Андрей Но

Субъект. Часть 3

Пролог

Солнце украдкой выглянуло из-за холма, словно опасаясь спугнуть сладкую дрему, что объяла весь пологий склон и впадающую в него изумрудную долину. Предрассветная дымка парила над землей, заслоняя деревья, мирно журчащую речку, она мягко затмевала обзор, придавая этому месту некую камерность, незаконченность.

Но вот солнечные лучи уже уверенно вспарывают ее нежную, эфемерную сущность, заиндевевшая трава наливается красками, а дерновая хижина, расположившаяся под склоном, отбрасывает свою приземистую тень. Дверь скрипнула, и в дверном проеме показался человек. Его рот свело заразительной зевотой. Он был весь заросшим, как леший, волосы, цвета грязной соломы, падали на лоб, из-за чего само по себе лицо казалось невнятным.

Пошатываясь, человек пересек свой цветочный сад, зашел в деревянный туалет и уперся ладонью в дощатую стенку. Звук разбрызгивающейся струи доносился из выгребной ямы где-то уже совсем близко.

– Надо было глубже рыть тогда, – с досадой подумал он, но далекое тогда казалось таким расплывчатым, его с трудом удавалось вспомнить. Он уже столько лет здесь. И сколько себя помнит, всегда вставал с первыми лучами солнца. Даже чуть раньше. Только непонятно для чего. Хозяйство того не требовало. Скупщики цветов в это время еще спят, а улыбчивый молочник раньше полудня его не навещает. И все же у него было такое чувство, что он может что-то проспать. Например, всю свою жизнь. И пусть она казалась монотонной, пусть он не мог отличить позавчерашний день от того, что был какую-то пару недель ранее, сны он все равно не запоминал и не любил и считал их неким предательством по отношению к настоящей жизни. А настоящая жизнь хороша…

С наслаждением вдохнув полной грудью, он выпустил из ноздрей пар и направился обратно в свою маленькую, но уютную хижину. Надо было одеться, поесть и можно приступать к прополке клумб. У самой двери он задержал взгляд на развилке тесной тропинки, что вела мимо его земельного участка. К слову, он всегда задерживал на ней взгляд. Над развилкой так низко нависали каштаны, что нельзя было отсюда рассмотреть, куда расходятся пути. Это место его необъяснимым образом манило. Туда, что ли, свет падал как-то по-особому. Но в тоже время оно держало его здесь, где он сейчас. Он знал, что дальше, за развилкой, нет ничего такого.

Возможно, именно отсюда, с крыльца его хижины, эта таинственная развилка казалась олицетворением каких-то нереализованных идей или непонятных надежд, но только потому, что отсюда не было видно точно, что за ней кроется. В этом, стало быть, и заключалась вся ее магия. Но оттого не менее интересно было туда смотреть.

Уже было неохотно отвернувшись, ему вдруг почудилось в листьях тех каштанов движение. На развилке показалась мужская фигура, облаченная то ли в дождевик, то ли армейскую накидку. Лицо было скрыто тенью колыхающегося капюшона.

Нахмурившись, человек невольно приблизился к своей калитке, чтобы рассмотреть поближе. Фигура шла неспешно, будто прогуливаясь и наслаждаясь видом окрестностей. Ее черный провал капюшона даже не повернулся в сторону хозяина участка, но тот все равно испытал странное чувство, будто он здесь как на ладони. На него сырой подушкой наваливалась тревога. Человек ощутил безотчетный дискомфорт. Он спрятал глаза и сделал вид, что осматривает дощечку своего штакетника.

Фигура невозмутимо прошла мимо, ни разу не взглянув на единственного на всю округу человека. Тот бросил искоса на нее взгляд, и ему показалось, что воздух вокруг странного незнакомца будто подрагивал. Волновался, как жар от костра в мороз. Протерев глаза, человек пригляделся повнимательнее, но фигура уже растворялась в восходящих лучах солнца, уже нельзя было сказать что… Что… Неважно.

Одинокий садовник уже самозабвенно колупал неровность в одной из балок своего штакетника. Незнакомец у него уже выветривался из головы, впрочем, как и все остальное, что только не относилось к его размеренному укладу жизни. Солнце почти встало. Пора одеться, поесть и можно приступать к прополке клумб.

Глава 1. Дом мечты

Обогнув холм, тем самым скрывшись из виду садовника, я с раздражением отбросил капюшон назад. На неестественно бледное лицо упали согревающие лучи солнца. Моя внешность могла бы показаться слишком экзотичной, даже для таких отшельников как тот мужик. Не исключено, что даже бегло увидев меня однажды, он может эту маленькую историю кому-нибудь сболтнуть, просто от скуки. А этот кто-то – кому-нибудь еще… А на следующий день меня уже будут обсуждать за ужином где-нибудь в соседней коммуне. Как это бы парадоксально не звучало, но чем глуше местность, тем дальше и быстрее по ней распространяется слух. Со скоростью бегущего сигнала по миелинизированному[1] нейрону. А именно как воспаленный нерв я воспринимал сейчас все эти Скандинавские земли, что вгрызались своими скалистыми и разветвляющимися, словно дендриты[2], берегами в воды Северно-Ледовитого океана, в сердце которого, где-то там, в тумане вечной стужи, дрейфовал огромный технологичный остров Айсберг. Обитель опасно настроенных ученых. Именно оттуда я неделю назад сбежал, точнее говоря, уплыл. Так, что до сих пор в порах костей потрескивали льдинки. Именно там я обзавелся этими шрамами, нездоровой бледностью и худобой.

Но не по их вине. То было выбором, суровой платой за спасение от нечто куда более худшего, чем все эти отметины. От смерти. Более того, от смерти во имя смерти уже несметного количества других. Точнее, от предотвращения их появления на свет, что в некотором смысле было точно такой же смертью, приговором за то, чего еще эти люди не успели сотворить. И не факт что стали бы. Я спас или, быть может, лишь отсрочил вступление в силу новой идеологии, что не давала бы шанса на рождение потенциальным убийцам и психопатам и которая бы сильно подпортила жизнь уже таким живущим.

Основоположник этой мысли, он же владелец острова и филиалов специализирующихся на производстве нейротехнологий по всему миру, недвусмысленно видел во мне ключ к теневой реализации своей идеи. Со мной он мог бы осуществлять задуманное на краю земли, не дожидаясь одобрений свыше. Все дело было в маленьком приобретенном новообразовании в моем головном мозге. В неприметном и бугристом наросте где-то в районе моторной коры, что опосредовал мне необъяснимую кинетическую связь со всей окружающей материей, включая ту, из которой состоял я сам.

Один из ученых – мистер Оксман, кажется, – благодаря стараниям которого им удалось меня поймать, облачившись в невосприимчивые к моим способностям костюмы, допускал в записях своего дневника смелую мысль, что связь эта проще, чем могло бы показаться на первый взгляд и в то же время от его теории веяло чем-то страшным и по-настоящему безумным.

Не было никакой силы, рассуждал он, которая бы высвобождалась из материи или уж тем более передавалась бы ей от меня. Были лишь правила, которым подчинялось всё, программный код, прописанный для окружения и тех, кто его наполняет. А сам мир стало быть не более чем компьютерная симуляция. И после моего серьезного падения головой на землю произошел сбой в интерактивной[3] связи между мной и воспринимаемым миром. Мои желания и перерастающие в них действия, то есть, запросы на ожидаемые изменения в интерактивной виртуальной реальности перестали выполняться в соответствии с нерушимыми правилами физики, законом сохранения импульса и прочими запретами, что в обычном случае серьезно ограничивали возможности остальных пользователей, то есть, людей. По словам ученого, я стал своего рода стихийным администратором, в права которого входила возможность править и менять окружение под себя, как ему вздумается.

Но так ли это было на самом деле? Ведь подобная теория, как минимум, не объясняла свойств интропозидиума, композитного материала, что имел ко мне своеобразный иммунитет. Он полностью нейтрализовал мои запросы. Но как бы то ни было, он все-таки тоже представлял собой материал, материю, к которой у меня, по идее, был безграничный доступ. И как только обычный, ограниченный правилами пользователь смог повлиять на материю более чем я… И почему этот сбой во мне до сих пор остался незамеченными теми, кто все это создал, смоделировал, написал… Ведь обычно, системные ошибки устраняют без следа. Но я все еще здесь. Хожу и нарушаю правила.

Да и еще этот еле заметный шлейф, замеченный мной в изоляторе. Его сейчас отбрасывало все, что только можно, каждая травинка, камешек, в меньшей мере прозрачные облачка, и этот шлейф словно стрелки в часах с каждым часом медленно вращался вокруг своего источника.

К счастью, мир точно не так прост, как попытался объяснить его этот ученый. Правда лежит гораздо глубже и только у меня, воспринимающего все в подлинном свете, была возможность по-настоящему ее копнуть.

А тем временем, пока копаю, нужно было продолжать играть. По всем тем же вторичным правилам социального мирка, которые предложили уже сами люди. Их законам и убеждениям я должен был следовать, если хотел жить. Я должен был не выделяться и не вызывать подозрений, а по-хорошему вообще укрыться в глуши, чтобы не столкнуться с Айсбергом лицом к лицу снова. Преждевременно. Ведь я не хотел промышлять отшельничеством вечно и потому в моей голове уже потихоньку прорезывался пусть и весьма абстрактный, но решительный план по стиранию этой организации с лица планеты. Абстрактный, так как пока что я был донельзя слаб. И крайне напуган тем, что сделало меня таким слабым.

Разумеется, мои возможности даже сейчас простирались до неимоверных масштабов. Тот садовник, которому случайно довелось меня узреть, его жизнь я мог перечеркнуть всего одним воздействием на центральную нервную систему, в случае, если бы мне показалось, что я его заинтересовал.

Или, что более гуманно и предпочтительно, мог бы начисто стереть его кратковременную память так, что он бы приступил к брошенным накануне делам по второму кругу. Я мог бы внушить ему непередаваемый страх еще до моего появления в тех каштанах, я мог бы наслать на него необъяснимый ужас, что загнал бы его в самый дальний угол хижины до тех пор, пока я мимо нее не пройду.

В крайнем случае, я мог бы навязать ему мнение, даже на языке жестов, что я собственной персоной консул их глухой коммуны, а на мне строгий костюм, да и сам садовник скорее всего женщина… Это все я мог ему внушить, предварительно подавив его волю и само опирающееся на нее собственное мнение, которое внезапно стало бы пустым и абсолютно при любом раскладе в корне неверным. Не говоря уже о том, что с помощью алиеноцепции[4] – абсолютному чувству, обретенному мной после падения с карусели, которое проливало истинный свет на всё, что только наполняло этот мир – я попросту мог заблаговременно обойти это место стороной. Но не стал. Если честно, мне почему-то хотелось, чтобы этот садовник меня увидел, посмотрел на меня, таинственного и неприветливого незнакомца, который даже не удостоит его взглядом…

А все что я мог бы с ним сделать, на самом деле было лишь крохотной областью, краешком в необъятной сфере моих возможностей, что распространялись далеко не только на баловство с нейронными сетями мне подобных. Скажем, я мог летать. Я мог очень высоко прыгать и не только, ведь сократительные усилия мышц у меня дополнительно форсировались управлением материи напрямую. Само по себе тело было укреплено волей. Части, образующие меня, имели дополнительную связь, что возрастала по мере осознания надвигающегося физического стресса. А если и был стресс неожиданным, то заживало на мне все как на саламандре.

Также я обзавелся настоящим личным пространством. Давление вокруг меня всегда было одним, температура воздуха рядом со мной стабильно не менялась. Я был устойчив к волнениям магнитосферы, да и в целом мог непосредственно влиять на электрические поля. Что самое интересное, ведь именно манипуляции с ними мне позволили вырваться из лабораторной клетки Айсберга. Притом, к их стыду, дважды. Воздухом я дышал всегда по умолчанию свежим. Наполняющие же его звуки мог бесследно рассеивать. А при должном усилии даже и инициировать.

Но самым главным, пожалуй, был мой сэволюционировавший метаболизм. С тех пор как моя нервная система дорвалась до того, что лежало за пределами тела, круговорот веществ в экосистеме вокруг меня всегда немного стопорился. Я привносил локальный дисбаланс, без разбора изымая из окружения все необходимые для жизнедеятельности аминокислоты, сахариды, минералы, азотистые основания и даже, судя по прибавившемуся весу в костях, металлы, но, в большей мере, конечно же саму АТФ. Вся наша жизнь, беспрерывное движение в клетках и самих клеток обеспечивалось именно благодаря этой молекуле. Грубо говоря, она была жизненной силой, которую я втягивал в себя, словно ненасытная черная дыра.

От конечных продуктов метаболизма я избавлялся тем же способом. Тот самый шлак в наших мозгах, ради утилизации которого мы время от времени спим, выветривался из моей головы ежесекундно прямо во время ходьбы, как перхоть. В связи с этим я почти не спал, так как не испытывал естественных позывов. Я шел практически без остановки уже больше недели и до сих пор не испытал никакого утомления, ведь его можно было достичь только путем накопления тех самых веществ, которые во мне ни на секунду не задерживались.

Но при всем этом я был слаб. С того раза, когда ради одного мысленного усилия потребовалось спешно переварить часть себя, моя силовая выносливость несколько прохудилась. Я никогда не уставал, но в тоже время, казалось, что я был немощен, как старик. Не то что о спортивном прошлом заикнуться, нельзя было даже просто сказать, что мне знаком вертикальный образ жизни. Годы тренировок в далекой молодости прошли насмарку, будто их и не было. Конечно, мышцы сейчас мне были ни к чему, но не так то просто свыкнуться с мыслью, что некогда атлетическое сложение превратилось в фигуру засидевшегося дома сморчка. Это напоминало о себе каждый раз, когда болтающиеся при ходьбе тонкие запястья оказывались в поле зрения, и эта мысль, как моль, украдкой изъедала мою вышедшую из моды самооценку, требуя немедленно хоть что-то предпринять.

Но хоть что-то я уже предпринял. Например, по возможности подставлял свое лицо солнцу, в надежде, что оно станет хоть чуточку смуглее. Здесь солнце было мягким, ласковым, не замутненным смогом, как в городе, где я жил. Воздух казался тяжелее, но в хорошем смысле этого слова – богатым и насыщенным, пьянящим. Пусть я и до этого отфильтровывал вдыхаемый воздух, но фильтровать – не дополнять. Здесь и того не требовалось. Конечности уже практически не онемевали, как несколько дней тому назад. Внутренний баланс возобновлялся.

Я брел вдоль рядов плантаций ежевики, рассеяно срывал ягоды и совал их в рот. Я не был уверен, стоило ли мне вообще пользоваться устаревшей системой пищеварительного тракта, когда все необходимое итак усваивалось напрямую. Но чисто интуитивно я полагал, что именно такое вот парентеральное[5] питание препятствует возврату былой формы. Да и вообще, такой путь начисто отрезал вкусовые впечатления. А их мне чертовски не хватало! И ежевика на языке сейчас переливалась яркими цветами, отзываясь в прикрытых от наслаждения глазах настоящим фейерверком вкуса. Она была безумно вкусной! Остановившись напротив куста, я начал его жадно ощипывать и класть ягоды в рот одну за другой, а потом, опомнившись, сел прямо на влажную землю, а лакомство стало само срываться с веток и депортироваться мне на язык.

Но ягода не насыщала. Внезапно я понял, что нестерпимо хочу рыбы. Даже от сырой бы не отказался. Где-то в трех километрах отсюда на фоне твердой глеевой почвы контрастировал шумный ручей. Набрав ежевики в провисшие карманы своей накидки, я пошел на первую в своей жизни рыбалку.

* * *

И для нее мне не потребовались ни удочка, ни наживка, ни уж тем более утомительное выжидание добычи. Спустившись к горному ручью, я почти сразу почувствовал в нем мельтешение юрких рыбок, что маскировались в пенящейся воде. Для их поимки требовалось только легкое усилие воли.

На солнце коротко блеснула чешуя. Я подставил ладонь, и на нее шлепнулась маленькая серебристая форель. Глядя на ее мутные маслянистые глазки и безостановочно хлюпающий рот, я на какой-то момент решил отказаться от затеи и поискать лучше еще какую-нибудь съедобную растительность. Но неожиданно я впился зубами в ее тельце, по подбородку потекли жирные соки. С остановившимся взглядом я задумчиво перемалывал зубами неподдающуюся, сырую плоть рыбы. Вкус у нее был речной, живительный. Обглодав ее до костей, я перехватил еще одну мелькнувшую в воздухе тушку, эта уже была чуть покрупнее. Усевшись на корточки, я принялся методично пожирать свою добычу. В такие моменты хотелось не думать ни о чем…

Треск кустов за спиной чуть не заставил меня подпрыгнуть. Не до конца пережеванный комок мяса с непривычки попал в дыхательные пути. Диким, заслезившимся взглядом я уставился на вышедшего к ручью огромного бурого медведя. Он семенил вбок, якобы в сторону другого берега, но крохотный, как майский жук, глаз злобно косился в мою сторону, верхняя губа подрагивала, оголяя желтые и склизкие клыки. Из моей груди настойчиво рвался кашель. Упав на четвереньки и попытавшись сделать вдох, я понял, что задыхаюсь. Бессмысленно стукнув пару раз себя в грудь, я спохватился и вынудил застрявший кусочек выскочить самостоятельно.

Откашлявшись, я осторожно вернулся на корточки и возобновил трапезу, исподлобья косясь на зверя. Тот пару раз без интереса полакал воду, а потом внезапно взревел. Снова чуть не подскочив, я быстро напомнил себе, что могу убить его менее чем за секунду и бояться мне нечего, главное не терять контроль… не терять контроль… Слова заели в голове, я с ужасом наблюдал, как животное засеменило прямо ко мне…

Стараясь в каждый жест вложить невозмутимость, я медленно встал и прямо посмотрел на приближающегося медведя. Замерев в нескольких шагах, тот встал на дыбы. Он был огромен. Кажется, в полтора раза выше меня и в несколько раз шире. Под свалявшейся шерстью угадывались валуны мышц. Голова большая, как котел, казалась непрошибаемой. Один глаз отсутствовал, массивная глазница была рассечена глубокой расщелиной. Пасть раскрылась, и из нее снова послышались раскаты низкого и зловонного рыка.

«Еще шаг в мою сторону и я исполосую твои мозги так, что они вытекут из глазницы» – громко подумал я, не отводя от него выпученных глаз. Должно быть, эта решимость отразилась на моем лице. Демонстративно поведя носом куда-то в сторону леса, он рухнул на передние лапы и с явной неохотой, постоянно оборачиваясь, двинул туда.

Проводив его внимательным взглядом, я вернулся к своей недоеденной форели. Тот приблизился к толстой сосне и начал оглушительно драть ее когтями. Воздух наполнился треском и рычанием, летела кора, а единственный глаз неотрывно косился на мою застывшую спину. Истерзав буквально весь комель сосны, он что-то ворчливо проревел и, наконец, поплелся прочь, скрывшись в глубине леса.

Я облегченно выдохнул. Вот это да… Выиграть у такого чудища игру в гляделки… Такого я от себя точно не ожидал. Впрочем, между нами был барьер. И если в зоопарке он представляет собой железные прутья, то здесь уже была стальная уверенность в моих правах, к которым я молниеносно бы прибегнул в случае выхода ситуации из-под контроля. А что если бы не успел? Меня до сих пор трясло от этой мысли. Рыба потеряла вкус. Бросив объедки на камень, я пошел в сторону противоположную той, которую избрал медведь.

* * *

Брел я по ячменным полям, казалось, вечность. Вдалеке постоянно угадывалась стена деревьев как единственный ориентир. Однако сколько бы я не поднимал голову, отрывая взгляд от шелестящих в ногах колосьев, деревья все не приближались. Солнце уже ушло в зенит, а те деревья по-прежнему казались недостижимы. Один раз я даже ударился в панику, когда осматриваясь вокруг себя, забыл направление, по которому шел. Со всех сторон виднелись те же бесконечно далекие кроны, а светило зависло в центре необъятного купола неба. Но следы чуть продавленной моим шагом почвы все еще отсвечивали призрачным, прямо на глазах тающим теплом, поэтому вновь сориентироваться не составило никакого труда.

Еще через час надоедающей ходьбы, когда я уже начал тосковать по благам цивилизованного мира, кроны деревьев, наконец, смилостивились и начали укрупняться, стали прорисовываться отдельные ветви и юркающие среди них мелкие птицы. За ними угадывалось пустынное шоссе. А дальше начинался хвойный лес. В нем было темно и влажно. Сытно пахло грибами. Сладко веяло прохладой. Где-то наверху трещали скворцы. А в неглубоком овраге выделялся параллелепипедными гранями объект. Я напряженно замер. Такой объект не вписывался своим видом в окрестности. Движения чего-то крупного в овраге я не засек.

Приблизившись к краю, я разглядел под опавшими сосновыми иглами и сухими ветками перевернутый и слегка помятый трейлер. Он был прицеплен к разбитому старенькому пикапу. Откуда он тут вообще мог взяться…

Спустившись вниз, я заглянул в треснувшее окно трейлера. В салоне никого. Опрокинутый диван, накренившиеся навесные шкафчики, осколки стекол и посуды, чугунная сковорода… Пятна крови.

Протиснувшись в узкий дверной проем, я тут же сморщился – тут стоял гнилостный запах взмокшей мебели и, кажется, хлора. Но последний я отнес к своей обонятельной галлюцинации, что преследовала меня уже давно и всегда настигала в самом непредсказуемом месте. Обшивка в некоторых местах вздулась пузырями. На стенке и полу были следы давно засохшей крови. Но трупа здесь нет. Не было его и в овраге, да и в округе не чувствовалось даже намека на антропоморфный эскиз. Пошарив в шкафчиках, я обнаружил просроченную перекись водорода, пожелтевшие бинты, старую газету, сморщенный рулон туалетной бумаги, пеньковый канат с крюком, крупы, сахар, немного соли, соду, скудный кухонный инвентарь и пару вонючих носков. Также на полу валялась кофеварка. А в потолочном отсеке таился потрепанный магнитофон и стопка кассет. Рядом со сломанным мини-холодильником ютилась газовая печь. Полость пропанового баллона контрастировала на фоне атмосферы. Включив конфорку и услышав шипение газа, я понял, что не прогадал. В отграниченном фанерой участке салона была тесная и неработающая душевая кабинка, а рядом с ней опасно покосился переносной биотуалет. Алиеноцептивно удостоверившись, что он полон, я проводил его удаляющуюся из трейлера фигуру брезгливым взглядом. Да, все верно, я был намерен здесь остаться, так как бывшему владельцу этот фургон, по-видимому, уже был ни к чему.

Вылезши обратно в овраг, я задумался о том, куда мне тащить эту находку. И как тащить. Водить машину я не умел, да и сложно было поверить в то, что эта развалина еще когда-нибудь заведется. Придется собственноручно.

Подцепив пальцами край кузова, я с чавканьем вырвал его из объятий сырой почвы и с силой подкинул вверх. Трейлер перевернулся, посыпались стекла, внутри загрохотала мебель. Не переводя дух, я уперся руками в корпус, толкая вперед. Ноги проваливались в рыхлую землю, но я все равно довольно-таки резво отбуксировал фургон на поверхность. Кое-что вспомнив, я вернулся и поднял капот расплющенного пикапа. Мне нужен был автомобильный генератор и аккумулятор. Кто знает, может у меня будет даже освещение, если конечно, мне удастся разобраться с электросетью. В этом, к сожалению, силен я не был. Но хотя бы точно знал, как выглядит то, что искал.

Аккумулятора здесь было два. Первый, стартерный, на вид казался убитым. Вид второго был удовлетворительнее, но он был в целом мельче. Зато генератор мне показался мощным. Диаметр шкива на коленчатом валу намного превосходил по ширине шкив самого генератора, также статор сам по себе был достаточно массивен. Чтобы заставить индуцировать его электроэнергию нужно вращение, запускаемое работой двигателей. Двигатель я себе, конечно, позволить не могу, но ведь я сам мог бы осуществлять вращение, даже не прикасаясь.

Изъяв из капота аккумулятор поменьше, клеммы, инвертор[6] в бардачке и генератор, я закинул это все в трейлер. Хотел еще прихватить радио, но передумал. Новости оставленного мира мне были малоинтересны. Да и вряд ли их вещали на знакомом языке.

Внимательно поглядывая вверх, я покатил фургон вглубь леса дальше. В моих планах было разместить его на высоте, между двумя или еще лучше тремя толстыми и надежными деревьями. А это был просторный сосновый бор, здесь гордо и одиноко возвышались темные сосны, и здесь редко где можно было наблюдать дружескую дистанцию между ними. Уже вечерело, а мне до сих пор не встретилось подобающего расположения деревьев.

От дальнейших поисков меня избавила сломавшаяся подвеска. От просевшего дна трейлера стал тянуться широкий след. Уже не катить, а тащить дальше стало невыносимей. Подхватив себя за таз и плечи, я взмыл над верхушками сосен и стал их придирчиво осматривать, выискивая мощный ствол, густую крону и самые крепкие и раскидистые ветви. Одна из них мне понравилась сразу. Не самая высокая, ее затмевали собратья с подветренной стороны, но зато с нее открывался живописный вид на восток. Каждое утро я буду просыпаться от щекочущих лучей солнца…

Опустившись на одну из веток, я испытывающе поскакал на ней. Та неохотно пружинила, ни малейшего треска не услышал. Конечно, в дальнейшем мне предстоит все это укреплять, но на первых порах должна выдержать.

Приземлившись напротив трейлера, я начал собираться с силами. Последний раз, во время стычки с захватчиками Айсберга мне удалось протащить легковой автомобиль на несколько метров. Но здесь был целый фургон, не говоря уж про то, что его необходимо было поднять в воздух. И не просто приподнять, а аккуратно пристроить между веток.

Раскинув руки, я сосредоточенно уставился на трейлер. Тот дрогнул и мягко оторвался от земли. Мышцы не были напряжены, но нервы стянуло так, будто у меня сейчас вот-вот выступит грыжа, подкосятся колени, сдаст психика. Слишком большая фантомная конечность, которую требовалось безостановочно и всеохватывающе воспринимать и контролировать. Но то был психологический барьер и только он мне диктовал границы, которых на самом деле нет. Весь этот лес, да вся планета могла быть продолжением моего опорно-двигательного аппарата, абсолютно вся, вместе с ее пастбищами, океанами и городами с населяющими их людьми могла быть полостью для ветвящихся из меня фантомных нервных окончаний, по которым течет глас моей непререкаемой воли. Да я мог скукожить вокруг себя саму реальность! И скорее у противящейся мне гравитации выскочат оползневые грыжи и базальтовые горбы, чем дрогнет хоть один-единственный мускул в моем теле! Нет никакого порога! Есть лишь абсолютный контроль…

Такие донельзя нескромные мысли проносились в моей голове, тем временем как трейлер рывками поднимался к верхушке избранной сосны, а сам я тянулся следом, вовремя предупреждая столкновения с многочисленными и хлесткими ветвями. И вот, наконец, фургон был осторожно взгроможден на две могучие ветки, что хоть и провисли под его весом, но на структурном уровне сохраняли гибкую невозмутимость. Для надежности подтянул их пеньковым канатом к верхушке ствола.

Честно говоря, изначально предположенная учеными теория о фантомных нервных сплетениях, что опосредовали связь между мозгом и всей материей, нравилась мне куда больше версии о правах администратора. Она казалась ближе и понятнее. Психологически принять ее было гораздо легче хотя бы потому, что она не отрицала подлинность окружающего мира и не считала его некой цифровой пародией на самого себя. Да и что в таком случае представляет из себя настоящий? Был ли он тогда вообще? От таких вопросов становилось по-настоящему неуютно.

Куда удобнее представлять, что в куске пространства я сокращал свои невидимые мышцы. Вспомогательные же движения кистями, взмахи рукой и чуть ли не ораторские позы, которые я интуитивно принимал, отдаленно напоминали то воображаемое усилие, которое прикладывалось к объекту. Фактически, это были те же ужимки болельщика на ринге, которые никак не сказываются на технике и реакции дерущегося бойца. Но в моем случае, я будто содействовал самому себе из зрительного зала.

А это было куда проще, чем предъявлять свои права, попутно задаваясь вопросом – на что конкретно они распространялись, как широко, и имело ли вообще смысл их предъявлять вслух, да и лишний раз задумываться обо всем этом. Все эти вопросы и сомнения затормаживали процесс. А он должен быть подобен молниеносному рефлексу. Я резко выкинул ладонь вперед, и фургон тут же безоговорочно сместил свой вес на более кряжистую ветку. Повелевающе шевельнул пальцами той же руки, и он чуть накренился, сильнее прильнув к стволу. Вот как это должно происходить.

Забравшись внутрь, я принялся за уборку. Перевернул диван, но оценив масштабы сгнившего от влаги покрытия, предпочел выкинуть. Зато относительно целым был спальный матрац. За ним я одобрительно наблюдал, глядя, как тот мечется между деревьями, на полной скорости врезаясь в них, оставляя после себя облако пыли и грязи. Ленивым поворотом шеи собрал в ведро осколки и прочий мелкий хлам, который бы мне точно не пригодился.

Затем я учуял вдалеке подземные ключи. Слетав туда и мановением руки отслоив пласт почвы, я набрал в ведро и канистру от бензина ключевую воду. Найдя в трейлере тряпку и соду, я учинил влажную чистку, начав с пятен крови. Те вспенились темной и дурно пахнущей жижей. Но едва ли меня это могло смутить. После приключений в чреве кашалота брезгливость во мне могло вызвать разве что нечто совсем экстраординарное. Начисто оттерев кровь, я также устранил следы копоти и сажи вокруг печки, а следом изничтожил намечающуюся популяцию лишайника на потолке. Промыл розовые занавески, протер стекла, смел отовсюду пыль. Покопавшись в тумбочке, я отыскал потяжелевшую от сырости наволочку и простыню. Их я постирал уже непосредственно у самого родника. Заодно и сам помылся. Развесив белье под трейлером, я переключил внимание на автомобильный аккумулятор.

Подсоединив к нему генератор, я начал тот усилием воли крутить, с удовольствием наблюдая исходящую от него пульсацию света, что вспыхивала особенно сильно каждый раз, когда я надбавлял скорости вращения ротора. Но аккумулятор наливался светом очень и очень медленно. Я уже давно взялся за другие дела, задней мыслью продолжая безостановочно вращать генератор. Только спустя несколько долгих часов электролит в аккумуляторе закипел. Подключив его к блоку предохранителей, я щелкнул рубильник, и множество лампочек залили салон теплым жизнерадостным светом. Колыхающееся на ветру белье к тому времени уже высохло, его я расстелил, разделся и с наслаждением плюхнулся на матрац. Вокруг царило благостное молчание, что нарушалась разве что перешептыванием деревьев. Все-таки чего-то не хватало.

Поковырявшись с инвертором, мне удалось завести магнитофон. Тишину прорезал протяжный, переливающийся вой гитариста и тут же заиграли энергичные и заставляющие кипеть кровь гитарные рифы. Песня была смутно знакомой и напомнила мне школьные годы. Мое лицо само по себе расплывалось в широченной улыбке. Чего уж скрывать, раз речь зашла о школе. С самого детства я мечтал о собственном уютном домике на дереве. И кто бы мог подумать, что давно забытая греза замкнутого подростка однажды с помпой воплотится в жизнь.

Глава 2. Саамка

В последнем усилии крякнув, я таки сделал еще шаг, взойдя на вершину горного хребта. С исцарапанных плеч слетел огромный валун. Тяжело бухнувшись, он с грохотом покатился обратно к изножью. В висках стучала кровь. Проведя ладонью по заросшему лицу, я с некоторой досадой отметил, что пот так и не выступил. А мышцы даже не горели. Хотя я взбирался за сегодня уже в четвертый раз, да и высота довольно-таки крутого склона казалась не менее двухсот метров. Всего один шаг здесь с такой глыбой на плечах уже мог смело приравниваться к силовому рекорду среднестатистического спортсмена. А я хожу так уже второй час. И далеко не первый день. И все, чего пока удалось добиться – это тягостная одышка, что спустя минуту уже не давала о себе знать.

Я взглянул на свои руки. За эти три недели они стали смуглее, заметно уплотнились. Но общая худоба пока никуда не делась. К сожалению, с некоторых пор было не так то просто изолировать работу мышц от вспомогательной поддержки моего так называемого экзоскелета. Всегда на шаг предугадывая точку приложения усилия, он перенимал на себя более чем всю нагрузку, хотел я этого или нет. Но справедливости ради стоило заметить, что мозгу самому по себе, лишенному подстрекательных напутствий моего сознания, при любом раскладе выгоднее было нагрузки все же избегать, а если уж она и была неизбежна – справляться с ней самым эффективным способом, что только найдется. А в моем случае он был и по своему коэффициенту полезного действия он безмерно превосходил привычный, опорно-двигательный.

Мозг абсолютно не волновала моя внешность, и он явно не разделял моего варварского намерения разрушать и вводить организм в состояние физического стресса, дабы тот воспринял это как данность и предпринял попытку подрасти, чтобы впредь спокойнее переносить все тяжбы насильственного существования. И не какие-то там глупые скручивания для пресса или бесполезные сгибания рук с гантелями, а обширные и глобальные разрушения, насилие сразу над всем телом путем тех же приседаний с дичайшим весом.

Мышцы не растут сами по себе от повреждений. Они заживают, равно как и вся остальная поврежденная на теле ткань, как те же царапины на коже. Это относилось и к временной гипертрофии, что как выпуклая корка на ране – пока ее расчесываешь, время от времени она будет появляться вновь. Мышцы росли исключительно от гормональных сбоев, которые мозг, рехнувшись от ежедневной катастрофы, начнет спонсировать, бешено строча указы за указом на разрешение реноваций, срочную проектировку дополнительных пристроек и помещений для трудоустройства новых клеток мышц. Все силы и ресурсы на борьбу за выживание, именно так себе это представляет наш бедный мозг, что в обычном случае поскупится, особенно если речь идет всего лишь о заморочках косметического плана. Наш мозг бережлив и прагматичен, как старый холостяк, которого больше волнует не выскочивший прыщ, а стоимость гигиенического мыла.

Поэтому такое вот самобичевание обычно было единственным, что могло заставить его отреагировать всерьез. Но если раньше это помогало, то сейчас я попросту не успевал ничего поднять, толкнуть, сдвинуть, как у меня словно из рук малого ребенка заботливо отбирали все намерения и делали все за меня. Конечно, отчасти можно было этому противиться, но все происходило столь молниеносно, что уследить за этим, равно как и удержать глаза открытыми во время чиха, было практически нельзя.

Но я не терял надежды. Тем более что в последнее время, в скрытом за утесом водоеме, где я блаженствовал после каждой своей тренировки, глядя в его чистую, зеркальную гладь мне уже не хотелось плеваться от себя как раньше. Возможно, от всех этих экзекуций и мышцам что-то да перепадало. Возможно еще месяц, быть может, два и былая форма точно не заставит себя ждать.

Устало вздохнув, я поплелся к водоему. Если я не тренировался и не отлеживался в воде, то самозабвенно собирал грибы на поляне возле дома. Если меня не было на поляне, то меня можно было встретить на плантациях ежевики, где я лежал, щурясь от солнца, и лениво пережевывал летящие в рот ягоды. Если же меня не оказывалось и там, то, скорее всего, в этот день я громко слушал музыку у себя дома или крутил автомобильный генератор, попутно экспериментируя с блюдами из гречки, перловки и белых грибов.

А музыка, надо отдать должное, была прекрасной. Всю ее я знал со школьных лет. Она была самой силой. Напористой и нетерпеливой силой, что рвалась наружу, она пробуждала во мне дурь и изнурительную жажду к подвигам. Да, мне определенно было бы что обсудить с прежним владельцем этих кассет. Должно быть, он был душевным собеседником. Каждый раз, задумываясь об этом, мне становилось все тоскливей. Хоть мне и не было на что жаловаться, я был вполне счастливым, здесь я всегда с удовольствием находил чем себя занять, но по простому человеческому общению все же успел соскучиться. Я часто вспоминал своего друга. И даже своего вероломного и неразговорчивого соседа. Интересно все же, чем там все закончилось…

Мое сердце сжималось каждый раз, когда вспоминал своего оставленного кота. Что с ним? Жив ли он? Как с ним обращаются? Я не мог позволить себе это узнать, не рискнув при этом собственными мозгами. Обратно в общество соваться пока рано. На какой-то момент я вообще забывал причину, по которой я вынужден здесь жить. Это место стало настоящим домом. И оно уже не воспринималось как нечто временное, альтернативное.

Откровенно говоря, здесь было даже лучше, чем там. Здесь можно было позволить себе не слышать всякую чушь, куда бы ни подался, не участвовать, не быть свидетелем, не быть предметом восприятия, не быть подверженным внутри чьих-то извилин диким предрассудкам. Никакого шума, грязи, бессмысленной толкотни. Лес не требовал от меня соответствующего дресс-кода, никто не приписывал мне административный штраф за непотребный вид. Никто не сигналил, требуя уступить тропинку. Не приходилось ни с кем делить… делить. Во-от это слово здесь было точно неуместным. Оно было родственником слова «общий», а это уже в свою очередь подозрительно напоминало термин «общественность». А ее тут по умолчанию не могло быть. И, быть может, только поэтому, невзирая на все мои лишения, я чувствовал себя так, будто щедро вознагражден.

Хотя не так давно, возвращаясь с ягодной плантации, я чуть не наткнулся на людей. Что, впрочем, не удивительно, так как плантации все же должны быть чьей-то собственностью, тем более что я и раньше слышал про саамские племена, обитающие на этих землях. Светловолосые люди в странных красно-синих нарядах и такого же цвета тюбетейках. Таких я раньше видел только на фотографиях в интернете. Видимо, это был какой-то традиционный наряд. Мне они показались мирными и никуда не спешащими. Их было столь мало, что я вскоре выкинул эту историю из головы. Вряд ли на меня тут кто-нибудь наткнется. Но именно это в один из вечеров как раз таки и произошло.

* * *

Это было на закате, когда я зачарованно наблюдал за тем, как на сковороде плавится сахар, превращаясь в огненно-темную жижу до одури сладкую на вкус, в разбитое окно влетело нечто несуразное. Хлопая черными, как экваториальная ночь, кожистыми крыльями, по салону металась летучая мышь. Врезавшись в розовые занавески, она вцепилась в них и зависла. Мордашкой она напоминала заросшую мехом готическую свинью с непомерно огромными ушами. Подслеповатые глазки таращились куда-то в пустоту.

Я тогда осторожно протянул палец, чтобы погладить между ушей, но она истерично взмыла в воздух и снова принялась метаться по салону. Летала она рывками, тяжело отталкиваясь от воздуха, будто для нее это дело было непривычным.

А ведь это единственное млекопитающее, которому дано летать, размышлял я, глядя на выписываемые ей зигзаги. Впрочем, не единственное. Мои губы тронула ухмылка. Что-то у нас с этим кожаном было общее.

Да и если так подумать не только это. Во-первых, что ему, что мне был дарован крайне сложный в пользовании орган восприятия. Во-вторых, мы оба предпочитали тьму свету. И наконец, в-третьих, ведь именно эти существа однажды натолкнули какого-то сказочника на мысль о вампирах, что пили у людей кровь и тем самым черпали из них жизненную силу. Отличало меня от вампиров лишь то, что черпал ее я не только из людей и не столь поэтичным методом, как укус в шею.

В алиеноцептивном спектре я различал тончайшие пучки света, исходящие от пасти летучей мыши, настоящие лазеры, настолько те были интенсивны. Я догадался, что это ультразвук – ее основной инструмент для ориентации в пространстве. Звук эхом отражался от препятствия, что моментально улавливалось ее огромными ушами. Когда она снова начала порхать под потолком, я попробовал исказить ее неразличимый писк, и она тут же словно провалилась в воздушную яму.

Хохотнув, я стал искусственно отражать ультразвук по бокам от ее мордашки, и тотчас она, словно радиоуправляемый самолет, полетела строго в прямом направлении. Своевременно рисуя в воздухе ложные препятствия, которые она якобы облетала, а также быстро рассеивая ее писк на пути к таким в действительности имеющимся, я ей диктовал маршрут. Это напоминало компьютерную игру в гонки, только в этот раз я управлял не машинкой, что уворачивалась на большой скорости от преград, а самими преградами, которые должны были успевать выстроиться в правильном порядке, не уступая при этом в маневренности машинки.

Неуверенно помотыляв по салону, она врезалась мне в грудь и упала в мягко подставленные ладони. На ощупь была как теплая плюшевая игрушка. Ржавого цвета шерстка, а крылья как черное элегантное пальто, в которое она начала боязливо укутываться и разевать по сторонам зубастую пасть из которой доносилось колющее слух попискивание. Да, красавицей ее не назовешь. Кстати, а что насчет половой принадлежности…

Перевернув мышь брюшком кверху, я убедился, что это самец. Налив родниковой воды в крышку от банки, я посадил его рядом с ней. Тот опустил морду в импровизированную миску, а затем медленно запрокинул голову вверх. С подбородка сочилась вода. Он оскалился и стал остервенело жевать попадающие в рот капли. Я рассмеялся. Тот вечер я продолжил экспериментировать с его восприятием, время от времени подкармливая заботливо выловленными комарами и мошками, что бессильно мельтешили вокруг меня, не в силах пробиться сквозь завесу моего неприветливого личного пространства. С тех пор этот кожан каждую ночь наведывался ко мне в трейлер, и коротать бессонницу стало намного веселее.

* * *

Но время шло и все понемногу приедалось. Крупы давно закончились, и приходилось довольствоваться одними лишь грибами, да ягодами. Страстно хотелось сварганить себе глазунью, и я даже заприметил гнездо тетерева, но пронаблюдав, как птица воркует над своими яйцами, я пожалел ее и ушел ни с чем. Песни успели поднадоесть. Их я слушал, но уже не воспринимал. Гитарист все так же надрывал голос и самоотверженно измочаливал подушечки пальцев о струны, распугивая здешних птиц и хандру, что тихо просачивалась в оконные щели, но того внутреннего трепета как раньше он уже не вызывал. Да и аккумулятор постепенно портился и с каждым разом разряжался все быстрее, а заряжался медленнее.

И что особенно было досадным, так это абсолютно не меняющаяся мускулатура. Я уже и с вековой сосной на плечах бегал и запрыгивал с ней на каменные уступы, бесконечно поднимал над головой внушительный валун, но… не менялось ровно ничего. Обмануть мозг было нельзя. Экзоскелет активировался от одной лишь мысли о предстоящей нагрузке. Все эти тренировки не дали мне того, что я хотел. Но зато они мне дали нечто куда лучшее. То, до чего бы я никогда не додумался самостоятельно.

В один знойный день, когда я толкал в гору обломок скалы и отчаянно подумывал уже все это дело бросить, у меня случайно подвернулась лодыжка. Секунды потерянного равновесия хватило, чтобы обломок выскользнул из рук и покатился обратно к изножью. От злости я его вдогонку пнул, от чего тот слегка подскочил и покатился быстрее. Злость как рукой сняло, взамен меня охватила боль в пальцах ноги и предчувствие некоего важного открытия. Сев тогда на гальку, я ужасно сосредоточился и размышлял.

Настоящая сила мышц крылась вовсе не в их размере и даже не в их тренированности или генах. Она полностью зависела от мощности сократительного сигнала мозга. Сейчас мои естественные усилия мышц преумножались управлением материи, из которой они состояли, как бы вдогонку, равно как и этот камень, инерцию которого я усилил мощным пинком. А что если по тому же принципу усиливать не мышцу, к которой поступает сигнал, а… сам сигнал? Мой мозг управлял всей материей, включая ту, из которой состоял сам. А значит, он вполне мог стимулировать самого себя…

Конечно, на пути к скелетной мускулатуре всегда стоял своеобразный резистор[7], целью которого было предотвращение отрыва сухожилий от костей путем поглощения избыточной мощности сигнала. У тренирующихся людей пороговое значение резистора со временем ослабевает в связи с тем, что связки неизбежно крепнут. Хоть и мышцы за все это время внешне могут и не измениться, но силовые возможности человека все же возрастут.

Ведь в приоритете мозга прежде всего была сохранность опорно-двигательного аппарата, за исключением моментов, когда на кону стояла жизнь. Когда самые обычные люди демонстрировали чудеса силы и выносливости, в связи с тем, что функция резистора отошла на второй план. Или она отходила на второй план из-за сбоев в нервной системе, в момент припадков или того же столбняка, когда больным сводило спину так, что они ее себе ломали или их зубы крошились от ужасно стиснутых челюстей.

При таком раскладе усиливать сократительный сигнал казалось бесполезным – резистор все излишки попросту поглотит. Однако это не должно было распространяться на материю, которая мне не принадлежала. Между нами отсутствовал сдерживающий барьер. Возможно, я и ошибался, тем более у меня пока даже не было представлений о том, с какого конца преумножать этот сигнал. Но казалось глупым хотя бы просто не попробовать это проверить.

И проверить это нужно было обязательно на чем-нибудь в обычном случае неподъемном. Вспомнив окрестности, я тогда встал и побежал к отвесному скалистому обрыву. Там был массивный выступ, что как зуб, вырос на десне этого клифа, он несокрушимо нависал над пыльной низиной. В его тени можно было прятаться от солнца весь день, настолько тот был огромным. Цельная порода, которую могло обрушить разве что время. Чтобы оценить его размер взглядом, стоя снизу, приходилось отклонять голову назад. Да-а, это уже не пластиково-алюминиевый трейлер…

Значит, моторная кора индуцировала заряд, что спускался вниз по пирамидной системе в спинной мозг, а далее приводил тело в движение. Мое загадочное новообразование, лежащее подле прецентральной извилины в той же моторной коре, генерировало разряды почти ежесекундно, подстраивая под меня погоду и защищая от надоедливой мошкары, но этот сигнал вел себя подобно вспышке – он не бежал строго по выстроенным сетям нейронов, он светом озарял весь мозг, а дальше исчезал из виду вовсе. Однако в обоих случаях этому предшествовала деполяризация нейронов, что лежали в основе как моторной коры, так и моего новообразования. Но далеко не все нейроны подвергались деполяризации. Все зависело от величины запроса. А уж он то, пройдя через сдерживающие фильтры, как раз и определял количество задействованных сетей. И фильтры никогда не позволили бы задействовать их все до единой. Но сейчас я имел прямой доступ. Надо своевременно успеть выжать весь электрический потенциал моторной коры в момент, когда новообразование сфокусируется на конкретной цели. Ох и сложно же будет подгадать момент…

Встав подальше от обрыва, я впился взглядом в выступ. Прочувствовал все его величие, его темперамент, скрытые от глаз слабости и предпочтения. Он стал частью меня. Тяжелой, неподвижной и атрофированной, но все же частью. Я изготовился его содрогнуть. Расставил ноги чуть поудобнее, вознес руки к небу, сосредоточился на движении, что должно было вовремя сопроводиться сильнейшим скачком электричества в моих мозгах и… какой-то острый камешек кольнул в ступню.

В глазах полыхнуло болью, я осел на землю и с немым криком вцепился руками в свою ступню. Ее ужасно свело, мышцы в ней дрожали, грозясь порваться. Нельзя, нельзя ни на что в этот момент отвлекаться!.. Еле утихомирив боль, я неловко встал и начал снова сосредотачиваться, но в этот раз уже максимально абстрагировавшись от всего, что не входило в фокус моего намерения.

Горный выступ дал мне молчаливое согласие. Изготовка…Разряд! Внутри камня будто взорвалась граната, его прилегающую к обрыву часть разорвало, небо затмило облаком пыли и крупных осколков. На землю посыпался град из увесистых булыжников. Сам же выступ, разваливаясь на куски прямо в воздухе, лавинообразно стал обрушиваться вниз.

От неожиданности я заметался на месте, нелепо прикрывая голову руками. Рядом со мной взрыхляли землю падающие снаряды, а со стороны склона шла настоящая лавина из скрежещущих камней. Опомнившись, я изо всех сил прыгнул в сторону речки. От испуга, сила прыжка вышла просто колоссальной. Я перелетел всю речку и грохнулся о склон, что нависал над ней. Отсюда обрушившийся выступ был как на ладони. Саму же стену обрыва прорезала ветвистая, как удар молнии, трещина. С ошалевшим лицом я еще долго смотрел на затихающий на соседнем берегу обвал. Наверное, именно так я тогда разнес ночной клуб…

* * *

В тот день я продолжал исследовать этот синергетический эффект уже на объектах помельче. Деполяризация всей моторной коры, как выяснилось, несла абсолютно разрушительные последствия не только для того, чем управлял, но и для самого мозга. С каждым новым разом я стал отчетливее чувствовать сразу после разряда необъяснимую слабость в теле. Как бы сами по себе мышцы были в порядке, полные сил, но они неохотнее выслушивали команды и теряли прежнюю организованность в выполнении таких простых задач, как, например, удерживать меня в положении стоя. Колени могли неожиданно подогнуться, а мелкая моторика пальцев рук вовсе становилась неуклюжей, как у больного церебральным параличом.

Но к счастью это в считанные минуты проходило. И если я использовал щадящие разряды, в полсилы, то такие побочные эффекты практически не давали о себе знать. Я учился выстреливать сигналом плавно и даже бесперебойной очередью, когда того требовала стабилизация в воздухе слишком раскидистого объекта. Удержание внимания на намерении и на собственных мозгах, в которых это самое намерение формировалось одновременно, было необычайно сложной и легко выводящей из себя задачей. Это напряжение каждый раз было сродни тому, что испытываешь в момент решения какого-нибудь логического парадокса, что требовал свести начало и конец. Но постепенно я приноравливался к этому умению.

Незаметно подкрадывался вечер. Источающийся шлейф от материи кренился в небо. Последнее время я ориентировался по нему, как по наручным часам. Ночью эта призрачная стрелка тянулась на запад. В полдень на восток. На рассвете она уходила прямо в землю, а на закате подпирала темнеющий небесный свод. Мое влияние на нее не распространялось, равно как и на солнечный свет, однако с ним у нее не было ничего общего. Ее я воспринимал исключительно алиеноцептивно. И то, только когда по-особому навострюсь.

Усталый, но довольный, я брел к себе домой. Миновал ежевичные плантации, пересек огромную живописную поляну и, наконец, вторгся во мрачные владенья хвойного леса. Здесь всегда было так тихо и умиротворенно, как в гробнице. Здесь не было ни души. Столько раз я уже в этом убеждался, что последнее время к предостережениям алиеноцепции почти не прибегал. Я в целом от нее уже успел устать еще когда жил в городе. Только поначалу, когда она только открывала передо мной новые, недоступные человеческому глазу миры, я мог часами не выходить из этого режима восприятия. Но время шло, все новое и непривычное приедалось. Я стал забывать, как выглядит игнорируемая мной реальность и, как следствие, страшно по ней изголодался. Мне больше не хотелось попусту отвлекаться от созидания здешних красот, тем более что повода для этого не было. Как и общественности, здесь не было ни малейшего повода и для паранойи.

Поэтому в этот раз у меня едва не встало сердце, когда я вел затуманенным взором по монументальным деревьям и случайно наткнулся взглядом на чью-то неподвижную фигуру. Традиционный сине-красный наряд, длинный подол. Светлые волосы, легковесно ниспадающие на правое плечо. Большие и застывшие голубые глаза, как у вспугнутой лани. Маленький, чуть приоткрытый алый рот. Девушка, очень молодая, она молча смотрела на меня широко распахнутыми глазами и не шевелилась.

Переборов оторопь, я отвернулся и дернулся было идти дальше. В голове проносились панические идеи о срочном переносе трейлера в самую глухую чащу, как можно подальше, а еще лучше в совсем другой лес. А что если она здесь не одна? Вдруг меня тогда все же видели на плантации… Или когда пролетал над ячменным полем… Что если они уже оцепили весь лес и ищут меня поодиночке… Они что-то знают?..

Я шел как ни в чем не бывало вперед, но сам искоса поглядывал на нее, внутри меня все скручивало. Но она не двинулась с места. Ошеломленная не меньше моего. Должно быть, увидеть меня она не ожидала. Я остановился и чуть более осмысленно уставился в ответ. Почему она не бежит или, на худой конец, не закричит? Выглядел я дико. Босой и грязный, в одних штанах, на лоб падали спутанные черные космы, а лицо заросло жидкой бороденкой. А она так разглядывала меня во все глаза, что я на какой-то момент даже смутился.

Незаметно для себя я подошел ближе. Глаза ощупывающе бегали по ней. Обычная девушка, ничем не выдающаяся фигура, простодушный взгляд, но… Что-то в ней было волнительно прекрасным… может, этот откровенный интерес в голубых глазах или свежесть, которой дышала ее молодая кожа… Или эти сильные, густые и, в то же время, легкие, как перистые облачка, лучащиеся светом волосы, что не нуждались ни в какой укладке или красителях для порабощения мужских сердец. От нее сквозило чем-то заповедным… тем, что общепризнанно нельзя трогать в виду того, что оно не способно постоять за себя самостоятельно…

Лес дышал глубокой тишиной. Мягко, как изголовье кровати, поскрипывали сосны. Моя рука невольно, по-клептомански дотянулась до ее лица. Кожа еще щек была податливой, горячей. Скользнувший по ней палец оставил за собой румяный след. Она немного отстранилась, ее взгляд робко сместился мне куда-то в ноги. Мне стало жарко, будто я шел через пустыню. Я забыл обо всем на свете. Про Айсберг, про общественность, про что угодно и даже про самого себя. Я стал восприятием этого мига. Я весь превратился в действие. Бесповоротное и единственно верное.

Лихорадочно запустив руки под подол ее платья, я нетерпеливо сгреб ее под себя. Мою зачерствевшую, ошпаренную арктическими водами кожу буквально ожгло теплом и мягкостью ее округлых бедер. Я погрузился в нее как в колыбель – устало от всего мира и без оглядки. В моей груди клокотало как в жаровне, ужасно не хватало воздуха. Легкие затопило тягучим, как патока, сладостным ароматом ее локонов, в которых затерялось мое лицо. Этот момент был слишком невыносим, чтобы продолжаться вечность…

Абсолютно опустошенный, я быстро приходил в себя. Шею все слабее прогревало замедляющееся дыхание придавленной мной саамки. Никогда я еще не получал желаемого так быстро. Никогда. Меня переполнял жгучий стыд. Резво вскочив, я заправил штаны и, ни разу не оглянувшись, унесся в свое логово на дереве. Я очень жалел, что моим способностям не было подвластно время, которое я сейчас мечтал повернуть вспять. Что же я натворил…

Глава 3. Абсолютное оружие

Я всегда боялся любой ответственности. Избегал. Я был слишком ответственным человеком, чтобы ее на себя брать – ведь мне доподлинно была известна цена ее исполнения. А как же я ненавидел чужие ожидания, неистовые и ничем не неподкрепленные, которые так любили взваливать на мои плечи родственники, однокурсники и вообще все кому не лень, кому было хоть какое-то дело до моей жизни… Да даже от одних лишь предположений о направленных на тебя ожиданий посторонних людей уже становилось неуютно. Конечности и язык сковывало от чужих представлений о том, каким ты перед ними должен быть…

Чего уж говорить о произошедшем с незнакомкой, для которой, готов поспорить, подобный исход оказался настоящей неожиданностью. Неожиданностью вдвойне, так как сразу после случившегося я исчез из виду. Ведь я не хотел, чтобы она ждала от меня чего-то дальше. Но бегство не освобождало от ответственности. Ответственность не оставалась там лежать, брошенная. Она следовала за мною по пятам, с укоризной глядя навстречу моим мыслям. Я был в ответе за эту девушку.

Кто знает, быть может, ее народ традиционно такое не приемлет и для них она теперь опороченная… а вдруг у нее была помолвка с ранних лет… Что если из-за меня она теперь не найдет себе места под солнцем… В ответе за это буду только я и моя проклятая минутная слабость.

Эти мысли ежесекундно терзали меня, и я пытался себя отвлечь приглушенно играющим магнитофоном. Переезжать я не стал. Послонявшись по лесу несколько дней, я убедился, что охоту на озабоченного отшельника никто не объявил. Девушка исчезла, от нее остался только развороченный ковер из опавших сосновых иголок. Постепенно я успокаивал себя мыслью, что все забылось, а молодая саамка осталась цела и невредима, и вообще у нее хватило робости запереть то происшествие в сокровенных покоях своей души. Как будто ничего и не было. Дышать становилось легче.

Вскоре я продолжил свои вылазки в близлежащие окрестности, тренировки мозга возобновились. Синергетический эффект воздействия на моторную кору стал сглаженным, его я отточил до такого автоматизма, что уже сходу мог заставить небольшое взгорье дрожать, но при этом осмотрительно не обсыпаться.

Вместе с этой практикой я неизбежно заинтересовался и соседними участками своего мозга. Ковыряние в собственных мозгах действительно нагоняло жуть, раньше даже от одной мысли об этом можно было поперхнуться, но сейчас я бесстрашно ощупывал вниманием все эти бугры и извилины, на одном участке даже надолго залип, отслеживая раз за разом странную, рекурсивную закономерность накатывающего внутри меня удивления точь-в-точь в момент, когда вспыхивал этот самый участок.

Также мне показался любопытным перешеек между полушариями. Кажется, его называли веретенообразной извилиной, и он отвечал за распознавание человеческих лиц. И не только… Именно благодаря нему нам чудились лица в облаках, жуткие гримасы в темной листве и неявные улыбки в россыпи горных пород. Мощный инструмент для опознания себе подобных. Его я на свой страх и риск решил изолировать.

Какого же было мое удивление, когда на обложке кассет среди пестрых и сочных красок я не смог вычленить взглядом лицо самого певца. Я узнавал детали одежды, широкий воротник, волосатая грудь, гитарный ремень… стало быть, выше находилась голова и я различал ее черты, видел крючковатый нос, угадывал большой, выпяченный подбородок… Но мне не удавалось свести это воедино. Будто я смотрел на узоры, а мне предлагали изобличить запрятанный в них портрет. Но тщетно.

Вспомнив про сверток газеты в шкафчике, я ее достал, нетерпеливо расправил, пролистал и опять-таки не увидел нигде лиц. Но они определенно должны быть, я видел прямоугольники фотографий, что играли черно-белыми цветами, узнавал геометрические очертания ландшафтов, зданий, одетых и сидящих фигур, но все были безликими. Абсолютно незаметными, пока случайно не наткнешься и не узнаешь какую-нибудь деталь, подозрительно свойственную человеку. А ведь в сломанной душевой трейлера, кажется, было зеркало…

Еле сдерживая волнение, я метнулся туда, наскоро протер стекло ладонью и стал вглядываться. То, что я видел, не было ни на что похоже. Нечто отдаленно напоминающее бровь шевельнулось. Я дернулся от неожиданности… я не думал, что это… это будет моим лицом. Раз здесь бровь, значит тут… Зеленые пятнышки задвигались в такт моему бегающему взгляду. От изумления у меня глупо приоткрылся рот. По-крайней мере, как бы со стороны я допускал, что выгляжу сейчас глупо, но в зеркале лишь заиграла новая краска, новые очертания чего-то, явно походящего на рот. Отшагнув назад, я попытался сфокусироваться на своем лице, но… я был частью пейзажа, отраженного за моей спиной в окне. Не было в этой картине чего-то выделяющегося или фонового. Все было единым целым. Наверное, так меня привыкли видеть со стороны все… кто не был человеком.

Потрясенный до глубины души, я возобновил работу веретенообразной извилины. И в зеркале тотчас проявилась персона. Центр изображения. Я себя узнал.

Хоть и самоидентификация вернулась наряду с узнаванием других, меня все равно не покидало странное чувство, как если бы краешком глаза я взглянул на суть. Некую обескураживающую правду. Для материи было все едино. Некоторое время я еще подавленно сидел на своем матраце.

И тут меня осенило. Я ведь могу это использовать! Еще в водоеме мне приходила мысль попробовать стать невидимым. Тогда я колдовал над магнитным полем вокруг себя, не отрывая взгляда от водной глади. По идее, это был единственный мне доступный способ косвенно повлиять на солнечный свет. Воздух вокруг меня неслышно дребезжал и потрескивал, но отражение, к моему великому разочарованию, никуда не девалось.

Но ведь, если так подумать, невидимым я хотел становиться только для тех, чье восприятие имело смысл и несло за собой последствия. А значит, необязательно было экспериментировать со светом! Куда проще было вмешаться в мозг того, кто на тебя смотрит. Конечно, ровно до тех пор, пока не подам звук и не шевельнусь или не замру на виду, тем самым выдав себя очертаниями, что неизбежно натолкнут на мысль, что я являюсь человеком. Догадайся я про это раньше, то убегая из Айсберга, явно отделался бы меньшей кровью.

Чуть погодя я добрался и до вестибулярного аппарата. В нем колебалась жидкость, эндолимфа, что под воздействием гравитационных сил перетекала с места на место в зависимости от положения, которое примет голова или тело в целом, тем самым, беспрестанно осведомляя мозг о том, где было небо и земля. Это было сердцем равновесия и, как и сама физика, работало без осечек. И без него опорно-двигательный аппарат ничто. Ведь от усилий без верно избранной их точки приложения толку не было…

И в этом я убедился сам, когда слегка сместил жидкость в сторону правого уха. Тотчас мое тело рефлекторно отклонилось в противоположную сторону, левая рука невольно вцепилась в матрац, а меня самого не покидало тревожное ощущение того, что мой домик опасно накренился, а донная поверхность всех наполняющих его предметов, как оказалось, была заранее смазана суперклеем. Конечно, это было до смешного субъективно.

Когда же я сместил всю жидкость вверх, то чуть не закричал. Вжался в матрац и ведь действительно ожидал, что вот-вот сорвусь и упаду на потолок, а трейлер, удерживаемый лишь ветками, да веревкой, от моего падения дернется и рухнет в небо, как в бездонную пропасть.

Но самый непередаваемый эффект я ощутил, когда жидкость растеклась по всей внутренней выстилке вестибулярного аппарата. Такое ощущение в принципе нельзя забыть, да и воссоздать при обычных условиях. Наверное, именно так чувствовали себя частицы, что угождали в черную дыру. Абсолютно со всех сторон меня окружало притяжение, меня тянуло во все стороны сразу, и я даже не знал, какое положение принять. Я просто ждал, когда меня разорвет на части. И если бы не колышущиеся от ветерка розовые занавески, то я бы решительно отказался бы даже просто предполагать, где пол и с какой стороны на самом деле светило солнце.

Вернув эндолимфу во власть обычной гравитации, я обнаружил себя валяющимся под газовой плитой, а мои ноги подпирал краешек столешницы. Встав на ноги и окинув взглядом перевернутый матрац и разбросанную по всему полу утварь, я неожиданно расхохотался. Вот это да… Это определенно следует занести в арсенал моих фокусов над людьми. Настроение подскочило.

Кстати, настроение… Я нерешительно ощупал вниманием свое прилежащее ядро. В тот раз я деполяризовал его своему другу и тот испытал гремучую смесь эмоций и неизгладимых впечатлений. Должно быть… это будет весьма и весьма занятно… Нет!

Я одернул себя. То ли навязываемое с самого детства отторжение всего, что только было связано со психостимуляторами, то ли банальный страх перед неизвестным… Но что-то будто предостерегло меня… Интуитивно я осознавал, что это ядро являет собой камень преткновения любых человеческих мотивов, от коллекционирования жучков до материнской любви. Только оно по-настоящему движет нами… И найдя окольный путь его стимуляции, отпадет надобность делать что-либо вообще… Все потеряет смысл… Нет, нельзя.

Твердо сглотнув, я мановением руки прибрал разбросанные вещи.

* * *

Откинувшись спиной на травяной холм, я лежал на берегу речки и лениво играл с форелью. Та всплывала брюхом оттого, что в полукружных каналах ее крохотного мозга гель равновесия стекался вверх. Рыба сходила с ума, плеща хвостом на поверхности, летели мелкие брызги, некоторые из них мне прямо в лицо, но что-то всякий раз заставляло их остановиться и опадать на траву мне в ноги.

А ведь ее можно обжарить, – мелькнуло в моей голове, – а то все грибы, да грибы… Рыба перестала биться и умиротворенно забылась в вечном сне. Проплыв по воздуху, она шмякнулась мне под руку. Небольшой праздничный ужин в честь… скажем, в честь моих новых открытий!.. Теперь, когда я могу потряхивать горы, уже можно задумываться о встрече с Айсбергом. Вернусь к ним и потоплю к чертовой матери весь остров! Спасу людей от такого, чего им бы даже в голову и не пришло… Точнее, как раз таки бы и пришло, ведь в этом и была вся грандиозная задумка Айсберга – внедрить каждому по отдельности прямиком в голову блокаду всех непростительных желаний и затей. Ментальный полицейский, что накидывает на руку браслет прежде, чем в ней проклюнется хоть малейшее злонамерение.

Хотя… На самом деле, все же глупо спорить с тем, что эта идея казалась взвешенной и рациональной, но какой ценой… Да и пришла она в голову человека, чей отец пал жертвой необоснованной агрессии какого-то люмпена. Да и надо признать, судьба обидела его не только этим. С самого детства быть парализованным и безнадежным в глазах матери, которая сразу после его рождения ушла… Такое могло бы заставить всерьез задуматься над всем человечеством кого угодно… Его можно было понять, тем более, что…

Я резко тряхнул головой, старательно отгоняя эти мысли. Взгляд уткнулся в свежую, поблескивающую на солнце рыбу, я ухватился за спасительную мысль о том, как буду ее жарить… Прорезавшаяся было влага в глазах отступила… Кажется, еще нужно было где-то раздобыть пряностей, могла бы подойти и трава… и да, у меня же еще есть соль, и вдобавок можно попробовать натереть ее сосновым маслом и… с нарезанными тонкими ломтиками грибами должно выйти прямо-таки непревзойденно… да!.. Так и поступим.

* * *

Домой я возвращался воздушным рейсом. Бесшумно несясь над самыми верхушками вековых сосен, я крепко держал в руках пойманную форель и пучок пряных трав. Внезапно мой алиеноцептивный сонар что-то засек. Окрестности показались щемяще знакомыми. Замедлившись, я завис над густой кроной, всматриваясь вниз. Мое сердце задрожало, как у подростка на самом первом свидании. Внизу, чуть ли не в том же самом месте стояла она. Ее ладони были сцеплены и поджаты к груди, девушка быстро и испуганно оглядывалась на любой шорох.

Я с грохотом приземлился неподалеку. Она резко обернулась, на ее лице застыл ужас, голубые глаза неверяще округлились. В слегка поджавшихся веках мелькнуло отчаяние. Неотрывно глядя на меня, она робко, чуть ли не боязливо приблизилась, во всем ее виде по-прежнему читалось какое-то странное неверие происходящему. Уж не тому ли что я прямо с неба свалился… Или не верила, что встретит меня вновь? Это было то самое место нашей первой встречи… Неужели она пришла ко мне? Сколько же она здесь простояла… Меня словно окатило жаром, я был растроган…

Порывисто шагнув, я протянул руку к ее шее, лицу. Оно было девственно чистым, гладким, безумно молодым, его хотелось жадно трогать и ощупывать, как сокровище, которое принадлежало только тебе. Я откровенно наслаждался, во все глаза разглядывая ее белоснежный лик и не замечая ни единого изъяна. Я буквально чувствовал, как мои зрачки стали огромны, как бездонные кратеры, как рты умирающих в пустыне, что с жадностью распахнулись и хлещут без остановки этот визуальный нектар. Ее же глаза, чуть подрагивая ресницами, прикрылись, а спелые губы растянулись в неуверенной улыбке. Ладонь ее нежно покрыла мою.

Не в силах сдерживаться больше, я развернул ее спиной, задрал подол платья и вжал лицом в дерево. Медленно повел широко раздутыми ноздрями вдоль пробора ее белокурых локонов, отчего мои легкие от истомы будто свернуло узлом. Ее нижняя губа отпала, а на скуле проявилось розовое пятно. Я вжал ее в дерево так, словно хотел об него расплющить. Используя его как опору, я хотел занырнуть в нее как можно дальше и глубже, по самую макушку, чтобы там уже захлебнуться от преисполнявших меня чувств.

Наверняка ей было больно, она легонько вскрикивала, чуть ли не при каждом толчке, но будучи зажатой между мной и деревом, она все равно пыталась, а я это чувствовал, всеми силами способствовать моему перцептивному утоплению. Но это падение было бесконечным, как в сингулярность, мне не суждено было достигнуть ее дна. Но я и не хотел. Я страстно не хотел достигать того, к чему в данный момент так слепо стремился, ведь это означало бы конец тех самых толкающих к действию чувств. А чувства были смыслом нашей жизни, мы жили исключительно стремлением, а не его результатом и потому втайне от себя всегда пытались любую финишную черту немного оттянуть. Совсем чуть-чуть, буквально чтобы ее уже видеть перед носом, но все еще бежать, бежать, нестись на всех парах, задыхаясь от экстатического вожделения близкой победы, но… Миг не может быть вечен…

Я чувствовал себя эмоционально ограбленным. Мысли прояснялись, заглушающие их чувства блекли, как солнце в позднюю осень. Опомнившись, я отлип от прижатой к дереву саамки. Она по нему бессильно сползала. Я хотел ей что-то сказать, но спохватился, что между нами языковой барьер. Да и что я мог сказать… Быстро подхватив с земли брошенную рыбу, я прыгнул в небо прямо с места. Ветер грубо затрепал мою длинную, отросшую шевелюру, штаны сползали, так что приходилось держать ноги раскинутыми. Летел я на пределе своих сил, словно за мной по пятам гналось нечто неотвратимое. Но чем безогляднее я сосредотачивался на полете, тем сильнее отставало то, что меня преследовало. К моменту, когда вдалеке белым пятном забрезжил трейлер, в моей голове уже не осталось ничего, кроме гуляющего в ней прохладного ветра.

* * *

Но почему я это делал? Уже во второй раз я позорно сбегал, как зверь, гонимый древними инстинктами. И это я, что обычно часами сидел и возвышенно размышлял о природе человека и о властвующей над телом силе воли, которой просто не стало, когда встретился глазами с этой саамкой. Теми самыми глазами, в которые мне теперь уж точно будет стыдно посмотреть. А возможно больше и не придется… Вряд ли она станет возвращаться после столь холодного приема. Мне хотелось немедленно вернуться туда, нагнать ее, пока она не покинула территорию моего леса… Но я так долго препирался самому себе, что когда уже решился, было слишком поздно. Окрестности уже поглотила тьма, из окна трейлера глазом уже было не различить стоящие поодаль деревья. Наверняка она уже у себя дома, с родными, робко отмалчивается на их будничные расспросы или лежа грустит, взглядом уткнувшись в темный брезент.

С другой стороны, а что бы произошло, если бы я остался? Мы бы пошли к ней, и о чужаке зажужжало все их поселение. Или мы бы пошли ко мне, в мою убогую, холостяцкую лачугу на дереве, где даже одному бывает тесновато. Хотя вряд ли бы меня смущала теснота, ведь я бы не выпускал ее из своих объятий… Куда вероятнее, что ее смутило бы отсутствие поднимающих к домику ступенек или еще какой веревки. Впрочем, она уже должна была обратить внимание на то, как именно я сегодня появился и как исчез, так что она наверняка догадывается, что человек я не совсем обычный… Она точно не сможет в себе это держать. Ох и зря я все это затеял…

Очертания вещей в комнате становились размыты, как в тумане. Я раздраженно протер глаза, но ничего не изменилось. И тут меня подбросило, как ужаленного. Рыба горит! Я настолько погрузился в мысли, что забыл о своем праздничном ужине. И нос, как назло, отклонял подкрадывающуюся к нему гарь, чтобы я не отвлекался от самокопаний.

Подбежав к плите, я проворно выключил газ, но было уже поздно. Мрачным взглядом мне лишь осталось констатировать необратимое обугливание нежного мяса форели, которое теперь больше походило на свернувшийся комками деготь. Отворив окошко, я швырнул со сковороды ее дымящееся содержимое во мрак. За ним протянулся дымовой хвост, что слабо выделился в свете звездного неба. Я невольно замер, зачарованно глядя на растворяющийся в темноте след. Клянусь, мне это кое-что напомнило!..

Посмотрев на зажатую в руке сковороду, я уловил шлейф, что ориентировал меня во времени. Сейчас он застыл своей призрачной стрелкой на полвторого, незаметно кренясь в сторону запада. Но почему она никогда не смотрит на юг или север… Всегда только одна плоскость… Вдоль солнца.

Задумчиво посмотрев на то место, куда обычно вечером садилось солнце, я медленно перевел взгляд на уже почти растаявший дымовой хвост от сгоревшей рыбы и снова на шлейф от сковороды. И внезапно с холодком понял что это. Ни компас, ни еще какая-либо тень. Это скорость. Это вращающаяся Земля.

* * *

Наша планета бороздила космические просторы, вращаясь вокруг Солнца, а также вокруг своей оси. Этим была обусловлена смена дня и ночи, лета и зимы, это объясняло круглогодичное удаление и разрастание яркой желтой точки в небе, что на деле была феноменально огромным космическим телом, размер которого можно было представить лишь в числах на бумаге. Не менее чудовищное расстояние разделяло нас, отчего этот монстр казался не больше маленькой блестящей монетки, застывшей где-то далеко вверху. И за этот довольно-таки короткий срок мы наворачивали полный оборот вокруг нашего необъятного Солнца. Страшно представить, с какой же скоростью мы неслись сквозь эту вечную тьму, чтобы успеть, однако астрономические подсчеты оглашали следующие цифры – тридцать километров в секунду.

Само собой, все населяющие Землю объекты имели ту же скорость относительно того, что было выше неба. Но мы этого не чувствовали, это никак не сказывалось на нас внешне, потому что так было всегда, мы давно стали частью этого летающего шара, так как скорость его не менялась никогда, а чуть изменись – мы непременно об этом бы узнали и это было бы последним, что мы успели бы узнать.

Так значит, шлейф этот был ничем иным как напоминанием о пустоте, что окружала… нет… Пронизывала нас. Она была нашим неизменным фоном, который не учуять и не испытать на себе, пока ты во власти гравитационного поля Земли. Но гравитацию я был способен локально обнулять. Уж не потому ли я был способен видеть эти следы?! Эта мысль не давала мне покоя, я страстно ждал наступления дня, потому как шлейф уже ушел под углом сквозь землю. Я ждал, когда он снова начнет смотреть точно в небо или хотя бы на восток. Я должен был попробовать на ином уровне отменить действующие правила на материю. Все, на что я воздействовал, теряло восприимчивость к притяжению Земли, но оно не теряло развитую благодаря ней скорость. А что будет, если обнулить и ее. Страшно подумать! Но оттого нетерпеливей я мерил шагами комнату, отчего даже трейлер предательски дернулся и заскрипел, медленно съезжая по просевшей ветке. Не желая вникать в расчеты, я нетерпеливо заставил листы металла на корпусе частично отслоиться и обвить сосновый ствол. То же самое я наспех произвел и с подвесками, намертво зафиксировав трейлер, буквально пригвоздив его к дереву.

В полдень я уже сидел на лесной поляне, нервно отрывая лепестки у растелившихся по траве незабудок. С собой я взял ту самую чугунную сковороду, предположив, что эта скорость ей будет нипочем. Чем прочнее предмет и чем меньше его площадь обтекаемой поверхности, тем больше шансов, что он уцелеет и тем дальше пролетит. Так я думал. Воткнув ее рукояткой в трухлявый пень, я отошел на приличное расстояние и, конечно же, как можно дальше от линии, вдоль которой тянулся шлейф. Ведь по идее, максимальное ускорение здесь будет исключительно на старте. Не сковорода разовьет скорость, а сама земля пронесется под ней вместе со всем, что попадется навстречу – оно то и будет собою тормозить…

Теперь необходимо понять, на чем именно мне стоило сосредоточиться. Как не замедлить, а именно разом лишить предмет всей его земной инерции. Навострившись, я отчетливо воспринял призрачный хвост, тянущийся за сковородкой. В ней была заключена сила, не такая явная, которую я наблюдал у любого летящего, падающего, движущегося по своей или чужой воле объекта, она не варьировалась, отражая текущий кинетический импульс, а была неизменна, абсолютно одинакова у всех, кто находился на территории Земли.

Я не знал с какого края к этой силе подобраться. Своей неявностью она будто насмехалась надо мной. В ней была потусторонняя загадка, как в отражении в зеркале, которое смотрит на тебя испытывающе или с иронией или с выжиданием, и ты в какой-то момент ловишь себя на безумной мысли, что по ту сторону кто-то есть и он, детально копируя твои движения, никогда себя не выдаст и всегда так будет на тебя смотреть, видеть тебя насквозь, вместе со всеми твоими срамными и потаенными мыслишками, а ты так никогда и не докажешь, что это может быть чем-то большим, чем обыкновенное преломление лучей. Но при этом глупым казалось допускать, что отражение внезапно вскрикнет и вытаращит на тебя глаза, равно как и ожидать что скорость, уже давно не имеющая в себе импульса и слившаяся в единую гармонию с вращением планеты, вдруг пропадет, отщепится от целого, воспротивится…

Ответ крылся в пустоте. Я должен был ее представить, прочувствовать. Я должен заставить сковороду слиться с ней в одно. Хотя бы зацепиться за нее на мгновение, вобрать в себя ее бесконечную легкость и мертвый покой… За прикрытыми веками полыхнуло так ярко, что день вокруг на миг превратился в ночь. Вместе с этим раздался хлесткий взрыв, как от молнии, и мне в лицо ударило горячей волной воздуха, вперемешку с травой, комьями земли и раскаленной влагой. От неожиданности я грохнулся на лопатки и, перекатившись через голову, дико осмотрелся.

На месте, где стоял пень, была неглубокая, но обширная, черная воронка, над которой оседал туман из древесных опилок и дерна. В той стороне, куда смотрел шлейф, образовалась шипящая прогалина. Деревья, что раньше стояли на ее месте попросту исчезли, а соседние выглядели так, будто пережили лесной пожар. У тех, что стояли ближе всего, на остатках закоптившейся коры все еще тихо пузырилась какая-то темная жижа. Однако метров через двадцать прогалина терялась, дальше стояли нетронутые деревья, и испуганно подрагивала трава, которой невероятно повезло, что сковорода не была из более тугоплавкого материала. Но чтобы двадцать метров воздушного сопротивления полностью испарили кусок чугуна… Это же какой фантастической должна быть скорость…

Я медленно вникал в происходящее… Во-первых, у меня получилось! Во-вторых, это означает, что я был абсолютно прав насчет происхождения этого шлейфа. А значит, мне в самом деле доступна скорость нашей планеты, которую я теперь мог обратить против любого, кто на ней был… Тридцать километров в секунду… С ума сойти! Это невозможно даже просто вообразить… Надо еще пробовать! Я хотел с высоты птичьего полета увидеть эту скорость хотя бы со стороны, хотя бы ее начало… Нужен самый прочный предмет из всех, что здесь только найдется!

Недолго думая, я сорвался в небо и полетел к скалистым берегам.

* * *

Пустошь сотряслась от ударной волны, по очертаниям ландшафта пробежала заметная рябь. Яркая вспышка на мгновение ослепила все вокруг, едва не воспламенив черствый мох и обветренные кустарники, также озарив собой низкие, слоистые облачка, над которыми я завис и изумленно наблюдал за произошедшим.

Цельный обломок гранитной породы размером с дачный домик прямо на моих глазах прочертил собой всю местность и исчез за небосклоном так быстро, что можно было подумать, будто он оттуда только что и прилетел. Огненный след и разрушения, которые он после себя оставил, возникли словно в один момент, что прямо подо мной, что там, далеко, за восточным горизонтом, где он уже терялся из виду. Воистину неизмеримая скорость. Я летел по следу, вдоль этой длиннющей ссадины в пространстве и с трепетом оценивал ту катастрофу, которую она нанесла земле.

Точь-в-точь как по барханам подтаявшего мороженого проводят языком, так и пологие холмы, которым не посчастливилось первыми собою тормозить огромный камень, попросту слизнуло. Вода во вскользь задетом колене реки все еще бушевала, вскипяченная.

Дальше маревый след, как от взлетающего самолета, понемногу уходил в небо – земному притяжению не хватило сил изогнуть его в дугу – и кроме как встречного воздуха, серьезных препятствий ему больше не попадалось. Однако сама земля под ним будто пошла складками. И без того редкую растительность повыдергивало словно от промчавшегося здесь смерча. Деревья в начинающемся чуть дальше мелколесье отклонились в стороны, как намагниченные. Те, непосредственно над которыми пронесся камень, вообще прильнули к земле или сломались или их выкорчевало вместе с жирными пластами земли и они застревали в выживших соседних кронах. Ударная волна была настолько сильной, что эта изуверская просека простиралась вплоть до самой опушки, которая плавно перерастала в бескрайний пустырь. По нему я уже шел, с тихим ужасом вглядываясь в обезвоженную, огрубевшую от постоянных ветров почву, что умудрилась глубоко просесть прямо под еще витавшими остатками дымного следа, хотя тот уже был не меньше чем в пятидесяти метрах над ней.

Рассеянно бредя по пустырю, я вдруг с холодком вспомнил, что не только планеты движутся вокруг Солнца, но и само Солнце… Сам Млечный путь должен был вращаться вокруг чего-то уж совсем непостижимого воображением. И, тем не менее, тени от его инерции тоже где-то должны быть. Но сколько бы я не тужился, не внюхивался в подноготную и без того тончайшего мира тонких материй, теней от инерции вселенский скоростей я не ощущал. Скорее всего, они были настолько большими, неохватными, что мне, равно как и муравью рядом с ногой гиппопотама, попросту не хватало широты сознания это воспринять. И, честно говоря, оно и к лучшему. Несколько сотен километров в секунду… Тут, боюсь, и сковородки хватит, чтобы откатить человечество до палеолита…

Наконец, пустырь прервался глубоким ущельем, из которого поднималось пыльное облако, а потом местность стала слегка наклонной, вдалеке замаячил рельеф непроходимых гор. Вокруг них стояла туманность, которую след пронзал и исчезал из виду. Преодолев ее двумя нетерпеливыми прыжками, я оказался по ту сторону облачной баррикады и от увиденного застыл прямо в воздухе – вершина была разворочена так, словно в нее угодил метеорит. По склону все еще осыпались мелкие обломки, у подножия стоял грязевой заслон, оттуда до сих пор доносились раскаты грохота. Каково же было мое удивление, когда облетев пробитую вершину, я обнаружил, что попадание было сквозным, а след, хоть и ставший на порядок расплывчатей, все же продолжал кренить свое – низкая облачность скрывала его дальнейшую судьбу, но я решительно полетел дальше. Я страсть как желал увидеть финишную черту приключений этой гранитной глыбы.

Я летел все дальше и дальше, а высота, не прекращая, возрастала. Алиеноцептивно я ощущал присутствие тяжелой пыльцы, что медленно оседала, впитываясь в перистые облачка. Облачков, кстати, становилось все больше, они темнели, и в них понемногу разгоралась междоусобица потенциалов действия. Чувствовалось, что внизу поднимается ветер. Скоро будет гроза. А конца следа еще даже не видно. Но тем сильнее меня обуяло нездоровое возбуждение. В моих руках было абсолютное оружие, мощь которого не получается измерить. Парой-тройкой таких запусков можно повернуть вспять любую армию или обрушить здание, да даже целый мегаполис, словно карточный домик. О чем уж тут было жалеть!

Забывшись, я поднялся слишком высоко, ландшафт отсюда напоминал разноцветную мозаику. Где-то слева сверкнул высвободившийся статический разряд, мои волосы на голове вздыбились. Махнув рукой на дальнейшие поиски, я камнем полетел вниз. Меня переполняло ликование, мне так хотелось им с кем-нибудь поделиться. Сегодня-завтра я соберусь с духом и наведаюсь к директору Айсберга. И после этого отпадет нужда ежедневно проговаривать внутри себя преимущества отшельнической жизни. Уже на этой неделе я снова стану свободным человеком.

Погода портилась на глазах, но внутри меня будто зажглось солнце. Я быстро несся над берегами и равнинами, любовно окидывал взглядом проносящиеся под собой плантации и другие, облюбованные мной места, душистые поляны и интимный водоем, скрытый от всего мира за крутым утесом. Я знал, что вижу все это в последний раз. В сердце что-то екнуло. Если бы только произошла до нелепого невообразимая случайность, и я снова бы столкнулся с той девушкой в лесу… Если бы только был еще такой шанс, которого я не заслуживаю дважды, увидеться с ней, то я бы ее уже не отпускал. Я бы заключил ее в объятия и унес бы к себе в дом. Я бы показал ей все полюбившиеся укромные места, искупался бы с ней в том тайном бассейне. А если бы нам случилось бы застать северное сияние, которые в этих местах где-то должны быть, я бы непременно вознесся вместе с ней прямо к нему… Вот так ванильная глупость!.. Я неловко улыбнулся своим мыслям.

Небо хмурилось, тучи сгущались. Хоть и до вечера еще было далеко, в сосновом лесу было уже темно как ночью. Где-то вдалеке слышались раскаты грома. Моросил дождь. Такую погоду, честно говоря, я наблюдал здесь впервые. Шмыгнув, я опять уловил неуместный в лесу запашок хлора. Торопливо продираясь сквозь кусты, я пытался вспомнить место наших необговариваемых встреч. Конечно, вряд ли ее можно застать здесь в такую погоду, да и вообще… тогда я ушел, не оставив ни малейшей надежды на возвращение. Но я все равно верил, что увижу ее именно сейчас. Показались уже знакомые деревья. И тут до меня донесся чей-то голос, мужской. Даже, скорее, рык… Обеспокоенно прислушиваясь, я ускорил шаг, побежал.

Рычание повторилось. Теперь уже не было сомнений, что это зверь. От крайне дурного предчувствия в моей голове что-то сжалось, я будто забыл как пользоваться алиеноцепцией и потому бежал со всех ног как простой, ограниченный человек, которому необходимо увидеть все собственными глазами…

И перед ними предстала следующая картина. Над чем-то под деревом склонился огромный медведь. На звук моих шагов он развернулся всей тушей, единственный глаз зажегся темным, бессмысленно злобным огоньком. Желтые клыки у старого знакомого были окровавлены. Под ним лежала она. Светлые, потемневшие от крови волосы разметались по земле. Лица не осталось, грудь измочалена, повсюду обрывки сине-красной одежды. Девушка была мертва. Рядом в уже намокшую от дождя грязь были вдавлены косолапым отпечатком два расплющенных яблока.

Глава 4. Нирвана

Медведь люто взревел и ринулся на меня, но неведомая сила с такой скоростью зашвырнула его в небо, что страшный крик, последовавший за ним вдогонку, так и не догнал зверя. Через пару секунд он превратился в неразличимую точку, затерявшуюся где-то в черных тучах, из которых теперь уже лило, как из ведра.

Я неверяще смотрел на то, что от нее осталось. Мне жутко было подойти ближе, чтобы разглядеть… Узнать… Я просто стоял на том же месте, уперто отказываясь верить в произошедшее. Но картинка не менялась. Она была правдой. В знак подтверждения она обрушивалась на меня снова и снова, как этот ливень. А в голове прокручивалась одна и та же мысль… Надо было с ней тогда остаться.

Найдя в себе силы, я все же подошел к тому, что от нее осталось. Вода уже почти смыла всю кровь, но картина оттого не становилась менее ужасающей. Я мог бы защитить ее от чего угодно в этом мире… Но только не от собственной безучастности… Почему раньше я не осознавал так четко как сейчас, насколько опасно в одиночку бродить по дикому лесу. Почему я спокойно допускал мысль, что она здесь одна, только ради меня, в глуши, беззащитная… Почему я не убил этого проклятого медведя сразу в тот раз, на берегу. И там и здесь я не хотел ни во что вмешиваться, не хотел чувства ответственности… И теперь эти две упущенные ответственности столкнулись между собой, породив без моего ведома третью, самую тяжкую и невыносимую, которую уже было невозможно окупить. Я горестно покосился на раздавленные яблоки. А ведь она хотела сделать мне приятно… И я хотел. Вот только уже некому.

Выпрямившись, я отрешенно подумал, как поступить с ее телом. Похоронить? Как это глупо… Но мысль оставить ее на растерзание падальщикам была мне крайне неприятна. Но и под землей ее ждет то же самое. В любом случае распад. Бесповоротная потеря того чистого, заповедного, что заставляло замирать мое сердце. Или сжечь? Может так было принято в их племенах. И снова меня окатило леденящей волной раскаяния… Каково будет ее семье, когда она не вернется ни завтра, ни послезавтра, никогда…

Меня охватило отвращение. Ко всему. К ее семье, что так далеко ее отпускала. К похоронным обычаям, ритуалам, к их иссиня-красным нарядам, да и вообще к любым традициям в целом. К самому себе, за то, что позволил этому произойти. Я сказал себе, что той девушки больше нет. Осталась только оболочка, материя, любыми способами стремящаяся к энтропии. Так пусть же этот путь будет чистым и наикратчайшим…

Шлейф от ее тела смотрел точно в темное, грязное небо. Значит, сейчас закат. Даже не отойдя безопасности ради в сторону, я обнулил земную инерцию ее останков. По моим ушам будто ударили с двух сторон ладонями, от слуха остался жалкий писк. Глаза застлало красной пеленой, туловище занемело. Вяло шевеля конечностями, я не сразу понял, что барахтаюсь в луже и от контузии ничего не вижу и не слышу. Но я воспринял это состояние как спасительную негу, в которой не было места для вины и прочих тягостных мыслей. К сожалению, чувствительность быстро возвращалась. Сев, я обнаружил, что у дерева, под которым она лежала, снесло крон, а комель покраснел. Обрывки сине-красной ткани на земле съежились и закоптились. Мои руки, грудь и лицо тоже покрылись красной пыльцой. Всё, что осталось от саамки.

* * *

От потрясения я даже на время забыл, как летать. Я едва не заблудился, каким-то чудом отыскав дом. Деревья вокруг него будто поменяли свое расположение, место казалось незнакомым до тех пор, пока не поднял глаза и, щурясь от падающих капель, не увидел угадывающийся среди ветвей родной борт моего трейлера. Я не помнил, как смог забраться к себе в трейлер, но уже в нем обнаружил, что к контузии добавилось множество неприятных ссадин и заноз. Обшивка салона набухла от влаги, на полу хлюпали лужи, матрац хоть отжимай. Аккумулятор полностью разряжен. Единственным сухим местом, как ни странно, была душевая кабинка. И в то же время самым грязным, так как его я за ненадобностью ни разу не прибирал. Я залез в нее и схлопнул дверцу. Мне было очень плохо. Я не знал чем себя отвлечь, да и как назло обстановка в одночасье стала крайне удручающей. Можно было найти место и получше душевой, но я знал, что где я бы не оказался, там буду я. А именно от себя я сейчас и хотел скрыться, не казаться заодно с этим человеком, не быть причастным к его проблемам…

От воодушевления по поводу моих недавних открытий не осталось и следа. Весь этот грандиозный план по свержению Айсберга, который я с большим энтузиазмом прорабатывал в уме все эти последние деньки, сейчас казался чем-то мелким, незначительным. Подростковым бредом. Я отмахнулся от него как от докучливой мухи, что напоминающее о себе жужжала. Лучший друг, родной дом… Нависшая над человечеством угроза… Неразрешенная загадка… Все эти слова сейчас были лишены прежней силы, они ни к чему меня не побуждали. Во мне будто не осталось ни одного мотива, все казалось таким ничтожным… таким бессмысленным. Я пытался найти в голове хоть одну мысль, за которую можно было ухватиться, дать ей себя завлечь… К моему горлу тошнотворным комом подкатывало отчаяние. Неужели больше не было к чему стремиться?! Ради чего я сейчас живу?! Ради самого процесса?! Так почему ж он столь невыносим…

Я осекся. Мотив, стремление, ну конечно… Мне нужны были сейчас не они, а то, что благодаря их наличию вырабатывается… Я с трудом нашарил внутри своей головы прилежащее ядро, которое сейчас практически не подавало признаков жизни, и, не колеблясь, мощно простимулировал его. Последнее, что я видел, это вспышка, разрастающаяся из его сердцевины, а затем меня будто выбросило из алиеноцептивного сосредоточения. Глаза жадно распахнулись, мне стало очень тесно внутри тела, и я вскочил, но жестоко ударился головой о хрустнувший притолок кабинки и грохнулся обратно. Боль растекалась по голове как разбитый яичный желток, как тепло от летнего солнца, как любящая рука, разглаживающая волосы… Моргнув, я вдруг пришел к выводу, что здесь не так уж и плохо, даже отлично… Это место напомнило мне пышный альков, а по ту сторону грязного стекла кипел жизнью мегаполис. Там дождь, а здесь тепло, но надо теплее, теплее… Ерзая по скользкому поддону, я пытался поджать к себе колени и укутаться руками, словно одеялом. Это было так приятно, как вернуться с учебы в мрачный, гадкий день, раздеться и нырнуть в прохладную кроватку, устроиться в ней как можно мягче…

Теплее не становилось. Но я чувствовал, что на верном пути и вот-вот приму самое удобное положение в своей жизни. Да и вообще, с чего вдруг взял, что мне холодно… Я наоборот хотел вобрать упоительную прохладу этого места. И почему я только не додумался здесь жить раньше…

А как я сюда вообще попал?.. Должно быть, искал то самое место… Что ж, отрицать глупо, именно его я здесь и нашел. Осталось только лечь поудобнее… И я продолжал с блаженной улыбкой вертеться, сучить ногами, пытаясь устроиться в этой тесной и изгаженной душевой. Через некоторое время движения замедлились, улыбка с лица сползла. Я озадаченно уставился на стеклянную створку, всю в желтушных разводах, затем себе под ноги. Поддон своим видом стойко напоминал полы в общественном туалете.

Вылезши из кабинки, я снова увидел затопленный трейлер, разбросанные вещи, дергающуюся от завываний ветра шторку и сразу вспомнил все так живо, как в первый раз. Мне захотелось умереть. Лишь бы этого всего не видеть, не помнить. Стоп. Так я же могу стереть себе кратковременную память! Уже было обрадовавшись, я горько спохватился. Прошло достаточно много времени, да и эмоции были слишком сильны… Воспоминания уже успели эмоционально закрепиться. Потеряв память, я тут же попытаюсь вспомнить, что же произошло, почему я дезориентировался, что этому предшествовало. И ведь поднапрягшись, действительно вспомню. А заведомо запретить себе лезть в воспоминания нельзя, ведь сам по себе запрет представлял бы из себя причину, по которой он был установлен и потому, наткнувшись на него, я тут же выйду на то, что за ним стоит. С самим собой в такие игры, увы, не поиграешь. Остается только одно…

Я выжал все соки из прилежащего ядра, как пену выжимают из взмыленной губки. На миг показалось, что мои глаза разъехались в стороны. Предметы в салоне стали непропорционально большими и по краям моего обзора они будто запрыгали. Я увернулся от всколыхнувшейся занавески и влетел лицом в раковину. На затылок посыпалась посуда. Забарахтавшись, я растянулся на полу и почти вслепую, разгребая руками мутные лужи, пополз к матрацу. Зря я опасался, что он испортился. Он стал только лучше, интереснее. При нажатии на него в ямках появлялась непредсказуемого цвета водица, а в воздух поднималась удобоваримая влажность. Мне чертовски нравилось ее вдыхать. Так просто и так волшебно дышать. Не было ничего прекраснее дыхательного акта! Альвеолы в легких раздувались свежестью и тут же нетерпеливо освобождались, выталкивая из себя обесценившийся газ, чтобы немедленно вобрать в себя порцию нового. Никогда еще мне не было так хорошо! Я полностью отдался этому процессу. Какое же это счастье – просто дышать… Неожиданно для себя я обрел смысл жизни.

И пусть путь к нему был извилист и местами тернист, полный ложных и ни к чему не ведущих размышлений, но, в конце концов, величайшее осмысление таки произошло – то, что я воспринимал как данность, на что никогда толком не обращал внимания и было самым ценным, основоположным в этой жизни. Вся эта беготня, интрижки и борьба за социальный статус, искусство и вечные поиски чего-то, да хоть того же удобного места, в котором можно было бы спрятаться от остального, все это уже не имело значения. Дышать можно было везде. Главное, чтобы это происходило…

И это происходит, это происходит, – как заведенный повторял я внутри себя, а на мои глаза наворачивались слезы счастья… Я нашел то, за что необходимо держаться… Вдох-выдох…Вдох-выдох…

Вдох-выдох…

* * *

Жиденькая, едва прорезавшаяся травка сминалась под моими уныло волочащимися ногами. Вокруг возбужденно галдели люди, надсадно кричали дети, пищали и скрипели аттракционы. Аниматоры противно голосили свои песенки, отовсюду доносилась радушная музыка, от которой резало слух, но было в ней что-то… беспечное. Во мне просыпались отголоски далекого детства. Какой-то клоун, продемонстрировав пустые руки малолетнему, извлек из-за его уха теннисный мяч, чем ввергнул дитя в шок. Хмуро улыбнувшись, я перевел взгляд на мужика, что молодецки размахнувшись, ударил что есть сил игрушечным молотом по измерительной наковальне. Взревела выигрышная мелодия, две дамы рядом льстиво зарукоплескали. Какой-то мальчик, идущий за руку с отцом и жадно отхватывающий ртом сахарную вату, вдруг громко воскликнул и указал пальцем куда-то за мою спину. Внутри меня все замерло. На лице мальчика были настоящие и черные, как смоль, усы. А глаза грустные, потусторонние, смотрящие в никуда. Но он уже отвернулся, они с отцом растворились в толпе.

Обернувшись на то место, куда указал усатый мальчик, я смерил взглядом цепную карусель, что грозно и выпукло возвышалась над слякотным газоном. Кажется, я где-то ее видел. Я почувствовал необъяснимую тревогу, звуки вокруг будто стали пропадать. Казалось, что все люди настороженно замерли и притихли вместе со мной. Музыка исчезла. Единственное, что продолжало гудеть и лязгать, это разгоняющаяся цепная карусель. Пассажиры в ней от нарастающей скорости становились все более размытыми, неразличимыми. Но одна из фигур мне все же показалась странно знакомой. Нет… Этого не может быть!

Механизм вдруг резко остановился. Сидящие в нем люди по инерции врезались друг в друга, захлебнувшись в собственных криках. Болтающиеся на цепях качели с изломанными и безжизненно висящими в них пострадавшими неожиданно потянулись в мою сторону. Пристегнутые к ним тела стали уменьшаться и страшно преображаться, превращаясь в отвратительные пятипалые конечности, а на месте ногтей застыли искаженные до неузнаваемости лица. Мои руки против воли потянулись к ним навстречу. Механическое чудовище, напоминающее сейчас медузу, впилось этими человекообразными щупальцами в мои руки, лопатки и прямо в сердце.

Еще одно щупальце, с кривым зеркалом вместо ногтя, прильнуло к моей голове и тут же в мыслях заворошились чужие желания, ищущие ключ к управлению всем телом. Единственное, что мне осталось подвластно, это наблюдение как бы со стороны и собственное мнение насчет происходящего, которое, к слову, сейчас не разделяло намерений этой своенравной конструкции. Моя рука вытянулась прямо к солнцу. Неожиданно уловив суть ее намерения, я пришел в ужас… и недоверие. А потом и вовсе чуть ли не зло рассмеялся от переоцененных ей моих возможностей.

Под влиянием чужой воли, мои пальцы требовательно скрючились, пытаясь ухватить желтую точку в небе. Я чуть ли не с фырканьем наблюдал за потугами амбициозного аттракциона, что явно нетрезво воспринимал фундаментальную разницу между мной и центром солнечной системы. Но, к моему изумлению, солнце в небе начало стремительно расти…

И вот оно уже размером с полную луну над горизонтом. На улице становилось невыразимо жарко. Звезда недружелюбно обжигала открытые участки кожи и глаза даже сквозь зажмуренные веки. Люди позади меня, про которых совсем забыл, тревожно заголосили. Начался беспредел. Все разбегались врассыпную, дети истошно орали и захлебывались в плаче. Солнце продолжало разрастаться, на нем уже слезящимся взглядом можно было различать отдельные темные пятна.

Я стал отчаянно сопротивляться, пытаясь вернуть утерянный контроль над телом. Рука дернулась и поддалась. Чужая воля уступила, но это было похоже не на проигрыш, а на своевольный уход. Ей и не было смысла больше задерживаться. Желаемое было достигнуто. Солнце затмевало уже значительную часть неба, тени исчезли, в глазах, да и во всем теле стояла нестерпимая резь. Пруд, что располагался в углу парка, стал оседать буквально на глазах, над ним гуляло обжигающее горло марево, как в парной. Становилось чудовищно душно, я чувствовал себя тараканом, которого накрыли банкой и оставили днем на подоконнике.

Ужасно кричали люди, всё кругом начало гореть, плавиться, от деревьев валил густой дым, что уверенно перерастал во всепожирающее пламя. Заплакали железными слезами аттракционы. Удушливо пахло серой, небо парадоксальным образом темнело, его застилал свекольно-потного цвета туман. Хлынул дождь из расплавленного свинца. Это был ад. От парка и всех, кто в нем был, уже не осталось даже воспоминаний. Наверное, так выглядела Земля несколько миллиардов лет назад. Почему я еще жив?! Зрелище было столь кошмарным, что мне хотелось как и всем остальным уйти в небытие, здесь не было места человеку… И словно услышав мою отчаянную мысль, выживший осьминог лязгнул одной из многочисленных цепей, по щупальцу прокатился некий сгусток, словно непережеванный ком еды по пищеводу, мне прямо в мозг. Сознание тут же схлопнулось в точку.

* * *

Спустя буквально один миг точка разжалась. Существование возобновилось. Оборванное восприятие молниеносно сверилось с массивами данных памяти, я вспомнил себя и то, на чем остановился. Лучше бы я в себя не приходил.

Надо мной мертвело чернушное небо. Даже небом не назвать. Пропасть над головой, в которой не блестели, как раньше, звезды, а покалывали глаза далекие, враждебные точки. Над горизонтом резко и непрерывно мерцал огненный шар, безжалостно выжигая все, что только способно было его увидеть. Но, несмотря на сильно приблизившееся солнце, земля была темной и холодной. Толстый слой реголита вперемешку с потускневшими камнями ровным слоем покрывал всю местность. В некоторых местах выжженная поверхность беззвучно ворочалась, будто ее точил огромный земляной червь. Что я делаю здесь? Чем я дышу?! Здесь воздуха то даже не осталось… Дышу… Дыхание…

Я мучительно вспоминал тот ускользающий и крайне важный подспудный смысл того, что стояло за этим словом. Ну конечно! Я лежал на матраце и дышал, а потом неожиданно оказался здесь. Да это же сон. И чтобы убедиться в этом, я должен внимательно посмотреть на свои руки. Где-то и когда-то слышал, что это действие может помочь выкинуть из кошмара… Я взглянул на тыльную сторону своих кистей. Все на месте, анатомически правильной формы, не к чему придраться. Разве что из-за отсутствия атмосферы все отражалось необычайно неприятными глазу расцветками, основным оттенком из которых был серый. Хотя постой-ка! Ребро ладони блеснуло зеленым.

Я развернул ладони и узрел нечто совсем странное. Они были будто прозрачны и через них, словно через маленькие экраны, я наблюдал траву, прошлогодние листья и влажную почву на том месте, где сейчас пылился реголит. Или, может, ладони вовсе не прозрачны, а я сам – мир, в котором живу посреди всего этого космического кошмара. Я накрыл ладонями свои глаза. И снова я был в парке. Люди сновали во все стороны. Некоторые останавливали взгляд на чудике, что закрыв лицо руками, вращал головой из стороны в сторону. Я глянул на небо, выискивая солнце. Глаза защекотало от ласковых, смягченных озоновым слоем лучей. Я отвернулся, но этого не стало прохладнее и темнее. Свет настойчиво пробивался сквозь ладонь и тонкую кожицу век. Разлепив глаза, я еще некоторое время непонимающе смотрел в окно своего трейлера, за которым намечался рассвет.

* * *

Подскочив на матраце, я диким взглядом обвел салон. Луж не было, но разбросанные вещи так и остались лежать нетронутыми. На полу виднелись засохшие разводы, как раз в том месте, где я полз. Притолока в душевой кабинке сломана. В раковине были осколки разбитой посуды. На них уже образовывалась тонкая пылевая пленка. Сколько я так проспал… Меня не покидала необъяснимая тревога. Чего-то не хватало…

Ссадины и занозы на руках исчезли. Обхватив себя за туловище, словно от озноба, я начал вышагивать от окна до душевой и обратно, напряженно выискивая в себе некий зияющий пробел. Что-то было не так. Я чувствовал себя донельзя странно, будто лицо обложили ватой и скрученные турунды ввели прямо в ноздри, бронхиальные пути, но это совсем не мешало ды… Я замер с выпученными глазами. Мои руки, обхватившие грудь, не вздымались. Я не дышал!..

В голову бросилась кровь, как у пойманного мошенника. Я разверзнул рот и панически вобрал в легкие воздух. Но он мне показался отработанным, от него не щемила в груди свежесть. Подбежав к разбитому окну, я судорожно вдохнул ветерок, что тихо просачивался в трещину. Но мои дыхательные пути будто изнутри выстлали целлофановым пакетом. Не возникало того самого чувства глубочайшего удовлетворения, что обычно растекалось пьянительной волной в мозгах. Но и помрачнения от недостатка кислорода так же не было. Не было никакого удушья. Единственное, что меня сейчас душило – это паника, но и она изумленно отступала…

Я прекратил дыхательные усилия. Минута, две… В глазах по-прежнему было ясно, конечности не занемевали. Предчувствуя страшную догадку, я приложил ладонь к груди, напротив сердца. Оно молчало. Я бы сказал, что кровь отхлынула от моего лица, но уж очень сомневался, что она вообще в нем изначально находилась. Подойдя к зеркалу в душевой, я разглядел под зарослями щетины лицо и кожу… вполне здорового, правда, как мне показалось, идеально матового оттенка. Не было ни румянца, ни бледноты, все видимые участки кожи не разнились между собой температурой цвета. Хотя эти морщинки, это впечатление изношенности так и остались прежними.

Я стал лихорадочно ощупывать себя, проверять пульс, но его не было. Мышцы будто размякли, вены все без исключения спрятались под кожей. Внутри меня ломило и все скручивало от животного страха. Что со мной происходит… Я живой, но при этом не подаю признаков жизни. Но сердце не захлебывалось в накатывающих волнах адреналина. Кровь не стучала в висках. Меня пронизывала пугающая легкость во всем теле, а страх отдавался лишь небольшим головокружением. Я чувствовал себя невесомым. Посмотрев под ноги, я убедился, что выцветший линолеум подо мной существенно проседал.

Уткнувшись в стенку, я обессилено по ней съехал. Ну невозможно, невозможно было смириться с мыслью, что я больше не дышу! Это неправильно! Я точно продолжал спать… И мне страстно хотелось вырваться из этого кошмара, чтобы проснуться и захлебнуться таким знакомым и родным дыханием. Но нет… Все это подозрительно смахивало на реальность. Я был словно заперт в клетке наедине со своей детской фобией, когда я перед сном раз за разом боялся, что забуду как дышать и больше не проснусь. Тогда я еще не понимал, что проблема решалась сама собой, стоило ее только отпустить, не думать о ней. Но я не отпускал, а продолжал с болезненной ответственностью следить за правильной последовательностью движений грудной клетки. К счастью, с возрастом, эта фобия изжила себя, во многом благодаря познаниям в анатомии и принципах работы нервной системы. Меня более не посещала абсурдная мысль о том, что тело вдруг забудет про дыхание. И каково же мне было теперь, когда детский страх реализовался так, как я даже не мог себе представить. Я будто застрял в предвестном состоянии агонии, которая ни к чему не вела и ничем не выражалась. Но я свыкался.

Я сидел неподвижно, как мертвец, много часов. За окном смеркалось. К этой проблеме – если это можно было ей назвать – я уже относился хладнокровно. Как и к трагедии с саамкой. Да, я и о ней размышлял эти часы. Мне удалось принять ее потерю как данность. Как вынужденные обстоятельства, что открывали бы передо мной новые горизонты. Но я не хотел за них заглядывать. Меня не интересовал мир за стенами этого трейлера. Последний, только что обретенный мной смысл жизни бесследно исчез, вновь заставив на некоторое время усомниться в истинном замысле моего существования. Однако сейчас это и не было важным. Смысл жизни у каждого свой, но те ощущения, которыми он был навеян – у всех одинаковы. И мое отличие от других состояло в том, что я мог получать их столько, сколько мне заблагорассудится, хоть беспрерывно.

Я стимулировал раз за разом свое прилежащее ядро, но в этот раз уже не метался в поиске того, что якобы делало меня счастливым. Как и телом, так и в мыслях, я сохранял абсолютную неподвижность, наслаждаясь зарождающимися порывами куда-то бежать, что-то делать, менять под себя мир, страстно наделять все, что вижу вокруг себя смыслом. Его и не нужно было искать, сейчас я это понимал. Если, конечно, я изначально не избрал своим смыслом его поиск.

Но если уж это и было так важно, я сам выбирал смысл. И любой из них был верным до тех пор, пока на моем лице блуждала экстатическая улыбка. Сейчас я мог уверенно сказать, что настоящий смысл этой жизни – это не иметь ни малейшего повода его искать.

* * *

И так потянулись дни. Но я их не считал. Я не покидал трейлер и даже не выглядывал в окно. Меня не интересовало время суток, погода, меня не мучила жажда или аппетит. И больше не тревожил запах хлора – ведь я все равно не мог бы его вдохнуть. Во сне я не нуждался. Все, что было нужно, я уже имел. Способность испытывать подлинный вкус жизни. И способность стимулировать эту способность.

Со стороны конечно можно было подумать, что я законченный наркоман, но ведь какое мне было дело до того, что кто-то что-то может подумать своим ограниченным в доступе к самому себе умом. Я мог себе это позволить. А они – нет. Они вынуждены страдать, чтобы получать те крохи заслуженного довольства, а у меня же был ключ от этого сейфа, без очередей и отчетных справок. А что им еще остается? Для хоть какого-то возвышения своего ущемленного достоинства, они будут выгораживать все эти условия, ставя их в пример как правильный, здоровый образ жизни. Они будут гордо отстаивать свою слабость, свою невозможность пролететь над всеми этими законами одним затяжным прыжком, назовут ее силой воли… которой у них на самом деле нет, ибо не способны себе признать, что в поисках счастья все средства хороши. А не только те, которые у них остались…

Завершив эту яростную мысль навстречу воображаемым лицемерам, я снова интенсифицировал свой центр удовольствия. Меня аж сотрясло. Черт! Как же я прав, как прав… и никто не может с этим поспорить. Это состояние было точкой отсчета любых, даже самых немыслимых пристрастий… Я знал, что за всем этим стоит… Прямо сейчас! Как же я был глуп и жалок раньше. Счастье было неуловимым в попытке его объяснить, но сейчас я не пытался его объяснить, я наступил ему на тень, и теперь ускользнуть ему уже не удавалось. С этой вершины я видел цену своим и чужим деяниям, она казалась неоправданно смехотворной… Люди перерабатывали. Их использовали их собственные тела за бесценок, для каких-то своих целей, а взамен кидая вымученные объедки тающего на глазах удовлетворения. И они все заблуждаются, говоря, что знают, для чего живут. Ничего они не знают… Они были рабами тех тарифов, что выдвинул их меркантильный мозг.

А когда их тело окончательно теряло способность размножаться, когда оно старело настолько, что из него уже нельзя было выжать хоть какой-то коллективный толк, запускались необратимые процессы самоуничтожения, что медленно, но верно проистекали под полным отчаяния взглядом нашего сознания, которого уже никто не спрашивал, которое уже не было никому нужно. Оно, как и отработавшее свой срок тело, списывалось в утиль за ненадобностью.

И вот что… Я не буду в интересах тела крутиться как белка в колесе, метаясь от одного ощущения к другому. Сейчас я сам выбирал, когда ими себя вознаградить. И я не прочь так просидеть хоть целую вечность, ведь у меня было всё. И пусть я не увижу новых стран, не испробую невиданных ранее экзотичных блюд, не увижу больше сочных, неописуемо красивых женщин, не заработаю денег, не построю себе роскошный дом, не стану победителем в каком-нибудь глупом чемпионате… Какой бы диковинной здесь ни была затея, получал бы я от нее всегда одно – ощущения. Все ради них… И ведь мы сами устанавливали им цену. А свои я сделал бесплатными… Безлимитными…

От мыслей меня отвлек острый писк над шкафчиками. Переведя мутный взгляд туда, я вспомнил, что там уже давно обосновался кожан со своим семейством. Там он, кажется, уже развел целое потомство. Мелкие, бесшерстные мышата безостановочно пищали, настойчиво напоминая о себе. Что ж, хоть ему… Стоп, что я такое несу?! Не хоть ему, а даже ему не удалось избавиться от этой сбруи инстинктов. Поди чувствует себя таким удовлетворенным… Хотя вряд ли он отдавал этому отчет. На какую-то секунду я уже хотел подумать, что обделен, но ведь это был лишь шепот разъяренных, обведенных вокруг пальца инстинктов. Я вовсе не обделен! Я безвылазно купался в удовольствии, разве что достигнутым обманным путем…

Эта мысль мне показалась пресной, неубедительной. Кажется, пора подстегивать настроение снова… Почему-то эти состоянии стали скоротечнее. Приходилось стимулировать себя все чаще и чаще. Был повод над этим задуматься серьезно, но я не желал. Вместо этого я снова дал растворить себя в нирване…

* * *

Время суток сменилось еще несколько раз. Это было уже глубокой ночью, когда я внезапно достиг полного истощения нервной системы. Стимуляция прилежащего ядра не давала ровно ничего. Оно будто обессилено отмахивалось от моих попыток его растормошить. Я снова остался наедине с недружелюбным миром.

Я бегал хаотичным взглядом по трейлеру. Обстановка казалась тошнотворной, цвет занавесок бридым, температура помещения безучастна. Не за что было зацепить глаз. Хотя… Сощурившись, я разглядел еле заметные изменения в обшивке стены, возле которой сидел. Алюминиевый лист будто стал пористым. Я задумчиво провел по нему пальцем, почувствовав микродырочки, как на кухонной терке. Догадавшись, я взглянул на себя в алиеноцептивном спектре. Кости были непривычно яркими, что значит, очень плотными. Зачем? Мне и так он не давал толком использовать мышцы, да и в целом опорно-двигательный аппарат… К чему вообще тогда эта реструктуризация скелета? Тело бы, в случае чего, в нужный момент укреплялось волей. А может, это от частых полетов? Или это на случай, если стресс будет неожиданным? Впрочем, ему было виднее. По степени яркости с моими костями сейчас могли соперничать разве что висящие с обратной стороны пола стальные подвески, стенки ведра, канистры и пропанового баллона, тяжелый ротор в генераторе…

Тут я запоздало вспомнил про магнитофон. Быть может, музыка меня развеселит. Оттряхнув опрокинутый генератор, я лихорадочно подсоединил его к аккумулятору и стал вращать ротор. Но энергии в зарядном устройстве не прибавлялось. Быстро выйдя из себя, я схватил его и с размаху запустил в окно. Брызнули стекла, от шкафчиков донесся встревоженный писк. В отчаянии я прибегнул к алиеноцепции, чтобы отыскать элементы питания непосредственно в самом магнитофоне и попробовать их зарядить напрямую. Найдя внутри него нечто вроде транзисторов, я словно бы оттянул между ними резинку пространства, создав разность потенциалов по краям, и резко отпустил. Из щелей магнитофона повалил дым. С секунду я смотрел на последний, только что испорченный мной источник удовольствия, затем порывисто швырнул в разбитое окно и его тоже. Отсюда пора уходить.

Но куда? Взъерошивая спутанную шевелюру, я мерил салон шагами, пока мой ищущий взгляд случайно не упал на газету, развернутую на столе. С того раза, как я экспериментировал с веретенообразной извилиной, оставил эту газету раскрытой и больше не вспоминал. Но сейчас там нечто зацепило мое внимание. Чей-то знакомый овал лица.

Ощутив в себе слабый, но единственный на всю округу стимул, я подошел разглядеть. Мои брови поползли вверх и спрятались под челкой. На выцветшей черно-белой фотографии была та самая стриптизерша из ночного клуба, который я случайно разгромил. Конечно, вспомнил я ее не сразу. Совершенно иное амплуа, обычная порядочная женщина, но ее черты я безошибочно узнал. Почему она в газете? Тем более, не в местной, а вообще в чужестранной газете. К сожалению, язык я не разбирал. На странице были еще фотографии то ли икон, то ли персонажей из святой книги. Она в тот раз погибла? Но почему дело получило такой широкий резонанс…

Голову с непривычки заломило от столь интенсивного мыслительного процесса. Ни к чему не ведущего процесса. А мне надо было сосредоточиться сейчас исключительно на том, что доставило бы удовольствия. Покосившись на разбитую посуду, мне почему-то первым делом на ум пришли чипсы. Тут же отчетливо вспомнился их вкус. Соленые, золотисто-хрустящие, сытные. Я ощутил непреодолимую тягу их поесть. Настолько непреодолимую, что начал спешно собираться, готовясь к дальней вылазке. Конечно, в лесу и в окраинах мне их не найти. Придется дойти до ближайшего города или хотя бы курортного пункта, уж там то для туристов наверняка предусмотрена эта старая добрая закуска к пиву.

Нацепив на плечи армейскую накидку, в которой сюда однажды пришел, я спрыгнул из трейлера вниз. Жесткое приземление на босые ступни взбадривающе отдалось в спине. Сориентировавшись по теням от земной инерции, я устремился на юг. Быстрый шаг в сторону заветной цели странным образом убаюкивал мои разбушевавшиеся мысли. Лишь однажды я напряженно замер, вглядываясь в полумрак – впереди на дереве сидел кто-то огромный. Как оказалось, это был тот самый медведь, уже гниющий. Был он страшно нанизан на толстую сосну, у которой от пышного крона осталось лишь ободранное и перепачканное засохшими внутренностями острие верхушки. Сам же зверь застрял где-то посередине ствола. Интересно, как это объяснят те, кто случайно на него наткнутся.

Глава 5. Второе пришествие

Прохожие на меня оглядывались. Я чувствовал их развороты корпуса, некоторые даже, не скрывая любопытства, останавливались, но к счастью, в воздухе витали пары этилового спирта, многие были слишком навеселе, чтобы всматриваться в незнакомца, откровенно не вписывающимся своим менталитетом в их общину. Дикий, неухоженный вид, боязливо спрятанные в провисающие карманы руки, настороженно скользящие глаза, скрываемые, словно зарослями, немытыми прядями темных волос. А у тех были в основном светлые. То самое, что их отличало от меня, а именно благополучный облик, беспечные улыбки, раскрепощенные интонации на незнакомом языке, вряд ли позволяло им всерьез допускать мысль, что я сейчас выкину какую-нибудь антиобщественную шутку. Один даже перегородил мне путь и, дыша перегаром, что-то спросил. Поджав губы, я сделал шаг в сторону, чтобы обойти, но тот неожиданно сунул мне в ладонь купюру и, хлопнув по плечу, нетвердой походкой поплелся дальше.

Но не только это заставляло меня чувствовать себя чужим. Гладкий, без задоринки асфальт, мощеные тротуары, нигде ни выкинутого пластикового стаканчика, ни смятой пачки сигарет, люди хоть и вели себя разгульно, но никто не буянил, не было слышно никаких гортанных выкриков, никто не шел вразвалку, никто никого не толкал плечом. Пригладив свою спутанную шевелюру, я остановился напротив опрятного на вид бара, и уже было протянул руку к двери, как та сама открылась, а на пороге стоял…

– Ты?! – неверяще воскликнул высокий, угловатый парень. Светло-русые волосы, простодушное лицо, которое сейчас перекосило от радостного изумления. Это был мой друг.

* * *

Я раскрыл рот и попытался что-то сказать, но у меня словно пропал дар речи. Из горла вырвался скрежет.

– Это же ты, ну?! – друг схватил меня за плечи и встряхнул, его глаза возбужденно лезли из орбит.

– Хх…ххэ, кхм! – я догадался для начала вдохнуть в легкие воздух, чтобы произнести слова. – Да… Я.

Друг сделал шаг назад, неверяще рассматривая меня во все глаза.

– Бог ты мой… да тебя не узнать. Просто невозможно, что я тебя нашел… как же я был прав, – мотал он головой.

Я, наконец, совладал со своими голосовыми связками и прогоняемым через них воздухом. Голос с непривычки был скомканным.

– Ты не представляешь… как рад видеть…

Друг продолжал качать головой. Мы крепко обнялись. Позади нас раздались веселые оклики.

– Давай зайдем, а то на проходе стоим.

Мы оказались в скромном, людном, но чистоплотном помещении, с уютной планировкой. Умиротворенно играла какая-то этническая музыка. Не успели занять столик в углу, как к нам подлетела обаятельная официантка, что грудным голосом на незнакомом языке начала зачитывать, по-видимому, какие-то специальные предложения для посетителей их бара, но я недолго думая ткнул в меню на рисунок живописно рассыпанных на столе чипсов и извлек из кармана смятую купюру. Любезно улыбнувшись, она подхватила меню и скрылась за барной стойкой.

– Тебе столько всего надо рассказать! Что творится в нашем городе… Сумасшедший дом!..

– Сумасшествие – это встретить тебя здесь… Что ты вообще тут делаешь?

– Ну, во-первых, – он поднес к моему вытянувшемуся лицу палец, на котором красовалось золотое кольцо, – я женился.

– Ты шутишь… На той самой, про которую…

– Да, – перебил друг, – и у нас нечто вроде медового месяца, который мы решили отметить туром по Норвегии.

– Но как…

– Я слышал, как ты мне что-то рассказывал про организацию Айсберг, из-за которой все это началось. Ко мне неоднократно заявлялись какие-то неприятные личности, названивали моему отцу, пытались вызнать про тебя, куда подевался, поддерживаем ли мы связь… Даже полиция наведывалась! Так вот я просто подумал… Что Айсберг… Это же как бы… льды и снега там… Ну и тому подобное. А потом была свадьба, и думали, куда поехать отмечать. Ну, тогда-то я и предложил рвануть сюда. Не был уверен, конечно… Мы так из города в город ездим, местные достопримечательности смотрим и…

– Льды и снега? – переспросил я и зашелся хриплым смехом.

Друг смутился.

– Ну… да. Но ведь в итоге оказался прав!

– Оттого и смешно, – посерьезнел я.

– Я уже собирался возвращаться в гостиную, и завтра мы бы уже поехали в следующую провинцию. Как же мы так столкнулись, просто невероятно…

– Сам не могу поверить, – покачал я головой, – а где твоя жена, кстати?

– О, она в обсерватории сейчас. Звезды ее, видите ли, интересуют… Скоро вернется.

– Забавно, а ведь я ее так и не видел ни разу…

– Сейчас покажу фотографии!

Он полез в карман за телефоном, стал по нему сосредоточенно елозить пальцами. К нам подошла официантка с подносом, на который было взгромождено лукошко с ароматными и масляно поблескивающими под светом настольной лампы чипсами. Буркнув что-то нечленораздельное в знак благодарности, я тут же с жадностью набросился на них, закидывая в рот одну за другой, безостановочно глотая. Все-таки отсутствие нужды в дыхании имело свои плюсы…

– Давай! – неожиданно рыкнул друг. Он напряженно смотрел в экран своего телефона, чего-то ждал. На его щеках вздулись желваки.

– Подтормаживает, как всегда, – пояснил он, поймав мой взгляд. И тут он потерял терпение. Весь затрясся, быстро и бездумно тыкая пальцем в экран, его торчащая челка при этом смешно запрыгала. Не выдержав, я рассмеялся, обдав его вылетевшими крошками изо рта.

– Короче, сам ее потом увидишь, – решил он, раздраженно закинув телефон в карман обратно, – этот кирпич не может ничего…

– Да не страшно…

– Давай теперь ты рассказывай, что делаешь здесь.

И я поведал ему о своих злоключениях, начиная с погрома ночного клуба, заканчивая тем, как потерял способность дышать. Друг был благородным слушателем, ни разу не перебил, где надо он гневно вскрикивал, а где-то скорбно потуплял взгляд. Когда я рассказывал о планах директора Айсберга и том, чего мне стоило оттуда сбежать, он стиснул кулаки до скрипа кожи, а от моих красноречивых описаний разрушительных последствий силы, которую я недавно обрел, его рот смешно приоткрылся и не закрывался до тех пор, пока я не поделился переживаниями от стимуляций своего прилежащего ядра.

– Знакомо дело, – хмыкнул он с видом бывалого. Первый раз я ставил этот эксперимент на нем.

Про саамку же, неожиданно для себя, я не проронил ни слова.

– Значит, вон как оно… – только и смог вымолвить друг, когда я замолк, – но если ты не дышишь, то как тогда…

– Я думал на этот счет, – признался я, – дышим мы ради окислительного фосфорилирования, в ходе которого митохондрии в клетках запасаются аденозитрифосфорной кислотой, что, в свою очередь, является…

– Нет-нет-нет, – он выставил передо мной ладонь, – давай проще, я ничего не понял…

– В общем, молекула, ради беспрестанного появления которой мы дышим, синтезируется у меня ну… можно сказать, вручную, без посредников. Или же она изымается из окружающей среды и массово откладывается в моем теле. Понимаешь, с моей способностью отпадает нужда в посреднических системах, в той же крови. У меня так сердце уже не бьется неделю…

Друг сглотнул.

– Что же будет дальше…

– Не знаю… Даже думать не хочу, – пробормотал я.

– Да, теперь понятно, почему за тобой идет такая охота. И что, прям сильно постарел, говоришь? – он кивнул на мое лицо, – в том изоляторе.

– Лет на десять, не меньше.

Тот отмахнулся.

– Да брось. По глазам же вижу, как был юнцом, так и остался, – хохотнул он, но заметив, что я невесел, перестал глумиться.

– Как по мне, тебя куда сильнее старят эти волосы и борода, вот честно, как Робинзон Крузо выглядишь.

– Думаешь, что-то изменит?..

– Да, – уверенно произнес друг, поедая чипсы из лукошка, – побрейся, постригись, сделай укладку и будешь как прежде.

Я перевел взгляд на отражение в стекле, отделяющем нас от улицы. Сосредоточенно замер. Внезапно все волосы с моего лица опали. Друг согнулся пополам, закашлявшись.

– Ну как? – с опаской спросил я, проведя рукой по голому подбородку.

– Боже… – откашлявшись, прохрипел он, – лучше бы ты оставил все как есть.

И засмеялся. Глянув на себя в отражение еще раз, мои тонкие губы тоже невольно тронула улыбка.

– Ну… что-то в этом есть! – подбодрил друг, – колоритный образ знаешь ли… Увидишь такое, вовек не забудешь!

Я беззлобно швырнул в него скомканной салфеткой.

– Так что ты говорил про сумасшедший дом?

– А-а-а… У религиозных крыша поехала. Жужжат все, как заведенные, о втором пришествии…

– В связи с чем?

– …но, с другой стороны, у нас и в самом деле происходят какие-то аномальные вещи. Около трех десятков девушек – и то, только по официальным данным, – подверглись, хы-хы… непорочному зачатию.

Меня перекосило.

– Что?!

– Все забеременевшие утверждают, что накануне не имели никаких связей. Все это конечно можно было списать на массовый розыгрыш, если бы не одно но…

Моя коленка нетерпеливо подергивалась, требуя продолжать.

– Те, кто решился на аборт… в общем, извлеченные плоды проверили на генетическую совместимость и… Оказалось, что хромосомы принадлежат одному и тому же человеку.

Я откинулся на спинку стула и запрокинул руки за голову. В нее закрадывались страшные подозрения.

– И вот еще… Вокруг некоторых беременных двигаются сами предметы, а одну из них ненормальные даже прозвали матерью сатаны, потому что рядом с ней портились продукты, вяли цветы и занемогали люди. И я клянусь, мне это кое-что напомнило, – он уперся локтями в стол, уставившись на меня пронизывающим взглядом, – уж не ты ли это, дружище, постарался?

Я не ответил. Уже и так было понятно, что это я. И как только раньше не допустил мысль, что частицы из окружающей среды я мог не только изымать и депонировать в себя, но и… наоборот! Внедрять в мир вокруг части себя! Не спрашивая ни у кого согласия, без моего ведома. Скольких же я так неосознанно оплодотворил…

– В основном это студентки из твоего университета, там аж следственную проверку устроили, ха-ха. А некоторых дам забрали в закрытые больнички для изучения. Нам то, конечно, всем сказали, что якобы для их же блага, чтобы обеспечить благополучное развитие плода и сохранность его носителя, но мы-то с тобой знаем, – друг нахмурился, – на что способны эти ученые крысы…

– Марта! – громко вырвалось у меня. Пара посетителей обернулась в нашу сторону.

– Какая Марта? – непонимающе переспросил он, – не та ли, про которую ты рассказывал? Ну, – друг деликатно кашлянул, – которая послала тебя куда подальше?

– Оказывается, на то были причины, – осенено выдохнул я, – и почему она мне не сказала… да Айсберг же первой ее возьмет и вскроет!

Я сам не заметил, как подскочил. На нас уже стали откровенно глазеть. Официантка уставилась на меня с наклеенной улыбкой, неуверенная в том, стоит ли подходить и что-то спрашивать. Я метнул на нее затравленный взгляд, и в голове пронеслась мысль, не оплодотворил ли я ее, пока она ходила рядом, а я самозабвенно общался с другом.

– Вернись на место, – не разжимая губ, процедил друг и многозначительно покосился на пялящихся на нас посетителей, – ты привлекаешь к нам внимание.

Я обескуражено рухнул обратно в кресло, от чего то страдальчески взвизгнуло и даже немного покосилось. Уныло подумав, что теперь еще и неизвестно сколько вешу с этим обновленным скелетом, я спросил:

– То есть, выходит, я отец всех этих нерожденных детей…

– Выходит, да, – растерянно согласился друг, отведя настороженный взгляд от ножек моего кресла.

– И все эти женщины мои… Они нуждаются в моей защите!

– Не думаю, что они в ней нуждаются… Наверняка и без тебя за ними присматривают, как следует.

– Ты не понимаешь…

– А что ты хочешь? – повысил голос он, – вернуться в наш город, вызволить их всех и учредить собственный гарем? Идея неплохая, вот только, если ты не забыл, за тобой идет глобальная охота.

– Неважно… Теперь я сам устрою на них охоту.

– Ты в своем уме?! – опешил друг и замахал своими длинными, как крылья мельницы, руками, – у них куча филиалов по всему миру, передовые технологии и даже какие-то инопланетяне со сверхреакцией, про которых ты говорил! На их стороне правоохранительные органы! Ты не сможешь такому противостоять!

– Предлагаешь бездействовать? – рыкнул я.

– Предлагаю пока что просто наблюдать, – его голос был как никогда серьезен, – а там видно будет… Но прошу тебя, не лезь на рожон хоть в этот раз…

И в самом деле. Разве меня это касалось? Меня, приблизившегося к пониманию истинного смысла жизни, в который вовсе необязательно было включать все эти интриги. Это сейчас кажется необходимым бежать и исправлять свои ошибки, прятать под свое крыло тех, за кого был в ответе. Ведь одну уже не уберег. Но чем остальные были лучше. Они все станут для меня одинаково безразличны, стоит мне только вернуться в трейлер и вновь простимулировать свое мотивационное ядро.

Я почти было успокоился, как передо мной внезапно предстало лицо Марты. Породистые и навсегда запоминающиеся черты, чувственные губы, приподнятые скулы, глаза цвета расплавленного серебра. Я попытался стереть ее из памяти сразу после того прохладного телефонного разговора. Нашего последнего. Оказывается, она уже тогда испытывала первые признаки беременности. Я вспомнил ее изможденный вид. Да, все так и есть, все сходится. И как же я тогда не догадался! Но Айсберг, должно быть, в отличие от меня догадался сразу и с того раза дальнейшая судьба Марты мне не была известна. Вряд ли они упустят шанс исследовать последствия моего феномена, особенно после всего, что они со мной сотворили. Они точно не побрезгуют нарушить человеческие права даже по отношению к своему же служащему. Я хотел на это закрыть глаза. Но не мог.

На какую-то секунду я представил себя и её. Вместе. Счастливых, где-то в этих живописных краях. Нет больше никакого Айсберга. И никаких больше недопониманий между нами. Она, такая красивая и неприступная, смотрит на меня, как на своего мужчину…

– Я выдвигаюсь на Айсберг, – твердо сказал я. Друг хотел было что-то возразить, но столкнувшись с моим окаменевшим взглядом, покорно вздохнул.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь…

– День-два меня не будет. Подожди меня здесь, в этом городе. Никуда не уезжайте. Я не хочу, чтобы с вами что-то произошло. И да… твоей жене лучше про меня не знать. И не видеть меня, – добавил я, мрачно вспомнив свою неконтролируемую детородную способность.

– Не сможем. Послезавтра нас уже ждут дома, – покачал он головой, – таков был изначальный план поездки. Да и если даже плюнуть на план, у нас попросту денег не хватит, чтобы здесь остаться.

– Я достану вам денег, сколько угодно, – горячо возразил я, вспомнив, как видел по пути сюда что-то вроде банка.

– Нет, ты не станешь, ты не такой, – отказал друг, – ты не преступник. Да и нас хватятся. Готов поспорить, о плане нашей поездки знают, в том числе и агенты этого Айсберга. Им только дай повод заподозрить…

– Да… Да, ты прав, – неохотно выдавил я.

– Что ж, ладно тогда, – мы сцепились ладонями, – удачи тебе… В твоем крестовом походе.

Мои губы скривились в непредвещающей ничего хорошего ухмылке.

– У меня есть кое-что понадежнее удачи…

Глава 6. Сенсорная депривация

Погода вновь разбушевалась. Я быстро несся над чернильными тучами, а завывающий ветер, словно отговаривая, безжалостно хлестал своими ледяными порывами в лицо. Любой бы на такой скорости упал в обморок. Мне же было все равно, ведь я не дышал. С тем же успехом я мог бы перемещаться под водой, ни разу не выныривая для глотка воздуха на поверхность. Подо мной проносились вереницы нескончаемых горных хребтов, местность становилась все суровее и безлюднее. Я уже был близок к берегам крайнего севера.

Все это время я размышлял о том, что мог больше не спрашивать свои инстинкты всякий раз, когда хотел вознаградить себя их наживкой, то есть, эмоциями. И, стало быть, им больше нечем было меня заманивать, провоцировать и подстрекать. Но они и не собирались. Как оказалось, они и сами уже давно перестали меня спрашивать. Они с самого начала взялись воплощать свои заветы, даже не посвящая в курс дела меня. Моя воля утратила право вето.

Теперь, когда возможности мозга расширились, инстинкты уже не так нуждались в сознании и его излишне мудреных алгоритмах действий, направленных на добычу той же пищи. Инстинкты находили нелепыми мои методы по обеспечению комфорта нашему телу. Они не придавали значения многоступенчатой тактике, к которой я прибегал для расположения к себе женщин. Мозг автоматически выявлял особей женского пола с наиболее совместимым ДНК для репродукции и без обиняков оплодотворял их невиданным доселе путем. Без их и даже без моего ведома.

И действительно, к чему весь этот флирт, все эти сомнительные ухаживания, которые не воспроизвести в нужной мере без высшей мыслительной деятельности, когда он запросто мог все эти социальные пункты обойти, пролететь над всеми барьерами отказов и без труда попасть точно в яблочко. Во мне он уже как раньше не нуждался.

Ветер подул сильнее. Спланировав ниже, я разглядел под собой судостроительную верфь. Монументальные и недвижимые сооружения, настоящие горы сплошь из тяжелого металла, мокрые от дождя и брызгов, они зловеще поблескивали в неярком свете охранных прожекторов. Приземлившись на бортик одной из вышек, я упал на колени и меня обильно вытошнило. За все время, пока летел, желудок даже не предпринял попытки проявить хоть малейшую активность, и пережеванные чипсы покоились в нем мертвым, неперевариваемым грузом.

Возле причала покачивались на волнах транспортные судна, танкер со множеством пустых грузовых контейнеров и устрашающего вида ледокол. Смерив взглядом его форштевень, я подумал, что таким можно было бы запросто протаранить стены Айсберга.

Одним прыжком перенесшись прямо на смотровой мостик корабля, я замер, прислушиваясь к алиеноцептивным откликам. На судне был полный экипаж. В рулевом мостике, в постах управления угадывались слоняющиеся фигуры, каюты были забиты под завязку ворочающимися людьми. И в самых нижних отделах, и в машинном отделении, и во внутреннем ангаре со шлюпками и техникой, и возле реакторной установки, они были везде. Их тут было с полсотни минимум. И их необходимо было как-то выкурить. Не с ними же штурмовать остров…

Угрюмый мужчина с обветренным лицом восседал на кресле у себя в капитанском мостике. Глаза потерянно смотрели на окошко, за которым лютовал мистраль. По стеклу, словно кнутом, хлестали вытянутые, как спицы, капли. Ему только что снилось что-то неприятное. Кажется, будто нечто отдаленно напоминающее то ли паука, то ли шелкопряда просочилось в его извилины и стало из них прясть и вязать упитанные, но склизкие, липкие носки, так как, видите ли, у него замерзли ноги. Проснувшись, он обнаружил, что его ступни в холодном поту. Впрочем, они всегда у него мерзли, но послевкусие сна все равно вытолкнуло его из своей каюты наверх, где он предпочел бдеть, нежели возвращаться в царство своего кошмара.

На какой-то момент ему почудилось, что он спит снова. Его чувства до предела обострились, и он буквально кожей почувствовал, как комнатку охватывает голодный спазм, а стены сжимаются и готовятся его расплющить. Не раздумывая, он вскочил и, даже не переждав потемнения в глазах, бросился скорее на выход. Но тут дверь стала недосягаемой. Она возвысилась над ним, а его самого потащило по инерции обратно. Сразу после того как он врезался спиной в стену, пол круто накренился и его понесло обратно на дверь. Чтобы не разбиться, капитан в отчаянии ухватился за кресло, которое почему-то оставалось неподвижным. Дверь под его болтающимися, словно над пропастью, ногами неожиданно разверзлась, и из нее потянуло замогильным сквозняком…

Тонем, – обреченно подумал он и покрепче вцепился в подлокотник спасительного кресла.

Хрипло закричав, капитан предпринял попытку вскарабкаться по нему наверх, к противоположной стенке, но тут все перевернулось снова…

Сидя тремя пролетами выше, под навигационным радаром, я пристально наблюдал за его припадком. Вот он, невероятно извернувшись в кресле, по-гимнастически встает на лопатки, а беснующиеся ноги неровно тянет вверх, но тут же переворачивается через голову и с грохотом растягивается на полу. Его вестибулярный аппарат приходил в норму, миндалевидное тело успокаивалось. Но тут эндолимфа в полукружных каналах снова бултыхнулась, и он кубарем покатился прямо к настенному интеркому. Совладав с собой, он таки влез по стене и приблизил трясущиеся губы к переговорному устройству.

По судну пронесся многократно усиленный динамиками страшный голос. Капитан захлебывался в словах. Но и без всего было понятно, что это экстренная тревога, его срочный приказ.

Члены экипажа выскакивали из всех недр, которые только были на корабле. Хлопали двери, постанывали железные ступеньки от топота множества ботинок. На палубе уже образовывалась толпа, люди сонно щурились, зевали, тревожно перебрасывались словами. Я спрыгнул к ним. Те, кто стояли поближе, развернулись. Один из них шагнул навстречу, что-то требовательно спрашивая. Вместо ответа, я сделал красноречивый, размашистый жест в сторону причала и спрашивающего как ветром унесло за борт.

Матросы непонимающе смотрели. Я снова вознес ладонь к одному из стоящих и того с воплем понесло упирающимися ногами вслед за предыдущим, но в этот раз уже медленно, для наглядности. Его проводили неверящими глазами. До некоторых начало доходить, и они рванули туда, куда я указывал, перемахивая за борт. Кто-то понесся обратно к лестнице, к дверям, но те намертво заели и не поддавались. Особо упорствующим мне приходилось делать непрозрачные намеки, как бы подпинывать их к другим, что оказались посмышленнее. Последним выполз наружу капитан. Он дикими глазами окинул опустевшую палубу, посреди которой одиноко застыла зловещая фигура. Длинные, мокрые волосы падали на плечи, а лицо было матово бледным, как у манекена.

Я смотрел на него, ожидая хоть какой-то реакции, но он по-прежнему глазел, его губы незаметно шевелились. Мне надоело ждать. Капитана подхватил ветер и понес к остальным, но тот, к моему мимолетному удивлению, не отреагировал на это никак. Лицо его было отрешенным, будто он уже смирился с происходящим. Убедившись, что он благополучно канул в воду, я с силой воззрился на стальные контейнеры, что сгруппировались на танкере по соседству. Они, царапая ботдек, неохотно закопошились.

На глазах тех, кто уже выплыл и вымокший сидел на причале, огромные, размером с автобусные гаражи, металлические коробки вереницей перенеслись на ледокол. А человек на палубе будто дирижировал им. А потом их судно неожиданно ловко и бесшумно, без привычного взрева двигателей развернулось носом к горизонту, такому же смутному и непроглядному, как и их попытка объяснить то, что только что произошло, и быстро скрылось во мгле.

* * *

Несмотря на преумножившуюся силу и стремительную, как разогнавшийся подо мною ледокол, решимость отыскать и сокрушить остров, в меня все равно прокрадывался зябкий страх. Океан был бесконечен. Намного миль, куда ни глянь, студенистым туманом царило безмолвие. Холод я не ощущал, пространство вокруг меня было безоговорочно подчинено, дисциплинировано. Кружившие вокруг него снежинки испарялись, ледяные брызги пролетали мимо. Я требовательно и неотрывно смотрел вдаль.

У меня не было ни карты, никакого либо еще ориентира. И алиеноцепция не позволяла заглядывать так далеко. Но и без этого я чувствовал нужное направление. Как если бы я наощупь, в преддверии сна блуждал по заброшенным руинам своей памяти, забредал в самые отдаленные и покинутые еще в далеком детстве уголки, которые не желал видеть, вспоминать… старательно заметанные, забытые, спрятанные от всех, особенно от себя… Нечто вело меня туда само.

Я чувствовал нечто зловещее за горизонтом, и чем дальше, тем отчетливее была уверенность. Металл на корабле скрипел инеем и потрескивал от лютого мороза, о борт ударялись плавучие льдины. Я знал, что он где-то там, недосягаемый. Я чувствовал его посреди этого бескрайнего, всеми старательно избегаемого океана…

Турбогенераторы ледокола мерно гудели, гребной винт могуче рассекал и размалывал воду, загустевшую от вечных морозов. Отдалившись тогда на приличное расстояние от верфи и озадаченных моряков, я рискнул переложить с себя тяговые обязанности уже на двигатели корабля. Не сходя с места, я заставил их работать, и мы сразу понеслись быстрее. Так что оставалось самое простое – изредка корректировать курс, сверяясь с ощущениями. Не прошло и дня, как на алиеноцептивном сонаре замаячили неясные, но пугающе знакомые очертания острова.

Подавив страшное волнение, я взметнулся на крышу смотрового мостика и перетащил беглым взглядом несколько уже скомканных для пущих аэродинамических свойств контейнеров поближе к себе, чтоб на виду были, чтобы быстрее среагировать, в случае чего… Двигатели корабля заработали на износ. Белая точка на горизонте разрасталась, монументально вырисовывались неприступные стены Айсберга. Но не были они настолько уж толсты. Форштевень войдет в них, как моя воля в сознание прежнего капитана этого судна…

Над островом забрезжили какие-то точки, что быстро и по дуге поднимались в кисломолочное небо. Ракетный удар! В животе у меня все свернулось в узел, я панически стал обшаривать небосклон, в надежде успеть перехватить вниманием снаряды. Их было три, с пылающими соплами, все они быстро приближались к моему судну. У двух внезапно отсоединились головки, хвост и фюзеляж, последний демонтировался на составные части помельче. Рой разобранных деталей безобидно разлетался в стороны и затухающим фейерверком падал в воду. Третья ракета завертелась, будто разрываемая противоречивыми желаниями, и таки понеслась обратно в свое гнездо. Прозвучал далекий, приглушенный взрыв, из глубин белоснежной крепости взметнулось черное пламя. Больше ракетных залпов не последовало. Я с трудом подавил смешок, властный и торжественно рвущийся наружу. Они в ловушке, они обречены, и они это начинают понимать.

Разогнанный ледокол уже летел на стену, сокрытую лавиной пара. Я наддал судну вдогонку, отчего оно немелодично сотряслось и рывком ускорилось. В последний момент, я с силой воздел руки к небу, нос корабля подпрыгнул, как на трамплине, и с оглушительным треском вгрызся в ледяную ограду. Ледокол тряхнуло и смяло в гармошку. Рубка под моими ногами накренилась и ушла вперед, радар отлетел на палубу, к загрохотавшим контейнерам. Но я не сдвинулся, вовремя успев зависнуть в воздухе. Не теряя времени, я сосредоточился на расползающейся трещине в стене Айсберга и на собственных мозгах, изготовившись своевременно простимулировать моторную кору для убойнейшего воздействия.

Трещина с громоподобным треском стала расти, расширяться, ее края безостановочно крошились и заворачивались, как лепестки ссыхающейся розы, отваливались толстые, размером с детскую площадку. Сама крепость словно застонала. Гнулись и лопались ее несущие опоры, разрываемые грубой, неодолимой силой. У меня лезли на лоб глаза, растопыренные пальцы уже сводило в судороге, но я чувствовал, что еще немного, и расколю надвое весь остров. Рядом со мной рухнула смотровая башня с визжащим дозорным, отчего корабль серьезно покачнулся. Форштевень, застрявший в стене, обломился. Я оборвал воздействие. В глазах полыхнуло багрянцем, колени подогнулись.

Повалившись на уцелевшие перила, я хаотично спрашивал себя, не надорвал ли свою прецентральную извилину снова, как когда-то в клубе. Тогда я временно потерял всю свою силу. Но сейчас мне это может стоить жизни! Ведь энергеобеспечение моего организма перешло на анаэробный режим и уже не зависит от сердцебиения и дыхания, как раньше. Теперь оно полностью во власти этого маленького, чересчур много возложившего на себя новообразования. В глазах прояснялось, но конечности все еще казались неимоверно тяжелыми, непослушными. Нельзя так напрягаться, нельзя…

Некогда сплошная стена превратилась в глубокую расщелину, в которую водопадом затекал океан. Среди обрывков арматуры и искривленных перекрытий мне чудилось движение. В алиеноцептивном спектре я мгновенно опознал в нем людей. Те уже целили свои ружья, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь пыль и морозную дымку. Обречены!

Оскалившись, я уже было перевел взгляд на приготовленные заранее контейнеры, как вспомнил, чего мне сейчас может стоить перенапряжение. Пожалуй, пришло время обратиться к козырному оружию. Мои губы свело в недоброй усмешке. Такому противостоять они не смогут.

Так вышло, что планетарная тень громоздкого насосного агрегата двумя уровнями выше падала прямо на них. Не колеблясь, я мгновенно сосредоточился и обнулил его земную инерцию. От взрыва содрогнулся весь остров. Не то что в трещине никого, от самой трещины ничего не осталось, ее пробороздил жирный, огненный оползень, а ледоколу оплавило носовую часть и отнесло назад, словно спасательным буксиром. Когда дым немного рассеялся, а волны поутихли, на стене зияла страшная, рубящая рана, будто нанесенная исполинским мечом. Верхние уровни каким-то чудом продолжали удерживаться на плаву над сметенным фундаментом.

Тех людей не должно было там быть, – распаленно размышлял я, оглядывая масштаб разрушений со смесью ужаса и восторга. Мне не хотелось искать ни единого, даже самого жалкого оправдания их выбору – работать на Айсберг. Никто из них сегодня не выживет. Но с директором… С директором я обязан предварительно поговорить.

Влетев в расщелину, я осмотрелся. Красными огнями кричала тревога, все двери заблокированы. Просторный тоннель с оплавленными стенками вел вниз, но там уже все было затоплено. Остров медленно, почти незаметно уходил под воду. Я нетерпеливо крутил головой, силясь разглядеть в бесконечных слоях из засвечивающих друг дружку линий и граней знакомый силуэт в коляске. По кольцевому коридору бежал отряд быстрого реагирования, еще несколько дюжин толпилось в самом низу, на очередь в батискафы и подводку. Пресловутому батискафу я безжалостно обнулил земную инерцию. Алиеноцептивный обзор на мгновение затмило всплеском высоких энергий, пол под моими ногами затрясся. Когда все кинетическое буйство рассеялось, я разглядел отваливающийся краешек острова. Еще несколько минут, и окончательно пойдем на дно. Надо спешить.

Разламывая стены и заблокированные двери, я стал наобум пробиваться в сердце организации. По-видимому, меня отслеживали, а выживший отряд – информировали и направляли мне наперерез, судя по тому, как они меняли курс точно в мою сторону. Вот только зачем? Неужели они до сих пор не понимают, с чем столкнулись? Да, они были опять облачены в эти костюмы неприкосновенных, а на оружие было добросовестно нанесено напыление из интропозидиума. Да, коснуться их своей силой я не мог, и они выскальзывали из алиеноцептивного обзора. Но неужели они не догадываются, что теперь буквально вся материя вокруг ополчится против них, и если не я, то это сделают сподручные предметы…

Тесный коридор, по которому они бежали, вдруг содрогнулся, как некогда пищевод проглотившего меня кашалота. Пол пошел горбами, стены вздувались и стискивались, отрезая путь. Неприкосновенные запаниковали. Многие стали протискиваться кто куда, но застревали, и из них выдавливало внутренности. Арматура обвивала ноги и шеи самых ретивых, удушая или впиваясь в жизненно важные места. Остатки коридора, как выжимаемую после стирки простыню, скручивало спиралью. Верхние опоры не выдержали, и еще два уровня обрушились вниз.

Закончив с отрядом, я побежал дальше, прыжком преодолел заевший эскалатор. Кажется, он был здесь предусмотрен для инвалидов. Преодолев еще один обесточенный коридор, с разгону вышиб дверь и… был оглушен страшным гулом в ушах. Схватившись за виски, я пытался съежиться, сжаться в плотную точку, чтобы во мне не осталось ничего, что могло бы так невыносимо соударяться. Горячая волна пробежала по телу. Вспышка моего гнева была осязаема. Проем, в котором я стоял, искривило, будто в него протиснулся толстяк, плиты на полу потрескались, а неприкосновенного отнесло в самый конец коридора. Выпавшее оружие запрыгало вслед за ним.

Но не успел он упасть, как уже встал. Кажется, еще в полете он извернулся и приземлился в позу спринтерского бегуна, готовящегося к старту. За эти миллисекунды, пока приходил в себя, я узнал лейтенанта Гордона.

В пару невероятных прыжков он оказался рядом с ружьем, на которое я не мог никак воздействовать. Стальной пол уже пошел волной под его ногами, но Гордон это предвидел – за полсекунды он, не сбавляя темпа, перенес ногу на стену, вторую… еще шаг… Он побежал по стене, лихо подхватил пушку с взбугрившейся плиты… Моментально прицелился и…

…стена под его ногой провалилась, как в сугроб, но дуло незамедлительно взмыло вверх, вслед за закрутившимся в сальто-мортале рукой и телом. Увернувшись очередным акробатическим пируэтом от пытающихся сомкнуться за ним стен, Гордон упруго приземлился в стрелковую стойку и сразу же пальнул.

И снова боль заслонила собой весь мир, вялость растеклась вдоль мышц, голова затряслась, как пластиковый стаканчик в дрожащих пальцах попрошайки. Одним лишь изумлением, что какой-то один человек способен меня остановить, я раздавил парализующую боль, я резко прочертил ладонью воздух, отчего тот сухо защелкал, а уцелевшие лампы от мощного электромагнитного импульса заморгали, некоторые лопнули от скачка напряжения. Ружье в руках Гордона заискрило и вышло из строя. Он замер, растерянно глядя на него. И как же я не додумался до этого раньше…

С несколько секунд ничего не происходило. Мы молча смотрели друг на друга, я приходил в себя, а он не был уверен в том, что делать дальше, но в мозгах у каждого с ощутимой слышимостью мелькали мысли, беглые решения, спорные тактические ходы…

Внезапно он с неожиданной силой швырнул в меня неисправное ружье, а сам взрывоподобно ринулся следом. Увернуться я не успевал, разве что чисто рефлекторно попытался остановить снаряд встречным воздухом, как и Гордона. Но воздух едва ли мог его замедлить. Вложив всю скорость своего рывка, всю развившуюся инерцию и преумножающую силу безукоризненно сформированного импульса в удар, что шел от самой ноги и заканчивался металлической насадкой на перчатке, он со свистящего размаха заехал мне прямо в глаз.

Раздался глухой, немного чугунный звук. Моя голова мотнулась, но к своему удивлению, на ногах я устоял, хоть и в ушах страшно зазвенело. Тряся головой и пытаясь прилепить на место висящий над глазом окровавленный лоскут кожи, я постепенно смог расслышать рядом болезненный вой, заглушаемый маской. Гордон пятился, вцепившись в свое предплечье, деформированная кисть безжизненно болталась.

Улучив момент, я метнулся к нему, чтобы добить собственными кулаками, но тот хоть и криво, но отпрыгнул, по-прежнему нянча свою изуродованную руку. Увернувшись от еще пары ударов, он побежал обратно и скрылся за углом коридора.

– Стой!

Побежав за ним, я вслепую заставил осесть верхнее перекрытие. Искрящиеся кабели и трубы, как вермишель из дуршлага, провисли, отрезая ему путь к бегству. Гордон заметался на месте. Движения уже не такие скупые и безошибочные, как раньше, много лишних, несмотря на прорву времени на размышления. Он в отчаянии.

Встроенный в стену аварийный сейф рядом с ним брызнул стеклом, из него вылетел огнетушитель и просвистел над отклонившейся до хруста в шее головой. Баллон завращался вокруг него, как обезумевший электрон вокруг атомного ядра. Озверев, я остановил огнетушитель напротив него так, чтобы шлейф смотрел точно в грудь.

– Попробуй увернись! – проревел я и обнулил земную инерцию предмета. Готов поклясться, что в затемненном визоре его шлема увидел мелькнувшую в глазах безысходность. Учитывая скорость его мыслительного процесса, это была безысходность, длящаяся вечность…

Звуковая волна взрыва был тверже самых прочных сортов стали. Я обнаружил себя в самом конце коридора, внутри проломленной перегородки. В бок впилась какая-то скоба. Скрепя зубами, я вытащил ее, мельком подивившись тому, как было мало крови. Зажимая раненый бок, я побежал к месту кончины Гордона. Как и следовало ожидать, от него ничего не осталось. Хотя, кажется, этажом ниже через провал в полу я разглядел под обломками нечто похожее на ступню. Да, это точно был его ботинок…

Два элитных стража стояли у хромированных раздвижных дверей на электронном замке и нервно озирались, сжимая в ладонях именитые пистолеты. Впервые они усомнились в своем долге. Дальний край коридора кренился, возвышаясь над ними, оттуда по полу катились гайки и еще какие-то строительные детали, которые, по идее, были частью несущих стен. По-хорошему эвакуироваться надо, а не тут стоять…

Внезапно оба вытянулись по струнке, а руки с зажатым оружием синхронно поднеслись к виску, как если бы они отдавали честь. Гулко хлопнуло, стражи замертво повалились на пол, а толстые двери над их телами заскрежетали и начали сворачиваться, как горящая бумага, освобождая мне проход. Посреди просторного зала на широком пьедестале возвышалось механическое кресло, а в нем сморщился костлявый, перекошенный человечек, лицо которого исказило запредельной злобой.

– Зачем?! Заче-е-ем?! – неожиданно громко заорал он. Вены на его висках и шее вздувались, дряблые брыли тряслись, а налитые нездоровой желтизной глаза лезли из орбит: – За-ачем?! Заче-е-ем?! Зачем?!

Мне показалось, что еще немного, и он сорвет голос. Это было жуткое зрелище. Хоть тело его и сохраняло неподвижность, вся мимика же ходила ходуном, изо рта летели слюни. На секунду я испытал облегчение, что этот человек парализован – настолько его глаза горели ненавистью, настолько иступленным был крик. Наконец что-то оборвалось в его голосовых связках, и он зашелся жадным, тяжелым дыханием.

– Где девушка? Марта, – отчетливо спросил я.

– …зачем!.. Его не трогали… Зачем?.. Для чего… не трогали…

Я повторил громче.

– Где девушка? Та, что беременна.

Лицо директора Айсберга вытянулось, отчего он окончательно стал похож на помешавшегося.

– Девушка?! Так ты… Так вот зачем?.. Ради чего ты сюда… Но ведь тебя это…

– Касается, – терпеливо вставил я.

– У нас на нее прав больше, чем ты… можешь представить, – прошипел он, – мы же оставили тебя в покое… зачем, ну заче-ем?! – снова залил он свое, уже чуть не плача.

– Затем, что я не разделяю ваших взглядов.

Послышался тихий, неприятный щелчок – это зуб хрустнул во рту директора.

– Как ты не понимаеш-шь… Всё, что я хотел, это положить конец насилию и людским страданиям! А что ты..? Ах да… А ты у нас не разделяешь взглядов!

– Если честно, – я на мгновение замер, не веря, что хочу это сказать, – мне нравится ваша идея.

Какое-то время слышна была только катающаяся по полу утварь и дальний грохот разваливающихся под напором воды стен.

– Но?! – не вытерпел директор Айсберга.

– Но если бы она уже была воплощена, то я бы не смог ничего предпринять, чтобы забрать девушку. А таких ситуаций в мире быть не должно…

– Что ты несешь…

– Стимул, что мной движет… Именно он мне подарил смысл, хоть я итак уже имел в абсолютном достатке то, что его определяет.

– Не понимаю…

– Вы хотите забрать у людей смысл их жизни.

– Что за чушь?! По-твоему, живем мы ради насилия и убийств?

– Я пришел к выводу, что ради эмоций. И только самые неконтролируемые из них подлинны… А те, что удается контролировать – ничтожны. Они не стоят ничего.

– То есть, одна неконтролируемая эмоция стоит человеческой жизни, ты это хочешь сказать? – рассвирепел человек в кресле. – Ты забыл про моего отца?..

– А из таких эмоций у нас разве только агрессия? Почему вы забываете про остальные? Про те же, например, что дарят жизнь?

– Так мы и хотели поставить предохранитель только тем, кто склонен к насилию и убийствам! Здоровых трогать мы и не собирались! Пусть наслаждались бы своими эмоциями сколько угодно!

– Нет, вы не понимаете. Вы хотели поставить предохранитель не тем, кто к этому склонен. А тем, у кого планка эмоционального фона попросту выше. Нет никаких предрасположенностей. Все дело только в точке кипения, которой мозг может достичь, чтобы подавить разум и осознание последствий.

Директор расхохотался, как безумный.

– Ого, столько ученых и специалистов в области исследований мозга разрабатывали этот проект. А тут ты… мальчик, которому виднее… Конечно, наши знания не идут ни в какое сравнение с твоими…

– И не все из этих людей изверги, – продолжил я, чуть повысив голос, – но только такие способны вдохновлять, заражать идеей, решаться на поступок. Только такие движут человечество вперед… И вмешиваться в это нельзя.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь… Не понимаешь…

– …а парадокс в том, что если бы эта идея изначально распространялась и на вас, то вы бы никогда и не пришли к ней. Да и вспомните, что вас на нее толкнуло… Не было бы никакого Айсберга. И не было бы того, кто его разрушит…

– Но ты же сказал… Ты же сказал, что тебе нравится эта идея…

– Нравится, но только как мысленный эксперимент.

– Толку от мыслей! Мир нездоров и я искал способы излечения…

– Мир сбалансирован и идеален, – возразил я, – просто это сложно признать тем, к кому он поворачивается спиной. Но такова суть естественного отбора…

– Тебе легко говорить. Не все вознаграждены, как ты… Многих природа обделила, – он с ненавистью скосил глаза на свое сморщенное тельце, – наказала!

– Поэтому вы и пытаетесь подстроить ее под себя? Что ж, это закономерно. Но на самом деле, человек может изменить только один мир – его внутренний.

– Что ты несешь…

– …в противном случае, внешний мир обратится против него.

– В твоем лице, так понимаю? – скривился человек в кресле. – А пафоса тебе не занимать…

– Мое появление закономерно.

– Но ты можешь… Ты сказал, что мир изменить нельзя, но ты!.. Ты, со своими способностями, можешь…

– Наверное, потому и могу, что не хочу ни во что вмешиваться.

– Ага. Должно быть, опять дело в балансе…

– В нем самом.

Директор тонущего Айсберга смотрел на меня со смесью презрения и крайнего недоверия.

– Всё, что ты сейчас сказал – софистическая чушь, высосанная прямо на ходу из пальца. Пытаешься оправдать свой безмозглый поступок, так? – его глаза злобно сощурились. – Но правда в том, что нет в твоих деяниях никакого смысла.

– Смысла вообще нет, – не стал спорить я, – я просто следовал эмоциям.

– Каким? – зарычал человек в кресле. – Мести? Или… Только не говори мне опять про эту девчонку! Тебе плевать на чужую жизнь…

– Ценить или пытаться отнять… но только не плевать.

Краем алиеноцептивного нутра я ощутил, как остров практически весь ушел под воду. Треть всего сооружения уже затоплена, от стен начало нести холодом сильнее.

– Мне нужна девушка, – напомнил я. – Где мне ее искать?

Покосившись на катящуюся по наклоненному полу пробирку, директор неприятно улыбнулся.

– Она здесь.

Его лицо в моих глазах поплыло.

– Что? Нет. Нет, ты лжешь!

– Она здесь, – повторил он и заскрипел, как ржавая вагонетка, от смеха. Но тут же забулькал, его виски стиснуло невидимой силой, а глазные яблоки застыли так, чтобы их невозможно было отвести от моего неистового взгляда.

– Повтори, – произнес я высоким, звенящим голосом, – повтори!

– Здесь она, – его веки сузились от ужаса, а в мозгах заполыхало миндалевидное тело. Эмоции. Но от чего?! От страха? От гнева? Или от несоответствия тому, что говорит?

– Ты угробил всех нас, всю надежду на будущее… Но она наша интеллектуальная собственность… Она – наша…

Я резко отвернулся, выругавшись.

– Не принадлежит… – задыхался директор, – тебе не спасти… Ты всех нас обрек… всё человечество…

– У вас еще и другие филиалы, – с надеждой начал я, – и до них доберусь, если не скажешь правду…

– Тебе мало, сволочь? Зря я тогда предоставил тебе шанс. Моя вина… Но вот он я, перед тобой! Я за все в ответе! Убей меня! А других не трогай.

– Скажи, где девушка и…

– Она здесь, с остальным экипажем! Благодаря твоим стараниям, она уже мертва!..

– Лжец…

– Таков баланс, – проскрипел он, издевательски закатив глаза.

Я ненавидяще смотрел на него, хаотично подбирая в голове вопросы, которые могли бы выудить из него правду…

– Так зачем она была вам нужна? Ради ее плода?

– Да, черт тебя дери…

– Которому передались мои способности?

– Очевидно, что да, глупая ты тварь…

– То есть, плод, будучи в утробе, уже способен передвигать предметы, – вслух размышлял я.

– Да.

– Воровать органику из чужих тел…

– Да.

– И быть потенциально опасным для других…

Директор замер на полуслове и сглотнул.

– К чему ты клонишь?

– К тому, что по пути на твой этаж, я не заметил камер, похожих на ту, в которой меня держали. А интропозидиум я чувствую издалека…

Миндалевидное тело в мозгах директора вспыхнуло, словно лампочка в игровом автомате при выигрыше джекпота. Лицо же его выдавило злую усмешку.

– Будь ты проклят, ты же разнес половину острова… Я не удивлен, что ты ее не заметил, она уже идет ко дну…

– Она? – медленно переспросил я. – А другие девушки тогда где?

Директор не сразу нашелся что ответить. Я мрачно улыбнулся.

– Их камеры я тоже не заметил? А может, их здесь и вовсе ни одной? Может, мне стоит поискать их в вашем штабе?

– Нет! – крикнул директор. – Оставь их! А меня просто убей и всё. Мне уже нечего терять. Ты все у меня отнял, мразь! Лучше просто убей, – отважно произнес директор. – Только прошу, других оставь в покое… А мне – уже нечего…

– Нечего? Как же…

– Да.

– Ты еще не потерял себя…

Он взглянул на мое недобро потемневшее лицо, и между его бровей пролегла презрительная складка.

– О чем ты?

Я не ответил, продолжая всматриваться в дебри его серого вещества. Вот он, таламус. Маршрутизатор мозга. Хрупкий мостик между его «Я» и внешним миром. А чем было «Я», если не самоидентификацией на основе текущих ощущений…

Одним воздействием я навсегда отключил его от глаз, от ушей, нюха, абсолютно от всех ощущений, что поступали в его мозг. Он остался наедине с собой. Во тьме… без возможности самоопределения.

Глаза директора заметались, слепо обшаривая зал.

– Что происходит? Чта сдела..? Ч-та…м!.. – его речь становилась все невнятнее, лицо испуганно кривилось, из уголка рта потянулась ниточка слюны. И тогда он закричал. Во весь голос, без остановки. Это был страшный, непрекращающийся крик, от которого шевелились волосы на затылке.

– Уей мняяя!.. Уе-е-ей!

Развернувшись с чувством выполненного долга, я вышел из зала и, словно в горку, побежал в сторону западного крыла острова, что пока оставалось ближе всего остального к поверхности.

Со всех сторон гремели взрывы, трещали опоры, останки стражей и другого персонала кувыркались по полу, врезаясь мне в ноги, замедляя. Я уже бежал с вытянутой рукой вперед, а вся препятствия на пути от нее отклонялись, сметались прочь. Взрыв был неожиданным. Рука еле успела рефлекторно поднестись к лицу, как в нее что-то мощно ударило и меня отнесло в противоположный угол. Гулко зазвенела по полу погнутая двутавровая балка. Морщась от жгучей боли, я глянул на руку. Через порванную кожу и поврежденные связки проглядывала невредимая кость. На секунду мне показалось, что та отливала синевой и тускло поблескивала в пляшущем свете пламени. Но хлынула кровь, и кость, если она ей оставалась, скрылась из виду.

Преодолев еще пару отсеков, я выкорчевал заблокированную дверь, и ледяная вода обрушилась, смыв весь лабораторный комплекс позади. За пару мгновений каюта превратилась в аквариум. Что ж, так даже проще. С реактивной мощью меня вынесло к огромной трещине, в которую медленно затекал океан, далеко наверху брезжил свет. Еще пара секунд, и я вылетел из воды с такой силой, словно внутри меня было отрицательное давление. Среди плавучих льдин толкались и дымились руины острова. Неподалеку одиноко качался на волнах помятый ледокол.

Приземлившись на палубу, я отбросил мокрые и заиндевевшие волосы назад и завел двигатели судна. Немного поворчав, те заработали и понесли нас обратно к берегам Норвегии. От тягового рывка на корме заерзали скомканные контейнеры. Смерив задумчивым взглядом их и место, где до недавнего времени дрейфовал остров, мне захотелось рассмеяться. И для чего, спрашивается, готовился…

Глава 7. Единственная, кого он никогда не тронет

Город уже болел осенью. На простудившееся небо неприятно было смотреть. Нахохлившиеся прохожие, высоко подняв воротники, старательно огибали позавчерашние лужицы на разбитом асфальте. Внезапно все как один вздрогнули от громкого хлопка. Машины засигналили, вспугнутые голуби вспорхнули в небо, откуда как раз и раздался этот звук. Гром, должно быть… Хотя на грозу это ни капли похоже. Да и капель никаких нет. Сумрачно переглянувшись, люди, как ни в чем не бывало, пошли по своим делам дальше.

Я мощно рассекал атмосферу, а позади меня вырисовывалось кружево конденсата. Сверху отдавало магнитным дыханием солнца, снизу – расстилалось заснеженное поле облаков. А под ним быстро проносился мегаполис, отраженный в минималистично-алиеноцептивных тонах, вполне достаточных для опознания нужного мне места. На радаре замаячил медицинский университет.

Я пошел на снижение, под углом вонзившись в небесные сугробы. Измочаленная от нечеловеческих путешествий армейская накидка затрепетала и моментально стала влажной, как после стирки. Я нетерпеливо падал на крышу общежития, но над самой кровлей замер так, что от перегрузки с моих обновленных костей чуть не слетела плоть – пыль и помет под ногами взвились и заклубились в разные стороны.

Шагнув на парапет, я свысока глянул на гурьбу студентов, тянущуюся в главные двери института. Как будто десять лет прошло, но никак не пара месяцев. Навострившись, я распознал в холле нечто вроде детекторной арки, сквозь которую прошмыгивал каждый, предварительно выкладывая на столик все металлические предметы. Так вот почему такой затор у входа. Мои губы непроизвольно скривились. Ох, не туда вы смотрите, не туда…

А пришел я сюда за ней. Хоть и исчезла она бесследно и не показывалась в поле зрения уже полгода как, но меня распирало от уверенности, что встречу ее, как ни в чем не бывало здесь, именно сейчас. Нигде больше ее и не могло быть. Только здесь ее место…

Отказавшись от помпезной идеи сойти с неба прямо на крыльцо главного хода, я неслышно съехал по сплошной стене общежития, в глухой внутренний двор, заставленный мусорными баками. В одном из них кто-то ворошился.

– …а я говорил им, это уже всё… Кранты это! Всё… – различил я невнятное бормотание. Какой-то бомж лениво перебирал содержимое контейнера, время от времени бросая липкие взгляды в сторону идущих мимо студентов.

– Сказал, допрыгаются они, своими… понимаешь?.. Как поймет он и эта… самое… и кранты всему…

Он нервно дернулся от шороха за спиной и обернулся. Прямо на него смотрел без выражения какой-то человек. Было нечто странное в его лице, в его одежде, да и в целом, в самом поведении. Никто и никогда не задерживал на нем взгляд, а если и ловил их на себе, то только беглые, опасливые, брезгливые.

– Я вам того… Сигаретку? – он протянул мне трясущейся рукой замызганный окурок. Я смерил его предложение отрешенным взглядом и медленно покачал головой. Бомж заволновался сильнее.

– Ну, мне идти надо… Я уже опаздываю, – он схватил тележку с привязанной к ней картонной коробкой и поскорее заковылял прочь, постоянно оборачиваясь в мою сторону. Глядя вслед, я отстраненно подумал, а что же ему, собственно, здесь ловить. Копаться в мусоре студентов? Да они же сами как бомжи. Что они после себя могут оставить…

Дождавшись, когда затор у главного входа рассосется, я небрежно отжал волосы от атмосферных осадков и неспешно двинул к институту. Колючие глазки охранника недоверчиво впились в меня сразу, как я только показался в дверях. Детектор запищал, индикатор металлоискателя выдал запредельное значение. Лицо охранника посерело.

– Что у вас? Расстегните куртку, – потребовал он, заложив одну руку за пояс. Я беспечно расстегнул накидку, обнажив голую и невздымающуюся грудь. Глянув в мои улыбающиеся глаза, охранник в дурном предчувствии затрясся.

– Так, – его рука полезла за рацией, а сам он попятился, – ждите…

– Я здесь, – одернул его я. Тот в полном смятении замер, переводя взгляд с меня на рацию.

– Но…

– Ну? Что хотел сказать?

– Я… тут тип один… и почему ты?.. Короче, не так здесь…

– Всё так, – резко ответил я и ткнул кулаком арку. – Перезапусти ее, она глючит.

Лицо охранника задергалось.

– …разве? …но почему ты?

– Потом, – донеслось уже с лестничного пролета. Тряхнув головой, в которой потихоньку приходила в себя после жестокого воздействия цингулярная кора, он выдернул кабель из детекторного устройства.

Подходя к двери аудитории, я стал различать до боли знакомый голос. Я не мог поверить в свою удачу. Да, эти эксцентричные восклицания на последнем слоге ни с чем не спутать. И эти напряженные паузы в ее речи, прямо как в драмтеатре. Никаких сомнений, что это она. Та, кто могла бы помочь мне найти Марту… Та, кто много знает и чья сторона в этом величайшем противостоянии находится пока что под вопросом…

Страшно сосредоточившись, я открыл дверь. Голос оборвался, присутствующие повернулись в мою сторону, но… их взгляды не сфокусировались на мне. И только лектор впилась в меня разноцветными глазами. В них читалась некая просьба.

Поняв, я отвернулся и пошел в задние ряды. Студенты непонимающе переглядывались, зарождался гомон.

– Так, тихо! – хлопнула по столу лектор и все звуки исчезли. Встав во весь свой немалый рост, она невозмутимо прошлась до двери и захлопнула ее. – Когда-нибудь, они все же выделят бюджет на новые гнезда замков… Но это не дает нам повод отвлекаться.

Усевшись за свободную парту, на всякий случай подальше от наибольшего скопления студенток, я обвел взглядом аудиторию. Девушек стало заметно меньше. А те, что остались, за них можно было даже и не опасаться – мои половые клетки вне сомнений облетят их стороной. Заведя руки за голову, я с наслаждением откинулся назад. Черт, как же мне не хватало этих лекций.

Поймав мой одобрительный взгляд, лектор будто обмякла, голос снова стал ровным и уверенным.

– Так на чем мы остановились? Ах да… Рефлексы. Это наша реакция на мир. А в основе всего мира лежит цикличность. Закономерности. И в нашей жизни, даже на клеточном уровне ближе к концу всегда распознается все точно такое же начало. Все повторяется. Эти повторы настолько очевидны, что их замечают даже безмозглые аминокислоты, они записывают и запечатывают их в генетический материал для передачи следующему потомству. Так формируются бездумные, безусловные рефлексы… Однако есть и условные! Кто мне скажет, что такое «условные рефлексы»?

В аудитории тут же взметнулось довольно-таки большое количество рук.

– Правильно, поднятая рука, – лукаво улыбнувшись, подтвердила лектор. – При условии, что ответ вам ведом сразу.

По залу пробежали неровные смешки.

– Так же как и рука, автоматически тянущаяся к выключателю, когда вы заходите в темную комнату, – проходя мимо стола, она внезапно, без нужды, дважды слегка поправила свой портфель, – но есть и более сложные проявления условных рефлексов.

Акробаты, что демонстрируют чудеса проприоцептического превосходства. Фокусники, жонглеры, которые даже не следят за движением своих рук. Бухгалтера, что целый день манипулируют цифрами. И даже деловые приветствия и ханжеские поздравления, чем вам не условные рефлексы? Светские беседы с их шаблонными вопросами и ожидаемыми на них ответами, бессмысленные, но в выдрессированном обществе необходимые, ведь на самом деле вам и не нужно в процессе диалога размышлять. Ведь куда проще перекидываться образцовыми фразами, где все будут слышать, что хо… привыкли слышать. Привычное всегда обнадеживает, над ним не надо напряженно думать. Тратить энергию.

Наш мозг экономит на всем. И потому куда ни глянь – всюду шаблоны и стереотипы. Казалось бы, для чего нам разум, если идеальное существование может быть выстроено по оптимальному шаблону. Быть может, разум выступает лишь в роли когнитивного вычислителя закономерностей жизненных обстоятельств? Быть может, это просто хитроумный и навороченный инструмент ленивого тела? Изобретение, с помощью которого оно хочет жить комфортно и без происшествий, где все по шаблону?

Или же наоборот, разум существует независимо от инстинктов и рисует условные схемы лишь для того, чтобы не отвлекаться от основного, высшего проявления мыслительной деятельности? Что же будет, если мы окажемся в ситуации, не требующей выработки схем для существования? Чем тогда будет заниматься разум? Есть ли ему смысл жить без тела? Жить не ради удовлетворения его потребностей и без всякого стремления к какому-либо результату?

Чтобы попытаться ответить на этот вопрос, найдите в своей голове хотя бы одну мысль, которая не является методом решения той или иной проблемы в вашей повседневности. Дав ответ на этот вопрос, вы безоговорочно впишитесь в историю как первый, по-настоящему осознавший себя разум.

– А сны могут считаться мыслями? – тут же предположил мужской голос с задних рядов.

– И да, и нет. Но даже во сне вы заняты поиском закономерностей и шаблонов, основанных на пережитом, или же следуете им точно так же, как и в реальной жизни. Разве что во сне все это предстает в извращенном свете, привычное теряет свою логику во имя воплощения задуманного. Например, полет без видимых причин, жизнь без важных частей тела и так далее. Но опять-таки цель задуманного – удовлетворение всех тех нужд, кои встречаются в реальной жизни. Низшие инстинкты, самоутверждение, стремление превзойти или покорить остальных…

– А воображение?

– В воображении можно, например, сформировать вывод, моделируя в мыслях предполагаемую причинно-следственную связь каких-нибудь экзотических явлений. Допустим, мне не надо прыгать с крыши дома для того, чтобы понять, что я наверняка превращусь в органическую кляксу, если все-таки решусь это проверить.

– Нет, это лишь одна из функций воображения, – возразил все тот же студент. – А как насчет грез о сказочной вселенной с орками и эльфами?

Лектор спрятала улыбку, коснувшись своим тяжелым подбородком груди.

– Воображение – это ментальный симулятор любых жизненных ситуаций и воспоминаний, что переигрываются или дополняются на ваш лад, – менторским тоном объяснила она. – Это способ адаптироваться к окружающей среде и ее правилам на ваших условиях. Или же адаптировать ее условия под вас. Но это лишь иллюзия решения проблемы. Что вы делаете в своем воображении? Любуетесь на себя со стороны? Пафосно взмахиваете волшебной палочкой и выкрикиваете заклинание, а что получаете в итоге? Всю ту же еду? Атрибуты для комфортной жизнедеятельности, как у эльфов? Силу, как у орков? Возможность преодоления тех барьеров, которые в реальной жизни не так просто обойти?

На этот раз не нашлось того, кто мог бы возразить. Все склонили головы в размышлении, пытаясь что-то вспомнить. Между моими бровями пролегла складка.

– Во всех этих чудесах, которые вы навоображали, отражается удовлетворение все тех же примитивных нужд, которыми мы окружены в реальном мире, – мрачным голосом продолжала лектор. – Вы выдумываете вторичные условия поверх тех условий, которые уже есть. А это та самая ловушка, ведущая нас в тупик наших потребностей. Выйти из этого круга не представляется возможным, ибо никакого выхода, в общем-то, и нет. Все циклично, вы же помните об этом?

Наш разум не помещен в условия, которые есть вероятность покинуть. Наш разум есть результат воздействия условий, в которых его угораздило возникнуть! Среда не позволит сформироваться в ней тому, что ей не соответствует.

Поймите, разум – это способ выживать в тех условиях, в которых он и был рожден. Поиск других его функций, которые никак не относятся к этому – лишь погоня за тенью собственного самоутверждения над самим собой.

– То есть и Деда Мороза не существует? – решил сострить все тот же весельчак, который однажды чуть не нарвался на конфликт с лектором.

– Я даже и не знаю, – задумалась нейрофизиолог, – смеяться мне сейчас или же сразу идти на церемонию вручения награды за самую ужасную и неправдоподобную актерскую игру.

– А кто актер? – не понял заводила.

– Я, – уточнила она, – когда рассмеялся.

Покачивающийся на двух ножках стул подо мной замер. Я выпученным взглядом обвел аудиторию. Но, почему-то, никто, кроме меня не обратил внимания на окончание в слове лектора.

– Еще раз. Есть ли в вашей голове хоть одна мысль, что не является решением проблемы тела? Единственный способ выяснить – это придумать то, что функционально превзойдет сознание. И если сознание после этого исчезнет – а оно исчезнет, – то значит… вы больше не сможете с этим спорить, – двусмысленно ухмыльнулась она.

– Но если нет, – тут лицо лектора вытянулось так, будто она сама не верила в то, что произносит, – то значит, что оно нам все же нужно для нечто большего… Чего нам пока не дано понять. Да? – кивнула она тянущему руку парню, вопросы которого, на моей памяти, всегда отличались особой въедливостью.

– В таком случае, как же людям удается столько всего придумывать, – прошелестел он, – и изобретать такое, что не встречается в естественных, как вы говорите, условиях? Выходит, разум способен быть выше и сложнее того, в чем был рожден? А значит, рано или поздно, преодолеть планку условий, заданных его планетой.

– Противостоять условиям или подстроиться под них, но не перепрыгнуть. Мы способны выдумывать что-либо только на основе пережитых ощущений. Пародировать, искажать, ассоциировать или интегрировать два не идущих бок о бок явления. Что угодно, но только не то, что не вписывается в понятия воспринимаемого окружения. Мозг – это словно самообучаемое программное обеспечение, что способно предлагать лишь сочетания и другой порядок закономерностей того, что в него было загружено ранее. Но придумать что-то совершенно новое и не укладывающееся в мир знакомых ощущений – никогда.

– Протестую! – выкинул вверх кулак его сосед. – А как же компьютеры? Как такое могло прийти в голову на основе увиденного? С чем же это можно ассоциировать?

– С нами, – улыбнулась лектор, – с нашим мозгом. Наше тело – прямо-таки колодец неисчерпаемых идей для подражания, из которого можно копировать схемы работы всех систем, а затем оптимизировать их, воссоздавая нечто похожее в устройствах. Чем и занимаются прямо сейчас в кремниевых долинах.

– А художники, музыканты?

– Все точно то же самое. Искажение и интегрирование увиденного и услышанного ранее.

– Ну, это ваше видение мира.

– Хорошо, в таком случае, будьте добры, придумайте прямо сейчас мне новый цвет. Ну? – усмехнулась она, глядя на спорщика, у которого был вид, будто из-под него резко выдернули стельки. А также ковер, пол, землю и саму задницу вкупе с фундаментом его непререкаемых убеждений.

– Нет? А почему бы и нет? Не так уж вроде и сложно, если предположить, что разум – источник абсолютных идей и понятий. В нашем мире под идеей следует подразумевать изощренное ассоциативное восприятие. Не имея начальной памяти и мироощущений, наш разум просто чистый лист. С чем вы можете ассоциировать пять основных цветов в видимом спектре? Все, что вам удастся вообразить, это промежутки между ними или их сочетания. Но не кардинально новый цвет. Цвет – это вообще сигнал, конвертированный в краску, для удобства восприятия. А незнакомые сигналы, вы простите уж, разум сгенерировать вам не сумеет. Вы приемники, а не радиовещатели…

Её голос прервал шум за стенами аудитории. Лектор неприязненно взглянула на свои наручные часы.

– На сегодня все…

Студенты будто очнулись от оцепенения, тут же каждый забубнил друг с другом о том, на чем их прервали в начале лекции. Казалось, что не то что послевкусия, самой темы лекции не вспомнят, если спросить. Я провожал их негодующим взглядом.

Вскоре в аудитории остались только я, лектор и слишком долго копошащаяся в портфеле рыжая студентка. Когда спина последнего одногруппника скрылась за дверью, она отбросила портфель и решительным шагом пошла к преподавательскому столу. Лектор резко вскочила с места.

– Вашу зачетную обсудим позже, – холодным тоном возвестила она, многозначительно покосившись в мою сторону.

Студентка оглянулась и испуганно уставилась на шагнувшую из задних рядов фигуру.

– Профессор…э… – замялся я. – Как мне к вам обращаться?

– Взглядом, – улыбнулась лектор, – этого будет вполне достаточно.

Я усмехнулся. Студентка непонимающе переводила зеленые глаза с меня на нее.

– Надолго не задержусь, – наконец намекнул я.

Лектор кивнула девушке.

– Подожди за дверью.

– Хорошо.

От ее нежного, слабого, немного шепелявящего голоска внутри меня что-то забурлило. На всякий случай, я проконтролировал вокруг пространство на предмет принадлежавших моему телу частиц.

– Видели ее лицо? – спросила лектор, глядя на мягко прикрывшуюся дверь. – Типичное.

Я не нашелся что ответить. Лектор вздохнула, без нужды поправив на столе портфель.

– Столь типичное, что ее можно прочесть насквозь и без способностей, – она подмигнула мне, – и ведь не ошибешься.

– К чему вы ведете? – в лоб спросил я.

– За то время, пока здесь преподаю, я не увидел ни одного человека, внешность которого можно было назвать нетипичной. Нешаблонной.

Моя ладонь как бы невзначай прошлась по шрамам от электрического ожога на другой руке.

– Вы? – иронично переспросила лектор. – Вот именно, что ваша кажется не столь типичной. Вы выделяетесь своей… назовем это непредсказуемостью, – она вальяжно уселась в свое преподавательское кресло. Некоторое время мы побуравили друг друга взглядом.

– Так почему я еще жив? – вдруг поинтересовалась лектор. Ее голос был спокойным, будто мы обсуждали ошибку в моей контрольной. Я смотрел на нее, не понимая, сходит она с ума или попросту издевается. Почему она вдруг говорит о себе в мужском роде… Ее же разноцветные глаза сейчас хитро щурились. Казалось, она видела, что у меня сейчас на уме и ее это крайне забавляло. Будто она знала то, чего не знаю я…

– Можно ваши очки?

Ничуть не удивившись моей просьбе, она сняла их со своего крючковатого носа и с ухмылкой протянула мне. Я поднес их к своим глазам. Стекла обычные. Никакого интерфейса с эмпатическим анализатором, какой был у подлого нейрохирурга. Отчего же тогда ее лицо лучится превосходством…

– Почему вас не было на той сорвавшейся операции? – медленно произнес я, вернув ей очки.

– Потому что, – лектор на мгновение замялась, – я внезапно понял, что все не так просто, как кажется на первый взгляд.

– Это не ответ…

– Сразу после вашей парадоксальной фразы…

– Какой?

– …это похоже на оправдание со стороны случая.

Я нахмурился, силясь вспомнить контекст этой фразы.

– Притом, дешевенькое такое оправдание… – насмешливо продолжала лектор. – Но ведь кому до этого есть дело, если всё уже произошло? Работаем с тем, что имеем.

Наконец я вспомнил наш разговор возле томографа. Тогда она гадала, как же могли проявиться столь необъяснимые способности после обыкновенного падения на череп. В конце концов, она предположила столь нелепое объяснение, что я отшутился, мол, не случай это вовсе, а чья-то воля сверху. Воля, что неуклюже пыталась выдать себя за случайность.

А ведь действительно… Ведь до сих пор я толком не задавался вопросом, как же так вышло… Даже фантастичная теория Оксмана этого полностью не объясняла. Тогда я просто принял это как данность и куда больше меня интересовали последствия. В них я и ушел с головой так, что ни разу не было желания отвлечься. Да и сейчас нет времени об этом размышлять! А она еще тут юлит, говорит загадками. А что если… Что если сейчас она попросту пытается выиграть время?!

– Вся моя жизнь здесь. В этих стенах, – она странным взглядом обвела аудиторию. – Вы понимаете о чем я?

Я пытливо смотрел в эти разноцветные глаза, пытаясь понять, играют со мной или нет. А ее голос упал почти до шепота.

– Вы разве еще не понимаете, что здесь происходит?

Глядя в ее посерьезневшее лицо, мне вдруг стало не по себе. Молниеносно вкусив всех алиеноцептивных ощущений, что только поступали в радиусе одного километра от меня, я быстро спросил:

– За нами следят?!

С мгновение она смотрела на меня, затем запрокинула голову и расхохоталась. Я начинал злиться.

– Нет здесь никого, кроме нас. Поверьте, никто нас сейчас не… не осознает.

– Не осознает, – повторил я задумчиво, – кстати говоря, я бы хотел знать, где вы все это вре…

– Так значит, ты пришел за Мартой?

Мои слова застряли в горле. В глазах нейрофизиолога гуляли искорки смеха.

– А я полагал, что наш разговор с директором ушел вместе с ним на дно, – процедил я сквозь зубы.

– А он мертв? Как жаль, – без выражения отозвалась лектор, – за чем ты еще можешь прийти, если не за ней. Ты ведь парень ответственный. Хоть и опаздываешь всегда на мои лекции, но никогда не пропускаешь их остаток. Никогда…

Мои узловатые пальцы сцепились друг с другом.

– Так вы знаете, где ее держат?

– Конечно, знаю, – она поправила на переносице очки. – Все в том же злополучном месте, в котором с тобой так несправедливо обошлись.

– Так и знал, что она там, – выкрикнул я.

Лектор странно улыбнулась.

– Еще бы ты этого не знал.

Я непонимающе на нее смотрел.

– А чего я тогда, по-вашему, не знаю?

– Хм-м, – деланно задумалась она, – ну, например, то, что и Марта сама по себе зачата столь же необычным методом, как и ее плод. Она – первый морфологически смоделированный эмбрион в мире, отцовские гены которого принадлежали герру Августу Полкомайзеру.

Мой рот неверяще раскрылся.

– Да-а-а, – протянула лектор, явно довольная произведенным эффектом. – Человеку, которого ты убил. Она его дочь. Она – наша разработка.

– Ваша? – переспросил я с угрозой в голосе.

– Айсберга, – невозмутимо поправилась нейрофизиолог. – По-крайнем мере, теперь ты знаешь, что с официальной точки зрения, прав на нее у них все-таки больше…

– Какие к черту права? – прорычал я. – Она человек!

– Правильно! – поддакнула лектор. – А значит, и сама делает выбор. Но неужели ты полагаешь, что ей там так уж плохо?

– Достаточно вспомнить, как они обошлись со мной!

– Поверь, – лектор миролюбиво выставила ладони вперед, – ее держат в тепличных условиях, как минимум, чтобы обеспечить качественное развитие плода…

– А что потом?!

Лектор натянуто улыбнулась, пожав плечами. Это было последней точкой моего кипения.

– Я ваш Айсберг с землей сравняю! – взревел я, и стулья в аудитории отъехали на шаг вместе с партами, некоторые из них с грохотом попадали.

Лектор благосклонно кивнула.

– Как вам угодно.

Моя ярость неожиданно испарилась, и я даже ощутил небольшой стыд.

– Вам все равно? На чьей вы вообще стороне?

– На стороне благоразумия.

Я усмехнулся. И как это понимать? Судя по ее словам, благоразумно оставить Марту там, где она есть. С другой стороны, благоразумием могло быть нежелание препятствовать мне, так как сейчас это было попросту опасно для жизни. Она не может мне сказать прямо, но и не хочет лгать. Остается верна Айсбергу, но и не вступает в очевидную конфронтацию со мной. Я не стал уточнять. Не хотел загонять в угол. Я уважал эту женщину.

– Советую вам прямо сейчас выезжать из города. К утру от вашей организации не останется даже воспоминаний.

Лектор слегка поклонилась.

– Спасибо за совет, но я не могу покинуть эти стены…

Мои брови непонимающе поднялись.

– Еще столько юных голов необходимо просветить, – поясняюще добавила она.

Глянув через стену на заждавшуюся студентку, я вдруг понял, почему она отзывается о себе в мужском роде. Меня передернуло.

– Да уж… Просветить, – повторил я многозначительно.

– Расширить сознание, если вам угодно, – подмигнула лектор.

Я уже подходил к двери, как она внезапно бросила вдогонку:

– Марта для тебя мотив? Или оправдание?

Я задумчиво коснулся дверной ручки.

– Скажу так… Мне уже не было дела до вашего Айсберга, пока случайно про нее не узнал.

– Ох, как же хорошо, что произошла эта случайность… – едко пролепетала лектор. – Кстати, к Земле подлетает метеорит, в составе которого обнаружены тонны ценного иридия, дефицитного здесь.

Моя ладонь все еще сжимала ручку.

– И?

– Власти попытаются его перехватить. Готовят операцию, бомбы и расчеты траекторий. Но ты ведь уже знаешь об этом, не так ли?

– Да нет, не знаю…

– Как не знаешь? – удивилась лектор. – Я же только что сказал.

Я поднял на нее тяжелый взгляд, и мне показалось, что она откровенно издевается надо мной во всех смыслах. Но в памяти царапнуло чем-то знакомым.

– Хотя что-то слышал… по телевизору, кажется… однажды…

– Еще бы ты не слышал.

Попереминавшись с ноги на ногу, я отпустил уже было приоткрывшуюся дверь.

– Ну и что мне с этой новости?

– Как что? Не думаю, что это событие пройдет мимо тебя.

– С чего вдруг?

– Ведь как бы ты тогда про него узнал, – лукаво улыбнулась лектор.

* * *

В полном смятении я покидал институт, не замечая оборачивающихся студентов на мой заросший спутанными волосами затылок. Неужто это правда, что Марта вышла из пробирки? Или как-то еще, неведомым науке образом. Вот откуда эта противоестественная красота, к которой не придраться! Но не исключает ли подобное происхождение ее права, как человека. И является ли она им в полном смысле этого слова? Ведь кто знает, с чем они еще могли наэкспериментировать…

Но какое мне до этого дело? Пусть даже и не была она в полной мере человеком, но она была единственной, кто придавала смысл мне им остаться. Только ей удалось вернуть меня в этот осточертевший город. Ради ее вызволения я готов был направо и налево убивать, использовать свои способности на полную катушку. Сейчас весь мой мир и намерения сузились до тончайшего лазерного прицела, направленного сквозь стены зданий, безликих людей, туманный горизонт и плотную завесу дыма из бутафорских химзаводов, за которыми таился зловещий небоскреб Айсберг. Разве что, приличия ради, улететь отсюда надо так же незаметно, как и прилетел… Ноги сами вели меня обратно во внутренний дворик общежития.

Конечно, по-хорошему, для начала следовало бы наведаться к другу, убедиться, что с ним и его новоиспеченной все в порядке, как можно скорее выяснить про кота и про… других. Но ждать нельзя.

Готов поспорить, что попытка лектора объяснить ее подозрительную осведомленность о моих намерениях ответственностью, которую она якобы во мне еще давно разглядела – чушь полная. Она – член Айсберга. И если ей известен мой последний разговор с их директором, значит, и все остальные уже пытаются что-то предпринять, думают, как остановить, но… Разумеется, это бессмысленно.

Единственное, что они могут, это перепрятать от меня Марту. И только поэтому любые промедления недопустимы. Только поэтому мне придется разносить их заведение вручную, аккуратно, по камешку, а не издалека, одним-единственным желанием обратив против них всю чудовищную скорость вращения планеты. Хотя, в любом случае, прибегать к этому нельзя. Велик риск задеть ни в чем неповинный город…

– Без образования нынче никуда, – раздался голос из-за мусорных баков. Дернувшись, я уставился на следователя, чья голова формой смахивала на фундук. Его порядком осунувшееся лицо сейчас выглядело так, будто он выиграл лотерею. После двадцатитысячной попытки…

– Даже таким, как вы, не так ли? – закончил он, с трудом сдерживая восторг. Судорожно затянувшись сигаретой, он отшвырнул ее за мусорный бак. По другую сторону шагал осанистый полицейский с направленным на меня пистолетом. Кажется, его я видел у себя дома, когда ретировался через окно. За его спиной прятался тот самый бомж.

– Да, это он. Один в один, что вы показывали, – прокряхтел он, – ну, я свою работу сделал, да же?

Следователь отмахнулся нетерпеливым кивком, боясь отвести от меня свой маниакальный взгляд.

– Ну? Что скажете? Удивлены?

– Не то слово, – промолвил я, – так ведь и сердце встать может…

Воспаленные глаза следователя расширились.

– О-о, угрозы? Представителям правоохранительного порядка? – его рука змеей скользнула к поясной кобуре, – предупреждаю вас. В отличие от моих предшественников, моя рука не дрогнет.

– С каких это пор бомжи задействованы в розыскной сфере? – насмешливо спросил я, прикидывая, убить их сейчас на месте, без лишней болтовни или прыгнуть в небо и улететь молча. Лишать жизни этого настойчивого человека мне почему-то не хотелось.

– К сожалению, комитет стал терять интерес к вашему делу. Вашу прямую причастность к злодеяниям знаю только я. Но от раскрытий вы до сегодняшнего дня достаточно умело ускользали, – подняв пистолеты, они синхронно двинулись на меня. – Нигде не работаете. Даже в университете перестали появляться. Да и у вас прописки то, как таковой, нет. Человек-фантом. Охоту на вас перестали м…спонсировать. Но в неравном поединке все средства хороши, вам ведь это известно? За небольшую плату и некоторые привилегии эти джентльмены, – он кивнул в сторону удаляющегося бомжа, – охотно согласились почувствовать себя в роли дозорных. Тем более мест, в которых на вас можно наткнуться – не так уж много. Отчаянная мера, но, как мы можем наблюдать, весьма оправданная…

Наконец, они замерли в шаге от меня. Следователь внимательно сощурился.

– Что с вашим лицом? Неудачная попытка сменить личность, да..?

– Переходный возраст, – потусторонне отозвался я, разглядывая его напарника. – Ты. Что с моим котом?

Его брови надменно вздернулись, будто усомнился, что обращаются к нему.

– Что еще за кот? В твоей съемной квартире что ли? В какой-то приют сдали…

– Ах ты сволочь…

Напарник отшатнулся, воздух между нами затрещал, и между его ресницами проскочили искорки разряда, опалив глаза. Тот с криком отпрыгнул, руки метнулись к лицу. Следователь упер мне дуло пистолета прямо в лоб.

– Вот только дай мне повод, – прошипел он, – всё, что меня удерживает сейчас от превышения должностных полномочий, так это страстное желание всем доказать, что я был прав. И ты заслуживаешь правосудия как никто больше…

Я медленно перевел свинцовый взгляд на следователя.

– А помните, что вы говорили про самоутверждение?

Его палец дрогнул на спусковом крючке и замер, словно намертво приклеенный к клочку пространства. Руки же напарника ударили по швам, и он вытянулся в стойку смирно. Его локти протестующе задергались, но конечности и позвоночник будто зафиксировало невидимыми тисками.

– Вы были правы, оно губит, – раздельно произнес я, и рука следователя с зажатым пистолетом направилась точно в висок его товарищу.

– Не-ет! – истошно заорали они в обе глотки.

– Опусти ствол! Опусти ствол!

– Не могу!..

– Опусти ствол!..

Их голосовые связки одновременно поджались, оборвав крики. Только выпученные глаза сохраняли подвижность, они бегали в поисках выхода из ситуации, но его не было.

– Однажды оно чуть не погубило меня… Да, я убил того парня! – рявкнул я. – Чтобы отстоять свое достоинство. И спасло меня только то, что у вас не было адекватных улик.

В перекошенном от ужаса лице следователя мелькнули торжественные нотки.

– Надо было выстрелить сразу. Но ведь вам хочется всем доказать… Самоутвердиться своей правотой. Именно это вас и погубило, – закончил я, обрекающе махнув рукой. Оружие следователя выстрелило, забрызгав мозгами напарника мусорные баки. Тот еще постоял некоторое время со снесенной головой в вытянутой стойке, а потом рухнул, как марионетка с оборванными ниточками. Глаза выстрелившего зажмурились, а за ними, в глубине черепа деактивировалась работа гиппокампа. Лицо разгладилось и он, не выпуская оружия, но, потеряв воспоминания, тоже осел на землю. Рядом с его щекой осталась лежать дымящаяся гильза. Отвернувшись, я перевел взгляд вверх, к крышам, к небу. Один прыжок и я исчез в низких облаках.

Глава 8. Виндикация[8]

Мгла давила на размывающиеся очертания химзаводов с силой гидравлического пресса. Лужицы поскрипывали изморозью, а от прогретой днем земли поднимался еле заметный дым. Почва была здесь ядовитой, неплодородной. Окрестности мертвые и обнаженные, как труп для эксгумации, даже один кустарник здесь казался бы целым событием. Посреди них во мраке угадывалась неподвижная фигура. Она там высилась уже несколько часов подряд и за это время даже не колыхнулась, а над темным провалом капюшона ни разу не взвихрился выдыхаемый пар.

Но было в ее позе нетерпение. Дождавшись, когда видимость для простого человека окончательно сойдет на нет, а сырой воздух из просто черного станет угольно-антрацитным, как и ее помыслы, фигура, наконец, сорвалась с места ввысь. Словно огромная, бесшумная летучая мышь, она легко пронеслась над гарнизоном из стоячего тумана и кружила в ночи, пока не замерла над скрывающейся за ним высоткой.

Однажды мне уже доводилось прокрадываться в Айсберг, но то был разгар дня, здание было переполнено учеными, одного из которых надо было незаметно перехватить. А сейчас оно пустовало. Надеюсь, не засада. Застыв напротив стекол последнего этажа, я повел рукой, и фурнитура пришла в движение. Оконная дверца плавно приоткрылась и я, словно дым, беззвучно скользнул внутрь.

Некоторое время я чутко прислушивался к сияющим ниточкам из всей паутины энергоснабжения в здании, выявляя из них каждую, которая только могла бы прямо или косвенно поспособствовать обнаружению меня. Те из них, чьи непредвиденные неполадки на первый взгляд никогда бы не стали ознаменовываться экстренной тревогой в главной сети, я осмотрительно обесточил. Выждав напряженную минутку, я убедился, что с сигнализацией дело обошлось. А что касается охранников в комнатах видеомониторинга, то тут и того проще…

Все восемнадцать дежурных, что только встретились мне на бегло осматриваемых этажах, внезапно попадали, съехали со стула, разлили кофе на грудь, впечатались лицом в клавиатуры – у всех, как у одного, стрельнул ток в клауструме, надежно погасив сознание на ближайшую пару часов.

Но пока разбирался с дежурными, я не заметил ничего похожего на изоляторы, камеры или еще какие палаты, в которых могли бы держать девушек. В основном залы для заседаний и конференций, офисные помещения, лаборатории, множество складов с техническим оборудованием и даже нечто вроде пустующей криокамеры, судя по ее особо контрастирующему контуру и выстроившимся рядом баллонам с низким давлением. Были еще подземные этажи, но их не удавалось внятно ощутить – толстая плита армированного[9] бетона сильно шумела.

Свободным шагом я прошествовал до лифта и нажал подсвечивающую синим кнопку. Мне невольно вспомнился разговор с нейрохирургом в этом лифте, момент, когда я поинтересовался, что скрывается за этой кнопкой. Что-то связанное со сверхпроводниками… Какая-то оборонная система… И наработки чего-то там…

Лифт плавно спускался, мимо проплывали пустые этажи. Неужто и в самом деле не ждали. Тогда откуда же лектору столько про меня известно…

Панорама вокруг кабинки исчезла, со всех сторон окружил монотонно мерцающий еле заметными сейсмическими колебаниями сплошной бетон. Лифт замедлялся. Навострившись, я убедился, что за разъехавшимися дверцами меня никто не дожидается с оружием наперевес. Освещение здесь было прохладным, флуоресцентным, потолки давящие, а коридоры тесные, экономящие пространство. За стенами гудели огромные электрогенераторы. Мне пришла мысль, что было бы намного проще и рациональнее запасаться энергией в виде электричества, а не АТФ.

Что то, что другое преобразовывало энергию в движение, а движение в тепло, тепло – в жизнь. Но тут был один нюанс. Для хранения энергии тока внутри себя нужно нечто вроде конденсаторов[10] в клетках. Ни у одного живого существа такого быть не могло. Разве что у каких-нибудь электрических угрей… Но их конденсаторы обособлены от организма, они не подпитываются током, а обороняются. Хоть я и был уже далеко непростым живым существом, но основа пока что оставалась прежней. Ни одна биологическая ткань не сможет стерпеть внутри себя подобную алхимию. Тут нужна радикальная перестройка. И даже если это возможно, не уверен, что она будет мне к лицу… Если оно после такого вообще останется на своем месте…

Я дошел до развилки. Заглянув за пределы зрительного обзора, мне показалось, что справа спуск в какую-то энергетическую станцию, где наверняка нет места для подопытных. Впереди же маячила зловещая, даже по меркам алиеноцепции, лаборатория. Нечто похожее на анатомический музей уродств, судя по банкам или инкубаторам и нечто плавающему в них. В некоторых, что пообъемнее, это нечто имело человекоподобные очертания. Один из таких инкубаторов был пуст, со следами недавно опорожнения.

Алиеноцепция в какой-то мере исключала для меня такое понятие как внезапность, да и меня самого уже сложно было чем удивить, но всё это уже начинало нагнетать. Кроме приглушенного шума генераторов за толстыми стенами не было слышно ничего. Во всем этом спокойствии таилось нечто недоброе.

Я медленно повернул голову. Левая сторона развилки казалась еще мрачнее и непредсказуемее. Воздвигнув прямо перед собой из воздуха невидимые и острые колья на случай, если кто из неприкосновенных или чего похлеще, захочет выпрыгнуть из темноты, я смело двинул ей навстречу.

Впереди что-то блеснуло. Напрягшись, я распознал очертания контрастирующей перегородки по левую сторону стены. За ними неохотно вырисовывались боксы, глухие и изолированные друг от друга. В них кто-то шевелился!

За считанные секунды я оказался напротив дверей, мой взгляд взбудораженно бегал по ним, не в силах отыскать замки. Взглянув иначе, я почувствовал возле каждой, на уровне плеча какую-то гладкую панель, на поверхности которой мерещилось слабое электромагнитное поле.

– Кто здесь? – эхом пронеслось по коридору. Я развернулся, вычленив несущегося ко мне человека. Нетерпеливо вскинул руку, отчего его на огромной скорости протащило ко мне, будто схваченного лассо за запястье. Оборвав затяжной вопль тяжелым шлепком по затылку, я поднял его ладонь и приложил к скрытой на стене панели. Послышался писк одобренного допуска. Дверь отъехала в сторону, и из нее выглянуло испуганное, бледное, но, безусловно, прекрасное лицо. Знакомое лицо…

Я нахмурился, что есть сил напрягая память. Да… Кажется, я несколько раз пересекался с ней в метро, когда возвращался с учебы. Каждый раз я порывался с ней заговорить, но не хватало смелости. Оставалось разве что украдкой поглядывать на ее точеный профиль и тихо скулить от бездействия. Она полностью показалась из-за проема. Под белой, облегающей пижамой обозначился выпуклый живот. Она точно так же разглядывала меня, но вряд ли могла узнать. Неудивительно. Ведь сколько же таких как я за жизнь изъедали ее жадным взглядом…

– Помогите, – прошептала девушка.

Я едва сдержался, чтобы не схватить ее в объятия. Какие же опыты на них тут ставят?!

– Я помогу! Я пришел освободить тебя! – горячо пообещал я, шагнув навстречу. – Что они с тобой делали?

И тут ее прорвало.

– Меня и… Кажется, я не одна такая… Нас держат против воли… Каждый день они приходят, пихают свои зонды… Заставляют пить таблетки… Убрали все твердые предметы, потому что я уже не… не… не хочу жи-и-ить, – заикнулась она и слезы потекли из ее больших глаз. Я осторожно обнял ее, успокаивая.

– Все будет хорошо, я всех заберу… Они больше не потревожат.

Она подняла покрасневшие, взмокшие глаза.

– Кто ты?

– Я…

Нависла тягучая пауза. Девушка недоуменно вглядывалась в мое напрягшееся лицо.

– Кто ты?

– Прости! – вырвалось у меня. – Но… это по моей вине ты здесь.

Она отшатнулась, губы изумленно раздвинулись.

– Ты имеешь ввиду… Так это ты?

– Я не хотел… Не знал…

– Это ты изнасиловал меня…

– Нет! Я не…

– Приперся!.. Это из-за тебя я здесь! – взвизгнула она, и ее перекосило от гнева.

– Я все исправлю, – пролепетал я, ошарашенный тем, как ее прекрасное лицо в один миг стало отталкивающим. Вскричав еще раз, она бросилась на меня, молотя кулачками по лицу, груди и чему придется. Неловкими движениями я перехватил ее руки, пытаясь прижать к себе, но она продолжала с остервенением извиваться. Превозмогая чувство вины, я породил самый слабый, насколько это возможно, потенциал действия в ее клауструме. Тело в моих руках моментально обмякло.

Бережно приподняв, я отнес бедолагу обратно в камеру и положил на кровать. Осмотрелся. Внутри меня все сворачивало от гнева и сострадания. Будь здесь больше предметов, привычных атрибутов из жизни, да хотя бы просто окно… Да хотя бы разноцветные стены, а не эта стерилизующая мозг белая краска! Разве бы тогда ее реакция была такой? Разве можно оставаться в этих четырех стенах нормальным человеком…

Рывком подняв за ладонь дежурного, я приложил его руку к следующей камере. И к следующей… И к следующей… Некоторые из них оказывались пустыми, но я не останавливался до тех пор, пока все двадцать четыре не были отворены. Юные, брызжущие молодостью девушки, роковые и знающие себе цену женщины, налитые соком студентки, надменные, с великолепно слепленными ногами модели и танцовщицы и все, все самые красивые из всех, кого я только встречал за свою жизнь, сейчас, облаченные в одинаковые белые пижамы, пугливо жались в кучку и неотрывно глядели на меня. А я глядел на них, потеряв дар речи.

Во мне бушевали противоречивые эмоции. Неуместные желания… На какое-то время я забыл, за чем пришел. Никогда еще мне не было так тяжело собраться с мыслями. Но вдруг меня словно окатило ледяной водой. Среди них не было Марты.

– Значит так, – я пытался держать голос непреклонным и уверенным, – сейчас мы будем эвакуироваться. Берите все самое необходимое…

Горстка девушек с готовностью шагнула навстречу, но одна из женщин, с высокой грудью, аристократичной наружности, строгим тоном возвестила:

– А с чего это мы должны за тобой идти?

Взглянув на нее внимательнее, у меня чуть не отпала челюсть. Та самая стриптизерша из обвалившегося клуба. Именно ее фото я тогда увидел в газете. Она все еще выжидающе смотрела. Честно говоря, подобного вопроса я не ожидал.

– А назови мне хоть одну причину здесь остаться.

– Их нет, – согласилась стриптизерша. – Но, по-крайней мере, нас здесь не пытаются убить. А что с тобой ждет?

Я развел руками.

– Вы вернетесь к родным, в свои дома.

Послышалось хныканье.

– Они не дают поговорить с родителями…

– Я так соскучилась по своему любимому… Почему он за мной не пришел…

– Я никуда не пойду, – отрезала белокурая девочка, – внутри меня сидит какая-то чертовщина! А эти люди единственные, кто могут помочь!

– Ну и оставайся, – презрительно бросила одна из тех, что уже стояла рядом со мной.

– Постой-ка, – сощурилась стриптизерша, – а это не ты тогда показывал мне фокусы? И не расплатился за коктейль?..

– Сейчас это не…

– Не верьте ему! – вскричала она, и тут ее лицо стало подозрительным. – И как вообще… что ты здесь делаешь?! Это из-за твоих фокусов я… мы здесь?!

Ее поддержали изумленными перешептываниями. Шепот перерастал в недовольное, неверящее шипение.

– Послушайте. Кем бы я ни был, в любом случае оставаться здесь небезопасно. Ты помнишь, что было с тем клубом? – обратился я к подбоченившейся стриптизерше. Та коротко кивнула. Я медленно обвел темный свод коридора многозначительным взглядом.

– Здесь скоро начнется то же самое.

У стриптизерши на лице промелькнул животный ужас.

– О боже… – пролепетала она упавшим голосом. Ее коленки затряслись. – Когда это начнется?

Я развернулся боком, приглашающе протянув ладонь.

– Сразу после того, как вы сядете на электропоезд.

Стриптизерша без колебаний шагнула вперед и за ней по инерции неуверенно потянулись остальные. Повезло еще что друг друга почти не знают… А то так бы столкнулся с упрямством женского коллектива с выпирающими животами, который ни в чем не переубедить. И ничего не противопоставить… Наверное поэтому их тут держали порознь.

– Все за мной! – взяв на руки бессознательное тело самой первой, я повел их к главному лифту. Хоть он и был рассчитан на несколько тонн, мы физически не могли все поместиться разом. Пришлось переправлять их наверх небольшими группками. Проблема осложнялась тем, что они боялись оставаться без моего ведома и потому одни требовали остаться с ними в холле наверху, а другие умоляли не покидать их в пугающем подвале.

Зато в холле красавица на моих руках неожиданно ожила и даже не предприняла попыток накинуться снова, за что я был ей весьма признателен. Впрочем, она еле волочила ноги и по возможности опиралась плечом на меня. Страстно надеясь, что в момент моей отлучки она не раскроет ту общую черту, что нас всех сейчас объединяла, я спустился вниз за последней горсткой. Сунув руки в карманы, я напряженно размышлял, куда могли отдельно от всех спрятать Марту. Может, ее, как члена их организации, держали в особых, щадящих условиях?

– Мне кажется или я тебя тоже где-то видела?

Я растерянно повернулся через плечо. На меня вопрошающими, мягкими глазами смотрела одногруппница с соседнего потока. Она была одной из первых, кто сразу согласилась со мной пойти. Проведя взглядом по ее спелым, красиво обрамленным губам, я почувствовал, как внутри меня всё ухает вниз и будто даже сам лифт замедляется от внезапной перегрузки из-за моей отяжелевшей и внезапно пришедшей в движение крови. Слишком больно сдерживаться. В этот раз простить себе такое я уже не смогу… В следующее мгновение я обнаружил, что отлепляюсь своими губами от ее рта. Она была настолько ошеломлена, что так и не нашлась что ответить. С неохотой оторвав от нее алчный взгляд, я отвернулся. Две женщины по бокам старательно делали вид, будто ничего не заметили. Створки разъехались, и мы присоединились к дожидающейся нас толпе.

* * *

– Живее-живее! – поторапливал я девушек, протискивая их в лифт, на котором мы однажды спускались с Мартой. Те слушались беспрекословно. Притихшие после увиденного. Когда широкая парадная дверь из пуленепробиваемого стекла не стала открываться после вмешательств в электросеть, я прямо на их глазах ее попросту выкорчевал. Но с другой стороны, хоть и на территории по-прежнему гуляла тишина, я волновался, что это не могло остаться незамеченным. Времени становилось все меньше.

Утрамбовав их в единственный вагон, я стал вглядываться в запутанные дебри механизмов электродвигателя. Как же сложно! Мои глаза раздраженно бегали по салону, сверяясь с алиеноцептивными впечатлениями.

– Кажется, нашел, – пробормотал я и заблаговременно вышел из вагона. Во внутренней системе неслышно щелкнула пара тумблеров, подведенных прямо к сканнеру биометрической аутентификации. Двери схлопнулись, вагон тронулся с места.

– Ждите меня там, я приду за вами! – крикнул я вдогонку. Прислонив ладони к окошкам, брюхатые девушки не сводили с меня обеспокоенных глаз.

Постояв еще некоторое время в задумчивости, я опомнился и побежал обратно. Что-то было не так. В алиеноцептивном спектре расползались круги, как от брошенных камешков по водной глади.

Когда я буквально долетел до проломленного парадного входа, на территории позади меня авантажно выдвигались на поверхность сразу несколько грибовидных лифтов, а под ними уже визжали колеса множества других останавливающихся подземных транспортов. Походу, сюда стягивались все. Что ж, тем лучше. Главное, Марту успеть вывезти отсюда невредимой. Если она, конечно, тут вообще есть…

В этот раз лифт спускался невыносимо долго. Я еле сдерживался, чтобы не начать раскручивать лебедки насильно. Едва двери разъехались, я бросился бежать до развилки буквально по воздуху, соприкасаясь с полом лишь иногда. Непутевый охранник уже очнулся и лежал, постанывая, осторожно ощупывая вывихнутое плечо. Завидев меня, он подскочил и впечатался спиной в настенный сканер. Его ступни оторвались от пола и заерзали по стене.

– Где ваша сотрудница? – молвил я. Тот корчился и охал, но отвечать явно не спешил. – Ну же… Поделись мыслью… Или ты хочешь, чтобы я сам вырвал ее из тебя с мясом?

– Не понимаю… о чем речь, – наконец выдавил он. Я запрокинул лицо и с шумом втянул воздух. Атрофированные легкие отозвались безразличием. Такие не выдадут ни звука из моей головы, пока я сам не пожелаю. И только те, что не безразличны к воздуху, готовы чуть что выдохнуть предательскую правду.

Размахнувшись, я нанес ему удар точно в солнечное сплетение. Разлившееся чувство боли в его мозгах начало безостановочно воссоздаваться. Дыхание охранника перехватило так, что со стороны это можно было бы счесть за мгновенную смерть, если бы не периодическое подергивание конечностей.

Наконец, я разжал тиски своей воли. Охранник захлебнулся воздухом, как выброшенная на берег рыба.

– Не… не знаю… Нет допуска… У-у-у… Не надо…

Внутри меня все упало. После таких ощущений человек попросту не способен лгать. На верхних этажах, как муравьи по разворошенному муравейнику, уже носились люди. Отключившихся на посту дозорных тормошили и те приходили в себя. Их глаза впивались в экраны видеомониторинга.

– Ты хоть знаешь, о какой сотруднице речь? Как она выглядит?

Он тряс головой.

– А может, я ее уже эвакуировал? – вкрадчиво предположил я.

Покрасневшие глаза охранника на какую-то миллисекунду дернулись куда-то мне за спину. Мои же глаза сузились.

– Да! Ты уже итак… Вывел всех, кто здесь был!..

Оглянувшись через плечо, я увидел лишь голые стены. Изоляторы располагались только по противоположную сторону. Все-таки он что-то скрывает… Я свирепо уставился на его дергающееся, залитое холодным потом лицо. А может… А может я попросту хочу увидеть в нем скрывающуюся правду, которой на самом деле нет?..

– Я позволю тебе уйти, если скажешь, – предложил я.

– Сказал же, здесь никого не осталось, кроме нас! – взмолился охранник. Не отводя от него пристального взгляда, я перебирал в уме другие варианты и инструменты, что могли бы расколоть его психику. Еще одной дозы боли нервная система может и не выдержать. Вон, как трясется от пережитого стресса. Такой он мне ни к чему. Группа людей уже толпилась у лифта в подземные этажи. Времени не оставалось. Пробовать надо все подряд, терять уже нечего.

И тут меня осенило.

– Ты свободен! – внезапно разрешил я. – Беги!

Тот мешком съехал по стене, но чтобы лишний раз не подвергать мое решение сомнению, он, превозмогая боль, быстро-быстро заторопился к лифту. Однако почти сразу его конечности снова свело, тело подняло в воздух и потащило ко мне. Я разразился смехом.

– Вот это мотивация!..

Прилежащее ядро в его мозгах, слишком мелкое, чтобы вот так просто его заметить, выдало себя активностью, когда перед взором охранника замаячил путь к спасению. Все должно было казаться подлинным. Иначе как бы он испытал мотив?.. Теперь, не выпуская из внимания этот крохотный комок нервной ткани, я интенсифицировал его до предела. Лежащий охранник что было сил вдарил пятками в пол, встав на мостик, и его скривило от наслаждения.

– Где ваша сотрудница? – повторил я, склонившись над безмятежным лицом. Он вместо ответа медленно запустил пятерню в волосы и с блаженной улыбкой стал разглаживать их назад. Я дал ему отрезвляющую пощечину.

– Ай! – вскрикнул он и с искренним недоумением уставился на меня. – За что?

– Где вы прячете девушку? – раздельно произнес я.

Тот задумался. Его руки скользили вдоль своей шеи и груди, взгляд снова затуманился. Я уже хотел плюнуть на эту затею, как он неожиданно выставил дрожащий палец в сторону голой стены.

– Обожаю! Обожаю на нее смотреть!..

– На кого?

– На нее! – он посмотрел на меня так, будто я не понимал чего-то очевидного. Я рывком поднял его на ноги.

– Так возьми, да посмотри…

С видом ребенка, которому предложили выбрать сладости на свой вкус, он побрел к голой стене. Я неверяще оценил ее с алиеноцептивной точки зрения, но та была сплошной, не выделяющаяся контрастами… Чересчур не выделяющаяся… Минуточку!

Ладонь охранника прильнула к стенке и внутри нее заворочались глухие механизмы. Прямо на моих глазах произошла какая-то алиеноцептивная иллюзия, вдруг проявились грани и скрывающиеся до этого момента полости. Плита чавкнула и отъехала в сторону, освобождая проем.

– Как?.. – прошептал я. Что ж, спору нет… В этот раз ученые превзошли самих себя. Сам бы я никогда ее не обнаружил. Настолько грамотно нанести интропозидиум, чтобы слепое пятно для моего чутья осталось незаметным…

Ступив мимо охранника, что теперь кокетливо поглаживал настенный сканер, я нырнул в открывшийся проем. Он вел вниз, по ступенькам. Оттуда веяло белым, пронзительным светом.

Глава 9. Необузданная сила

Я заворожено спускался вниз, прямиком в объятия брезжащего света. Перед моим взором предстала просторная, роскошная палата. На единственной кровати восседала она. Царственная девушка. Живот ее ничуть не портил. Безукоризненные черты лица уже не так резали глаз неподготовленным, как раньше. Теперь они смягчились. Глаза цвета расплавленного серебра смотрели неотрывно, от чего мои руки в кои-то века почувствовали себя неуместно и попытались спрятаться в провисшие карманы.

– Ты… Ты узнаешь меня? – непонятно отчего охрипшим голосом спросил я.

Марта кивнула. Мои руки выскользнули из карманов и судорожно сцепились за спиной.

– Так… и значит… что, это значит, что… – я сморщился от себя, – черт, как же это сложно!.. В общем… я хотел ска…

– Не надо, – впервые подала голос Марта. В ее тоне на удивление не было упрека. – Я не виню тебя…

Я почувствовал себя так, будто мой утяжеленный реструктурированный скелет внезапно стал прежним.

– Правда?.. То есть, я хотел сказать, что…

– Ты не в ответе за внутренние процессы своего тела… Ты даже не знал ничего про себя тогда… Никто не знал.

– Да-а… Да! – ошеломленно кивал я. – Я рад, что ты это понимаешь… Очень рад.

Марта слабо улыбнулась и уткнула взгляд себе в коленки.

– И еще я хотел… Спросить, не сердишься ли ты?.. Что я убил…Защищаясь…мм, твоего…

Она мотнула головой.

– Отец он мне только в генетическом плане. Не более… Для него я, как и ты. Не более чем любопытный биоматериал для исследований…

Я помолчал. Она по-прежнему глядела себе на коленки. Вдруг я почувствовал себя лишним.

– Марта…

– Да?

– Тебе здесь… хорошо?

– А что? Пришел проведать? – со смешком поинтересовалась она, все еще не отрывая взгляд от своих ног.

– Нет, – мой голос отвердел, – за тобой.

Она вновь уставилась на меня. На ее лице читалось прохладное удивление.

– Зачем я тебе? С физиологической точки зрения, всё, что ты мог со мной сделать, ты уже сделал.

– Нет. Нет! – оскорблено встрепенулся я. – Как ты можешь так…

– А разве не так?

– Я думал о тебе…

– Всё это время?

– Ну… почти. Просто…

– А почему тогда ты появляешься только сейчас?

Я бы непременно поперхнулся, будь у меня дыхательные рефлексы.

– Но ты же… Ты же ясно дала понять тогда, что… Да и как я бы мог выяснить?..

– Ой, всё, – отмахнулась она, – это уже не имеет значения.

Я чувствовал себя так, будто мне влепили пощечину. Я зажмурился, борясь с сильнейшим искушением развернуться, хлопнуть дверью по лбу охранника и уйти. Но тут же опомнился. О чем мы спорим? Отсюда надо немедленно бежать! Нам обоим.

– Марта…

Она подняла на меня взгляд, в котором уже намечалось раздражение.

– … я без тебя никуда не уйду, – отрезал я. И тут в ее серебряных глазах будто что-то сломалось. Коротко блеснув улыбкой, она внезапно поднялась с кровати и стала натягивать на себя пижаму.

– Помоги мне обуться.

Не веря своему счастью, я с готовностью подлетел и помог ей вдеть очаровательные ножки в нечто вроде прогулочных балеток. Мимоходом я успел оценить наощупь ее стройную голень. Мои руки не хотели отрываться, если бы не опасность, прямо сейчас блуждающая по этим подвалам. Нежно приобняв, я повел ее на выход.

– Приве-е-ет… – протянул охранник, его глаза выпучились при виде Марты, – господи, какая ты красивая…как…как…

Он запнулся, глаза вслед за накатившим вдохновением вознеслись к затемненному потолку. Марта изумленно провожала его взглядом.

– Что с ним?

– Как будто для тебя это непривычно, – не удержался от усмешки я.

– Вообще, да, но разве он не должен был поднять тре…

– Тише! – воскликнул я, прислушиваясь к ощущениям. По этажу бродило множество людей. Почти все были серьезно вооружены. Я повернулся к Марте.

– Что бы ни происходило, не кричи… Не издавай ни звука и не отходи ни на шаг…

Из-за угла развилки показались двое в форме с винтовками наперевес, и пошли прямо на нас. Марта от ужаса оцепенела.

– Что бы ни происходило, запомни…

Те приближались, на их шеях многопрофильные рации шипели безостановочные отчеты, а их глаза внимательно скользили по стенам, трубам, сводчатым перекрытиям… по нам. Но ни на чем они взгляд так и не задержали. Дождавшись, когда они пройдут мимо, я потащил Марту за собой к лифту.

– Что здесь творится? – изумленно прошептала она мне в ухо. Я не ответил, потому что из-за развилки совершенно неожиданно выскочил еще один, но он почему-то при виде нас, не останавливаясь, с размаху впечатался головой в стену, грохнулся и затих.

– Что… здесь… творится?..

Я тянул за собой растерянную девушку.

– Я видел ее!.. Она красивая!.. – донеслись крики за нашими спинами. Кажется, те двое уже наткнулись на охранника и сейчас поставят на уши все здание. Я бы мог разрешить проблему прямо отсюда, но лишнее убийство сейчас, даже одного из них, может моментально стянуть в свою точку всё здание. Чертовы рации!..

Когда дверцы подземного лифта захлопнулись, и нас плавно потянуло вверх, я перевел дух. Навалился на перила и расслабленно подставил лицо яркому плафону. Марта ахнула.

– Что с твоим лицом?

Я вздрогнул, предположив невесть что, но спохватился, что она меня еще просто толком не видела после злоключений на острове.

– Ерунда, – бодрым голосом протянул я, – просто слишком близко к сердцу воспринял твои вкусовые предпочтения…

Она непонимающе вскинула бровки.

– Ну, ты забыла? Говорила же, что мужская красота должна быть обратно пропорциональна женской, – напомнил я. – Шрамы… Опыт…

Она издала странный звук, похожий то ли на всхлип, то ли смешок. Ее ладонь неожиданно мягко коснулась моей щеки. Я прикрыл глаза, на какое-то мгновение начисто забыв, что через несколько секунд лифт остановится, и мы окажемся в холле, переполненном вооруженными и агрессивно настроенными людьми.

Наконец, прозвучал торжественный сигнал. Я приобнял Марту.

– Верь мне.

Дверцы разъехались, и все присутствующие в холле одновременно развернулись к нам. Мы сделали шаг. Еще один. Лифт за спиной захлопнулся. Один из военных показал пару интенсивных распальцовок своим ребятам и те, подняв винтовки и дробовики, пошли к нам. Марта уткнулась лицом в мое плечо.

Мой взгляд со стороны был расфокусированным и отрешенным. На деле же я был ужасно сосредоточен на всех присутствующих разом. Сделав с девушкой несколько плавных шагов в сторону, я успел вовремя освободить проход военным, которые вкрадчиво прошли в полуметре от Марты. Правда, один из них проводил нас удивленным взглядом. Он ткнул в плечо товарища.

– Эй… Ты это видишь? – указал он дулом прямо на меня. Тот повернулся в нашу сторону, вглядываясь куда-то в дальний край коридора.

– Ты про что?

Заметивший нас уже хотел объяснить, но вдруг его собственное мнение показалось ему таким ничтожным и до смешного нелепым… Абсурдным!.. Товарищ смотрел прямо и недоуменно. Воля и уверенность под его взглядом растекалась, словно шоколад под жаркими лучами солнца…

– Показалось, – тряхнул он головой, и они присоединились к отряду изучать лифт.

Мы мелкими шажками приближались к выкорчеванным парадным дверям, над которыми уже суетились механики и пара ученых. Мимо нас проходили военные и почесывающие затылок охранники. Украдкой поглядывая на них, я дивился, насколько же они соответствуют своему облику, все на одно лицо…

Мне невольно вспомнилось недавнее замечание лектора. Про то, что куда ни глянь, типичные лица. Предположи, не прогадаешь…

Многие провожали нас неверящим взглядом и терли веки. Некоторые вообще останавливались и неотрывно смотрели вслед. Обстановка становилась все напряженнее.

Но ее мгновенно разрядил ученый, что вдруг расхохотался, как безумный, и стал с остервенением рыться в мусорной корзинке. Парочка людей, помявшись, все же к нему присоединилась, хотя толком и не понимая зачем. Механик, стоявший прямо в зияющем проеме сломанных дверей вдруг упал и закувыркался по полу, как сильно напившийся друг жениха на свадьбе. Марта не разжимала глаз до тех пор, пока не подошли к самому выходу, как внезапно нам преградил дорогу явно чем-то раздосадованный лаборант.

– Мне очень жаль, – загробным голосом начал он, под обалделый взгляд Марты, – но две партии из семи пришли с бракованным субстратом…

Я ему сдержанно кивнул. Тот покачал головой в ответ и пошел дальше. Мы вышли на улицу. Здесь все еще стояла ночь, но на восточном небосклоне уже понемногу светало, и очертания химзаводов подсвечивала мутно-золотистая аберрация. Только спустя секунду я понял, что чего-то не хватало.

– Смотри, – указал я Марте на то место, где раньше высился гарнизон из неподвижного тумана. Сейчас его там не было. Лицо Марты помертвело, и она упавшими глазами обвела небо прямо над нами.

– Быстрее, – с неожиданной силой она потянула меня к первому же выдвижному лифту. Не успев толком рассмотреть то, что ее так напугало, я растерянно поддался вслед за ней.

– Где он?

Дожидаясь лифта, Марта то и дело нервно вскидывала голову.

– Трансфигурируется в боевой режим.

Я глянул в затянутое туманом небо еще раз. Мне оно казалось таким же, как и прежде, в том числе и в алиеноцептивном спектре. Разве что воздух погуще стал что ли.

Как только мы зашли в тесную кабинку, девушка облегченно выдохнула.

– Все обошлось, – сказала она и, счастливо рассмеявшись, бросилась мне в объятия. Я с готовностью ее схватил, почувствовав себя так хорошо, как мне не было даже в моменты стимуляции мотивационного ядра. Мы хотели прижаться друг к другу еще сильнее, но нам помешал ее живот.

– Вот тебе и сходила на тренинг, – подметила она с горькой иронией, смерив его взглядом. Мы снова посмеялись, но уже с некой неловкостью.

– Что происходило со всем персоналом? – наконец спросила девушка. – Я знаю, что это ты, но как?!

– Месяцы практики, – отмахнулся я, – да и только. Но на самом деле нам сильно везло.

– В плане? – напряглась Марта.

– Мозг тот еще музыкальный инструмент. Вовек не освоишь. Да и слух у меня так себе… Грубо я играл, – небрежно признал я, вспоминая. – Скажем так, я задавал ритм, а доигрывали мелодию они уже сами… И почти всегда так, как нам только на руку.

Только сейчас я смог себе признаться, что куда безопаснее было бы убить весь персонал издалека, не выходя из лифта, чем устраивать это из ряда вон выходящее шоу перед Мартой. Я знал, что рискую нами… Ей! Но не удержался… Ведь настолько приятно было сейчас видеть это изумление на ее лице…

– Так все-таки ты научился читать мысли, – воскликнула она.

– Да нет же! Я создавал соответствующую площадку для их возникновения… Или же наоборот препятствовал им в самой обобщенной форме… Читать мысли невозможно, говорил же!..

Она возложила руки мне на шею.

– Я дам тебе на это второй шанс, – ее потеплевшие глаза встретились с моими, – что сейчас в моих мыслях?

Ее лицо медленно приближалось. Зовущие, чувственные губы чуть приоткрылись.

– Будущее, – уверенно предположил я, и наши рты слились в одно целое.

Но не успел я раствориться в этом долгожданном, порядком изъезженном в моих грезах миге, как кабинка дернулась, грубо разъединив нас. Створка отъехала, приглашая в подземный вестибюль, где в монотонном нетерпении жужжал электропоезд. Марта сжала мою ладонь, и мы направились к вагончику. Но на полпути я замер. Ее рука натянулась, словно поводок на шее излишне дружелюбного пса, плечом развернуло ко мне. Серебристые глаза с удивлением воззрились.

– Что такое? Почему мы остановились?

Мягко высвободив ладонь из ее взмокших пальцев, я неохотно выдавил:

– Я должен закончить.

Она неверяще отступила на шаг.

– Зачем?! Они еще не хватились нас… Мы же успеваем уйти!..

– Ты не понимаешь, – сокрушенно покачал я головой, – они никогда не оставят нас в покое.

– Так мы спрячемся! – Марта схватила меня за руки, в ее тревожно расширившихся глазах читалась мольба. – Где хочешь! Мы спрячемся в другой стране. Только ты и я! – ее взгляд скользнул по своему круглому животу. – Втроем!.. Они нас не найдут!

– Нет, я должен покончить с ними, я должен…

– Прошу тебя!..

– Я должен! – рявкнул я, и раскатистое эхо прокатилось по тоннелю. Девушка в ужасе отшатнулась.

– Я должен быть уверен, что они больше никого не потревожат, Марта, – смягчившимся голосом добавил я, но ее лицо по-прежнему не покидал испуг от моего крика. Между нами буквально на глазах начал разрастаться непреодолимый ров, пропасть, отчуждающая друг от друга. Мне страстно хотелось схватить ее в объятия, внушить, что впредь мы будем вместе, но я знал, что если обниму, то уже никогда не ступлю обратно в лифт.

– Пожалуйста, садись в поезд и дожидайся меня там, – раздельно произнес я, указывая пальцем на перрон. – Я догоню тебя. Обещаю.

Марта все еще остолбенело всматривалась в мое потемневшее лицо, будто в надежде, что сейчас я выкрикну, что это всего-навсего лишь шутка, но я отвечал ей совершенно неумолимым взглядом. Наконец, она кротко кивнула и забралась в вагон.

– Я скоро вернусь, – повторил я, чувствуя себя виноватым и раздраженным одновременно. Электропоезд тронулся с места и быстро исчез в черном тоннеле. Вместе с ним будто погас последний лучик света, оставив меня одного во всепоглощающей тьме одиночества.

Это ненадолго. Не буду церемониться, просто опрокину здание и всё, – воспаленно размышлял я, справляясь с неприятными чувствами. Забежав обратно в лифт, я ткнул верхнюю кнопку.

* * *

К моменту, когда лифт выдвинулся на поверхность, мой ум уже был ясен, а мысли были острее бритвы. Я беззвучно скользил по воздуху к ненавистному небоскребу, упиваясь близостью цели. Так близко… Уже совсем рядом…

Да-а… Теперь я мог без лишних сантиментов и уловок себе признаться, что ждал этого мига очень давно. С самого начала.

Меня распирало от силы, которую необходимо было измерить. И лучшим измерительным прибором, чье разрушение не вызвало бы ни капли угрызений, стояло сейчас передо мной. Высокое и непоколебимое в правоте того, что разворачивалось за его неприступными стенами. Но пришло время им пасть…

Прикрыв глаза, я сфокусировался на винтовках всех военных, что только попадали в алиеноцептивный обзор. Ствольный канал каждой из них неслышно сузился, как коронарный сосуд при ишемии. Теперь, если вздумают выстрелить хоть раз, то непременно пожалеют о содеянном…

Закончив с этой небольшой превентивной мерой, я отступил на несколько шагов от здания. Смерил его взглядом до хруста в шейных позвонках. Затем медленно и торжественно, как дирижер, вытянул руки вперед и прохрустел пальцами. Те щелкали звонко, с металлическим отливом. Пора!..

Бледная ладонь хищно раскрылась, как если бы изготовилась схватить противника за горло. В просвете между большим и указательным пальцами в удручающем предчувствии застыл весь дом.

Один из членов раннего заседания обратил внимание на внезапно покатившийся карандаш. Перехватив его, он оглянулся на разгоряченных и захваченных решением экстренных вопросов коллег, но те явно ничего не замечали. Тут покатились еще несколько, прямо под замершими взглядами их владельцев. Офисное кресло полусонного организатора заседания, что развалился за дальним краем стола, неожиданно поехало и врезалось в стену, разбудив и переполошив в нем сидящего.

Все беспокойно повскакивали со своих мест и бросились к окнам. Неясная, затянутая пеленой картинка за окном немного кренилась, как на неудачной фотографии с заваленным горизонтом. Угол ее наклона прямо на глазах становился все больше и больше. По батареям и вентиляционным трубам прокатился железный стон – далекий и приглушенный, как будто из недр уставшей земли.

У двери быстро образовалась жестокая и визгливая давка. Но один из членов все еще стоял возле окна с раскрытым ртом, не веря в происходящее. Шаря глазами, он вдруг наткнулся на маленькую, черную фигурку в самом низу, на площадке, что странно стояла с вытянутой рукой, будто моля о помощи. Прошло еще немного времени, прежде чем он всё понял, как за его спиной со свистом поехал длинный стол и загрохотал шкаф, изрыгая из своих вылезших наружу полок папки с чертежами и инновационными проектами, релизу которых уже не суждено было произойти.

Небоскреб неохотно кривило, но несущие конструкции были гибкими, а винтовые опоры прочными, так что он напоминал сейчас согнувшуюся под порывом ветра голую осину, что как ни в чем не бывало выпрямится, стоит только погоде проясниться. Но был у нее предел упругости. А у моих возможностей предела никакого нет.

Где-то высоко наверху оглушительно лязгнуло. Не выдержав перегрузки, одна из несущих колонн лопнула, как сломанная спичка, буквально выплюнув в месте своего излома крепящиеся к ней плиты и несколько окон. В десяти метрах от меня градом посыпались стекла и куски стройматериала, звонко запрыгали по асфальту ободранные штыри.

Стараясь не отвлекаться, я надбавил сил, и в точке перегиба по фасаду всего небоскреба пробежала расселина. Угловой этаж, которому вынесло стены, стал расширяться, будто разрываемая руками пасть. А железобетонные ригели над ним истерично визжали и, как ребра из порванной грудной клетки, лезли наружу. С противоположного угла здания громоподобно протрещало. Несущая конструкция по обеим сторонам не вытерпела напор, и небоскреб перекосило, как от внезапной желудочной колики.

Снова пошел ливень из гремящей арматуры и осколков, но уже по всей территории вокруг. Я нетерпеливо отмахнулся свободной рукой от падающих прямо на меня обломков, и те унесло в сторону. Раздался протяжный вопль, и рядом со мной расплескало какого-то военного. Из покосившегося здания начали выпрыгивать люди.

Отлетев чуть подальше, я уже было снова вознес ладонь в диктаторской стойке, как что-то ужалило меня под лопатку, а яд мгновенно растекся по всему телу, причиняя невыносимую, но быстро отступающую боль. Скакнув вслепую на несколько метров вбок, я перекувыркнулся и стал дико оглядываться, выискивая гнусного врага. Но никого не было.

Но тут в алиеноцептивном спектре я ощутил размытую и светящуюся угрозу откуда-то сверху. С размаху сделав пространство перед собой непроницаемым настолько, что об застывший воздух можно было разбиться, как об стену, я все равно получил новый заряд боли, пронзившей все тело до самых кончиков волос, что гребнем вздыбились на затылке. Хрипло закричав, я прыгнул изо всех сил вверх, приземлившись рядом с одним из химзаводов. Что-то смутное и заметное только в поле моего нечеловеческого чутья, быстро поплыло в ту же сторону. Ослепительная сила перетекала в нем с места на места, как если бы оно было бесформенным, аморфным, но, безусловно, контролируемым.

Во мгле промелькнули фиолетовые искры. И тут до меня, наконец, дошло…

Я ужасно сконцентрировался на материи вокруг себя. Вычленив шныряющую в ней сущность электронов, я оказал на них все свое деспотическое влияние, на которое только был способен. Меня заключило в кокон неподвижных, как сама смерть, электрических полей. Подлетевшее облако из бушующих разрядов стало раздуваться и расти. Его будто пучило, искры в нем стали пролетать гораздо чаще, я напряженно ждал, как вдруг ярко блеснуло молнией…

Сымпровизированное защитное поле на доли секунды заискрилось, а затем меня вновь пронзило обжигающей болью, трясущимся взглядом я успел заметить, как между руками и ребрами проскакивали дуги разряда. Я бессильно рухнул на колени, от рукавов и подола моей накидки валил дым. Если бы мое сердце еще билось, то остановилось бы именно сейчас.

Подняв потрескавшиеся глаза на темное облако, я заметил, как его пучит снова. Меня охватил животный страх. Еще раз я могу и не выдержать. Мозги расплавятся.

Собравшись с силами, я снова прыгнул вверх и полетел на покосившуюся крышу небоскреба. Облако устремилось вслед. Мимо просвистело нечто тяжелое и страшное. Мельком отследив его алиеноцептивный шлейф, мне показалось, что это бронебойный снаряд. Где-то рядом слышалось эхо вращающихся лопастей вертолета, а снизу, прямо под домом, иступленные крики людей.

Заложив вираж вокруг верхушки здания, я с ужасом понял, что облако не отстает и на крыше меня достанет точно так же. Да кто им управляет, черт возьми, неужели оно живое!.. Еще один заряд пронесся совсем рядом, снеся часть парапета и обдав меня фейерверком из алюминиевой крошки. Я камнем полетел вниз и тут же дернулся влево, сбивая траекторию возможного огня. Петляя, словно мотылек в жаре костра, я вылетел за пределы Айсберга и затаился на крыше бутафорского завода. Преследующее меня облако замерло точно напротив, но не дальше четко очерченной территории, где заканчивался асфальт.

Переведя взгляд вниз, я заметил под асфальтом переливающиеся потенциалы действия. Так вот как…

Так вот зачем нужны были эти сверхпроводники… Стало быть, этот туман весь состоит из наночастиц или чего-то вроде того, а управляются они магнитным полем, что индуцирует этот хитроумный асфальт. Решив проверить свою догадку, я взмахнул рукой, и часть асфальта прямо над грозовым облаком снесло ссадиной, брызнула пыльная крошка, завоняло мальтой. Оформленный туман будто размяк и превратился в бублик, что тут же стекся в прежнюю форму, но уже над уцелевшей стороной асфальта.

И этим они хотели меня остановить? Я смеялся, когда на бреющем полете разносил их высокотехнологичный асфальт в щебенку. На территории гремела гусеницами бронетехника, вокруг здания кружили боевые вертолеты. Обезумевшие от страха военные всякий раз беспорядочно палили в туман, где после пролетающего меня раздавался грохот. У многих основание винтовки беспричинно взрывалось, в лучшем случае обезоруживая, в худшем – повреждая ладони и глаза.

Один из вертолетов с неожиданной силой тряхнуло и повлекло вниз, чуть ли не хвостом кверху. Над самой землей пилоты предприняли попытки выпрыгнуть, а потерявшая контроль махина врезалась в танк. Взрывом округу осветило так, что, несмотря на дым и туман, на какую-то секунду отчетливо проступила вся местность. Людей было не так уж много. Оставшиеся не смогут меня отвлечь.

Замерев напротив здания, я снова принялся его ломать. Покосившаяся верхушка неповоротливо заерзала, звук гремящих и лопающихся стен разрывал барабанные перепонки. Сверху обрушилась лавина строительного песка, вперемешку с массивными плитами и погнутыми балками. Сделав рукой резкое движение, я заставил верхушку еще сильнее просесть. Изогнутые до предела опоры застонали. Кусок здания, размером с десяток этажей, полетел вниз.

Осознав размах возможных последствий, я все же отскочил подальше гигантским прыжком. Грохот стоял такой, что у меня невольно содрогнулись колени. Пыль поднялась до небес, и, смешавшись с туманом, сделала обзор местности для обычного человека практически невозможным. Да и мне, честно говоря, уже было труднее ориентироваться алиеноцептивно, так как изображение становилось зернистым, шумящим, словно на потрепанной временем фотопленке. Пора бы уже возвращаться к Марте.

Но хоть из оставшихся двадцати этажей как из жерла вулкана валил дым, они все еще стояли. Упрямо и несломлено. Как некогда покореженный колпачок от ручки в моей ладони.

Меня охватило нездоровое возбуждение. Раскинув руки, как если бы растягивал пружинный эспандер, я стал отслаивать несущие стены здания, как листья кожуры с початка кукурузы. Те длинными пластами опадали, оголяя внутренности этажей. По ним суматошно бегали выжившие люди. Резким движением ладоней я пошатнул остаток здания, отчего его каркас угрожающе затрещал по швам, а этажи стали массово проваливаться друг в друга. Внезапно по моей вытянутой руке что-то ударило. Лицо окропило собственной кровью, а пальцы занемели, отказываясь сгибаться.

– Ч-ч-черт! – прошипел я, зажав целой рукой пробитое насквозь предплечье. Из сквозной раны поднимался запах паленого мяса. Бешено озираясь, я пытался определить, откуда прилетела пуля. Но глаза были бессильны. Алиеноцепция пожимала плечами. Слишком много воздушной взвеси.

Я взмыл наугад вверх. Но не успел вознестись над пылевым заслоном, как буквально над ухом вжикнул полуметровый снаряд, а вслед за ним испещрили воздух со всех сторон еще множество мелких пулек. Одну из них, несущуюся прямо в голову, я каким-то чудом успел перехватить волей и остановить буквально у носа. Метнувшись вбок, я суматошно подумал, как же они различают живую мишень в этом аду. Должно быть, с помощью тепловизора. Отвлекшись на изоляцию тепла от своего личного пространства, я пропустил мимо себя еще один рой пуль. Внезапно мир полыхнул багровым пламенем, в глазах все перевернулось, и в следующий миг я с размаху приложился о развороченный асфальт.

В голове страшно звенело. Внутри нее словно крутился гироскоп, что бесконечно путал положение тела. С третьей попытки я таки оперся рукой в землю, чуть привстал, пытаясь поймать равновесие и вспомнить, что только что произошло. Мысли путались. Кажется, там, наверху, мне в висок с размаху заехали битой.

Вторая рука слепо нашарила занемевший висок, там было все липко. Пальцы нащупали какой-то штырек. Дернув, я извлек из кости крупную деформированную пулю. Я глядел на нее остановившимися глазами, пока рядом опять не начал взрыхляться от чьих-то очередей асфальт. Закричав от ярости, я выбросил ладонь вперед, ломая перед собой пространство. Туман впереди скрутило и засосало, как воду в сливное отверстие ванны. Вдалеке донесся чей-то удаляющийся крик.

Встав на подрагивающие ноги, я прыгнул ввысь. Но стоило только вырваться из всей этой непроглядной мути, как по мне открыли настоящий артиллерийский шквал огня. Выставив руки, я с рычанием отклонял большинство снарядов, но мелкие все равно умудрялись пролетать сквозь волевой заслон, продырявливая мою армейскую накидку, вгрызаясь в ноги, в туловище, застревая в костях. Чуть не плача от боли, я продолжал нестись вверх, в надежде затеряться где-то высоко, в уже начинающем светлеть небе. С подола разорванной накидки веером срывались капли крови, трассируя и выдавая мое передвижение.

Внезапно воздух вокруг невыносимо задребезжал, как если бы я очутился в плену гигантских и хриплых голосовых связок. Это чувство было мне уже знакомо. Оно затмевало собой всё. Свободу от инфразвука я ощутил только внизу, когда опять жестоко рухнул на спину. И вновь на меня посыпались секущим ливнем пули. Бессильно отвернувшись от них, я пополз навстречу неясным силуэтам руин от небоскреба, в надежде укрыться от огня. Где-то совсем рядом жахнул ракетный удар, оглушив и отбросив меня в обратную сторону.

Очередная волна контузии, прокатившаяся по изрешеченному телу, сделала мысли равнодушней. Я начинал смиряться с тем, что мне не выбраться. Но…

…неужели мне больше не суждено увидеть Марту? Она меня ждет.

Она меня ждет, – глупо повторил я внутри себя, чувствуя, что вес этих слов с геометрической прогрессией растет, заполоняя собой все сознание. Я обещал, что догоню. И она ждет…

В моей голове зарождалось зерно невыносимой, истерической ярости. Она ждет… А они задерживают…

Я поднялся на одних пятках. Меня душило от распирающих эмоций. Им было слишком тесно. Слишком яркие и обжигающие, чистая энергия, что стала преобразовываться в избыточное тепло.

Воздух вокруг меня начал пугающе быстро раскаляться. Но я не чувствовал его температуры, я все равно был горячее, я был его источником, навредить он мне никак не мог. Свистящие со всех сторон пули оплавлялись, обжигающим плевком расплескиваясь о грудь. Я с силой вознес руки к небу и туман вокруг меня стал багроветь. Пыль испарялась. Я разгонял море частиц вокруг себя, с психопатическим нажимом изрисовывая ими пространство.

Через несколько крайне напряженных минут, когда пальба прекратилась, со всех сторон вдруг стали доноситься испуганные крики. Я стоял все в той же позе, поглощенный все той же сводящей с ума деятельностью. Но в голове будто зажегся вечный двигатель, одна и та же повторяющаяся, самовосполняющаяся мысль. Сжечь их всех! Разбитый асфальт вокруг меня сворачивался комками, спекался, начинал течь маслянистым ручейком. Арматура и штыри, торчащие из обломков, стали опадать и размягчаться, как разогретый в ладошках пластилин.

Дивизия спецвойск вперемешку с неприкосновенными, что в кольцо зажала утонувший в дыму Айсберг, в смятении отступала. Туман, что они окружили, наливался свекольным цветом, и от него разило жаром преисподней, от которого всем становилось трудно дышать. Несколько уже успели упасть в обморок. Наземная техника, танки и зенитные установки тяжело разворачивались назад. Из некоторых броневиков с воплями выскакивал экипаж, их лица были красными, распаренными, а руки обожжены. Колеблющееся марево всходило над опаленными останками небоскреба. Становилось все хуже.

Те, кто все еще были оснащены тепловизорами, с криками сбрасывали их с себя – устройство уже не просто обжигало лицо, но и выходило из строя от сплошных желто-оранжевых расцветок. Многие кашляли и зажимали рот, опасаясь обжечь легкие. От боевых комбинезонов и, в том числе, от спецкостюмов с напылением интропозидиума, всходил едкий пар. Видимость от испарений ухудшилась настолько, что военные стали врезаться друг в друга, спотыкаться на ровном месте, беспорядочно метаться, подрывая строй. Некоторые продолжали палить навскидку, в пылающую сердцевину тумана, но вскоре не выдерживали и с воем сбрасывали с себя все металлическую амуницию, что уже начинала понемногу алеть.

Всю территорию Айсберга наполнили душераздирающие крики, что быстро обрывались или терялись в гуляющем смертоносном жару. Оставались лишь немногие, удачно спрятавшиеся в руинах, или спускающиеся в метро на лифтах. Но вся тонкая электроника от экстремального перегрева выходила из строя. Военные застревали в кабинках и медленно томились в жаркой агонии. А плавящиеся буквально на заслезившихся глазах железобетонные руины оседали и придавливали схоронившихся под ними жертв.

Воздух непосредственно возле меня уже достиг сверхтемператур и стал отчасти текучим. Это была уже плазма. Ее потеки овевали жесткую и неприступную прослойку моего личного пространства.

Сжечь их всех! – безостановочно билось в моих мыслях. Хоть сила и продолжала исходить от меня непрерывным, пульсирующим, смертоносным сиянием, где-то задней мыслью я четко ощущал, что моя нервная система работает уже на последнем издыхании. Но я не мог остановиться. Мое желание превратилось в судорогу, в измученную мышцу, которую свело в неконтролируемом усилии и больше не разгибает до тех пор, пока не разорвет.

Фундамент обрушенного небоскреба стал проседать. По всей территории бурлили вязкие и раскаленные лужи битума, рыдала железными слезами бронетехника, людей же будто и не осталось вовсе. И тут пошли крупные оползни. Толстые и прочные слои первосортного бетона не выдержали запредельных температур. Все это место начало проваливаться под землю. И те, кто остались на подземных этажах, тоже не выживут.

Внезапно месиво магматической жижи вздулось жирным и нетерпеливым пузырем. Прошли еще какие-то доли секунды, как вся действительность вокруг меня стала слепящей и очень, очень, очень агрессивной, неперевариваемой, расплющивающей мой защитный кокон чудовищной и не считающейся с любым сопротивлением силой. Я не мог сдерживать это ни секунды больше…

Решение пришло в голову прежде, чем я успел его отклонить. Я сделал то, на что никогда бы не решился в здравом рассудке. Мгновенно сосредоточившись на земной инерции своего тела, я ее бесповоротно обнулил. И тут же из последних сил воссоздал перед собой непроницаемый барьер. Чувства исчезли. На какую-то секунду меня сжало в плоскость, а затем я ощутил такую боль, которую, готов поклясться, никому и никогда не доводилось испытывать раньше. Половина тела сгорала в реактивном огне, внутренности сплющило и перемешало, кости страшно изогнуло. В шее обрекающе хрустнуло.

Андрей No © 2018

Сноски

1

Миелинизированный – биохим. от слова миелин, липопротеидного вещества, покрывающего поверхность нервной клетки с целью изолировать проводимость электрического импульса. Миелин покрывает ее неравномерно, сегментарно, оставляя, так называемые, перехваты Ранвье, которые обеспечивают между собой более скоростную проводимость.

2

Дендрит – анат. Древовидно разветвляющийся отросток нервной клетки, воспринимающий импульсы других нервных клеток.

3

Интерактивный – комп. Взаимодействие (обычно между человеком и компьютером) на основе диалога, последовательного обмена информацией, знаками.

4

Алиеноцепция – мед. Абсолютное ощущение всей материи в ее подлинном состоянии (от лат. aliena – чужой, receptivus – воспринимаю).

5

Парентеральный – мед. Вводимый в организм не через желудочно-кишечный тракт, а каким-либо другим способом.

6

Инвертор – техн. Устройство для преобразования постоянного электрического тока в переменный.

7

Резистор – техн. Пассивный элемент электрической сети, в идеале характеризуемый только сопротивлением электрическому току.

8

Виндикация – юрид. Истребование собственником своего имущества в судебном порядке от третьего лица, незаконно владеющего этим имуществом.

9

Армированный – строит. От «армировать» – упрочнять конструкцию или материал путем введения арматуры.

10

Конденсатор – техн. Устройство для накопления электрического заряда, состоящее из двух и более проводников, разделенных диэлектриком.

Content

Андрей Но
Субъект. Часть 3

Пролог

Глава 1. Дом мечты

Глава 2. Саамка

Глава 3. Абсолютное оружие

Глава 4. Нирвана

Глава 5. Второе пришествие

Глава 6. Сенсорная депривация

Глава 7. Единственная, кого он никогда не тронет

Глава 8. Виндикация

Глава 9. Необузданная сила

Сноски