… Поехали наверх.

Я и моя притихшая спутница двинулись вслед за ним к лифту.

– А кто Вы? – запоздало крикнул я ему вдогонку.

– Я тот, кто не отступит от тебя ни на шаг, пока ты здесь, – бросил он через плечо, явно не поняв вопроса. Или наоборот, дал мне понять, что подобные вопросы здесь почему-то некорректны.

Я недоуменно перевел взгляд на приведшую меня сюда девушку. Я вообще, чуть что, переводил на нее взгляд, каждый раз находя все новый, убедительный для этого повод.

– Сожалею, что у нас подобная система конспирации. Но правила есть правила, – логично, но неправильно истолковав мой взгляд, объяснила она.

– Ненавижу правила, – буркнул я.

– Но а так, он… наш выдающийся нейрохирург, глава третьего уровня организации.

– У вас тут еще и уровни?

– Скажу больше – исследовательские группы, работающие в этом здании, изолированы друг от друга и не имеют права знать о том, чем занимаются другие. Превентивная мера, призванная предотвратить утечку информации о результатах экспериментов.

– Какая-то бессмыслица, – нахмурился я. – Разве не будет более эффективным объединять усилия всех групп в одной сфере?

– Так и есть, но каждый уровень работает над каким-то одним ответвлением, и результаты идут в центр. Только центр имеет право знать все в целом, он нас и направляет.

– Как же сложно все у вас. А где этот центр?

– Не здесь.

– Имеешь в виду, не в этом уровне? – я обвел глазами коридор, по которому мы шли.

– Не в этом городе, – усмехнулась она, затем, понизив голос, добавила, – и даже не в этой стране. Дальше мне нельзя.

– Хорошо.

– Эй, экстрасенс, – окликнул меня глава третьего уровня, – ты решил посрамить мое наименование?

– Что вы, каким образом? – удивился я, заторопившись к лифту.

– Ну как же? Я тот, кто глядит за тобой здесь в оба. Или ты уже успел забыть, что не все умеют смотреть в оба так, как ты? – объяснил он, доставая из халата очки и водружая их на нос. Нажав на кнопку, он тщательно вытер подушечку пальца о свой халат.

– Такого больше не повторится, – заверил я, глядя на плавно схлапывающиеся створки лифта. Пол мягко дрогнул и понес нас наверх.

* * *

– Прежде чем начать знакомить тебя с членами нашей команды, я проведу небольшой экскурс по направлениям, в которых устремилось развитие сети Айсберг, – торжественно начал нейрохирург, толкнув перед собой распашную дверь в презентационный зал. Посреди него располагался круглый стол, в центре которого возвышался пустой цилиндрический аквариум. За столом было всего несколько сидящих, и только один, поддавшись любопытству, поднял голову в нашу сторону. Остальные, сосредоточенно сдвинув брови, сконцентрировали все свое внимание на экранах перед собой.

– Как день? – бегло проведя ладонями по своему халату, обратился нейрохирург к смотрящему на нас. – Слушай, будь так любезен, включи нам демо-версии адаптаторов, образцы с первого по шестой.

Тот бросил на меня немного подозрительный взгляд, но все же сыграл на клавиатуре какую-то команду, и тут же в «аквариуме» возникло объемное изображение крупномасштабной структуры Вселенной. Или грибного мицелия. Или…

– Нейросеть, – с экзальтированным оттенком в голосе произнес нейрохирург, – доводилось ли тебе однажды наблюдать трехмерные конфигурации нейронных сетей?

– Разве что в интернете, – признался я, зачарованно наблюдая за медленно вращающейся моделью сплоченных пучков нейронов.

– Сколько раз бы я на это ни смотрел, но все равно уму непостижимо, сколько же наборов правил и понятий кроется в этих переплетениях. Сплести их в другом порядке – и вот, уже совсем другая инструкция, пронесшись через которую, твое сознание исполнит совсем другое действие. А поменяв конфигурацию еще раз, и перед нами бесполезный комок нервной ткани, в структуре которой уже нет никакого смысла. Не вижу никакой разницы между взаиморасположением нейронов и черточками, из которых конструируют буквы, цифры, предложения. Напутственную речь или же одно единственное сообщение, способное как сплотить народы, так и разжечь между ними вражду.

– Интересная аналогия, – одобрил я.

Он ухмыльнулся и продолжил:

– Как ты уже наверняка догадался, это мы внедряем в голову людям. Ну не в буквальном смысле, ты не подумай, – он отмахнулся, увидев мое вытянувшееся лицо, – мы стимулируем отдельные участки мозга выстраивать внутри себя те самые паттерны, что изображены на этой карте. Чем? Транскраниальной магнитной стимуляцией, если тебе это о чем-то говорит. Метод совершенно безвредный.

Так вот, чем сложнее навык, который мы хотим внедрить в голову, тем крупнее модель и тем, соответственно, больше вовлекается уникальных нейронных связей из разных отделов мозга, совокупность которых считывается исключительно их носителем. То есть, чересчур крупная модель уже не будет универсальной и рассчитанной на всех, понимаешь, о чем я? Само мышление во многом неповторимо и индивидуально. Там, где вовлекается ассоциативный раздел, я вообще молчу. Сам нейрофизиолог ногу сломает.

– А значит, пилотом пассажирского Боинга за несколько минут мне стать не удастся, – подытожил я.

– Да, – сокрушенно согласился нейрохирург, – увы, моделирование навыков имеет существенные ограничения. Таким образом, мы занимаемся моделями базового уровня, теми, что связаны с моторными функциями, с примитивными условными рефлексами, с эмоциями. Перечень хоть и ограничен, но потенциал несет в себе он колоссальный. Спрос будет обширный, многие люди сэкономят большую часть времени, введя необходимые навыки и понятия за краткий срок, а также поможем лицам с психическими отклонениями, реабилитируем тех, кому не посчастливилось утерять логическую и мышечную память… Дадим шанс каждому, кто не способен чему-то обучаться естественным путем…

Он замолк, уставившись на голограмму. Пауза затягивалась, и мне начало казаться, что он ушел в себя.

– А конкретно эта модель что дает? – кашлянул я.

Его морщинистый уголок рта пополз вверх.

– Овации, – повернувшись, расплывчато молвил нейрохирург.

– В каком смысле?

– А ты назови любые числа, и я их перемножу.

– Гм… восемьсот шестьдесят четыре на… скажем, семьсот дв…

– Шестьсот двадцать…

– …адцать шесть

– …семь тысяч двести шестьдесят четыре, – закончил он в один голос со мной.

Недоверчиво округлив глаза, я полез в карман за телефоном и перепроверил эту операцию на калькуляторе. На экране высветились те же цифры.

– Как? – прошептал я. – Я ведь даже… ведь не успел договорить…

Нейрохирург самодовольно ухмыльнулся.

– Твой глаз при виде летящей в него соринки зажмуривается прежде, чем ты сможешь осознать, что отреагировал он правильно и без твоего вмешательства. Так и с таблицей умножения. Казалось бы, что может быть проще неё? Но каждый из нас то и дело спохватывается, что не может быть уверен в произведении тех или иных цифр. Мышление стопорится, и, даже найдя ответ, ты его еще раз перепроверяешь. Вне зависимости от скорости твоего осознанного подсчета, этот процесс – балласт, тратящий драгоценное время и энергию. А что, если сложение всевозможных комбинаций цифр будет подобно рефлексу, когда вслед за множителями, вот так, по щелчку, сразу становится очевиден результат их произведения? Будь добр, покажи нам следующий, – снова обратился он к сидящему.

Модель сменилась на другую, покрупнее и ветвистей.

– Вот посложнее моделька, предоставляющая возможность моментально освоить методы решения дифференциальных уравнений. Молниеносное извлечение квадратных корней. Сиюсекундное преобразование обыкновенной дроби в десятичную. Загружаешь адаптатор в мозг, и правильный ответ ты попросту начинаешь чувствовать. Твоего учителя по математике удар хватит. Линейка этих моделей будет прямо-таки разлетаться на молодежном рынке.

– Вот халява будет. Как бы это парадоксально ни звучало, но, поумнев от этого, боюсь, мы в целом отупеем, – с ухмылкой предположил я.

– Не факт, – впервые подал голос сидящий, – если, конечно, предвестником отупления не станет лень осваивать навыки естественным путем.

– Именно это я и имел в виду, – поддакнул я. – А есть у вас модели, включающие в себя моторные функции?

Нейрохирург и сидящий перекинулись усмешками. Изображение снова трансформировалось, и в аквариуме теперь парили завитки иного плетения.

– Есть и такое, – гордо произнес экскурсовод. – Хочешь познать технику бокса? Самые базовые движения, техника на уровне рефлексов. Блоки и контратака. Все будет настолько отточенным, как если бы занимался несколько лет подряд. Ну, по крайней мере, связки и мышцы так считать не будут, они не адаптируются. По сути ничего не адаптируется. Просто возникает искусственная привычка, ее мы и загружаем. Поэтому сложные техники мы не моделируем, так как уже через минуту использования новых навыков человек что-нибудь себе да повредит, – закончил он, незаметно погладив свой локоть.

Изображение снова поменялось, но нейрохирург отмахнулся.

– А это мы делали под заказ. Инструктажи техник безопасности. Правила поведения и интуитивной субординации внутри конкретного трудового коллектива. Честно говоря, это уж совсем для тех, кому некуда девать деньги. Зато звучит солидно. Наверное, потому и заказывают. Пошли дальше.

Мы вышли из зала и двинули по стерильно-белому коридору. Мою голову штормило не только от бушующих в ней новых впечатлений, но и от парочки явных несостыковок. Он бросал на меня через плечо читающие взгляды.

– Что-то не так? – спросил он.

– Но ведь речь идет о связях, в основе которых лежит биологическая ткань. И при не использовании эти нейросети могут атрофироваться, грубо говоря, забыться, не так ли?

– Ну, эта проблема имеет место быть, – неловко подтвердил он, почесав шею, – но говорить про нее нам громко не стоит.

– Так я и думал, – разочарованно вздохнул я.

– А ничего и не бывает просто так и по щелчку, – воскликнул нейрохирург. – И, конечно, клиенты будут с этим то и дело сталкиваться. Но тот эффект, который они получат на пике использования, не позволит им отнестись к этому категорично. Поворчат, да придут на процедуру снова. Все хотят таблеток и гаджетов, но никто не хочет делать что-то сам. Человеческая лень воистину изобретательна.

С этим я спорить не стал. Мы подошли к двери с точно такой же биометрической системой аутентификации, что и на входе в здание.

– Даже в абсолютной адинамии[19] человек невероятным образом найдет в отсутствии своих действий то, что по-прежнему вызывает лень, – изрек он, прислонив свою ладонь к сенсорному экрану, – найдет и заплатит за то, что будет ей покровительствовать. Ну а мы, чтобы не развалиться в процессе разработок более важных проектов, ищем себе аудиторию на глобальном потребительском рынке.

– А в чем заключаются эти более важные проекты?

– Ты даже не можешь себе это вообразить, – ухмыльнулся интриган, нетерпеливым кивком подтолкнув меня в отворяющийся проем.

– Так понимаю, посвящать меня в это вы пока что не намерены.

– Всему свое время, – уклончиво ответил он. – Мне начинает казаться, что основные идеи Айсберга интересуют тебя даже больше, чем ты себя сам.

– Себя познаю я через вас. А значит, и представление о вас должно быть вразумительным.

Он загадочно улыбнулся. Стянув со стеллажа магнитный ключ, он открыл сейф и осторожно достал головной обруч, напоминающий кибернетическую диадему, с еле заметными, сглаженными кнопками и мини-панелью управления посередине. На внутренней стороне была выгравирована надпись «Menta».

– Удавалось ли тебе когда-нибудь выйти из депрессии буквально в одночасье? Обрести счастье на пустом месте. Смириться с чем угодно, не прибегая при этом к сильнодействующим средствам, использование которых преследуется законом?

– Ммм… Звучит, как реклама наркотиков.

– И только?

– Ну… можно пойти и окольными путями, влияющими на нейромедиаторный обмен… Правильный образ жизни, сон, тренировки…

– Окольные пути слишком длинны, а наркотики слишком опасны, – усмехнулся нейрохирург, поднимая кибернетическую диадему повыше, – все точно та же самая транскраниальная магнитная стимуляция, производимая этим небольшим, с виду ничем непримечательным устройством, позволяет регулировать свое настроение одним нажатием пальца. Ну разве это не предел изощренности человеческого ума? Получать по мановению руки то, что раньше мог приобрести, лишь попав в очередную передрягу…

Я глядел на этот кусок технологичной железки и испытывал двоякие ощущения. Неужели вот этот головной обруч способен выступить в качестве альтернативы всей палитры разнообразных приключений, в которых мы так нуждаемся в момент эмоционального голода… Неужто это устройство станет решением всех душевных волнений и проблем…

– Вытесним с рынка транквилизаторы и прочие успокоительные средства. Никаких ноотропов. Устройство корректирует или же полностью меняет настроение в нужную тебе сторону, а также стимулирует когнитивную активность, способность к логическому анализу. Вот что значит по-настоящему обуздать свой организм. Вспылил, тут же понизил градус своей агрессии, и исчезает всякий риск потенциального вреда как себе, так и другим. Ни тебе войн, ни депрессий. Но… есть риски, что будут его использовать в других, не одобряемых законом целях.

– Эмоционально непробиваемые люди – в принципе угроза экономике, – невесело хмыкнул я. – А все, что ей угрожает, карается законом, так уж у нас заведено.

– Да брось, – поморщился нейрохирург, – я имел в виду все тех же вчерашних наркоманов. Да даже те, кто ими никогда не был, вероятно, ими станут, зациклившись на стимуляции прилежащего ядра. Но мы решаем этот вопрос. Пока что совет остановился на идее установить лимит на длительность и степень воздействия, либо вовсе выключить функции, отвечающие за стимуляцию чистого удовольствия.

– А могу я себе его примерить? – ощутив укол любопытства, поинтересовался я.

– Не-не, – шутливо погрозив пальцем, отказал он, – по-хорошему, тебе вообще следовало бы накануне исследований ограничить себя в эмоциях, мыслях и даже в движениях. Но времени у нас нет.

Он нетерпеливо снял с себя халат и небрежно бросил его на спинку стула. Взяв же со стеллажа свежий, выглаженный, он быстро набросил его на плечи и мы, наконец, вышли из этой комнаты, направившись к лифту. Я немного помедлил, обескураженный тем, что экскурс закончился так быстро.

– Ну наконец-то, – развернулся ко мне нейрохирург. У него был такой вид, будто он чего-то дождался. – А я все думал, когда уже спросишь…

– Спрошу что?

– То, что хотел, – риторически ответил глава третьего уровня. Я уже подумал, что за издевка, как он осторожно снял свои очки и протянул их мне.

– Надень.

Я медленно водрузил их на нос. Картинка была расплывчатой, у нейрохирурга явно были большие проблемы со зрением. Однако когда я перевел взгляд на его лицо, на линзах проявились какие-то полупрозрачные слова.

– У вас над глазами висит слово «воодушевление»… – вскрикнул я, щурясь. – А вдоль шеи какие-то проценты, что-то про ригидность мышц… слово «нетерпение»… Куча слов, постоянно меняются…Что это значит?

– Ага, – довольно произнес нейрохирург, выдав очередное облако слов вокруг своего лица, одним из которых почему-то было «смущение» и «страх». Его рука как бы невзначай поднялась почесать нос, там и задержалась. – Вот так я и увидел, что ты жаждешь меня спросить. Это изобретенный нами костыль для социопатов и аутистов. Усилитель эмпатии. С такими очками нет нужды, скажем, гадать, хочет ли познакомиться с тобой девушка, если ее реакция на тебя подробно высветится на интерфейсе…

– Я хочу себе их, – пролепетал я, заворожено изучая дергающуюся параболу на графике звуковой волны от его голоса, что подсвечивалась какими-то цифрами и неуловимыми значениями. Диаграммы вокруг лица нейрохирурга вдруг покраснели и предупредительно замигали, в ту же секунду он шагнул ко мне и снял очки.

– Достаточно, – неуклюже буркнул он, непонятно от чего смутившись. – В общем… Это… Гм, что я говорил… Эмпатиоры, так мы их назвали. Многофункциональны. С одной стороны, они усиливают социальную связь. С другой, их закупают также и правоохранительные спецслужбы, ведь эмпатиоры способны в какой-то мере распознать намерения и готовность к эмоционально серьезным актам. Так что террористу лучше не попадаться на глаза полицейскому с такими очками, – напряженно рассмеялся нейрохирург.

– Так вы все это время в буквальном смысле видели, что написано на моем лице? – возмутился я.

– Ну и что такого? У меня алекситимия [20]… Инвалидность считай. Так что мне можно.

– Ясно, – сказал я, пообещав себе впредь подавлять в его присутствии мимику. – Куда сейчас?

– На функциональное МРТ, – ответил он, намекающе постучав пальцем по часам на моей руке.

Глава 7. Самая надежная шифровальная машина

– Выложите телефон, ключи, снимите с себя часы. Металлические имплантаты присутствуют?

Я мотнул головой.

– Ложитесь сюда, – мне указали на стол-транспортер, – не шевелитесь во время диагностики. И строго выполняйте все дальнейшие указания.

Я послушно лег, и мое лежбище устремилось внутрь массивного кольца. Но не успел я толком расслабиться, как тут же грохот у входа в кабинет заставил меня подпрыгнуть на локтях и больно удариться лбом о пластмассовый грот.

– Ну-ну, расслабься. На основе услышанного мы составили для тебя соответствующий тест, что даст нам детальное представление о твоих возможностях, – громко пояснил глава третьего уровня.

Услышанного от кого? От того лжепсихотерапевта с белыми волосами? – захотел спросить я, но в помещение стали завозить погрузчики с сейфами, а они сильно гремели. Поэтому я просто опустил голову и закрыл глаза. В мысли хлынул поток успокоительной информации, осведомляющей обо всем вокруг во всех деталях. Вокруг меня. Вокруг стен этой лаборатории. Вокруг сектора, в котором она находилась. Восприятие расширялось, словно взрыв, несущий озарение его источнику. Я отвлекся от остального, сосредоточив все свое внимание на том, что происходило в непосредственной близости с томографом. Невыразимо яркий, по-своему слепящий свет информации о пьянящей силе, что сконцентрировалась в кольце, напоминающем пончик, затмевал все маломасштабные события и изменения в поведении текстур, заторможенно переливавшихся неподалеку.

– Десять сейфов, – ворвался мне в уши крик исследователя, – в некоторых из них находятся яблоки. Сплав, лежащий в основе стенок каждого из сейфов, – разный. Как и его толщина. Мы хотим выяснить порог твоего восприятия… Сейфы пронумерованы…

– Текст я не вижу, – выкрикнул я и тут же увидел возмущение пространства, всколыхнутого рукой одного из присутствующих, принявшегося что-то усердно писать.

– Хорошо! – воскликнул нейрохирург. – Тогда мысленно пронумеруй их слева направо. Слева с моей стороны… И назови те, в которых лежат яблоки.

Мое любопытство с готовностью ринулось внутрь этих металлических ящиков, но на одном из них поскользнулось и пролетело мимо. Я попробовал прислушаться к отголоскам его содержимого еще раз, но вновь потерпел неудачу. Мое внимание облепило его со всех сторон, тщательно выискивая брешь, стык металлических пластин, но тщетно. Стоп. Стыки я видел без труда, и сами пластины тоже. Их толщину. Уровень их плотности точно так же, не скрываясь, давал о себе знать. Но то, что таилось за стенками сейфа, было непроницаемым. Никаким. Я не мог проникнуть в сердце этого куска пространства. Все, находящееся в нем, скрывалось, держало свой рот на замке, умалчивая о темпераменте материи, что его составляла. Ну что ж, надо отдать должное ученым. Толком ничего не зная обо мне, уже нашли способ оградиться от моего всевидящего ока…

– Ну как? – нетерпеливо спросил ученый.

– У меня тут затруднения с седьмым ящиком, – признался я.

Конфигурации характерных нагромождений материи, в которых угадывались головы присутствующих, синхронно изменились, как если бы те переглянулись.

– А остальные?

– Так или иначе, прозрачны, – с легкой небрежностью в голосе откликнулся я. – В первом, втором и третьем – яблоки. В восьмом что-то другое, я не уверен, что это яблоко. Да и во втором, оно мне кажется странным.

– В каком смысле странным?

– Высохшим, – догадался я.

– А другие пусты?

– Да. Хотя пустота в них немного разнится.

– А точнее?

– Как вам сказать, – задумчиво протянул я, – пустоты в них одна интенсивней другой. Они как бы контрастируют на фоне друг друга. В шестом выраженнее.

Томограф выключился, и я, наконец, открыл глаза. Ученые уже сгруппировались возле экрана с результатами и оживленно обсуждали услышанное. Нейрохирург подошел ко мне и поинтересовался самочувствием.

– Необычные ощущения, – признал я, вспоминая гул, пугающе ассоциирующийся с дебрями космических просторов.

Его рука по-отечески опустилась было мне на плечо, но в последний момент задумчиво приостановилась и пошла в сторону, изобразив в воздухе волнообразный пируэт.

– Томограф генерирует во-от такие магнитные поля, что в тысячи и тысячи раз превосходят своей силой магнитосферу нашей Земли. Они так сильны, что ты на атомарном уровне становишься чувствительным к магниту. Магнитный момент частиц, которые образуют твой мозг, выравнивается под стать заданному направлению излучаемого поля. А когда оно исчезает, все встает на свои места с высвобождением энергии, которая фиксируется сканером. В итоге мы визуализируем динамичную трехмерную, послойную картинку исследуемой области твоего тела.

– Я слышал принцип действия этого устройства.

Он улыбнулся.

– В таком случае, не имеет смысла объяснять, что из себя представляет электроэнцефалограмма. Если не против, тест мы повторим. Только не подглядывай в момент перетасовки сейфов.

* * *

Я сидел в кресле, крутя в пальцах проводок от электрода, прикрепленного к виску. Тест был пройден, и экспериментаторы вновь столпились, что-то обсуждая. Постепенно в меня начала закрадываться скука. Когда слышишь слова ученый и эксперименты, то непременно представляешь себе интересную, таинственно-синеватого оттенка жизнь, склянки с ядовито-фиолетовыми растворами, закоптившееся от взрывов в лаборатории лицо… Лазерные ультрагромоздкие пушки и говорящих роботов с женской грудью… Но обожающее сказки воображение как-то оставляет за занавесом тонны исписанных мелким почерком журналов и кропотливые труды, что стоят за всеми этими безоблачными фантазиями. Я думал, что было бы очень престижно нарваться на приглашение работать здесь, пусть и как испытуемый… Приблизиться к их тайнам, к этой яркой жизни… Но такая ли уж она яркая, как представляется?

Встав с кресла, я заложил руки за спину и прошелся вдоль лабораторных столов. Заглянул в какой-то микроскоп. То ли какие-то клетки, то ли бактерии, похожие на шарики, делились в нем. Один шарик превращался в два, что не уступали размерами предыдущему. В животе напоминающе заурчало.

Вспомнив про контейнер с едой в сумке, которую захватил с собой, я оторвал глаза от микроскопа и пошел к двери.

– Ты куда? – окликнул меня нейрохирург.

– Я проголодался. Пошел за своей сумкой.

Помявшись, он все же разрешил за ней сходить и объяснил, как мне не заблудиться.

– Возле хранилища субстратов повернешь налево… Там будет лифт, езжай на первый этаж, но не ниже!.. Пять минут! Как возьмешь сумку, мигом возвращайся сюда.

– Понял.

– Впрочем, стой! Я пойду с тобой. Надеюсь, они справятся тут без меня.

* * *

– Я хоть угадал? – поинтересовался я на всякий случай, когда мы вышли в коридор.

– И да, и нет, – качнул он головой.

– Это как же?!

– Местоположение ты обнаружил безошибочно. Но вот только яблоко там всего одно, и поместили мы его в первый сейф.

– Вот как чувствовал подвох, – пробурчал я.

– Во втором лежал замороженный кусок говядины в виде шара…

– А выглядело, как запеченный сухофрукт…

– В третьем мы расположили апельсин. И в восьмом находился шарообразный пенопласт, выкрашенный в яблоко.

– Зря старались. Цвета я совсем не различаю…

– Исходя из увиденного, полагаю, что в теории ты способен различать и цвет. Форму объектов ты видишь, их внутренности тоже. А также плотность…

– И кинетическую силу, которую они в себе несут, – с умным видом добавил я, решив, что буду теперь по возможности говорить умными словами, блистать всеми своими знаниями, что у меня есть, дабы попытать счастья получить приглашение работать в Айсберге. – Выглядит это, как крайне нестабильное свечение. Яркость постоянно скачет. Да и вообще его существование недолгое. А вот предметы с высокой плотностью, железо там… У него непоколебимое сияние…

Он слушал меня так, будто я декламировал заповеди ветхого завета. Внимал, заглядывал буквально в рот, как если бы намеревался невооруженным глазом рассмотреть мой мозг через евстахиеву трубу.

– Разрази меня гром, – выдохнул он. – Ума не приложу, как тебе это удается. Надеюсь, эту ситуацию мы сегодня проясним.

– А что было в седьмом сейфе?

Нейрохирург лукаво улыбнулся.

– А сам как считаешь? Включи воображение.

– Гм, экранируемая выстилка сейфа изнутри? Молчащая материя? Или, может, ее там не было вообще?

– Молчащая материя? – расхохотался он. – Как это метафорично. Её там почти не было. Крайне низкое давление.

– И только? – разочаровался я. – Но почему же мне не удавалось разглядеть всю эту пустоту изнутри? Я мог охватить лишь снаружи. И то, она как будто выскальзывала из фокуса внимания. Как бы вам объяснить. Это сравнимо со слепым пятном в глазу. Догадываешься о его существовании, опираясь лишь на брешь в своем обзоре. Но конкретно указать его местоположение невозможно. Напоминает выбоину в пространстве, понимаете?

– Да, – пролепетал он, – да, понимаю! Я чувствую, мы близки к какому-то научному прорыву. Обязательно еще поэкспериментируем с разреженной средой.

Мы, наконец, зашли в лифт.

– В других сейфах была различающаяся температурой среда. А шестой был до краев заполнен водой.

– А вот это подлость, – вознегодовал я, – будь там хоть чуть-чуть немного воздуха, и я бы заметил границу.

– Значит, в основном ты ориентируешься по контрастам, – завершил мысль ученый, и мы подошли к охранникам у входа, – дайте нам его сумку.

Один из них, насупившись, полез рукой под стол и извлек оттуда мою сумку.

– Как я потом отсюда выйду? – косо посмотрев через плечо на угрюмых ребят, спросил я, когда мы двинули обратно.

– Не волнуйся, – утешил меня нейрохирург, – камеры уже давно записали твой голос и внесли его в базу данных системы аутентификации.

Но, тем не менее, его ответ был равносилен инъекции с высококонцентрированным разочарованием, которое моментально разнеслось по кровотоку, сделав меня слабым и унылым. Неужели этой девушке больше не суждено меня сопроводить?

Он завывающе зевнул.

– Ох, насыщенный денек сегодня. Честно говоря, уже голова трещит…

Лифт плавно поднимался, я чувствовал под ногами мельчайшие дребезжания механизмов, что своими объединенными усилиями плавно тянули нас вверх. Мой взгляд блуждал по разноцветной панели. Кнопки подземных этажей подсвечивались таинственно синим.

– Что у вас внизу?

Глава третьего уровня на секунду замялся.

– Центральный блок управления системой сверхпроводников, оборонная информационно-управляющая система… Экспериментальные наработки для термоядерного реактора… Ну, всякое в общем…

– Ясно.

Мы помолчали некоторое время.

– Все-таки странная ситуация обстоит с моим восприятием низкого давления, – обронил я. – Мне казалось, это новоприобретенное чувство не признает ограничений.

– Мир полон ограничений, и ни одно из них ты и не обходил, – возразил ученый. – Ты лишь получил инструмент, проливающий свет на то, что не затрагивается как ими, так и нашим, обывательским вниманием. Прямо сейчас, каждую миллисекунду, твою голову пронизывает поток из нескольких миллиардов нейтрино, а ты даже не почешешься. Всего лишь один жалкий процент от всего спектра электромагнитных волн доступен восприятию человеческого глаза. Миллионы химических реакций в твоем теле в этот самый момент позволяют слышать, анализировать и понимать все то, что я тебе говорю, посредством непрекращающегося высвобождения энергии молекулами во всех, даже самых захолустных участках твоего тела. Мы не будем пытаться противостоять ограничениям. Мы заставим их работать на нас.

– А как же телепортация, путешествия во времени? С их то списком ограничений… Все это никогда не выйдет за пределы нашего воображения?

– Увы, да, – явно не особо переживая по этому поводу, подтвердил он, – есть фундаментальные законы физики, которые не обойти. Такие как, к примеру, принцип Гейзенберга…

– Ну почему же, – возразил я, поняв, что сейчас самое время для коронного удара по его впечатлению, на случай, если он рассматривает мою кандидатуру на работу, – взять, к примеру, суждение, что ничто не способно превысить скорость света. А я все думал, что если представить ножницы, длина которых со световой год. Сведя лезвия, мы создадим движущуюся точку их пересечения, что существенно обгонит свет.

– Ножницы, что смыкаются быстрее света, – усмехнулся он. – Ну, во-первых, нет таких ножниц, которые бы своей исключительной прочностью смыкались ровно, а не волной. Даже не знаю, где ты найдешь такой металл или даже сплав, который не то что бы оставался ровным при движении, а хотя бы не рассыпался на множество частей. Лезвия, длинною в световой год, не смогут оставаться в виде полос, они сплотятся в чрезвычайно плотный шар с чудовищной гравитацией…

– Ну что же вы так буквально…

– А как иначе, если ты намерен превысить скорость света, с учетом действующих законов! – вскричал он. – Даже если и допустить, что лезвия не станут видоизменяться и даже не пойдут волной, в момент, когда захочешь их сомкнуть, ты попросту не найдешь такой силы, которая позволила бы тебе это сделать мгновенно. Но хорошо, – он выставил ладони, – допустим, тебе удалось все это реализовать. И точка пересечения лезвий в одну секунду преодолеет то, что свет осилит лишь за год. Но берешь ли ты в учет, что сама по себе точка не несет в себе никакой информации? А правило гласит – ни один материальный объект никогда не превысит скорость света. Любой объект несет в себе определенную информацию. Свет в том числе. Все то, что ее лишено, является условностью.

– Но как это нет информации. Мне это дает понять, что ножницы сомкнулись, я ведь наблюдаю весь процесс…

– Ты подменяешь принципы. Ты осознаешь этот процесс, поэтому считаешь его информацией, но, с точки зрения физики, это явление в себе её не несет. Ты так же можешь сейчас мыслями мгновенно оказаться на поверхности солнца, но это вовсе не будет означать триумфа в связи с обнаружением способа превзойти световой барьер или изобретению телепортации. Это мысленный эксперимент. А в мыслях возможно всё, там нет никаких ограничений. Для нас, людей, даже полное отсутствие информации – тоже информация, но уже об ее отсутствии, – он толкнул меня локтем в бок, – точно как и с седьмым сейфом.

– Эх, это все равно, что развеять мечты ребенка об Изумрудном городе. Удар по моей хрупкой, склонной к грезам психике, – раздосадованно выговорил я.

– Тебе ли унывать, – отмахнулся он с улыбкой, – сколько бы грез тебе я ни рассеял, помни, что ты сам по себе – материализовавшаяся мечта.

– Фанатов комиксов?

– Бери выше. Человечества.

* * *

– Итак, к каким выводам вы тут пришли, пока нас не было? Нашли, что необычного на снимках? – обратился к ученым нейрохирург сразу, как только мы зашли в зал с томографом.

– Да, – отозвался один из ассистентов. Рыжий долговязый парень с крючковатым носом и интеллигентно поджатыми губами. – Необычного – хоть отбавляй.

– Ну-ка, – тут же загорелся нейрохирург.

– Выявлены морфологические изменения тканей мозга, – отчеканил ассистент, – размеры теменной доли превышают среднестатистические показатели на довольно-таки ощутимый процент. Подобную картину я видел у жонглеров. Также наблюдается укрупнение гипоталамуса[21]. Прецентральной извилины. В то же время справа от прецентральной извилины обнаружено небольшое новообразование, чью архитектонику нельзя отнести к атипичной. То есть это точно не опухоль. Похожее изменение также зафиксировано и в среднем мозге.

– Продолжай, – нетерпеливо потребовал нейрохирург.

– Никаких следов ушиба и цереброваскулярных патологий. Это заставляет усомниться в показаниях исследуемого.

– Так значит, ты не падал, – обратился он ко мне.

– Падал, – возразил я. – Если память не изменяет, я увидел изнанку миру как раз сразу после происшествия.

– Любопытно, – хрипло пробормотал нейрохирург и интенсивно помассировал свои веки.

– Особенно непонятным кажется то, что некоторые отделы мозга продолжали свою активность, вопреки противоречащим тому условиям, что окружали испытуемого в течение эксперимента. Я про зрение. По идее, зрительная кора должна была молчать, ведь он находился в темноте. Тем не менее, она работала вовсю, как если бы глаза были открыты. И это еще не все… Теменная доля так же была прямо-таки поглощена неким процессом, и даже двигательный центр задействован, что странно, ведь он даже не шевелился…

– А в чем заключена основная функция теменной доли? – изобразив заинтересованность, спросил я. Ее функцию я знал. Другое дело, что в таких организациях могут ценить сотрудников, что демонстрируют открытость к новым знаниям…

– В основном, пространственными вычислениями, регистрацией положения твоего тела относительно других объектов в поле зрения и тому подобное, – протараторил парень и продолжил, – но все же самое интересное здесь – так это то самое образование возле прецентральной извилины. Оно бесперебойно индуцирует электрический потенциал, который вместо того, чтобы устремиться вниз по пирамидной системе, рассеивается по всему мозгу. Просто как вспышка света. И эти вспышки беспрерывны, их частота составляет приблизительно около пятнадцати-двадцати в секунду.

Нейрохирург ужасно нахмурился, его глаза полезли из орбит. Сомкнув руки за спиной, он принялся бродить по залу от одной стены к другой, что-то при этом с ожесточением бормоча себе под нос. Я разглядывал анимации снимков моего мозга, пытаясь отыскать на них отделы, о которых только что шла речь.

– На фоне всего этого, работают многие отделы, – добавил парень, – как если бы он что-то безостановочно решал, вычислял и при этом двигался. Выполнял сложные координированные движения. Выраженный гамма-ритм на протяжении всей процедуры держится на отметке около восьмидесяти герц, но при этом не выявлено никаких признаков утомления, все показатели в норме.

– Но за каким чертом тут проявляет себя моторная кора?! – вскричал нейрохирург. – Почему потенциал рассеивается по всему мозгу, как волна?!

Ассистент молча развел руками. Телефон в его кармане завибрировал.

– А кто сказал, что будет легко? Прошу прощения, я должен отлучиться, – извинился он и, сосредоточенно уткнувшись в свой смартфон, поспешно ретировался.

– Это какое-то безумие, – простонал нейрохирург, – мы не можем зарегистрировать те сигналы, что ты улавливаешь, а значит, и о постижении твоего метода их интерпретации нам остается только мечтать. Чего уж говорить об этой странной активности в двигательном отделе.

– Ну, я надеюсь, способ вы найдете, – с неуверенностью приободрил его я и тут же снова ощутил сжимающую пустоту в желудке. – Вы не против, если…

– Давление! – перебил и напугал всех молодой ассистент, вихрем ворвавшийся в зал.

Все на него уставились с недоумением, у нейрохирурга брови поползли вверх.

– Атмосферное давление, – отдышавшись, повторил парень и вытянул вперед руку с зажатым в ней смартфоном, – случайно посмотрел и заметил разницу.

– В смысле? – подался вперед ученый.

– На моем смартфоне постоянно отображается локальная температура, время и атмосферное давление с процентом влажности. Когда я выходил позвонить, были совсем другие показатели.

– Естественно, они будут иные, ты же вышел в коридор!

– Были совсем другие показатели, – с нажимом повторил парень.

– Какие?

– Семьсот пятьдесят пять миллиметров ртутного столба.

– А потом?

– Оно упало до семисот пятидесяти.

– Ты действительно считаешь, что это то, чему сейчас стоит уделять внимание? – начал сердиться глава третьего уровня.

Вместо ответа ассистент подошел почти вплотную ко мне и начал выжидающе смотреть в телефон. К нему невольно двинулись все остальные, заглядывая через плечо. И сам я, решив откинуть всю свою невозмутимость, уставился на экран его телефона. Величина давления повысилась на два миллиметра. Еще один. Еще через мгновение там снова отображалось число семьсот пятьдесят пять.

Нейрохирург вырвал его телефон из рук и отбежал в угол комнаты, пристально вглядываясь в экран.

– Это невозможно, – пробормотал он спустя полминуты, – разрази меня гром, но это же просто невозможно.

Остальные начали пересматривать все показатели, полученные в ходе сегодняшних экспериментов. Вот это да. А я все удивлялся, что последние деньки моя болезненная метеочувствительность не давала о себе знать…

– Ума не приложу, как это происходит, – все продолжал ходить взад-вперед нейрохирург, – нам надо срочно провести еще парочку диагностик…

– Может, в другой раз? – вмешался один из членов исследовательской группы, с трудом подавив рвущийся наружу зевок, – у нас и так предостаточно материала для анализа вышло. Хотя бы с этим для начала разобраться.

– Да, – поддакнул я, – тем более я давно уже хочу перекусить, если вы не против.

– Что-то я тоже проголодался, – подхватил парень с телефоном. – Кто со мной в столовую? Обсудим это влияние на атмосферу за столом?

Все, кроме главы третьего уровня, одобрительно загомонили, всецело поддержав идею. Нейрохирург что-то пробурчал про молодежь и неверную расстановку приоритетов, но его уже никто не слушал. Я же пошел к своей сумке, предвкушая осуществить трапезу прямо здесь. Извлек контейнер, напичканный простой, но от души насыщенной нутриентами[22] пищей. С нетерпением открыл, навострил нос, но запаха почему-то не учуял. Поворошив пластиковой вилкой содержимое контейнера, я выудил на поверхность курицу и пришел в ужас. Бледная, распадающаяся на волокна масса, напрочь лишенная аромата, мало походила на тот сочный ломоть куриной грудки, который я клал буквально несколько часов назад. Макароны же походили на клейстер, точно так же потерявший весь свой насыщенный вид. Раздосадованно захлопнув контейнер, я оглянулся на единственного человека, оставшегося здесь.

– А могу ли я отобедать в вашей организации?

– Да, – невнятно откликнулся нейрохирург, неохотно оторвавшись от экрана со снимками, – я пойду с тобой. Подожди.

Шагнув к раковине в углу, он начал яростно мыть руки. Зеркало над краном начало запотевать от поднявшегося пара, кожа ладоней жалобно поскрипывала. Губы главы третьего уровня кривились от болезненного удовлетворения.

* * *

Под столовой я подразумевал что угодно, но только не то место, куда мы в итоге пришли. Лучистая кухмистерская, отделанная под ренессанс, могла бы негативно сказаться даже на портмоне какого-нибудь одутловатого чиновника. Но уж точно не на его необъятном брюхе.

Архитектура выражалась в пурпурно-гедонистических тонах, потолок подпирали каннелированные колонны, пилястры и полусферические арки, а на облицованных стенах размещалась поросль диковинных растений. На потолке крепилась на цепи тяжелая, раскидистая люстра, а прямо под ней уже шумела за столом группа исследователей.

Сам же стол, широкий и прямоугольный, изваянный из мраморных пород, ломился от пищевого изобилия, что достигло критической отметки, немедленно требующей ее понижения. Мои глаза разбегались. Пальцы подрагивали, будто я уже впивался ими в плоть изнемогающего от собственной перенасыщенности соками поросенка. Зубы скрипели, как если бы я уже перемалывал ими подрумянившуюся корочку на ломтях мяса индейки, обмакнутую в голубиный паштет. А соляная кислота в желудке уже вовсю бурлила, нагнетая непреодолимой высоты волну, что обрушивалась на стенки его слизистой, оглушая лакомых рачков, ошпаренных кальмаров, мидий и остальную умело приготовленную морскую живность.

– Присоединяйся, – прочавкал тот самый парень, что обнаружил мое влияние на атмосферное давление.

Я подсел к нему рядом и тут же принялся поглощать деликатесы, буквально впитывать их через пальцы, не успевая поднести пищу ко рту.

– Ты явно не с этой планеты, – изумился он, глядя, как я сметаю все подряд подобно смерчу, портящему людям урожай, – видишь предметы насквозь, имеешь комфортабельное личное пространство. Еще и ешь, как спринтер.

– Я еще и ухом левым шевелить могу, – промычал я с набитым ртом.

– Неандерталец, – осклабился он, – что оказался в мире динозавров.

– Почему?

– Такой дикий. И такой превосходящий в эволюционном плане всех нас.

– Посмотрел бы я на твои манеры, когда желудочный сок буквально из ушей выплескивается, – возмутился я, с усилием проглотив большой ком пищи, – провиант, что взял с собой сегодня, испортился настолько, будто прошла неделя, не меньше. Магазины обнаглели в край. Вместо мяса – сплошной соевый текстурат[23].

– Текстурат используют для продажи уже приготовленного мяса, – возразил молодой ассистент, – быть может, тебе просто стоит тщательно промыть контейнер?

– Да причем здесь это! Моя еда не протухла. Она как будто бы… обесценилась что ли, в своем питательном составе. Выглядит никакой, но точно не протухшей.

Парень нахмурился.

– Покажешь потом, любопытно будет взять ее на анализ.

– Договорились, – пожал плечами я и закинул в рот очередной кусочек жареного лобстера в лимонном соусе.

– Как тебе наша кормежка? – обратился через стол ко мне нейрохирург.

– Умопомрачительная, – признал я, – но, честно говоря, я ожидал большего в плане вкуса.

Он вскинул свою кустистую бровь.

– Как курица, – пояснил я, – лобстер почти такой же на вкус. Нет, ваше меню выглядит божественно, но мне кажется, на привкус все блюда малоразличимы. Хотя, может, это из-за голода я неразборчив…

– Да вы только посмотрите, у нашего пришельца таки нашлось слабое место, – громко, с нотками притворного торжества, воскликнул нейрохирург, – бридость, обедненное чувство вкуса.

– Одно из самых бесполезных чувств, – отмахнулся я и вытер рот салфеткой.

– Подрастешь – переосмыслишь, – нравоучительно пронудел нейрохирург.

– Понятие «польза» каждый интерпретирует по-своему, – рассудил нас рыжий ассистент.

Закончив трапезу, я отложил столовые приборы и начал мять в руках салфетку. Сидящие о чем-то увлеченно спорили, казалось, все забыли о моем присутствии. Я решил прогуляться по залу, пока еще была подобная возможность. Кто знает, доведется ли мне здесь еще обедать. Стараясь не быть демонстративным, я встал из-за стола и побрел вдоль стен, сплошь увешанных картинами с абстракцией. Но их созерцание мне показалось занятием унылым, быстро выводящим из себя, взгляд не задерживался ни на одной из них. Я и раньше подозревал, что склонен относиться к прагматично мыслящему типу людей, нежели к эстетам.

Однако мое внимание привлекла скульптура, что возвышалась в центре зала, задавая своим видом завершающий штрих впечатлений, что преисполнили бы любого, кому только посчастливилось здесь быть. Я подошел ближе, вглядываясь в надпись на постаменте. Это был муляж, хотя казалось, будто высечена она была очень давно, так как инициалы скульптора якобы стерлись от растлевающего влияния времени. Фамилию я все же разобрал, поневоле помянув недобрым словом закон подлости – ведь её я уже, в отличие от имени, чуть поднапрягшись, успел вспомнить и без надписи.

– А-а… Роден, «Мыслитель», – вполголоса прочел я.

– Символизирует род нашей деятельности, – произнес кто-то за моей спиной.

Я оглянулся, запоздало узнав по голосу нейрохирурга. Он неотрывным, странным взглядом пожирал нахмуренное лицо скульптуры.

– Скажите, – обронил я, всмотревшись в две параллельные морщины на ее бронзовом лбу, – а чисто теоретически, я могу читать мысли?

– Нет, – уверенно произнес он, переведя взгляд на меня, – исключено.

– Но разве мысль не есть кучка одновременно задействованных нейронов, которые все же из материи. А материю, как вы помните, я ощущаю.

– И что с того? С гораздо большим успехом ты растолкуешь письмена племен майя. Недостаточно видеть буквы и знаки. Не понимая их значения, толку от того, что ты их видишь – ноль.

– Но язык ведь можно выучить…

– Можно, – согласился он, – но не этот. Даже если рассматривать нейронные разветвления как конфигурацию, как своеобразный трехмерный иероглиф, в очертаниях которого отражено слово или понятие, все равно не будет смысла вносить его в словарь языка…гм… мыслей.

– Почему же? – удивился я.

– Ты, видимо, забыл, что сегодня я тебе разъяснял про ассоциативное мышление. Мысль об одном и том же у всех разной формы. Она имеет свою индивидуальную архитектуру, которая ассоциируется у ее пользователя с чем-то своим. Воистину неповторимым. Так что, надежнее нашего мозга шифровальной машины, пожалуй, не сыскать… Куда там Энигме, хех…

– Значит, от Айсберга не стоит ждать технологий, что позволяли бы делиться с другим человеком своими мыслями?.. Ну или хотя бы картинками?

– Ну, вообще-то подобная технология существует уже испокон веков, называется речь, она же – единственный возможный дешифратор мыслей, – съехидничал глава третьего уровня.

– Вы же поняли, о чем речь, – пресно улыбнувшись, уперся я, – я про непосредственную передачу мыслей в первозданном виде. Посредством мысленных усилий.

– Сила мысли? – рассмеялся он. – Мысль не так уж и сильна, чтобы суметь преодолеть даже незначительные расстояния, находящиеся за пределами головы. Но даже если мы найдем прибор, способный отправлять твои образы в голове как письма, получится полная ересь.

– Почему же?

Его глаза медленно закатились.

– Ассоциации, – терпеливо напомнил он, – на чем базируется весь ход наших мыслей и образов, ты не забыл?

– Неужели у всех разные ассоциации с тем же яблоком?

– Способы опознания яблока могут у всех разниться. А именно на критериях опознания и строится весь образ. Образы в голове субъекта может распознать только сам субъект. Чтобы воссоздать в воображении полноценный внешний вид того же яблока, нужно задействовать множество энергетических ресурсов. Память формы, цвет, трехмерная структура. Но мозгу это ни к чему, ему проще взять всего несколько привычных опознавательных признаков яблока, по которым субъект сможет идентифицировать его без всяких проблем, но…

…как только он начнет присматриваться к деталям, то поймет, что этот образ можно назвать яблоком лишь в весьма обобщенном смысле. Добавив к нему характерную деталь, которой не доставало в этом образе, воображение тут же выместит другую деталь, что наименее приоритетна для полной идентификации целостной картины…

…а все потому что объем воображения, как и, собственно, емкость задействованной им оперативной памяти, имеет жестко ограниченный лимит. Но самое интересное то, что это и не важно… Ведь исчезновение этой исчезнувшей детали субъект совершенно не заметит! До тех пор, пока не вернется к ней вниманием, но и тогда деталь вернется вновь, вытолкнув уже другой признак. Это уловки воображения, которое смеется за спиной нашего м… внимания.

– Короче говоря, толку от чтения этих ассоциаций нет, – огорошено подытожил я. – Но все же… Я ведь вижу сам мозг, – мой взгляд уткнулся прямо в выпуклый лоб нейрохирурга. – Вижу, как в нем гуляют электрические потенциалы… Их ритм и интенсивность… Местоположение… Не значит ли это, что чужие мысли я могу как минимум предполагать?

– Не мысли, а настроение тогда уж, – вздохнул нейрохирург, – намерения. Психическое состояние. Но для этого надо быть сведущим в нейрофизиологии и вовсе не по учебникам. Такое в одной лишь теории не понять. Не знаю точно, в каком свете все это видишь ты, но лично мне пришлось не менее десятка тысяч снимков МРТ перелопатить, прежде чем научиться понимать различия между депрессией и эйфорией.

Но чисто гипотетически можно допустить, что располагая знаниями о «внутреннем» виде этих состояний, а также опираясь на предположительный портрет личности, ее мимики, идеомоторики, а также на то, что она при этом говорит, с учетом обстоятельств, в которых она, на данный момент, находится, в принципе, можно ее мысли, как ты говоришь, прочесть. Собственно, – он с улыбкой постучал по дужке своих очков, – наш гаджет преуспеет в этом даже больше, чем твои способности… Но даже с эмпатиорами мы видим только предположения о мыслях, но не сами мысли…

– А чем является наука, да и вообще все то, что наблюдаем, чувствуем? Чем, если не предположением?

– Тоже верно, – улыбнулся нейрохирург, – ты упрямый… А эта черта, я тебе так скажу, у наших сотрудников является наиболее востребованной…

Мое сердце радостно забилось, уловив подспудный смысл его слов. Глава третьего уровня явно пребывал в отличном расположении духа, потому что вдруг снял одну из самых маленьких картин со стены и почти насильно вручил мне.

– Для ясности ума, – пояснил он. – Смотри на нее перед сном, очищает голову от мыслей… Доказано.

Я поблагодарил и сунул рамку себе за ремень.

– Когда пойду…мм, не затруднит ли вас отправить со мной ту самую девушку, что сопровождала?

Нейрохирург внимательно посмотрел на меня поверх своих очков. Я старался держать свою мимику нейтральной. Он бесстыже расхохотался.

– Как пожелаешь… И да, прошу тебя… На первое время воздержаться от… эмм… демонстрации того, что ты умеешь… другим.

– Да мне и некому, – уклончиво пообещал я.

Глава 8. Полярная роза

Прежде чем позволить мне уйти, нейрохирург напоследок настоял на взятии крови для биохимического анализа. Побуравив склянку с полученным материалом маниакальным взглядом, он отдал ее на центрифугирование, а мне же, пообещав при следующей встрече дать ответы на все вопросы, осторожно пожал руку и проводил в главный холл, где меня уже дожидалась перебивающей дыхание красоты сопроводительница.

– Давно не виделись, – саркастически приветствовала она меня.

– Ошибаешься, – многозначительно парировал я, – из поля зрения я тебя не выпускал.

– Должна признать, я тебя тоже, – контратаковала она, заставив меня с тревогой вспоминать, не делал ли чего-нибудь эдакого, что выставляло бы меня перед ней на посмешище.

– Наблюдала за протоколированием эксперимента, – продолжила она, – слов нет, одни эмоции. Как тебе это удается? Ты действительно всё видишь насквозь?

Я замялся. Мой взгляд предательски скользнул вдоль ее поясничного изгиба и ниже.

– Мм…ну да, почти…точнее, слишком…в общем, чересчур насквозь, – невнятно объяснил я.

Смущение красным потом проявилось на коже ее приподнятых скул.

– Я говорила с нашим главой, – взяв себя в руки, продолжила она, – но ничего вразумительного он мне так и не сказал.

– Предлагаю тебе записаться ко мне на индивидуальный тренинг. Уверен, совместными усилиями мы откроем в тебе точно такую же способность.

Девушка вежливо улыбнулась, но смолчала.

– Первое занятие бесплатно, – торжественно добавил я, уже безо всякой уверенности в том, что мою наспех придуманную шутку сочли удачной.

– Было бы время, – уклончиво пробормотала она, без видимой причины посмотрев куда-то в сторону.

– Временем распоряжаются наши потребности, – почему-то не сдавался я, – было бы желание, а уж оно бы выкопало несколько часов из мусора повседневных обыденностей…

– А что ты будешь есть на ужин? – резко спросила она.

Я украдкой глянул на ее поджавшиеся губы.

– Макароны из низших сортов пшеницы.

– А почему низших сортов? – не поняла девушка. – Высшие же лучше…

– Низших, потому что на более высокое качество лапши, что ты сейчас мне вешаешь на уши, пытаясь изобразить свой внезапный интерес, я надеяться уже не могу. Так вот, приду, сниму и приготовлю.

Ее губы едва дрогнули в холодной улыбке. Но даже столь незначительной реакции мне было достаточно, чтобы вновь воспрянуть духом. Я заразительно фыркнул, отчего и она не выдержала и заулыбалась уже более тепло.

– Так что, если хочешь, чтобы сменил пластинку, так и скажи, – предупредил я.

– Как скажешь.

Мы приблизились к платформе подземного лифта и стали молча наблюдать, как он авантажно выдвигался на поверхность.

– И что, часто назначаешь девушкам тренинги? – бесцветным голосом внезапно поинтересовалась она. – Насколько плотное у тебя там расписание?

Я чуть было не поперхнулся. Конечно, ее любопытство можно истолковывать по-разному, в том числе, как и невинное, но… все же…

– Никакого расписания, – воскликнул я, пропуская ее вперед в открывшееся чрево лифта, – я люблю спонтанность.

– Спонтанность? Как же ты тогда осуществляешь встречу? Случайно?

– Речь не о самой встрече, а о том, что будет в ее момент происходить. Не считаю нужным загадывать, готовить материал для тренинга заранее. Нельзя репетировать, потому как провести все, как и задумал – не удастся. Всегда будет некое отклонение от учебного плана, что собьет с толку, заставит нервничать. Нести чушь.

– Ты так говоришь, будто тренинги включают в себя лишь теоретическую часть. Неужели практических занятий не бывает?

– Естественно, бывают, – осклабился я, – и размышлять над ними заранее – ошибка куда глобальнее, нежели проработка одного лишь теоретического материала.

Квадратный метр в кабинке уже до предела был наэлектризован от возмущений ее личного пространства, которое нарушал я. Повернувшись, чтобы нажать на кнопку спуска, она так и осталась в этом положении, спиной ко мне.

– Во всем, – кашлянул я, глядя на ее обозначившиеся под платьем ягодицы, – что касается взаимодействия между полами, не должно быть и намека на какой-либо план. Ведь получается, ты уже идешь вслед за инструкциями, а не за собственными побуждениями. Всё как по сценарию, каждый ожидает своей очереди, чтобы своевременно произнести ту или иную фразу, которая уместна на действующем этапе отношений. Все по одобренному стандарту. Но как по мне, даже ожидание назначенного в срок тренинга угнетает высшую страсть в момент его осуществления. Такое я не обсуждаю и не планирую. Даже внутри себя.

– Значит, парень ты недальновидный? – бросила она через плечо.

– Почему же. Я о тренингах, а не о плодах, что они несут. Уже имея некий результат, можно позволить себе мысли о его дальнейшей эксплуатации…

Она оглянулась, бегло осмотрев меня с головы до ног, не задерживая взгляд ни на одной из частей моего тела.

– И где же ты обычно проводишь все эти тренинги?

– Поиск подходящего места их проведения – тоже из разряда планирования, – ответил я, уставившись взглядом на плафон, – а значит, и догадываться об этом не должен ни я, ни… ученица.

В кабинке стало невыносимо тесно. Я чувствовал разрастающуюся испарину вдоль кожуха кнопочной панели, к которой она была обращена лицом. Ее обмякший взгляд избегал пересечения с моим, дабы не выдать безуспешно скрываемых, всплывших под давлением обстоятельств мыслей.

– Ключ к качественному тренингу – спонтанность. Здесь и сейчас, в неуместной для этого обстановке. Когда препятствия лишь интенсифицируют желание. Ведь правила, – понизив голос, я уже вовсю любовался ей, – они ведь так и просят, чтобы их нарушали.

Кабинку будто охватил спазм давящей тишины, что пытался выдавить из наших тел все органы, мысли и каждое недосказанное слово наружу. В ушах стал нагнетаться шум.

– Вопреки всему, – продолжал я, – надвигаются непреодолимые эмоции. Адреналин, иногда страх, но куда чаще – вожделение.

Она медленно подняла на меня глаза цвета расплавленного серебра. Я на корню, без всякой жалости, расплющил мимолетный ступор, что охватил меня при столкновении наших откровенных взглядов. В моей голове ужасно помутнело, сердечную мышцу свело от экстремальной дозы впрыснутого в нее вышеупомянутого адреналина, зрение поплыло от нечеловеческого усилия сдержать свой внутренний порыв – напрыгнуть, хочет она того или нет, сжать, если понадобится, сломать ее в своих объятиях, для обеспечения тотальной диффузии[24] наших тел… Я медленно помассировал свои веки.

– Это становится заметно. Неуловимо заметно, но, тем не менее, – продолжил я, незаметно приблизившись к ней почти вплотную, – это улавливает… собеседник, который тут же начинает разделять…

Мою речь прервал торжественный сигнал, оповестивший о прибытии лифта в подземку. Её лицо, что почти совсем разгладилось и размягчилось, моментально стало собранным, на щеках проступили слабо выраженные желваки, что топорщили изнутри ее нежную кожу.

– Вот тогда и происходит спонтанное желание проводить тренинг, – закончил я, выходя из кабинки, – все остальное – для чрезвычайно неуверенных в себе людей, которым нужно слово, время, знак… одобренный стандартом.

– Хоть в чем-то ты стандартен? – фыркнула она.

– Конечно, – кивнул я, – рост у меня среднестатистический…

– Да и смотришь на меня ты каким-то среднестатистическим взглядом.

– А реакция на такую, как ты, разве может быть оригинальной? – развел руками я.

– Я уже нахожу оригинальным, что ты способен говорить. Обычно мужчины в разговоре со мной двух слов связать не могут, старательно цитируют распространенные фразочки, дрожат или же, – её взгляд посуровел, – расценивают вежливость, как слабость и… и жалеют об этом и будут теперь жалеть до конца своих дней!..

– О… буду иметь ввиду… – слегка стушевался я. – Но нейрохирург говорил с тобой вполне непринужденно. Или он из тех, кто уже пожалел?

– Он мне… – она запнулась, – те, кого не интересует ничего, кроме работы – не в счет, – ее губы тронула прохладная улыбка, – так что, исходя из возможностей вашего красноречия, я смело могу делить мужчин на два типа – те, кому нравлюсь, и те, кому не до этого. Но ты, судя по всему, своей неординарностью положишь начало третьему.

В ответ я только хмыкнул, положив начало уже более уверенным знакам ухаживания, а именно – стряхнул несуществующую пыль с поверхности комфортабельного кресла, после чего галантно предложил ей в нем рассесться. И, в то же время, положил конец пребыванию нас в этом месте, проведя пальцем по дисплею на подлокотнике кресла, что соседствовал рядом с ней, заставив дрогнуть наш вагон по направлению в тоннель, обратно, в отдел отпугивающих внимание дискет с политической историей нашего государства.

– А какие девушки тебе нравятся?

– Красивые.

– Удивил, – усмехнувшись, ответила она, – а как же умные? Если девушка умна, но некрасива, как же ей понравиться такому, как ты, привереде?

– Знаешь, по-настоящему умным не составит труда вмешаться в систему предпочтений понравившегося им человека… Да и еще так, чтобы тот этого даже не заметил.

– М-м, справедливо… В таком случае, что тогда для тебя есть красота? Длинные ноги? Формы? А может, татуировки?

– Ну, – начал я, настроившись на академический тон, – прежде всего, начну с того, что красота представляет собой особое соотношение морфологических черт тела, а не отдельно взятую деталь…

– Ну началось, – простонала она. – Не ходи вокруг да около, давай конкретику.

– Нет конкретного строения, – терпеливо продолжил я, – допустим, две отдельно взятые черты лица могут вызвать антипатию. Тот же нос с горбинкой. На фоне с прямым он, конечно же, покажется дефектным. Но стоит объединить такой нос с обтекаемой формой лица и изящно скошенным лбом по-женскому типу, добавить к нему заостренный, кроткий подбородок с чувственно выпячивающими губами – и вот, уже возникает впечатление! Впечатление податливости. Покорности… И пусть даже это впечатление может оказаться ложным. В глазах привыкшего завоевывать мужчины, такое лицо все равно будет казаться заповедным, неприкасаемым и потому страстно желанным…

Ответ ее серьезно подгрузил, она задумчиво почесала свой аккуратный, с еле заметной горбинкой нос.

– Так и есть, но все же, – она покачала головой, – это не ответ. Я до сих пор не знаю сочетаний, что тебе нравятся.

А ведь ее не проведешь, – нахмурившись, подумал я, – хотя про горбинку и все остальное, что я перечислил, она явно должна знать. Если я ее заметил, то она и подавно окидывает ее критическим взором каждое утро в зеркале.

– Хорошо, – вздохнул я. – Тогда тебе тот же вопрос. Что скажешь про мужчину?

– Все с точностью, да наоборот, – в тон ответила она мне, – возраст, испещренное шрамами тело, опыт. Все то, чего ни в коем случае не должно быть у женщин.

– Вот как, – пробормотал я, пытаясь определить внутри себя, был ли это намек на мою несовместимость с ней. Ведь был я молод. И шрамов почти не было. Даже тот, что на руке, длинный и неопрятный, и то за последнюю неделю странно побледнел. – Противоположный полюс, значит?

– Именно так, – кивнула она, и в этот же момент электропоезд, словно в знак исчерпавшей себя темы, начал замедляться.

В полном молчании она отстегивала ремень безопасности. Я глядел на нее и чувствовал себя так, будто проигрывал в лотерею. Нравлюсь ли я ей на самом деле или это был не более чем десятиминутный флирт, не обязывающий себя продолжаться. Вот уж где точно пригодились бы очки-эмпатиоры нейрохирурга…

В каждом ее жесте мне теперь мерещился вежливый намек, что она устала, и у нее больше нет сил сдерживать мои самонадеянные поползновения. В голову настойчиво лезли зловещие картины о тех самых мужчинах, которые однажды перегнули с ней палку и теперь жалеют, по ее словам, до сих пор…

Буквально у самого выхода из «Твое Кино» я таки снял предохранитель с дула своего речевого аппарата и выстрелил последний, заряженный отчаянием вопрос:

– Ты дашь мне номер телефона?

– К сожалению, я его не помню.

Я расплылся в натянутой улыбке. Самым лучшим было бы сейчас как-нибудь отшутиться, попрощаться и скорее уйти с места позора, но…

Но все же…это был не отказ.

Это была причина, по которой она не способна мне его предоставить. А уж что родилась эта причина в пустующей ячейки памяти или же была вызвана под влиянием воспитательных мер, некогда заложенных в нее наставлениями других женщин, всё это было домыслами, неопределенностью… Котом Шредингера, о существовании которого не узнать, пока не вскроешь саму коробку… В данном случае, черепную.

– Но он же у тебя с собой, телефон?

– Естественно, – она провела ладонью вдоль своего по-зрелому выделяющегося бедра, наткнувшись на бугорок выступающего смартфона.

– Так может, ты мой тогда запишешь? – с саперской деликатностью предложил я.

Она задумчиво смотрела на меня, явно не торопясь с ответом.

– Запишешь мой, – неуверенно продолжил я, – и потом, как будет время, напишешь. И тогда не понадобится вспо…

– Хорошо, – неожиданно согласилась она, рукой проникнув в карман своего облегающего красного платья, – хорошо, диктуй.

И я продиктовал. Моя уверенность снова подлетела до небес. На мгновение уставившись в свой телефон и оперативно поелозив по его дисплею пальцами, она с ожиданием уставилась на меня. Мой карман оповещающе задребезжал. Цель была взята на мушку.

– Мне нужно твое имя, – попросил я, убедившись, что мне пришло сообщение от неизвестного справочнику номера, – как мне обозначить твой контакт?

– Неужели одних впечатлений недостаточно, чтобы они напоминающе всплывали при виде этих цифр? – деланно возмутилась она.

– Объем этих впечатлений так велик, что одними лишь цифрами нарекать их как-то некрасиво. Неуважительно по отношению к ним. Все это должно иметь какое-то название. Так как тебя зовут?

Она лукаво сощурила глаза.

– А разве не ты сегодня хвастал, что способен прочесть мысли? Тебе не должно составить труда взять и прочесть имя прямо из моей головы.

– Это когда я такое утверждал? – чуть ли не вскричал я.

– Как я уже упоминала, мы разговаривали с главой нашего отдела по поводу экспериментов. И он мне шутливо намекнул, чтобы при тебе я понижала громкость своих мыслей.

– Ну и шутник же он, – проворчал я, – мы обсуждали эту тему, но пришли к тому, что это невозможно… Да он сам же и спорил, что это невозможно!..

– А ты попробуй, – упрямо потребовала она.

– Я могу лишь замечать участки мозга, в которых выражена активность. И на основе этого что-то предполагать…

– Довольно оправданий, – перебив меня, она сцепилась со мной взглядом и сосредоточенно сдвинула свои ухоженные бровки, – сейчас я громко думаю о своем имени. Читай.

Я еле сдержал улыбку, глядя на ее выжидающий взгляд, за которым явно скрывалась уверенность в распространенном мнении неизвестного происхождения, подчеркивающим важность зрительного контакта при чтении мыслей людей. Пауза затягивалась. Честно попытавшись хоть что-то разглядеть в бурлящих реакциях ее головного мозга, я, наконец, многозначительно выдал:

– Ну, думаешь ты не только о своем имени…

Её щеки тут же зарделись, а информация, разоблачающая маршрут энергии происходящего в голове ясно дала понять о возросшей активности где-то в области височных долей. Миндалевидное тело. Сосредоточие первобытных, безнадежно пытающихся спрятаться эмоций. Мое лицо само по себе расплылось в бесстыжей улыбке.

– Да иди ты, – тут же смущенно воскликнула она, нелепо ткнув кулачком в мое плечо.

– Не надо стесняться своих мыслей, – наставительно отозвался я и хитро подмигнул, как если бы и в самом деле увидел все сцены, промелькнувшие в ее голове. Но смотреть их уже не было никакого смысла, все отразилось на ее лице и на руках, что безотчетно скрестились на груди. Будучи уверенной, что мне довелось увидеть всю подноготную ее сознания, она инстинктивно пыталась отрицать увиденное мною, чуть ли не фыркать навстречу моему вопросительному взгляду. А мне лишь только и оставалось, что анализировать все эти ужимки, индуцируя из них то, что она пыталась скрыть. Точнее, предполагать, хоть и с ощутимой точностью.

– Все с тобой понятно, – загадочно протянул я, подлив масла в огонь, чем донельзя усилил всё её разоблачающее сопротивление.

– Так, хватит, – пытаясь сделать голос твердым, отрезала она, – а то навоображаешь себе там чего лишнего. Я просто подумала о прошлом… И об ошибках, которые не стоит повторять.

– Подробностей я никаких не видел, – успокоил её я. Про то, что я вообще толком ничего не видел, знать ей было совсем необязательно.

– Марта, – внезапно выдохнула она.

Сам звук этого имени, сама распространяющаяся от него звуковая волна напомнила скоропостижно расправившийся бутон дикой, полярной, что значит весьма редкой и, вполне вероятно, вовсе не существующей розы. Но воспринял я этот маленький взрыв акустического[25] благоухания с восторгом – оно, это имя, ей соответствовало. Весь ее противоречивый облик, неприступность и не позволяющая остаться безучастным красота, все это сбивчивое словоблудие одурманенного мозга, тщетно пытающегося объять неохватный сонм возвышенных ассоциаций одним емким словом, как оказалось, способно было уместиться в изящнейшую из всех формулировок – Марта.

Я легонько приобнял ее напоследок – не по-хозяйски сграбастав, но и не с приторным галантством, как это было заведено в отношениях кастрированно-делового формата – и, пообещав написать уже сегодня вечером, направился к ближайшей станции метро.

* * *

Я совершенно не хотел спать. Хоть город и погрузился в кромешный мрак, безуспешно расталкиваемый лампами и уличными фонарями, яркость обозреваемого мною ландшафта теней от энергии оставалась неизменной. Я стоял возле окна, а мой взгляд был пуст, расфокусирован в связи со своей абсолютной ненадобностью. Под моими ногами разверзнулся целый мир, хоть и скупящийся на краски, но бесперебойно снабжающий всем, что хоть как-то могло меня касаться.

Я предвосхищал срок годности и причину его истечения любой постройки, лишь мельком оглядев плотность и сплоченность всех ее строительных структур.

Мне было ведомо любое уплотнение в равномерном слое материала, будь то пласт земли, напичканный ржавеющим металлом и костями мелких зверушек, или же мышечная, соединительная и жировая ткань живого организма, кои сгруппировались прямо подо мной, ютясь в нагроможденных друг на друга бетонных коробках.

От моего внимания не была способна ускользнуть ни одна электрическая сеть, в которой струилось демаскирующее её напряжение.

Пожалуй, мне было под силу даже предсказание направлений ветра, так как разница давлений точно так же была отчетливо заметна, преданная своими же, образующими ее контрастами на фоне соседних термальных слоев.

Не было теперь ни одного злонамеренно направленного на меня воздействия или же бесстрастно сулящего мне неприятность случая, о котором я не был бы заранее уведомлен. Я чувствовал грядущие перемены… Некое великое предназначение, пусть и не верил доселе ни в какую судьбу… Я мог то, о чем не смеет думать каждый…

Мой взгляд переметнулся на смартфон гораздо раньше, чем он выдал неожиданную, на его взгляд, трель. Хищно улыбнувшись, я подошел, чтобы прочесть. А вот и вторая выявленная слабость (после вакуумного стеклопакета, что единственным был для меня здесь непрозрачным). Слишком тихо и незначительно контрастировал налет материи, лежащий в основе чернил, засохших на бумаге. Текст на страницах книг, расположившихся в моем шкафу на полке, равно как и рисунок на абстрактной картине, подаренной нейрохирургом, что теперь висела на стене, я не различал. Что уж было говорить о тексте, отражающемся в электронном виде…

На дисплее высвечивалось сообщение. Марта согласилась поужинать со мной уже на этих выходных. Слишком гладко. Слишком… Так не бывает. Моя воодушевленная улыбка таяла… Неожиданный подвох был где-то совсем не за горами…

Я его не ощущал, но ожидал, опираясь на жизненный опыт. На баланс. Но в этот раз, даже если и суждено было произойти какому-либо несчастью, его сгорбленную, крадущуюся ко мне со спины фигуру я теперь увижу еще издалека.

Глава 9. Неделя разочарований

И его фигуру я увидел уже на следующий день, и для этого даже не понадобилась моя сверхспособность. Дело в том, что у меня почти не осталось денег. Те несколько тысяч, выплаченные толстяком в качестве моральной компенсации исчезли в железных рылах магазинных касс в два счета. Еще конечно должна была прийти через пару недель небольшая сумма от родителей, которую они молча отправляли ежемесячно, но до той поры еще надо было хоть как-то дотянуть. Да и то, те пойдут на аренду комнатушки.

Деньги вообще были моей извечной проблемой. Возможно, из-за того, как я их воспринимал. А именно, как средство для получения желаемого. А так как за исключением арендной платы и еды, желаемого у меня, как такого, не было, я не видел ни одной подстегивающей причины растрачивать себя попусту, занимаясь чем-то отупляющим и безынтересным, только ради получения этих бумажек. Мне была противна мысль, что вне правил общества, эти бумажки не значат ровно ничего. Да и сами правила, с этими девальвациями, дефолтами и кризисами уже не позволяли быть уверенным в чем-либо. Я не хотел тратить на них время больше, чем того требовала жизнь. А моя жизнь была весьма неприхотлива. Но порой и этого было недостаточно.

В холодильнике из моих продуктов оставалась лишь дюжина яиц, да полкоробки безвкусной овсянки. У кота запасов было и то больше. Но на этом скудном рационе я держался уже два дня, притом успешно. Тело держало тонус и было полно сил. Мышцы оставались сытыми, налитыми, а лицо – подтянутым и свежим. И это даже несмотря на то, что я уже две недели как подзабросил свои домашние силовые тренировки.

Очевидно, тут дело не ограничивалось одним лишь всевидящим оком, тем более что меня теперь почти никогда не клонило в сон, чем я с радостью пользовался, безустанно изучая мир вокруг себя в новых красках и подробностях. Если поначалу я созидал масштаб, как бы охватывая всю панораму вокруг в целом, то сейчас мне больше нравилось бесконечно, фрактально углубляться в мельчайшие детали, в ту же пыль на подоконнике, к примеру. С тех пор, как почувствовал изнутри то, что она из себя представляет и в особенности то, что в ней копошилось, я отныне брезговал даже просто лежать на своей кровати, не то что спать.

Однако прямой солнечный свет, как выяснилось, частично разрешал эту ситуацию, стерилизуя микроскопическую живность, что лишний раз укрепило меня во мнении, что кровать заправлять бессмысленно. Хотя, к сожалению, солнце выглядывало не так уж часто, как хотелось бы, а эти существа колонизировали мое белье ежесекундно. С этими новыми открытиями, причуды нейрохирурга уже и не казались такими уж странными.

В общем, все мои потребности, которые можно было разрешить только финансово, сейчас упали практически до нуля. С другой стороны, не осталось времени на безделье, мне каждую минуту было чем себя занять, что рассмотреть, словно под микроскопом, под своим иным углом зрения. Так что меньшее, чем я хотел бы сейчас заняться, это поиск денег. И только одно надвигающееся событие заставляло меня нервничать и возвращаться к этой мысли снова и снова. Ужин с Мартой.

Мне совсем не улыбалось предстать перед ней полнейшим нищебродом. И кто только за язык дергал позвать ее именно в ресторан? Не прогуляться в парке или еще где… А на ужин, в ресторан, где я, из рациональных побуждений, почти никогда не был. Захотел, чтобы мое предложение выглядело солиднее и заманчивее, а теперь иду на попятный. Мне становилось от себя противно. За три дня до назначенной встречи я, наконец, решил хоть что-то предпринять.

В первую очередь, я подумал про Айсберг. Вправе ли я на столь ранних порах нашего сотрудничества взывать о материальной поддержке? Ведь пользы, как таковой, я им пока что не принес. В любом случае, заводить с ними разговор об этом пока рано. А что касалось Технополиса, то туда возвращаться я всяко не хотел.

Меня также посещала мысль о мелком воровстве, но я ее быстро, словно опасаясь, что кто-нибудь заметит, отогнал, объяснив это себе тем, что хоть и буду знать, где что лежит, но само оно мне от этого в руки не прыгнет. Толку от этих знаний не было. Более того, если эти знания слишком отчетливо будут написаны на моем лице, я могу навлечь на себя подозрения и серьезные проблемы.

Конечно, можно было бы попробовать поискать то, про что другие не знают, что не являлось бы чьей-то собственностью. Но мне даже в голову не шло, что в нашем до последнего клочка приватизированном мире это бы могло быть.

За два дня до встречи, я собрался с силами, накинул на плечи свое старое холщовое пальтишко для особых случаев, которые, к слову, случались редко, и пошел в ближайший медицинский центр диагностик. Я решил, что стоит попытаться заработать тем самым трюком, который применил к рабочему в реанимобиле. Больших сил стоило заставить себя заговорить с незнакомыми людьми, которым явно было не до этого. Больные, раздраженные, они огрызались, многие из них пугались, когда я подскакивал к ним неожиданно, с озабоченным лицом и грозились вызвать персонал. И тогда я поскорее уходил в другую клинику.

Некоторых мне все же удавалось разговорить и предложить свою диагностическую услугу по меньшим ценам. Сначала те полагали, что я их разыгрываю, но потом их рот расплывался в глупой улыбке и они спрашивали, будет ли на них наложен сглаз, если откажут или же прямо предлагали мне поискать что-нибудь посерьезнее, да подобросовестнее, нежели вот это.

Когда же дело доходило до демонстрации моей неоспоримой осведомленности, то тут их логика уже отключалась совсем, они впивались пальцами в свои сумочки, карманы и начинали громко угрожать вызвать полицию. И один раз вдогонку кто-то и вправду вызвал. Спасло меня лишь то, что я вовремя увидел подъезжающую машину прямо через стены дома и временно затаился на спуске в цокольный этаж какого-то ломбарда.

В свою очередь, медленно дрейфующий в окрестностях полицейский патруль навел меня на мысль, что я мог бы помочь органам в оперативно-розыскной деятельности. Пока бродил по городу, я успел обнаружить множество хорошо сокрытых под землей притонов. Проходя мимо базарных складов, я нередко замечал в банках и прочих консервах присутствие какого-то иного материала, не относящегося к содержимому емкостей. То же видел и в проезжающих фургонах. А количество граждан, притом, преимущественно маргинального подтипа, под одеждами которых чувствовались эскизы огнестрельного и холодного оружия, так и вовсе сделало меня нервознее, я стал чаще оборачиваться через плечо. На палисадниках же различал зарытые закладки, за дверными косяками и над колесами заброшенных машин. На окраинах лесов и в парке угадывал закопанные части человеческих тел. Однажды мне даже показалось, что я увидел свежий труп на четвертом этаже старого дома. Впрочем, я не был уверен, фигура просто лежала на полу, а рядом с ней валялось множество бутылок.

Моя способность предполагала ту осведомленность, что недоступна людям. И так как она была им недоступна, они не могли ей доверять. Куда бы я ни подался, каждый видел во мне афериста, в лучшем случае, старого и хорошо забытого знакомого, что разыгрывал или пранкера, что сейчас было в моде. А в худшем – террориста, что раскаялся и пришел с повинной или который пытается выдать все за чудесное прозрение, как знак свыше, призванный предотвратить намечающееся злодеяние, к которому он, разумеется, ну никак не причастен. Конечно, в такие сказки следственные органы не поверят. Им и не такое рассказывали…

За все это время, пока бегал, сталкиваясь всюду с отказом и угрозами в мой адрес, я понял одно. Да, я видел многое. Но я не мог никому дать это понять, не рискнув своей головой. Я был бессилен, несмотря на свою силу. Ничего не изменилось. Лишь чуточку стал осведомленнее. В этом мире подозрений, пессимизма, грязи и всеведущего контроля, моя способность не стоит ничего.

За день до встречи, я отчаялся совсем и побежал в парк, штудировать землю на предмет драгоценных металлов. Металлов, конечно, я находил много, вот только моя способность пока не позволяла определять их принадлежность. В основном всякие железные побрякушки, детали механизмов, даже антикварные часы, но уже поеденные ржавчиной и помятые гильзы.

Уже под вечер, когда сгущались сумерки, а я был грязный и вымазанный в грунте, но наловчившийся по силуэтам точнее угадывать возможный предмет, мне удалось откопать кольцо из чистого золота. Оно не было позолоченным, я это знал совершенно точно, так как не наблюдал в его толще контраст. И тогда за моей спиной зашуршали кусты, я быстро обернулся и в сердце произошел перебой. Воспаленные глаза, тощая, неподвижная фигура, в руках заостренная кельма. Запоздало вспомнив, что увидел неподалеку в этом месте закладку, я медленно встал и с зажатым кольцом в руке попятился. Тот провожал меня мутным взглядом до тех пор, пока я не скрылся за деревом.

И вот, уже на следующий день, утром пораньше я побежал сдавать кольцо в единственный известный мне ломбард, возле которого однажды затаился от полицейского патруля. Жирная клуша со сварливым лицом, что восседала за прилавком на табурете, не понравилась мне сразу. Она вырвала кольцо из пальцев и долго, ревностно его осматривала. За это время, от нечего делать, я практически полностью изучил ее тело. Терморегуляции в ее организме почти не проистекало. Хрупкие, чересчур пористые кости и дряблые мышцы окружал холодный жир, ступни были ледяными, в голенях застаивалась кровь, почки выглядели хлипко. Просвет сосудов в голову был сужен. Щитовидная железа разрослась, да это было и невооруженным глазом заметно по ее ворчливому зобу и истерично выкатившимся глазам.

– Тысячу! – неожиданно каркнула старая гарпия и внутри меня все упало.

– А разве в нем не меньше трех грамм…

– Тысячу!.. Берешь аль нет?!

Посверлив ее лицо взглядом, я заметил как вспыхнули ее миндалины в мозгу. Боится. Чуть ли не дрожит. Но ведь нападает, как мелкая, визжащая шавка…

– Беру, – процедил я сквозь зубы и сунул купюру не первой свежести в карман. Да, не разгуляешься. Лучше бы так его, кольцо, отдал Марте, но это бы выглядело как-то странно и слегка по-детски. Пожалуй, все-таки стоит перед ней извиниться и предложить прогуляться в каких-нибудь живописных местах. Пока эту неделю носился по городу, успел парочку таких для себя открыть.

А на вырученные деньги лучше накуплю, наконец, продуктов. Последние три дня так вообще ничего не ел, странно, как еще жив остался…

Сегодня люди были всюду. И в этом проявлялось, пожалуй, какое-никакое достоинство моего проницательного ока. Экономия нервов и времени на всем, в чем остальные полагались только на удачу. В ситуациях, где невозможно было просчитывать наперед или убеждаться в чем-то раньше, чем увидишь собственными глазами, я имел небольшое преимущество.

Там, где обычный человек врезался в выскочившего из-за угла другого, я уже сворачивал в соседний переулок, в котором вероятность подобного была ниже. Там, где люди спешили успеть к самой короткой очереди к кассе, я уже стоял у той, где потела всего дюжина счастливчиков. И даже, несмотря на то, что в очереди неподалеку людей было меньше, моя все равно редела быстрее, а все потому, что более резвый и энергичный фейерверк потенциалов в головах покупателей, заблаговременно замеченный мною, не давал им подолгу застаиваться у кассы.

Там, где потребители со знанием дела ощупывали консервы и бутылки с молоком, где с недоверием разглядывали хлебобулочные изделия на предмет исчерпавшего себя срока годности, я же, не сбавляя темпа, избирательно хватал самые светящиеся, а значит, самые сочные и спелые фрукты или же указывал пальцем на самые свежие – из перечня доступных – ломти мяса, в которых активность бактерий еще не обрела верх.

Я приближался к своему дому. Плечо оттягивала приятная тяжесть сумки до краев напичканной едой, а вечером мне предстояло увидеть девушку, о которой другим оставалось только мечтать. Достойное завершение недели, улыбка не сходила с моего лица.

Больших усилий стоило сохранять взвешенность и мастерство в приемах кухонного поединка, который я назначил всем продуктам, что только выстроились на разделочной доске. Несмотря на предвкушение в кои-то века роскошного обеда, все действия, которые я только исполнял, сейчас казались не более чем нервным способом скоротать оставшиеся часы до встречи. Все эти дни я еле сдерживался от того, чтобы не позвонить ей, вновь услышать ее голос, напомнить о себе, удостовериться в том, что наш договор преисполнен прежней силы. Но это бы выставило меня перед ней суетливым, чересчур озабоченным, а это могло бы и оттолкнуть. Но до встречи уже оставался час.

Бросив макароны самостоятельно вариться на огне, я наконец-то написал ей, и ответ не заставил себя ждать.

«Извини, возникли трудности. Увидимся в Айсберге».

С секунду я без выражения смотрел в телефон, а потом не глядя отшвырнул его куда-то в сторону мятой кровати. Ну и ладно. Все равно денег не осталось.

Я даже немного подивился тому, как спокойно это воспринял. Но все события, произошедшие за неделю, все мельтешение людей, их суета в транспорте и мое метание среди них внезапно дали о себе знать. На меня обрушилась долгожданная усталость, все эти дни без сна и подозрительная бодрость улетучились в одну секунду.

Я вывалил себе в тарелку разбухших и скользких, как слякоть, макарон. Переварились. Недобросовестно разведя чай, я взгромоздил все приготовленные блюда на поднос, как вдруг мои ноздри настороженно дернулись. Нет, надеюсь, это не то, что я думаю.

Кот таки пробрался в тумбочку, которую так всегда неистово скреб, и разлил адски воняющее моющее средство. Но нет, отсюда она казалась плотно закрытой. Прибежав в комнату, я удостоверился в этом глазами. Однако запах хлора по-прежнему стоял в ноздрях.

Я мотнул головой, чтобы его стряхнуть, но голова дернулась с заметным опозданием и как бы сама по себе, и еще мне показалось, будто я это только что вспомнил. Сама мысль о том, что я это вспомнил, была очередным воспоминанием, тем временем перед моим лицом уже почему-то маячил прохладный ламинат с расплывающейся от моего дыхания испариной. Это уже было…

Настоящий момент казался непрерывно воссоздаваемым прошлым. Я обхватил руками затылок… нет, свое лицо, которое перетекло в затылок, лопатками я уже чувствовал неудобно жесткий пол. И вот я уже спохватываюсь, что вспоминаю это, сидя на полу. И тут на меня снизошло. Здесь я был впервые, и человек, сидящий на полу, мне незнаком. Но кем я был до этого? Мы оба жили в его теле и равноправно могли им управлять, но незнакомцу не было это известно. Вот я подбираю под себя ногу, а он вскрикивает и озадаченно смотрит на нее… Почему он так удивлен? Потому что… я этого не делал?

– …в медиальных височных отделах полушарий располагается парная структура гиппокамп, и его повреждения приводят к а-ааа… Щеку ожгло болью.

Это я врезал себе пощечину. Но ладонь будто прилипла и растеклась по щеке. Нет, это снова был прохладный ламинат…

– …нас хотели привлечь к уголовной ответственности за оскорбление чувств верующих!.. прикройте дверь…

Я попытался заорать, но такого воспоминания не нашлось. Меня не стало.

* * *

Очнулся я уже где-то ночью. Во рту стоял металлический привкус крови, кончик языка пощипывало. Голову ломило, жутко больно было даже поворачивать глаза. Взгляд вместе с мясом отрывался от точки, на которую был наставлен, поэтому осматривался я медленно и осторожно, давая ему аккуратно отлипать от стен. Тело ныло, а связки огрызались болью, как если бы я их неудачно потянул. Проведя ладонью по лицу, я стер с губ кровь и вспенившиеся слюни.

Это что, эпилепсия? – с ужасом подумал я. Такого и врагу не пожелаешь.

Ни тебе одинокого дрейфа по реке, ни права на владение водительским удостоверением. Список ограничений был достаточно обширный, а вероятность умереть раньше уготованного мне генами срока многократно возрастала. Это сейчас я рухнул в припадке у себя дома, именно в этот раз мое падение не завершилось положением на спине, в котором есть риск захлебнуться от собственной крови, хлынувшей из прокушенной от судорог губы. Вот и первые побочные эффекты моей метаморфозы. Как же хорошо, что я не пошел сегодня на свидание.

Тяжело вздохнув, я вскарабкался на кровать, решив предаться отключке, на сей раз уже исключительно по своей воле.

* * *

Утром мне показалось, что мной снова овладел приступ. В глазах рябило, тело содрогалось, и даже кровать дребезжала. Последний факт, однако, заронил сомнение, что содрогаться мог я.

Приподнявшись на локтях, я осмотрелся. Кот беззвучно разевал рот в мою сторону. Стоило мне только податься вперед, как в уши запоздало ударила какофония неблагородного звучания всех бытовых явлений, опорной нотой которой служил рокот перфоратора и треск стены. На полу, возле этого сотрясающегося холста брутального художественного искусства, блестели маленькие осколки разбитого стекла. Картина, подаренная нейрохирургом, была разбита вдребезги.

Ну всё.

Сонливость отступила. И без прояснившегося рассудка я вдруг четко осознал мысль, конкретную и выразительную, единственно черного цвета – я нечеловечески ненавижу этого ублюдка с дрелью.

Будь там креативная резьба узоров или же штробление каналов для коммуникационных сетей, да хоть сам ноев ковчег, который он в неистовом безумии вознамерился в одиночестве воздвигнуть – мне было уже все равно.

Я подскочил к стене и стал на него смотреть. Стена же, опознав меня и мои возможности, безо всяких промедлений стала прозрачной, как и все вокруг. Но только для меня.

Прямо передо мной скрючилась фигура ненавистного мне человека. Он что-то остервенело выскабливал в стене, отчего во все стороны разлеталась бетонная крошка, так походившая на искры, что сверкали, но только до тех пор, пока не упадут и, соответственно, не утеряют ту кинетическую силу, которая заставляла их в этом информационном поле тлеть.

Я пожирал его всевидящим, но все же бессильным взглядом. Да, я видел отсутствующий сегмент легкого, удаленный, по-видимому, в результате угрожающих жизни осложнений от туберкулеза. Да, от моего внимания не ускользнул и асимметричной мощности сигнал, неравномерно стекающий по периферии от мозгового центра. Имей я знаний чуть больше, я бы наверняка нашел и причину всей его неадекватности, столь ожесточенно домогающейся моих ушей, но даже при таком раскладе я не мог бы сделать ему ровным счетом ничего. Даже если бы я его застал за делом, противоречащим законам уголовного кодекса – а за эту неделю таких я наблюдал просто немерено, – все равно не смог это доказать, не посвятив правоохранительные органы в метод его разоблачения. А лишние вопросы мне не нужны…

Еще некоторое время полюбовавшись ублюдком через стену, я все же решил со своей расправой немного повременить. Будет время, обязательно исследую его обитель лучше, проанализирую его организм, предположу его психические отклонения, на которых можно будет сыграть, в общем, буду, словно клещ, отчаянно цепляться за все, что хоть как-то могло бы мне послужить орудием для шантажа или нейтрализации его бесчинства законным способом. Осторожно сметя осколки в кучу, я уже хотел было учинить генеральную уборку, тем более что жирный слой слежавшейся пыли в углах зала и коридора более чем располагал взяться за это поскорее, как мой телефон издал трель. Звонили со скрытого номера. Нахмурившись, я принял вызов.

– Да?

– Не отвлекаю? – нетерпеливым голосом спросил звонивший.

– Нет, – настороженно ответил я, мгновенно узнав голос. Это был глава третьего уровня Айсберга.

– В общем, мы приготовили все необходимое для дальнейших исследований, – торопливо проговорил он, явно позабыв от охватившего его научного возбуждения о таких формальностях, как банальное приветствие и обращение по имени, – как насчет сегодня в обед? Можешь не сомневаться, тебя ждут захватывающие дух эксперименты!

Мне почему-то вспомнились бедные мартышки, коих подвергали вивисекции.

– О, это безусловно подкупает. Главное, чтобы мне не во вред.

– Ни в коем разе, разрази м… Мм, да и как можно задумываться о вреде, когда на кону неразрешимая доселе загадка Вселенной?! – возмутился он.

– Хорошо-хорошо, договорились, – поспешно отозвался я и, кое-что вспомнив, небрежно добавил, – доеду самостоятельно.

– Ждем, – коротко ответил он и отключил трубку.

Посмотрев на часы, я убедился, что начинать уборку бессмысленно и даже готовить себе завтрак времени нет. Бросив голодный взгляд на поднос с засохшими блюдами, я решил, что вполне смогу дотерпеть до их роскошной столовой.

И снова еда выглядела как-то неправильно. Выкинув ее в мусорное ведро, я начал собираться. Но за дверцей шкафа меня ожидало новое, неприятное открытие. Сосед копался в моих вещах. Разумеется, это был он, так как больше никто не мог этого сделать! Я был в отключке, а кот пока еще не научился открывать шкаф и настолько избирательно перебирать вещи. Тут и рубашка, соскользнувшая с вешалки. Полотенце, сдвинутое в другой угол. Паспорт на краю полки. На кой черт он ему сдался?!

Яростно набрав его номер, я ожидал вразумительного ответа, но никак не монотонных гудков. С каких это пор он не берет трубку?! Что он искал в моих вещах?! И как только можно было мне сейчас уйти, оставив висеть очертания этого неотложного вопроса в воздухе?

Но делать было нечего. Насыпав демонстративно ворчащему коту корм в миску, я торопливо вышмыгнул из дома.

Глава 10. Алиеноцепция

– Так чего мы ждем?

– Когда подтянутся все остальные, – объяснил мне сидящий напротив начальник третьего отдела в Айсберге. – Смотрю, уже не терпится начать? Признаться, не тебе одному, – подмигнул он.

– А кто эти остальные?

– Специалисты из других областей, их ассистенты и даже, – тут он неоднозначно ухмыльнулся, – гость из столицы, магистр философских наук. Сегодня в нашу лабораторию стягиваются все важные шишки, поэтому я очень рад, что ты не опоздал.

– Ого. Тогда вам повезло, что припадок не застал меня сегодня утром.

– Какой припадок? – подпрыгнул на месте нейрохирург. Я глянул в его округлившиеся, как у совы, глаза и понял, что вырос нейрохирург на отечественных сериалах. Играть он совсем не умел.

– Эпилептический.

– Ты уверен? – ахнул он. Я еле сдержал улыбку, представив, как бы он ужасно играл в какой-нибудь драме. – Ты уверен, что это был именно эпилептический припадок?

– Да. Сначала был сбой в мыслях, нечто вроде деперсонализации… А затем судороги. Такие, что даже язык прикусил, – в качестве доказательства я высунул его кончик.

– Никаких увечий не вижу, – мельком осмотрев его, промолвил нейрохирург.

– Но ведь еще вчера же шла кровь. Хотя в слизистых регенеративные процессы проистекают быстрее… Я точно помню, что прикусывал, – осторожно проведя языком по кроне зуба, неуверенно сказал я.

– Я верю тебе, – сказал нейрохирург, как бы невзначай поправив свои чудо-очки. Глядя на ссадины и ожоги от горячей воды, испещрившие всю его ладонь, я гадал, что у него на уме. К чему этот дешевый спектакль…

– …но мы тщательно изучали снимки. И если бы там были хоть малейшие морфологические изменения в тканях, провоцирующие эпилепсию, мы бы сразу же их нашли. Никаких следов ушиба нет, кроме новообразований. Но это не опухоль, это функционирующая ткань, как и все остальные отделы мозга, так что, – он растерянно покачал головой, – странно. В любом случае мы сегодня снова прибегнем к МРТ, на случай если что-то упустили с прошлого раза. И да, происходило ли еще с тобой что-нибудь… странное?

– Странное? – с насмешкой переспросил я. – На фоне того, что я уже имею? Ничего необычного, я бы сказал.

– Это точно. У тебя, наверное, что ни день, то открытие, – завистливо вздохнул он, – кстати, по этому поводу к нам сегодня приезжает команда физиков-исследователей в области термодинамики. Жаждут с помощью тебя ответить на парочку все еще неразрешимых вопросов. Не волнуйся, – успокоил он, заметив, как набежала тень на мое лицо, – грузить они тебя не будут. Просто ты, так скажем, говорящий измерительный прибор, способный подтверждать наши догадки. Так было ли у тебя нечто странное наподобие того же приступа?

– В еде почти не нуждаюсь, – задумавшись, вспомнил я, – и мало сплю. Последние дни почти не спал совсем… разве что сегодня ночью.

– И никакой усталости? – вскинул брови глава третьего уровня.

– Нет. Да и бессонница не в тягость, если честно. Снова чувствую себя ребенком, который активно познает мир…

– На маниакально-депрессивное расстройство не похоже, – нахмурился он.

– А еще хлор, – воскликнул я, – накануне приступа меня преследовал запах хлора.

– Хлора? – на этот раз удивление нейрохирурга было искренним. – Ну, боюсь, что у тебя какосмия. Субъективные обонятельные галлюцинации. Вызваны они, по-видимому, ушибом, который повредил обонятельные пути, ведущие к коре головного мозга.

– Замечательно, – мрачно резюмировал я. Нейрохирург промолчал. Он с каким-то легким подозрением посматривал мне в глаза.

– А знаешь… – задумчиво подметил он, – а ведь ты не моргаешь.

Я опешил.

– Разве?

– Да, – он уверенно моргнул, – на моем интерфейсе твой показатель частоты моргания молчит с того самого момента как ты пришел. Ты за собой этого не замечал?

– Это… это же как бы… – замялся я, невольно сосредоточив все свои чувства на веках. Те в самом деле даже ни разу не шелохнулись, – да за таким же никто не следит обычно. Это ведь безусловный рефлекс.

– Ты прав, – согласился нейрохирург, снова быстро моргнув. Потом еще дважды. Я тряхнул головой. Не хватало еще теперь замечать каждый раз, когда кто-то моргает.

* * *

В зал стягивалось все большее количество людей. Были среди них и старые и молодые, но всех объединяла общая черта – пристальный, взвешенно-маниакальный взгляд, которым они облепили меня со всех сторон. С подобным интересом разглядывают, скажем, редкий минерал или же необычайного расцвета лягушку, основную ценность в которой представляет вовсе не ее уникальная неповторимость, а пигмент, дарующий удовлетворение жажде к новизне. Эдакий философский камень, который во что бы то ни стало необходимо извлечь, даже если на пути стоит непрерывность биоритма его носителя. Я чувствовал себя полезным ископаемым, антиквариатом, выставленным на аукционе неадекватных богачей.

Мне становилось неуютно, в голову настойчиво лезли всякие вопросы, которые мне не терпелось всем им задать. Глупые вопросы, для опровержения моих параноидальных домыслов. Но именно само осознание всей их нелогичности сдерживало и придавало сил. Эти люди – лучшие из лучших. Венец цивилизации, борцы за продвижение вперед!

Они слишком благоразумны, чтобы позволить мне пропасть в бездне их исследовательского интереса. Подобные доводы рассудка угнетали мою тревогу, более того, я был уверен, что где-то среди них стоит венец гармонии человеческих пропорций, который хоть и не блистал отзывчивостью, но, несомненно, был способен ободрить.

Я проштудировал толпу собравшихся тем самым бессовестным приемом, который они сегодня хотели изучить. Но сколько бы ни смотрел, того самого пространственного соотношения линий её тела я не находил. Я уже хотел было уточнить насчет нее у нейрохирурга, как дверь в помещение в который раз открылась, и зашла она. Невероятная, все так же радующая глаз, но…

Лицо её было осунувшимся, бледным, а взгляд, обычно провоцирующий дрожь в коленках слабонервных, был потухшим. Теперь он уже не порабощал, а призывал насторожиться и выяснить, что с ней не так. С точки моего экстраординарного зрения, я в целом отметил упадок яркости ее внутреннего света, выступающего здесь показателем слаженности всех поддерживающих в ней жизнь биохимических реакций. Сейчас этот свет тлел в энергосберегающем режиме. Был он направлен внутрь самого себя, не растрачивая, как раньше свою обольстительную силу.

Заметив мой испытывающий взгляд, она кивнула, попутно одарив слабой улыбкой. Я коротко кивнул в ответ, да и вообще, захотел к ней подойти, спросить о том о сем, о чем угодно, что вполне могло сойти за повод посмотреть на нее вблизи. Но как раз в этот момент на мое поднимающееся плечо рухнула ладонь, а над головой раздалась негромкая, но выразительная речь старца.

– Мои друзья и коллеги, – отчетливо прокряхтели над моей головой, – прежде чем начнем, я бы хотел услышать ваше мнение… о моей теории возникновения этой новой грани восприятия.

Все незамедлительно затихли и с интересом уставились на выступившего.

– Гость из столицы, – шепнул мне нейрохирург через стол.

– Не знаю, как вы, – продолжал дряхлый профессор философских наук, снова похлопав меня по плечу, – но я в этом вижу отчетливую закономерность, заданную нашей изобретательной природой. С самого начала, с самой первой клетки, она стремилась использовать окружающую среду как инструмент для выживания.

Начав с чувствительности к теплу и летучим молекулам, эволюция достигла, казалось бы, потолка, наделив существ восприятием к волнам электромагнитного излучения. По большому счету, к видимому спектру. Быстрый, не имеющий массы, проскальзывающий куда угодно и доносящий обо всем… Почти обо всем.

Казалось бы, что наиболее удачного приспособления для мировосприятия не сыскать. Но окончательно преодолеть все существующие ограничения ей не удавалось. Ведь видимый свет легко перекрыть. Да и в отличие от материи он не стоит на месте, а для его существования нужна непрерывная трата энергии. Но дают ли нам все эти ограничения повод утверждать, что до следующей ступени изобретательства природе не допрыгнуть? А что, если перед нами новая строка эволюционных экспериментов, цель которых – не замечать любую из всевозможных преград на пути к необходимому для жизни восприятию?..

Я считаю, перед нами заслуга наших кропотливых побуждений, услышанных Вселенной, – торжественно вскричал он, – награда, которой мы обязаны гениальной эволюции…

– Случаю, – перебил его голос, раздавшийся из-за дверей. Все обернулись. Присмотрелся и я. Удивлению моему не было предела.

– Обязаны мы случаю, как и сама эволюция, что действует вслепую и наугад, – спокойно возразила мой преподаватель по нейрофизиологии.

* * *

– Давайте мы не будем забывать, что поспособствовало развитию экстрасенсорных привилегий нашего исследуемого, – напомнила она, неторопливо приближаясь к круглому столу. – Разве он что-то утверждал про странные видения, посещавшие его в детстве? Или, быть может, в его родословной присутствовали ведьмы? Давайте-ка не будем восхвалять отсутствующий здесь замысел. И переведем все свое внимание на последствия, жертвой и любимчиком которых он поневоле стал, – закончила она, замерев возле нас с философом.

– Вы? – не веря своим глазам, спросил я, – так вы…

– Как и вы, – с ухмылкой перевела на меня свой разноцветный взгляд лектор, – живем, как это говорится, двойной жизнью…

Она обернулась ко всем остальным.

– Чего мы ждем? Подготавливайте томограф.

– Не все еще пришли, – проворчал какой-то пожилой профессор с белоснежными бровями, демонстративно глянув на свои наручные часы.

– А так уж ли мы нуждаемся в их присутствии? – удивилась лектор. Слегка надменная, возвышающаяся над всеми чуть ли не на голову. Ее облик прямо-таки бросал вызов всем присутствующим. – Стало быть, не так уж они и компетентны в решении предстоящих вопросов, раз до сих пор еще не здесь.

– Это неприлично! – тут же разбушевался один из ученых, что демонстрировал мне адаптаторы в прошлый раз. – В свете профессиональной этики, это неуважительно по отношению к коллегам – не брать их в расчет!

– Неуважительно растрачивать ограниченный ресурс – время. В свете всех существующих и неизменных правил, что не подвластны нашему влиянию, есть вершина иррациональной дерзновенности не брать в расчет драгоценное течение времени вперед, – уверенно парировала она, внезапно во все глаза уставившись на вымотанную Марту. Та поймала на себе ее откровенный взгляд и как бы невзначай скользнула за спины двух израильских математиков. Странно покосившись на стоящего рядом со мной нейрохирурга, она продолжила:

– …а этику, созданную нами, мы можем изменять буквально на ходу. Если они настолько зависимы от обстоятельств, что не способны заявиться вовремя, то почему мы должны быть образцом сопротивления делам, не терпящих отлагательств?

Некоторые из исследователей продолжали противиться, но большинство уже повскакивало со своих мест, явно обрадованные возможностью немедленно приступить к экспериментам. Это напоминало ушлых гостей, что, придя на торжество, с нетерпением ожидали завершения бессмысленных тостов, чтобы перейти, наконец уже, к роскошной трапезе. Томограф приветствующе загудел, и я, не дожидаясь приглашений, с готовностью разместился на выдвижном ложе.

* * *

– Нарост прилегает к ней только с право-нижней стороны. А почему не слева? – бормотала себе под нос лектор, внимательно разглядывая снимки. Тем временем другой ученый вслух констатировал результат:

– У него подавлена рецепция, воспринимающая тепло и осмотическое давление. Также внешняя хеморецепция угнетена, нюх и чувство вкуса ослабли. Но, тем не менее, деятельность мозга по-прежнему на высоте, будто все эти угасшие чувства скомпенсированы работой других. Прошлые показатели активности остались неизменны. Предельно перенапряжена теменная доля. Активно вовлечен в процесс гипоталамус. И точно так же отдел возле прецентральной извилины все еще испускает множественные потенциалы действия…

– Так с карусели, ты говоришь, упал, – внезапно обратилась ко мне мой учитель, – крутилась она против часовой стрелки, не так ли?

– Хм, секундочку, – задумался я, погружаясь в воспоминания, – да, верно! Думаете, это как-то связано?

– Почему бы и нет? В поиске ответа все мысли хороши. Даже самые абсурдные. Ведь по результатам МРТ цитоархитектоника[26] этого нароста отличается от его соседних отделов. Более того, подобного строения на клеточном уровне еще не встречалось мне ранее. Фактически, это образование можно считать пятьдесят третьим полем Бродмана, – торжественно закончила она, но, наткнувшись на мой недоуменный взгляд, добавила, – на данный момент науке известны только пятьдесят два. А значит, разумеется, оно не могло самостоятельно сформироваться.

– Так как оно у меня могло возникнуть? – спросил я, с каждым новым вопросом чувствуя себя все более глупым. Как ни крути, это мой учитель и сейчас происходит непроизвольная оценка моих знаний.

– Тебе известен принцип действия центрифуги, – уверенно начала она, – центробежная сила распределяет жидкости, частицы, да что угодно в порядке нарастания величины их удельного веса. Крутился ты против часовой, а значит, более тяжелые компоненты мозговой ткани сместились вправо. Увы, нам пока неизвестно, что именно поменялось в ее структуре. Но, закрепив эффект ударом головой о землю, ты наверняка поневоле создал принципиально новую нервную ткань, с уникальной конфигурацией нейронов, которая никогда не возникла бы естественным путем.

– Значит, случай произошел со мной и в самом деле необычный. Прям как-то даже и не верится, – нахмурился я, – это больше похоже на притянутое за уши оправдание со стороны случая, что захотел меня всем этим наделить. А не на проявление ничтожной доли вероятности…

– Оправдание со стороны случая? – лектор втянула губу, будто пробуя эту формулировку на вкус, – гм… оправдание… Хах, – на ее лицо наползала задумчивая отрешенность, – а ведь… гм… ну да, ну да…

– Эй, привет, – окликнул меня тот самый рыжий парень-ассистент, что в прошлый раз сидел рядом в столовой, – прошу прощения за опоздание, – виновато улыбнулся он навстречу очнувшемуся взгляду лектора, – я изучал образец твоей еды, что ты оставил.

– Ну-ка, – заинтригованно откликнулся я.

Он осторожно извлек из своего халата предметное стекло со сплющенной на ней каплей некогда пропавшей еды и положил его передо мной на стол.

– В ней не осталось ничего, что можно было бы назвать пищевой ценностью, – покачал он головой, – это просто балласт. Галимый балласт, настолько пустой, что в ином контексте его можно было бы назвать рафинированным балластом. И подобное обстоятельство, с научной точки зрения, вызывает некоторый курьез, ведь естественным путем такого радикального соотношения ценных и бесполезных компонентов не добиться.

Нейрофизиолог аккуратно взяла в руку образец и стала его сосредоточенно рассматривать.

– Интересно, как же в итоге нарекут твой способ восприятия в научных журналах? Должно быть, оком Саурона, – хохотнул молодой исследователь.

– Алиеноцепцией[27], – не отрывая глаз от образца, мгновенно отозвалась лектор.

– Алиеноцепция? – рассмеялся парень. – Ну, тогда он будет незаменимым в экспедициях на незнакомые планеты.

– Вам стоило бы поменьше увлекаться фильмами, – сухо отозвалась нейрофизиолог, – герр Август Полкомайзер, – повернувшись к главе третьего уровня, она насмешливо изобразила реверанс, – никак не найду времени уточнить у вас одну деталь, касательную эксперимента с сейфами.

Тот от звука своего имени вздрогнул. На морщинистое лицо упала тень, истерзанные ладони скользнули в карманы халата.

– Какую?

– Мне на ум пока что не приходит ни одного убедительного ответа, который мог бы доступно объяснить его пространственную ориентацию.

– Гм, мы пока что озадачены более основополагающими вопросами данного феномена, конкретно…

Отвлекшись от разговора, я решил поискать в зале Марту.

– Простите, не видели девушку? – проталкивался я через ученых, но те либо переспрашивали на незнакомом языке, либо с азартным видом пытались меня задержать меня для каких-то своих расспросов. Отбиваясь от очередного гостя, я всевидящим оком почувствовал ускользающую из зала тень.

Ссутулившийся, явно старающийся не привлекать к себе внимания силуэт прекрасной девушки, чей вид сейчас, впрочем, как и ее внутреннее состояние, не соответствовали её укоренившемуся званию мисс Айсберг. Скорее, увядающий цветок, с безнадежно потемневшим в месте перегиба стеблем. С грустной задумчивостью я проводил её своим вниманием до лифта.

– …будь он хоть трижды гений, но мозговая ткань не способна столь быстро консолидировать и схематизировать незнакомый код информации об окружающем мире в считанные секунды, – услышал я недалеко от себя голос лектора и стал протискиваться к нему.

– А что, если его зрительная память о размерах объектов, накопленная в течение жизни, интегрируется с получаемыми сигналами их формы? – спорил с ней нейрохирург. – Что, если ландшафт в его голове вырисовывается за счет опознания в сигнале сходств с объектом, который ему доводилось видеть раньше глазами? Ведь форму предметов он воспринимает по контрастирующим границам между воздухом и самим предметом. Все может быть построено на узнавании и угадывании.

– А вот это уже… вполне может быть, – одобрила лектор.

– Да и вообще, взять в пример ту же парейдолию, – увереннее продолжал нейрохирург, – когда люди в россыпях лунных пород видят лицо инопланетянина, а в потеках воды на стене – персонажей из святой книги. На фоне этого присущего людям поиска визуальных сходств, собственно, и может быть основана его картина. Опыт-то об окружающем мире он накопил вполне достаточный…

– Логично, – подхватила она, – но нам следует подтвердить это предположение, отследив активность среднего мозга, что конвертирует сигналы, синхронизируя их со словарем зрительных образов из памяти, а до тех пор – это лишь изящная теория…

Полкомайзер горячо закивал, и уже хотел было уточнить, что так же стоит им исследовать помимо всего прочего, как нас окликнула группка ученых.

– Сейчас мы проведем эксперимент с гипобарической камерой, – воодушевленно провозгласил глава третьего отдела, нетерпеливо потерев покрасневшие ладони, – ты когда-нибудь пробовал забираться на высокую гору? Прыгал с парашютом? – спросил он, наткнувшись на мой недоуменный взгляд. – Эта камера воссоздаст природные условия, которые царят на Эвересте. Не волнуйся, все будет под нашим чутким контролем.

– Если я не ошибаюсь, атмосферное давление на вершине Эвереста не позволяет продержаться и минуты, – напряженно выговорил я.

– Между вершиной Эвереста и привычной нам земной поверхностью нет мгновенно открывающейся дверцы, как здесь, – демонстративно проведя рукой над люком гипобарокамеры, успокоил он, – да и профессиональные водолазы часто ее используют для тренировок.

– А что вы хотите выяснить за счет этого эксперимента? Мою живучесть? – нервно усмехнулся я.

– Что ты, разрази гром, – отрицательно мотнул головой нейрохирург, – мы хотим узнать, как тебе удается контролировать давление вокруг себя.

– И как же вы это выясните?

– Видишь ли, наше устройство оснащено специальными камерами, что визуализируют газодинамические явления. Про метод Шлирена что-нибудь слышал?

* * *

Как только за мной захлопнулся люк, тут же вспыхнул галогенный свет, что залил всю полость камеры. Я осмотрелся. Эта камера скорее походила на цилиндры, кои поднимались из подземки на поверхность Айсберга. Или на вертикальный турбо-солярий. Или обтекаемой формы шкаф, в котором можно затаиться в коварном ожидании суеверной девушки. Барокамера содрогнулась и загудела. На потолке приоткрылись заборники, в них с шипением стал втягиваться воздух. Дыхание тотчас приостановилось.

– Дыши, как ни в чем не бывало, – вырвался указ нейрохирурга из настенных динамиков, – если почувствуешь сильный дискомфорт, сразу говори.

– Обязательно скажу, – съязвил я, – особенно, когда здесь будет вакуум, немедленно крикну вам об ощущениях.

– Не будет, – серьезным голосом прошипел динамик, – понизить до тридцати килопаскаль.

Свист засасываемого в заборники воздуха стал чуть глуше. Однако никакого дискомфорта я испытывать пока еще не начинал.

– Сильнее, – прогудел динамик, – двадцать килопаскаль.

Подвигав перед собой растопыренными ладонями, я ощутил, что сопротивление несколько упало, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы ощутить тревогу существу, чья жизнь вращается вдоль цикла Кребса[28]. Мне показалось, что воздуха в легких стало не хватать.

– Сколько это будет еще длиться? – громко спросил я, попутно удивившись тому, насколько расплывчат был мой голос.

– Мы приближаемся к отметке Эверестского атмосферного давления, – глухо прошепелявил громкоговоритель, – сто пятьдесят миллиметров ртутного столба.

В меня стала закрадываться паника. Заболела голова. По телу растекалось некоторое стеснение кожи, а во рту я даже ощутил жжение. В глазах стало мутнеть, и я что было сил двинул кулаком по панели. Звука от удара как такового не последовало, но тело вдруг со всех сторон обдало живительной прохладой, я снова услышал воздушный свист заборников.

– Молодец. Эксперимент завершен, – четко отрапортовали динамики.

– Вам удалось что-нибудь обнаружить? – тяжело дыша, спросил я.

– Да, – странным голосом произнес нейрохирург.

– И что? – нетерпеливо поторопил я.

– Ты должен сам это увидеть, – ответил он, и свет внутри камеры погас, а внутренняя блокировка люка с характерным звуком отключилась.

* * *

Весь зал охватило нездоровое оцепенение, как если бы только что по всем новостям оповестили о межконтинентальной баллистической ракете, неотвратимо летящей прямо на нас. Обстановку в некоторой мере разряжал какой-то активно жестикулирующий ученый, тараторящий на немецком, то и дело вскрикивая и срываясь на фальцет. Кто-то качал головой, кто-то неотрывно таращился на экраны. Нейрофизиолог, она же мой учитель, морщилась.

– Да прекратите вы уже, наконец, – не выдержала она, выкрикнув немцу, – кто-нибудь, угомоните его, – обратилась она к остальным.

Но вместо этого загомонили все, вспыхнули горячие споры, завязались словесные перепалки.

– Что происходит? – подкравшись, спросил я главу третьего уровня.

– Видишь ли, мой мальчик, то, что нам сейчас довелось увидеть, ставит под сомнение половину всех известных фундаментальных законов, высмеивает не одну сотню образовательных учебников и разносит в прах предметы гордости и достижений в области естественных наук, – он колпачком от ручки вбил команду на клавиатуре одного из компьютеров, – смотри.

Я уставился в экран.

– Обычно этим методом выявляют дефекты отражающих поверхностей. Но здесь нашей целью были перемещения воздушных слоев… Мы жаждали понять, как тебе удается их контролировать, – он повел пальцем над изображением вдоль текстур, что очень сильно напоминали чрезвычайно текучие потеки грязи. Среди них я узнал свою темную и неподвижную фигуру. Вокруг меня же все бурлило, я будто бы стоял в бане посреди густого пара, чьи очертания были остро выражены и четки.

– Наши догадки были весьма абсурдны и нелепы, но никто даже не рискнул предположить, что контроль здесь опосредован… Ничем.

Потеки вокруг меня редели, успокаивались, однако тонкая прослойка, плотно прилегавшая к фигуре, не исчезала. Фигура задвигалась, напомнив о незабываемом ощущении убийственной пустоты, не оказывающей сопротивление ладоням.

– То есть как ничем?

Он молча указал пальцем в углы изображения. Там, на фоне воцарившегося конвекционного спокойствия, мерцали какие-то клубки, в которых активность была прежней. Более того, завитки потоков в этих самых клубках были чрезвычайно сплочены, закручены, что явно было опосредовано неведомым сжатием, которое их смыкало и зацикливало в точку.

– То есть, между вами нет никакого проводника. Ты не просто концентрируешь воздух вокруг себя, ты удерживаешь его в компактных сгустках на расстоянии. На дистанции, которая не заполнена ничем.

Я безмолвно наблюдал за этими клубками, что сгруппировались над моим мутным силуэтом. Внезапно они полностью исчезли, растворились, как тень от спрятавшегося за грозовыми тучами солнца. Спустя мгновение моя фигура отшатнулась и тут же нанесла удар по обшивке камеры. Воспроизведение видео остановилось.

Тем временем мой учитель по нейрофизиологии уже вовсю делилась мыслями с присутствующими.

– То самое образование возле двигательного отдела, как оказалось, генерирует эти странные разряды вовсе не вхолостую. Оно посылает сигналы. Но не мышечным или каким другим клеткам тела. А тому, что вне тела, что его окружает. Неодушевленным предметам. По типу беспроводной сети.

– Это немыслимо, – прокатилось среди ученых.

– Те неведомые нам сигналы, что издаются каждым кусочком материи, воспринимаются его алиеноцепцией. Стало быть, обратная связь осуществляется по ее наводке и по тому же принципу, без потерь.

Другой вопрос, как происходит внедрение команды в неодушевленную частицу материи. Если мышцы на сигнал мозга отвечают сокращением, а клетки тела – химической реакцией, которая запускает каскад других, то что ты, – она перевела взгляд на меня, – вызываешь в сгустке воздуха?

Почему этот клочок газа, не подвергшийся ни капле кинетического воздействия, в то же время, вопреки действующим силам гравитации, следует за тобой и в точности выполняет все приказы?

Еще до обнародования ей главного сегодняшнего вопроса я задался этой дилеммой сам. Я прощупывал своей так называемой алиеноцепцией пространство вокруг в поиске тех самых уплотнений, которые наблюдал в видеозаписи эксперимента.

И если поначалу это было столь же мучительным, сколь и выявлением аромата духов заложенным носом, то в какой-то момент меня попросту озарило.

Это было сравнимо с моим вышеупомянутым носом, крылья которого я вдруг обнаружил в поле своего зрения. Это было словно дыханием, расширением грудной клетки и втягивающей силой легких, внимание на которые я внезапно обратил…

…и начал принимать участие.

– Не знаю, как вам это объяснить, – завороженно произнес я, – но это похоже на фантомную конечность, которой я способен управлять. Но при этом совершенно не чувствую положения, в котором она находится относительно меня… Не воспринимаю давления, которое она испытывает… И все остальное… Короче говоря, она как бы лишена моего соучастия, но при всем этом я могу ею шевелить.

– Короче говоря, импульс в один конец и без ответной реакции, – подытожил какой-то ученый.

– Но сам по себе импульс не может же нести сокращающей и заставляющей двигаться силы, – вклинилась лектор, – наверняка это, как и в теле, обычная команда, снимающая запрет на высвобождение энергии. Но если в организме предохранитель снимается с замка макроэргических молекул АТФ[29], то что это может быть в молекуле воздуха? Что он высвобождает из материи?

– Бьюсь об заклад, наверняка запасы сконцентрированного им воздуха – предельно чисты! – неожиданно вскричал один из исследователей. – Нам надо срочно взять на анализ один из этих сгустков, чтобы понять, каково идеальное для организма соотношение всех компонентов воздуха. Срочно!

– Чем ты собрался взять пробу этих сгустков? – раздраженно одернул его Полкомайзер, – сачком?

– Постойте-ка, – воскликнула лектор, – а станет ли гипоталамус, который, кстати, как мы можем наблюдать на снимках, находится на пределе своей активности… Станет ли он ограничиваться контролем одной лишь атмосферы? Что если он в целом подстраивает окружение под его нужды?

Мне кажется, вокруг него сосредоточено не только то самое давление, о котором может только мечтать постоянно стремящееся к комфорту тело, но и та самая температура, та самая влажность, и… Если так задуматься, в теории, он может и магнитные поля контролировать… Он даже… – ее бегающий, взбудораженный взгляд замер. Она задумчиво подошла к столу, неторопливо взяв с него что-то маленькое, невзрачное и поднесла руку с ним к свету.

– И даже еду, – прошелестела она, демонстративно подняв руку к свету ламп. На ее ладони лежало предметное стекло со сплющенным образцом моей пропавшей, а точнее, как уже выяснилось, мною же ограбленной пищи.

– Он прямо сейчас вытягивает из всех нас питательные элементы организма, – буднично произнесла лектор.

* * *

С секунду все молчали. А затем как будто взорвалась граната, что подорвала уверенность присутствующих в целесообразности дальнейшего пребывания здесь, рядом со мной.

Возникла беспорядочная давка, все с воплями устремились наружу, устроив затор возле двери. Относительное спокойствие продолжали излучать лишь горстка. Потемневший лицом глава третьего уровня, преклонного возраста философ, мой учитель по нейрофизиологии, что смотрела на меня со странной улыбкой, и еще шесть человек. Сам же я испытывал фурор. Нет, даже больше – священный трепет.

Я, каким бы то ни было образом, управлял материей, не прикасаясь к ней ни пальцем, ни шумным выдохом из носа, без всякого зрительного контакта и даже, что несколько тревожит, без всякого сосредоточения… Бездумно, на уровне безусловного рефлекса…

Так вот в чем был затаен успех моей несгибаемой бодрости и отсутствии голода. Вот почему окружающим, что длительное время вились вокруг меня, становилось плохо.

Не из-за скверной погоды и вовсе не в силу непредвиденных обстоятельств и уж точно не из-за глобально разбушевавшейся теории вероятности, что решила всех одновременно разыграть, а особо наблюдательных посрамить.

Это было выразительной причинно-следственной связью, что так же объясняла и испорченную еду, и холодильник, вставший на ее пути в момент мигрирования в депо моего рачительного организма…

Тем временем герр Полкомайзер уже облачился в неизвестно откуда раздобытый антирадиационный костюм, и смело подошел ко мне на удивление близкую, разговорную дистанцию.

– Открытие за открытием, ну и денек, люди от переизбытка эмоций аж на свежий воздух захотели, – попытался пошутить он, глухо дыша в маску, отчего стекла для зрительного обзора запотевали.

– Так понимаю, на сегодня все?

– Боюсь, что да. Продолжать даже столь любопытные эксперименты без должных предупредительных мер безопасности – ошибка номер один в инструктаже любого ученого, – сокрушительно пропыхтел он, – тем более, даже сейчас я не уверен, что мой костюм является надежным барьером. До какой величины ты расщепляешь депортируемые элементы питательного сырья, из каких зон ты их черпаешь, в каких количествах – всё это пока стоит под вопросом…

Зал практически опустел, разве что в дверях, в щели проема, угадывался чей-то выпученный от ужаса и любопытства глаз.

– Ладно, – я протянул руку нейрохирургу, – тогда до встречи.

Но тот не торопился ее пожимать.

– Может… тебе лучше остаться здесь? – протестующе шмыгнув в респиратор, возразил он. – Ведь неизвестно насколько ты теперь опасен для общества.

– Нет, – резко отказал я, неожиданно для себя отступив на шаг, – я домой. Буду себя контролировать, обещаю.

Герр Полкомайзер задумчиво попыхтел, медля с ответом. Мое сердце начало биться быстрее.

– Я тебя провожу, – наконец выдохнул он, – и прошу тебя, никуда не выезжай из города, не рискуй и держи свою голову в сохранности. Она невероятна ценна.

Глава 11. Мысленные эксперименты

Кот сидел спиной ко мне на подоконнике и наблюдал закат. Или фиксировал вниманием многочисленные, якобы играющие с ним цели, что прятались в машинах, за углами дома и подъездов, скрывались за гаражами или же попросту, в силу расстояния, делавшего их оптически миниатюрными, растворялись в вечере. А может, он и вовсе разминал шею. В любой трактовке эта картина вызывала только умиление, если бы не одно «но». Он бодрствовал.

И был он молодым, по своим кошачьим меркам. Не более двух с половиной лет прошло с момента, когда мне приходилось по ночам приучать его к лотку. Это был совершенно здоровый, не обремененный недостатками котяра, чьи уши едва заметно подрагивали, реагируя на тонкие и даже самые незначительные всколыхивания воздушной среды. Я стоял за его спиной, недавно зашедший в квартиру, все еще в куртке и, не скрываясь, дышал. Я втягивал в себя воздух со всеми скрипами и хрустом раздвигающихся ребер и треском натягивающейся на груди рубашки, я выдавал себя трепетом микроскопических мембран и подрагиванием голосовых связок, которые, при всем своем ничтожно тихом звучании, не должны были остаться незаметными для чуткого слуха хищника из семейства кошачьих. И уж тем более запах.

В моей памяти всплывали загадочные детали пробуждений. Безуспешно трезвонивший будильник. Тщетные, в попытке достучаться утром до моих ушей, возмущения кота. И даже треск стены от потугов ублюдка с дрелью, вкупе с тряской кровати, я воспринял исключительно телом и только потом слухом.

Но это вовсе не значит, что он у меня страдал. А выключаться просто так, чтобы затем включиться по мере надобности снова, он не мог. И я это знал.

Ретикулярная формация, отдел головного мозга, всегда стоит на страже перед входящими сигналами от органов чувств. И те привычные нам сигналы, которые не несут ни вреда, ни нового опыта, ни информации, цена которой могла бы скомпенсировать энергозатратный ресурс для ее считывания, со временем переставали получать от нее одобрительный билет на технический анализ в кору головного мозга. Это, скажем, могло быть все тем же носом, что исчезает из поля зрения уже на первых порах жизни. Тиканьем часов в спальне, ритмичный лязг которых со временем переставал восприниматься как таковой. И даже хронической болью, которая, неся в себе монотонный и не меняющийся характер, со временем уходит в тень.

Но занесение в черный список всех этих часто встречаемых, сосредоточившихся в нервный импульс алгоритмов информации, было делом непростым и долгим, требующим неоднократных подтверждений со стороны центральной нервной системы и уверенности, одобренной огромной базой данных, то есть опытом. Ведь успешно проигнорированный сигнал, порой, может стоить организму его жизни. Как и избыточное расточительство на анализ всего хаоса информации так же может толкнуть к смерти от истощения и сумасшествия, проявившего себя в самый неподходящий момент, когда надо бежать или обороняться. И потому мозг, эта бесконечно рациональная машина, ищет тонкую и плавающую грань между жизнеобеспечительным восприятием исключительно важных раздражителей в мире и мусором, который стоило бы отсеивать еще на подлете, даже не снисходя до него своим энергозатратным вниманием. Следовательно, логичным решением здесь было поручить это низшим и древним слоям мозга, то есть, инстинктам.

Но как только рокот перфоратора, этот не такой уж и часто встречаемый звук, даже несмотря на ежедневные упорствования ублюдка, как он мог быть воспринят как безопасный и не требующий внимания сигнал, как если бы речь шла о пении кружащих в небе птиц? Почему я не подорвался от входящего звонка на телефоне, тем более что подобная закономерность частот, тональность и высота звука занесены буквально у каждого современного человека в список условных рефлексов?

И почему каждый из этих уверенно проигнорированных сном звуков врывался в мои уши внезапно? Именно врывался, как музыка из сабвуфера, чей кабель был испорчен и работал через раз. Это не было переключением внимания, напоминающим тебе о монотонном гуле рядом работающего завода, это было волной механических колебаний среды, что хлещет, стоит удерживающим ее шлюзам открыться.

Ретикулярная формация тут явно не причем. Видимо, звуки не игнорировались, а попросту останавливались. Власть над материей, что чутко вслушивается в капризные отголоски предпочтений моего Я, которое, в свою очередь, не желало вслушиваться во все то, что его отвлекало.

Если мне был подвластен воздух, а также дистанции между группами частиц, что его образуют, скорость их соударений и даже само право их фильтровать от смога, затхлости и прочих вредных и неугодных носу соединений, если я был способен дистанционно абсорбировать еду, то почему не допустить, что эти самые частицы я могу банально заставить замереть. А звук как раз и был ничем иным, как упругими волнами океана движущихся частиц, которые я мог вынудить по моему велению рассеяться.

Я все стоял позади своего кота, чьи уши в разведческом азарте поворачивались, словно локаторы, жадно улавливающие следы присутствия противника. Выходит, пока бодрствую, его я слышу. Но стоит мне только уснуть или заняться чем-то таким, что мозг сочтет наиболее приоритетным по отношению к аудиальному мусору, то коту до меня уже не достучаться. Точно так же и звук и все то, что распространялось от меня, я поневоле держал в узде, когда желал сохранять статус своего аудиального и обонятельного отсутствия.

Я коснулся кошачьего загривка. Животное, в один миг ощетинившись, отпрыгнуло с взъерошенной в вопросительный знак спиной. Из пасти послышались раскаты рыка. Но уже спустя секунду его сморщенная мордашка разгладилась, а шерсть опала. Он неуверенно заурчал и, понюхав мою руку, потерся об нее своим рыжим и массивным лбом. Я не смог сдержать улыбки и принялся ласкать, чесать, топорщить его шерстку.

– Эх ты, – с шутливым укором протянул я, – проворонил мимо ушей лазутчика. А они так не играют. Нож в спину – и дело с концом.

Кот не придал этому значения, а лишь сладко потянулся всем телом, обнажая беззащитный живот. Внезапно он насторожился, тут же принял обычную, упругую позу. Его уши повернулись в сторону смежной стены – за ней шмыгнули носом, затем раздались шаги поднявшегося с кровати соседа. В коридоре вспыхнул свет. Решительно сдвинув брови, я направился к нему.

– Привет, – невнятно произнес он, сонно потирая свои глаза, – что-то я не слышал, как ты зашел. Давно дома?

– Недавно, – процедил я, – я тебе…

– Ты мне звонил, – перебил он меня, – по какому поводу?

– Ты брал…

Внезапно я мысленно споткнулся. А что, если…

Моей обнаруженной улике предшествовал припадок. А ведь эпилептический припадок вызывает судороги, спазмы мышц и их сокращение. А что если в момент приступа, мои беспорядочные возбудительные сигналы гуляют не только в мышцах, но и… в окружающей среде?

Одежда, соскользнувшая со стоек. Картина, сверзнувшаяся с торчащего из стены штыря. Возможно, ублюдок с дрелью не такая уж и мразь, однако вопросом это все еще оставалось спорным…

Но не было сомнений, что паспорт, по-настоящему нужный только мне, скорее всего и был сдвинут мной самим же, но никак не попавшим под подозрение соседом.

– Ну?..

– Ты брал показания счетчиков электроэнергии и воды? – сглотнув невысказанное, поинтересовался я, – арендодатели хотели знать.

– Не брал, – сощурившись, произнес он и, развернувшись, направился в ванну.

– Так возьми, – отвердевшим голосом бросил я ему вдогонку.

Его спина окаменела, но, по-видимому, вспомнив, что в основном всегда это делаю я, он что-то буркнул в знак строптивого согласия и захлопнул за собой дверь в ванну, откуда вскоре начали доноситься натужные сморкательные усилия.

Я захлопнул дверь в комнату и, с наслаждением растянув ноги на кровати, возобновил внутренний консилиум с самим собой.

Сам факт того, что я могу дистанционно порождать кинетическую силу внутри любой материи, был очевиден и подтвержден. Но присутствуют ли здесь ограничения? Имеет ли значение размер предмета, попавшего в плен моей воли? А вес? Какова величина затрат моего мозга на это? Влияет ли на величину количество этих предметов, их расстояние до меня и траектория движения… Подкреплена ли мощь испускаемого мной импульса чем-то еще… положением тела, например? А может, никаких ограничений нет и вовсе?

С одной стороны, отсутствие здесь каких-либо правил делало меня богом. Но с другой, было бы неинтересно, если бы их и впрямь не существовало…

Голова шла кругом от этих вопросов, но я был возбужден. Впервые я почувствовал себя ученым. И не типичным, современным недотепой, исследующим очередную социально-психологическую глупость или реакцию насекомого на песню какого-нибудь знаменитого рок-музыканта. А настоящим исследователем, что пытается проникнуть в неведомое, да и еще находящееся в его собственной голове. Кто-то это назвал бы лишь мысленными экспериментами… Но по правде, это было экспериментами над самой мыслью и ее силой…

Оглядевшись, я впервые пожалел, что комната, где я живу, почти пуста и минималистична. Правда, у стены по-прежнему валялись осколки разбившейся картины. Уже неплохо. Комки пыли в углах, точно так же могли сойти за одну из контрольных групп моих подопытных. А еще я точно помнил, что где-то в шкафу забился в захламленную полку колпачок от канувшей ручки, подаренной директором фирмы на собеседовании. Вызывающе покосившись на увесистые и порядком соскучившиеся по мне гантели возле шкафа, я захотел испробовать и их, но на всякий случай передумал, так как предположил, что помимо позвоночных грыж могут существовать еще какие-нибудь и ментальные…

Подойдя к осколкам, я заметил нечто похожее на кусочек микросхемы. Изучив его и некоторые другие останки подарка от доброго дядюшки нейрохирурга, я пришел к выводу, что эта картина может не только быть предметом созидания, но и сама вполне способна созидать. Меня, например. Сложно, должно быть, было нейрохирургу строить из себя само удивление, когда я рассказывал ему про припадок… Стоит ли ему теперь вообще доверять…

Справившись с неприятными чувствами, я все же решил подумать об этом позже, а пока не отвлекаться от своих экспериментов. Зачерпнув горсть пыли и сграбастав осколок с колпачком, я разложил все эти предметы на подоконнике.

Межатомные связи осколка как бы издалека отдавали неорганизованностью, разболтанностью и беспорядочностью, в них не было свойственной связям в железе или меди дисциплинированности, стройности и красоты бесконечно повторяющихся структур. Полет алиеноцепции сквозь них напоминал езду на американских горках в зазеркалье. И все же подобная неряшливость в строе молекул не способна была воспрепятствовать быстро пробивающемуся по катакомбам межатомного пространства щупальцу моего влияния…

Так же и пластмассовому колпачку я предложил понюхать кулак моей воли. Я нащупал индивидуальную проушину каждого из всех подопытных, которую лишь оставалось подцепить мысленным крючком и дернуть…

Осколок неохотно тащило по моему условно лабораторному столу, а потом внезапно швырнуло с такой силой, что он пропал из виду. Пыль взвилась неконтролируемым облаком в воздух. Но колпачок я заставил встать и замереть, словно вычурного кадета на Красной площади. Он будто отдавал честь моему первому достижению.

В течение следующего часа я экспериментировал с комбинациями мыслей и движений, пробовал результативные сочетания поз и ракурсов воздействия. А подопытный колпачок, надо отдать должное, обладал изрядной долей терпения. Он молчаливо выдерживал все нагрузки и издевательства, которые только могла предложить моя пытливая фантазия. Он танцевал, метался из угла в угол, нервируя кота. В конце концов, спустя час, мне удалось состряпать общий вывод.

Всё окружающее пространство было иннервированным. Оно напичкано рецепторами, заметными только мне и которым я был способен посылать возбудительные сигналы, толкающие их к действию. Точь-в-точь как своим мышцам. И этого было вполне достаточно для реализации любых, но при этом невероятно скромных желаний.

Хоть все вокруг и стало продолжением моего тела, но сам я при этом чувствовал себя атрофированным, как овощ, пролежавший в коме много-много лет. Сила сокращения всех этих не принадлежавших мне микромышц была серьезно ограничена моей неопытностью в этой новой, абсолютно непривычной человеку практике.

Однако объединение этого чувства с другими, особенно со зрением, как оказалось, многократно усиливало эффект. Казалось проще самому себе внушить, что колпачок попросту следует за моим взглядом.

Также эффект усиливало воображаемое воздействие, когда я, словно дирижер, проделывал различные движения руками, кистями, пальцами…

Я заставлял колпачок парить вокруг ладони, а пальцы мои подергивались, как если бы он был подвязан к их кончикам невидимыми лесками. Конечно же, связи между ними было не больше, чем между дождем и танцующим обряд аборигеном, однако глупо было отрицать, что своеобразный психологический эффект от этих бесполезных действий все же был…

Я обратил ладони друг к другу, а между ними, подрагивающий в дурном предчувствии, завис многострадальный колпачок. Стенки из пластмассы были слишком толсты, а диаметр отверстия достаточно узким, чтобы сплющить его без помощи тех же плоскогубцев. Это было настоящим вызовом в мою сторону. Но под прицелом зрительного контакта, подкрепленного сжатием пальцев в кулак, на колпачке стали вырисовываться белые перегибы.

У самой кромки возникла трещина. Коронка погнулась. На этом деформация застопорилась. Останки сгруппировались, отчего их общее сопротивление возросло.

Но я хотел еще.

Я хотел тотального уничтожения, хотел его сдавить до той невообразимой степени, которая бы перенесла его в мир двумерной плоскости, сметя всякий намек на форму и напоминание о нем как о выходце из трехмерного пространства…

Я поменял расположение рук и его начало сворачивать в спираль. Вскоре, глядя на него, мне уже сложно было предположить, чем это было раньше. Я успокоился.

Он повержено рухнул в подставленную ладонь, и я отшвырнул его, не глядя, в другой край комнаты коту для экспертизы, на случай, если оный усомнится в чистоте поражения противника. Кот метнулся к нему, чтобы обнюхать, но нарощенный с годами профессионализм не задержал его анализ более чем на секунду. Полуприкрытым взглядом он признал мой безоговорочный триумф и как бы незатейливо повел носом в сторону кухни.

– Если можешь что-то делать, не делай это бесплатно. Так и надо, – я потрепал ему за ухом и сел рядом на пол, – но, прежде чем я с тобой рассчитаюсь, позволь вовлечь тебя в еще один эксперимент.

Мне понадобился свет. Не поднимаясь с пола и даже не удостоив взглядом настенный выключатель, я заставил его щелкнуть. Кот и ухом не повел.

Осколки медленно, нарочито неторопливо взлетели в воздух, как бы давая в полной мере убедиться в отнюдь не ложном потрясении всякого, кто был способен хоть что-то в этом мире понимать. Кот невозмутимо наблюдал, пока они не замерли на месте, без всяческой опоры под собой. Воцарилась тишина.

Я напряженно, чуть ли не дыша, вглядывался в морду животного в надежде усмотреть – ошеломит ли его все то, что разыгралось возле носа. Прошла минута. За ней еще одна. Комната наполнилась громким урчанием.

Если бы он мог говорить, он наверняка бы сказал, мол, этим ты меня не удивишь, но вот если бы ты мог сообразить нечто подобное с едой, то это бы было настоящим чудом. Ну или что-то вроде того отражалось в его пристальном, стеклянном взгляде. Я породил легкое воздействие возле его крестца. Урчание прекратилось, и он, переполошившись, тут же извернулся вокруг себя.

Нет, все же он не понимает всей сути происходящего.

Даже если бы я тут множеству капель воды стал дирижировать, наверняка бы он по-прежнему сохранял невозмутимость или начал ловить их, словно мушек. Рой осколков устремился обратно, к груде остальных. Несмотря на завершенность данного эксперимента, результат мне оставался непонятным.

Кстати, о непонятном… Вручив коту на кухне премию, я решил позвонить Марте. Поинтересоваться её самочувствием и причиной странного поведения сегодня. Но она отменила вызов. Я, конечно, не любил навязываться людям, особенно людям, решительно противившимся этому, но ситуация была уж очень любопытной. Я написал ей сообщение, но ответа не последовало ни через пять минут, ни через тридцать. Как же мне её заставить говорить…

Подумав, я с кривой улыбочкой написал ей всего три слова: Я нашел его. В этот раз ответ пришел в мгновение ока.

– Кого?

Но отвечать я не торопился, к тому же и вовсе не собирался. По-крайней мере, письменно. Прислав еще пару схожих по содержанию вопросов, она, наконец, решилась позвонить. Я неторопливо взял трубку.

– Кого ты нашел?! – нетерпеливо потребовала она.

– Его. Способ, – просто ответил я, – способ заставить тебя мне позвонить.

– Думаешь, это смешно? – рассердилась она.

– Я всего лишь хотел узнать, все ли у тебя в порядке, – поспешно объяснил я, – мне показалось, что у тебя проблемы…

– Тебя это не касается, – отрезала она.

Я осекся. Очарование к этой девушке, некогда царившее непроглядным туманом в моих мыслях, стало рассеиваться.

– Грубовато, – холодно констатировал я.

– Слушай, ты хороший паре…

– Вот только не надо, – остановил я.

Немного помолчав, она уже спокойнее добавила:

– Извини, но мне сейчас совсем не до этого. У меня проблемы.

– Какие?

– Личного характера.

– Понял. Надеюсь, все разрешится.

– Пока, – коротко ответила она и отключилась.

Я стиснул телефон, удерживаясь, чтобы не метнуть его об стену. Да что же это такое?

Что с ней могло такого произойти, что давало бы ей повод со мной вот так общаться? Разве я хоть в чем-то виноват?

Или я настолько невзрачен, что меня можно под натиском эмоций, самым грубым образом отшить без всяческого опасения за радикально перечеркивающуюся перспективу наших дальнейших каких бы то ни было взаимоотношений?..

С этими мыслями я маячил от окна к двери и обратно, судорожно сжимая кулаки. Да и что вообще за имя такое? Марта… Ведь это название месяца, и что до подозрительного интересно, того самого, в конце которого мы с ней увиделись в первый раз. Я невольно замер возле стены. Ну точно! И как я только повелся!

Яростно пыхтя у стены, я почувствовал за ней мирно посапывающий конгломерат из линий тела, принадлежавших неуемному ублюдку с дрелью. Процессы в его мозгах проистекали слабо, не было в них ни скрежета двигательных команд, ни бодрствующего салюта здравомыслия. Ничего, кроме тусклого мерцания, отражающего жизнеобеспечительную деятельность автономных систем его организма. Он вымотался и глубоко спал.

Вот, кажется и наступил тот самый праведный момент отмщения. Я прозондировал всю комнату своим сонаром на предмет угрозы его сладким сновидениям, но подходящего так ничего и не подвернулось. Судя по всему, ублюдок был точно таким же минималистом, как и я. Не было столь мелких и непропорционально громких в своей эксплуатации предметов, которыми бы мне хватило сил дистанционно управлять. Зато присутствовал огромный, упирающийся в самый потолок шкаф, слишком громоздкий, чтобы надеяться опрокинуть его через стену, а также сами стены усеивали полки, намертво стиснутые штифтами. На одной из полок был размещен кактус. Но вовлекать его в свой план мести мне казалось слишком гнусным.

Конечно же я мог напрямую вмешаться в работу его организма, сдавить какую-нибудь артерию, закупорить магистральный сосуд или же предостерегающе встряхнуть его желеобразную субстанцию в черепе, вытряхнув из нее всю опрометчивую уверенность в окружающей её со всех сторон костяной броне. Но для этого требовалась легкая рука хирурга. Ювелирной целенаправленности сигнал, если выразиться более точным образом. А его смерти, само собой разумеющейся в случае моих неискушенных опытом вмешательств, я все же не желал. Мой рыщущий по всевозможным плоскостям взгляд наткнулся на настенный выключатель. Так-так. Мои губы тронула зловещая улыбка.

Во дворе стояла ночь. На улицах царила звуковая гладь. Никто не отвлекал друг друга ото сна. В квартире ублюдка щелкнул рубильник.

Панорама моего обзора нисколько не изменилась, свет я не воспринимал, хоть и почувствовал всходящее марево тепла от лампы. Судя по его немедленно закопошившейся фигуре, включенный свет не остался незамеченным. На какое-то мгновение ублюдок замер. Остановившимся взглядом он рассматривал горящую лампу из-под неловко прикрывшей глаза руки. Я тоже, хоть это и казалось в данной ситуации нелепым, затаился и, почти не шевелясь, наблюдал за дальнейшим развитием событий.

Наконец он что-то пробурчал, судя по прерывистой и немного пьяной последовательности вспышек звуковых волн, неуклюже вывалившихся из его рта. И в момент, когда он начал подниматься, я заставил выключиться свет.

Он снова замер. В его голове отчетливо отобразилась резко возрастающая активность, панически замигало миндалевидное тело, что выуживало из дебрей его памяти схемы детского и неописуемого страха перед тьмой, его сердце забилось чаще…

Он подорвался с кровати, намереваясь немедленно вернуть спасительное освещение, и даже ткнул пальцем в выключатель, вот только между самим рубильником и светом были и другие звенья, что обеспечивали им связь.

И до этих звеньев ему не было возможности добраться, равно как и никому другому.

Никому не удалось бы повлиять на эти звенья, не схлопотав при этом крепкого удара током. Никому, кто мог воздействовать лишь прикоснувшись сам, либо посредством какого-либо другого, неодушевленного предмета. Электрическая дуга была готова включить в свои объятия каждого, кто только бы посмел к ней прикоснуться, любого, кто представлял из себя путь наименьшего сопротивления.

Но у меня на этот случай имелась привилегия. Отныне не все правила, писанные миром, распространялись на меня, и одно из них, столь ревностное и нерушимое, было самым наглым образом посрамлено. Я мог без всяческих последствий вмешаться хоть в работу трансформатора электростанций, хоть мысленно прервать течение тока в высоковольтной линии электропередач, по сути, я даже мог удерживать любой величины статический заряд в своих неосязаемых рукавицах. И не были мои силки для электричества непреодолимым для него сопротивлением. Это был издевающийся над ним полтергейст, которого не ужалить, не спугнуть, из невидимых объятий которого невозможно выскользнуть.

Вслед за щелчком свет не загорелся. Ублюдок пощелкал выключателем туда-сюда еще несколько раз. Когда ожидаемого результата не последовало, он побежал на кухню, но и там его ждала навевающая жуть неудача. Однако стоило ему только уйти на кухню, как свет в зале, по моей воле, загорелся вновь. Ублюдок медленно прошествовал к дверному проему, ведущему в единственно освещенный зал.

И как раз в этот самый момент, в ту самую секунду апогея его замешательства, когда он уже готов был сослаться на поврежденную проводку или на скачки напряжения в трансформаторном щитке или еще на какую глупую случайность, да на что угодно, лишь бы отогнать этот абсурдный страх, снова обрекающе погас свет.

Внутри меня все заклокотало от смеха, когда он, даже не обувшись, выбежал на лестничную площадку и начал неотрывно наблюдать за своей второпях прикрытой входной дверью, как если бы нечто вот-вот должно было последовать за ним. Ну надо же было хоть раз за сегодняшний вечер оправдать его ожидания… Разрешающим жестом я позволил входной двери чуть приоткрыться и тут же истерично захлопнуться. Ублюдок галопом побежал вниз, на улицу, во дворы и, постоянно оглядываясь, скрылся за углом моего дома. Отсмеявшись, я потерял к нему всяческий интерес и перестал отслеживать его дальнейшее местоположение. Вместо этого я снова предался этому увлекательному процессу – практике дистанционных возбудительных усилий…

Абсорбция – физ. Поглощение веществ из газовой смеси жидкостями

Глава 12. Тест Роршаха

Ближе к рассвету меня деликатно, словно мягким покашливанием дворецкого, разбудили пляшущие по комнате звуковые волны, которые мозг, стоя на страже сна моего сознания, исправно отклонял, отражая их подальше от естественного слуха. Но было в этих волнах нечто важное, важное даже по меркам моих слегка обновленных инстинктов, поэтому я и проснулся.

Дребезжащий телефон соскользнул со стола и плавно спланировал к кровати. Еще не привыкшими к свету, но однозначно незаменимыми для чтения электронных и рукописных букв глазами я уставился на экран. Номер был скрытым.

– Здравствуйте, – поприветствовал я нейрохирурга.

– Доброе утро, – отозвался он, – как спалось?

– Слишком хорошо… Чтобы воздержаться от упрека по поводу вашего раннего звонка.

– Да полно тебе, – бодрым голосом вскрикнул герр Полкомайзер, – а ты всегда отвечаешь на звонки, даже самые ранние? Или реагируешь только на избранные?

– Если бы на этот вопрос была возможность не брать трубку, это и было бы моим ответом, – мудрено сострил я. Спросонья все мысли были мудреными…

Он хохотнул.

– Ну-ну, в любом случае, я тебе звоню по крайне важному делу.

– А разве раньше было как-то иначе?

– Не настолько важно было раньше, как сейчас, – его голос посерьезнел. Я внезапно вспомнил о своей вчерашней находке в разбитом стекле и напрягся, вжал трубку в ухо сильнее. – Видишь ли, прежние методы наших исследований оказались неэффективны перед лицом нашей новой, смелой задачи, представшей перед Айсбергом.

– Очень жаль, – не особо расстроившимся тоном пособолезновал я. Да и как меня отныне могли волновать их интересы, если они уж точно не смогут увидеть большего, чем был способен видеть я. Денег они мне не платили, да и трудоустраивать никуда, по-видимому, не собирались. Только и разговоров, что об открытиях, о долге перед человечеством. Когда я только основывался на неизведанной территории своих умений, у нас с ними был взаимовыгодный обмен знаниями. Теперь не было и его. А быть лабораторной крысой во имя науки я не собирался. Эти люди мне не нравились и больше не были нужны. – И к чему вы пришли?

– Мы сошлись во мнении, что единственный способ постичь все тайны механизма твоей способности заключается в гистологическом и цитологическом анализе тканей и клеток, а это, в свою очередь, возможно только…эм… – он сильно замялся и с явной неохотой выдавил из себя, – посредством биопсии[30]. Для этого нужно осуществить лоботомию…

– Стоп-стоп-стоп, – перебил я. Сонливость окончательно испарилась, а легкие скукожились, как если бы я вдохнул морозный воздух. – Речь идет об оперативном вмешательстве?

– Не волнуйся, это ведь не трепанация черепа, это простенькая в своем исполнении операция. Да и вообще, что за громкое слово «операция»! Я бы назвал это незамысловатой процедурой, которая займет от силы двадцать минут. Ты даже, – тут он сделал голос ободряющим, – уже в этот же день сможешь самостоятельно, без всякой помощи, дойти до дома.

– Нет, – ответил я.

Нейрохирург помолчал. Слышно было, как он нервно пожевывает губами.

– Я понимаю, как на это сложно согласиться. Но ты только представь, какие возможности откроются перед нами. Перед тобой! Мы сможем законсервировать эту способность! Мы сможем отрегулировать ее функции, устранив какие бы то ни было окольные и рудиментарные пути её использования. Мы расширим возможности всех людей… И твои тоже. Поняв и уловив суть твоего феномена, мы сможем перенести его в автоматизированные системы искусственного интеллекта и тем самым существенно облегчить жизнь каждого человека!..

– Я что, непонятно выражаюсь? – повторил я, начиная выходить из себя, – я сказал – нет. И обсуждению мое решение не подлежит.

– А я считал вас серьезным человеком, – тут же взвился он, – вы не понимаете, на пути чего пытаетесь встать! В вашей голове расположилось сердце, предназначенное готовому, но пока еще, в силу вашего эгоцентризма, безжизненному телу новых, революционных технологий. Этот святой грааль – он беспрекословно принадлежит обществу. А не вам! Так уж вышло, что заключен он в вашем черепе… и потому не вам решать, отдать его на наше попечение или же хранить его в недоступном для всех месте, дабы… пф, использовать в каких-то своих пустяковых целях. Этот феномен вам не для баловства!..

– Закончили? А теперь сотрите мой номер. Выкиньте меня из головы и вычеркните меня из ваших грандиозных планов навсегда! – ожесточенно рявкнув в трубку, я оборвал связь. Через полминуты он снова начал мне звонить, но я не брал. Мое сердце захлебывалось в волнах накатывающего адреналина. Отстанут ли?

Но он больше не звонил. Я понемногу успокоился, но ощущение нависшего над головой дамоклова меча не покидало до самого обеда, пока телефон вновь не зазвонил, но на сей раз номер дипломатично высветился на экране.

– Да?

– Добрый день, – официальным тоном то ли поприветствовал, то ли констатировал весьма умозрительный факт голос из трубки, – прежде всего, я хочу от лица всей нашей организации Айсберг попросить прощения за недавно состоявшийся необдуманный разговор между Вами и одним из наших сотрудников.

– Ничего страшного, – процедил я, – главное, чтобы эта тема больше не поднималась.

– Ни в коем случае, – заверили меня, – несмотря на нашу нужду в данном биоматериале, мы, в первую очередь, берем в учет ваше решение…

– Я не согласен!

– И потому мы взяли на себя смелость предложить Вам альтернативный метод диагностики, который бы оставил удовлетворенными обе стороны нашего сотрудничества, – заявили мне и тут же выжидающе замолкли.

– И что за метод? – подозрительно, с долей скептицизма, уточнил я.

– Тест Роршаха.

– Вы это серьезно? – нервно хохотнул я. – Что вы этим тестом намерены вызнать? Степень моего апофенического бреда?

– Тем самым мы хотим выявить алгоритмы вашего визуального восприятия для последующего сопоставления с полученными ранее результатами томографических снимков в момент активности вашего…

– Ладно, хорошо, – поморщившись, согласился я, – но только на нейтральной территории. Как вы будете проводить этот тест, мне неважно. Но только не у вас.

– Договорились, – немного помолчав, ответили мне.

– Давайте в центре торговой площади… Впрочем, нет, – спохватился я. В слишком людном месте затеряться еще проще, чем в безлюдном. – Как насчет столовой в моем институте?

– Как пожелаете. Также мы готовы вручить вам денежную компенсацию за оказанное содействие…

– Необязательно, – отказался я, – просто я должен быть уверен, что после этого вы оставите меня в покое.

– Договорились, – повторил голос, – мы можем провести исследование сегодня?

– Да, – не раздумывая, согласился я. Мне хотелось как можно поскорее все это закончить, – через час жду вас на месте.

Уже натягивая куртку, я внезапно осознал, что лишен всяческой подстраховки. Разумеется, маловероятен шанс, что я иду в засаду, уж больно непритязательны были их условия. У меня разыгралась паранойя, это очевидно, но все же…об этом должен хоть кто-то знать. Тот, кому я мог бы довериться и кто, в то же время, не станет засыпать меня множеством преждевременных вопросов. На ум сразу же пришел мой лучший друг, от которого, кстати говоря, последнее время не было ни слуху ни духу. В прошлый раз я обещал ему перезвонить и подробнее рассказать о произошедшем со мной в парке. Но после того момента жизнь моя стала столь захватывающей и интересной, что всё остальное и привычное ушло на задний план. Странно, что он сам мне так и не позвонил…

Мои размышления прервал звонок. От друга.

– С твоей чувствительностью тебе надо идти сейчас вместо меня, – вместо приветствия, озадаченно проговорил я в трубку.

– И тебе привет, – прочавкал он в ответ. Опять что-то жевал, как и всегда. – Что ты имеешь в виду? Куда идти? Как вообще дела? А то давненько мы с тобой не говорили.

– Да, верно ты подметил, – виновато согласился я, – давай пересечемся сегодня вечером?

– Договорились. Так куда тебе надо идти сейчас?

– Я как раз хотел позвонить и рассказать. Точнее, попросить. Через час у меня сомнительная встреча, и есть риск, что я могу после нее пропасть…

– Ты связался с криминалом?! – ужаснулся друг.

– Что за чушь, – поморщился я, – в общем, если я тебе не позвоню ближе к вечеру, то набери мне сам. Но если не буду отвечать, звони в полицию и скажи, что меня похитила организация Айсберг для насильственных экспериментов. Я думаю, власти должны про нее знать…

– Что за Айсберг? Ты в своем уме – идти на встречу с теми, кто хочет сделать с тобой нечто плохое?! Какие еще эксперименты? О чем идет речь? Почему ты должен к ним идти??

– Долго объяснять, расскажу при встрече. Поверь мне, ничего подобного не произойдет, просто я пессимист по жизни, ты же знаешь… В общем, до связи, пока, – я спрятал телефон в карман и с этого момента чувствовал себя уже надежнее.

* * *

В этот раз, шествуя по затопленным в весенних лужах тропинкам, я смотрел на мир вокруг другими глазами. Звуковые волны, словно огромные и невидимые, развевающиеся паруса, сглаживались, если их столкновение со мной казалось неизбежным. Особенно, если я начинал о чем-то задумываться, а все вокруг только отвлекало. Я переставал слышать даже самого себя. Исчезало хлюпанье ботинок в лужах. Джинсы между ног переставали шоркать. С точки зрения мира звуков, я становился пустым местом.

Однако стоило мне только начать вслушиваться в чужие разговоры или морщиться от рева двигателей близко проносящихся машин, стоило только хоть кому-нибудь попасть под тень моего подозрения как объекту, чьи звуковые проявления жизнедеятельности имели потенциальное отношение ко мне, как барьер исчезал и все звуки во всей своей красе возобновлялись.

Надо ли говорить, что я, судя по всему, обзавелся индивидуальным, тотально подчиненным, в прямом смысле этого слова личным пространством.

Задержавшись возле кассы метрополитена, я случайно заметил, как тощий, будто больной чем-то страшным, вроде туберкулеза, мужчина прямо на глазах страшно бледнеет. Сначала я подумал, что это осложнения его болезни. Но, на всякий случай, взглянув иначе, я тут же оборвал нить этого откровенного и даже заразного для самого себя мародерства. Я уже хотел было попросить прощения, но передумал. Вряд ли ему станет легче.

Та часть моего мозга, что таилась за спиной моего внимания, то есть, подсознание, пыталось выпить дотла каждого, стоило мне только позабыть или не вспомнить про контроль. Мозг, лишенный надзирательства моего впечатлительного эго, не брезговал никем и ничем. Он не испытывал угрызений совести, ему не были знакомы справедливость, сострадание. Однако ему был известен уровень пустот моих основных и второстепенных резервуаров для энергии, которые он во что бы то ни стало пополнял.

Даже когда в этом не было неотложной надобности, он стягивал из окружающих ниточки чистейшего сырья и прял из них очень плотные клубки, которые впоследствии незаметно парили вокруг меня, словно планеты вокруг солнца.

Он совершенно никем не гнушался, гендерные различия не были способны его смутить. Из стройного он черпал так же, как и из кривого, из молодого – так же, как и из старого, у больного он изымал не меньше, чем у пышущего здоровьем атлета. Он черпал элементы питательного сырья даже, как уже выяснилось, из тел заразных.

Белки, жиры и углеводы, расщепленные до состояния неантигенных структур, наряду с макроэргическими молекулами, чей размер, чья простота и незамысловатость на фоне активной и сложной органики были нейтральны, чей характер не был способен вызвать аллергию и вообще какой-либо бунт иммунных подсистем, могли пойти в качестве топливного сырья почти куда угодно.

Это были примитивнейшие строительные блоки, на которых зиждилась как еда, так и чьи-то бегло отфильтрованные отходы. Из них был сконструирован как чей-то остроумный и изощренный мозг, так и замороженный фрагмент конечности парнокопытного.

Всякое существование, всякая информация о гене того или иного организма, равно как и программа на своевременное самоуничтожение клетки, прописанная языком пяти букв, а точнее, пятью основополагающими азотистыми основаниями – все было сопряжено взаимодействием этих простых аминокислотных блоков.

И они были везде. Не только в людях, но и в траве, деревьях, животных, в мусоре с пищевыми отходами и даже в дерьме. Исключительно из брезгливых побуждений я время от времени приостанавливал свои автономные, ни на миг не затихающие мини-ограбления, когда поиск ценных компонентов начинал распространяться на откровенно неаппетитные предметы и людей.

Но стоило мне только забыться или расслабиться, просто переключить внимание на что-то, как диссимиляция[31] всего и вся возобновлялась. Возрождалась охота на альфу и омегу всего сущего, вновь вступало в силу налогообложение на всю материю в округе.

А все потому что она не выбирала, на кого ей работать, так как в силу своей безучастности и простоты ей это было в высшей степени неважно. И это вовсю использовал мой мозг.

Он наверняка считал себя самой достойной кандидатурой из всех, кто претендовал на бережное хранение и использование этой единой валюты органического мира. Белка, расфасовывающая свои заначки по дуплам покоренного пространства. Палка в колесе круговорота энергии.

Я приближался к институту. Взглянув на него с высоты полета своего дара, я убедился, что никаких засад, никаких подозрительно застывших фигур, а также ни одной машины с группой чего-то выжидающих людей в радиусе сто метров нигде не было.

Зайдя внутрь, я удовлетворенно отметил столпотворение. С беглой улыбкой я помахал рукой своим знакомым, а заодно извиняющимся жестом отмахнулся от приглашения одногруппников, жаждущих объяснений за мои прогулы. Телефон завибрировал в кармане, но вместо того, чтобы его взять, я сразу повернулся в сторону звонившего, что выдал себя характерным возмущением пространства.

Он стоял, по-дипломатичному распростерши руки, а его туловище обтягивал клетчатый, застегнутый на одну пуговицу пиджак. Не обращая внимания на его лучезарную, хоть и немного дергающуюся улыбку, я просканировал его насквозь на предмет угрозы моей жизни.

Но при нем не было ни оружия, ни намека на наручники, ни очертаний полузаполненного шприца, ни цилиндрического контура газового баллончика.

Ничего, кроме затопленного в соляной кислоте пюре, уже начинающего взбиваться ритмичными сокращениями желудка, и планшета, что покоился во внутреннем кармане его холеного костюма. Он был совершенно безобиден.

На его протянутой в приветствии ладони не топорщились отравленные иглы, а в штольне его отвисшего манжета рукава не угадывалось дуло скрытого от лишних взглядов пистолета.

– Приветствую, – он напоминающе дернул ладонью, и я, наконец, её пожал, – прошу Вас, давайте присядем. Присядем, кхм, прошу Вас…

Мы уселись за двухместный круглый столик. Он извлек из ворота свой планшет.

– Тест будет быстрым. Быстрым, кхм… Попрошу вас неотрывно наблюдать за фигурами на экране, неотрывно наблюдать, кхм…кхм! – разнервничался он, лицо задергалось сильнее. Я отвернулся в сторону, сделав вид, что засмотрелся на проходящих мимо студенток. На деле же еле подавил улыбку. Они что, издеваются, отправляя на дипломатическую миссию такого человека…

– Здесь требуется предельная концентрация, – быстро проговорил он, пододвинув ко мне планшет.

Усевшись поудобнее, я добросовестно уставился в экран, внимательно разглядывая фигуры. Что-то непонятное угадывалось в этих кляксах, нечто, что вот-вот было готово распознаться… но тут же мысль уходила в сторону, и в этом пятне уже мерещился совершенно иной образ.

– Я должен говорить, что вижу, да? – не отрываясь, уточнил я.

– Да, – встрепенувшись, словно от надвигающегося сна, подтвердил он.

Хмуря лоб, я пытался уличить единственно верный образ в этом бессмысленном мазке черной краски. Но мысли то и дело ускользали, и даже приглушенный гомон вокруг, казалось, просачивался в узкие щели сочленений моих пока еще небезупречных антиакустических доспехов. Подергивание ногой сидевшего напротив сотрудника Айсберга точно так же отвлекало. Вдобавок, обрамление дисплея раздражающе подмигивало, что так же медленно выводило из себя.

– А можно это как-нибудь выключить? – не вытерпев, обратился к нему я.

Непонимающе глянув на планшет, он вопросительно вскинул брови.

– Эта штука мигает, – я ткнул пальцем по краям экрана, – и тем самым отвлекает.

– А-а, боюсь, что нет, – сокрушенно ответил агент Айсберга, – по-видимому, у меня там завелся некий вирус…Завелся, что нет, кхм, по-видимому, кхм… Надо будет отдать его на техосмотр, отдать…кхм, некий… Надеюсь, вам это не сильно мешает?

– Не, все в порядке, – успокоил его я, – просто немного отвлекает. Но это терпимо.

Я вернулся к постижению осмысленной формы этой кляксы, но вспышки света так и приковывали внимание, во многом потому, что я пытался их не замечать. Мне показалось, что свет от них замельтешил еще сильнее… тошнотворнее!.. В груди стало жарко, голова пошла кругом, дыхание участилось…

– С вами в. в…Всё в порядке?! – участливо поинтересовался агент Айсберга.

– Не совсем, – ответил я, чувствуя накатывающий припадок, – мне нужно выйти.

– Ни в коем случае, посидите, и все пройдет. Садитесь, сейчас все пройдет, – он насильно усадил меня на стул обратно, – смотрите на свет, кхм… сейчас полегчает, смотрите.

Я бездумно уставился на яркую лампу, висевшую над нами, и он, словно маятником, начал вращать ладонью с растопыренными пальцами, перекрывая и открывая свет с наивысшей частотой, которую только мог себе позволить, отчего все снова замелькало в моих глазах. Я почувствовал новую вспышку жара в груди.

– Ах ты с…с…сссволо… – прохрипел я, догадавшись, но больше ничего вразумительного произнести не смог, меня начало трясти, и я рухнул под столик. Все, что мне оставалось делать, так это сквозь судороги наблюдать моих соучащихся, что быстро стекались на зрелище.

– Ему нужна скорая, – догадался кто-то из толпы. Тотчас руки некоторых дернулись к своим смартфонам, но сотрудника это нисколько не смутило, он точно так же извлек из своего кармана телефон и сбивчиво вызвал бригаду фельдшеров. Или ребят из Айсберга, в костюмах фельдшеров.

Вдруг я совершенно точно осознал, что бригада, вызванная им, прибудет сюда намного раньше тех муниципальных и неоперативных остолопов, которых вызвали мои знакомые. Я все мгновенно осознал и стал неистово сопротивляться своему приступу. Сквозь неконтролируемые конвульсии я попытался подать знак, я пытался прохрипеть что-то членораздельное так, чтобы хоть кто-то усомнился в непреднамеренности моего припадка.

Но все лишь мрачно покачивали головой, глядя на мои недвусмысленные ужимки. Никому не приходило в голову, что буквально у их носа разворачивается операция по захвату ценного экспоната, которого непременно закупорят в банке с формалином, если прямо сейчас же ничего не предпринять.

Никто даже и не удивился чрезвычайно быстро прибывшей бригаде, никто ни разу не возразил, когда, всех растолкав, они поспешно погрузили меня на свои носилки, а кто-то из товарищей даже оказал содействие, придержав мою брыкающуюся ногу. Один из фельдшеров напомнил мне лицом охранника на входе в Айсберг.

Постаравшись из последних сил хоть как-то обуздать свой пароксизм, я отчаянно стал сопротивляться моей транспортировке, но мое барахтанье было тут же усмирено фиксирующим ремнем. Никто из присутствующих не сомневался в том, что мне хотят помочь.

– Разо… кхм, разойдитесь, – распорядился ублюдок, провернувший план моего захвата, – ему нужна помощь.

Меня затащили в машину и повезли. Буквально на втором повороте я услышал пронесшийся мимо звук сирены другой бригады скорой помощи.

– Уф, еще бы немного, и не успели, – послышался облегченный баритон водителя, – пришлось бы объясняться.

– Да, – протянул сидящий рядом с ним, – оперативненько, однако. Надеюсь, не поднимут шумиху о нашем преждевременном прибытии.

– Исключено, – отрезал провокатор моего приступа, – наши вот-вот придут и все уладят, наши, кхм-кхм… придут, кхм, и все… Исключено. С внутренней стороны уладят. С внутренней. Главное, чтобы на публике не возникло недоразумений, главное. Но, кажется, все обошлось, кхм…

Меня продолжало трясти. Я прикладывал титанические усилия, чтобы противостоять тетаническим судорогам тела. Машину скорой то и дело точно так же потряхивало.

– Эй, – рявкнул дипломат, – ак…ак!.. Аккуратнее! Не картошку же везешь!

– Я аккуратно еду, – огрызнулся в ответ водитель, – это с трансмиссией что-то не в порядке. Не могли поновее машину напрокат взять?

– Эта из новых, – возразил дипломат, задумчиво разглядывая меня. Внезапно над его головой, в тон моей судороге, резко и со сдавленным скрежетом просела крыша.

– Быстро вколите ему диазепам… зепам! – взревел он напарникам, – надо купировать приступ, иначе он нам все тут разнесет!

Я ощутил холодное и грубое прикосновение к сгибу руки, и буря сейсмического волнения стала тихнуть и извиняющимся эхом растворяться, пока магнитуда моего телотрясения не упала до нуля. Мышцы обмякли, зрачки расфокусировались. Я рухнул во тьму, в загребущие объятия медикаметозной комы.

Глава 13. Личное пространство

Очнувшись, я продолжал держать глаза закрытыми. Частоту дыхания старался не менять. Ни рука, ни нога, буквально ни один волос на голове моей не шевельнулся, но, в то же время, я уже вовсю ощупывал площадь комнаты, брал на заметку контуры и приблизительный вес наполняющих её предметов, заглядывал под респираторные маски присутствующих мужчин и под подол халата находящихся здесь женщин. Взвесив на одной стороне весов мою физическую силу, а на другой – коэффициент массы, прочности и гибкости всех компонентов, лежащих в основе операционного стола, на котором лежал, вместе со скоростью реагирования хирургов и предположительной величиной их противоборствующих мне, в случае чего, усилий, я пришел к выводу, что обречен.

Терять было нечего. Мои глаза распахнулись, и тут же сощурились от резкого света прожекторов, что нависали над операционным столом. Все участки тела, которые могли использовать себя как рычаг, были зафиксированы ремнями. Возле меня стоял старый знакомый, герр Полкомайзер. Он неотрывно наблюдал за моим лицом.

– Доброе утро, – бодрым голосом воскликнул он, – как спалось?

– Слишком хорошо, чтобы позволить вам над этим издеваться, – разлепив пересохшие губы, произнес я, – но слишком нежданно, чтобы мне вас за это благодарить.

– Ты посмотри на него, он шутит, – изумился нейрохирург, обернувшись к остальным. Все они стояли в безмолвном напряжении, с профессиональной готовностью сведя руки перед собой в замок, – напугал студентов в институте, учинил беспорядок на автомагистрали, а сейчас лежит в преддверии самого знаменательного шага своей жизни и… шутит.

– В самом деле, для убедительных показаний мне стоило бы заплакать, – согласился я, взвешивая уровень своих внутренних резервов. Мозговые ресурсы были исчерпаны, в крови отсутствовала глюкоза, а печень требовала гликоген[32], схватив в заложники незаменимые аминокислоты. Витающих вокруг себя кладовок с запасами питательных веществ я точно так же не почувствовал. Я прибыл сюда совершенно пустым. И судя по их неизменившейся с прошлого раза униформе, они прекрасно догадывались, что на данный момент я истощен. А значит, и бессилен.

– Жду не дождусь того момента, когда вам придется объясняться перед законом. Похищать людей и оперировать их против воли запрещено.

– Не могу не согласиться, – охотно поддакнул он, выставив перед собой ладони, – и даже не буду возражать. Но только до тех пор, пока мы не станем выяснять, что есть закон.

Подобрав под себя полу халата, он уселся на край операционного стола.

– Закон – это прежде всего способ урегулирования свободной деятельности граждан путем ущемлений, наказаний и запугиваний арестом. Ни для кого не секрет, что не чиновники правят людьми, а единственно их инструмент – закон. Именно он властвует над народом. И это правда, но лишь отчасти. По-настоящему управляют людьми лишь их страхи и другие подобные ему первобытные эмоции, на которые воздействует закон. Стоит ли мне напоминать род нашей деятельности? – пытливо уставившись на меня, спросил он, – ты не забыл, с чем мы работаем? И ведь ты помнишь, что в наших силах управлять сознанием людей. Менять их настроение, предпочтения, вносить свою лепту в их мораль. Все те, кто это в полной мере понимает, уже давно на нашей стороне. На стороне правителей. И конституционное право, в том числе, является одной из наших многочисленных марионеток, которая давным-давно прогибается под наши нужды, что мы, в свой черед, периодически делаем и для неё.

Он встал и стал натягивать на свои растрескавшиеся руки перчатки.

– Мы в силах изменить как закон, так и реакцию на него у любого отдельно взятого человека. Мы хотим процветания человеческого вида любой ценой, любыми жертвами. И ты нам в этом поможешь, хочешь ты этого или нет. Подготовьте инструментарий, – бросил он ассистентам.

– Прошу вас, не надо, – взмолился я, – найдите другой способ исследовать мою ткань! Я не хочу хирургических вмешательств!

– Какой способ? – скептически скривив рот, полюбопытствовал он, – у тебя есть предложения?

– Да какой угодно, ультразвуковая допплерография там или…как её… диффузионная спектральная томография, – поспешно начал перечислять я, – но только не цитологический анализ! Наверняка есть и получше методы диагностики!

– Лучше цитологического? – ужаснувшись, переспросил Полкомайзер, – да вы, товарищ, неуч. Что может быть лучше изучения клеток непосредственно под микроскопом?

– Я могу сам попытаться заглянуть внутрь себя и зарисовать все, что вижу, – вскричал я, – точно! Я ни одной детали не упущу!

– Это не слишком надежный метод, – отрезал он, почесав пушок своих секущихся волос на голове, – а я доверяю только старым и проверенным.

Внутри меня все заклокотало от страха и ярости. Ярости зажатой в угол жертвы, которой нечего терять. Я почувствовал, как мускулы разбухли от спасительного прилива крови, и, что было сил, выгнулся в дугу, упершись пятками и плечами в стол, надеясь разорвать опутавшие меня ремни. Попытался согнуть руки. Безрезультатно.

– Твари, – вырвалось у меня. Я ощутил, как глаза наливаются кровью, а самого меня переполняет бешенство и равнодушие к увечьям, что неизбежны в случае, если я всерьез предприму попытку выкарабкаться из всех этих ремней. – Я всех! Убью вас всех!

– Убьешь? – переспросил нейрохирург. – Боюсь, что для этого нужна скоординированность усилий, коей ты сейчас похвастаться не можешь, не так ли? В глазах не плывет? Видишь ли, какой бы сверхспособность у тебя не была, в ее направленности участвует теменная доля. Надо ли говорить, что мне хватило ума предварительно расстроить ее функционирование?.. – довольный собой, он демонстративно повращал пустым, явно недавно использованным шприцом и бросил его в раковину.

Не слушая его, я продолжал извиваться, хрипло рыча от образующихся ссадин и в некоторых местах разрывов кожи. Кровь уже сочилась со всех мест, где слабым ручейком, а где скапливаясь в канаве обширного кровоподтека. После того, как сухо щелкнул бицепс, что отозвалось невыносимо острой болью во всем теле, я бессильно обмяк и стал ненавидящим взглядом пожирать нейрохирурга. Я не мог поверить, что все закончится именно так.

– Прошу тебя, не порть всем праздник, – протянул нейрохирург, жестом отзывая санитаров, что уже было метнулись ко мне, – эта процедура никак не скажется на функциях твоего организма, и даже способности твои никуда не денутся.

К нему подвезли столик с хирургическим инструментарием. С нетерпеливым выражением лица он сдернул с него стерильную пеленку, и передо мной предстал во всем своем тускло отраженном свете малый операционный набор. Аккуратно разложенные на нем остроконечные шпатели, с бледно-металлическим окрасом желобоватые зонды, режущей элегантности пинцеты прилежно возлежали рядом с массивными кусачками Дальгрена, а с ними соседствовал внушительного размера молоток, а также ножницы с хищно загнутым концом и рашпиль, приготовленный для вычищения костных щепок. В сердце этого убийственного строя главенствовал решительно прямой и заостренный орбитокласт.

– Мы вынуждены прибегнуть к насильственным мерам за неимением твоего одобрения, – промолвил Полкомайзер, нежно проведя пальцем по орбитокласту, – придет время, и ты поймешь, а пока не дергайся, иначе я могу и промахнуться.

Он взял другой шприц, обрамленный металлической каймой, и набрал в него местный анестетик. Мое дыхание снова участилось, инстинкт самосохранения упорно не хотел мириться с неумолимо надвигающимся концом. Вопреки его уверенным словам, в моих глазах не плыло. Я по новой начал извиваться, допуская абсурдную вероятность, что в меняющую положение поверхность он никогда не попадет иглой.

– Ну хватит, не надо вести себя, как маленький ребенок, – с негодованием произнес он и, подойдя ко мне вплотную, начал выискивать зону для укола. Мне показалось, что в оперблоке стало душно. А сам воздух стал спертым, неповоротливо стоячим, как перед грозой. Но что более странно, пушок на голове нейрохирурга стал подниматься к лампе, словно полузавядшее во тьме растение, которое впервые за долгое время ощутило на себе бодрящий солнечный свет.

– Док, – обеспокоенно проронил ассистент, так же заметивший это явление.

– Не отвлекай меня, – нараспев ему ответил поглощенный процессом нейрохирург. Он поднял шприц к самому свету, дабы вытеснить поршнем лишние миллилитры успокоительного. Тут же волосы на его голове опали. Вместе с тем прозвучали два оглушительных, словно ударом хлыста, два коротких щелчка, что были сопровождены подмаргиванием ламп, как если бы в электросети произошла просадка напряжения.

Герр Полкомайзер, не успев издать ни единого звука, в один миг весь почернел и свалился замертво на хирургический столик, звонко опрокинув поднос с инструментарием. Все присутствующие пронзительно заверещали и рванули на выход.

– Помогите мне! – во всю мощь легких рявкнул я им вдогонку. Но никто даже и не оглянулся в мою сторону, все скрылись за дверью, слышен был только их затихающий в коридоре топот. От нейрохирурга и его одежды уже всходил чад, что изъедал глаза. Что это было?

Извернувшись, я перевел свой заслезившийся взгляд на хирургические ножницы, что распластались на кафеле возле опрокинутого подноса. Они явно не были способны сопротивляться моему навязчивому мнению, нашептывающему им в рупор из оставшейся горстки ресурсов в организме, что их место не на полу, а исключительно в моей левой руке. Они явно разделяли это мнение, судя по их легкому полязгиванию. Отправив им свой очередной, нетерпеливый, сцеженный на последнем издыхании сократительный сигнал, я таки заставил их вспрыгнуть с пола и воспарить к моим застывшим в хищном ожидании пальцам.

Крепко схватив ножницы, я тут же начал на ощупь отстригать эластичную ткань ремня. Острие то и дело застревало, утопая в упругой ткани моих кандалов. Спустя десять или пятнадцать напряженных минут был рассечен последний резиновый лоскуток. Левая рука высвободилась, и тут же напоминающе кольнула в поврежденном бицепсе. Сцепив зубы, я уже проворнее освободился от остальных пут.

Неотрывно следя за убийственной лампой, я осторожно стек со своего ложа на пол и отполз на безопасное расстояние от операционного стола. И только когда я встал с колен и посмотрел на лампу еще раз, я все внезапно понял.

Вероятно, задней мыслью я ионизировал здесь воздух, сделав из него безупречный проводник. Между лампой и острием шприца в руке обидчика. А сейчас, скорее всего, сооруженные мною впопыхах тропинки для свободного перемещения в пространстве тока уже давным-давно рассыпались и дезорганизовались за ненадобностью, так что вовсе необязательно было столько ползти.

Кошачий шаг, которым я крался по всем этим бесконечным коридорам, вскоре перешел в бег трусцой. Побежал бы со всех ног, если бы сейчас не было столь важным быть начеку и постоянно прислушиваться к звукам чужих шагов и голосов, которые должны были, по идее, вот-вот раздаться из-за ближайшего угла. Но сейчас я совершенно не мог предположить, что меня за ним поджидает. Я все еще переживал шок, и мысли, идеи, предположения стопорились. Перекочевывая мелкой рысью от одной стены к другой, я то и дело замирал, задерживал дыхание, вслушивался.

Но никто сюда не спешил, а барабанные перепонки не трещали под напором истеричных возгласов сирены. Как будто бы ничего и не произошло. Или внутренняя деятельность каждого отдела в самом деле была столь засекречена, что соседние корпуса обо мне даже ничего не знали и удивились бы, увидев меня в этой операционной сорочке. Кстати, насчет сорочки. В таком виде я вряд ли далеко уйду. Меня подхватит первый же попавшийся патруль, который, мельком оглядев множество кровавых пятен на этой отнюдь не повседневной одежде, недолго думая тут же отвезет меня в участок. Мне нужна была непримечательная одежда.

Об этом я размышлял уже в лифте. Нервно барабаня пальцами по панели кабинки, я бегло охватывал вниманием наползающие навстречу этажи. На случай, если меня там кто-то ожидал. Но везде было пусто. Ни одного взволнованного крика, ни малейшего шороха дыхания притаившихся за углом ловцов. Ни единого лучика брезжащей светом информации, что повествовала бы о сложной биомассе, застывшей где-то на фоне примитивной пустоты, среди гротескных абрисов бетонных стен, в тени отливающих безмолвной жесткостью штырей, труб и сепии внутренних металлических обшивок. Никого.

Благополучно спустившись на первый этаж и пройдя по тому самому коридору, по которому некогда бежал ко мне ныне поджаренный ученый, я все же уловил присутствие одного человека. Это был охранник. Завидев меня, он задрожал.

– Пожалуйста, не трогай меня, я ведь ничего тебе не делал! Я просто охраняю вход, – неожиданно заверещал он, упав на колени и заведя руки за голову. Удивлению моему не было предела. Быстро облизнув потрескавшиеся от жажды губы, я требовательно похрипел:

– Одежду!

Он колыхнулся от этого слова, словно одинокий лист под порывом осеннего ветра, но все же начал раздеваться, торопливо стягивая с себя отсиженные брюки, специализированный пиджак, а вслед за ним шибающую пугливым потом синюю рубашку с засаленным воротником. Все это он с боязливой осторожностью сложил в кучу и, робко пододвинув ко мне, поспешно отстранился в угол.

Брезгливо скорчившись, я проворно снял с себя операционную сорочку и облачился в его рубашку и брюки. Эта одежда буквально пылала жаром заношенности, она щедро источала смрад чужого, неухоженного тела. Но выбирать не приходилось.

Многозначительно указав ему взглядом на дверь, я выскочил под писк одобренного допуска.

* * *

Полчаса спустя я с облегчением ворвался в бурлящую толпу. Солнце скрывалось за горизонтом, тени зданий удлинялись, а в улицы вкрадчиво просачивалась тьма. Многие спешили домой с работы, кто-то торопился в парк развлечений, коридоры тесных переулков постепенно закупоривались агрегирующей друг к другу молодежью, что пьяно горланила, с неохотой позволяя прошмыгивать сквозь них прохожим. Подобные тромбы неотвратимо нарушали кровоток города, отчего страдали магистральные сосуды улиц, безнадежно утрамбовывались переходы в метро, а сами люди, словно насекомые, летели на свет и старались придерживаться заполненного им маршрута. Многие из них были раздражены, дерганы, а их лица, подобно воску в жаркий день, под вечер стекались к подбородку, обнажая выступающие кости лица, мешки под глазами и синеву потрескавшихся капилляров.

Нельзя было никого поймать на прогулочном шаге, каждый торопился и спешил, никто не видел перед собой людей, для каждого это сейчас было не более чем объектом. Не более чем нестабильным в своей позиции препятствием, которое надо обойти, обогнать, предугадать его дальнейшие шаги, дабы не возникло столкновений, нежелательных сейчас, когда нервы и так на пределе, а заветный финиш в виде мягкой прохлады простыни или бодрящей выпивки за барной стойкой так нестерпимо близок.

Находиться среди людей я не любил, но на данный момент это мне служило чем-то вроде густых зарослей необитаемых джунглей. Я не был уверен, что за мной следят, но все же недавно перенесенный животный ужас пойманной в ловушку жертвы давал о себе знать. Мне хотелось спрятаться на неопределенный срок. Слиться с толпой, если бы это потребовалось. Тем более что здесь никто на меня бы и не посмотрел, никто бы не заметил свежих ссадин, выглядывающих из-под рукавов и ворота синей рубашки. Никого бы сейчас не заинтересовала плетью висящая рука, которая с каждым шагом болью отзывалась на моем лице, никто бы даже и не обратил внимания на внезапно истончившиеся запасы остатков своих сил и энергии, иссякших в момент, когда я неспешно проходил мимо. В общем, подобный расклад вещей был мне сейчас только на руку. Я петлял, неторопливо прокладывая дорогу к дому.

Но тут кое-что заставило меня напрячься. Обычно люди, даже в таком нервозном состоянии, как сейчас, соблюдают элементарные правила этикета и поддерживают нейтральное уважение к другим. Это проявляется как минимум в том, что каждый уступает тебе дорогу, если ты движешься быстрее него, или, скажем, никто не замирает посреди тропинки. И уж тем более спешащие навстречу друг другу люди всегда сместят траекторию своей ходьбы немного вправо, давая возможность сманеврировать. Максимум, что может произойти, так это скользящее соприкосновение плечами, и то расцениваться это будет скорее как неуклюжесть или, на худой конец, невнимательность.

А я был далеко не неуклюжим. Даже будучи на что-то отвлеченным, я продолжал анализировать траектории надвигающихся на меня людей и привычно отклонялся от прохожих, маневрировал, но, впрочем, я и не уступал им полностью дорогу, дабы у встречных была точно такая же возможность проявить себя с наилучшей стороны. Но сейчас мой автопилот замигал предупреждением.

На меня размашистой походкой, воинственно покачивая плечами, надвигался поджарый, высокий парень. В затяжной амплитуде движений его конечностей, а также в зашкаливающем расстоянии между его грудной клеткой и локтями угадывалась наглость. Дерзость. Разумеется, он шел не на меня, а к цели, расположенной где-то за моей спиной, но сам факт того, что я живой, что меня надо попытаться обойти без самонадеянного расчета на то, что в нужный момент я сам отпрыгну, его, походу, совсем не волновал.

Но все же я привычно уступил ему, как и уступил бы любому прохожему, сместившись чуточку вправо. Я без колебаний исполнил свою часть, и я надеялся на точно то же самое и с его стороны. Однако никакой отзывчивости в ответ мне не последовало. Он грубо саданул меня плечом, напрягши его в самый последний момент. Нет, он не просто саданул, он сшиб, он с мимолетной злобой врезался в меня плечом, ткнув им буквально в саму грудину. Мой поврежденный бицепс взорвался болью, что пронеслась по всей спине и заставила встать дыбом волосы на затылке. Сделав по инерции еще пару маленьких шажков, я, с нарастающей одышкой, остановился. Мои ноги отказывались идти дальше, увязая в непреодолимом месиве желаний отплатить ему той же монетой. Той же, только чеканкой похлеще. Лицо исказила безжалостная гримаса. Ну зачем было это делать?..

А парень даже и не обратил внимания на замершую фигуру позади него, он шел дальше, довольный собой, своей мужественностью, только что доказанной на деле. Возникающее время от времени в глупой голове сомнение насчет его превосходства над остальными представителями мужского пола снова было разбито вдрызг, так же, как и всегда. Он, как и всегда, неоспоримый победитель.

Я почувствовал в своей руке некую призрачную связь с ним, а точнее, с отдельными точками его тела, количество которых быстро росло, а ощущение крепло. Рука сама собой вытянулась вслед растворяющейся в толпе фигуре, и тут же обрекающим жестом опустилась, как если бы я сдирал со стены хорошо приклеенный к ней холст его внутреннего мира. Сам же он, немного дернувшись, замер как вкопанный, словно бы совсем забыл, куда идет. С секунду постояв, он рухнул под испуганные возгласы прохожих. Я же продолжал стоять и бездумно пожирать его ненавистным взглядом. Но лицо уже разглаживалось, ярость выветривалась, оставляя после себя пустоту глубочайшего удовлетворения. Меня сторонились. Но всего этого я как будто бы не замечал. Я так и продолжал стоять, пока ко мне не подоспели стражи порядка. Ничего толком вразумительного не услышав от меня в ответ, они уверенно нацепили на меня наручники и без всяких разговоров посадили в автозак.

Глава 14. Медвежья услуга

Нисколько не сопротивляясь задержанию, я покорно залез в кузов и уселся на неприветливо холодную скамью. Я все еще не мог оправиться от шока. Но если быть предельно честным – от кратковременного, но напрочь ослепляющего экстаза. Никогда раньше мне еще не доводилось столь быстро и, в то же время, столь эффектно утолять свою жажду мести. Но вскоре это чувство, это умиротворение стало бесследно исчезать под натиском отрезвляющих тревожных мыслей. Я еду в участок! Как же так?!

Мои словно бы проснувшиеся глаза забегали по заплеванному полу и наткнулись на сурово рассматривающего меня полицейского.

– Это не я, – глупо вырвалось у меня. Мной овладевала паника. – Я никому ничего не делал!

– Сиди молча, – процедил полицейский и угрожающе тронул пальцем кобуру со своим пистолетом.

Как же я мог так оплошать, – молча, но очень громко подумал я, – никогда ранее не было проблем с законом. Даже паспорт всегда с собой носи… Я нервно сглотнул. Моя одежда осталась где-то в Айсберге, вместе с телефоном и удостоверением. Походу, отпуск от мирских дел будет у меня долгим.

Хотя кто-нибудь мог бы занести в участок мой студенческий билет. Друг, к примеру… Друг! Совсем про него забыл! Он же должен был позвонить мне, если конечно, он еще не сделал это минутой раньше и, не дождавшись моего ответа, срочно не набрал местному отделу полиции, которому поведал о моем свидании с организацией Айсберг.

«…те, кто это в полной мере понимает, уже давно на нашей стороне. На стороне правителей. И конституционное право в том числе…», – призраком прошелестел в чертогах памяти голос усопшего нейрохирурга.

Значит, если верить словам Полкомайзера про их союз с правоохранительными органами, то получается, я дам Айсбергу свои координаты для поимки раньше, чем смогу выбраться из полицейского участка сам. Ну точно! Я буквально наяву услышал разговор между следователем и сотрудником Айсберга. Вот он звонит им, спрашивает про меня, уточняет детали внешности. А ему в ответ приказывают ничего со мной не делать, а лучше запереть под надежный замок и ждать. Ждать их, уже несущихся на всех парах. Никто не должен знать, что я хоть как-то связан с Айсбергом!..

О том, что кто-то поймал какого-то подозреваемого, коих на дню по десять-двадцать человек, вряд ли станет известно публике в ближайшее время. И уж тем более Айсбергу. Они не могут знать, что я попал под арест. Мой друг не должен никому звонить!

Но как я дам ему знать об этом… Даже если мне позволят позвонить ему в участке, наверняка он упомянет парочку теперь уже запретных слов о том, что я ему сказал накануне встречи. Возникнут недолгие расспросы, итог которых предрешен – они узнают все то, что я делал, начиная с сегодняшнего утра. Но я должен найти способ! Должен!

– Извините, а где мы сейчас едем? Какая улица? – вежливо обратился я к полицейскому.

Тот, окинув меня подозрительным взглядом, прорычал:

– А не все ли равно?

– Я должен уведомить свою семью.

– Мы едем в центральный участок, – более спокойно ответил полицейский, – уже близко.

К счастью, мой друг жил всего в нескольких кварталах от центрального участка. Но заглядывать в столь отдаленные края обозреваемого мной поля, до краев наполненного мириадами сигналов от всех, даже самых несущественных вещей и явлений, мне еще не приходилось. Чем дальше находился от меня эпицентр излучаемого сигнала, тем большее количество помех испытывал я при его анализе. Помех не в нем самом, конечно, а единственно в своем восприятии, чье напряжение росло экспоненциально, без возможности проигнорировать встречную волну сигналов, накатывающую при расширении радиуса моего обзора. Так что все, что находилось от меня на расстоянии более одного километра, могло восприниматься только в сопровождении невыразимо отвлекающего шума. Хуже, чем вслушиваться в лепет душевнобольного, нашептывающего себе в гремящем вагоне электрички. Но терять мне было нечего.

Звук вокруг меня абсолютно исчез, как если бы я очутился в каменной штольне. Я закрыл глаза и полностью переключил свое внимание на лишенный всяческих красок ландшафт, где в качестве контраста выступала одна лишь интенсивность, яркость или тусклость, тьма на фоне более темного, бледность посреди матовости более уверенной в себе поступи сигналов. Но ни один из них, даже самый блеклый, бесконечно слабый сигнал не терялся в массивных тенях остальных, здесь все отображалось по совсем другим законам, которые даже и не описать и не представить без возможности даже просто о них предположить до тех пор, пока сам в действительности не увидишь.

Благодаря одним лишь догадкам, то и дело возникавшим из-за смутных ощущений знакомого, ориентируясь лишь по привычным силуэтам зданий и задворок, опираясь на характерные очертания деревьев, урн, детских площадок и даже некоторых машин, что не меняли место своих стоянок на протяжении двух лет, я вскоре нащупал этаж моего друга. На мое счастье, он был дома.

Половина проблемы решена. Но осталась и другая половина, ничуть не легче, тем более, мое внимание терзали ни на миг не прекращающиеся помехи от всего того, что творилось между нами. А порой какая-нибудь резко затормозившая машина, или скачок напряжения, или даже просто какой-нибудь чересчур громкий звук всколыхивали и затуманивали лазейку моего обзора, отчего и без того мутное изображение комнаты с другом шло рябью, и меня грозило выкинуть из этого островка пространства. Друг сидел за столом и мял телефон. Телефон был с сенсорным экраном, писать на нем я не смогу. Но отключить, пока ищу способ с ним связаться, было вполне в моих силах. Главное, нащупать эту кнопочку питания, а еще лучше – место, где разъединяется контакт между аккумулятором и процессором…

Телефон в его руках потух. Вскинув бровь, мой друг нажал на кнопку питания, и телефон стал загружаться. У меня была минута, даже меньше. На его столе царил бардак, там были и книги, страницы которых мне казались незаполненными, и авторучки с карандашами, количества которых было отнюдь не достаточно, чтобы суметь выразить мысль, заключенную даже в одно слово. К тому же на таком расстоянии мне они казались тяжелы и неповоротливы. Также на столе покоились потрепанные временем очки, пустой пакет от чипсов, смятая футболка, стопка тетрадей и скомканные листки бумаги. Фото в рамке. Целая груда зубочисток. Нет! Судя по их двусторонним кончикам, ушные палочки. Беря во внимание неравномерные пятна и утолщения на них как по форме, так и по степени упитанности излучаемого ими сигнала – использованные, с комками налипшей ушной серы. Ну что ж, это лучше, чем ничего.

К величайшему изумлению друга, две дюжины забытых им, но не забывших про него грязных ушных палочек ринулись на середину стола, выскользнув из-под бумажек. Он в поисках ответа глянул на окно, но оно было закрыто. Палочки стали собираться в корявые, но вполне понятные буквы – «НЕ ЗВОНИ».

Друг медленно встал и, упершись руками в край стола, уставился вылезшими из орбит глазами на мое послание. Долго ничего не происходило, я уже хотел реконструировать из палочек новое словосочетание, как он внезапно что-то резко спросил. Его резкая интонация была не более чем моим предположением, автоматически сложившимся из наблюдаемых волн звука, отрывисто выскочившим из его приоткрывшегося рта. Палочки снова стали перекатываться, пока не замерли, запечатлев в своем сцеплении картинку, изображающую перечеркнутый рупор.

Друг, немного подумав, спешно перестроил их в следующую фразу: «МЕРТВ?».

Палочки возмущенно бросились врассыпную, но некоторые из них остались неподалеку друг от друга и сформировались в слово «НЕТ». Друг достал из коробки чистых палочек для выражения более длинных мыслей и тут же перестроил их в вопрос: «ТЫ ГДЕ И КАК?».

«НЕ ЗВОНИ» – повторил я посредством пляса палочек и, немного приноровившись к данному виду связи, поочередно добавил: «Я САМ», «СКОРО», «НЕ ГОВО», «ПРО АЙС»… Дописать мне выражение не дали, полицейский грубо подергал за плечо.

– Оглох, что ли?! Выходи, – запоздало ворвался в мои уши голос. Тряхнув головой, я вылез из машины.

* * *

– Значит, свой телефон и паспорт вы забыли дома, так? – с глумливой улыбкой уточнил следователь.

– Именно так, – подтвердил я, тщательно выговаривая каждое слово, дабы он не счел меня за очередного попавшего в переделку алкаша.

– То есть, без всякого намека на гражданство, – проронил он как бы в пустоту, – а как вас, кстати, зовут? Впрочем, – он пресек мою уже было начавшуюся речь взмахом ладони, – можете мне даже не представляться. Ведь все равно я не поверю, что озвученные имя и фамилия принадлежат именно вам, до тех пор, пока вы не раскроете передо мной свой паспорт.

Он задумчиво взъерошил рукой свою шевелюру. В который раз я украдкой отметил, что его голова походила на фундук. Верный признак массивной префронтальной коры. Железной и упрямой воли.

– Есть родственники или друзья, которые могли бы удостоверить вашу личность?

– Есть. Разрешите мне воспользоваться вашим телефоном, – учтиво попросил я. Он, не мигая, смотрел на меня с минуту, затем, будто бы очнувшись, обнажил в ухмылке крупные желтые зубы и, по-прежнему не отрывая от меня своего изучающего взгляда, безмолвно указал рукой на стационарный телефон на его столе.

Я набрал другу и сокрушительным голосом поведал о наспех придуманном недоразумении, в которое мне, якобы, довелось попасть. Разумеется, только в общих чертах, так как деталей, что безопасным образом исчерпали бы интерес всех любопытствующих сторон, я пока еще не сочинил, но, на мое счастье, их описание на данный момент было излишним. Следователь нетерпеливо подергивал коленкой, ожидая, когда я, наконец, поручу своему другу как можно скорее зайти ко мне домой и взять паспорт. Или студенческий билет.

Альтернативный вариант я обронил как бы ненароком, как если бы я допускал нелепейшую вероятность, что паспорт он там не найдет. Но я знал, что не найдет. Ведь он был в лапах Айсберга. А этого следователю знать было совсем не обязательно.

Пообещав прийти максимум через двадцать минут, друг отключился. Следователь кивнул в сторону кулера с водой.

– Выпить не желаете?

– Нет, – неуверенно ответил я, запоздало вспомнив, что про жажду я и думать забыл где-то уже в толпе.

– Неблагоразумно, – пожал плечами он, – ведь вы особый экземпляр и пробудете здесь очень долго, даже если вы и впрямь ни к чему не причастны.

– Это почему же? – сдавленным голосом спросил я.

Следователь встал из-за стола и с некоторой ленцой прошествовал к двери. Приоткрыв ее, он зачем-то просунул голову в дверной проем, медленно осмотрелся и закрыл.

– Причина смерти непонятна, и труп они будут исследовать минимум три дня, – объяснил он, возвращаясь за стол.

– Что? – не поверил я. – Труп? Тот парень мёртв?

Следователь, прищурившись, снова принялся изучать мое лицо.

– Да, – медленно проговорил он, – мёртв.

Я невольно развел руками, тут мне уже играть не приходилось. Я не помнил подробностей того, что сотворил с ним, я помнил лишь бурю ощущений, сопровождавших меня на тот момент.

– Что вы делали сегодня до столкновения с этим мужчиной? – вкрадчиво произнес следователь.

Я рассказал ему что-то про прогулки наедине с собой по малолюдным местам, которые на сей раз закончились весьма плачевно, о чем можно судить по моему немного истерзанному виду и потерявшемуся телефону. Дело в том, жаловался я, что мне, как истинному, самодостаточному индустриальному туристу, взбрело в голову взобраться на этаж ранее не изведанной заброшенной постройки, что завершилось роковым обвалом, из которого мне, однако, удалось проворно выбраться, но телефон остался где-то там – сплющенный, искореженный, навечно захороненный под залежами обломков. И вот, когда я уже брел пешком по направлению к дому, произошел неподдающийся никакому объяснению инцидент. Парень толкнул меня плечом, и я, решив его спустя мгновение окликнуть, дабы упрекнуть его в грубом и невежливом отношении к другим, повернулся и увидел его уже падающим плашмя. Удивлению моему не было предела, чем опрометчиво воспользовался полицейский патруль, задержав меня и без всяческих обоснований доставив в участок.

Когда я закончил, следователь внезапно расхохотался, схватившись за живот. Мои губы тоже невольно тронула улыбка.

– Что смешного? – напряженно спросил я.

– Да ничего-ничего, случай один вспомнил. Как же там было? Ах да, жена одного полковника в отставке, дождавшись, когда муж возьмет свой телефон и надумает обосноваться в ближайшие часы в туалете, открыла их оружейный сейф, сунула патрон в дробовик и, резко отворив дверь, разнесла его голову по стенам. Почему именно там, спрашивается, а как выяснилось, сделала она это в надежде инсценировать… ха-ха…перенапряжение сосудов головного мозга…

– И что же вы вдруг это вспомнили? – процедил я. – Вы считаете, что я убил того парня взглядом?

– Пока что не время что-либо утверждать, – возразил он, – пока что можно выстраивать лишь догадки…

В дверь постучали.

– Да, – разрешил следователь. Вошел мой друг.

– Здравствуйте. Паспорта я не нашел, но студенческий билет лежал на видном месте, – отрапортовал он, положив его на стол, и с встревоженным лицом обернулся ко мне, – ты как? Что произошло? Как ты..?

– Ничего особенного, – произнес я, взглядом призывая его замолкнуть, – все в порядке. Через пару дней заеду к тебе в гости.

Следователь демонстративно хмыкнул.

– Кажется, и в самом деле все в порядке, – он захлопнул билет и отложил его в сторону, – но закон есть закон. Результаты вскрытия придется подождать в камере.

– Вскрытия?! – ужаснулся друг.

Я поморщился.

– Какого-то парня угораздило отхватить инфаркт возле меня. Не повезло ни мне, ни ему.

– Понятно, – озадаченно протянул друг, – ну, в общем, не скучай тут, заходи ко мне сразу, как все закончится.

– Договорились. За котом моим, кстати, присмотри.

Глава 15. Ночной кошмар

Надвигалась ночь. Магазины закрывались, караваны машин редели, а незначительные звуки, обычно еле различимые днем – шелест прозревающей листвы, звук падающих капель с крыши, вплоть до подозрительного лязганья за мрачной вереницей выстроенных в ряд бараков и шарканья где-то вдалеке, за спиной, чьих-то осторожно соприкасающихся с землей подошв, – сейчас становились отчетливыми, выделяющимися на фоне акустического штиля. Настораживающими. Пробуждающими воображение.

Близился конец третьих суток, проведенных в заточении. Наступление темноты я выявлял во многом благодаря повторяющемуся циклу факторов, перечисленных выше. Это было единственным мне доступным ориентиром, так как окна в моей камере отсутствовали. Но, разумеется, были и другие ориентиры. Например, настенные часы на верхнем этаже, с вполне угадываемыми очертаниями стрелок, или секретарь в комнате неподалеку, что уходил на обед или домой всегда ровно в одно и то же время, ни минутой позже, но иногда минутой раньше. Но гораздо занятнее все же было наблюдать за океаном звуковых волн на улице или на автомагистрали, что утихали, становясь спокойнее, еле движимыми, где даже самый жалкий скрежет вносил рябь в пространство по всему открывающемуся передо мной объему.

Я сидел на своей рубашке, расстеленной на покарябанной скамье. Ноги я подобрал под себя, раздвинув колени в позу лотоса. Я избегал соприкосновений с полом. Было видно и без алиеноцепции, что некогда на него мочились, где-то на него блевали, где-то проливали кровь. Пол здесь редко протирали тряпкой, а помещение не проветривали и вовсе, отчего воздух был экстремально затхлым. А еще, ко всему прочему, здесь было холодно.

Но, на мое счастье, в отдельных уголках камеры были рассредоточены удерживаемые силой мысли мои личные хранилища со свежим воздухом. Из них я неторопливо его потягивал, словно из трубочки коктейль, а температура вокруг меня была той самой идеальной величины, которую отыщешь разве что на островах, в теньке от пальмовых ветвей, утаивающих тебя от заходящего экваториального солнца.

Возле двери стояла дюжина тарелок с уже начинающей плесневеть похлебкой. К ней я не притронулся ни пальцем, ни двигательным сигналом из своей головы. Даже в скудной расцветке открывающегося передо мной антуража, воссозданного алиеноцептивными чернилами, эта еда выглядела ничуть не лучше той, которую я на молекулярном уровне грабил. Даже хуже. В ограбленной балласт был хотя бы свеж, а эту словно зачерпывали из стойла.

Но я отнюдь не голодал. Смотрящий, заявляющийся сюда время от времени с едой и с каждым разом бросающий на меня всё более недоверчивый взгляд, сам того не подозревая, подкармливал меня всем самым необходимым, после чего в его глазах темнело, и он с незаметным, как ему казалось, никому пошатыванием возвращался к себе на пост.

Но, несмотря на предоставленные самому себе базовые удобства, я все равно сидел как на иголках. Причин тому было несколько, и главенствующая среди них была вовсе не сожаление о содеянном. Естественно, первые сутки были некоторые терзания, были попытки посредством анализа ситуации на разный лад оправдать деяние, но при любом раскладе чувство совести обгладывало меня до самых костей. Тот парень спровоцировал во мне древнейший инстинкт – защиту собственного достоинства. Впрочем, он и сам был изначально под его влиянием. Но с его стороны это была скорее не защита, а предупреждающая контратака. Опережающий удар по каждому, кто способен потенциально стать твоим соперником. Того парня следовало жестоко проучить. Унизить прилюдно, затолкнуть в него эту потребность куда поглубже, обрезать под корень весь его павлиний хвост. Но не убивать.

Неизвестно как, но в порыве бешенства я его казнил. А за час до этого поджарил током ученого. Впрочем, то было необходимостью: либо я, либо меня. Но все же…

Я с силой откинул голову назад, ударившись о стену затылком. Тупая боль с недоумением разлилась по голове. Зачем? Свершившееся не изменить. Поэтому единственное, что стоит предпринять – это смириться и жить дальше. Только впредь быть более осмотрительным и менее… радикальным.

Но хоть я себя и простил, и жизнь по моему великодушному решению продолжалась, её изрядно могли подпортить все эти расследования убийств на пару с незавершенными экспериментами Айсберга. Что, если уже прямо сейчас в этот участок мчатся агенты из Айсберга? Я терпеливо ждал три дня, а про меня словно забыли. И это при допущении того, что для них я, возможно, вовсе и невиновен! А может, им сказали держать этого парня до некоторых пор на замке, пока сами ищут способ захватить его без единой потери? А вдруг они давно уже всё прознали, а виду не подают, чтобы я ничего не предпринимал и безропотно ждал, наивно полагая, что всё само по себе уладится, и меня вскоре отпустят?!

Я в который раз перенесся своим вниманием в кабинет к следователю. Время от времени я туда заглядывал, словно нетерпеливый школьник, то и дело проверяющий соцсеть в надежде увидеть новое сообщение.

Но тот сидел, как и всегда, с виду спокойный, но в глубине анатомических структур довольно нервный, раздраженный, он снова и снова перебирал какие-то бумаги, вечно курил, отвечал на звонки, пускал саркастические усмешки подчиненным, а также время от времени он подрывался из-за стола, чтобы быстро высунуть голову за дверь и осмотреться. Самое странное, что за этим не следовало ровно ничего такого, что могло бы объяснить его, вне сомнений, параноидную боязнь быть застигнутым врасплох за чем-то непозволительным. Он как ни в чем не бывало садился за стол и возвращался к своей рутине.

Впрочем, был момент, когда от сказанного по телефону он подскочил и стал крайне взволнован. Меня тогда бросило в панику, и я уже начал ощупывать все стоявшие на моем пути к выходу замки, но он буквально через пару минут снова преисполнился надменной невозмутимости и снова развалился в кресле.

Разумеется, даже с нынешним навыком владения своими способностями я мог позволить себе сбежать. Мне ничего не стоило заставить щелкнуть задвижки на замке, а те, что не захотят так просто щелкать, откроются ключами, которые я вызволю прямо из кармана ничего не подозревающей стражи. В случае если стража все же что-то заподозрит, в моих силах было обеспечить им скоропостижную погибель, перемкнув всего несколько сосудов. Да какие несколько! Буквально одного достаточно, чтобы вызвать необратимые проблемы, или же можно было бы и вовсе, без всяких заморочек, повредить митральный клапан в сердце и идти дальше, оставив за своей спиной предсмертный хрип. Вот только меня объявят в розыск по всему городу. А при учете метода, к которому я прибегну при побеге, – по всей стране.

К такому я не был готов, да и убивать столь хладнокровно ни в чем неповинных людей точно так же было ниже моих моральных принципов. Но сидеть и дальше вот так просто, на этой чужой рубашке, я больше не мог.

Время близилось к полуночи, и потому в участке оставались только дежурившие и заключенные. Я мысленно проложил маршрут от своей камеры до окна в пустующей комнате на первом этаже как самый оптимальный вариант – всего лишь три замка на пути к свободе и всего один дежурный – тот самый мужик, который время от времени приносил мне пищу. Я должен был мимо него пройти, оставшись незамеченным. Желательно, без нанесения тяжкого вреда здоровью. Вариантов было множество: либо как-нибудь отвлечь, либо заставить его погрузиться в сон, либо временно подавить его зрительное и аудиальное восприятие. В общем, методов было не счесть, вот только как их воплотить, я ни черта не знал.

Усыплять его было бы слишком опасно. Кто знает, проснется ли он потом вообще. Манипуляции с органами чувств могли оставить его навсегда глухим или ослепшим. Все это требовало прямого вмешательства в его мозги, где любая неуклюжесть могла закончиться весьма плачевно. Что же касалось отвлечения внимания или временного помутнения рассудка, что в данном случае казалось предпочтительнее, то вообще требовало вмешательства в сам ход его мыслей. Вот только проблема была в том, что мыслей, как таковых не существовало.

По-крайней мере, со стороны их невозможно было наблюдать. Это было чем-то призрачным и индивидуальным, видимым одному лишь их создателю, это было тем, что сооружено сугубо личным алфавитом образов за счет неповторимой комбинации сигналов. Нейрохирург был прав. Нет лучшего места для шифрования информации, чем головной мозг, воспринявший, конвертировавший и запомнивший её на свой определенный лад. Не было ничего более неуловимого, чем мысль, ведь она своего рода свет, отбрасываемый на стену из чрева кинопроектора. Непрерывный фильм, единственным зрителем которого выступает наше Я; оно же – единственное, что по-настоящему способно распознать весь этот хаотичный вихрь образов, транслируемых на стену.

Так что внедрить ему команду «пошёл отсюда вон» я не мог. Но какими бы неуловимо быстрыми и запутанными чужие мысли ни казались, каждая из них рождалась на взлетной полосе, равно как и каждая из них заканчивала свой путь на посадочной площадке. Источник и адресат, кинопроектор и стена, они же – самые разные отделы мозга, все-таки представляли собой материал. Сами по себе корпуса клеток нейронов и нейромедиаторы[33], эти почтовые голуби, летающие между ними, едва угадываемые, так же имели какую бы то ни было материальную плоть, хоть и состоящую всего-навсего из дюжины молекул. Так что формально все мысли были для меня материальны. А значит, они точно так же, как и всё остальное, были целиком и полностью подвластны мне.

А значит, пришло время сознанию охранника посмотреть кинофильм другого жанра. Мысль ему я не внушу – так заставлю её самостоятельно в его голове возникнуть…

* * *

– Тебе снятся кошмары?

– Иногда.

– И ты, в основном, в них убегаешь?

– Ну да, в основном только это и делаю.

Губы профессора нейрофизиологии тронула снисходительная усмешка. Прикрыв веки, она положила руку на плечо пухленькой, миловидной студентке и продолжала:

– По бесконечным коридорам, катакомбам, безостановочно меняющимся локациям, – она кивала, – но ускользнуть все равно никак не удается?

– Пробуждение считается? – подумав, предложила девушка.

Профессор светло улыбнулась, проведя ребром ладони по ее щеке. Девушка с легким недоумением отстранилась.

– По сути, это выход из игры. Но в рамках сна, – её лицо посерьезнело, – нет, не считается.

– Тогда нет, не удается, – отрезала студентка.

– А от кого ты убегаешь? – вкрадчиво спросила лектор. Та нахмурилась, пытаясь вспомнить. Но нет. Бестолково пожав плечами, она качает головой.

– Не знаю. Не помню.

– Как можно помнить то, чего и не было? – повысила голос профессор. Убрав руку с ее плеча, она вернулась к доске. – Во сне угроза зачастую принимает не более чем абстрактный характер. А если начать ее искать, то понимаешь, что её и нет вовсе.

В жизни между нами и угрозой всегда работает посредник – миндалевидное тело, – она обвела указкой область на плакате с человеческим мозгом, – наш эмоциональный центр, основные направления которого – страх и гнев, – оно-то её, угрозу, и изобличает… и дает нам команду бежать или обороняться. Во сне так же не обходится без её участия. Она просыпается при виде спроектированной подсознанием опасности, ожившей и восставшей из могилы наших болезненных воспоминаний…

– Но порой, – она понизила голос, – посреди сна миндалина начинает сигналить вхолостую. И это те самые редкие моменты, когда мы способны вдруг испытать ничем не обоснованный, но невыразимый страх.

И если в реальности страх может быть неполным, сомневающимся, с примесью других эмоций, то во сне он чистый, беспримесный. Неподдельный и совершенно непередаваемый.

Это то самое чувство, когда буквально весь мир съеживается у тебя на глазах, а чувство тревоги бьет в набат. Абсолютная уверенность, что опасность где-то совсем неподалеку.

Она замолкла. В аудитории как будто бы исчезло дыхание. Стояла давящая тишина, каждый ушел в свои воспоминания о бесконечных и жутких коридорах.

– И в то же время, – всколыхнула всех профессор, – эта уверенность ничем не подкреплена. Те из вас, кто додумывается в момент улепетывания от опасности во сне оборачиваться или поглядывать на себя со стороны в надежде разглядеть того, кто за ним следует, почти всегда убеждались, что угроза чаще всего размыта, а порой и вовсе неразличима.

И, тем не менее, она везде. Она знает, где вы спрятались, она знает, куда вы побежите потом. Она всегда в движении по направлению к вам. Она всегда немного отстает, но в то же время она всегда почти вас настигает. Мистика? – ухмыльнулась она. – Не думаю. Это состояние, статус которого будет держаться до тех пор, пока во сне надрывается миндалевидное тело.

Заметив неуверенность на лице у некоторых сидящих в зале женщин, она едко добавила:

– Подобное состояние, кстати, можно воссоздать и в жизни. Ученым уже удалось убедиться на живом примере, что искусственная стимуляция этих областей током зарождает в человеке уверенность в неминуемо надвигающейся беде. Так что всем излишне чувствительным барышням стоит взять на заметку, что порой их интуиция – это всего лишь ток, вхолостую выстреливший в соответствующем отделе.

* * *

Я открыл глаза, вынырнув из воспоминаний. Все-таки толковый она преподаватель. Её лекции прямо-таки впечатывались в память. Ни один из её коллег не был способен вызвать у аудитории столь сильный интерес к своему предмету. Да и в целом, остальные преподаватели мне как-то не запоминались. Одни лишь чахлые впечатления, как полузабытый сон. С другой стороны, разве хоть одного из этих скучных и занудных недотеп можно застать в организациях, где промышляют бесчеловечными экспериментами?

Я навострил свое чутье к инородному и тут же вычленил среди информационного шума фигуру своего надсмотрщика. Он спал. Хотя нет, не спал. Опрометчивый вердикт рассеялся как дым от шепотка слабого ветра, в данном случае – от дуновения еле заметной звуковой волны, распространившейся от допотопного телевизора. Мне не было дано увидеть на нем изображение, но это и не было сколько-нибудь важным сейчас. Важным было то, что за происходящим на экране, как оказалось, неотрывно следят, что было заметно по векам охранника, которые, словно бабочки, время от времени порхали, пытаясь стряхнуть с себя пыльцу надвигающегося сна.

В какой-то мере я ему даже помогал. Ведь его организм отчаянно жаждал сна. А раз покидать реальность ему было нельзя, я заставлю его сон самостоятельно прийти к нему в реальность.

Усилием воли я начал возбуждать его нейроны в той самой области, которую некогда указкой обозначала лектор. Сначала не происходило ровно ничего, он все так же полулежал, развалившись в кресле перед тихо работающим телевизором, но затем его дыхание стало замирать, как если бы он к чему-то прислушивался. Темп его сердца стал истерично ускоряться, он подобрался и напряженно сел на своем лежаке.

Я нетерпеливо надбавил ему активности в нейронах, отчего он, подорвавшись настолько тихо, насколько позволяла его комплекция, подкрался к углу за коридором и стал чего-то ждать. Осторожно выглянув за угол, он убедился, что никого нет, но спокойнее ему от этого явно не стало. Бедолага начал прыгать от стены к стене, прикладывая к каждой ухо, но, так ничего и не услышав, он забился в нишу прямо за своим креслом, сделавшись совершенно незаметным для всякого, кто решит проверить его пост.

Внезапно мы с ним оба переполошились. В соседнем коридоре послышались шаги.

Я так увлеченно наблюдал за своим надсмотрщиком, что увидел их эхо слишком поздно, только в момент, когда оно упрямо вторглось в обозреваемую мною территорию поста. Фигура мне была знакома, но полностью идентифицировать я её не смог. Охранник извлек из кобуры пистолет и стал судорожно мять его в своих взмокших ладонях.

Фигура стремительно приближалась.

Охранник уже дышал ртом, а эхо от его сердца было уже почти сравнимо с мощностью визуализированного эха от стука подошв идущего. Когда тому оставалась буквально пара шагов до угла, охранник с криком выскочил из своего убежища и направил пистолет прямо на фигуру.

– Стоять! – рявкнул он.

Фигура отшатнулась и выставила руки перед собой.

– Ты рехнулся?! – вскрикнул знакомый голос. Это был следователь.

– Простите меня! В здании что-то происходит. Возможно, заключенные что-то затевают! – срывающимся голосом сказал надсмотрщик.

– Откуда сведения? – опешил следователь, и его рука тут же бросилась расчехлять свой пистолет.

– Откуда? – переспросил охранник. – Да я клянусь вам, кто-то сбежал! Прямо сейчас, надо их всех проверить!

– Хорошо, успокойся, сейчас проверим, – поверил следователь и, достав пистолет, кивнул охраннику в знак готовности. В полном безмолвии они обошли все здание, замирая перед каждой дверью – на случай, если сбежавший преступник затаился прямо за ней. Но каждый раз за дверью никого не оказывалось. Затем они проверили все камеры внизу, в том числе и ко мне в окошко заглянули. Я раздраженно разлепил глаза и с деланным недоумением уставился в ответ. Побуравив меня взглядом с пару секунд, следователь захлопнул окошко.

– Все на своем месте, – процедил он, подозрительно оглядывая надсмотрщика, – знаешь, вид у тебя не совсем здоровый.

– Интуиция меня редко подводила, – истерично воскликнул он, – здесь кто-то что-то затевает…

– Угомонись! – рыкнул на него следователь. – Никто здесь ничего не затевает, – размеренно повторил он.

– Но я чувствую…

– Посмотри на себя, – одернул его следователь, – ты исхудал, выглядишь уставшим. Возьми-ка ты выходной.

– Но…

– Не обсуждается! А перед тем, как уйти, открой мне девятую камеру. Я должен допросить.

Их шаги остановились напротив двери моей камеры. Лязгнул замок.

– На выход!

* * *

– Должно быть, вы крайне удивлены тем, что я нашел время для вас ночью, – медленно произнес следователь, зажигая сигарету, – вместо заслуженного сна.

– Видимо, совесть не дает уснуть, – осторожно пошутил я, – не самые лучшие у вас условия для тех, чья вина под сомнением.

На его лице не проскользнуло и тени улыбки. Выпустив клубы дыма, он вкрадчиво спросил:

– Наверняка за все эти дни вы много размышляли о случившемся. Так вот, как вы думаете, что такого с этим парнем могло произойти?

Поймав на себе его пристальный взгляд, мне вдруг стало неуютно.

– Если бы, по вашему мнению, я мог думать, подобный вопрос вы мне бы не стали задавать – нервно сглотнув, ответил я.

Он непонимающе вскинул брови.

– Ведь как это говорится? Всё, сказанное мною, будет использовано против меня…

Следователь хмыкнул.

– А кому еще его задавать, если не тем, кто может думать? Ведь для того, чтобы это понять, – он швырнул мне папку с какими-то снимками на стол, – нужно уметь решать задачки выше среднего.

Под его разрешительный жест я негнущимися пальцами вытряхнул снимки из папки на стол. Это были рентгенограммы грудной и брюшной полостей.

Темные пятна, что в данном изображении характеризуются как пустоты, обычно есть на снимке только там, где сосредоточено слишком много разреженного или вовсе незаполненного ничем пространства. Например, в легких.

Но снимок этих легких выглядел так, словно его забрызгали мутно-белой краской. Место, где должна быть пустота, было испещрено бороздами белесого цвета. В контексте рентгенограммы – цвета плоти, что провисала внутри полости, как вермишель, просочившаяся через дуршлаг. В то же время на снимке отсутствовало дно легких, а также нигде не угадывалось сердце. Но оно нашлось на рентгенограмме брюшной полости, оно еле угадывалось там, среди груды остальных органов, тесно укомплектованных в районе таза.

Выглядело это, мягко говоря, ужасно. На ум шла разве что граната, взорвавшаяся внутри него… Но при этом взорвавшаяся в строго заданном направлении, не затрагивая рядом лежащие участки, а только в самый низ. Как если бы его внутренности испытали сильнейшее гравитационное притяжение. Да внутри него живого места не осталось! Но…

– На его коже ни пореза, – промолвил следователь, глядя мне через плечо, – ни деформаций грудной клетки. Внешне – он остался целым и невредимым. Вы случайно не знаете, что бы это могло быть?

Я хотел пожать плечами, но из-за адреналиновой контузии вышло так, будто меня передернуло от омерзения.

– Такого не только мне никогда не доводилось видеть, но и всему отделу судебной медицины. Ручаясь банальной логикой, вы не могли нанести ему подобные увечья, даже если бы хотели. Но свидетели указывают на ваш мимолетный конфликт за несколько секунд до его смерти. Как говорят, он сшиб вас плечом, а вы ему махнули вслед рукой. Так? Ах да, как вы сказали, вы хотели его окликнуть, – скептически ухмыльнувшись, он выдохнул мне сигаретный дым прямо в лицо. Я терпеливо приостановил свое дыхание. Внезапно его взгляд переменился. Он начал внимательно всматриваться. Клубы дыма, выдохнутые из его рта, неестественным образом огибали мою голову, как если бы она была помещена в террариум. Я медленно закрыл глаза. Всё. Сейчас он поймет.

– Вы не против, – неожиданно воскликнул он, – если я вам поведаю теорию, которую недавно создал?

Он метко забросил огрызок сигареты в урну и отошел высунуть голову за дверь, чтобы осмотреться. Я со скрытым облегчением выдохнул. Кажется, из-за полумрака он ничего не заметил.

– Я очень люблю свою работу, – начал он, плотно прикрыв за собой дверь, – и потому, как и в лучших традициях любовного романа, искал причину всех событий и происшествий, в связи с которыми я вынужден сидеть здесь, на ней… в ней… по уши в своей ненаглядной… Всюду и испокон веков люди тыкают друг друга ножами, стреляют из ружья, дерутся до потери жизни, и чаще всего за этим стоит вовсе не агрессия, а провокация, различные формы унижения. Зачастую за агрессией стоит некий повод, который её праведно призвал.

Мужья издеваются над женами. Жены, в свою очередь, нередко избивают своих детей, а дети же в школе втаптывают в грязь еще не окрепшее достоинство своих нелепых сверстников, которые, в итоге, вырастают в психопатов, что компенсируют некогда уязвленное самолюбие каким-нибудь глобальным и извращенным методом…

Или вот еще, – он кивнул на целую стопку документов, – дорожно-транспортные происшествия случаются гораздо чаще вовсе не из-за липового водительского удостоверения и отнюдь не от непредвиденных сбоев в технике. Соревновательный интерес. Вы наверняка замечали такую закономерность – чем дешевле авто, тем быстрее ездит на нем владелец. Особенно высокой отметки скорости он достигает при виде дорогих и скоростных машин, стоит им только появиться в зеркальце заднего вида. Или же кто-то просто не желает уступать дорогу.

Лидеры народных восстаний и тираны, некогда в корне менявшие мировой режим. Дискриминация, ущемление прав общественных меньшиств и даже воровство. Да-а, весьма редко наворованное используют лишь для насущного. Обычно эта планка перерастает всякий разумный предел, и атаманы группировок подыхают, задохнувшись в наркоте, лежа в ванне с шампанским, в россыпях банкнот вместо обычных лепестков розы…

– Вы чувствуете связь между каждой из этих ситуаций? Вы ведь понимаете, что за всем этим стоит, не так ли? – снова подойдя, он испытующе впился в меня взглядом. – Источник всех социальных бед – самоутверждение. Этот рудимент, – его лицо скривилось, – этот вылезший наружу аппендикс, что плетется за нами хвостом из тьмы веков. Это гнилой зуб во рту нашей цивилизации. Это прочно встало на пути всех человеческих намерений, призванных нас развивать.

Я молчал.

– Даже толком не зная ничего о произошедшем с этим парнем, я убежден, что вы – жертва вспыхнувшей жажды самоутверждения, и только потому вы теперь сидите здесь, – процедил сквозь зубы он. – Как и тот парень, что отныне отдыхает в морге, точно так же обязан своим отпуском этому психологическому дефекту нашего вида.

– Однако, – он отвернулся, заложив руки в замок, – по закону нам к тебе не с чем прикопаться. Но всё же я нахожу все это крайне любопытным, и на подобную свя…

– Это совпадение, – надтреснутым голосом воскликнул я, – мне жаль этого парня. Но я здесь не при чем.

Глаза следователя округлились от гнева. Он подлетел ко мне вплотную и, брызжа слюной, прорычал:

– Я уверен, что это, неведомым мне образом, сделал ты! И мне ненавистна мысль, что до тех пор, пока нет никаких доказательств, ты будешь считаться невиновным. Да, я вынужден тебя отпустить. Но не сомневайся, глаз с тебя спускать я не намерен. А пока, – он дернул головой в сторону двери, – свободен.

Глава 16. Просветление

– Я сплю? – слабым голосом спросил друг, сидя посреди разбросанных мною вещей в его же комнате, к которым я, впрочем, даже и не притрагивался.

Он сидел в боязливой позе, робко зажав кулаки промеж колен, смотрел остановившимися глазами перед собой, оглушенный моим откровением настолько, что поначалу даже отказывался его воспринимать.

Он упрямо мотал головой, отказываясь смотреть на раз за разом как будто по своей воле падающие вещи, он игнорировал книги, что самостоятельно выдавливались из плотно сжимающих тисков стоящих по соседству фолиантов. В конце концов, он отвернулся от ртутного термометра, который буквально у его носа воспарил прямо с моей ладони, а заполняющая его ртуть, без видимых на то причин, спряталась за отметкой в тридцать четыре градуса.

А что до моей попытки передать весь необъятный по меркам ощущений мир, который открывался передо мной благодаря алиеноцепции, то здесь друг и вовсе рассмеялся, посчитав, что это просто какая-то выдуманная шутка.

– Это не может быть правдой, – упорно повторял он, улыбаясь. Но по мере углубления в детали, которые, ко всему прочему, подкреплялись моей малообъяснимой осведомленностью о местоположении вещей в его квартире, включая те, о которых он и сам не знал или напрочь забыл об их существовании, как, например, о флэш-накопителе, затерявшимся под ковром, его улыбка меркла все сильнее, все меньше находя в себе пищу для сопротивления.

– Если это действительно так, то я ума не приложу, почему ты еще здесь, а не где-нибудь за стеной, отделяющей тебя от женской раздевалки, – наконец, как бы сдавшись, вяло отшутился друг.

Я плотоядно ухмыльнулся.

– То, что я вижу, доставляет скорее информативное удовлетворение, нежели эстетическое.

– Ага, – он на секунду задумался, – зато представь, какая эстетика начнется, если ты будешь вовремя считывать ту самую женскую мысль, которую мы, парни, извечно упускаем из виду. Я представляю, какое там будет информативное удовлетворение, – завистливо вздохнул друг.

– Нет, я не умею читать мысли.

– Ты же говорил, что внушил охраннику какие-то там мысли, – возразил друг, – значит, логично предположить, что ты можешь их в принципе прочесть.

– Ты не так понял, – я повел по комнате взглядом, – как бы тебе объяснить… Вот, что это?

– Э-э… – глядя на мой палец, указывающий на некое сооружение из микросхем на полке, друг потер лоб. – Чёрт! Забыл название…

– А для чего оно?

Он напрягся, будто пытаясь подобрать слова, но тут же извиняюще развел руками.

– Не знаю как сказать… Что-то голова не варит сегодня…

– Ты издеваешься? – воскликнул я. Друг подрабатывал ремонтом компьютерной техники на дому. – Это же твоя работа!.. А, ладно… Вот, например! – я кивнул на клавиатуру от стационарного компьютера.

Он непонимающе смотрел.

– Эти клавиши все равно что ниточки, к которым у меня есть доступ и которые я могу дергать, чтобы в его мозгах, – я указал на экран монитора, – что-то появлялось.

– Ну так и в чем проблема?

– Проблема в том, что мне неведом язык программирования. И потому я не могу ввести ни одну осмысленную команду на клавиатуре, которая бы заставила твой компьютер перейти в другой режим, вынудить его охладиться или разогнаться или форматировать данные с жесткого диска. Я не знаю никаких команд. Я уж молчу про то, что в данном сравнении язык программирования у каждого индивидуален.

– Да уж, – поник друг, – какая-то бесполезная сторона умений, выходит. Но ведь хоть что-то ты же можешь сделать с мозгом?

– Да, я могу сделать это, – наклонившись к задней панели его системного блока, я выдернул шнур от клавиатуры.

– Беспредел, – тихо ужаснулся друг, – выходит, теперь ты очень опасный человек. До сих пор не могу поверить, что ты убил того парня. Скажи хоть, что это вышло у тебя случайно.

– Нет, – холодно отрезал я, – не случайно. Его никто не просил толкать меня плечом.

– Мог бы и сказать мне, что случайно, – поежился он, – а то мне теперь как-то неуютно. Меня-то ты, надеюсь, не убьешь?

– Только если ты не будешь снова мне рассказывать про свою подругу, – фыркнул я.

Он помрачнел.

– Кстати, я должен сейчас ей позвонить, а то она опять… с самого утра истерики устраивает…

– Только не это, – простонал я.

– …ищет повод для скандала. Пожалуйста, выйди из комнаты минут на десять… или давай я выйду? Я быстро с ней поговорю, а то она ведь не уймется, ты же знаешь, – нервно попросил он, многозначительно косясь на телефон, что в который раз сотрясся от чьей-то гневной смс. – Прости! – быстро добавил он, перед тем как захлопнуть за собой дверь.

Я раздраженно рухнул на диван напротив телевизора. Тот был включен отошедшим на кухню отцом моего друга, и по нему шли новости недели. В обычной ситуации я бы не раздумывая выключил его в ту же секунду, ведь мой любимый канал теперь был алиеноцептивный, но в этот раз, влекомый зовом любопытства, сделал громче.

Я допускал абсурдную и довольно-таки нескромную мысль, что в этот раз в новостях непременно упомянут обо мне. Ведь субъективно, меня буквально распирало от пережитых впечатлений и событий последних дней и на фоне них всё то, что сейчас говорили в новостях, было чем-то невероятно скучным, рутинным, незапоминающимся, никак не соответствующим рубрике «Новости недели».

«Тело мужчины нашли сегодня в лесополосе возле восточной автострады, по словам очевидцев, накануне его видели рядом с…», – бесстрастно тараторила диктор, и я еле сдерживался от корч, своевременно самому себе напоминая причину, по которой вынужден все это слушать. Все равно мне надо эти десять минут чем-нибудь заняться, – напомнил я себе.

«…новости из медицины. Оттаивает листва, а вместе с ней и популяция клещей – опасных для жизни насекомых. Энцефалит приобрел более агрессивную форму распространения. Просьба соблюдать меры предосторожности гражданам, живущим рядом с лесом. Вакцинацию от клещевого энцефалита не стоит откладывать тем, кто часто находится в местах с густой растительностью…»

«…молодая женщина, готовая пойти на все ради аферы, пришла в гинекологический центр с жалобами на возникновение незапланированной беременности, о предшествующих факторах развития которой она не помнит, но уверенно подозревает вмешательство со стороны своего начальника, который, по ее словам, давно на нее поглядывал. Посредством экспертизы суд установил несоответствие генетического материала и отказал ей в выплате алиментов…»

«…в скором времени ожидаются новые вспышки на солнце… магнитные бури третьего уровня по пятибалльной шкале…»

«…радостная новость для астрологов и профессиональных фотографов. В нашей солнечной системе обнаружен астероид, который по предварительным расчетам пролетит мимо Земли уже двадцать шестого октября на расстоянии всего лишь миллион двести километров, что даст возможность увидеть его на небе невооруженным глазом. Далее астрологический прогноз сразу после короткой рекламы…».

Я недовольно вырубил телевизор. Надо было это сделать сразу. Пришлось выслушивать весь этот бред, дабы убедиться, что меня там не упомянут. Жаль, конечно, что мои способности не позволяют смотреть в будущее… Так бы эти десять минут прошли куда плодотворней…

Внезапно в носу кольнуло резким запахом. Тем самым ароматом ядовитой свежести, заставшим меня врасплох накануне эпилептического припадка. По словам нейрохирурга, это всего лишь приобретенный обонятельный дефект. Субъективное переживание, доступное лишь одному моему носу. Но это переживание было настолько живым, отчетливым, что казалось, будто хлором пропах весь свет. А что если это не глюк?

Я внимательнее дернул носом. Мне показалось, что веяние хлора доносится из приоткрытой дверцы шкафа. Подойдя к нему и принюхавшись, я не заметил никакой разницы, пахло все так же интенсивно, но не сильнее. Значит, все-таки галлюцинация…

– Ты же говорила мне сегодня не приходить! Как это не говорила?! Нет, я понял все буквально!.. – послышались яростные восклицания друга за дверью. Энцефалограмма его мозга, наблюдаемая мною через бетонную стену и его череп в режиме реального времени, стала захлебываться от чрезмерной активности сразу в нескольких отделах. Я, конечно, не был нейрофизиологом, но казалось очевидным возникновение неконтролируемой вспышки гнева в ближайшие несколько секунд.

– Ты себя вообще слышишь?! Что это значит?! Больше не приходить?!

Я увидел, как его фигура, свирепо размахнувшись, швырнула в стену телефон. Еле успев среагировать, я целиком подавил всю кинетическую энергию, которую он придал ни в чем неповинному устройству, и оно замерло возле самой стены. Я зашел в комнату, и друг перевел на меня свой дикий взгляд. Телефон поплыл к нему обратно.

– Думаю, тебе он все же еще пригодится, – спокойно произнес я.

– Ты подслушивал наш разговор? – рыкнул он, резким движением перехватив парящее устройство.

– Боюсь, его слышали даже соседи.

Друг разразился руганью и бесконечными вопросами, адресованным то ли мне, то ли всему женскому населению планеты. Он бешено негодовал на тему их иррационального подхода к взаимоотношениям, причитал о том, как нам, бедным и лишенным телепатических сил мужчинам, приходится все это терпеть. Мне же ничего не оставалось, кроме как выслушать его, как и во все прошлые разы, чтобы затем, как и всегда, задать один и тот же веский вопрос: «А зачем ты с ней, зачем ты это терпишь?», на что он, как и обычно, заявил, что, в целом, ему с ней очень даже хорошо, если не брать во внимание все эти недопонимания и обиды. И вообще, все дело в чувствах.

– Это всего лишь привязанность, – отмахнулся я. Но внутри меня все равно что-то предательски сжалось. Я старался не вспоминать о своей неразделенной… о своих несостоявшихся надеждах на Марту. Как будто мне больше не о чем было сейчас подумать…

– Это нечто большее, тебе не понять, – огрызнулся друг, явно намекнув на краткосрочность всех моих былых похождений.

– Под чем-то большим ты подразумеваешь свою дофаминовую кабалу?

– Нет, высшую ценность в жизни. И она стоит выше твоих химических реакций.

– Да брось, – я заложил руки за спину. – Наш мозг не ищет то, что общепризнанно представляет собой ценность. Он ищет то, что его, конкретно его, стимулирует. В твоем случае эта девушка стала неотъемлемой частью твоего дофаминового обмена. Стремление к ней твой мозг поощряет удовольствием, а отдаление же, пусть и предпринятое из рациональных побуждений, наказывает ломкой. Как бы вы ни ссорились, сколько бы вы ни хлопали друг перед другом дверью, чтобы, наконец, вернуться к свободной и независимой жизни, дофаминовый голод рано или поздно выплюнет вас из лона самодостаточности обратно. Один из вас притащится – если понадобится, то на коленях – к другому, подавив в себе противоборствующую, но все же в меньшей мере стимулирующую активность в отделах, отвечающих за гордость, самоуважение или за смоделированную перспективу дальнейших планов, которые не терпят тянущих на дно людей. И это не твой выбор. Выбор давно сделан за тебя, и за него голосовали две соперничающих фракции нейронов. Как и всегда, победило большинство. Вся твоя система поощрения перестроилась целиком, настроив свои каналы для подпитки на её присутствие. Пока в твой мозг поступают сигналы от самых разных органов чувств, сигнализирующих об её присутствии, ты чувствуешь комфорт и благополучие. Но от пресыщения вскоре ты начинаешь все воспринимать как данность и здравомыслие, прокашляв свое горло, на котором ослабла хватка твоей слепой любви, начинает громко кричать, возмущаться стесняющим положением вещей, оно начинает указывать на действительно ненужные вещи в твоей жизни. Оно предлагает план. Оно буквально дразнит тебя абстрактными возможностями, которые перед тобой откроются, если ты, наконец-таки, бросишь ее и в корне изменишь свою личную жизнь. Ты начинаешь раздражаться на мелочи, чувствовать дискомфорт в ее присутствии, внутри тебя от возмущения высекается целый сноп искр, одна из которых таки разожжет между вами очередной скандал, в результате которого вы разойдетесь, чтобы потом, под рев проголодавшегося чудища из подсознания, снова сойтись вновь. Разве не так?

Он пожевал губами, но так и не нашел, что мне ответить.

– Ты наркоман, мой друг, – похлопав его по плечу, снисходительно произнес я.

– Вот только с тупым кайфом от наркоты это сравнивать не надо, ладно? – взвился он.

– Кажется, ты так и не понял, что я имел в виду, – грустно произнес я. – Один и тот же отдел мозга имеет прямое отношение как к наркотической зависимости, так и к влюбленности. Даже материнская забота, этот, якобы, святой зов, – всего лишь погоня мозга матери за сильным поощрением, – друг сморщился от подобного кощунства, – так что, как бы это парадоксально ни звучало, но проявление заботы о своих детях – эгоизм. Хотят дети заботы или нет, она все равно будет, потому что так хочет мать, она получает от этого удовлетворение, еще и утверждая при этом, что это только ради их же блага. Ведь она думает о них. Да, думает. Но думала бы, если бы сама при этом стимуляций никаких не получала?..

– Возможно, ты и прав, – неуверенно промямлил друг, – но я не хочу видеть мир в подобном свете. Каково это осознавать, что ты всего лишь марионетка своих инстинктов?

– Лично мне знания не мешают, – оптимистически подметил я, – живем то мы ради ощущений. Ну и пусть это всего лишь приманка. Зато какая сладкая на вкус…

– Не сказал бы, что ради этих ощущений можно жить, – кисло напомнил друг, кивнув в сторону своего телефона.

– Приманки надо еще уметь выбирать… Ну а так, вся твоя душевная проблема представляет собой всего лишь неверно выстроившиеся нейронные сплетения, в чью обязанность входит поощрять. Наверняка в Айсберге могли бы уже придумать решение этой проблемы. Они ведь уже научились прививать примитивные навыки и подавлять эмоции, – рассуждал я, уставившись затуманившимся взглядом в окно. В небе начинали провисать перенасыщенные влагой тучи, на улице проступала неестественная, желтоватого оттенка тьма. Ветер исчез, пропали звуки птиц, замерли в дурном предчувствии едва прорезавшиеся ростки листьев на деревьях.

– Подумать страшно, – промолвил я, продолжая свою мысль, – насколько бы изменился мир, если бы люди научились сознательно избавляться от любовных, да и вообще любых переживаний. Было бы это концом или же, наоборот – началом? Подчинить себе то, чем нас, словно козла морковкой, направляли. Ведь вся наша жизнь – это метания от одного ощущения к другому. А получив прямой доступ к ощущениям, которые были единственным, что заставляло нас работать на инстинкты, мы ведь перестанем вообще что-либо делать для них. Мы объявим им войну. Это будет рассветом внутренней свободы и, в то же время, закатом человечества как вида…

Но есть ли смысл этого бояться, если сохранение нашего вида все же не в наших интересах? Возьмем, да перестанем размножаться… Ведь это представляет собой интерес лишь для инстинктов, говорящих через нас, отобравших наше право голоса и право выбора – смириться и выбыть из этой безумной гонки с передачей генетической эстафеты…

– По-моему, наркоман не я, а кое-кто другой, – осторожно откликнулся друг. Я перевел на него взгляд и азартно улыбнулся.

– А хочешь, я заставлю тебя прямо сейчас, на пустом месте, испытать те самые чувства, которые обычно охватывают тебя при встрече с ней? Даже не просто при встрече, а при долгожданной встрече. Как после долгой ссоры или разлуки.

– Как?

Я многозначительно постучал пальцем по своему виску.

– Нет! Ты думаешь, я доверю тебе свои мозги после твоих рассказов?

– А ты думаешь, я буду спрашивать? – сощурился я.

– Вот только попробуй, – процедил друг, сжимая свой кулак.

– Спокойно! – одернул его я, – думаешь, будучи несведущим, полез бы? Я ведь знаю, о каком отделе идет речь.

Прямо над миндалевидным телом мозга ютилось прилежащее ядро – важная часть дофаминергической системы. Проще говоря, центр удовольствий. О нем нам так любила напоминать лектор, когда речь заходила о тех или иных человеческих мотивах. Заветный сейф с наградой, что открывается только за определенные заслуги, о которых его казначея оповещают сенсомоторные сигналы, предварительно прошедшие через лабиринт усвоенных по жизни принципов, а также через ту самую нервную сеть, в сплетениях которой закодирована цель, и образ, и замысел того, к чему должен стремиться данный индивидуум. И только после одобрения совершенных действий, отчет о которых в виде каскада импульсов пронесся по нейронным сетям, приоткрывается сокровенная дверца сейфа, а оттуда брызжет яркий-яркий свет…Точнее, тщательно отмеренная доза дофамина, этот бесстрастный рой молекул, воспринимаемый нашим самовосхваляющимся мозгом как снизошедшую на него из кущ небесных благодать.

К слову, фантазии о небесах и о прочих окрыляющих понятиях возникли в нем именно благодаря нему – ей, пьянящей силе эйфории, которая в попытках объяснить саму себя активизирует почти всю кору полушарий. Человек выходит за рамки прежнего себя. Но самое главное – это, конечно же, неубиваемое ликование, обуревающее его в этот момент, которое невозможно пошатнуть, нельзя ничем спугнуть. В таком состоянии человека не смутит даже известие о надвигающейся смерти, он воспримет это чуть ли не с восторгом, впрочем, как и любую новость – в высшей степени неадекватно.

Разумеется, речь идет о тех моментах, в которых вознаграждение вызвано искусственным путем, ведь в действительности доступ к этому сейфу весьма и весьма ограничен. Ведь кто-то же должен в трезвом виде управлять мозгом, этой навороченной машиной. Существует множество предохранительных систем, резко откликающихся на избыточный уровень одурманивающего дофамина, целый комплекс фильтров, отсеивающих излишек сигнальных импульсов, что вызывают его выброс. Саморегулирование, иными словами, дисциплина в этой желеобразной субстанции всегда стояла превыше всего. Но ровно до тех пор, пока эта субстанция сама же себя и не взломала, найдя способ стимулировать себя, проносясь мимо собственных запретов. Наркотики. И стимуляция током.

– И вот, собственно, второй способ мне с некоторых пор подвластен, – планомерно подведя к итогу, объяснил я, – и с помощью него я деполяризую все нейроны, что образуют твое прилежащее ядро, и будет тебе счастье здесь и сейчас.

– Так понимаю, отказать я не могу? – беспомощным голосом спросил друг.

Уже почти нависнув над его головой, я коротко мотнул своей.

– Расслабься, – с легким нетерпением потребовал я.

Мои глаза уже шарили в глубинных структурах его мозга, пытаясь найти эту горошину. Даже меньше, чем горошину. Не больше подсолнухового семени. Но мозг в этом месте мне казался однородным. Я закусил губу.

– А давай сыграем пару партий, – неожиданно предложил я, кивнув в сторону его компьютера. Друг непонимающе поднял на меня взгляд. – И заодно сходим в магазин, накупим чипсов. Пока дождь не начался.

– Давай, – его удивление быстро сменила еле заметная, довольная улыбка, но что самое главное, я четко отследил вспыхнувшую активность в этом крохотном отделе его мозга.

– Нашел, – коротко отрапортовал я и тут же вызвал в той зоне крепкий потенциал действия.

Лицо друга замерло, его рот с глуповатой сосредоточенностью приоткрылся. Зрачки стали неестественно большими.

– Ну как? – нетерпеливо спросил я.

– Обожаю! Обожаю на нее смотреть!.. – будто опомнившись, встрепенулся он, лицо тут же расплылось в ненормальной улыбке.

– На кого?

– На нее! – он посмотрел на меня так, будто я не понимал чего-то очевидного.

– Так возьми, да посмотри…

Он взвился со стула, но нелепо запнулся об кабель и растянулся на ковре. Я вскочил с места, чтобы его поднять, но тут он начал остервенело кататься по полу, ухая при этом, как раненая сова, задевая углы мебели и опрокидывая стулья с наброшенной на них одеждой. Я в смятении завис, не зная, с какой стороны к нему подобраться.

Наконец, он врезался головой в старый, наполовину демонтированный блок питания от компьютера, ойкнул и, ухватившись руками за ушибленный висок, остался лежать на лопатках. Я склонился над ним, вглядываясь в глаза. Они были стеклянные. Даже не так. Они сосредоточенно следили за чем-то находящимся вне комнаты. Вне этой реальности. Тут его огромные зрачки нашарили обеспокоенно вглядывающееся в них лицо.

– Ты чего это?.. Это ж не ты, будь собой, – расхохотался он. Его передернуло, он еще раз, сдавленно ухнув, крутанулся вбок, зажевав своим телом кусок скатерти со стола, рукой за которую он непроизвольно ухватился чуть ранее. Посыпались вещи. Я придержал монитор, а под моим взглядом завис стакан с наполовину вылившейся из него газировкой, тут же стекшейся в него обратно, однако среагировать на его детское фото в рамке я не успел. Звук разбившегося стекла заставил друга вздрогнуть всем телом. Я нагнулся, чтобы собрать стекло, но он ухватил меня за штанину. На мой вопросительный взгляд он прикрыл веки и отрицательно качнул головой.

– Оставь здесь все как есть, – полушепотом произнес друг, – так и должно быть… жлно… мне!.. Я вижу!

– Что видишь?

– Тебя, – его челюсть отпала, – твоими глазами… как в зеркале… Вот, опять!..

С неожиданным проворством он вскочил на ноги.

– Я так давно ждал этой погоды, – горячо пояснил он, энергично встряхнув кулаками вверх и затрясши ими так, как мог бы только потерпевший кораблекрушение на необитаемом острове искренне возрадоваться приближающейся подмоге на горизонте, – и я знаю, о чем ты думаешь!

Я недоверчиво сдвинул брови.

– О чем же?

– О том, что не могу знать, о чем ты думаешь, – он рассмеялся как-то немного по-злодейски. Затем подскочил к окну, высунулся чуть ли не наполовину и…

– Я знаю, о чем вы думаете! – раскатисто и даже немного угрожающе проревел друг. Я схватил его за плечо и повлек обратно в комнату.

– Успокойся! Скажи мне лучше, что ты чувствуешь?

– Я чувствую всё! А ты пришел… ко мне… пришел, – залепетал он, рожая некое открытие, – чтобы…

– Так, – подначил его я, кивком поощряя продолжать. Краем всевидящего ока заметил идущего к нам в комнату отца и второпях опрокинул на кухне часть посуды. Шаги замерли. Чертыхнувшись, отец пошел обратно. – Я пришел, чтобы?.. Ну?..

– …чтобы я… ты пришел, чтобы я… был здесь… а ты… а ты опять это зеркало…гм, – отрешенно задумался он, – ну да, ну да… Мне нужно на нее посмотреть! – вспомнил он, но вновь осекся, наяву охваченный некой мыслью. На его глазах выступили слезы. По-настоящему. Это были неподдельные, искренние слезы. Через некоторое время он угомонился, утерся рукавом и уже более остепененным взглядом стал осматриваться вокруг себя.

– Это было круто, – тихо произнес он, – но мучительно. Сначала будто ослеп. А потом понял, что страстно жду. Но в то же время не знал, чего именно жду. Не знал, что нужно. Терялся. Трясло от тяги к действию. Такой мощный прилив сил. Драйв. И никакой возможности использовать их, направить. Чувствовал себя дергающимся из стороны в сторону мотыльком, что сгорает в огне бессмысленности своих деяний. Это беспокойное страдание, но сладкое…

– Значит, это не совсем то, что ты испытываешь в объятиях своей девушки? – нахмурившись, спросил я.

Он энергично замотал головой.

– Не-е, это другое. Это невозможно ни с чем сравнить. Не знаю, можно ли это назвать счастьем, ведь счастье безмятежно, текуче, как речка, понимаешь, да?.. оно как бы течет сквозь пальцы, его не схватить… А это ощущение болезненно своей необъяснимостью… Оно как кожный зуд, который всласть чешешь… и чешешь… Все нервы будто горели и стягивались от нетерпения, в истоме ожидания… ожидания… – замявшись, он поелозил пальцами друг о друга, пытаясь придать этому формулировку, но в итоге махнул рукой.

– Ожидания чуда? – закончил я.

– Да. И вот, когда это ушло, ты понимаешь, что это и было чудом. И от этого тоскливее вдвойне, – сумрачно подытожил друг.

Мы помолчали, каждый думая о своем.

– А еще, под конец, меня захватила одна мысль… странная, – мрачно ухмыльнулся друг.

Я с интересом поднял на него взгляд.

– На какой-то момент мне показалось, что нашими действиями кто-то управляет свыше. Не всегда, конечно, нет. Но иногда он толкает нас на глупые поступки ради розжига нелепых, но крайне эпичных ситуаций, на которые было бы интересно поглядеть со стороны…

– Где-то я уже это слышал, – скептически буркнул я.

– Именно что со стороны, – продолжал друг, – но никак не на своей шкуре. Нет, ну согласись же, что порой мы ни с того ни с сего совершаем нечто совершенно не свойственное нам. Вот кто тебя просил убивать того парня? И меня соглашаться на эту… карусель? В общем, нечто такое, что в итоге служит началом какой-нибудь интрижки. Знаешь же, как это бывает? Все самые интересные истории из жизни начинаются с фразы «сам не знаю, что на меня тогда нашло». Так вот представь, что всем этим кто-то заправляет. Играет нами, как мы когда-то играли на ковре с солдатиками.

Он осекся и, медленно посмотрев по сторонам, добавил:

– Даже вот сейчас он сидит и думает, что бы мне такого сказать, что не было бы скучным. Чтобы наш диалог казался интереснее со стороны.

На улице наконец-таки послышались первые раскаты грома. Накрапывал дождь.

– Думаешь, он позволил бы тебе это сейчас сказать? – резонно предположил я.

– Почему нет? Может, он тем самым через меня решил заявить о своем присутствии.

– Понятно, – я глянул в окно, – так как насчет партии в игру?

* * *

– Пошел ты! – в сердцах взревел я, ударив стаканом с газировкой по столу. Я снова проиграл своему протрезвевшему другу, – невозможно с тобой играть!

– Ты просто многим в этой игре пренебрегаешь, – спокойно объяснил он.

– А я не хочу, как ты, с каждым героем заморачиваться, – проворчал я.

– Так в этом и заключается суть победы. Это стратегия. Тот, кто здесь больше всего учтет, тот и выиграл.

– Я играл не ради победы, а чтобы развлечься. Чтобы, так сказать, тряхнуть стариной… Ностальгии ради!..

– Так развлекает здесь азарт победы, разве не..?

– …да и вообще мне больше нравится создавать карты, чем играть в них, – признался я, вспомнив, как обожал убивать время на генерирование ландшафта, расстановку по нему войск, персонажей и артефактов, создание между ними запутанных квестов, чтобы потом их с другом пройти.

– А я никогда этого не понимал, – возразил друг. – Какой смысл играть на карте, которую знаешь?..

– Смысл есть, если желаешь обыграть на ней соперника…

– Тогда ты уже противоречишь себе, – он напоминающе ухмыльнулся. – Сам же только что сказал, что играешь не ради победы…

– Ай, ладно, – махнул рукой я и посмотрел на время, – ты не против, если я у тебя переночую? Лень домой к себе возвращаться.

– Диван в зале сам разберешь?

– Нет, я спать не буду.

– Это как же, – оторопел он, – ты разве не устал?

– Нет, – честно ответил я, – полагаю, что то, ради чего мы спим, происходит у меня ежесекундно.

– В смысле? – не понял друг. – А ради чего мы спим? Не для снов разве?

– Нет. Спим мы не ради сновидений. Сон – это лишь вынужденная мера мозга, который не может без сенсомоторных ощущений. Если он не получает их извне, то возникают галлюцинации. Это при бодрствующем сознании. А при выключенном возникает уже сон.

– Так для чего же тогда?

– В течение дня в мозге накапливаются конечные продукты метаболизма. Да-да, даже невесомые мысли оставляют после себя вполне реальные экскременты. А спим мы ради избавления от них. И избавляет нас от них ликвор – спинномозговая жидкость, она приливает к голове во время сна из позвоночника. Пока неизвестно, почему именно во время сна. Точнее, если более правильно выразиться – почему именно во время выключенного сознания.

– Чтобы оно не мешало, – предположил он.

– Да ты гений! – саркастически воскликнул я.

– Так твоему сознанию этот ликвор не мешает?

– Нет. Видимо, мой мозг вообще в нем перестал нуждаться. Продукты обмена попросту выветриваются из моего черепа ежесекундно, это происходит вегетативно[34], без моего вмешательства.

– Ого, – присвистнул друг, – а ты, часом, от других своих продуктов обмена не избавляешься тем же самым способом? Ну как бы, имей в виду, что моя квартира не туалет.

Я рассмеялся, разваливаясь в кресле поудобнее возле окна.

– Точно не уверен, но если учесть все еще присутствующие естественные позывы, то вряд ли.

Примечания

1

Капилляр – мед. Самый мелкий кровеносный сосуд

2

Гетерохромия – мед. Различный цвет радужной оболочки левого и правого глаза. Является результатом относительного недостатка или избытка пигмента меланина.

3

Когнитивный диссонанс – психол. Психический дискомфорт, вызванный столкновением в сознании индивида противоречивых знаний, убеждений, поведенческих установок относительно некоторого объекта или явления.

4

Боба – жарг. То же, что и бобыль. Одинокий, бессемейный человек.

5

Рефлексия – психол. Размышление о своем психическом состоянии, анализ своих переживаний. Грубо говоря, самокопание.

6

Эйдетический – психол. Эйдетизм – способность сохранять яркие визуальные образы предметов на протяжении длительного времени после исчезновения их из поля зрения.

7

Манометр – механ. Прибор для измерения давления газа и жидкостей в замкнутом пространстве.

8

Ресивер – механ. Сосуд для скопления газа, пара или жидкости.

9

Люмбальная пункция – мед. Введение иглы в поясничный отдел позвоночника с диагностической или анестезиологической целью.

10

ОКР – психол. Обсессивно-компульсивное расстройство. Невротическая патология, выраженная навязчивыми состояниями, мыслями-паразитами (например, назойливые фантазии с сексуальным или садистским подтекстом, зачастую противные самому представляющему; страх заражения через бытовой контакт или даже просто воздух; дискомфорт при виде асимметрии) и стимулами к повторяющимся действиям или даже целым ритуалам, не имеющим объективного смысла, но способными кратковременно привносить больному облегчение. Например, частое сплевывание якобы загрязненной воздухом слюны, подсчет напольных плиток или цифр в объявлениях, номерах машин, вынужденное прикосновение к предметам четное или нечетное (в зависимости от позиций, которых придерживается больной) количество раз и т. д.

11

Психосоматические заболевания – мед. Заболевания, причинами которых являются в большей мере психические процессы больного, чем непосредственно какие-либо физиологические причины. Также, в простонародье, под этим термином подразумевают заболевания, развившиеся от самовнушения или эффекта плацебо.

12

Эгрегор – оккульт. Душа, сущность, порождаемая коллективными мыслями и эмоциями людей и обретающая впоследствии самостоятельное бытие.

13

Апофения – психол. Поиск структуры или закономерности в случайных или бессмысленных данных.

14

Энтропия – физик. Распад. Неупорядоченность. Необратимое рассеивание энергии.

15

Перорально – мед. Через ротовую полость.

16

Арболит – строй. Легкий бетон на основе цементного вяжущего, органических заполнителей, также известный как Древобетон.

17

МКС – аббрев. Международная космическая станция.

18

ГМО – биол. Генетически модифицированный организм. Организм, генотип которого был изменен в научных или хозяйственных целях для повышения в оном свойств, способствующих более качественному и богатому урожаю, быстрому росту и набору функциональной массы, а также сопротивляемости пагубным условиям среды и естественным противникам в природе, вирусам и т. д. Среди широких масс это понятие подвержено ошибочному суждению, заключающемуся в том, что продукт, чей генотип претерпел прямые вмешательства, чрезвычайно опасен для употребления, так как якобы может повлечь за собой соответствующие сбои в ДНК потребителя.

19

Адинамия – мед. Прекращение двигательной активности организма. Предельное бессилие.

20

Алекситимия – мед. Неспособность к эмпатии. Невозможность ориентироваться даже в собственных эмоциях.

21

Гипоталамус – мед. Область в промежуточном мозге, регулирующая нейроэндокринную систему и гомеостаз.

22

Нутриент – биол. Биологически значимый элемент. Вещество, которое обязательно должно входить в состав потребляемой человеком пищи.

23

Текстурат – спец. Продукт переработки соевых бобов; дешевый заменитель мяса, производимый на основе соевой муки.

24

Диффузия – физ. Проникновение одного вещества в другое при соприкосновении.

25

Акустика – физ. Раздел физики, изучающий звук.

26

Цитоархитектоника – спец. Строение клеточных структур головного мозга.

27

Алиеноцепция – мед. Абсолютное ощущение всей материи в ее подлинном виде (от лат. aliena – чужой receptivus – воспринимаю).

28

Цикл Кребса – биохим. Циклический биохимический аэробный процесс, в ходе которого образуется АТФ. Ключевой этап дыхания всех клеток, использующих для поддержания жизни кислород.

29

АТФ(аденозинтрифосфорная кислота) – биохим. Универсальный источник энергии для всех биохимических процессов. Энергетическая валюта в мире органики.

30

Биопсия – мед. Иссечение части ткани или органа живого организма для микроскопического исследования в диагностических целях.

31

Диссимиляция – биол. Распад сложных органических веществ до более простых и легкоусвояемых.

32

Гликоген – биохим. Полисахарид, форма накопительного энергетического сырья, запасающегося в мышцах и печени.

33

Нейромедиатор – биохим. биологически активное вещество, посредством которого осуществляется связь между нейронами.

34

Вегетативный – биол. от Вегетативная нервная система – раздел нервной системы, что опосредует контроль, не требующий сознательного вмешательства.

Content

Андрей Но
Субъект
Часть 1

Пролог

Глава 1. Раздражитель

Глава 2. Башня Ворденклиф

Глава 3. Изнанка

Глава 4. Длань Господня

Глава 5. Атеист

Глава 6. Айсберг

Глава 7. Самая надежная шифровальная машина

Глава 8. Полярная роза

Глава 9. Неделя разочарований

Глава 10. Алиеноцепция

Глава 11. Мысленные эксперименты

Глава 12. Тест Роршаха

Глава 13. Личное пространство

Глава 14. Медвежья услуга

Глава 15. Ночной кошмар

Глава 16. Просветление

Примечания