Николай Лугинов

По велению Чингисхана

Под духовным крылом

Я помню 1992 год, когда проходил первый съезд Международного Сообщества Писательских Союзов (МСПС). Помню слова якутского писателя Софрона Данилова, который сказал: «Очень хочу, чтобы на учредительном документе рядом со мной подписался мой молодой земляк писатель Николай Лугинов».

Доверие обязывает, и сегодня мы видим, что старший коллега не ошибся: на счету у Николая Лугинова несколько книг прозы, и среди них роман «По велению Чингисхана» об основателе великой империи.

Радует в романе совершенно новое отношение к теме, свежая, порой неожиданная трактовка старой проблемы, которая не оставляет читателя равнодушным. Хочется поспорить, и это уже немало, значит, автор задевает читателя. Особенно читателя со сложившимся мировоззрением.

Роман интересен еще и тем, что, несмотря на разделяющие нас восемь веков, читатель найдет в нем множество аналогий с сегодняшней жизнью. Значит, автору удалось найти и затронуть некие общие закономерности становления и разрушения государств, закономерности в жизни людей, в человеческих чувствах.

Так мы в очередной раз убеждаемся в талантливости и художественности национальных литератур, выросших под могучим духовным крылом русской классической и современной литературы. Я с большой надеждой смотрю на золотистую ниву российских национальных литератур, уже создавших и свою классику. Зрелая поросль таких писателей, как Николай Лугинов, продолжает эти классические национальные традиции. И пусть им помогает талант и вдохновение в этом благородном деле.

Сергей Михалков

Декабрь 2000 года

Об авторе

Николай Алексеевич Лугинов

родился в 1948 году в Якутии. Окончил физико-математический факультет Якутского государственного университета (1972) и Высшие литературные курсы Союза писателей СССР при Литературном институте им. А.М. Горького (1983). Автор свыше двадцати книг прозы, переведенных на многие языки мира. За французский перевод повести «Таас Тумус» («Каменный мыс») в 1987 году получил Международную премию. Лауреат премий В.Шишкова (2009), «Прохоровское поле», «Расула Гамзатова», Платона Ойунского (2013), Имперской премии (2014)

О «людях длинной воли»

Образ Чингисхана привлекал многих художников слова. В нем видели завоевателя, жестокого покорителя народов, коварного восточного тирана. Роман Николая Лугинова «По велению Чингисхана» – это исторический эпос о создателе великой империи. Будущий непобедимый воитель в пятнадцать лет становится ханом одного из самых малочисленных и слабых племен в Великой степи, живущей постоянной враждой и кровопролитием. Сильный здесь истребляет слабого, но чем могущественнее он становится, тем больше навлекает на себя врагов и завистников. Чтобы отстоять свое племя, Тэмучин разрабатывает свою собственную тактику и стратегию войны, учится побеждать малым числом. Но главное, он вводит своеобразный моральный кодекс – «Ясу Чингисхана». В ней твердо указаны наказания за проступки и почести за доблесть и верное служение. Себя и воинов своего рода Тэмучин называет «людьми длинной воли». И эта четкая родовая, а по существу, государственная выстроенность дает возможность не только победить более многочисленные враждебные племена, но и объединить все народы Степи: отдельные воины и целые племена зачастую добровольно стекались под знамена Чингисхана, увлеченные славой его и определенным знанием того, что ждет их впереди, какая доля уготована. Чингисхан в романе Николая Лугинова философ, учитель народа. А воин он, скорее, по необходимости.

Такова историческая версия писателя Николая Лугинова. С ней можно соглашаться или нет, но нельзя не признать, что художественная ткань его произведения выписана убедительно, с точностью и знанием нравов и быта того времени.

Может быть, с северных земель, где условия жизни неизмеримо сложнее, нежели в Центральной России, в Москве, Николаю Лугинову стало виднее, понятнее, что значит защищенность, которую человек обретает в сильном государстве! «Свободный человек зависим ото всего вокруг и лишен того, без чего свобода теряет всякий смысл – покоя…», – предупреждает писатель.

Сегодня, когда мы переживаем упадок государственности, размытость моральных ценностей, роман «По велению Чингисхана» обретает особую актуальность. Писатель возвращает нас к нашей первооснове, к пониманию того, как из следования родовым законам и заповедям, из четких моральных требований складывается, как из кирпичиков, великое государство, создающее человеку основу для его полноценного личностного самовыражения. Николай Лугинов утверждает: только «люди длинной воли» способны творить историю и строить будущее.

Владимир Карпов

Книга первая

Пусть свершится по установке Одун-бииса,

Пусть будет по велению Чингисхана,

Пусть выйдет по решению Джылга-тойона.

Что там наша воля?

Что там наше желание?

Благородным – решать.

Родовитым – повелевать…

Так-то!

П. Ойунский. «Нюргун Боотур Стремительный»

Глава первая

Притча о Чингисхане

Один достаточно чтит другого, и все они достаточно дружны между собою; и хотя у них мало пищи, однако они вполне охотно делятся ею между собою. И они также довольно выносливы, поэтому, голодая один день или два и вовсе ничего не вкушая, они не выражают какого-нибудь нетерпения, но поют и играют, как будто хорошо поели.

Плано Карпини. XIII в.

Кровным предком, зачинателем рода-племени Чингисхана, нашего великого вождя и предводителя, сумевшего переместить тех, кто прозябал на отшибе да на окраине, в самую сердцевину, тех же, кто жировал в центре, пируя да блаженствуя, веселясь да играючи, будто рыбья молодь в теплой воде, оттеснить на обочину; связавшего тугим монгольским узлом воедино судьбы разных народов и огромных государств; заключившего в объятия свои мир земной, прославляемого и проклинаемого, оправданного и оклеветанного, хулимого и возносимого в веках, – был досточтимый Берте-Чоной, взращенный и спущенный с небес с предопределенной целью Верхними Высокими Божествами Айыы.

Супругой Берте-Чоноя была госпожа хотун Куо-Марал-тай. Они кочевали вдоль устья реки, огибающей подножие горы Бурхан-Халдун. От них родился Бата-Чаган.

Бата-Чаган родил Тамачу, Тамача родил Хорочоон Мэргэна, Хорочоон Мэргэн родил Уоджу Борохула, Уоджу Борохул родил Салы Хачая, Салы Хачай родил Еке-Джудуна, Еке-Джудун родил Сим Сэчи, Сим Сэчи родил Хорчу.

Жену сына Хорчу Борджугунатая Мэргэна звали Могол-джун-Куо. От нее родился сын Тороголджун Байан. У того в свою очередь родились сыновья Дуба-Соххор и Добун Мэргэн. Старший из братьев отличался исключительной зоркостью, несмотря на то, что был слепым на один глаз, а потому и прозывался Соххором – кривым.

Однажды, сидя на высокой скале Бурхан-Халдуна, Дуба-Соххор заметил вдали большое число людей. Он понял, что со стороны севера приближается неизвестный ему род, и послал своего младшего брата Добун Мэргэна навстречу, чтобы разузнать, откуда и куда кочует племя и каковы намерения его вождей.

Добун Мэргэн выяснил: один из крупных предводителей хоро-туматов Хоролортой Мэргэн, женатый на Баргуджун-Куо, дочери знаменитого правителя земель, называемых Хол Баргуджун, Бархадай Мэргэн, уводил свой род подальше от распрей и кровавых раздоров за лучшие охотничьи угодья, обильно политые в последние времена кровью ближних. Мирные цели пришлых людей пришлись по душе Добун Мэргэна, но более всего молодца поразила невиданная красота дочери их вождя Алан-Куо. Вернувшись, Добун Мэргэн, полнясь восхищением, рассказал старшему брату о прекрасной девушке, выразив желание взять ее в жены незамедлительно. Дуба-Соххор сам отправился сватать невесту за младшего брата.

Хоролортой Мэргэн, его жена Баргуджун-Куо, старейшины, оторванные от отчей земли, с радостью согласились породниться с сильным местным родом, умилостив дарами духи Бурхан-Халдуна, вселившиеся в идолов, а также задобрив кровью жертвенного скота верхние божества.

Так Добун Мэргэн и Алан-Куо стали мужем и женой. У них родились два мальчика: Бугунатай и Бэлгинэтэй.

А у Дуба-Соххора было четыре сына. Именно им впоследствии судили Боги стать прародителями четырех изгоев – родов Дюрбюен. Характер они показали смолоду. Как только умер отец, четыре брата, не подчинившись, как того требовал обычай, своему дяде Добун Мэргэну, откочевали на четыре стороны. С той поры и пошла поговорка: «Четыре Дюрбюена, не признающих ни крови, ни родства!» На все их потомство пала тень, так что по сей день люди сторонятся Дюрбюенов или посматривают на них косо.

Удивительно, однако же – как река от истока до устья проносит свои воды, так и по родовому руслу течение поколений несет в себе характер праотцов. Человеку лишь кажется, что он впервые живет и по-своему видит белый свет, являясь в мир единственным и неповторимым. Он может не знать, забыть своих предков, но все равно останется похожим на них, повторит их повадки, поступки, судьбу… Мудрецы-долгожители, называемые в народе «оком земли», безошибочно предрекают еще несмышленому младенцу его будущее, нрав, ошибки и затруднения, поджидающие на жизненном пути, не потому что, как обычно считают, умеют заглянуть вперед, а потому, что тщательно и беспристрастно, ничуть не умиляясь детской пригожестью, изучив внешность ребенка, понаблюдав поведение, умеют определить, кровь каких предков преобладает в нем. При этом им ведомы до мельчайших подробностей дела и поступки каждого из двух линий сорока колен в родословной младенца, циклично и неотвратимо повторявшие характеры и судьбы родов. Родословная перебирается мудрецами с особой тщательностью, когда речь идет о подборе подходящей невесты или нужного жениха для обретающих силу юноши или девушки.

Впрочем, все это важно лишь для избранных, веками, из поколения в поколение с гордостью отстаивающих имя «родовитые». Простым же смертным, челяди или рабам, которым все равно, какие они и каким будет их потомство, подобное внимание к характеру и делам предков ни к чему: их удел личная свобода…

Добун Мэргэнэ ненадолго пережил своего старшего брата. Бедная Алан-Куо осталась вдовой с двумя сыновьями. Тем не менее она не только не расточила, но и приумножила свои богатства, умело управляя работниками и объединив родичей. При этом безмужняя вдова умудрилась родить еще трех сыновей: Беге Хадагы, богатыря Салджы и Бодончора. Все три парня имели совершенно удивительную для степи внешность: были светловолосы, светлоглазы, белы телом и лицом, росли необычайно крепкими, превосходя своих сверстников в силе и выносливости намного. Старцы-мудрецы, глядя на мальчишек, лишь вздымали руки к небу, указывая тем самым на Божественное провидение, обычные люди судили иначе.

Не без наущения последних, охочих до похихикиваний и чужого раздора людей, старшие сыновья, рожденные Алан-Куо от Добун Мэргэнэ, Бугунатай и Бэлгинэтэй однажды затеяли разговор:

– Поблизости нет ни одного человека с такой светлой кровью, от кого же родила наша мать наших младших братьев?!

– Конечно, неплохо, что у нас появились братья, но плохо, что после смерти матери все наше богатство придется делить на пятерых, вместо того чтобы поделить его на двоих.

От матери, как известно, ничего не скроешь: Алан-Куо стало известно об этих речах. Дело было весной, в самую голодную пору, когда кончаются все запасы. Мать достала из самых дальних тайников копченое мясо, сварила, усадила всех пятерых сыновей рядком, а когда те наелись досыта так, что замаслились их глаза, вручила мальчикам по прутику толщиной в мизинчик. «Ломайте», – предложила она. Каждый из них без затруднений поломал свой прутик. Тогда Алан-Куо протянула сыновьям по связке из пяти прутьев. И вновь предложила сломать. Сколь мальчики ни усердствовали, ни одному из них не удалось переломить связанные вместе прутья.

– Так и вы, пятеро родных братьев, – сказала мать. – Будете вместе, в одной связке, как эти пять прутьев, станете непобедимы. Ваша взаимная вера, мир, дружба добавят вам сил. А поддадитесь жадности, корысти, зависти и себялюбию, разбредетесь на пять сторон – не то чтобы черпать силы, даже та сила, что была с вами, оставит вас. Тогда вместо того, чтобы стать великими тойонами, будете подавателями кушаний, открывателями дверей, держателями лошадиных уздечек, слугами дружных родов.

Пятеро сыновей внимали матери, но у двух из них, старших, стали при словах ее опускаться стыдливо глаза.

– У вас есть повод подозревать свою мать, – обратилась она теперь только к ним, к Бэлгинэтэю и Бугунатаю. – На это я вам отвечу: в младой поспешности не берите на себя грех, давая слишком простое и низменное толкование вещам, понимание которых вам пока недоступно. Слушайте, как было на самом деле… Однажды, когда небо утонуло в кромешной тьме, вдруг словно день воссиял передо мной: в дымоход сурта спустился будто светящийся человек, волосы его отливали золотом, глаза лучились небесной голубизной… Он тихо присел рядом… Я замерла, не в силах пальцем пошевельнуть, дыша и не дыша, ибо страха не было во мне, а было лишь удивление и странная радость, сердце, стучавшее, казалось, на всю степь, откликнулось на давний зов Высокой Судьбы Айыы… Еще в детстве мне была предвещена встреча с этим человеком, грезы о нем я порой считала наваждением, пыталась выкинуть их из головы, но от Судьбы не уйдешь… Солнечный человек распростер надо мной руки, и из разведенных его пальцев вырвалось пламя, которое обожгло меня, проникло внутрь, и в нижней части зародилось тепло… Не знаю, долго ли, коротко ли сидел он со мною рядом, только так же неожиданно, как появился, человек поднялся в воздух и улетел в дымоход, подобно огненной птице. Так были зачаты ваши братья. Вы же толкуете об этом, как люди без роду-племени, ходящие заезженными тропками, имеющие короткие мысли, нищие духом… Через века, когда наши потомки станут царями царей, повелевающими великими странами, о них, а значит, и о нас станут слагать легенды и предания, тогда, наконец люди поверят в наше Божественное происхождение, поверят и никчемные людишки, мусор и пыль времен.

Я сказала, что сказала!

ЛЕГЕНДА О БОДОНЧОРЕ

Пришла пора, и умерла Алан-Куо. По завещанию матери сыновья первое время жили вместе, сообща управляли хозяйством, растили скот. Но без главы, единого хозяина, которому бы все подчинялись, начали расходиться швы жизни, не ладилась работа. Посоветовавшись, они решили разделить богатство, жить хоть и недалеко друг от друга, но порознь. При дележе, как это часто бывает по отношению к младшему из братьев, ничего не досталось Бодончору. Во-первых, рассудили старшие, он холост и одинок, во-вторых, ни о чем, кроме рыбалки и охоты, не помышлял, ничему не придавал значение, проще говоря, слыл придурковатым. Однако, памятуя наказ матери, старшие братья все-таки совестились совсем уж ничего ему не дать, решили собрать все, что им самим негоже. Последыш Бодончор, при жизни матери ни в чем не знавший отказа, великодушно отослал «свою долю» – обноски братьев – по назначению: нищим и увечным… Показно, чтоб видели люди, оседлал худого серого облезлого жеребца, покрытого язвами и коростой, гордо молвил: «Суждено помереть – так помру, выжить – так выживу!» – и отправился один-одинешенек вниз по реке Онон.

День ехал, другой… Ярость обиды на братьев начала утихать, и все более бередило душу тревожащее чувство, неведомый ему ранее страх перед завтрашним днем. Становилось ясно: одной охотой да рыбалкой не проживешь, потому что у всякой живности есть своя пора. Скоро настанут холода, снег выпадет: где же он будет зимовать?!

Размышлял он так, на своей кляче едучи, голову понуро опустив, как вдруг к ногам его камнем упал гусь-гуменник, убитый метким ударом сокола. Не зря говорится: голь на выдумки хитра. Бодончор, озабоченный своим будущим, вырвал из хвоста своего облезлого жеребца пучок волос, сплел из них силок, поставил петлю, положив для приманки убитого гуся. На его счастье, сокол, привлеченный своей добычей, попал в силки! Бодончор обладал легким нравом, поэтому быстро приручил вольного сокола: так у него появился друг и кормилец.

Скоро Бодончор стал использовать для получения добычи и волков. Однажды он, преследуя дичь, наткнулся на целое стадо оленей, загнанное в овраг волками. Он убил одного оленя, наелся досыта, поразмыслил и понял, что волк, задрав оленя, два-три дня лежит в снегу лежкой, не представляя никакой угрозы, олени же в страхе все еще жмутся друг к другу где-нибудь в расщелине, представляя собой легкую добычу. Судьба улыбалась ему, но волки, словно спасаясь от непонятного человека, топчущего их следы, вдруг скрылись из этих мест.

Стали чахнуть травы и деревья, похолодало враз так, что ночами зуб на зуб не попадал, охватывал его, коченеющего во тьме под зыбкими звездами, ужас. «Что делать, Боги?! Неужели я рожден только для того, чтобы замерзнуть в степи одиноким, будто раненый загнанный зверь?!» – стенала душа.

Бодончор построил себе урасу, утеплив жилище оленьими шкурами. Но и это не спасало от преследующего, выматывающего силы, жуткого страха… Гордый Бодончор, в самых лютых боях и схватках не знавший боязни, теперь обмирал душой при малом завывании ветра!.. В такие мгновения только сокол мог поддержать его, величественно вздымая крылья…

За зиму сокол стал для него роднее родных!.. Прокормились они олениной да мясом тарбагана. А весной, когда стали прилетать птицы, под ударами сокола гуси и утки падали с неба, будто шишки с горного кедрача по осени.

Тогда же, весной, с верховья реки Тюнгкэлик спустилось кочующее племя и разбило стан неподалеку, на противоположном берегу.

Бодончору в его одинокой жизни не раз встречались люди. Сначала он радовался им и заговаривал, но потом стал сторониться: он шел навстречу с распростертыми объятиями, а его откровенно пускали на смех… «Посмотрите, да это тот самый придурковатый последыш Алан-Куо, которая умудрилась родить его, будучи вдовой!..» Бывало, такая злоба брала, хотелось выхватить из ножен меч, да и сделать хотя бы из трех-четырех корм воронью, а там будь что будет!.. Но в удушье обиды, стыдясь расплакаться да разрыдаться на пущее посмешище, он лишь бросался прочь, бежал, подгоняемый раскатами хохота, презирая весь род людской, ненавидя себя…

Люди с верховья Тюнгкэлик были иными. Им было все равно, кто он, откуда, почему один, ибо каждый из них, оставаясь в племени, жил сам по себе, независимо от общих желаний и решений – молодой человек здесь был равен старшему, женщина мужчине, а слово вождя не являлось законом.

Бодончор присматривался к жизни этих людей, все более очаровываясь: разве плохо, когда каждый поступает, как хочет, никто никому не подчиняется и никем не распоряжается?! Каждый сам себе господин, все позволено!.. Прекрасная, удивительная, свободная жизнь!

Среди тюнгкэлинцев Бодончор не чувствовал себя изгоем. Он приносил им гусей и уток, а они поили его кумысом, ни о чем не спрашивая. И совсем уж сердце одинокого юноши возликовало, когда он познакомился с одной из женщин пришлого племени. Выделил из других он ее раньше: Бодончор тайком любовался ею с противоположного берега, когда та приходила по воду, – чуть приподняв подол платья, она забредала по щиколотку, ладным красивым движением откинув волосы назад, словно конь гриву, зачерпывала воду бадьей, уходила, извиваясь водорослью… Женщина также приметила его и помахала рукой, смеясь… А когда он в стыдливости хоронился так, что она не могла его видеть, женщина всегда угадывала его взгляд, отвечая на него то кивком, то заливистым смехом… Тогда он осмелился и подошел к ней, переправившись через реку. Звали ее Адангхой, была она из рода уранхаев. Но… оказалась замужней.

Бодончор приносил в ее сурт гусей и уток, которых в изобилии добывал сокол. Она наливала ему кумыс, и он вздрагивал, немел от прикосновения кончиков ее пальцев, чарующего движения ниспадающих волос, близких улыбающихся губ…

Мужчины и женщины племени, пришедшие с верховья Тюнгкэлика, были свободны в любви. То, что в роду Бодончора называлась распутством и осуждалось, здесь было делом обычным, нормой: женщины не хранили верность, а девицы не берегли честь… Ибо каждый поступал в соответствии со своими желаниями: столь безгранична была тяга к свободе!.. Но вольный Бодончор в отношениях с Адангхой не мог переступить законов и понятий, сложившихся в его племени. Он уходил, все более восторгаясь жизнью племени Тюнгкэлик: «Ах, если бы все так жили, не было бы войн, вражды, корысти!..»

Когда же он увидел полюбившуюся ему женщину в объятиях одного из мужчин племени, имевшего жен и детей, сладить со своим пониманием ему стало сложнее. Адангха, ласкавшая чужого мужа у семейного очага, ничуть не смутилась, когда вошел Бодончор, а лишь поднялась и взяла с улыбкой из его одеревенелых рук гостинцы… Бодончор вышел, побрел, будто в забытьи… Но тут же его заставил вздрогнуть и словно проснуться голос юноши, который кричал на согбенного старика!.. Бодончор попытался вступиться за старца, но тот затряс руками, мол, ладно, ладно, что ты, что ты, пусть…

Старики не были здесь равны молодым, как ему сначала показалось: они были зависимы от них, ибо немощны.

Не успел Бодончор переправиться через реку, как нагнал его оклик:

– Эй, друг, продай мне своего сокола!

Это был вождь племени. На сокола он уже давно смотрел горящими глазами, как, впрочем, и многие мужчины племени, не знавшие прежде соколиной охоты.

– Как же я без него буду жить?! – простодушно ответил Бодончор.

– Отдаю за него стадо овец!..

– Нет…

– Табун лошадей!..

– Зачем мне столько скота? – был непреклонен Бодончор. – Одни хлопоты. А с соколом я не пропаду!..

Даже через реку было видно, как пламя злости, жадности и зависти полыхнуло в глазах вождя.

– Смотри, – произнес он угрожающе страшные слова правды, – ты одинокий человек. Мы могли бы отобрать у тебя сокола силой – за тебя некому вступиться. Но мы хотели с тобой по-людски… Так что пеняй на себя…

Бодончор остро ощутил себя одиноким тоненьким стебельком ковыль-травы, пригибающимся под дуновением слабого ветра… При жизни с братьями он не дал бы обидчику и с места сойти.

Но что делать… С ним действительно легко расправиться, и не только никто не отомстит, но даже и не пожалеет о нем!..

Бодончор поплелся восвояси, понимая, что давно живет заячьей жизнью, прислушиваясь к каждому шороху, вздрагивая от каждого звука.

Свободный человек, оказалось, зависим ото всего вокруг и лишен того, без чего свобода теряет смысл – покоя… «Даже чайки, – глянул Бодончор на резвящихся над водой птиц, – не имеющие гнезд, откладывающие яйца, где попало, сбиваются в стаи, чтобы защититься от врагов!»

«Дурак всегда запоздало кручинится, принимая от наделяющего людей судьбой Божества Джылга-Хана лишь то, что тот ему пошлет, – вспомнились ему слова матери. – Умный же судьбу завоевывает, зная путь наперед…»

Охватывала тоска по братьям, вымещая из памяти обиду. Сокол в клети посреди жилища гортанно вскрикнул навстречу, словно предупреждая, что от пришлого безродного племени нужно держаться подальше.

* * *

Утро было ясным. Ласково покалывали щеки лучики солнца, речная гладь переливалась бликами. Но и это не приносило утешения, а скорее наоборот… Бодончор сидел на берегу, и нехорошие мысли пошли-поплыли от манящего, завораживающего движения реки: а не здесь ли, не под толщей ли этой воды судьба его?.. Камень на шею – и отмучился…

– Бодончор!.. – помахал ему с другого берега молодой охотник-тюнгкэлинец.

Изгой напрягся: неужто к нему опять насчет сокола?!

– У нас находится человек, который разыскивает тебя! Он очень на тебя похож, такой же светлый, но только очень, очень важный! Настоящий хан!

Бодончор вскочил, не зная, что сказать, махнул лишь в ответ, потряс головой, да снова сел: подкосились ноги-то!.. Пронаблюдал искоса, когда молодой охотник удалится, и в неожиданном, страстном приливе сил вновь поднялся, забегал кругами… «Кто-то из братьев приехал, – понимал он, – кто еще может быть на него похожим, да и кому он еще нужен?!» Верилось и не верилось: неужели он, в самом деле, нужен?! А может, просто дошли до них слухи да пересуды о нем, несчастном перекати-поле, разыскивают, чтобы не позорил…

Опять ноги стали не слушаться, подкашивались, будто у древнего старика… Вдруг показался всадник вдали, ведущий за собой свободного скакуна… По выправке и осанке Бодончор узнал Беге Хадагы, брата, который всегда был ему особенно близок и которого он вспоминал чаще других…

Бодончор собрал все силы, распрямился, встал степным орлом, ожидаючи…

Но лишь приблизился брат так, что стали различимы черты родные его, очи ясные, не выдюжил гордец, спала спесь, застлались слезами глаза, крик ли, рев ли звериный вырвался из груди, да и бросился он брату навстречу!.. Заревел в голос, по-бабьи, и Беге Хадагы, братка родный, спрыгнул с коня, стиснул, рыдаючи, в объятиях!..

Потом они сидели, смотрели друг на друга с такой пристальностью и удивлением, будто небожитель встретился с обитателем преисподней…

– С Божьей помощью зиму пережили, – рассказывал Беге Хадагы тоном почтительным и смущенным, словно перед ним был не младший брат, а старец-мудрец, называемый «оком земли».

Именно таким, возмужавшим, познавшим тяготы и премудрости жизни, Беге Хадагы и воспринимал еще всего лишь год назад озорного и бездумного Бодончора.

– Хотя с осени было дело, чуть не полегли все… – продолжал Беге Хадагы. – Перед самыми заморозками вдруг напало на нас неизвестно откуда взявшееся племя!.. Были на волосок от гибели, едва удалось отбиться…

– Напали, когда вы были порознь?

– Конечно. Во время осеннего отора, когда перебирались, прежде чем остановиться на зимовку, на более богатое отавой место, захватили брата Бэлгинэтэя, потом Бугунатая, не дав опомниться. К счастью, это увидели нукеры Хадагына, рыбачившие на противоположном берегу. Прибежали ко мне. Мы с Хадагыном собрали своих людей, напали сообща, заставили их умыться кровью… Главарей убили, а мелких разбойников поделили меж собой, как слуг и рабов.

– Даже после этого вы не съехались?

– Съехаться не съехались, но решили не разбредаться, как раньше, держаться друг друга, жить общим советом.

– Жить советом – это хорошо. Но рано или поздно наступит момент, когда вы не сможете найти общего решения. Кто-то должен быть главным…

– Ты же знаешь своих братьев!.. Подчиняться они не умеют…

– Ну, если вы не можете распорядиться собой, быстро найдутся те, кто станет распоряжаться вами…

– Ты говоришь так, брат, будто ты чужой, – встревожился Беге Хадагы, – ты ведь тоже наш…

– Разве?.. – чуть усмехнулся Бодончор. – Посмотри внимательнее на себя – и на меня…

– Прости, брат… – искренне засовестился Хадагы, – я за этим и приехал, просить прощения… И все остальные просят прощения и понимают вину перед тобой. Я приехал сказать тебе, чтобы ты возвращался… Каждый из нас, старших, выделит тебе твою долю…

Бодончор опять усмехнулся с тоской в глазах: мог бы он напомнить о том, что однажды братья уже выделяли ему «долю»… Но одиночество не лишило Бодончора гордости, а лишь добавило к ней великодушие:

– Пусть будет так. Я вернусь с тобой. Дадите долю – хорошо, а не дадите – и на том спасибо. Но одна просьба у меня есть. Племя, которое ты повстречал на пути… Оно многочисленно, но безродно. Всяк в нем живет по-своему, не подчиняясь никому. Это племя обречено так же, как обречен был на безродность и животную смерть я, оставаясь один. Помогите мне покорить его!..

Сразу же, после радости встречи и веселого пира, братья, вновь сплотившиеся дети Алан-Куо, решили напасть на жителей реки Тюнгкэлик.

Возглавил поход человек, знающий местность и заранее все обдумавший – Бодончор.

Новому военачальнику удалось взять тюнгкэлинцев, что называется, голыми руками: он захватил их спящими, когда даже караульных, опившихся архи, трудно было добудиться.

Так в один миг Бодончор из нищего одиночки превратился во владельца многочисленного люда и скота. Ни один из братьев теперь не мог с ним сравниться богатством!.. Он также понимал, что, хотят того они или нет, зависть даст о себе знать… Бодончор опередил ее, зловредную, отдал каждому из братьев их долю, считая победу общей. Братья были так рады, что наконец-то на самом деле выделили младшему его долю из числа исконных, преданных слуг. Таким образом, у Бодончора образовался круг подчиненных, на которых он мог опираться в управлении своенравными, не привыкшими к повиновению людьми.

Жизнь шла на лад: Бодончор крепко взял узды судьбы в свои руки. Но вновь и вновь приходилось ему поражаться и с изумлением открывать премудрости жизни: с виду все просто, а вот изнанка многообразна… Был гол, не имел ничего, кроме тени своей да верного сокола, считал, что одинокий человек не может быть свободным и счастливым, потому что находится в вечной службе у своего живота! Стал большим господином, а… разве можно быть свободным и счастливым, с утра до ночи, с ночи до утра занимаясь всеми и всем, только не собой?!

А тут еще народ такой, что кроме собственной прихоти да придури ничего знать не желает!.. Характер же не изменишь: думами овладеть несложно, а вот привычки, нравы веками не вымоешь!

И братья, и все вокруг советовали ему жениться, пытались сосватать невест. Бодончор и сам понимал, что надо, пора. Не лежала ни к кому душа. Приведут – и хороша, и умела, а… не нужна. Кто был нужен – он знал. И всех других он сравнивал с ней, вспоминая, как заходила она в воду, приподняв чуть подол… Полюбилась ему Адангха в дни тяжкие, смутные, когда белый свет казался черной ямой, а она так поддержала дух его своим игривым смехом… Помучился, помучился, а потом решил – зачем?! Отказался от всех родовитых невест, нашел среди подданных своих Адангху – была она к тому времени на сносях, но и это его не остановило, – да и сделал ее женой-госпожой.

Адангха хоть и жила среди тюнгкэлинцев, но взята была из доброго племени, а потому, когда пришла пора и она родила, сына назвали в память о материнском роде – Джарадарай. Внук Джарадарая – дед блистательного воителя Джамухи, состязавшегося в ратной славе с самим Чингисханом! Как знать, на какие высоты воинской доблести взошел бы Джамуха, если бы не сбивал с пути на пустое веселье и озорство его отзвук крови далеких предков…

Четыре брата, сыновья Алан-Куо, дали начало крупным родам.

Бэлгинэтэй – бэлгиниэты.

Бугунатай – бугунуоты.

Беге Хадагы – хадагы.

Букутай-Салджы – салджы.

От младшего же, Бодончора, пошли великие бурджугуты.

Семь сыновей внука Бодончора Менге-Тудуна расширили родовое древо так: от старшего из них, Хойду, пошли тайчиуты и бэсиуты; от Джодун-Ортогоя – оронгоры, хонгкотои, арыласы, сонгуты, хатыргасы, кэнигэсы.

Громадный Барылатай дал жизнь известным обжорам, рослым и крупнотелым барыласам.

Харандай основал род быдаа, которые пошли в своих предков тюнгкэлинцев привычкой к беспорядку и хаосу.

От одного из внуков Менге-Тудуна, горделивого и спесивого Наяхыдая, берет начало найахинский род, ни на йоту не растерявший в веках нрав своего прародителя.

Сын Хачыана, непримиримый упрямец Адархай Адаар – зачинатель рода хадаар, что означает грубый, ищущий причину для ссоры.

Два сына Начын-Батыра от его младшей жены Урутай и Мангытай дали степи великих воителей, мужественных и стойких урутов и мангытов.

Потомство Тумбуная-Сэсэнэ было величайшим из великих, сравнимым лишь с сиянием небесных светил. Его сын Хангыл-Хаган сумел объединить и возглавить всех монголов. Правнуку же Хангыл-Хагана Тэмучину, прозванному Чингисханом, суждено было объять своей дланью пол-Земли.

Глава вторая

Охотники

§ 59. Тогда-то Есугай-Баатур воротился домой, захва-тив в плен татарских Темучжин-Уге, Хори-Буха и других. Тогда-то ходила на последях беременности Оэлун-учжин, и именно тогда родился Чингис-хаган в урочище Делиун-балдах, на Ононе. А как пришло родиться ему, то родился он, сжимая в правой руке своей запекшийся сгусток крови, величиною в пальчик. Соображаясь с тем, что рождение его совпало с приводом татарского Темучжин-Уге, его и нарекли поэтому Темучжином.

Сокровенное сказание монголов. 1240 г.

Охотники, тремя сюнами – сотнями верховых, словно сетями охватив местность, спускались в низину, сжимая кольцо. Их гортанные крики и топот лошадиных копыт слагались в кровожадно нарстающий гул, сотрясая устланную снегом степь, выгоняя зверя из норы, из теплого логова, сбивая с привычных троп, пугая и тесня малого и большого.

– Держать строй! – прерывая гул, раздался грозный рык джасабыла, распорядителя охоты.

Аргас невольно глянул на младшего сына, который скакал по левую от него руку: молодые в нетерпеливости часто вырываются вперед, нарушая цепь. Нет, его Мэргэн мчался, будто воин в бою, припав к гриве, чуть склонившись с коня, цепко глядя перед собой, устремленный вперед, но не нарушал строя. Теплый, собачий язык нежности лизнул сердце Аргаса, и старик мысленно ругнул себя: старуха мать и без того забаловала меньшенького, как говорят, поскребыша, и сам он с ним не по-мужски мягок…

Откуда-то из-под ног коня выскочил заяц и запетлял, теряясь в снежной белизне. Тотчас вжикнула слева тетива. Стрела с пестрым оперением воткнулась перед зайцем. Вторая стрела, выпущенная сыном через миг, угодила в заячий след… Аргас держал зайца на прицеле, но не торопился, зная, что косой обязательно присядет…

Третья стрела с пестрым оперением настигла во всю прыть мчавшегося зайца.

– Хороший выстрел, – похвалил отец. – Но почему не выжидаешь, когда заяц присядет?

– Хотел проверить себя.

Сын, пытаясь скрыть радость, торжество победы – ведь он опередил отца, старого охотника! – степенно спустился с лошади, собрал стрелы, добычу привьючил к седлу. Аргас же вновь подумал: надо строго наказать старухе, чтобы не потворствовала своему любимчику Мэргэну… А то, может, отослать его к старшему, в железные руки?..

– Тот, кто может сразить бегущего зверя – хороший стрелок. Но хороший стрелок – это еще не хороший охотник, – проговорил Аргас, пришпорив коня.

Мэргэн после этого сразил одного за другим еще двух зайцев и трех тарбаганов, стреляя только в бегущего зверя. Движения его были стремительны, точны, глаз необыкновенно цепок. Отец, вида не подавая, с радостью принимал свое поражение в этом негласном споре с сыном.

Меж тем кольцо охотников сужалось. Смыкая ряд, они стали продвигаться совсем медленно, стреляя в мечущуюся дичь. Аргас замечал: с десяток стрел метнулись в бегущего наперерез кулана, но впилась ему в бедро одна, знакомая, с пестрым оперением…

По цепи охотников передали приказ остановиться. Наступало время настоящей, большой охоты. По обычаю, право первых выстрелов принадлежало тойонам и уважаемым старикам. Аргас, все более охватываемый звериным предощущением добычи, молодея от азарта, уже выбирал, метил цель, ожидая команду.

– Сегодня право первой охоты получат юноши, впервые вставшие в стремена рядом со взрослыми, – раздался голос распорядителя охоты Мухулая.

Мальчишки, среди них и Мэргэн, выехали вперед. Ах, как горели глаза их, с какой единодушной верноподданностью устремлялись взгляды в сторону Мухулая, как играла в юнцах каждая жилочка!.. Глядя на них, Аргас заново переживал давно знакомые ему, понятные чувства, тем более что среди подростков был и его младшенький…

Молодых разбили на арбаны – десятки, назначили арбанай-тойонов – десятников. Мэргэн стал одним из арбанай-тойонов. И на глазах, как по волшебству, из ликующих юнцов мальчишки превратились в организованных, собранных, суровых охотников-воинов.

– Кюр-р! – сорвал их с места клич, зовущий вперед. Ряды устремленных к цели юных охотников были подобны монолиту. И так же чеканно, на едином дыхании, по новому приказу они встали, как вкопанные. Звери, стиснутые в кольце, притаившиеся в зарослях тальника, словно в такт людскому движению, затравленно бросились в разные стороны – прямо на охотников. Окрестность пронзил запальчивый посвист стрел!..

– Кюр-кюр! – снова раздалась команда. И опять навстречу охотникам, словно комариный рой, высыпало зверье, в основном куланы. Мальчишки неистово посылали стрелы, ряды их теперь нарушились, и, как сквозь прорванную сеть, не только заяц или лиса, целое стадо оленей вырвалось за пределы первого кольца…

– Хар! – прогремела команда. Юноши бросились назад, по своим местам. Вновь быстро образовали строй. Запоздавшую десятку джасабыл пригрозил отстранить от охоты…

В дело со всей мощью вступали опытные охотники. Аргас свалил оленя и трех куланов, приостановился, пытаясь в толчее разглядеть сына: опасно было, слишком горячего и нетерпеливого, надолго выпускать его из вида…

– Шоно! Шоно! – раздались крики охотников, выгонявших притаившихся в кустарнике зверей. – Волчица!..

В той стороне, куда бросилась волчица, охотники расступились, образовав проход: их предки называли себя потомками волков!..

Скоро загремел бубен, возвещая о конце охоты. Аргас наконец-то разыскал глазами Мэргэна: тот, совсем, кажется, забыв об отце, скликая свою десятку, как и положено, направлялся к центру, на построение.

Верховые, стоя рядами, внимали громовому голосу командира охоты.

– Когда минул полдень, левое крыло отставало, – подводил итог Мухулай, – а правое чересчур торопилось. Молодые достойны похвалы: они точно следовали приказам и не позволяли себе ничего лишнего.

Тойоны-сюняи – сотники, а затем арбанаи – десятники в свою очередь сделали замечания своим людям. И только после этого Мухулай пригласил уставших, взмыленных от пота охотников к дележу добычи.

Разожгли костры, в больших чанах варили потроха. Мясо разделывали на длинные узкие полоски, коптили на дыму, развешивали для сушки. Потом, довольные охотой, раскрасневшиеся от жара костров и обильной пищи, чревоугодничая, неторопливо ели, снимая мясо ножами с костей, выскребая их до белизны, прихлебывая загодя припасенную для такого случая кисловатую молочную архи. Завязывались обстоятельные разговоры, кто-то заводил песнь…

Вестовой на рыже-пегом коне объехал охотников, пригласил тойонов-сюняев к Мухулаю.

* * *

– Хорошая была сегодня охота! – чуть улыбаясь и приглашая всех жестом к трапезе, проговорил Мухулай. – Молодежь показала себя. Особенно твой Мэргэн отличился: у него острый глаз!

Аргас сдержанно кивнул, понимая, что речь пойдет о другом. Мухулай не торопился, давая возможность проголодавшимся сюняям и старейшинам насладиться пищей. Аргас давно уже не испытывал той страсти, с которой молодые сюняи поедали куски парящегося мяса: неторопливо, смакуя, он снимал с ребрышка мясные дольки, выскребая кость до сияющей белизны.

– Наступает конец дням, когда мы могли вот так вольно охотиться и жить спокойно… – заговорил вновь Мухулай, когда в лицах охотников появилось отдохновение сытости. – Видит Бог, мы никому не грозили силой. Но теперь уже найманы, как нам донесли, собираются двинуться в нашу сторону!..

Лица охотников тотчас посуровели, а в глазах молодых сюняев даже заблестели огоньки воинственного азарта: для них война была еще и возможностью показать себя, выдвинуться, прославить имя свое и род свой.

– Я думаю, наше войско должно иметь другое устройство. До сих пор перед каждым новым сражением мы поручали руководить войском новому выборному человеку. В малых столкновениях – это себя оправдывало. Но в большой войне может начаться разброд. Скажем, выберем мы сегодня Ходо – он распорядится по-своему, а завтра вновь выбранный Мадай начнет дело с другого конца… А в результате, от арбаная до мэгэнея никто не будет знать, что делать. Нужен один человек, для которого войско, военное дело – станет основным делом! Тойонов-сюняев и мэгэнеев-тысячников назначит сам хан своим указом. Важно правильно подобрать людей. Этим займутся шесть тойонов-чербиев – советников хана, и пятеро самых уважаемых стариков, лучше других знающих родословную каждого: Усун, Аргас, Содол, Джэлмэ, Мадай.

– Позволь сказать? – насупился в задумчивости гордый и обычно медлительный Усун.

– Говори, говори…

– Если, к примеру, мэгэнеем будет один тойон, то как расти другим? Ведь, допустим, сюняй стремится отличиться в бою, чтобы в следующем бою быть уже мэгэнеем!..

– У мэгэнея – десять сюняев. Он может поручить ведение боя одному из них, не снимая с себя ответственности. Сам сюняй может вызваться вести бой вместо мэгэнея, если получит его согласие. Все действия будут оцениваться старейшинами, тойонами-чербиями, на совете с ханом. К тому же тойоны будут уходить с поста, сохраняя за собой звание: если воин стал мэгэнеем, то чин мэгэнея остается за ним на всю жизнь…

– Что же получается?.. – развел в недоумении свои нечеловечески огромные пятерни Усун. – Я теперь останусь мэгэнеем, даже если стану немощным и буду лежать у старухи под боком?!

– Посмотрите на него, – засмеялся толстый Мадай, отчего лицо его стало еще шире, – он и в немощи собирается со старухой лежать!..

Все заулыбались: в свои почтенные годы Усун напоминал племенного быка – прямой затылок переходил в крепкую шею, а та, в свою очередь, в мощные покатые плечи, как бы перерастающие в богатырские руки… Мало кто до сих пор мог сравниться с ним в борцовских поединках!

– Да, – продолжил Мухулай, – ты теперь навеки мэгэней.

Аргас настороженно относился к изменениям в укладе жизни, но это нововведение ему пришлось по нраву: оно укрепляет род.

– Хан пока еще не назначил мэгэнея вашего мэгэна, – обратился Мухулай к остальным собравшимся, – не определены еще пока и шесть сюняев. Вот я и хочу вас спросить: кого вы до поры можете выбрать на место мэгэнея, чтобы этот человек мог заняться подготовкой к войне?

– Благодарю вас, друзья! – воздел тяжелые руки тучный Мадай. – Мы вместе прошли не одну войну, одержали не одну победу. И мне приятно, что вы сейчас смотрите на меня и меня хотите видеть своим мэгэнеем, – Мадай, как всегда, самонадеянно опережал события, – но, догоры, силы мои уже не те, пусть командуют молодые…

При этих словах Мадай почему-то кивнул на Аргаса, хотя был с ним одногодок.

– Согласен с тобой, Мадай, согласен, – кивнул Мухулай. – Заслуга твоя велика, большинство из нас прошли твою науку, чтобы стать хорошими нукерами!..

– Да, – поддержал Джэлмэ, – мы одержали не одну победу и с Божьей помощью не раз одолевали превосходящего нас числом и оружием противника: или, мэркитов, татар, кэрэитов… Но ныне на нас идет враг, превосходящий нас неоднократно. В тойоны нам нужно выбирать не молодых и не старых, а тех, в кого будут верить все, от мала до велика.

– Надо готовиться к долгой войне, – коротко сказал Аргас.

– Кто будет мэгэнеем, решит хан, – подвел черту разговору Мухулай. – А до той поры задачу подобрать сюняев, подготовить тысячу к военным действиям я возлагаю… на Аргаса.

Старый охотник и воин казался себе недостойным звания мэгэнея даже на время, но в беспрекословном повиновении перед вышестоящим в роду опустился на правое колено, склонил голову:

– Ты сказал, я услышал.

После сытного обеда и решенного дела подоспела пора испить архи: пошла чаша по кругу…

* * *

– Догор, зайдем ко мне, – по обыкновению широким жестом под-хватил Аргаса под локоть Мадай, когда тот отвязывал узду своего коня.

– Зачем? – Аргасу не нравились молодецкие выходки Мадая, который, ко всему прочему, еще и выглядел старше своих почтенных лет.

– В кои-то веки заделались тойонами: я – сюняй, как ни говори, а ты вообще… считай, мэгэней! Это дело надо отметить!..

– Полвека тебя знаю и не могу понять: ты и впрямь такой или прикидываешься? Страшная война на подходе, а тебе все хаханьки!.. Ну, скажи, зачем ты выскочил вперед других в разговоре с Мухулаем?..

– Я и сам не понимаю, сказал, а потом думаю: чего это я ляпнул!

– Аргас, сделай его сюн алгымчой – охранной сотней, – встрял в разговор Усун. – Потрясет свое толстое пузо день и ночь в седле, может, поумнеет!..

Усун подтянул потуже подпругу и поскакал в сторону своего стана. Аргасу и Мадаю было по пути. Они помчались рысью по безбрежной заснеженной степи. Солнце уже садилось за край земли, но еще лило свой вечерний тихий свет, рассыпаясь искорками в каждом хрусталике талого снега.

– Чох, чох!.. – припустил галопом коня Мадай и, оглядываясь и посмеиваясь, высоко взмахивая плетью, стал уходить вперед.

Аргас вздохнул было, придерживая рванувшегося вслед коня, не желая участвовать в детских шалостях старого друга, но тотчас взыграло, застучало в нежданном мальчишечьем азарте сердце, пятки сами шлепнули скакуна по бокам, взметнулась плеть, и с гиканьем, припав к гриве, он понесся, полетел, словно выпущенная из тугого лука стрела.

– Чох!.. – кричал в небеса Мадай, которому склониться вперед мешал живот, и он скакал как бы отвалившись назад. Но при этом ему удавалось быть ловким и держаться крепко в седле.

– У-ра-а!.. – поравнялся с ним Аргас.

– Ура! – поддержал его воинственный клич Мадай. Так, бок о бок, их кони взбежали на пригорок. Но на самой вершине конь Аргаса резко пошел вперед…

– Подожди, догор, сдаюсь! – взмолился Мадай.

Аргас проскакал по дуге и, останавливаясь, вздыбил коня– ну, чисто юнец! Вздыбил коня и Мадай, показывая, что он хоть и поотстал, но удали пока еще хватает!.. Смеясь, друзья съехались, дальше им было в разные стороны.

– Ну что, догор, может, все-таки завернешь ко мне, – в глазах улыбающегося Мадая появилась печаль, – а то и впрямь, удастся ли нам еще посидеть спокойно за чаркой архи, потолковать…

* * *

Возле сурта старых воинов-охотников встретили два сына Мадая, приняли поводья.

– Дай Бог нашим детям такой жизни, какую прожили мы… – сказал в умилении Мадай.

– Мы жили, вечно защищаясь, жили в страхе. Мы не развязали ни одной войны.

– Разве это плохо?..

– Это было бы хорошо, если бы мы сейчас были сильнее найманов. Наших детей может ждать иная слава!..

– Дай-то Бог, дай-то Бог…

Парни даже не вошли в юрту. Пока друзья усаживались, очень молодая и красивая женщина поставила перед ними кожаную чашу с сушеными молочными пенками и белые глиняные пиалы, доставшиеся Мадаю после битвы с или. Женщину можно было принять за дочь или невестку Мадая, но по тому, как тот оскалил в масленой улыбке свои лошадиные редкие зубы, стало ясно, что это его младшая жена. «Он и пригласил для этого, – подумал Аргас, – чтобы погордиться молодухой…»

– Ты суровый человек, Аргас, – заговорил Мадай, подливая другу чай, – а мне, если честно, всю жизнь больше нравилось спать со своими женами и кочевать со скотом…

Щемящей негой обдало сердце Аргаса: с малых лет ему рисовалось счастье именно таким – степной костер, табун лошадей вдали и нежные, ласковые глаза любимой рядом… Но большую часть жизни он провел в седле, с колчаном за спиной и острой саблей на поясе. Как, впрочем, и Мадай… Помолчав, отхлебнув чайку, Аргас сказал то, о чем любил думать:

– Что наша жизнь в сравнении с задачами рода?..

– Ты думаешь, мы одолеем найманов?

– А разве у нас есть выбор?

Молодая хозяйка подала парящееся мясо на огромном блюде. Мадай и Аргас, вооружившись длинными отточенными ножами, принялись за него со страстью: у Мухулая им было не до еды…

– Ты решил уже, кого можешь предложить в сюняи? – не оставляла забота Аргаса.

– Пока одного могу предложить…

– Кого?

– Твоего сына, Мэргэна.

– Зелен еще!..

– Зато и ловок, и на глаз острый!.. Его хоть сейчас арбанаем можно ставить!..

– Рано, рано, – Аргасу трудно было быть категоричным.

Подоспели бозы – мелко рубленное мясо в тесте, – приготовленные на пару. Мужчины откусывали края, с чмоканьем выпивали наваристую жидкость, а уж потом поедали бозы. И только теперь, когда муж и гость насытились, молодая хозяйка подала бурдюк с архи.

– Говорят, что в стране большого холода люди сначала пьют, а потом едят… – проговорил Мадай, наполняя чарки.

– У разных племен – разные обычаи. Но наши предки были умными людьми!..

Помянули в молчании великих предков: сначала, как водится, окропили архи землю, точнее, кошму, на которой сидели, плеснули на четыре стороны духам, выпили… Терпко-кисловатое архи налило приятной тяжестью ноги и сладко затуманило голову. Аргас невольно глянул искоса на красивую молодуху, мелькнула мысль, что и он еще вполне мог бы… Но тотчас отсек ее, сдавил невидимыми перстами сердце: не только поддаваться соблазнам, даже думать о подобном не время!..

– А все-таки, Аргас, мы были с тобой не последними людьми в роду! – поднял воодушевленно чарку Мадай. – Нам есть чем гордиться!

– Гордиться… – как-то опечаленно задумался Аргас. – Если мы и можем гордиться, то только тем, что принадлежали великому роду.

Подняли чарки за великий род.

– Догор, ты меня, конечно, прости, – пьянея, проговорил Мадай, – но ты можешь сегодня, хоть один вечер, не думать о том, что будет завтра, что нас всех ждет… а просто посидеть, порадоваться, что мы с тобой вместе, выпиваем, едим… Съешь еще лопатку кулана, а? Какой жирный кулан-то, будто осенний!..

– Прости и ты меня, догор, но не могу… Не могу не думать.

Выпили за землю, которая вскормила их– за Великую степь.

– А почему раньше, догор, мы с тобой никогда вдвоем не сидели, не толковали?.. Жизнь, можно сказать, рядом прошла и как-то все…

Аргас понял, что пора домой: за жизнь они с Мадаем не единожды и выпивали вместе, и толковали…

– Давай-ка, догор, спать, а с утра подумай: кого предложишь сюняями. Испытывать людей будем вместе…

Годы брали свое: по дороге домой, после съеденного и выпитого, Аргас почувствовал смертельную усталость. Подумалось даже, что вот подыщет он арбанаев, сюняев, организует тысячу – и на покой… А в сражениях будет участвовать как рядовой: не потянуть в тойонах!..

Залаяли собаки.

– Кто? – послышался оклик караульного.

– Свои…

– Мегеней! – подобострастно вытянулся караульный. Усталость как рукой сняло: собранным, подтянутым военачальником проехал Аргас.

И только дома, перед старухой своей, единственной женой, можно было вновь расслабиться. Она не спала, как всегда, дожидалась. Мерцал огонь у очага.

– Что поздно? – спросила тихо жена, не переставая мять еще не выделанную кожу.

– Был на совете, – проговорил ей в тон Аргас, все еще погруженный в свои мысли, – а потом завернул к Мадаю…

– Я так и подумала. Поэтому людей уложила, тебя не дожидаясь. А дети так устали после разделки добычи, что толком даже не поели, завалились спать.

– Как младший? Он сегодня хорошо поохотился!

– Спит. Больше не пущу его, у ребенка еще кости не окрепли, а ты таскаешь его наравне со взрослыми.

– Когда окрепнут кости – мозги закостенеют… – пробормотал Аргас. – А что ему сейчас усталость – выспится, и как жеребенок!

Жена приоткрыла чан, и сурт наполнился запахом еды. В круглой деревянной чаше она поднесла мужу шипящие в жире мелко нарезанные оленьи потроха. Аргас принялся есть с таким аппетитом, будто у него с утра не было ни росинки во рту: так было всегда – как ни хорошо, ни сытно кормили в гостях, а из рук жены все казалось вкуснее и лучше. Даже воды она поднесет – и у воды особый вкус!

– Что, снова война?

Аргас даже вздрогнул от неожиданности: старуха, казалось, научилась слышать его мысли…

– Да, тревожно… – ответил он уклончиво.

– О, горе горькое, – вздохнула жена, – никак не дают нам пожить в спокойствии…

Аргасу стало нестерпимо жаль ее, за годы совместной жизни он тоже стал понимать мысли жены – ее дума была о детях, о сыновьях…

– Мы сильны, но немногочисленны. В этом наша беда.

– Найманы?

– Найманы…

– Большой род, очень большой. И очень богатый…

– Скоро отправляем обоз с сушеным мясом в глубь степей, может, тебе поехать с ним, навестить родных?

Старуха ярче раздула огонь, протянула мужу кусочек обжаренного жира, ветку багульника:

– Нет уж, Аргас, век с тобой прожила, придется – с тобой и помирать буду… – вздохнула, глядя в глаза мужа. Помолчала и вдруг добавила с женской капризностью: – Но если я тебе мешаю, скажи, уеду беспрекословно.

– Как ты мне можешь мешать, когда еда не из твоих рук– уже не еда для меня, чай, налитый не твоими руками, – мимо рта течет!.. Просто хотел, чтобы ты съездила, погостила, распорядилась там чем надо, мало ли что… Мэргэна взяла бы, с родными повидаться…

– А пожалуй, и верно, съезжу, – оживилась жена. – А Мэргэна там и оставлю, все помощь мужская…

– Не мели пустое!.. – вскипел Аргас. – У нукера одна судьба: хороший воин – хороший человек, плохой воин – совсем не человек!..

– Ну, ладно, тогда вернется…

– Нет, – стал непреклонен старик, который сам и предлагал взять Мэргэна, – пусть ходит на учения. А то он не очень-то любит приказы исполнять!..

– Вечно ты так… – проворчала старуха.

Легли спинами друг к другу, как поссорившиеся люди.

– С Божьей помощью до сих пор нам удавалось одолевать врагов, – молитвенно проговорила старуха в темноту. – Не прогневим Бога мы, Бог не оставит нашего великого хана…

Глава третья

Нежданная весть

Мы здесь. И всегда будем. А вы?..

Откуда вы родом? Где берут начало ваши кровные корни?

Не знаете?! Не помните?!

О, бедняги, сироты несчастные без роду, без племени, забывшие свое имя, перекати-поле, не ведавшие предназначения, утратившие судьбу, бродяги заблудшие…

…Но все равно, несчастные, они наши.

Легенды о древних правителях

Чингисхан привычно не спал. В сиянии ночного светила, глядящего за край земли, Тэмучин пытался найти ответ на вопрос, преследовавший его в последнее время: где конец войны?.. Когда-то он, юнцом, думал, – одолеть бы тайчиутов, от которых бегал по всей степи, словно заяц, – и задышал бы вольно!.. Но после тайчиутов были мэркиты, кэрэиты, распри между гольскими родами, а конца войне не видно, более того, кажется, она только еще начинает разворачиваться: чем больше силы твои, тем мощнее идет на тебя противник!..

Весть о новой войне принес знаменитый батыр Уй Хунан, правая рука Алагыс-Тэгина, великого хана онгутов. Уже по гулкому, ночному лаю собак, которые нюхом чуют звание и положение человека, Тэмучин понял, что прибыл не простой вестовой. А когда караульный сообщил, что это батыр Уй Хунан со срочным посланием от Алагыс-Тэгина, Чингисхан уже знал, о чем пойдет речь. Поэтому, несмотря на ночь, он решил принять его подобающим образом: в сурте для большого сугулана, где обычно собирался военный совет. Не было у него сомнений и в том, что созвать своих ближайших тойонов ему придется этой же ночью.

Уй Хунан был уже немолод, толст, с седеющими волосами и очень зорким взглядом округлых глаз.

– Слушаю тебя, великий батыр Уй Хунан, – обратился к нему Тэмучин.

– Чингисхан, меня послал к тебе Алагыс-Тэгин, восточный хан онгутов. Алагыс-Тэгин сказал так: «Найман Тайан-хан грозится напасть на тебя войной, унести с собой твой лук. Мне он предложил примкнуть к нему, стать его правой рукой. Но я ушел в сторону».

Чингисхан знал, что рано или поздно придется встретиться в степи с многочисленными и сильными найманами… Но не ждал, что так скоро. Видно, недооценивал он себя: если найманы собирают войска и зовут на помощь Алагыс-хана, значит, видят, что он может стать для них угрозой.

– Хан, – продолжил Уй Хунан, – я выполнил поручение, теперь позволь мне убраться так же тихо, как пришел: путь мой должен остыть, след исчезнуть, словно не человек приезжал, а ночная птица пролетела…

– Передай Алагыс-хану, что я в долгу перед ним! Добро его сам всю жизнь помнить буду и детям своим накажу!.. Благодарю и тебя, батыр Уй Хунан, за твою великую услугу, отодвигающую беду… Не прими за расплату, а прими за знак признания доблести твоей подарки от меня…

Одарил Тэмучин Уй Хунана щедро, дал сопровождающего в дорогу и добрых коней, чтобы, пересаживаясь с одного на другого, можно было день и ночь скакать без передышки.

* * *

Совет той же ночью созвать не удалось. За тойонами были разосланы мальчишки-порученцы, но мало кого они застали в своих суртах: люди охотились, разъехавшись в погоне за добычей по степи. Собрались военачальники только к вечеру следующего дня, после хорошей охоты возбужденные и шумные; последним чуть ли не с песнями ввалился брат Бэлгитэй, улыбаясь всем своим блестящим от пота лицом и радостно щуря мутные от архи глаза. У Тэмучина никогда не получалось быть взыскательным к нему: очень уж тот напоминал ему его дядю, славного батыра Бэлгитэя, в честь которого брат и получил свое имя. Но на этот раз гнев в нем взыграл не на шутку.

– Посмотрите друг на друга… – обвел испепеляющим взором Чингисхан своих военачальников. – Кого вы видите?! Потомков великих монголов или сирое племя, готовое стать дичью для настоящих охотников?!

Тойоны разом притихли. Тэмучин прошелся из стороны в сторону и заговорил, сменив тон:

– Высокие Божества свидетели, что мы никогда не желали чужой крови, не искали ссор и раздоров, не наносили первыми ран. Но зависть, корысть, властолюбие не оставляют врагов наших, желающих сделать нас рабами!.. На этот раз войну нам готовят найманы!..

Единодушный вздох удивления и оцепенения послышался в ответ, и настала гнетущая тишина. Шаги хана нарушили ее, словно стук сердца в обмеревшем теле.

– Время они выбрали неподходящее, – проговорил сдержанный Мухулай, – снег рыхлеет, оседает, а зелень еще не проклюнулась…

– Только охота хорошая пошла! – досадливо махнул горячий Хорчу, будто только в том беда и состояла, что нарушена охота.

– Лошади еще мясо не нагуляли– как на таких воевать?! – озадачился молодой, но знающий себе цену Аччыгый.

– У найманов – тоже не нагуляли. Тут мы равны… – ответил ему Хорчу.

– Равны, да не очень, – осанисто поднял голову Джэлмэ. – Найманы – народ древний, с громкой славой и несметными богатствами. Еще во времена Инанчи-Билгэ-хана, отца Тайан-хана, все роды почитали их как старших братьев, искали у них защиты, справедливости… Вокруг них соберутся множество мелких родов, примкнут к ним и побежденные нами. Каждому из нас придется драться с шестерыми. Нам нельзя быть неповоротливыми!

– Добавь к этому, – согласился Хорчу, – что с ними сам Джамуха!

– Воевать сейчас с найманами – это добровольно лечь на стрелы, – заключил Мухулай.

– И что ты предлагаешь?! – возмутился Аччыгый. – Сдаться без боя, что ли?!

– Зачем? Нужно закружить их по степи, увести в свои земли, хорошо нам знакомые, дождаться лета и начать бить их разрозненные отряды, – развивал тактическую мысль Мухулай.

– Погоди, догор, – захлопал глазами Бэлгитэй, – чего-то я не пойму… Вы что, собрались на наши пастбища, в наши станы, к нашим семьям привести найманов?! В свое гнездо орла?! Да вы что?! Налететь на них немедля, пока они собираются, да и делу конец! Они же уверены, что мы будем сидеть и дрожать здесь! А мы опередим, и на их земле им по головам-то!

Все рассмеялись. Но тут же стало ясно, что подвыпивший Бэлгитэй сказал не последнюю глупость. А по тому, как посмотрел хан на Бэлгитэя, словно через него, вдаль куда-то, было понятно, что и Тэмучин услышал в словах его разумное зерно. Но Чингисхан до поры до времени старался не выказывать своего отношения к чему-либо, тем более во время общих обсуждений.

Бэлгитэй из обороны развернул мысли тойонов в сторону нападения.

– Сердце мое с Бэлгитэем! – первым поддержал его Аччыгый.

– В самом деле, если мы победим найманов на нашей земле, то ничего, кроме походного снаряжения, нам не достанется! – возмутился Хорчу. – А если мы одолеем этих богатеев на их земле – мы же такими станем богатыми! – Хорчу схватился за голову и вытаращил глаза.

Тойоны дружно расхохотались.

– Вот молодец! – воскликнул Джэлмэ. – Война еще не началась, а он уже добычу считает!

Тэмучин проговорил вдруг серьезно:

– Каждый монгол достоин того, чтобы быть ханом в средe другого народа.

Простые слова Чингисхана странным образом тронули души его тойонов, они вновь затихли, устремив на своего вождя вдохновенностью наполненные взгляды.

– Преимущество найманов очевидно, – продолжил после паузы Тэмучин. – А в чем наши выигрышные стороны?

– Скорость, – сказал Джэлмэ, – большая часть их войска – пешие, они не смогут за день пройти более чем два кеса в день…

– Конники их тоже медлительны, – добавил Хорчу, – они не меняют лошадей в пути и перед боем.

– Наши луки бьют за пятьсот шагов! – заметил Аччыгый. – Таких луков нет ни у кого! Наши передние луки пробивают любые доспехи, а задние легки – наши женщины стреляют из них не хуже мужчин!

– Я говорил о том, что нам лучше увести найманов в глубь наших, хорошо знакомых нам земель и там закружить, размотать, растерзать их войско, заставить потерять цельность: ведь большое количество – это еще и обуза! – подал голос Мухулай. – Но так же можно действовать и при нападении: бить, собравшись в кулак, в отдельные, наиболее слабые места их войска и, не ввязываясь в большую драку, мгновенно рассыпаться по степи.

– А к тому времени, – взахлеб подхватил Джэлмэ, – когда к месту нашей атаки найманы подтянут пополнение, мы должны уже собраться и нанести удар там, где нас не ждут!

Порешили: самое важное в подготовке к войне – кони и луки. На каждого воина должно быть по три лошади, луки нужны тяжелые и легкие, причем особое внимание важно уделить подготовке хорчу – лучников, умеющих пользоваться силой и направлением ветра.

– С утра завтра людей не тревожьте, – сказал на прощание Тэмучин, – пусть день поохотятся вволю, а к вечеру соберите своих тойонов. Нужно уплотнить ряды мэгэнов, сюнов, арбанов.

…Третью ночь дуновение войны волновало степь. Наедине с мертвящим сиянием полной луны, в ясном зове предначертанной ему судьбы, Тэмучин отвечал на свой вопрос: «Конец войне для него там, где конец мира…» И вздыхая, обреченно, с умилением и любовью думал о великой своей защитнице и советнице, о матери, его родившей.

Глава четвертая

Ожулун, дочь племени олхонуто

§ 60. От Оэлун-учжины родилось у Есугай-Баатура четверо сыновей: Темучжин, Хасар, Хачиун и Темуге. Родилась и одна дочь, по имени Темулун. Когда Темучжину было девять лет, то Чжочи-Хасару в это время было семь лет, Хачиун-Эльчию – пять лет, Темуге-Отчигин был по третьему году, а Темулун – еще в люльке.

Сокровенное сказание монголов. 1240 г.

Отец Ожулун Хордойон-батыр был одним из самых уважаемых людей среди олхонутов. Правда, почетную прибавку к имени «батыр» ему никто не присваивал, ибо не было у олхонутов хана, который раздавал бы чины и почести. Племя это не имело и настоящего войска. Олхонуты никогда не жили вместе, оградившись на отвоеванной земле от других народов; они жили порознь, рассыпавшись между иными родами-племенами по всей великой степи. Стоило боевитым и своенравным родам начать тяготиться соседством с олхонутами, последние тотчас перекочевывали, уходили и даже убегали. Когда на их пути попадались коварные люди, творившие по отношению к ним черные дела, обманывавшие, грабившие, они никогда не преследовали таковых. Что толку усугублять вражду, если не имеешь сил объединить всю степь?

Во все века люди пытались не объединить, а разделить эту широкую, казалось, бескрайнюю степь, обильно поливая землю собственной кровью. Что касается олхонутов, то для них опасность всегда грозила не со стороны великих, многочисленных народов, но шла от племен, подобных себе, таких же перекати-поле. Впрочем, не только человеческая алчность гнала олхонутов по белу свету, им приходилось кочевать в поисках лучших пастбищ, жизнь равнинных степняков менялась, будто стремительное течение горной реки.

Ожулун была еще совсем девчонкой, когда мужчины стали невольно засматриваться на ее стройный стан и нежный лик, а старцы улыбаться и кивать с таким удовольствием, будто пред очи им являлась их далекая горячая юность. Только великий скакун, равных которому, по признанию старцев, не было столетие, мог сравниться с обожанием, поклонением всего рода, выпавшим на долю прекрасной Ожулун.

Когда Ожулун достигла возраста, уважаемые люди племени собрались вокруг отца ее Хордойона-батыра, понимая, что настала пора породниться с самыми знатными и могущественными: всё хорошо обдумав и посовещавшись, с выгодой для всего рода приняли решение сосватать красавицу за Еке-Чилэди – младшего брата одного из самых достопочтенных мэркитов Тохтоо-Бэки. Вопрос скоро был решен: стоило Еке-Чилэди раз взглянуть на Ожулун – знатнейший из могущественных мэркитов Тохтоо-Бэки прибыл с ужином сватовства к отцу ее, отдавая поклон всему роду олхонутов.

Большой свадебный пир раскинулся на высоком берегу реки. Великие роды не погнушались мелкими племенами, приветив на празднестве всех в округе. Знатное угощение должно было показать, что теперь олхонуты не по зубам, не чета тем, кто по отношению к ним таил корыстные цели, всяким там малым племенам «перекати-поле»; теперь их берет под свое крыло великое племя мэркитов!

Странно, хоть и была на том пиру Ожулун словно во сне, но знала: все это, уготовленное ей как испытание, временно, настоящее впереди, – главное, настолько огромное, что может раздавить… И тогда уже ее влекло, манило и заставляло волноваться, содрогаться тревожно это неведомое будущее, наполнять покоем веры в свое предназначение, в высокую судьбу Айыы, ведущую по уготовленному пути, рыдай не рыдай.

С замужеством Ожулун стала воспринимать свое прошлое словно сквозь марево. Отец, мать, братья и сестры, их жизнь в вечных заботах и нуждах были никак не сопоставимы с новой жизнью, наполненной богатством и достоинством. Зато все явственнее, будто это и было подлинной жизнью, стал приходить на ум сон, который привиделся ей лет в десять.

…Вдруг наполнилась степь таким светом, что стало больно глазам. И словно из этого сияния появилась на диво красивая, необыкновенно статная, удивительно нарядная женщина. Она плавно, зовуще протянула руку, и маленькая Ожулун, замерев от неизъяснимой радости, подала ей навстречу свою ручонку. Прекрасная женщина повела Ожулун за собой – а под ногами оказалось песок не песок, снег не снег, что-то зыбкое, колыхающееся, будто клубы тумана, так что при каждом шаге обмирала душа… Впереди, сквозь слепящее сияние, Ожулун увидела высокого, белого, как лунь, старика, который вел навстречу мальчика ее лет… Они приблизились, старик мягкой-мягкой ладонью ласково провел по волосам Ожулун, тепло посмотрел на мальчика, а потом соединил их руки. Не то от света, не то от смущения она не могла глядеть в лицо мальчику, замечала лишь, что он совершенно не похож ни на кого из тех, кого видела она до сих пор в степи: в глазах его отражалось небо, а волосы отливали солнцем… В эти мгновения все ее существо словно перелилось, стало единым целым с его нежной и крепкой ладонью. Старик что-то говорил, шевелилась белая его борода, но одно слово ясно осталось в памяти Ожулун: «Благословляю!»

Проснувшись, она вдруг зарыдала в голос, потому что не хотела, не хотела уходить из этого сна, не хотела понимать, что это только сон!.. Мать взяла ее на руки, как маленькую, качала, гладила, что-то ласково приговаривая. Поднялась и бабушка, развела среди ночи огонь, заварила травы и стала бормотать заклинания. «Может, злые духи проникли в нее, растравили душу ребенка?» – забеспокоился дедушка.

А бабушка, напоив своим отваром, попросила рассказать сон. И выслушав, она изрекла в задумчивости: «Никому больше не рассказывай свой сон. И как бы ни крутила тебя в будущем жизнь, как бы ни было сложно, никогда не иди наперекор судьбе. Высокие Айыы, Всемогущие Боги, если ты сама не сойдешь с уготованной для тебя дороги, всегда будут охранять тебя…»

По весне мэркиты, не считаясь со многими переходами и водными переправами, решили увезти новую невестку в свои обетованные земли. Боги были благосклонны и наделили природу той поры ярчайшим благоуханием!

Путников не встречал степной пронзительный ветер, не поджидали весенние похолодания; стада оленей и сайгаков кружили рядом, становясь легкой добычей, стаи гусей и уток летели тучами… В изобилии и благолепии природы можно было без опаски идти по земле любого рода иль племени: никто не хотел потерять предрасположенность Богов!..

До середины пути Ожулун провожали мать с отцом, младший брат и дяди по отцу, там простились, и они пошли обратно. А мэркиты решили остановиться для отдыха на высоком яру реки Онон. Чилэди с тремя нукерами отправились искать брод. Служанки и молодой караульный занялись приготовлением пищи, а Ожулун пошла прогуляться по берегу.

Ожулун выросла на берегу великого озера, а потому дыхание водных просторов наполняло ее грудь радостью и силой. Красота, сочность жизни ощущались в каждом проявлении ее! Как интересно было наблюдать за резвящимися на залитом половодьем лугу стаями перелетных птиц! А сколь прекрасна степь, как бы на глазах покрывшаяся зеленым ковром, расцвеченным чудесными цветами!.. Даже трудно представить, что уже через какой-то месяц эта дивная степь станет бурой, от жары и зноя будет трудно дышать, и все живое словно бы вымрет.

А вот бы узнать, куда улетают эти прекрасные, разные птицы?! Что за удивительные земли, озера и реки их ждут, если они поднимают и уводят туда свои выводки каждый год? И почему возвращаются вновь?..

Ожулун, сняв кожаные сапожки, шла по кромке воды, когда из-за молодых порослей камыша с громким хлопаньем крыльев поднялась стая лебедей. Лебеди, выстраиваясь косяком, пролетали очень низко, так что Ожулун видела их круглые глаза, красные лапки. Вдруг птица, летевшая первой, вздрогнула, издала гортанный, какой-то совершенно человеческий крик и камнем понеслась вниз. Следом из камышиных зарослей взметнулась вторая стрела, не задев птиц, с высоты она впилась в подножие ствола засохшей ивы. Ожулун выдернула из дерева стрелу, наконечник и оперение которой были невиданной формы и изящества.

Камыши зашевелились, захлюпала вода под чьей-то поступью… Ожулун спряталась за дерево. Снизу на берег в несколько прыжков поднялся парень. Был он в высоких торбазах, чтобы бродить по воде, на плече висел небольшой лук, за спиной колчан, полный стрел с дивным опереньем, а на золоченом поясе жарко отсвечивали на солнце украшенные драгоценностями ножны и рукоять ножа, тут же висело огниво.

А разглядев лицо парня, Ожулун едва удержалась на ногах: был он действительно наружности весьма редкой в степи. Светлые золотистые волосы вились тугими кольцами, на белом лице играл румянец, глаза отливали небесной голубизной…

Наваждение или явь, но это был тот самый мальчик, которого видела она во сне десятилетней девочкой, только, как и она, повзрослевший…

Парень поднял убитого лебедя, громко хохотнул и подпрыгнул, как маленький, выдернул стрелу, вложил в колчан, стал искать глазами вторую стрелу… И увидел ее, прячущуюся за ивой… Ожулун вышла из-за дерева, держа в руке его стрелу:

– Ты чуть не убил меня.

Парень смотрел на Ожулун, изумленно ширя свои и без того огромные светлые глаза, будто и она ему казалась наваждением.

– Я… – молвил он наконец, – я стрелял в поднимающихся в небо лебедей, а стрела, как в сказке, привела к царевне-лебедь.

– Ты промахнулся, а я подобрала твою стрелу.

Она протянула ему стрелу и пошла прочь.

– Подожди!.. – воскликнул он. – Поверь, я не встречал девушки краше тебя, откуда ты, кто ты?

– Какая же я девушка, разве не видишь?! – Ожулун тряхнула двумя косами – знаком замужней женщины.

– Я вижу. Но почему я тебя здесь встретил, если не привели тебя сюда Боги?

И опять покачнулась Ожулун, услышав то, что давно ждала.

– А ты кто таков? Степной разбойник? Или, может, вор?

– Я военачальник. Зовут меня Джэсэгэй, а звание мое батыр, – парень чуть улыбнулся.

– Как же, такой молодой, ты смог получить столь высокий чин?

– После весенней войны мне присвоил его Амбагай-хаган.

– Ну, раз ты такой большой тойон, наверняка имеешь несколько жен?

– Нет, матери пока только ведут переговоры.

– А ты тем временем хочешь погнаться за замужней женщиной?

– Жен выбирают матери, таков закон, а тебя я полюбил с первого взгляда.

Ожулун отвернулась, чтобы скрыть жар, подхлынувший к лицу.

– Скажи свое имя!

– Ожулун…

– Ожулун?! Как странно… Будто я уже слышал его, будто я знал его с малых лет!..

– И мне кажется, что я тебя знаю, – проговорила Ожулун, – я тебя видела во сне, в детстве.

Джэсэгэй приблизился, смотрел в глаза, словно хотел в них раствориться, но не касался ее. Она слышала его дыхание, чувствовала тепло, и как тогда, в детском сне, ей начинало казаться, будто она переливается, перетекает в этого необыкновенного юношу…

– Прощай, – Ожулун стремительно зашагала прочь.

– Ожулун! Я найду тебя! Отвоюю у любого племени или народа! – прокричал он. – Скажи только «да»!!!

– Да… – услышала она с недоумением свой голос и бросилась бежать.

Под чанами уже горел огонь, издали вкусно потягивало готовящейся пищей. Слуги в предобеденной суете, похоже, даже и не заметили, что она отлучалась. Чилэди с людьми еще не вернулись.

«Да не сон ли это был вновь?.. – начинала сомневаться в случившемся на берегу Ожулун. – Как же я, замужняя женщина, могла так разговаривать с первым встречным?! Но ведь он же не первый встречный – он тот, кого еще в детстве нагадала судьба!.. А судьбе нельзя перечить, говорила бабушка!.. Что будет? Что ждет меня? Что нас ждет?! Нет, нет, что со мной, нельзя так, я же замужняя женщина!..»

Ожулун, словно в забытьи, сидела перед огнем, языки которого напоминали золотые кудри встреченного на берегу парня, уголья вспыхивали его глазами, такими родными, давно-давно знакомыми…

– Переночуем здесь, – ударом кнута врезался в ее грезы голос, она вздрогнула, хотя и не сразу поняла, что это был голос мужа.

Чилэди спрыгнул с коня, передал поводья своему человеку.

– Брод мы нашли, но очень далеко, а коням надо передохнуть, – присел он, улыбаясь, напротив Ожулун, сомкнул в своих ладонях ее руки. – Отправимся с утра пораньше.

Его дочерна смуглое лицо блестело от пота. В сознании Ожулун мелькнула картина предстоящей ночи, сердце стиснуло от ужаса, но что самое страшное – ей показалось это грехом неверности перед тем, которого она против воли своей называла в мыслях суженым!..

– Нет! – вспыхнула Ожулун. – Давай отправимся сейчас! Или переправимся на другой берег вплавь и там заночуем?!

– Что с тобой? Ты чего-то боишься?! Тебя кто-то напугал?! Тут был кто-то?! – обратился он к старому слуге Нахаю.

– Кому тут взяться… – развел руками Нахай. – В это время людей бояться не стоит.

– Дичи полно, – поддержала мужа старуха Маргаа, – от сытости даже хищник обретает добрый нрав.

– Так что с тобой? Почему тебе не нравится здесь? – Чилэди вновь посмотрел на Ожулун.

– Нет-нет, – отвела она взгляд, – нравится. Просто почему-то захотелось на тот берег…

– Ладно, – по-отечески улыбнулся муж. – Пообедаем и отправимся в путь. Еще не поздно. Переправимся и переночуем на том берегу.

У Ожулун не то в глазах потемнело, не то она их просто закрыла от стыда: лучше бы Чилэди не был так заботлив…

– Не искупать бы невестку, – улыбнулась Маргаа. – Ей продолжать великий род, а вода еще холодная…

– Я с людьми отправлюсь вперед: одни подготовят переправу, а другие переправятся на тот берег и начнут разводить костры, чтобы к прибытию молодых все было готово. Но прежде надо накормить людей.

Челядь, как условились, двинулась сразу после обеда. Ожулун провожала их взглядом в непрекращающейся тревоге. Но уже скоро на противоположной стороне реки, вдали, заполыхали огни. Она успокоилась.

Чилэди тем временем сам запряг лошадь, усадил, легко приподняв, жену на арбу. Сел верхом на своего скакуна, а поводья упряжи привязал к седлу. Ожулун прилегла на мягкое ложе из овечьих шкур и под мерное покачивание задремала.

Проснулась в страхе: из-за укрытия арбы не было видно, что происходит снаружи – земля, казалось, гудела под топотом копыт, воздух раздирали чужие воинственные кличи. Она, едва удерживая равновесие в подпрыгивающей арбе, приоткрыла завесу. Чилэди нещадно хлестал коня, устремляясь к реке. Лошадь в упряжке неслась следом, вытянувшись как стрела. А наперерез мчались всадники! Того, который был во главе их, она не могла не узнать…

Чилэди на скаку выхватил лук и стрелу из колчана. Сердце Ожулун вздрогнуло – она испугалась, но не за Чилэди…

– Нохо! – хрипло и густо прокричал один из всадников. – Только попробуй выстрелить, безмозглый мэркит. Выпустишь одну стрелу, получишь семь!

Чилэди взревел как зверь и натянул тетиву: он был настоящим воином.

– Не надо! Не надо, Чилэди! – вырвалось из груди Ожулун. – Видишь, сколько их. Что ты можешь сделать один?! Не губи свою жизнь! Не губи ее из-за меня!

Чилэди замер на мгновение, приподнявшись в стременах: на берег реки взметнулись из низины верховые – его люди!.. Но это была пустая надежда – вражьи всадники стояли цепочкой, отрезав путь.

– Мы не тронем ни тебя, ни твоих людей, ни твое добро, – проговорил их командир. – Мы пришли за той, которую ты везешь на арбе.

– Уйди с дороги! – вновь вскинул лук Чилэди. – Я получу семь стрел, но в тебя я успею выпустить свою!

– Я не стою твоего светлого дыхания, Чилэди, – еще раз остановил его голос жены. – Девушку, подобную мне, гораздо лучшую, ты найдешь в каждом сурте. Если Бог не хранит наш союз, значит, у нас разная судьба. Не надо идти судьбе наперекор.

Чилэди глянул на нее в оторопи странной, как бы невидяще, потом на командира всадников, на Джэсэгэя, обмяк весь, сжался, ткнулся лицом в гриву коня, резко, то ль со стоном, то ль с криком орлиным взмахнул саблей, отсекая поводья арбы, и так, накренившись, помчался во весь опор, не разбирая пути… Конные молча расступились перед ним. Не приостановившись возле своих, Чилэди с ходу бросился в воду и пустился с конем вплавь на другой берег.

Ожулун резко сомкнула полы арбы, оставшись в полной тьме: она еще не вполне понимала, что произошло, – не могла поверить, что извечный зов высокой судьбы Айыы так внезапно изменил ее жизнь. Было удивительно: только что она была женой мэркита Чилэди, и уже не его жена. А чья? Пока ничья. Что же будет? Что ждет ее? Оп-равдается ли до конца давнее видение или судьба готовит ей уловку?

Полы арбы резко распахнулись, ударил свет в глаза.

– Я пришел к тебе, Ожулун.

Как и тогда, во сне, она увидела Джэсэгэя в лучах слепящего солнечного сияния: сверкала кольчуга, искрился островерхий шлем, и ниспадающие золотистые кудри казались небесными…

– Ты ждала меня?

– Да.

Теперь Джэсэгэй взял поводья упряжи, а рядом с арбой, по обе стороны, поехали, как догадывалась Ожулун, родные его братья: один совершенно юный, безусый еще, но очень плотный, крепкий парень, другой – уже немолодой.

– Эх, братишка, какую девушку мы отбили у этих мэркитов! Глаз не отвести! – восторженно восклицал первый.

– Не думай, дитя, что ты попала в полымя, – утешающе говорил второй. – Ты нашла свое счастье! Мой брат Джэсэгэй – отпрыск великого рода, стать одной из его жен – честь для любой девушки! А недавно сам Амбагай-хаган присвоил ему звание батыра, достающееся только лучшим из лучших!

Она сидела в углу арбы, смотрела на реку Онон, привораживающую своим мерным течением, в голове проносились видения детства, свадебного пира, вставало перед глазами скорбное лицо Чилэди, уже такого далекого, совершенно чужого, что даже было страшно представить. А не случись все это, не явись Джэсэгэй, неужто так и прожила бы она?

Вдруг подступил комок к горлу, хлынули слезы, и она ничего не могла поделать с собой, заплакала, зарыдала в голос, со всхлипами и стоном. И, словно переживая вместе с ней, заволновалась река, тревожащая рябь пошла по водной глади.

– Посмотри, брат! – в изумлении промолвил младший, Бэлгитэй. – Само небо от голоса ее закручивает вихри…

– Может, это знак? Может, пока не поздно, пока не начались другие бедствия, вернуть ее?.. – продолжил старший, Ньыкын-Тайджи.

– Нет, убай. Мне беда с ней не страшна, – повернулся к Ожулун с улыбкой Джэсэгэй. – Ожулун, милая, почему прекрасные твои глаза полны слез, почему вздрагивают в горечи твои чудные губы, о чем скорбит твой певучий голос?

Ожулун хотелось ответить, что она плачет от счастья, но стыдно было признаться в этом при всех, стыдно было за свое счастье перед далеким уже, но не забытым еще Чилэди, и вместо ответа она лишь всхлипнула громче и закрыла лицо руками.

– Тогда условимся так, – посуровел Ньыкын-Тайджи. – Пока отвези девушку в свой сурт, а мы с Бэлгитэем срочно съездим к олхонутам.

– Зачем?! Я все равно на ней женюсь – на этом оставим разговор.

– Не мели пустое! – стал вразумлять брата Ньыкын по праву старшего. – Ты что, хочешь сойтись с женщиной, будто животное, не узнав, каких она кровей, кто были ее предки?! А если род ее окажется увечным, хворым, а то и с дурной болезнью, передаваемой из поколения в поколение?! А ведь она должна стать твоей старшей женой – женой-хотун!

– Да не ослеп ли ты, брат мой? Разве белое ее лицо, ладный стан, ее движения и манеры не говорят тебе о том, что эта девушка доброго, почитаемого рода-племени?! Бэлгитэй, скажи ты хоть слово!

– Что говорить! По мне, так будь она самого последнего рода – красивей девушки я не видел!

– Вижу я и понимаю все не хуже вас… – пробормотал Ньыкын-Тайджи, вздохнув. – Но надо съездить, надо переговорить с родными. Надо, чтобы все было по-людски. Если твои дети не будут знать и чтить предков матери своей, тогда не уповай и ты на высокое потомство, которое может прославлять твой род в веках! Да и сам ты, в двадцать лет получивший чин батыра, рядом с безродной женой можешь стать перекати-полем – вольным, свободным, но без родных и близких!

Вскоре послышались первые признаки человеческого жилья – лай собак, блеяние баранов, мычание коров. Взгляду Ожулун открылась просторная низина со множеством суртов, окруженных для обороны цепью арб и кибиток.

– Плачь громче, – вдруг со смехом сказал Бэлгитэй, – сейчас все сбегутся посмотреть, кого это мы привезли!

И Ожулун, чуть всхлипнув, тотчас замолчала, и просветлел лик ее, будто не было слез, да и небо – о, чудо! – сразу же прояснилось, и опускающееся за станом солнце словно бы распахивало молодым свои объятия.

– Не девушку ты, брат, нашел, – зарделся в улыбке юный Бэлгитэй, – а чудо!

Остановились у белого сурта в центре. Ожулун поглядывала вокруг, пряча глаза, ожидая, что действительно все сбегутся, станут рассматривать и расспрашивать, но у этого племени, видимо, были другие обычаи: люди продолжали заниматься своими делами.

– Приехали, Ожулун, – подал ей руку Джэсэгэй. – Войди в мое жилище.

Ожулун хотелось одного – быстрее скрыться с глаз людских. Но она подала неспешно руку, степенно спустилась с арбы, сдержанно улыбаясь.

Джэсэгэй, не выпуская руки, ввел ее в сурт. Следом ввалился с тяжелой ношей Бэлгитэй, кажется, прихватив с собой сразу все тюки и сундуки с приданым.

Увидев брошенными посреди чужого жилища вещи, так любовно собранные ее матерью, которая где-то далеко сейчас и ничегошеньки не знает о ее судьбе, Ожулун опять разрыдалась, припав к тряпью, пахнущему родной стороной.

Джэсэгэй потоптался рядом и вышел. Тотчас вбежали две девушки, стали оглядывать Ожулун со всех сторон, щебетать.

Ожулун при них не стеснялась плакать, а наоборот, повернувшись к ним, стала искать сочувствия и понимания.

– Посмотри, Алтынай! – воскликнула одна из них с китайским говорком. – Просто диво, как она хороша!

– Да, Хайахсын, она прекрасна!

– А как стройна, какие у нее длинные косы! – восхваляя, утешала китаянка Хайахсын. – А шея просто лебединая!

– И где только брат мой разыскал такую красавицу, сравнимую только с Божьим оленем! – в тон ей говорила Алтынай.

– Ну, что ты, не надо плакать! Радоваться надо, что стала люба такому парню, как Джэсэгэй! Любая девушка почитала бы это за счастье! Только бы уговорить стариков! – искренне озабоченная, Хайахсын повернулась к Алтынай.

– Мой младший брат любимец всего рода. Матери не станут противиться его желанию. Только не смей тогда плакать, когда они будут смотреть.

При этих словах вернулся Джэсэгэй. Девушки бросились вон, игриво переглянувшись. Ожулун не хотела, чтобы парень видел ее заплаканное лицо, отвернулась в показной сердитости.

– Ожулун… Ожулун, повернись ко мне. Я хочу видеть твой небесный лик, хочу смотреть в твои чудные глаза!

– Не повернусь… – выговорила она с трудом.

– Но почему? Почему?! Что случилось?! Чем я обидел тебя?!

– Ты поймал меня среди поля, силком, как дичь!

– Но ты же сама сказала «да»…

– Я не поняла… Я сказала «да» потому, что твой образ виделся мне в детском сне, как предсказание судьбы, но я не думала, что ты налетишь кочетом на нашу повозку и… и заберешь меня, как добычу!

– Выпущенную стрелу не вернешь, – ответил Джэсэгэй спокойно, но голос его выдавал сдержанное чувство влюбленности. – Подумай до возвращения Ньыкын-Тайджи. Если не согласишься стать моей женой, отвезу тебя обратно к родным. Отправлю богатые дары твоему мужу, чтобы простил за своеволие и ошибку. Что еще остается виноватому?!

Затем он повернулся к выходу так резко, что пламенем взметнулись его светлые волосы, и вышел из сурта стремительный и прекрасный, словно видение!..

Джэсэгэй больше не появлялся. Время для Ожулун стало тянуться необыкновенно медленно. День не кончался, а с долгожданной ночью не забирал сон. Она лежала с открытыми глазами, смотрела во тьму, и ей виделось, как отец, выслушав весть от Ньыкын-Тайджи, выгоняет в страшном гневе незадачливого свата со двора! Тот возвращается, низко свесив голову… И Джэсэгэй отвозит ее к родителям. А дальше что? Неужели век вековать с Чилэди, если тот еще возьмет ее, оскорбленный… Ах, зачем, зачем она испытывала судьбу, вертящуюся по высшему предсказанию?

Лишь к утру второй ночи она сама не заметила, как заснула. И в сладкой неге, в слепящем сиянии солнца привиделся ей мальчик, очень похожий на того, из детского сна. С такими же светлыми, спадающими на плечи волосами, только пошире костью и с недетским, будто обозревающим все видимые с небес земли взглядом. Проснулась она в необычайной легкости, радуясь пробивавшемуся в куполе сурта свету.

– Дитя мое, – словно продолжение сна, вошел в сурт Ньыкын-Тайджи, – весть о случившемся в степи долетела до твоих родителей раньше, нежели принес ее я. Они уповают на судьбу. Теперь слово за нашими стариками. Я отправляюсь к ним. А ты соберись, принарядись – поглядят на тебя ласково старухи, все решится добром.

Тут же прибежали Алтынай и Хайахсын с двумя девушками, стали прихорашивать, наряжать Ожулун: одни расчесывали, заплетали ей косу, другие примеряли, надевали украшения…

– Идут! – заглянула пятая девушка.

Все они мгновенно исчезли, словно растворились.

Медленно и важно вошли в сурт три старухи. Ожулун догадалась, что это матери Джэсэгэя, но какая из них родная, сразу было не понять.

За ними следом вновь появились Алтынай и Хайахсын. На глазах старух они принялись раздевать Ожулун. От неожиданности и стыда Ожулун не могла пошевельнуться. Изо всех сил она старалась сдерживаться, помня предостережение Алтынай: «Не смей тогда плакать»… Но слезы сами покатились по щекам.

Старухи ходили вокруг голой девушки и рассматривали, будто коня при покупке: поглаживали шершавыми ладонями ее тело, щупали суставы. Запустили пальцы в волосы, нашарили шрам, оставшийся после падения в детстве. Зашушукались.

Когда она оделась, начали с пристрастием выяснять родословную. Все интересовало – здоровье отца и матери, предков, положение в роду, почести, склонность характеров… Потом принялись расспрашивать о детстве и юности самой Ожулун, о том, что умеет шить, как готовит…

Она так и не разобрала, какая из старух родила Джэсэгэя: за долгую жизнь вместе они сделались похожими друг на друга, как глиняные чашки, отлитые в единой форме. Старухи как вошли, так и вышли гуськом, переваливаясь, как три гусыни, так ничем и не выразив отношения к избраннице своего любимого сына. Но сердце подсказывало Ожулун, что она им понравилась.

Вскоре вошел Ньыкын-Тайджи, подтвердил ее догадку. Но при этом озабоченно добавил, что Джэсэгэя срочно вызвали в ставку хана.

* * *

В те дни среди монголов распространилась страшная весть.

Амбагай-хаган, который сосватал свою дочь за главу племени Айыр, чтобы породниться и установить мир с воинственными татарами, провожая молодую к ее суженому, пропал без вести на пути к озеру Буйур-Ньуур…

Джэсэгэя вызвали в ставку хагана и поручили отправиться вслед ему. Батыр с тремя сюнами воинов, каждый из которых имел сменного коня, вернулся уже через пять суток, разузнав: Амбагай-хагана подстерегли татары из рода Джогун и отвели его к Алтан-хану. Более того, в степи Джэсэгэй встретил человека из рода бэсиит по имени Балагачы, которого Амбагай-хаган успел отправить перед пленением с посланием сыновьям своим Хабул-хану, Хутуле и Хадаану. Послание гласило:

«Слушайте! Меня, великого хагана народа монгольского, убили выродки степей с черными помыслами, когда я провожал выдаваемую мной замуж дочь. Мстите за меня, уничтожайте их злой дух, пока не будут истерты ваши десять пальцев. Сотрите черный род с лица земли, разбросайте пепел по ветру, превратите в прах и пыль. Сделайте так, заложите тяжкий камень их судьбы, чтобы потомки всех племен и родов в степи проклинали нечестивых за тяжкий грех!..

Это сказал я, великий вождь народа монгольского – Амбагай-хаган…»

Завещание великого хагана сначала огласили в ставке перед большими тойонами, потом отправили вестовых разнести его по всей степи, до самого дальнего костра.

И каждый из монголов, преклонив колено, отвечал завещанию Амбагай-хагана клятвенными словами: «Ты сказал, я услышал!»

Все вокруг закипело подготовкой к войне.

Джэсэгэй-батыр дал распоряжения тойонам-мэгэнэям своего тумэна – десятитысячного войска– и отправился решить вопросы своей личной жизни. Перед войной, конец которой никто не мог предсказать, надо было это сделать как можно скорее. Он еще не знал, что решили старухи, как отнеслись к Ожулун, но хорошо помнил: матери имели виды на дочь одного из почтеннейших тойонов рода тайчиут по имени Сачыхал, вели о ней переговоры.

Как выяснилось, старухам Ожулун пришлась по душе. Но поскольку первая жена становится старшей, женой-хотун, матери были за ту, которую знали лучше: за Сачыхал. Джэсэгэй с этим не согласился.

– Даже взрослому, зрелому мужчине, по обычаю предков, не дано решать свое будущее из одного лишь желания обладать той или иной женщиной. А что говорить об увлечении юноши, пусть даже и заслужившем высокий чин. Твои чувства еще много раз пройдут и улягутся, – говорила старшая из матерей.

– Ты в двадцать лет стал батыром, породнившись с родом тайчиут, ты впоследствии можешь стать ханом… – утверждала средняя из матерей.

Казалось, противиться невозможно. Но все решило провидение…

Степь облетела новая весть: Амбагай-хаган по приказу Алтан-хана был не просто убит, он был распят на доске и выставлен в степи на обозрение каждому! Неслыханное поругание!

Более того: это был знак презрения к народу монголов, как неспособному постоять за себя! Смертельная обида! Мстить за нее надлежало до последней капли крови: война должна была окончиться только тогда, когда один из народов исчезнет с лица земли…

– За свою жизнь я многое видел, узнал, немалого добился, – в эти тяжелые дни Ньыкын-Тайджи вдруг завел разговор по душам, – но не знал я жизни с женщиной, которую любил. Любил по-настоящему, всем сердцем. Всех жен мне выбрали матери. Ты их знаешь: это хорошие женщины, крепкие, выносливые, способные выдержать большие переходы и быть рядом даже во время войны. Но, оказывается, сердцу не удается забыть ту, на которую когда-то смотрел с любовью. Так и живешь с горечью в душе… Если не проявишь сейчас твердости, решительности, как в бою, так и будешь жить с грузом памяти, с сердцем порознь…

Тогда Джэсэгэй сказал матерям:

– Нам предстоит большая война, которая решит судьбу монголов и судьбу всей Великой степи. Пока со мною Ожулун – я непобедим. Если при наших земных жизнях мы не увидим конца сражений, Ожулун родит мне сына, который отстоит нашу честь.

– Что ж, – молвила младшая из матерей, родившая Джэсэгэя, – Ожулун девушка достойная.

– Да разве мы против нее… – согласились разом старухи.

Не мешкая справили свадьбу.

Монголам предстояло избрать нового хагана. Поскольку в завещании Амбагай-хаган назвал имена сыновей Хутулу и Хадаана, так и порешили: хаганом сделали Хутулу, а Хадаана – главнокомандующим.

Обряд посвящения свершили на горе Хорхонох, которая величественно и одиноко возвышалась средь равнины. Вершину горы увенчивала раскидистая могучая лиственница, своей вековой древесной крепостью воплощавшая образ сильной власти и величия рода. В знак поклонения духу племени монголов ветви ее были унизаны салама – тонко сплетенными шнурами из конского волоса с гривастыми пучками на конце, у корней лежали дары.

Монголы восходили на гору с тяжелыми камнями в руках и укладывали на вершине, выражая этим участие каждого в общем деле. Потом они танцевали вокруг дерева, двигаясь согласно движению небесного светила, то широко расходясь, то сближаясь и крепко держась за руки, осознавая свое нерушимое родовое единство.

Джэсэгэй оглядывал окрестности – и дух перехватывало: с высоты Обо – священного места – степная ширь виделась такой же беспредельной, как и небесная… Река Онон, то делаясь многопалой, то вновь собираясь в единое русло, блестела, как слюда, и казалась совершенно недвижной… Так же и вся жизнь, подумалось Джэсэгэю, если смотреть на нее вблизи – движется, течет, меняется, а если взглянуть издали, глазами далеких предков – многое ли изменилось?.. Джэсэгэй ощущал незримое присутствие своих прародителей, наблюдавших сейчас за ним из недр Верхнего мира, и сердце, грудь батыра словно бы становились вместилищем всей степи, всех просторов под синим куполом небес, где род монголов творил свое бессмертие.

Так, размышляя о том, как мал и ничтожен человек сам по себе и как он величественен в вековой цепи рода, Джэсэгэй спускался с людьми со священной горы Хорхонох. Близилась ночь, стремительно надвигались тучи, сгущаясь у вершины могучей лиственницы. Вдруг небо словно треснуло, и Бог Верхнего мира во гневе послал огненное копье прямо в священное дерево, расщепив его… Это был дурной знак. Дерево не сгорело, но, затянувшись с годами в пораженных местах корой, так и осталось многоствольным… Стало терять свой былой блеск и громкое звучание славное имя монголов, ибо племя все более распадалось на отдельные родовые стволы, которые в упоении движением собственной судьбы забывали о принадлежности к единым корням.

Но об этом отдельный разговор.

Глава пятая

Неумолимая судьба, тяжкое предназначение

На Священной горе Хорхонох тойоны коленопреклоненно произносили такие слова клятвы перед восседавшим на белом покрывале Ханом:

Когда мы, вознеся Тебя над нами

На белом покрывале почетном,

Признав наместником Бога на земле,

Свершим обряд посвящения в Ханы, -

Мы будем преданы Тебе сердцами и помыслами,

Преклоним пред Тобою головы,

Слово Твое будет непререкаемо,

Каждый приказ Твой будет исполнен беспрекословно!

Когда свергнем врагов наших, полоним и

К Тебе приведем самых прекрасных девиц,

Самых славных скакунов народов чужих.

В мирное время к тебе пригоним,

С просторов степных, из лесов дремучих

Лучшую дичь и добычу.

В дни битв жестоких,

Если не станем мы щитом

Твоим и защитой,

Отрежь нам головы и пусти их катиться по черной земле!

Если в мирное время нарушим слово Твое одно,

Отлучи от домов нас родных,

Изгони прочь в пустыню…

Легенды о древних правителях

Война не прекращалась ни зимой, ни летом. Тринадцать раз монголы вступали в битву с татарами, но никому не удавалось взять верх: каждая из сторон возвращалась восвояси, оставляя на поле брани неисчислимые жертвы. Завещание Амбагай-хагана сыновьям Хутулу и Хадаану и народу монголов не было выполнено.

Только батыр Джэсэгэй из всех битв выходил победителем, с малыми потерями, приводил полчища плененных, пригонял захваченный скот, обозы… Но не радость и торжество вызывали успехи его у почтенных тойонов, дела которых не ладились, а зависть.

Правда, самые бывалые и совсем молодые Джэсэгэя просто обожали. «Если бы не было с нами нашего Джэсэгэя, позора бы не избежать!» – честно признавались они.

Добыча шла впрок – все просторнее становился курень молодой семьи, все больше суртов появлялось в их стане, все труднее было Ожулун справляться одной с хозяйством. К тому же она ждала первенца.

Наступил день, когда пришли к ней матери Джэсэгэя и сказали, что хозяину пора подыскать вторую жену. Что делать? Отправилась со старухами на смотрины…

Хотя и плакала, стенала душа при мысли, что Джэсэгэй отныне будет принадлежать не только ей одной, но, увидев Сачихал, она смеялась и расхваливала невесту больше других. Ревность, зависть, вражду среди жен монголы считают позором!.. Их отношения более близкие, теплые, чем между сестрами! Таков обычай.

Но человек есть человек, будь то даже женщина, особенно любящая. Родственники Сачихал не скрывали огорчения, что не их дочь, а какая-то пришлая стала женой-хотун. Сама Сачихал, уже пережившая однажды возможность выйти за Джэсэгэя, сразу же возненавидела Ожулун. Прямо, конечно, этого не высказывала, но обида сама за нее говорила: посуду мыть начнет – гром на весь стан устроит, убираться – пыль столбом! Губы свои в кровь искусает, пока поручение жены-хотун выполнит. Ожулун пересиливала ее и себя одним: делала вид, что ничего худого не замечает.

И в самом деле, как ее могли волновать дрязги, если за десять лет жизни с Джэсэгэем Ожулун родила пятерых детей. Сачихал почти за это же время – двоих. Но жизнь воина, даже непобедимого, часто обрывается внезапно…

Непобедимому, словно заговоренному от стрел и острого клинка батыру Джэсэгэю не суждено было пасть на поле брани, а погиб он от чаши с ядом, угодливо поданной на званом пиру коварной рукой. Вернулся он тогда домой, скатился с коня, за гриву держась, с лицом, будто росный лист, посмотрел на нее, на детей глянул, улыбнулся виновато, вздрогнул всем телом и… рухнул наземь.

Потемнело в глазах Ожулун, и долго она жила так, словно не видя бела света. Сачихал же будто только того и ждала, стала в ту пору необычайно мстительна, пренебрегая всеми заветами по отношению младшей жены к жене-хотун.

Обычаи и обеты даны людям, чтобы человек не превращался в зверя, а в жизни его был лад. Нарушение заповедей, когда придет время, карает сама жизнь.

Первенца, рожденного Ожулун, назвали Тэмучином.

Тэмучину еще не исполнилось и года, когда Сачихал родила Бэктэра.

Тэмучин рос крепким, белокурым, как отец, с каждым днем все более делаясь похожим на того юношу, которого она видела во сне накануне замужества.

Бэктэр словно унаследовал всю затаенную злобу и завистливость Сачихал. Последняя, по своему скудоумию, часто подогревала его черную мстительность: «Если бы не перебежала дорогу мне эта безродная тварь, я стала бы женой-хотун!.. О, злые духи, отнявшие счастье у вас, моих сыновей, которых всего-то двое, как два рога у одной коровы!..» Стоило Бэктэру услышать самую малую похвалу по отношению к любому из братьев, даже к своему единоутробному, он менялся в лице, начинал задираться, а то и лез с кулаками.

Ожулун не раз умоляла Сачихал не говорить плохого, не поносить ее, жену-хотун, чтобы не накликать беду на детей. Та умолкала, поджимала губы и твердила лишь, что она ни про кого ничего не говорит, больно ей нужно.

Горе не заставило ждать…

Тэмучину было пятнадцать, когда мать и сородичи призвали его:

– Пришла пора, бери род бурджугут.

К той поре уже давно полегли в битвах многие из достойных. Некогда многочисленное племя бурджугут без вождя захирело, стало слабым. Но мудрости старейшины не растеряли, поставив во главе рода еще незрелого годами юношу славного происхождения. С Тэмучином бурджугуты начали набирать силу с каждым днем, так что из забитых и затравленных они очень скоро превратились в серьезную угрозу для враждебно настроенных соседей.

Все шло на лад, как действия бурджугутов повсеместно, прямо-таки с колдовским наваждением, принялись опережать тайчиуты: не успевал род перекочевать, перебраться на новые земли – несколькими днями раньше в этих местах оказывались тайчиуты, обосновывались, разбивая стан…

Причина могла быть одна: завелся корыстный нос, все вынюхивающий… Чей он был – определить непросто. Тайчиуты и бурджугуты, хоть и враждовали веками, имели общую родословную. Достаточно сказать, что правителем тайчиутов был Таргытай Кирилтэй, родной брат Сачихал, которую Тэмучин, несмотря на все ее козни, согласно обычаю, почитал за такую же мать, как и родившую его. Так что среди того и другого родов находились люди, которые занимали сторону противника – зов крови не пересилишь…

Тэмучин собрал совет: старейшины долго обсуждали поведение людей, вызывающих сомнение. Что они делали, не отлучались ли надолго в последнее время? Сначала решили установить слежку за подозреваемыми, но поняли: тайчиуты за это время оттеснят их род в пустынные земли. Да и как знать, что предатель именно среди тех, кому не доверяют старейшины.

– Вспомним наш древний обычай, – сказал вождь, у которого только начали проклевываться усы. – Пусть каждый, о ком вы говорили, пройдет испытание меж двух огней.

Разожгли высокие костры, так что искры, казалось, уносились в звездное небо. Старейшины и колдуны сидели кружком и наблюдали, не сводя зорких глаз: огни должны были указать предателя.

Первый подозреваемый, крепкий парень, имевший близких родных среди тайчиутов, шагнул смело и надменно, не скрывая своего гнева. Взвилось пламя костров пуще прежнего, и в толпе зевак раздался единый вздох, ибо для непосвященных все зависело от движения огней. Но старейшины и колдуны следили и судили по-иному.

За ним пошел второй, растерянный и жалкий, – его чуть не слизало пламя, словно прогоняя от себя. Но и этого колдуны и старейшины отпустили с Богом.

Так миновали огни все «ненадежные», но колдуны с непроницаемыми лицами лишь качали головами.

– Все, весь род от мала до велика должен подвергнуться испытанию! – вскричал Тэмучин и первым показал пример, прошествовав столь величественно и уверенно, что даже огни поугасли, притихли в трепете перед ним.

И Тэмучин стал искать глазами того, кто последует за ним. Вдруг взгляд его уперся в странное, очень знакомое и в то же время совершенно чужое, какое-то несуразное, «не свое», как подумалось мельком, лицо. Только в следующее мгновение он понял, что смотрит на сводного брата, на Бэктэра.

– Иди… – произнес Тэмучин тихо.

Бэктэр шагнул, но ноги его не слушались, подкашивались, как у старика, дергались…

Всколыхнулось, скрестилось пламя кострищ над головой испытуемого так, что в следующий миг огонь мог объять и поглотить человека.

– Я не виноват!.. – с воплем бросился прочь от костров Бэктэр. – Я случайно рассказал дяде Таргытаю о наших планах, а он потом меня стал заставлять, сказал, что на всю степь объявит, что я доносчик и соглядатай, и на всю жизнь меня опозорит! Что мне оставалось делать?!

Тэмучин помолчал. Посмотрел на старейшин, окинул взглядом весь собравшийся род.

Во всполохах огня лица казались особенно суровыми и торжественными.

Люди ждали. Костры нетерпеливо трещали и подгоняли жар к голове.

Он еще раз оглядел воинов. Взгляд пал на могучего джасабыла Баргыя, исполненного редким покоем.

– Я, Тэмучин, сын Джэсэгэя-батыра, поручаю тебе, джасабылу Баргыю, по обычаю предков свершить над предателем казнь! Я сказал!

Баргый вздрогнул: того, кто лишал жизни ханского отпрыска, обезглавив, хоронили вместе с убитым.

– Ты сказал, я услышал, – тихо, но твердо произнес Баргый.

– Все из-за тебя, из-за матери твоей приблудной! – пуще прежнего завопил Бэктэр и бросился к коню.

Его схватили и скрутили. Исполнили все по обряду: джасабыл Баргый убил Бэктэра, пронзив сердце выстрелом в спину. Перед могилой опустился на колени, наклонив голову в готовности принять смерть.

– Мы, новые люди – люди длинной воли, меняем старые порядки, – решительно подошел к нему Тэмучин и поднял с колен. – Сын хана ниже последнего раба, если он предатель! Долг и честь – мера всему! Я освобождаю тебя, джасабыл Баргый, от исполнения отжившего обычая: перед Всевышним Тэнгри отвечать буду я.

– Брат мой, – приблизился к нему тринадцатилетний Хасар, – я с тобой. Пусть и на меня падет ответственность за содеянное.

* * *

Широка степь, но малейшая весть непостижимым образом облетает ее мгновенно. Старцы-мудрецы, считавшиеся «оком земли», неспешно обдумывали, оценивали каждый примечательный поступок представителей великих родов, вымеряя их по ярким деяниям веков минувших. Приговор старцев пред одним отворял врата будущего, другому же грозил стать неодолимой преградой – так выравнивалось родовое русло, несущее воды поколений.

Вокруг старейшин всегда вертелись молодые прихлебатели, готовые с лета подхватить сказанное слово и донести его в надежде на мзду или милость благодетеля высокочтимым ханам. Были среди них и горячие головы, терпеливо выжидающие сообщений о большой войне, в которой даже самые обычные люди могли разбогатеть, а лучшие и умелые – прославиться.

– Этот поступок полон скрытого смысла, – пространно выразились старейшины о Тэмучине с Хасаром, взявшим на себя ответственность за смерть Бэктэра.

По-разному слова их истолковали люди.

Тойонам, арбанаям и сюняям, джасабылам и порученцам пришлось по душе, что Тэмучин спас джасабыла Баргыя от неминуемой смерти. «Юноша станет настоящим, великим вождем!..» – повторяли они друг другу взахлеб.

И тайно вынашивали мечты, когда наконец-то нарушится это мерное течение жизни, при которой воины превратились в сторожей и караульных, в мелких драчунов междоусобиц, не приносящих большой наживы: разве можно разбогатеть только одним скотом, который приносит приплод раз в году, да и то если мор не повалит или зной не выжжет степь? День и ночь биться ради прокорма этого скота, чтобы в конечном итоге его увел или отбил налетом какой-нибудь злой чужак! Куда как веселее добыть богатство и славу на лихом скакуне, саблей вострой да посланной точно в цель каленой стрелой: распахнись душа, горячись кровь! Для людей мелкого звания юный Тэмучин предстал тем человеком, решимость которого могла взвихрить степь, дав шанс возвысить свой удел.

Ореол справедливого хана весьма насторожил, даже напугал многих монгольских вождей. Они признали содеянное Тэмучином неслыханной дерзостью. Бэктэр был потомок великих ханов как по отцовской, так и по материнской линиям, смертный приговор мог ему вынести только хан более высокого звания и рода…

Особенно лютовал Таргытай Кирилтэй. На него пал позор: где это видано, чтобы своего же племянника сделать предателем рода?! Вся степь осудила Таргытая, считая главным виновником случившегося – много ли нужно ума, чтобы сбить с пути истинного незрелого подростка, тем более безотцовщину!

Таргытай Кирилтэй не удумал ничего лучшего, как расправиться с Тэмучином: то ли ядовитый язык сестры сделал свое дело, то ли еще что, но ненавидел он этого гордеца, как и мать его, терпеть не мог, и все тут!

Три сюна двенадцать восходов солнца и двенадцать лунных ночей охотились за Тэмучином, травили его по всей степи, как зверя. Схватили в ночь тринадцатую спящим у затухающего костра на горе Бурхан-Халдын. Привезли к Таргытаю. Тот без колебаний повелел надеть на шею и ноги Тэмучина колоды. Три дня держали без воды и пищи, а на четвертый Таргытай заговорил с ним:

– Я помогу тебе стать настоящим ханом, буду оберегать твой род, но ты для меня будешь узнавать планы своего покровителя Тогрул-хана…

Жить очень хотелось. Остро обозначился молочный запах степи, напоминающий о воле. Но Тэмучин почувствовал, что ему не страшно стать частью этой сухой земли, весело сотрясаемой копытами лошадей. Там, в Верхнем мире, дух отца примет его таким, каков он есть, но отвернется, если хоть вздохом он изменит себе. Жалко было только, что у него нет сына, который бы отомстил за отца!

Тэмучина подвергли пыткам, но жить оставили, правда, в колодах. Он не догадывался тогда, что этот первый ранний опыт плена ему сгодится.

Пока же Тэмучин вынашивал план побега. Случай представился во время праздника 16-го дня первого месяца лета.

Тайчиуты, по обыкновению, пировали широко. Степь дурманяще наполнилась запахом жарящегося мяса, сменяющегося при дуновении ветра кисловатым ароматом архи. Тэмучин, борясь с головокружением от обострившегося голода, высасывающего последние силы, внимательно наблюдал за происходящим. Вдруг в кругу пирующих мелькнула знакомая фигура. Сначала он подумал, что почудилось, – но нет, трудно было ошибиться, ибо такой прыти, верткости и сноровки, как у этого человека, не сыскать во всем белом свете! Да, в число празднующих тайчиутов каким-то образом втесался его побратим Джамуха. Скоро он увидел и старшего брата Джамухи, известного в степи конокрада и разбойника.

– Эй, друг, – приближался развеселый Джамуха к стражнику, – чего это у тебя тут человек-то в колодах в такой день – и не пьяный?! Непорядок… Грех это большой. За это можно накликать беду. Ну-ка немедленно сними колоды!

Степь в это время содрогнулась от конского топота.

– Лошадей! Табун угнали! – началась паника среди празднующих.

Ярмо, одетое Таргытаем Кирилтэем, обернулось для Тэмучина венком славы: по степи пошла гулять легенда о мужестве и бесстрашии молодого вождя.

А старцы-мудрецы, не долго размышляя, из произошедшего сделали такой вывод:

– Степь тоскует по сильной и властной руке.

* * *

За тридцать лет Ожулун научилась жить и думать так, будто ее Джэсэгэй находится где-то рядом. Домашние хлопоты, забота о детях, вокруг которых она крутилась с утра до ночи, опекая, закладывая родовые понятия, не утомляли ее. Она чувствовала присутствие рядом любимого – это бы Джэсэгэй одобрил, радовалась жена-хотун, а за это бы, наверное, пожурил… Глубокой ночью, когда ноги подкашивались от усталости, она порой подолгу не могла заснуть, глядя на таинственные небесные светила, заглядывавшие в открытый дымоход сурта. Именно оттуда, с неба, чудилось, и смотрел на нее, склоняясь, Джэсэгэй, величественный и заботливый…

Сразу после смерти мужа Ожулун, как подрубленное дерево, начала сохнуть, что называется, на корню. Ничего не ела, ни с кем не разговаривала, – Сачихал говорила ей прямо в глаза, что на нее страшно смотреть. Тогда Высокие Божества вновь дали знать о своем присутствии. До сих пор она не может разобрать, во сне ли то происходило, наяву ли? Ночью в звездном небе появился светлый лик того самого седовласого старца, который когда-то вложил ее руку в руку Джэсэгэя. Оглушительным голосом старик прокричал ей:

– Женщина!.. Не смей поддаваться унынию! Не жалей Джэсэгэя, а радуйся за него: он выполнил земное предназначение и взят Богами выполнять более высокую задачу. Ныне он уже вошел в сонм Богов! Ты также несешь в себе надежду Богов! Не сходи с пути, который был предначертан для тебя задолго до твоего рождения! Когда свою земную ношу ты донесешь до цели, твой Джэсэгэй придет за тобой – если ты не сойдешь и не собьешься с пути. Пойми это!

Она поняла: самый близкий для нее человек не исчез, погребенный в землю, а где-то существует, наверняка видит каждый ее шаг и знает помыслы, и вернется, когда придет время, чтобы забрать, и тогда уж они всегда будут вместе.

Иссушающая тоска оставила сердце, силы не только вернулись, но, кажется, возросли троекратно. Во что бы то ни стало она должна вырастить детей достойными их отца.

Если прежде Ожулун ревниво относилась к Сачихал, то со временем все более стала жалеть, что они не взяли третью женщину– об этом должна была позаботиться она, жена-хотун. Было бы сейчас больше детей, которые потом смогли бы прочнее скрепить род и с Божьей помощью объединить вокруг себя все племя монголов. Боги надоумили взять детей-сирот на воспитание, расширить новое поколение рода.

Степеннее, с большим пониманием она стала относиться и к косым взглядам Сачихал. Да, если бы та стала женой-хотун, при поддержке ее влиятельного рода Джэсэгэй сделался бы ханом монголов. После смерти Хабыл-хана племя несколько лет оставалось без хана, раздираемое родовыми распрями. Ни один из родовых вождей не мог признать преимущество другого; Джэсэгэй же как раз пугал всех своей яркостью, исключительностью, совершенством, перед которым прочие тускнели…

Более двух десятков лет потребовалось его сыну, чтобы сделать то, что могло бы достаться ему по наследству: стать Чингисханом, собрав воедино тридцать колен монгольских. Тэмучин взял все лучшее от отца, но еще был наделен и тем, что для Джэсэгэя не имело особого значения, – даром повелевать.

Глава шестая

Спасти орду

«Там не обретается также разбойников и воров важных предметов; отсюда их ставки и повозки, где они хранят свое сокровище, не замыкаются засовами или замками. Если теряется какой-нибудь скот, то всякий, кто найдет его, или просто отпускает его, или ведет к тем людям, которые для того приставлены; люди же, которым принадлежит этот скот, отыскивают его у вышеупомянутых лиц и без всякого труда получают его обратно».

Плано Карпини. XIII в.

Мать налила чай в пиалу, подала сыну. По глазам ее, залучившимся теплотой, Тэмучин понял, что он вновь напомнил ей отца: за три десятка лет она не расплескала любви к мужу. Время также мало тронуло лик ее, лишь легкие морщинки, наползшие на уголки глаз, чуть выдавали прожитые годы.

– Когда я была совсем маленькой, – заговорила тихо мать, – народ, в котором я родилась, олхонуты, был неспособен к настоящей войне. От посягателей на наше добро мы скрывались, уходили подальше. Однажды мы ушли за много-много кес, в иные земли. Там высокие горы, много деревьев и большое озеро. Его называют Бай Кель – Богатым озером. Зима там холодная и длинная, а лето жаркое. Если в этих землях расположить ставку, на которую хищные найманы сразу же начнут охоту, чтобы вырвать из тела нашего племени сердце, враги ее долго не смогут разыскать.

Чингисхан в который раз подивился точности воинского чутья матери, благодаря которому, может быть, весь род и дожил до этих дней.

Когда-то, еще в противоборстве с тайчиутами, в котором о победе не приходилось и мечтать, мать сказала ему: «Знаешь, чем спасается мелкий зверь от крупного: он знает каждую извилину вокруг своей норы или логова. Изучай местность, сделай степь своим союзником».

Дни и ночи напролет Тэмучин с людьми тогда мотался по округе, объезжая самые дальние, лесные и гористые места.

Приближенные тойоны начинали коситься на него, полагая, что хан занимается пустым. Зато потом, когда, отступая, как бы спасаясь бегством, со взгорья, к которому хорошо знали подступы, встречали уверенных, потерявших бдительность тайчиутов лучники, а затем, подобно камнепаду, обрушивались верховые – все стали осматривать и ощупывать каждый камень. Затем эта тактика стала существенной частью и большой войны, обеспечивающей успех.

Мать – великий стратег, всего более она печется о ближних, о своем роде. Но, может быть, умение зрить через расстояния и времена и начинается с этой непрестанной заботы о родных и близких?..

Так или иначе, но мысли о создании тайной ставки приходили и ему в голову, только он никак не мог понять: как ее можно в степи спрятать?!

– На лошадях горы перейти трудно, людей можно отправить по реке… – продолжала мать. – По течению они доплывут быстро.

– Да, но как возвращаться?

– Зимой, когда река встанет. На оленях, как делают это тамошние племена.

Тэмучин поставил пиалу. Мать подлила ему пахучего зеленого отвара, чуть заполнив дно.

– А не случится ли так, – вновь засомневался сын, – что тот род, который поселится в северной ставке, поневоле оторвется от всех остальных? Пустит корни и заживет своей жизнью?

– Видимо, нужно будет менять людей. И каждый раз с отправляющейся партией главой ставки назначать нового человека.

– Выходит, в ставке вместе с семейством хана будет проживать то один, то другой род. Представители разных родов также станут поочередно и главой ставки. Тогда каждый род почувствует себя приближенным к хану и кончатся извечные раздоры из-за желания сделать главой ставки своего человека?

Мать улыбнулась догадливости сына.

Тэмучин же снова подумал о том, что как он был перед матерью младенцем, так им и остается. Без нее, наверное, уже давно бы выбился из сил и ничего толкового бы не сделал, ибо тяжела эта ноша – объединять разношерстный народ. Но расслабляться нельзя, даже имея такую опору! Боги помогают только идущему, вкладывают мысль – ищущему.

– Не слишком ли ты приближаешь к себе своих военачальников? – посмотрела внимательно мать.

И об этом он тоже думал! Но как иначе, когда столько путей пройдено бок о бок?! Как он может быть недоступным с Джэлмэ, Мухулаем, Боорчу, Хубулаем, Борохулом, Сиги-Кутуком, а из молодых – с Джэбэ и Сюбетеем?! Если как на духу, то он и ханом-то себя не чувствует, скорее – военным вождем.

– Вершина одна. Даже самые приближенные к тебе люди должны помнить, что вершина монголов – это их Чингисхан. Тогда они будут понимать тебя с полуслова, ловить твои мысли с полувзгляда и делать, о чем ты еще только хочешь подумать!..

В самом деле, кто из великих тойонов войска Чингисхана может угадывать его мысли?

Пока всех, включая самого Тэмучина, явственно опережала мать.

* * *

Не успел Чингисхан откинуть полы своего сурта, как Борте, жена его, прильнув ласково к груди, завела речь, будто слышала его разговор с матерью:

– Приходил Сюбетей, и этот мальчишка так тебя запросто спрашивает, как равного! Чингисхана ему, видите ли, подавай! Ничего себе, думаю! Ты с ними построже, покрепче их держи!

Тэмучин провел ладонью по ее волосам, поглядел с улыбкой. И вдруг с какой-то внутренней оторопью, как от прикосновения к тайному, в лице жены отчетливо разглядел черты матери: с годами сноха делалась все более похожей на свекровь! Удивительно, как повторяются времена, как минувшее прорастает в будущем.

Когда-то его отец, легендарный батыр Джэсэгэй, отобрал силой жену у одного из молодых мэркитских вождей. Злопамятные мэркиты долго ждали отмщения, которое наверняка придумали в свою бытность еще старейшины рода.

И вот уже у него, Тэмучина, сына Джэсэгэя и Ожулун, налетом выкрали жену, когда он привез ее в стан. Борте познала плен…

Правда, в отличие от мэркитского вождя, примирившегося с положением, ему, Тэмучину, удалось вернуть судьбу в свое русло. Мать тогда так и сказала: «Не отстоишь судьбу, так она и закрутит, утянет в свои темные воды, будто в омут!»

– Как дети? – спросил муж.

– Что им, детям! По степи на лошадях наперегонки носятся.

– А младший где?

– С ними, где ему еще быть.

– Он что, уже умеет сидеть в седле?!

– Вот, отец! Расскажи кому, не поверят. Да он еще ходить не умел, а уже в седле держался!

И от смеха ее звонкого, от порывистого прикосновения руки захолонуло сердце, до немоты обожгло неодолимое желание, страсть…

И как всегда в такие мгновения резанула боль, изъедающая душу ревность к тому поганому мэркиту, который обладал ее телом, таким родным, принадлежащим только ему!..

Мать всегда решительно защищала невестку: «Меня лучше укоряй! Она расплатилась за мой грех… Тебе ли объяснять, что человек в плену неволен. Только последний дурак попытается привлечь человека к ответу за действия в подневольном состоянии».

К Борте, особенно на людях, он был внимателен, уважителен, чтобы ни одна собака в степи даже подумать о ней худого не посмела!

– Скоро тебе с детьми придется уехать, – сказал Чингисхан, еще раз с признательностью подумав о проницательности и дальновидности матери. – Северная ставка необходима.

* * *

Хан велел вызвать из сурта, где проходил совет, трех человек: Мухулая, Хубулая и Джэлмэ.

– Как вы думаете, – начал он издалека, – что попытаются сделать найманы прежде всего?

– Они считают себя сильнее, – ответил Джэлмэ, – поэтому, скорее всего, ударят по нашему головному войску.

– При количестве их войска, которое превосходит наше в несколько раз, – принялся размышлять Джэлмэ, – они пойдут на нас со всех сторон.

– Я бы на их месте, – высказался Мухулай, – при их количестве и силе сразу же напал на ставку…

Хан обвел военачальников пытливым взглядом и улыбнулся:

– Да, их больше, они сильны. Мы должны быть быстрее и предусмотрительнее. Поручаю вам к вечеру решить: где может располагаться ставка? Я сказал.

– Ты сказал, мы услышали.

Хан сидел в окружении братьев, когда в самый разгар спора тихонько вошел старик – порученец – и шепнул ему на ухо, что пришли тойоны. Хан выпрямился в знак окончания разговора и медленно поднялся. Братьям явно не понравился такой исход разговора, но они повиновались, также молча встали, склонили головы и вышли.

Хан понимал: увидев у сурта орды – у штаба – трех тойонов, братья обидятся еще больше, поняв дело так, что он им не доверяет. Что поделаешь: многие родственники услышанное в сурте орды начинают разносить по округе, кичливо гордясь близостью к хану… Так что известными становятся не только грядущие дела, но и еще не выношенные планы…

А в нынешние времена это недопустимо!

По виду тойонов было понятно, что они пришли с готовым решением.

– Сомнений нет: если найманы будут знать, где ставка, то первым делом постараются захватить ее, – сказал Мухулай. – Нужно спрятать ставку, перевезти так далеко, чтобы противнику было не добраться. Хотун Ожулун высказала идею создания северной ставки. Самые подходящие для этого места – леса и горы на берегу Богатого озера – Бай Кель.

– Дорога туда трудна не только для найманов, но и для нас. А главное: там опасность грозит с востока, от хоро-туматов, – выразил сомнение Хубулай.

– О месте нахождения ставки не должен знать никто, – заявил Джэлмэ.

– Но как можно тайно перебраться в далекие края многочисленной ставке? Тем более что найманы наверняка через своих доверенных лиц установили слежку за каждым нашим шагом?! – заинтересовался предложением последнего хан.

– Маленький зверь делает запасы в нескольких местах, заяц петляет и путает следы… В степи мы поднимем такую кутерьму, при которой никто не сможет понять, что происходит – куда движемся, зачем?! – Джэлмэ уже не мог сдерживать восторг от собственного плана. – В самых разных концах степи мы развернем… пять ставок! Распространим заведомо ложные сведения, слухи – попробуй разбери, какая из ставок настоящая! Пока найманы будут гоняться за этими призраками, ставку орды можно будет переместить в любые дали, так, что и следа ее не найти.

– Хорошо, – улыбнулся хан сдержанно, но не скрывая радости. – Кого вы предлагаете тойоном ставки?

– Усуна, – сказал Хубулай. – Старик лучше других знает местность и привычен к переходам. Ему также можно смело поручить всю организацию по отправке людей для северной ставки.

– Верно.

* * *

Старый Усун, еще не ведая о своем назначении, с утра объявил, что у него предчувствие дальней дороги. Ночью ему снилось, будто он мчится меж каменных громадных гор на быке, подобно хоринцам. Пестрый бык под ним молод и скор, а впереди бежит пегий пес.

Проснувшись, он с тревогой подумал: «Неужели это знак близкой смерти?»

К своему изумлению, Усун, в сотнях боев глядевший в лицо смерти, на этот раз, лежа на топчане в своем сурте, испугался. Одно дело умереть героем, защищая свой народ, другое – от старости… Что поделаешь, он и в самом деле немало пожил, даже люди, как со временем все острее и ранимее начал замечать старый воин, перестают с ним считаться, принимать всерьез.

«Пора, наверное, отказаться от мэгэнейства, передать свою тысячу более молодым…» – приходил к выводу Усун.

Пока он пребывал в подобных раздумьях и сомнениях, вдруг явился тойон джасабыл, передал приказ хана срочно явиться в ставку.

«Вот и все, – забилось сердце старого воина, – сейчас объявят, мол, спасибо тебе, послужил, хватит, передай мэгэн молодому человеку – и на покой. Будешь, конечно, помогать ему советом, подсказкой. Отдыхай!»

И хоть только что Усун сам собирался отказаться от мэгэнейства, а прямо вот не продохнуть стало от участи такой. Но невозможно же отрицать явное: глаза не так зорки, уши не столь чутки…

По пути старик все вздыхал, а верный конь, словно сердясь и споря с хозяином, все фыркал недовольно и мотал головой.

– Ты кому прекословишь?! – тихонько шлепнул коня по макушке Усун. – Или ты тоже считаешь, что старый Усун отвоевался и теперь даже его конь может ему указывать?! Нет уж, брат, прости, со своими мыслями я пока еще справлюсь без тебя! Вот помру – ждать тебе недолго осталось, – тогда и фыркай.

Скакун на эти слова опять недовольно оскалился, заржал и понесся во весь опор.

– Ну вот, только мне с тобой и осталось, что по степи скакать, ровно мальчишка!

Так, как бы в споре с конем, мэгэней Усун прибыл в ставку.

* * *

– Почтенный старец, – встретил его хан взаимным поклоном, – в заботах давно не видел тебя. Но я никогда не забывал о твоих заслугах, о помощи твоей в трудные времена. Благодарю, что помог мне увеличить сократившееся войско, сгустить поредевшие ряды…

Сердце Усуна окончательно обмерло: хоть он и ждал этого благодарного прощания, но все-таки надеялся… Крепок же он еще на самом-то деле, многим молодым не тягаться с ним!

– Мой вещий хан! Дозволь сказать?!

– Говори, говори…

– Не сочти, что слишком много возомнил о себе. Но считаю, что всей своей жизнью оправдал имя Усун-Туруун – Долгое Упорство, данное мне моим дядей Хоомпур Хосууном – признанным вождем рода усун, известного своим упорством, стойкостью, правдивостью, никогда не спотыкавшегося на твердом месте, – выпалил на одном дыхании старик. И продолжил, словно пытаясь опередить ответ: – Хоть и согнуло мою некогда прямую спину неумолимое время, не так остр глаз и чутко ухо, рука не столь тверда, как прежде, но голова моя ясна и молода душа! Поверь, я еще могу делом и правдой послужить великому роду монголов!

Хан даже опешил от такой горячей тирады обычно молчаливого и неторопливого старца.

– Меня радуют твои слова, почтенный Усун-Туруун, – улыбнулся вождь. – Действительно, в эти тяжелые времена я хочу поручить тебе очень трудное дело, поэтому и выбрал тебя. Правду говоря, у тебя и без того много хлопот: командовать сразу тремя мэгэнами под силу не каждому молодому тойону! Понимаю это, но не нашел более подходящего человека для этого задания.

Старик приободренно насторожился. Глаза его засияли.

– Великий хан, – опустился Усун на одно колено, – только слово молви: велишь сгореть – пойду в огонь, утонуть – прыгну в реку! Род усунов вовеки отличался верностью и упорством!

– Я, Чингисхан, назначаю тебя, Усуна-Турууна, главой ставки. Я сказал!

– Ты сказал! Я услышал!

Старый воин молодецки вскочил. Повернулся было к выходу из сурта, но вдруг остановился во внезапной оторопи: до него, кажется, только сейчас дошел смысл нового назначения.

– Но разве справится старик с такой должностью? – в полной растерянности обратился к хану Усун.

Хан и все тойоны, находившиеся в сурте, громко рассмеялись.

– А ведь только что хорохорился, будто все тебе по силам, – сказал Джэлмэ. – Ничем не можем тебе помочь: указ хана. Так что теперь ты сам можешь давать распоряжения…

– Тебе нужно срочно решить вопрос о подчиненных, подобрать писаря, посыльных. Время не терпит, – перешел хан на серьезный лад. – Потом тебе предстоит долгий переход.

– Когда в путь?

Тойоны вновь невольно заулыбались юношескому пылу старика.

– Тем же утром, как получишь приказ, – залучились в улыбке зеленовато-голубые глаза хана.

* * *

Усун-Туруун возвращался в стан очень гордый собою.

Вдруг конь его, фыркнув, опять затряс головой. Старик, словно бы протрезвев, понял, что радоваться нечему, на самом-то деле он попал в передрягу, если не сказать, в беду… Какой, к шайтану, с него тойон ставки?! Ему с усунами-то управляться было не по силам! А жизнь в ставке с огромным количеством людей и богатств такая запутанная и сложная, что не только руководить, он разобраться в ней не мог!.. Там же, считай, ни одного простого смертного нет: все родовитые, не говоря уже о том, что придется жить рядом с братьями, детьми и женами самого хана! Управлять ими! Вот попал так попал на старости лет по глупости своей!

Схватился Усун за голову… Но опять конь, собеседник его постоянный, затряс гривой, мол, это ты брось, брат, мы еще себя покажем, перед врагом не пасовали, а тут свои люди-то!

Ну, именитые, высокие званием, так ведь и Усун не последнего рода. А главное: он же не напрашивался – назначили. Сам хан сказал: «Более подходящего человека не нашел…» А хан зря не скажет! Хан все видит! Если хан решил, что тойоном ставки должен быть старый Усун, значит… Значит, об усунах лучшее мнение, чем у самого Усуна о себе и о своем роде. Ему, Усуну, всегда казалось, что ничем усуны не отличались, ни умом, ни сноровкой, кроме, пожалуй, воловьего упорства и недюжинной физической силы.

По молодости, помнится, его нерасторопность и тугодумие частенько вызывали насмешки, особенно во время облавной охоты или тренировок. Он только еще в строй становился, над ним уже начинали подшучивать. Все усуны были такими – медленно соображали, долго пристраивались. Бывало, раздастся команда «по коням», и уже ноги в стременах, а усуны еще прислушиваются! Все уже умчались, а усуны смотрят, приноравливаются. Правда, в конце концов усуны свое брали, добычи у них оказывалось не меньше, чем у других, но опять же – все уже поели, а усуны еще не распробовали, веселье пошло, над усунами снова подшучивают, считая, что зверь сам бежит на их стрелы. Помалкивают усуны. Будто оглушенные… Сколько раз было: домой уже вернется усун, к старухе своей под бок– и только тут до него дойдет шутка, давай хохотать! Но там, где было не до смеха – в трудных походах, в самых жестоких моментах битвы, – стойкая невозмутимость выводила усунов вперед, в прорыв! Об этом люди тоже знали и помнили.

Глава седьмая

Джамуха-андай

В то время, когда побратались, Тэмучину было одиннадцать лет.

Они сказали друг другу: «Слышали мы некогда сказанные стариками слова о побратимстве: «У побратимов одна жизнь, не оставляйте друг друга, в жизни будьте охраной друг другу. Таков закон взаимного братства». Ныне мы также произносим клятву побратимства – будем жить мирно!»

Лубсан Данзан. «Алтан Тобчи»(«Золотое сказание»)

Тэмучин даже глаза прикрыл от радости, когда узнал, что Джамуха вышел из рядов найманов и расположил свое войско в стороне, выжидая. Будто гора с плеч: перед началом войны отошли от битв те двое, которые только и могли превзойти его, как он сам считал, в военном искусстве!

Причем первого, Кехсэй-Сабараха, отстранили сами найманы, для которых поход на Тэмучина был чем-то вроде прогулки с целью припугнуть и поживиться. Кехсэй-Сабарах при всех почтенных найманских тойонах назвал Тэмучина военачальником, равных которому еще не знала степь. «Идти против него войском, пусть и многочисленным, и прославленным, но устроенным по-старому, – сущее безумие!» – заявил он.

Джамуха был опасен во всех отношениях: великий ратный удалец, способный увлечь, воодушевить людей, вселить веру в их непобедимость даже при самых тяжелых обстоятельствах. Но главное – Джамуха хорошо знал войсковой уклад, понимал тактику и, наконец, характер самого Тэмучина.

Им было по одиннадцать, когда они побратались. Дело войны не раз их сталкивало на поле брани как врагов, но всегда, когда Тэмучину становилось невмочь, все меркло в глазах от безысходности и оставалось уповать только на Божью помощь, Джамуха уходил в сторону. Сейчас Тэмучин не смог бы ответить, что его больше обрадовало: то, что противник лишился ударной силы, или то, что в тяжелейшее время Джамуха подтвердил верность закону побратимства.

Открыв глаза, Тэмучин удивился таинственному покою степной шири, которую во мраке забот своих перестал в последнее время замечать. И как всегда накануне свершений, он ясно ощутил присутствие духа отца: златокудрый, стремительный, несказанно красивый всадник, каким запомнился ему отец, непобедимо промчался по степи, незримый для остальных, указывая сверкающей саблей за край неба и земли.

Джамуха всегда напоминал Тэмучину отца: страстностью, горячим азартом, сноровкой и ладом движений. Конь под ним также играл, не в силах устоять на месте, а если уж всадник пускал его вскачь, то оба они, человек и животное, сливались в единое существо, летевшее над землей, подобно легкой стреле. На этом, правда, сходство заканчивалось: Джамуха не принадлежал благородному роду, а это, как ни крути, сказывалось на многом.

– Полностью доверять поведению Джамухи нельзя, – словно подслушав мысли хана, размеренно заговорил Мухулай. – Как многие безродные люди, он не страшится опорочить свое имя, поэтому ненадежен… Волен творить зло и добро без оглядки.

Да, многие считали Джамуху коварным, лишенным стержня родовых заветов. Он сам тому дал основание еще лет двадцать назад: напал с войском на людей, с которыми всего несколько дней назад ел из одного котла.

Потом он объяснял, будто сделал это ради брата, жившего разбоем и конокрадством. В степи конокрадство никогда не считалось зазорным, не пойман – твое счастье! Даже если хозяин угнанных лошадей узнавал впоследствии, кто похититель, он никогда не выяснял отношения и не пытался мстить – этим он только мог навлечь беду на свой род и лишние пересуды – не будь вороной! Но если попался, пытаясь угнать лошадей, – головы не сносить.

Тэмучин тогда не оправдывал, но и не торопился осудить Джамуху: после смерти Тайчара, единственно родного человека, который был для него не только братом, но отцом и матерью, вся горечь утраты, весь гнев пылкого Джамухи обрушился на тех, кто удерживал его от связи с братом, помешав в нужный момент оказаться рядом.

Безусловно, прав и Мухулай: родовитый человек так не поступил бы ни при каких условиях – за нарушение одного из основных законов степи пришлось бы расплачиваться в веках всему его потомству! Девушку – не возьмут достойные замуж, юноша – не обретет невесту своего круга. Одно опозоренное имя могло навлечь захирение рода…

– Джамуху нельзя судить лишь по безродности его, – проговорил наконец хан.

– Сказать по совести, – продолжил прямой Мухулай, – многие недоумевают, почему ты, железный Чингисхан, так благоволишь к Джамухе? Да, он твой побратим, но ведь он всех ханов поднимал против тебя, наш род хотел изничтожить?!

Три года назад вожди самых знатных монгольских родов собрались в местности Алахый-Боллох. Чингисхан был дружно заклеймен, назван человеком, поправшим обычаи предков и степные законы. Все также выразили опасение, что Чингисхан слишком быстро набирает силу, сбивая вокруг себя охочих до перемен людей. Когда впоследствии Тэмучину передавали ход речей на том совете, он удивлялся, как по-разному понимаются следование обычаям и направленность человеческого деяния!

По его разумению, он только тем и занимался, что восстанавливал древние законы, отбрасывая те, которые потеряли смысл, и утверждая живые, сплачивающие род! А если он и предлагал новые, то потому, что пришло их время. Стал нанимать уйгуров для обучения монголов письму и чтению – доживи предки до его дней, сделали бы то же самое. Мысленно он называл себя радетелем, даже певцом законов: если бы все монголы придерживались единых, жестких правил – народ мог бы объединиться и явить свое величие! Но ханам иных монгольских родов не так виделись его намерения.

Сумели они убедить в своем понимании и Джамуху, рассчитывая его не слабыми руками убрать с пути неугодного Чингисхана. Джамуха же, именно по наивности и искренности своей, как был убежден Тэмучин, взялся «отстоять законы предков»…

Там же, в Алахый-Боллохе, Джамуху провозгласили Гур ханом – ханом над всеми ханами. Обряд свершили по обычаю: привязали к дереву жеребца и кобылу, пустили кровь… Потом, на слиянии рек Эргэнэ и Хаан-Мыраан посадили Джамуху на белую войлочную подстилку, вознесли над собой…

Было решено: объединенные войска под руководством Джамухи должны покорить Чингисхана и его сподвижника Тогрул-хана. Но Тогрул-хан и Тэмучин, посоветовавшись, не стали ждать, когда Джамуха соберет все силы, и выступила навстречу.

Не ожидавшие нападения войска Джамухи ушли в горы, где начавшийся не ко времени обвальный ливень смыл большое число лошадей и людей в ущелье. Оставшееся войско, разбившись на пять частей, спасалось бегством: найман Кучулук-хан бежал по Южному Алтаю в сторону Улуу-Таас, мэркиты со своим предводителем Хуту, сыном Тохтоо-Бэки, бросились к Селенге, ойураты во главе с Ухудшу-Эки спрятались в лесу Сиксис, Чедю-батыр с тайчиутами бежал вниз по реке Онон. Джамуха в великом гневе догонял еще недавно подвластных ему людей, грабил, отбирал лошадей…

– Кто выиграл в результате этого заговора? Мы, по крайней мере, не проиграли, – улыбнулся Тэмучин.

– А что Джамуха сделал с детьми не покорившихся ему тойонов рода чонос?! Убил всех, а потом велел сварить тела в сорока чанах! Он – вместилище злых духов! Только могила его исправит! – высказывал накипевшее сдержанный Мухулай.

– Да, но после всего этого несколько племен вместе с мощными урутами и мангытами окончательно порвали с ним и присоединились к Чингисхану.

– Они бы и без того перешли к тебе: к тебе тянутся потому, что даже в самые шаткие, неясные времена в твоем сердце не перестают биться сердца предков.

Чингисхан усмехнулся невесело, подумав о долгих путях-дорогах, которые научили его примирять силы свои с веками. По молодости он тоже был горазд рубить сплеча там, где не надо было и саблю доставать из ножен, не очень-то оглядываясь на старцев-мудрецов. Как же, казалось, они могут о чем-то судить, если не понимают силы свистящей стрелы, которой в их молодости просто не было?! Но свистящую стрелу теперь может сделать каждый мальчишка, сила ее обычна, а закон, по которому народ превращается в людей длинной воли, все так же начинается с исполнения заветов!

Может быть, именно в этом их сегодняшнее различие с Джамухой: побратим остается таким же пылким, лихим парнем, каким был в юности.

Когда Джамуха помог ему бежать от тайчиутов, им всего-то было по шестнадцать! Правда, они казались себе очень взрослыми – такие испытания, ну, просто жизнь за плечами!

Добрались тогда до зимника у подножия горы Бурхан-Халдын, у излучины реки Сангыр. Вдруг непогода разыгралась, ливень хлестанул, смывая все на пути: Боги оберегали беглеца. Прошло десять дней, двадцать, небо так и не собиралось проясняться. Сидели вдвоем почти безвыходно в сурте, благо, были запасы сушеного мяса. Время тянулось медленно, томительно – Тэмучину после колодок и это было за счастье, Джамуха же чуть не выл от тоски! Начал вдруг мастерить лук – да такой отменный лук у него получился, словно человек был рожден для этого ремесла! Не выдержал, несмотря на страшный, бушующий ветер с дождем и градом, пошел охотиться. Первой же стрелой сразил оленя – ликовал до безумия! Стал жарить мясо, протягивал лучшие куски Тэмучину, как это делал отец, когда совсем маленьким брал его на охоту. С годами делаясь все более жестоким в боях, Джамуха не изменился в быту. А сколько они тогда переговорили!

– Так медленно тянулись дни, а вот уже и лето проходит! – удивлялся Джамуха. – Только что была весна, я ждал ее наступления всю зиму, а скоро опять зима…

– Для нас конец лета всегда был радостью, – усмехнулся Тэмучин.

– Почему?!

– Летом нам житья не давали тайчиуты, а осенью и зимой, в слякоть и в стужу, они нас оставляли в покое.

– Придет время, – блеснула ярость в глазах Джамухи, – мы покажем Таргытаю! В норе он будет у нас сидеть, как мышь!

– Сначала я отомщу его псу Еджи-батыру! – сжал кулаки Тэмучин. – Это он одел мне на шею колоду.

– Тэмучин! Скоро я возглавлю всех джаджыратов, в твое племя входит много родов…

– После гибели отца они стали жить каждый по себе.

– Как ты мог собрать мальчишек в наших детских потасовках, так должен племя свое собрать воедино! Мы с тобой будем всегда вместе – вместе мы станем непобедимы!

Эх, если бы оправдался тот юный порыв Джамухи… Молодецкая жажда первенства и неуемная удаль помешали ему окончательно стать под знамена Чингисхана: едет – куда взбредет, воюет – с кем хочет, в общем, вольный человек. И наверняка еще летает во сне, тогда как он, Тэмучин, даже в забытьи ползает, ощупывая каждый поворот, встречную преграду, вымеряя движения. Джамухе можно позавидовать, если бы это не был удел вояки, пусть и непревзойденного, но хорошо видящего лишь поле того боя, на котором идет сражение… Джамуха должен быть в его войске.

Так решил Тэмучин, закончив разговор с Мухулаем словами:

– Что бы Джамуха ни делал, какие бы проступки ни совершал, старцы говорят, что степь без Джамухи станет тусклой.

* * *

Боги были благосклонны: зима в тот год явила себя настоящей защитницей Тэмучинова рода. Ветер, снежные бури, наледь позволили жить спокойно, без опасения внезапного налета тайчиутов. Правда, пришлось потуже подтягивать пояса, ибо большую облавную охоту в такую пору не устроишь, а за лето, которое для молодого хана прошло то в колодах, то в бегах, сумели сделать небогатые запасы. Впрочем, сиротам к голоду не привыкать…

Вдруг однажды собаки известили о приближении чужака. Караульные заметили одинокого всадника на пегом коне с двумя пристяжными лошадьми, навьюченными, словно волы, поклажей. Что бы это могло быть? Не иначе как подвох? Стражники нацелили копья.

– Я Хо-хо-хорчу, – всадник не то заикался, не то у него рот свело от холода, – меня по-послал Д-Джамуха с провизией!

С каким благоговением люди принимали, брали в руки, будто дар Божий, сушеные творог и мясо, муку… Оказалось, что и сам Хорчу приехал к Тэмучину в услужение навсегда: Джамуха послал его как главный подарок.

Дело было так.

Хорчу приснился сон, что он стоит у обочины дороги, которая нитью прошивает всю великую степь. А по дороге с грозным ревом идет громадный бык. Увидел он Хорчу и заговорил человеческим голосом: «Боги сотворили и отправили на Землю великого человека, который станет повелителем правителей и поставит мир на его настоящее место. Те, кто будет рядом с ним, – возвеличатся, те же, кто пойдет против него, – опрокинут свою чашу жизни!..» Услышав это, Хорчу крикнул ему, не заикаясь: «Скажи, кто он?! Назови имя его?!» Подобно раскату грома, прозвучал ответ быка: «Запомни и расскажи другим! Имя, данное ему от роду, – Тэмучин! Боги же назвали его – Чингисхан! Запомнил, дурачина?! Станешь служить ему, будешь иметь тридцать жен!..»

Доселе Хорчу никогда никаких снов не видел вообще. Поэтому, проснувшись, он был ошарашен. Более всего его удивляло, что Тэмучина он встречал в жизни всего один раз, да и то мельком: когда тот бежал от тайчиутов, Хорчу держал для них с Джамухой сменных лошадей. Может, он и про сон этот странный никому бы не поведал, но уж очень хотелось иметь тридцать жен, тем более что пока ему, нескладному, неказистому заике, ни одна женщина без жалости не улыбалась.

Джамуха посмеялся от всей души, когда Хорчу пересказал ему сон.

– Спасибо, потешил! – вытирал слезы веселья Джамуха. – Ну, если с Тэмучином у тебя будет тридцать жен, то у меня тебе нечего делать! У меня ты и трех жен не заведешь. Придется тебя подарить Тэмучину. Жалко, конечно, терять такого воина, да что делать?! Когда приедешь, первым делом расскажи свой вещий сон и спроси, да твердо так спрашивай, нешуточно: мол, как ты, насчет тридцати жен не забудешь, когда этим-то станешь, повелителем правителей?! Положите ему, – крикнул Джамуха людям, – побольше еды, а то у этого владыки повелителей с голоду можно опухнуть!

Так Хорчу оказался в стане Тэмучина.

Вечером, когда потомки великих ханов, переживающие не лучшие времена, собрались в ожидании ужина, приготовленного из гостинцев Джамухи, Хорчу поведал свой вещий сон.

Все улыбались, слушая, кивали головами, как это всегда бывает, когда речь идет о чем-то несбыточном, вздыхали благодушно. Только Тэмучин сидел со странной тоской в глазах, все более отдаляясь ото всех, отстраняясь, так, что в какой-то миг Хорчу показалось, будто в сурте больше никого и нет, кроме самого хана. Хорчу даже в собственном присутствии усомнился – пощупал себя, дабы проверить, существует ли он еще, и вскричал:

– Д-Джамуха-то мне ч-что велел: с-сразу же, говорит, проси Тэмучина, если, мол, с-сбудется сон и он с-станет по-по-повелителем всех п-правителей, даст он тебе т-трид-цать жен или нет?! У него, мол, слово т-твердое!

– Ну, если сбудется, – улыбнулся Тэмучин, – я сделаю тебя тойоном-тумэнеем – темником, а в подчинение тебе дам десять мэгэнов!

– Зачем мне столько?! – охнул Хорчу без заиканий. – Я с-с ними не с-справлюсь… Мне бы т-тридцать жен!

Грохнул дружный смех.

– А с женами-то управишься?

– Упэ-пэ-правлюсь! – заторопился заика.

– Со всеми тридцатью?!

– Со все-все-все…

– По-моему, он достоин тридцати жен! – обратился к сородичам Тэмучин. – Дело осталось за малым…

* * *

Был еще один замечательный воин, помощь и опыт которого Чингисхан не мог забыть: опытнейший, битый-перебитый жизнью Тогрул-хан, вождь племени кэрэитов.

Для сирот Тэмучина и Джамухи в их отрочестве, когда так необходима рядом сильная рука старшего, Тогрул-хан заменил отца. Он частенько приглашал парнишек в свой стан, учил воинскому искусству и всяким жизненным премудростям.

– Родовое имя, честь – превыше любого богатства, – любил повторять Тогрул-хан.

Эти слова просто вживились в сознание Тэмучина, и со временем он сделал их непреложным понятием для каждого в своем племени, возведя его на более высокую ступень: «Имя и честь – превыше жизни и смерти».

Когда Тэмучин был вынужден хорониться от врагов, он находил прибежище у Тогрул-хана. Зная, что побратим здесь, подъезжал к Тогрул-хану и Джамуха.

– Как меняются времена! – пускался в рассуждения в ту пору Тогрул-хан. – Люди становятся другими. Раньше все решали только вожди племен и родов, даже у самых отчаянных тойонов среднего и низшего звания и в мыслях не могло появиться желание вмешаться, что-то предложить свое… А ныне какой-нибудь тойон-арбанай начинает вести себя, как батыр или хан! Считает, будто он знает, что делать.

– Разве это плохо? – задумывался Тэмучин.

– Если воин не принимает слова командира на веру, он не способен их беспрекословно выполнить! Все это влечет за собой разногласия, распад.

– Значит, начнутся большие войны! – с жаром потирая руки, потряхивал весело кудрями Джамуха. – Нам с Тэмучином терять нечего, а вот добыть кое-что можем!

– Грех радоваться большой войне! Когда-нибудь вы помянете мои слова…

В стане Тогрул-хана действительно не было единомыслия: кэрэиты известны своим обидчивым, неуживчивым характером, и если бы не мудрость и доброта их вождя, не миновать бы этому племени беды…

Для Тэмучина это было время, когда после пленения душа его смиренно и внимательно стала прислушиваться ко всему вокруг. Он вынес тогда из пребывания у кэрэитов один вывод: объединить всех может жесткий закон. Сильные духом боятся позора, слабые – наказания…

В те годы Тогрул-хан был еще молодым человеком, хотя юным Джамухе и Тэмучину он казался глубоким стариком: высокий лоб его напоминал земную кору в знойное лето.

Ему было всего восемь лет, когда мэркиты увели его в рабство. Вскоре его отцу, Хурчахыс-хану, удалось разбить мэркитов на реке Селенга.

В двенадцать лет он оказался пленником татарского Аджи-хана, одолевшего тогда кэрэитов. Два года он, потомок старинного рода, пас верблюдов в землях татар. В четырнадцать, окрепнув, ему удалось бежать: помог достать коня один из пастухов.

К той поре его отец, Хурчахыс-хан, уже упокоился, оставив завещание, по которому ханом должен был стать его старший сын Тогрул. Но многие вожди родов, каждый из которых сам надеялся стать ханом, не приняли Тогрула. Кэрэиты разделились, началась бойня, войско юного Тогрула потерпело поражение. Вновь ждала его тяжкая доля, а то и смерть, если бы не пришел на подмогу друг детства Джэсэгэй. Отец Тэмучина наголову разбил противников Тогрула. С той поры степь знает и считается с именем Тогрул-хана.

Многим простил обиду Тогрул-хан, но со своими ближайшими соседями, склочными мэркитами, способными выяснять отношения из-за оперения стрелы, Тогрул-хан сводил счеты всю жизнь. Впрочем, здесь их интересы с Тэмучином совпадали.

Когда была похищена и пленена молодая жена Чингисхана Борте, Тогрул-хан первым вызвался помочь. Посчитал тогда делом чести пособить побратиму и Джамуха…

Мэркиты в уверенности, что никто не сможет преодолеть глубокие пещеры и отвесные скалы на пути к ним, даже охрану не выставили. Тэмучин, Джамуха и Тогрул-хан обрушились на них, как горный обвал, с трех сторон: что можно было разграбить – разграбили, унести – унесли. Много было добыто богатства, оскорбление отомщено…

Однако, как убедился с годами Тэмучин, вожделение жадности всегда сбивает с истинного пути и уводит от великих успехов. Тогда могли бы захватить вождя удуйут-мэркитов. Тохтоо-Бэки преспокойно почивал в своем сурте, но в последний момент его успели предупредить люди, рыбачившие на реке Килхо, примчавшись ночью. Он успел присоединиться к вождю увас-мэркитов Дайар-Усуну, и вместе они ушли вниз по Селенге в сторону Баргузина всего с несколькими нукерами. Удалось захватить лишь вождя хаатай-мэркитов – ему надели на шею колоду.

Тэмучину же тогда было не до мэркитских вождей и уж тем более не до богатств. Он метался, как больной, среди обезумевших мэркитов, кидался наперерез бегущим толпам в страхе, что вот сейчас, когда он уже здесь, в стане врага, и Борте, похищенная жена его, где-то рядом, что-нибудь может случиться… «Борте! – кричал он, перекрывая сабельный звон, рев скота и общий людской ор. – Борте!» Темень стояла средь скал, как в каменном мешке, лиц было не разобрать. «Борте!» – прогремел он, теряя надежду. Не было ответа… Как потом жена рассказывала, голос его расслышала старуха Хайахсын, славившаяся чутким ухом: «Никак Тэмучин? – проговорила старуха. – Верно, муж тебя кличет…» Борте в гомоне так и не могла ничего разобрать, на полном ходу соскочила с арбы, стала метаться во мгле, натыкаясь на людей и скот. И вдруг в свете глянувшей луны увидела своего благоверного – и повисла на поводу у коня Тэмучина…

Тэмучин оставил сражение, исход которого был предрешен, послав Тогрул-хану и Джамухе короткую весть: «Я нашел потерю».

Странным образом пропала тогда мать Бэлгитэя. Сыну указали сурт, где находилась старуха, он бросился туда, но никого не застал. Люди рассказали, что она ушла, сказав напоследок: «Мои сыновья стали великими батырами, переворачивающими всю жизнь земли. Как же я могу смотреть им в глаза, если свершила грех рабов и челяди?!» Больше ее никто не видел.

Не только Тэмучин, многие потом, пытаясь истолковать ее слова, заподозрили, что старуха, имевшая среди предков мэркитов, указала место зимовки семейства своего хана… Свершила грех, как и несчастный Бэктэр когда-то…

Люди думали так тайком, ни до, ни после не высказывая подобных мыслей Бэлгитэю. Как лишившемуся матери, тогда ему доверили решить судьбу тех трех сотен из мэркитского рода, которые участвовали в разграблении стана и похищении жены Тэмучина. Бэлгитэй приказал казнить всех трехсот вместе с родственниками, чтобы некому было мстить; их женщин и детей поделили по справедливости между людьми Тэмучина, Джамухи и Тогрул-хана…

Также на три части разделили следующим днем и других полоненных мэркитов, их скот и имущество.

На широком пиру победы немногословный обычно Тэмучин был велеречив:

– Дорогие мои Тогрул-хан, которого я почитаю за отца родного, и мой андай Джамуха, с которым побратались мы с малых лет! Мы рассекли черную печень мэркитов, лютых врагов своих заставили обнять пустоту! Мы – одна душа! С нами – Боги!..

Эти слова были произнесены на острове Толхун-Арал, лежащем там, где Орхон вливается в Селенгу.

А вскоре, по возвращении в Хорхонох, скрепили свое побратимство, повторив клятву андаев, которую дали в одиннадцать лет. Это было на склоне горы Кулдахаркун в Хорхонох-Джабджуре под могучим деревом, украшенным салама и олицетворяющим их единство и силу. Теперь, взрослыми, они сделали то, что не могли в детстве: устроили людям богатейшее угощение.

По обычаю, андаи обменялись золотыми поясами и длинноногими скакунами. Тэмучин сел на прекрасного жеребца Дайыра Эбиртэя, а Джамуха гарцевал на знаменитом иноходце Тохтоо-Бэки…

Направляясь в свое излюбленное для стойбища место Туула Хара Тыа и по пути устраивая облавную охоту, завернул к нему и Тогрул-хан. Тогда он долго, с благоговением рассказывал о Боге Иисусе Христе, в которого глубоко уверовал, о тяжком пути его земном, страдании за грехи людские и о десяти заповедях, которые он завещал…

Когда у Тэмучина родился первенец, получивший имя Джучи, и Джамуха, и Тогрул-хан прислали свои поздравления и подарки…

Тогда и в голову не могло прийти, что степь может столкнуть их в битвах, как врагов. С кэрэитами была жестокая схватка…

С найманами Тогрул-хану не по пути, но и Тэмучину он не поспешит на помощь. Станет выжидать. Нужно послать ему доброго скакуна в подарок – старик до слез любит лошадей…

Глава восьмая

Новые силы

Я здесь не была лет семьсот,

Но ничего не изменилось…

Все так же льется Божья милость

С непререкаемых высот.

Анна Ахматова. 1941 г.

Близилась полночь. Хан вышел из сурта. Тишина стояла, покой… Он вздохнул. Вздох получился тяжким, всколыхнув, словно ил со дна, успокоившуюся было тоску.

Настанет ли когда-нибудь конец войне, а с нею и его бесконечным заботам, напряженной встревоженности, мучительному поиску выхода и непрестанной думе о всех и каждом? Сможет ли он когда-либо вот так просто идти по степи, смотреть на звезды, видеть в них мирный лик своего отца, не взывая к нему о помощи? Именно идти, а не скакать, подскакивая на крупе коня и вдыхая запах его пота, шагать себе, постигая суть своего пути…

Может, поэтому он и любит ночь, что лишь под звездным небом становится самим собой: беззащитным, каким осознавал себя с первых шагов. Кто он, что он без своих верных тойонов?! Когда-то отец сказал про него: «Мой мальчик очень боится собак…» Ему было страшно обидно это слышать, но при виде собаки у него действительно немели ноги. Мальчишки-сверстники подхватили слова отца и сделали их дразнилкой, нарочно науськивая на него злых собак. Он чувствовал себя запуганным, затравленным, но однажды, когда мальчишки со смехом натравливали своего пса, что-то вдруг остановило его. Страх исчез – как не бывало. И он, глядя прямо в глаза собаки, пошел на нее. Под его взглядом пес, брызгая от злости слюной, стал пятиться… Наверняка отец, видя природную робость сына, заговорил о собаках, чтобы заставить его бороться.

Только при едином порядке степь перестанет так обильно поливаться кровью сынов своих! Люди смогут в спокойствии пасти скот, растить детей. Тогда и он сможет осуществить давнюю мечту: пригласит уйгуров, чтобы они обучали монголов своему письму и чтению. Но где взять силы для победы, если воины, от нукера до тойона, еще не успели залечить раны после минувших битв?! В то время как и без того многочисленное войско найманов сейчас еще больше разрастается за счет прибивающихся к нему уцелевших врагов – обозленных, жаждущих мести мэркитов, кэрэитов, прихлебаев из других племен, в логове найманов уже больше, чем всех монголов вместе взятых! Но нет иного пути: победа или погибель. Громкая слава монголов увеличит их число в глазах врага, а внезапный удар внесет смятение и разъединит их ряды. Да укрепит дух монголов Отец небесный – всевышний Тэнгри.

Утром военачальники докладывали хану:

– Тойоны, арбанаи и сюняи еще не окончательно утверждены. Мы их меняем перед началом каждой облавы, присматриваемся…

– Пора назначить постоянных, чтобы те лучше узнали своих людей, а люди привыкли ценить их как командиров, ставленников хана. А вот то, что вышли на охоту всем миром, – хорошо. В этом наше спасение. Теперь каждый род должен организовать доставку добычи в свои семьи, а оттуда, из станов, дополнительно набрать людей. Очень нужны коноводы…

– По два коновода на один арбанай? – уточнил Мухулай.

– Больше. По четыре-пять, – сказал хан, – чтобы в нужное время коновод мог встать на место погибшего воина.

– Люди нужны, – вздохнул Мухулай, – но ума не приложу, где их взять.

– Найдутся… – прищурился в задумчивости Джэлмэ. – Нужно прельстить глав родов. Скажем, пообещать за коновода от добычи половину доли воина?!

– Можно также задействовать слуг и рабов, – воодушевился Мухулай, – предложить за них хозяевам одну четвертую доли воина!

– Черное войско – разговор особый, – сказал хан. – На каждый мэгэн должно приходиться по два-три сюна черного войска. Не меньше, но и не больше, чтобы не могли повернуть пики против нас, а шли впереди, принимая на себя первый удар. За черного воина… дадим по три четверти доли воина. Сам же черный воин должен знать, что если будет смел и останется в живых, то обретет свободу! Главам родов дайте понять, что на этот раз, если не одолеем врага, им не потребуются ни рабы, ни слуги: все наши семьи полягут прахом в степную землю!

– За три четверти-то, – усмехнулся Джэлмэ, – я думаю, отбоя не будет, всех рабов отдадут!

Джэлмэ людей знал. Скоро главы родов толпились у порога сурта хана и просили стражу пропустить их:

– Да мы только спросить: можно ли в черное войско отдавать мэркитов?! – Тэмучин распознал голос Аччыгыя, у которого прежде людей было не допроситься. – Можно ли им, бестиям, доверить оружие?!

– А кэрэитов?! Работники с них все равно никакие, больше проедают! За три четверти-то хорошо!..

Тэмучину было отрадно, что, вчера еще крепко приунывшие, а то и перепуганные до смерти, люди сегодня ожили, думают о добыче, нацелены разбогатеть, ухватить кусок побольше. Это хорошо. Перед войной человек должен грезить победой!

Интересно, отцу, великолепному батыру Джэсэгэю, только ли бойцовской сметкой и удалью удавалось побеждать там, где остальные терпели поражение? Или все-таки, как ныне сыну его, приходилось взывать как к доблести, так и к алчности, а порой подогревать хвастливость и зависть?! Важно одно, чтобы человек в ослеплении будущей добычей, званиями и почестями не замечал очевидного – своей слабости и силы противника, – шел напролом, рвался, будто одурманенный запахом крови зверь, к цели! Лишь простым нукерам нельзя позволять жить надеждой на легкую победу.

– Черное вой… – Аччыгый за завесой входа вдруг осекся на полуслове.

Да и главы родов, просившиеся к хану, враз притихли.

– Ожулун-хотун и Борте пожаловали… – почти шепотом произнес кто-то из них.

– Айда к Мухулаю, у него спросим! – стал удаляться голос Аччыгыя. – Он отвечает за черное войско…

«Разбежались!.. – усмехнулся Тэмучин. – Так вам Мухулай все и выложит. Он умеет поводить за нос, когда надо…»

Рядом, при всей схожести, мать и жена различались так же, как солнце дневное и вечернее. Казавшаяся всегда высокой и осанистой, мать была чуть ниже хрупкой на вид Борте. По лицам женщин, полным значительной таинственности, Тэмучин догадался, зачем они прибыли так спешно.

Женщины умели вести дело. Не торопились. Принялись дня начала расспрашивать об охоте. Хан отвечал, понимая, что это лишь подступы к разговору.

– Скоро война, – сказала мать, будто это было для нее открытием.

– Да, война, – закивала жена.

– Всякое может случиться… – продолжила мать.

– Всякое… – вздохнула Борте.

– Нужны решительные действия, – заявила мать.

– Очень решительные, – жена стала кусать губы.

– Да, – согласился хан, более думая о своем, чем слушая женщин. – В одном из боев с кэрэитами уруты и мангуты, можно сказать, пожертвовали собой, вырвав для всех победу. Если бы вы видели, с какой бесшабашностью они неслись в бой. Словно все они вдруг презрели смерть, сминая ряды врага! Каких воинов мы тогда потеряли… Сегодня они могли бы стать ядром тумэна.

– Война есть война, – вздохнула мать.

– Нельзя побеждать такими жертвами, нельзя! – сжал кулаки Тэмучин. – Иначе после одной победы никогда не наступит другая.

– Жалко урутов и мангутов, – покусывала губы Борте.

– Мы приехали к тебе по важному делу, – наконец перешла к сути мать.

– Да!.. – поддержала ее Борте. – У тебя уже четыре сына и все еще одна жена. Я подыскала тебе вторую жену.

– Благодарю, – улыбнулся Тэмучин, – но давайте сначала дождемся победы над найманами, а потом уж будем свадьбы играть, пиры устраивать!

– Твой отец, батыр Джэсэгэй, по-другому рассудил, отправляясь на войну с татарами! – чуть не всхлипнула в сердцах мать. – И был непобедим на той долгой войне!

– Для него ты была женой-хотун…

– Тэмучин! – словно прорвало Борте. – Я справляюсь с хозяйством, и нет нужды делить заботы с другими. Но ты же знаешь, что люди говорят…

– А что они говорят? – искренне удивился Тэмучин.

– Что Тогрул-хан заманил тебя верой в Иисуса Христа, которая запрещает иметь несколько жен!..

– Нельзя, чтобы люди перед войной думали так, – одержимо добавила мать. – Степь есть степь! Мужчины здесь убивают друг друга и хотят иметь много женщин, а женщины остаются и за счастье почитают стать тридцатой женой настоящего батыра!

Чингисхан наконец-то понял, к чему это он повел речь про мангутов и урутов: нужно назначить шестерых тойонов-чербиев, чтобы они тщательнейшим образом обдумали как удачные стороны, так и просчеты подобных героических прорывов. В будущей войне должен быть выверен каждый шаг.

– В таком случае, – продолжил Тэмучин разговор с женщинами, – объявите всем, что хан намерен взять сразу несколько жен.

– Ты не хочешь узнать, кого я присмотрела для тебя?! – выдохнула Борте.

Но Чингисхан уже звал парнишку-порученца: пока была жива мысль, он хотел, чтобы к нему явились Додой, Додолху, Оголой, Толуй, Багарах, Сюйкэ – именно их он решил назначить чербиями, сделав знатоками секретов воинской доблести.

Глава девятая

Тогрул-хан

§ 177…Тут, хан и отец мой, ты стал выражать свою глубокую признательность. Ты говорил: «Вот я получаю в дар от сына своего Темучина-мужчины свой утраченный народ, который спасли присланные его четыре витязя». За какую же вину прогневался ты на меня теперь, хан и отец мой?

Пошли ко мне посла для объяснения твоего неудовольствия.

Если пошлешь, то посылай Хулбари-Хур и Идургена. Если нельзя двоих, то посылай последнего.

§ 178. Выслушав эту речь, Ван-хан сказал: «О, погибнуть мне!

Сына ли только забыл я?

Правды закон я забыл.

Сына ли только отверг я?

Долг платежа я отверг.

Если теперь я увижу своего сына да умыслю против него худое, то пусть из меня вот так выточат кровь!» – и с этими словами он, в знак клятвы, уколол свой мизинец зеркальным ножичком для сверления стрел и, выточив из ранки берестяной бурачок крови, попросил передать его своему сыну.

Сокровенное сказание монголов. 1240 г.

Два года назад несколько найманских родов перевалили хребет Алтая и стали обосновываться на местности между Великим Камнем и Согол-Усуном, где прежде не ступала их нога. Многие мелкие племена, испокон веку обитавшие в этих местах, вынуждены были покинуть свои земли: жить рядом с великим племенем – значит, терпеть унижения и притеснения. Жалкая участь!

Тэмучин, Тогрул-хан и Джамуха, посоветовавшись, решили напасть на нежданного соседа, пока он не укрепился на новой для себя земле. Когда объединенное войско трех ханов подошло к Великому Камню, найманский вождь Буйурук-хан не стал пытать судьбу, снялся в одну ночь с места и удрал восвояси. Да не тут-то было! Три хана нагнали его войско вблизи озера Кисилбас-Нюр, там его и разбили.

Возвращались с победой, ликующие, но скоро узнали, что на пути их поджидает прославленный найманский полководец Кехсэй-Сабарах. Торопиться не стали. Решили остановиться на ночлег, не приближаясь к врагу.

А на рассвете Тэмучин обнаружил, что его союзников и след простыл – лишь пепел остался от их костров!

Как потом выяснилось, к наступлению ночи вернулись лазутчики Тогрул-хана, рассказали – у страха глаза велики! – о несметных силах найманов. Тогрул-хан решил, что теперь им пришла пора спасаться бегством. Тэмучину и Джамухе он послал с людьми такое сообщение: «Мы разожгли костры поярче и ушли отсюда».

Джамухе это сообщение передали, а до Тэмучина – в суматохе ли, по чьему-то злому умыслу – оно не дошло.

Каким-то чудом Тэмучину удалось спешно поднять свои войска, вновь перевалить Алтай и уйти в Желтую степь.

Кехсэй-Сабарах, обнаружив, что поджидаемые им противники исчезли, гнался за Тогрул-ханом до самой его ставки. Настиг, отобрал половину скота и людей, захватил жен и детей Сангуна, единственного сына Тогрул-хана.

Тогда Тогрул-хан прислал к Тэмучину своего самого прославленного воина с таким посланием:

«Сын мой, названный справедливостью степи Чингисхан! Попал я в беду, рассказать о которой не хватит слов! Погружен в горе тяжелое! Найманы угнали большую часть моего улуса, увели невесток и внуков! Спаси, охрани, некому, кроме тебя, защитить меня! Пожалей мою старость! Не дай умереть с позором!..»

Многие военачальники Тэмучина, только что сами чудом выскочившие из пасти беды, выслушали эти стенания не без злорадства.

– То бросил нас, а то позора боится!.. – прямо при Хадах-батыре фыркнул Аччыгый.

Тэмучин же, поразмыслив молча, поблагодарил Хадах-батыра за весточку от Тогрул-хана и просил передать такой ответ:

– Отец мой бесценный, перед которым преклоняю свои колени, Тогрул-хан! Ты сказал о горе своем, я услышал. Что я могу сделать один с врагом, перед которым мы дрогнули втроем: ты, я и Джамуха?! Теперь же, после победы над тобой, враг стал еще сильнее! Но если ты просишь, значит, так глубока твоя вера в меня! Я не могу остаться в стороне, высокочтимый отец мой, когда ты в беде! Как бы ни был силен и страшен Кехсэй-Сабарах, я выступлю против него. Собери оставшееся свое войско, догоняй врага своего, а я стану ему поперек дороги. Это сказал я, младший сын великого Тогрул-хана, сокол, взлетающий с его руки, Чингисхан!

Железный Хадах-батыр, в котором даже заподозрить было невозможно способность хоть к малейшей чувствительности, вдруг рухнул перед Тэмучином на колени и прошептал со слезами на глазах:

– Каким счастливцем надо родиться, чтобы летать под твоим крылом!

* * *

Проводив Хадах-батыра, Тэмучин сказал своим тойонам:

– Боорчу, Мухулай, Борохул и Чилайун, моих четыре тени, я отправляю вас против Кехсэй-Сабараха.

Тойоны уставились на хана в оторопи.

– Я говорил при Хадах-батыре, будто боюсь Кехсэй-Сабараха, для того, чтобы впоследствии ценили нашу победу. На самом деле найманы сейчас уязвимы, как никогда.

Тойоны не понимали. Тэмучин вскинул голову, тряхнув своими светлыми волосами.

– Как ведет себя волк, объевшийся жирной олениной? Ноги его не держат, он отлеживается, не в силах двигаться, так? После победы над кэрэитами найманы поведут себя так же: сейчас они, растянувшись по степи, перегоняют захваченный скот, везут награбленное добро. Они уверены в своей непобедимости, а потому нет в них и малейшей настороженности. Если вы внезапно лавиной обрушитесь на них, они в панике рассыпятся по степи, бейте их разрозненные части собранно, будто кулаком! Пусть сопутствует вам удача, словно я рядом! Да помогут вам Боги! Я сказал.

– Ты сказал, мы услышали! – воскликнули одновременно четыре тойона, преклонив колени перед своим ханом.

Чингисхан как в воду смотрел! Найманские войска шли по степи, будто мирные кочевники. Основные силы двигались в хвосте растянувшегося каравана. Четыре монгольских тойона только было собрались рассечь его по центру, как вдруг из-за дальних холмов смерчем вылетели конные и понеслись на головные ряды найманов. Это было войско Нылхай-Сангуна, сына Тогрул-хана: услышав от Хадах-батыра о том, что Тэмучин собрался отомстить за Тогрул-хана, кровный сын решил опередить названого. Но разве так, сломя голову, можно было одолеть Кехсэй-Сабараха, пусть даже не готового к бою?! Опытный воитель успел развернуть свои основные силы и мгновенно смял конников Нылхай-Сангуна. Сам Нылхай свой громкий боевой клич резко сменил на привизгивание убегающего, но и здесь его ждала неудача: под ним пал конь, сраженный стрелой, и незадачливый военачальник оказался в плену.

Однако для монголов он сослужил добрую службу. Четыре тойона, четыре тени Чингисхана, обхватили плотным кольцом ничего не чующих в запале борьбы найманов и обрушили на них тучи стрел. Найманы не могли уразуметь, в чем дело, откуда бьют: монгольские умельцы по указу Чингисхана смастерили и вооружили воинов луками, посылающими стрелы в четыре раза дольше, чем любые другие!

Из окружения сумели вырваться не более трети найманов. Остальные, не считая полегших на поле брани, сдались на милость победителя.

* * *

Не всегда добро порождает добро, а зло одно лишь зло. В этом Тэмучину довелось убедиться чуть позже. Тогрул-хан кланялся:

– Когда-то мой названый брат Джэсэгэй-андай возвратил мне потерянный мой народ. Ныне сын его, славный Тэмучин, спас мой улус и полоненный народ мой вернул мне! Чем отплачу я за столь великую добродетель?!

Если бы он ограничился только клятвой верности, то, может быть, не расплескалась бы чаша сия. Но благодарность Тогрул-хана не знала границ, а чрезмерное чревато порождением уродливого.

– Прожил я долгую жизнь, век мой уже недолог… Когда призовет меня Господь, кто станет править народом моим?! Младшие братья мои не имеют достоинств, единственный сын мой Сангун таков, что будто его и нет вовсе. Как мы с Джэсэгэем давали клятву андаев и были верны ей, так я хочу клятвенно назвать тебя, Тэмучин, моим сыном и тебе, сыну моему, могу лишь вверить народ мой!

Громкоголосой птицей облетела степь весть о том, что Тогрул-хан еще при жизни хочет передать правление народом своим Чингисхану. Среди кэрэитов это вызвало самые разные пересуды.

– Мы и наши предки, веками охранявшие и защищавшие свои жизни мечами и пиками, вольно распоряжавшиеся своей судьбой, станем зависимы от другого племени, пусть даже спасшего нас, кровно близкого?! Не бывать этому! – возмущались многие тойоны.

– Уступая улус Тэмучину, – приходили к выводу старейшины, – Тогрул-хан хочет устранить своего сына Нылхай-Сангуна…

Тогрул-хан тем временем пошел еще дальше: он решил установить кровное родство с Тэмучином, выдав свою дочь Чаур-Бэки за его сына Джучи. Чингисхан почитал за честь породниться с уважаемым им человеком. Нылхай-Сангун на это сказал ему:

– Стать родней, конечно, хорошо. Но не случится ли так, что вы будете греться у костра, а мы останемся за вашими спинами?!

Тэмучин не ответил, тихонько собрался и уехал.

Может быть, несмотря на недомолвки и разногласия, племена монголов и кэрэитов сблизились бы, как того хотел Тогрул-хан. Но для кэрэитов наступили времена, когда их глаза, уши и сердца внимали лишь дурному… По своей воле племя становилось вместилищем несчастий.

Когда-то кэрэиты были бедны, теснимые враждебными соседями. Мудрый, смелый, настойчивый, по-отечески заботящийся о каждом соплеменнике, Тогрул-хан сумел сплотить кэрэитов, вселить веру в свои силы. Кэрэиты смотрели на своего вождя как на божьего посланца. Ведомые Тогрул-ханом, они одолели врагов, обзавелись скотом, рабами. Но далее покладистость и добросердечие хана стали превращаться в попустительство. Тогрул не мог вовремя пресечь появлявшуюся в том или ином его сородиче гордыню, основу многих грехов и разлада, не наказывал за скандальность и склочность. Все он боялся кого-то обидеть, оскорбить, а меж тем зависть и междоусобица среди кэрэитов становились нормой. А вскоре многие из них, в том числе и бездарный Нылхай-Сангун, решили, что богатство и успехи – это их личные заслуги. А Тогрул-хан – лишь смешной старик, живущий по каким-то прежним понятиям, да еще и уверовавший в единого Бога именем Иисус! Если уж принял Тогрул-хан христианство, то надо было и весь свой народ обратить в свою веру. Но Тогрул-хан и здесь положился на добрую волю каждого, на провидение Господне. Он так и говорил, осеняя себя крестом и глядя на образ Иисуса Христа, изображенный на струганом дереве:

– Положимся на милость Божью…

Но Боги, один или много, как с малых лет убедился Тэмучин, бывают милостивы к дерзающим.

– Придет день, и Иисус сам призовет сердце твое, – повторял Тогрул-хан не раз и Тэмучину.

Были мгновения: отчетливо вставал перед глазами Чингисхана богочеловек, несущий свой крест на гору Голгофу… И думалось о своем пути, в котором он так же не может разогнуться под тяжестью какой-то неведомой ему ноши.

– Меня прельщает вера твоя, – признавался он названому отцу, – но одного не могу принять: единобрачия. Нас мало. Слишком мало. Если у наших мужчин будет по одной жене, нас станет еще меньше, и тогда мы просто исчезнем. Наше спасение в большом потомстве.

Но после этих разговоров Тэмучин, обращаясь мысленно к Богам, не забывал помолить о помощи и Сына Божьего.

Так или иначе, но хан кэрэитов жил заботами души, мало обращая внимания на страсти, которые, подобно набирающему крепость кумысу, играли в степи. По приказу Нылхай-Сангуна в первую очередь покатились головы с плеч именно тех кэрэитских тойонов, которые более всего пугали соплеменников страшной долей – жизнью под Чингисханом.

В ночь рождения Года Свиньи Нылхай-Сангун подговорил Алтана, Хучара и других заманить обманом Чингисхана к себе и убить его.

– Вы что, перепились?! – был вне себя от ярости Тогрул-хан, когда ему предложили участвовать в заговоре. – Вокруг столько врагов, а вы хотите уничтожить единственного человека, на которого можно опереться?! Дальше-то что делать будете, вы подумали?! Да и как можно допускать мысли, чтобы человека пригласить как друга, а обойтись с ним как с врагом?! Не гневите Бога!

Тогрул-хан решил, что он вразумил молодых тойонов. Но они лишь поулыбались словам старика, почитая его за выжившего из ума…

* * *

Тэмучин получил от Нылхай-Сангуна такое послание:

– Брат мой, богоподобный Чингисхан! Для всего нашего рода стать с тобой кровными родственниками было бы непомерным счастьем! Мы благодарим Богов за то, что ты соблаговолил взять жену для своего старшего сына из нашего рода. Мы согласны отдать за твоего доблестного Джучи нашу луноликую Чаур-Бэки! Приезжай к нам, мы ударим по рукам и обсудим, как нам сладить свадьбу, равной которой не было в степи!

Тэмучин не забыл слова Сангуна, сказанные им, когда впервые речь зашла о возможности породниться. Но отнесся к посланию со свойственной ему верой в разумность: одумался, мол, человек! В самых чистых побуждениях Чингисхан отправился в путь, взяв с собой десяток приближенных. По пути остановились на ночлег у старого Мунулука, отца шамана Тэп-Тэнгри, где находился и Аргас, один из лучших учителей воинского искусства.

Старик радовался прибытию великого гостя до смешного: суетился в хлопотах об ужине, стараясь сделать все празднично, с торжеством, при этом постоянно запинался и что-то ронял. Тэмучин, смеясь и подтрунивая, вдруг поймал себя на странной внутренней тревоге, даже горечи. Это чувство было знакомо ему с той поры, когда он узнал о предательстве Бэктэра. Неожиданно он отозвал старика в сторонку и выложил ему свои сомнения.

– Настораживает, что не Тогрул-хан, отец Чаур-Бэки, а ее брат Сангун приглашает тебя, чтобы ударить по рукам, – стал размышлять вслух Аргас. – Настораживает, что Сангун, который сначала был против, теперь сам напрашивается в родственники.

Помолчав, почти приказным тоном Мунулук вынес решение:

– Тебе нельзя ехать.

Тэмучин, улыбнувшись, покорно склонил голову.

* * *

Заговорщики поджидали Чингисхана в ставке Нылхай-Сангуна. Они были очень довольны собой, переглядывались, тая улыбки, наслаждаясь своей прозорливостью и хитростью. Вестовые им уже доложили, что приближаются монголы числом с десяток. Готовилось пышное угощение. А после, когда Тэмучин заснет…

– Помните, – потирая руки, напутствовал Нылхай-Сангун, – с Чингисханом надо держать ухо востро! Принимаем его, угощаем, будто мы о том только и мечтаем, чтобы выдать за его паршивого отпрыска нашу несравненную Чаур-Бэки…

– Признаемся, – заметил Хучар, – что никто из нас не сможет одолеть Чингисхана в рукопашном бою…

– Ну, это мы еще посмотрим! – вспылил Сангун.

– Смотри не смотри, – поддержал Хучара Алтан, – а лучше дело решить внезапным ударом кинжала или выстрелом в спину.

Вошел караульный:

– Прибыли Бухатай и Киртэй с поручением от Чингисхана!

– А сам он?! Он что, не приехал?!

– Его нет…

Заговорщики замерли на миг.

– Неужели догадался? – прошептал в оцепенении Хучар.

– Хитрый лис! – выдохнул Сюйкэчэй.

– Если Чингисхан опередит нас, – как приговор произнес Эббигэчий, – нам придется заглянуть в черную пасть Бога тьмы Аджарая!

– Надо опередить Чингисхана и напасть на него первыми! – поднялся Нылхай-Сангун.

– Да, сделаем так! – согласился Алтан, а за ним и все остальные.

– Но сегодня мы должны честь по чести принять Бухатая и Киртэя, – добавил Хучар, – пусть они уедут с мыслью, что мы настроены жить по-родственному.

После пирушки по случаю приезда послов Чингисхана Бухатая и Киртэя Еке-Джарен, младший брат Алтана, вернулся домой навеселе и с горделивостью сообщил своей жене:

– Спета песенка Чингисхана! Его послы уехали довольные, с подарками, будут рассказывать ему, как мы рады с ним породниться, а мы завтра же, собрав все силы, отправимся вслед за ними, окружим ставку Чингисхана и возьмем его голыми руками! Интересно, чем бы наградил Чингисхан человека, предупредившего его об этом?!

– Не болтай лишнего, – прервала речи мужа Алахчин-хотун, – а то услышит кто-нибудь из рабов или челяди…

Женщина была права. Так и случилось: слова Еке-Джарена услышал конюх Бадай, принесший в сурт хозяина парное кобылье молоко. Не обошлось здесь, видимо, и без Божьего провидения, всегда сопутствовавшего Тэмучину.

Конюх Бадай, в свою очередь, поделился услышанным с другом Кишликом, тайно преклонявшимся пред именем славного Чингисхана!..

– Все так и есть! – озаренно молвил Кишлик. – Я еще подумал, неспроста мой хозяин приказал мне поймать и оседлать к рассвету двух лучших боевых коней.

– Такая возможность один раз в жизни выпадает! – чуть слышно проговорил Бадай. – Рядом с Тэмучином не пропадешь… Да и пропадать с таким батыром не страшно.

– Я готов умереть ради Чингисхана!

Решили действовать без сборов. Тэмучин окупит потерю их жалких пожитков. Поймали, как велел хозяин Кишлика, двух лучших коней, вскочили в стремена – и галопом навстречу судьбе!..

В четыре стороны света, подобно стрелам, пущенным тугой тетивой, понеслись джасабылы Чингисхана собирать войско монголов. Ставка самого Тэмучина срочно перебазировалась на гору Май-Удур, ожидая подкрепления. Путь Нылхай-Сангуну, который, поняв, что план его разгадан, бросился в погоню, остался преградить верный Джэлмэ Урангхай. С небольшими силами он расположился в засаде.

В эти дни Тэмучин получил от Джамухи сообщение:

– В первых рядах поставили джирикиняев, во вторых – тумэн тюбегенов, в третьих – дунгхаев, за ними пойдет мэгэн торготского войска. Управление боем поручили мне. Ты выставь клювом своих бесстрашных урутов и мангутов, чтобы сразу припугнуть джирикиняев. Весь остальной сброд без особой подготовки и без мира меж собой. Так что крепись, не падай духом, мой андай! Я не буду слишком усердствовать. Да поможет тебе Бог твой Тэнгри!

Джамуха вслед за Тогрул-ханом принял христианство, а Тэмучин мог положиться лишь на милость Бога-отца, а не Бога-сына, в которого верили его названые отец и брат, становившиеся на сей день боевыми противниками.

Идущие друг на друга в первых рядах уруты и джирикиняи были также людьми близкими: они принадлежали к единому роду, несколько поколений великих ханов которого, начиная с храброго Алан-Куо, правили всеми монголами.

– Вы с ума сошли! – прокричал могучим хриплым голосом кто-то из урутов своим собратьям перед боем. – С чужим племенем идете с мечами и пиками на своих кровных родичей!

На миг пошатнул ряды джирикиняев этот голос, зов родового единства, но грозные голоса военачальников, последовавшие эхом, вновь их сплотили: хищно нацелились пики, кровожадно засверкали мечи, песню смерти затянули стрелы… Пошла великая сеча!

Когда уруты и мангуты под руководством своих славных вождей Джиргидэя и Хулдара прорвали заслон джирикиняев, на них надвинулся тумэн тюбегенов, но и он не смог долго продержаться. Тогда настал черед олон-дунгхаев, которые скоро бежали под ударами урутов; затем торготов, возглавляемых Хоросоломун-Тайджи. Это племя было известно храбростью и воинским умением, один вид монолитных рядов торготов, закованных в сверкающие железные доспехи, наводил ужас на врагов. Но Джиргидэй разбросал, разметал их, будто пух!

Тогда нетерпеливый сын Тогрул-хана Сангун выскочил со своим отборным мэгэном и помчался навстречу урутам. В разгаре боя Джиргидэй собственноручно подсек его порыв, словно полет птицы, послав стрелу Сангуну в лицо. Стрела прошила ему обе щеки и застряла во рту, лишив Сангуна того, что было лишним для него с самого рождения: дара речи. Кэрэиты подняли своего тойона и начали отступать.

В этом бою чуть не погиб младший сын Чингисхана Угэдэй. Он был ранен стрелой, как некогда и отец, в шею. Стрелу удалось вытащить только благодаря тому, что на нем была рубашка с высоким воротом из китайской чесучи. Такие обычно надевали перед боем монгольские воины, ибо эта ткань не рвалась, а втягивалась в тело вместе с попавшей стрелой: это облегчало ее удаление. Спас Угэдэя оказавшийся поблизости Борохул.

Победа над кэрэитами, ведомыми вероломным Сангуном, была одержана. Но слишком дорогой ценой. Тэмучин ужаснулся, увидев, как сильно поредело его войско. Тогда он понял: как бы ни были воины хорошо обучены владеть мечами и пиками, потери будут невосполнимы. Нужна иная, непривычная тактика боя…

Глава десятая

Отбор войска

Мы…

Беда наша в немногочисленности нашей… Но еще беда в том, что даже при этом мы враждуем – воюем между собой… Увлекаемы безумными, шаманствующими и беснующимися, непонятливы к пытающимся дать разум, уродливы непризнанием вождей своих оказываемся…

Мы…

Легенды о древних правителях

Старик Усун в сурте совета был огорошен сообщением, что с уходящей на север ставкой отправятся лишь три мэгэна, составленные из разных родов – по одному сюну от каждого. По своему обыкновению, он долго переваривал сказанное Мухулаем, наконец недоуменно спросил:

– А разве вы не дадите мне моих усунов?

– Нет, – был категоричен Мухулай, – твои усуны – главная опора здесь! Здесь решится – быть живу или умереть! Поэтому здесь останется лучшее войско.

Старик приободрился и воспрял духом: ему было очень приятно, что так высоко ценят его усунов!

– В таком случае дайте мне таких мэгэнеев, которые могли бы держать в руках это разношерстное войско, – тотчас согласился старик.

– А кого ты хотел бы предложить?

– Не знаю… Ума не приложу, как командовать таким войском? Как неорганизованных, но послушных икирэсов объединить с быдаа, не признающими над собой никакого начальства?! Или упрямых адар-хадаров, которые ель будут тащить за комель, лишь бы было по-ихнему, с хвастливыми барылысами? Если только разделить всех и держать по отдельности? Так ведь еще и передерутся…

Мухулай не мог ответить на этот вопрос: он выполнял приказ хана, который не до конца понимал. Знал лишь, что Тэмучин всегда смотрит намного дальше, чем способны видеть все остальные.

– Не надо никого делить, – пришел на помощь Джэлмэ, – просто тебе в помощники нужен такой мэгэней, который бы всех держал в руках!

– Но при этом не лез в драку с племенами, попадающимися на пути. Чтоб умел ладить миром… Особенно надо остерегаться наших родственников хоро-туматов.

– Хорчу… – сказал старик, улыбнувшись.

– Хорчу! – разом повторили приближенные хана, также заулыбавшись.

Прошло много лет с той поры, когда Хорчу прибыл в подарок от Джамухи, чтобы, согласно предсказанию своего сна, получить за службу у Тэмучина тридцать жен. За это время заика стал одним из виднейших военачальников войска монголов. Смешной в быту, он отличался необычайной крутостью и суровостью на поле брани. Жены у него до сих пор не было ни единой, ибо дни и ночи он проводил в седле, самозабвенно оттачивая с каждым нукером своего мэгэна умение воевать. Его мэгэн был всегда примером жесточайшего порядка.

– Хорчу? – улыбнулся и Чингисхан, когда Джэлмэ, докладывая о переговорах с Усун-Турууном, назвал имя мэгэнея, который, по общему мнению совета, более других подходил для командования войсками, отправляющимися со ставкой. Чуть подумав, Тэмучин одобрительно кивнул: – Хорчу справится.

– Хан, позволь сказать, – не выдержал своих сомнений Мухулай. – Я боюсь, что каждый род отдаст со ставкой свой худший сюн… А в ставке будут твои дети и мать… Может, все-таки отправить с Усуном его усунов?

– Подумайте с Джэлмэ лучше вот над чем: почему один род так силен и надежен, а другой нет? Что, среди малочисленных икирэсов нет смелых и ловких, нет героев?! Есть. Нельзя все валить на сильных, нужно слабых подтянуть до сильных!

* * *

Мухулай вышел из сурта хана и остановился в удивлении, увидев людей из рода еджи. Они погоняли караван навьюченных тяжелой поклажей верблюдов. Глядя на них, Мухулай как бы впервые открыл для себя то, что хорошо знал: люди из рода еджи всегда возят с собой много всякого барахла. Даже на войну они тащат с собой все хозяйство! Их за это ругают, смеются над ними, но, с другой стороны, чуть чего, бегут к ним: в любой момент у них можно найти от иглы до лишнего котла. А вот ходжугурты, те наоборот: сколько им ни говори – то возьмите, это, все равно отправятся чуть не голяком, а потом будут голодать и мерзнуть. Правда, в отличие от хлипких и неповоротливых еджи, хорджугуты необыкновенно выносливы и легки на подъем. Прежде для Мухулая все это было само собой разумеющимся, но если действительно, как говорит хан, научиться использовать в войне разные качества родов, передавать умение одних другим?

Джэлмэ, также поглядев на караван рода еджи, вскочил на коня, и рука сама потянула узду в сторону стана мэгэнея Аргаса. Старик уже третий год собирал в один сюн лучшую молодежь всех тридцати монгольских родов и обучал ребят военному искусству. За эти годы двенадцать его воспитанников, будучи совсем юнцами, стали сюняями, двадцать семь – арбанаями!

В мгновение ока ученый сюн Аргаса выстроился перед почтенным тойоном: все ладные, как на подбор, подтянутые, словно влитые в своих горячих скакунов, с пылающими взорами. Любо-дорого смотреть!

– Дети! – обратился старый Аргас к ученикам. – Накануне грядущих решающих битв к вам пришел один из величайших людей, находящийся рядом с вождем нашего народа Чингисханом, славный тойон Джэлмэ.

Хрупкие, еще неокрепшие тела юношей подтянулись, в устремленных на верховного тойона взорах серьезность.

Джэлмэ, проезжая строй, пытался угадать, какому роду принадлежит тот или иной молодец? Оказалось, если быть внимательным, то и здесь разница заметна.

– Этот парень из рода еджи? – спросил для проверки Джэлмэ, заметив у одного из юнцов обилие пристегнутой к седлу утвари.

– Да, – ответил не ведающий цели приезда тойона Аргас.

– А этот из урутов?

– Из урутов. – Аргасу это казалось явным, что тут гадать?

– А как они уживаются? Ведь урут наверняка намного сильнее еджи?

– Ничуть, – опять удивился старик вопросу. – Я собирал лучших из лучших в родах: присматривал отличившихся на охоте, в праздничных играх. Если урут и был поначалу подготовленнее в военном искусстве, то теперь… не могу сказать, кто из них лучший.

– Я думаю, Аргас, не собрать ли нам так же, как ты собрал сюн, лучших воинов всех родов, и пусть слабые поучатся у сильных?

– Нет ничего обиднее для человека, чем услышать, что его род слабый, плохой, к чему-либо непригодный. У каждого есть свои преимущества. Их надо только уметь использовать. Здесь надо с каждым заниматься отдельно. А вот совместные боевые учения, где бы люди разных родов, с разными привычками и повадками могли присмотреться друг к другу, что-то друг у друга перенять, идут на пользу.

– А этот соколенок какого рода? Выправка, взгляд!

Аргас вмиг сделался пунцовым и промолчал.

– Чей это? – допытывался Джэлмэ. – Не могу определить!

– Это мой, – вымолвил, смешавшись, старик, – младший…

– Хорош!.. – хлопнул Аргаса по плечу тойон Джэлмэ, засмеявшись.

Аргас понял, что Джэлмэ собрался уезжать, остановил его.

– Очень прошу тебя, Джэлмэ, скажи слово ребятам. Они ждут. Вспомни себя юнцом. Многие из них эти мгновения пронесут всю жизнь в сердце своем, детям и внукам будут о них рассказывать, как светлое предание.

– Скажешь тоже, – засмущался теперь Джэлмэ. – Не такой уж я…

Но, глянув на окаменело вытянувшуюся по степи цепочку подростков, Джэлмэ зычно произнес:

– Нукеры! Настают времена, будет испытан на закалку каждый воин! Пришла пора богатырей! Мы за то, чтобы каждый человек в степи мог жить вольно, спокойно, не боясь разбойников и грабителей. Но для этого мы, люди длинной воли, должны одолеть вероломных врагов наших. Нукеры! Не забывайте, что вы воины Чингисхана, единственного величайшего владыки, у которого ищут защиты все обездоленные, сироты и гонимые! Будьте быстрокрылыми, зоркими, верными соколами непобедимого Чингисхана!!!

– Да будет так! – воскликнул Аргас.

– Да будет так! – громогласным эхом отозвалась сотня.

– Да помогут нам Боги! – наполненно произнес Джэлмэ.

– Да помогут нам Боги!..

* * *

Звезды на небе казались налитыми, будто зрелая ягода: вот-вот посыпятся вниз! «Может, к ветру», – подумал Джэлмэ, который, как и хан его, забыл про сон. Меняя коней, он ехал от рода к роду, встречался с воинами, особенно молодыми, испытывая подъем сил оттого, что полные решимости нукеры после его приезда еще более крепли, воспламеняясь духом! На глазах появлялись именно те, кого призовет за собой хан: люди длинной воли!..

Глава одиннадцатая

Долгая весна

Жизнь, устроенную в этом изменчивом срединном мире

Тридцатью пятью племенами-родами,

Воспели словами Олонхо почтенные старцы,

Великие Олонхосуты

С пожелтевшими от веков

Седыми волосами…

П. Ойунский. «Нюргун Боотур Стремительный»

Для Ожулун и ее людей в том году случилась долгая весна. Как только степь зазеленела проталинами, ставка двинулась в сторону горную, в край далекий, проходя в день по два-три кеса, делая большие остановки, чтобы скот и лошади могли попастись и нагулять сил. Лишь спустя два месяца в холмистом предгорье весна стала опережать людей: трава здесь была высокой, благодатной, на залитых солнцем откосах алели тюльпаны.

Караван уходил все выше в горы. На одной из вершин Ожулун заметила, как старый Усун-Туруун, остановившись, смотрит назад. Глаза этого громадного человека, казалось, сочились тоской и безмерной любовью. Обернувшись, Ожулун и сама едва смогла перевести дыхание: там, внизу, сливаясь с небом, необъятным зеленым ковром лежала родная земля, вскормившая их, мать Великая степь.

Там остались сыновья, братья, мужья, народ монгольский, вступивший в жесточайшую схватку за право жить по своему разумению. Вождь монголов, сын батыра Джэсэгэя, прославленный Тэмучин, сделал неожиданный, смелый, единственно верный ход – повел своих ратников в логово врага! Там решается судьба монголов…

Рядом с Ожулун остановился никогда не унывающий Хорчу и, также повернув голову назад, тяжело вздохнул. Нетрудно было понять по его лицу, что сердце мэгэнея там, с собратьями, он даже невольно сжал рукоять меча.

Движение ставки прекратилось, люди вглядывались в степные дали, словно надеялись увидеть своих родных, разгадать судьбу…

– Бабушка, бабушка!.. – послышался радостный вскрик малень-кого Угэдэя. – Посмотри, какой олень, какие красивые у него ро-га! – показывал он ввысь, в другую сторону, туда, куда и лежал путь.

Когда небесное дневное светило стало прятаться за сияющие наконечники горных вершин, путники остановились на ночлег. Люди из передового мэгэна уже разбили сурты и развели костры. Слабое дуновение ветра разносило по склону запашистые пары варящегося в котлах мяса: видимо, охота была удачной.

Ожулун спустилась с коня и, едва передвигая онемевшие после долгой дороги в седле ноги, отошла в сторонку, присела на огромный валун, поросший ржавым мхом. Белые зубья горного хребта, будто гребень, широко растрепали солнечные золотые кудели, так напоминающие Ожулун пряди милого Джэсэгэя, который ждет ее где-то там, в Верхнем мире, в сонме Богов. Ему сейчас, наверное, все ведомо о прославленном сыне своем?

«Бедный наш мальчик, – как это обычно с ней бывало, Ожулун начала мысленно обращаться к мужу, – с девяти лет, когда остался сиротой, по сей день, ровно тридцать три года, не знает он покоя, ни зимой, ни летом, ни днем, ни ночью, был пленен, ранен, десятки раз заглядывал в лицо смерти – все эти годы в степи шла охота за твоим первенцем, ласковым и тихим Тэмучином! И вот опять наш златокудрый мальчик ведет монголов против бесчисленных тумэнов алчущего гибели нашего врага! Но почему всесильные Боги неба бездонного, видящие всю Землю от конца до края, не вмешаются, не помогут несчастным, во тьме мечущимся людям, не выправят русло жизни?!»

– Бабушка! – нарушил ее мысли звонкий голос.

Вприпрыжку, не зная устали, бежал маленький Угэдэй. Ожулун, улыбнувшись ему, одновременно вздохнула, подумав о том, каково сейчас его старшим братьям, Джучи и Чагатаю, которых Тэмучин взял с собой.

– Возьми, покушай, – внук заботливо протянул печень и сердце оленя, завернутые в тонкий слой брюшного сала. – Это мясо оленя, которого убил Тулуй.

Следом подходил еще один внук, самый младший. Он изо всех сил сдерживался, стараясь не выказать охотничьей гордости.

– Тулуй попал ему прямо в сердце! – продолжал восхвалять младшего брата Угэдэй.

– Олень бежал вверх из оврага, а я спрятался в засаде, стою, затаился, а потом как выстрелю!.. И знаешь, он вот так, через голову кувыркнулся! – не выдержав, выпалил Тулуй, на едином дыхании и в азарте показал, как кувыркнулся олень.

– Хорошие вы мои, бабушку прибежали порадовать, – Ожулун поцеловала внуков в пропахшие дымом макушки. – Сами кушайте такую вкуснятину!

– Мы еще нажарим! – закричали наперебой мальчики.

– Угостите бабушку Хайахсын, – подтолкнула их Ожулун к старой китаянке, которая, как всегда на постое, несмотря на усталость, собирала целительные травы и коренья, а за ней вьюном ходили девочки.

Хайахсын давно уже стала для Ожулун не прислугой, а добрым другом, верным советчиком, родным человеком. Благодаря ей дети даже в ту пору, когда жили впроголодь, не знали болезней, росли сильными и крепкими. Любила она всех детей, как своих, но особенно выделяла Тэмучина, учила младших уважать его, старшего, прививала ему с малых лет манеры владыки. А уж когда залечивала своими настоями раны Тэмучина, то, видя подобострастную заботу ее, Ожулун иногда начинало казаться, будто это не она, а Хайахсын родила такого батыра!..

– Иди сюда, Хайахсын, – окликнула Ожулун подругу, – посиди со мной.

Хайахсын приблизилась, поставила корзину, полную трав, присела… но не рядом, а ниже, на небольшой камень. Во всем она так: обязательно выявит превосходство своей хотун! Когда-то Ожулун считала это мелочью, но со временем стала осознавать тайную силу такого поведения.

– Если бы не твоя постоянная наука, – заговорила Ожулун, – тяжкая ноша жизни давно пригнула бы нас, поставила вровень с простыми людьми, которые более всего заботятся о куске мяса для себя, и тогда бы от нашего народа уже не осталось и следа.

– Ожулун, – улыбнулась Хайахсын, – не следовало бы тебе произносить вслух сокровенные мысли…

Старая китаянка, каждым движением выражающая рабское служение, на самом-то деле была удивительно свободным человеком.

– Ты для меня как моя тень, ты мои мысли знаешь лучше меня самой… – Ожулун посмотрела Хайахсын в глаза и, как ни пыталась следовать ее совету и не выказывать на людях своих чувств, вдруг обняла подругу и разрыдалась. – Почему не убывает вражда?! Почему война преследует моих сироток, как только они поднялись на ноги?! Доколе терпеть?!

– Поплачь, поплачь, слеза тяжелее камня, носить ее в себе надсадно, – погладила Хайахсын волосы своей седеющей госпожи, едва сама сдерживая слезы. – Поплачь, облегчи душу, а потом надо думать о судьбе твоих маленьких внуков…

Ожулун хоть и плакала, но еще раз подивилась внутренней силе Хайахсын: ей, у которой и внуков-то нет, чтобы зацепиться спасительной думой за будущее, тяжелее вдесятеро! То ли эта мысль помогла, то ли со слезами выплеснулась горечь, сделалось спокойней на душе.

Ожулун поднялась, вытерла лицо, вздохнула глубоко и улыбнулась.

– Хотун Ожулун, – приблизился, протягивая в пиале молочное архи, Хорчу, – выпей с устатку.

– Посмотри, сколько здесь женщин, Хорчу, – подхватила его бодрый тон Ожулун, – хватит тебе ждать твоих тридцати, давай тебе сосватаем хотя бы одну!

– Нет, нет, только тридцать! После победы, но все сразу! – привычно отшутился Хорчу.

Ожулун приблизилась к костру. Угостила из пиалы Духа огня, прося его благословения.

– Сегодня мой маленький внук подстрелил оленя! Это доброе предзнаменование! Пусть нам также во всем сопутствует удача!

* * *

Ожулун сидела одна у затухающего костра. Подернулись пеплом тлеющие угольки, и враз наступила темнота: здесь, в горах, светлый день сменялся черной ночью так внезапно, что казалось, будто кто-то подкрался за спиной и накинул на голову мешок! Но так же скоро и совсем низко по небу рассыпались большие яркие звезды, а прямо из-за ближайшей вершины выплывала и лила свой, зовущий ввысь к Богам, свет громадная луна. И только горные глыбы нависали мрачно, словно живые, заколдованные, таинственные великаны…

«О, Боги, Всевышние Боги, – тихо прошептали губы Ожулун, – не оставьте сынов и внуков моих…»

Здесь, вблизи неба, как на ладони становилась видной вековечная степная жизнь монголов. Маленькое, бьющееся за жизнь племя, теснимое со всех сторон врагами. С запада – найманами и сарацинами, с юга – китайцами, с востока – джирдженами. Лишь с севера остается маленькое пространство, куда и держит путь ставка. Но и на этом пути поджидает опасность – хоро и туматы…

Ожулун вдруг обнаружила, что все ее тело мелко дрожит от холода: как свет и тьма, в горах так же резко дневное тепло сменялось ночной пронизывающей стужей. Она встала, пошла… И вновь остановилась, вздрогнув от далекого, едва уловимого ухом, протяжного, вынимающего своей тоской душу изнутри, воя. «Волчица», – поняла Ожулун. И ей захотелось вдруг подхватить далекий зов, подвыть в ответ, ибо и сама она ощущала себя загнанной, уводящей от чужой своры своих детенышей матерью-волчицей…

* * *

Утром Ожулун вызвала к себе старшую невестку Борте и тойона Усун-Турууна. Хрупкая и смуглая от природы Борте, кажется, еще больше почернела и похудела, как некогда сохла Ожулун, потеряв Джэсэгэя. На людях Борте держалась с достоинством, но рядом со свекровью, у которой привыкла искать защиты, весь ее облик делался жалостливым, глаза сами собой наполнялись слезами. Сейчас она смотрела на Ожулун с единственной надеждой услышать вести с войны.

Богатырь Усун-Туруун тоже спал с лица, пощипывал седеющую бороду, будто она ему стала мешать.

– Далеко ли еще до Байхала? – спросила она его.

– Пять дней пути.

– Почти пришли, – произнесла она, словно разочарованная. – Ты ведь неплохо знаешь эти места?

– Да, я в молодости увлекался охотой на соболя, вдоль и поперек исходил лес и горы, окружающие Отец-Байхал.

– С какой стороны Байхала места менее проходимые?

– С восточной…

– Нужно разбить людей и скот на мелкие группы, рассредоточить их, чтобы запутать следы, а мы пойдем по восточной стороне Байхала, расположимся в горах, в самом укромном месте.

– А как же наши потом нас найдут?! – в испуге воскликнула Борте. – Как мы выберемся обратно из этих мест?!

– Не заботься о том, голубушка, – ласково проговорила Ожулун, – доведется возвращаться – словно на крыльях долетим до родной стороны. И наши нас не потеряют – остаться бы нам всем в живых…

– Ты думаешь… – в оцепенении вымолвила Борте, – мы их можем больше не увидеть никогда? Они же победят!

– Победят одних, придут другие, сильнее и могущественнее прежних…

– Разве найманы не самые многочисленные и сильные?!

– Для нас они многочисленны и сильны. Одолеем их, станем врагами более могущественных народов, которым не может понравиться, что у птенцов в орлином гнезде выросли когти и крылья.

– Выходит, что мы уже не вернемся на родину?!

– Вернуться – вернемся, но пока нужно заботиться о том, как будем хорониться в этой стороне, – сказала Ожулун тоном, прекращающим пустой разговор. – А доводилось ли тебе углубляться еще севернее? – обратилась она вновь к Усун-Турууну.

– Нет, но я часто встречал охотников-эвенков, которые приходили сюда с северных земель. Они рассказывали, что в их землях течет такая широкая река, что едва виден другой берег. Зимы очень долгие и холодные, снег выпадает толщиной в человеческий рост, поэтому трудно разводить и кормить скот. Видимо, северные места непригодны для жизни.

– Не суди о том, чего не видел своими глазами, – задумалась Ожулун. – Если все, что имеет крылья, улетает по весне на север, чтобы вывести там потомство, значит, та земля таит свой великий секрет.

Борте чуть не вскрикнула, испугавшись, что хотун Ожулун намеревается увести ставку в те самые заснеженные северные земли, пусть и удивительные, в летнее время переполненные щебечущими птенцами, но такие далекие!

– Нужно снарядить несколько наших сюнов, – словно подслушав ее догадку, продолжила Ожулун, – чтобы они двинулись по этой северной реке и разведали, что это за страна. Отправить мужчин нужно вместе с женами, скотом и всем их скарбом.

– Все наши мэгэны состоят из воинов разных родов, – заметил Усун-Туруун.

– Это хорошо. Так каждый, кто прибудет туда, найдет своих.

– О, Боги, какие несчастные мы!.. – взмолилась, не сдерживая слез, Борте.

– Что делать, – заговорила с ней Ожулун, как с малым ребенком, – нужно заранее пробить пути-дороги, по которым, случись беда, мы сможем увести детей наших, наше потомство туда, где никому в голову не придет искать нас.

Борте опустила голову, изо всех сил стараясь быть достойной своей величественной свекрови.

– Матушка моя, – призналась она, – мне не угнаться за твоими мыслями, которые охватывают такие пространства и опережают время!

– В северные земли мы уйдем только в крайнем случае, – по-матерински продолжала успокаивать Ожулун невестку, – а до того, пока есть выбор, мы будем жить в этих окрестностях. Создадим две-три ставки, выделим людям скот, все необходимое… Туда, где будет наша основная ставка, Усун-Туруун приведет нас не прямым путем, а петляя, запутывая следы…

– О, матушка, доколе все это нам терпеть! – опять не выдержала Борте.

– У тебя еще есть время, чтобы успеть пожить, как балованная женщина, в одном месте. Да будут благосклонны к нам Боги!

* * *

На переломе дня поднялись на гребень горы – Женское Седло. Впереди были поросшие густым лесом, похожие на теснящихся к матке лохматых барашков, убывающие по высоте горы. Вдали, словно сгустившееся небо, виднелась синяя полоска Байхала. Дух перехватывало!

К Ожулун приблизился Усун-Туруун. Рослый жеребец под ним забил копытами и густо заржал. Старик потрепал своего коня по гриве и вздохнул.

– Подыскал тойона, который поведет людей на Север?

– Да, моя хотун. Сюняй Нохой, родом из урангхаев. – Усун указал на крепкого парня, почти юношу, восседающего на ладном, широкогрудом коне.

– А не слишком ли молод?

– Да, но он вынослив, с долгим дыханием, а главное, прежде имел связи с тонг-бисами, обитающими на северном пути, немного понимает их язык.

– Позови его.

Усун-Туруун сделал жест, сюняй Нохой готовно приблизился, ловко спрыгнул с коня, встал перед хотун Ожулун на колено.

– Кто твои родители? – спросила она.

– Отца зовут Баргы, он младший брат старика Джаргыстая, отца Джэлмэ-тойона. Мать родом из ханглы, она третья жена моего отца, сына твоего дяди по матери.

Ожулун всмотрелась в широкое лицо Нохоя, раскосые глаза, отметила его могучую стать…

– Как же я сразу не признала в тебе кровную родню! – проговорила она одобрительно. – Ты женат?

– Нет.

– Хорошо. Выберешь себе первую жену из тонг-бисов.

– Ты сказала, я услышал, моя великая хотун!

Ожулун рассмеялась готовности и понятливости парня: ведь она еще не сказала ему, как он на этот раз должен будет повстречать тонг-бисов!..

– Нохой, сынок, от имени Чингисхана я возлагаю на тебя трудную задачу…

– Я готов умереть, моя великая хотун, выполняя твое задание!

– Умирать как раз не надо. Стоит умереть тойону – войско обезглавлено. А тебе придется продвинуться со своими сюнами, с семьями воинов и всем их скарбом, на сто кес севернее этих мест, тогда как все остальные должны найти пристанище через пять кес. Там, на севере, ты устроишь тайную ставку Чингисхана. По пути ни в коем случае не ввязывайся во вражду с местными племенами, а наоборот, старайся сблизиться с ними и породниться. Так ты увеличишь число людей своих. Запомни: тот, кто придет с золотым ярлыком и скажет: «Прибыл по указу Чингисхана», – будет из посланных нами. Указ, который он передаст тебе, ты должен будешь выполнить незамедлительно. Тот же, кто придет с золотым знаком в виде солнца, станет тойоном ставки. Я все сказала!

– Ты сказала, я услышал! – ответил сотник Нохой недрогнувшим голосом.

– Туда люди сплавятся по реке, – проговорил в задумчивости ему вслед Усун-Туруун, – а вот обратно… смогут вернуться немногие, да и то разве что зимой, на оленях…

– Не говори об этом никому.

– Да как тут скажешь, – вздохнул Усун-Туруун. И помолчав, добавил: – Путь нелегкий. Может, мне отправиться с ними?

– Ты не хуже моего знаешь, что нужен здесь, – отрезала Ожулун, вглядываясь в даль.

– Я думаю, одну ставку нужно раскинуть вон там, в той стороне, в устье таежной реки, под укрытием горных скал, а другую, где поселишься ты… – старик засмотрелся любовно на озерную синь, – расположить среди Байхала, на острове!

– На острове?! – улыбнулась Ожулун, также засмотревшись на Богатое озеро. – А как мы на него переправимся со скотом и утварью?

– Часть людей переправим на лодках сейчас, а остальные придут со скотом зимой…

Усун-Туруун заметил, что Ожулун понравилось, как он все продумал.

– Я почему сказал, что, может, мне лучше пойти с людьми на север, – стал оправдываться он, – просто смолоду любил бродяжничать, и когда видел отъезжающих куда-то, тем более в дальние земли, в неведомые края… всегда охватывала тоска. Так и сейчас.

Усун-Туруун с такой задушевностью произнес эти слова, что и Ожулун вздохнула, совсем иначе, с удивлением взглянув на этого грубого на вид, с воловьей статью старика. Его светлая печаль напомнила ей, как давным-давно они сплавлялись по реке Керулен, поскольку не хватило для всех упряжного скота для кочевки. Тэмучину тогда было одиннадцать лет, Хасару девять, Тэмигэ семь, Аччыгыю пять, а Тэмулуну всего три года. Степь была выжженной, потрескавшейся от палящего солнца, а русло реки узким. Она постоянно боялась, как бы лодка в обмелевшей реке не наткнулась на пороги, прижимала к себе детей своих, будто, случись беда, могла их спасти…

– Тем более, – продолжил Туруун, – мне-то уже ни оттуда, ни отсюда на родину не вернуться…

– Я немногим моложе тебя, – посмотрела Ожулун на могучего старика.

И оба они оглянулись враз, глубоко вздохнули, будто пытались захватить с собой на чужбину последний глоток родного воздуха. Там, за их спинами, далеко-далеко оставалась степь, лежащая под низким, почти соприкасающимся с землей небом.

Ожулун, а за ней и Усун-Туруун дернули поводья своих лошадей. Через мгновение та сторонушка, где лежала степь, стала невидимой.

* * *

Здесь, по другую сторону хребта, двигались кучнее, теснясь друг к другу, настороженно, словно бы во тьме, вымеряя каждый шаг.

– Там, внизу, топот копыт, – вскинула голову чуткая Хайахсын.

Все остановились, вглядываясь туда, куда смотрела старая китаянка. С десяток конных вывернули из-за скалы.

– Это наши! Арбан разведчиков!.. – воскликнул зоркий Угэдэй.

Тойон арбана разведчиков Хурчагыс спешился перед хотун Ожулун и, опустившись на одно колено, глухим простуженным голосом радостно доложил:

– По распоряжению тойона-сюняя Буги я со своим арбаном прошел по берегу неизвестной реки, сбегающей вниз с северной стороны Женского Седла, и встретил там хоро-туматский караул.

– Большой числом?

– Нет, человек двадцать. И они, и мы назвались охотниками, хотя по одежде и по снаряжению было видно, что те и другие – воины. Мы, как заранее обусловились, объяснили, что в степи стало слишком опасно, а мы хотим жить мирно, поэтому отправились искать подходящее место, чтобы перекочевать. На это они ответили, что передадут наши слова своему хану Дойдухул-Соххору. И еще сказали, что, мол, если вы хотите здесь обосноваться, то пусть глава вашего рода прибудет к нашему хану. Как только я рассказал об этом тойону Буге, он сразу же отправил меня к тебе.

– Значит, хоро-туматы живут в пойме, меж двух больших рек… – проговорила Ожулун, глядя в одну точку, словно в ней и была сосредоточена жизнь неведомых хоро-туматов. Посидев в задумчивости, Ожулун перевела взор на Хурчагыса. – Хоро-туматы станут следить за вами, а вы не спускайте с них глаз. Ни под каким предлогом не давайте повода для стычек, ни в коем случае не применяйте оружия. Если даже хоро-туматы обнажат свои сабли против вас, уходите, путая следы.

Ожулун хорошо помнила предупреждения о том, что самые свирепые в здешних местах – хоро-туматы со своим вождем Дойдухул-Соххором. Удастся с ним разминуться – будет в этих землях ставка. Ибо тас, баджигы, байыты, как и все племена, живущие рыбалкой и охотой, а поэтому и не враждующие из-за пастбищ, более миролюбивы.

– Нужно подыскать место для стоянки, – сказала она Усуну. – К хану хоро-туматов Дойдухул-Соххору, видимо, придется отправиться тебе.

* * *

По ту сторону входа в сурт Ожулун услышала быстрые шаги и встрепенулась. Она усиленно старалась думать только о том, что готовит ей судьба на пути, и не позволяла мысли пытаться заглянуть в то, что может твориться в степи. Но внутри ее словно шла сопутствующая жизнь, полнящаяся постоянным ожиданием весточки оттуда.

Ожулун выглянула, подняв полог входа.

– Пропусти, у нас срочное дело! – наступал Тулуй.

– Нам некогда! – вторил за ним Угэдэй.

Перед мальчиками в позе командира стояла Хайахсын.

– Если вы торопитесь, так, по-вашему, можно вести себя как челядь?! Посмотрите друг на друга, в каком обличье вы явились?! Кто признает в вас будущих ханов, когда вы в таком виде?! В этих ремках даже баранов пасти стыдно! А ты, Тулуй, уже почти взрослый, а за ужином на колени к бабушке забрался!

– Она сама посадила… – насупился внук.

– Когда никто не видит, можешь хоть грудь бабушкину сосать, – отчитывала Хайахсын, – но на людях помни: недолго ждать, когда ты станешь военачальником, и многих из тех, кто тебя окружает, тебе придется вести за собой в бой! А они про тебя будут говорить: да он только что у бабушки на коленях сидел!

Хайахсын строга, но и воспитанники ее не промах. Угэдэй, а за ним и Тулуй применили безотказный прием: заговорили по-китайски. Ожулун уже ничего не понимала из их сплошного «чунг-чанг», но было ясно, что накал страстей стихает, китаянка начинает уступать. Ожулун запахнула полог, села, будто ничего не слышала.

– Бабушка, – заглянул Тулуй, – мы пришли к тебе с Угэдэем.

– И что за срочность? – подхватила строгий тон Хайахсын хотун Ожулун.

– Мы хотим отправиться в дорогу вместе с урангхаями во главе с тойоном Нохоем! – выпалил Тулуй.

– Откуда вы узнали про их отправление?! – изумилась Ожулун.

– Услышали, что люди говорили…

– А почему вы подслушиваете?!

– Мы не нарочно…

– Мы только до реки Бетюн с ними доедем, – вмешался Угэдэй, – посмотрим, как и на чем они поплывут, а потом вернемся с дедом Усуном.

– Бабушка, пожалуйста…

– Очень-очень хочется? – тянула с ответом бабушка.

– Очень! – воскликнули мальчики. – Мы будем слушаться тойона Усуна!

– Сделаем так, – все медлила бабушка, – вы сами решите, как поступить, но сначала я вам кое-что постараюсь объяснить.

– Что объяснишь? – насторожился Угэдэй.

– Вы оба – сыновья хана, значит, вы тоже ханы? Так?

– Так… – закивали ребята, не понимая, к чему бабушка клонит.

– А чем хан отличается от харачая, слуги?..

– Тем, что он главный. – Тулуй пока не терял уверенности.

– Правильно, главный. Хан направляет жизнь в правильное русло. Для этого он поступает не так, как хочется лично ему, а так, как нужно многим, как полезно для всех. Спросите у ста человек – чего они хотят? И вы услышите сто разных ответов. Ибо каждый руководствуется лишь своими желаниями. Хан же из этих ста решений должен выбрать то, которое выгодно всем. Но для этого ему необходимо в первую очередь упорядочить собственные мысли и поступки, подчинить их общей необходимости, общему делу. А теперь принимайте решение, но помните, что каждый из вас – хан.

– Я не поеду, – сказал Тулуй.

– Да, – согласился Угэдэй. – Если подумать обо всех, то ехать нам не надо.

Сделав ханский выбор, юные ханы приуныли.

– Что-то уж больно скоро вы передумали, – улыбнулась Ожулун.

– Выходит, бабушка, – не выдержал зова души Угэдэй, – хан, способный повелевать всеми, самый несвободный человек?!

– Свободным и независимым может быть только человек без роду, без племени. А чтобы повелевать, нужно в первую очередь уметь укрощать себя, свои желания, чувства, при этом нужно учиться угадывать чужие мысли, намерения и желания и осуществлять их чаяния. Будете жить ради людей – люди сами соберутся вокруг вас, пойдут за вами, как сегодня они идут за вашими отцами.

– Мы будем такими! – клятвенно ответил Тулуй.

– А ты что как в рот воды набрал? – повернулась Ожулун к Угэдэю.

– Бабушка, – обидчиво наклонил тот голову, – мы не провинились ни в чем, просто захотели…

– Хм… – глянула она на внука с интересом. – С одной стороны, ты прав. Ты обижаешься, что тебя поругали за несовершенную ошибку. Но это опять же простительно челяди или любому другому простому смертному. Но не хану! Хан выше обид! Он должен понимать, что если неправильны были мысли, то неправильны и поступки.

– Так! – мгновенно отреагировал Тулуй.

– Да… – едва выдавил Угэдэй.

– Зачем ты говоришь «да», ведь ты не согласен? Или не совсем согласен?

– Я согласен, – проговорил внук, все более замыкаясь.

– Ох, и упрям же ты! – потрепала внука по волосам бабушка. – Ничего, со временем поймешь все, что я говорила, и согласишься…

– Я понимаю…

– Хорошо. Что касается реки Бетюн, решим так. Сюняй урангхаев отправляется основать для нас северную ставку. Если там, в Желтой степи, наши потерпят поражение, нам всем придется уйти отсюда, перебраться в северную ставку. Проводить людей пусть поедет один из вас. Одного из вас люди должны видеть среди провожающих. Другой должен быть в это время здесь. Помните: для людей вы продолжатели ханского рода. Когда вы с ними, у них прибавляются силы.

Мальчики переглянулись, исполненные значительностью собственной миссии.

– Кто же поедет? – вновь первым спросил Тулуй.

– Решайте сами, – была непреклонна бабушка. Ожулун едва сдерживалась, чтобы не обнять, не прижать к себе внучков своих, сызмальства вынужденных скитаться по чужбине. Можно было, конечно, позволить им поехать вместе, никакой уж особой важности в их присутствии там или здесь не было, но надо было привить им мысль соразмерять каждый поступок с общими задачами. Да и к выбору, к принятию решений нужно приучать мальчишек. Для них нешуточное дело – решить, кто поедет, когда охота обоим.

Бабушка еще долго смотрела на удаляющиеся, сгорбленные, как у маленьких старичков, спины мальчишек, бредущих к общему костру.

«Маленькие мои, успеть бы для вас устроить спокойную жизнь! – взмолилась она. – О, всемогущие Боги!.. Если лежит на нашем роду какой-либо тяжкий грех, еще не отмоленный и не отплаченный, за все взыщи лишь с меня одной! О, Боги, неисчислимое множество нас на этой земле, молящих Вас о милости, но верю, знаю, что услышите Вы мои скорби, мольбу мою к Вам! О, Боги!..»

Глава двенадцатая

Купец Сархай

§ 1. О хороших нравах Татар

«Вышеупомянутые люди, то есть Татары, более повинуются своим владыкам, чем какие бы то ни было люди, живущие в сем мире – или духовные, или мирские, – более всех уважают их и нелегко лгут перед ними. Словопрения между ними бывают редко или никогда, драки же никогда, войн, ссор, ран, человекоубийства между ними не бывает никогда. Там не обретается также разбойников и воров важных предметов; отсюда их ставки и повозки, где они хранят свое сокровище, не замыкаются засовами или замками. Если теряется какой-нибудь скот, то всякий, кто найдет его, или просто отпускает его, или ведет его к тем людям, которые для того приставлены; люди же, которым принадлежит этот скот, отыскивают его у вышеупомянутых лиц и без всякого труда получают его обратно. Один достаточно чтит другого, и все они дружны между собою; и хотя у них мало пищи, однако они вполне охотно делятся ею между собою. И они также довольно выносливы, поэтому, голодая один день или два и вовсе ничего не вкушая, они не выражают какого-нибудь нетерпения, но поют и играют, как будто хорошо поели. Во время верховой езды они сносят великую стужу, иногда также терпят и чрезмерный зной. И это люди не изнеженные. Взаимной зависти, кажется, у них нет; среди них нет почти никаких тяжебных ссор; никто не презирает другого, но помогает и поддерживает, насколько может, по средствам. Женщины их целомудренны, и о бесстыдстве их женщин ничего среди них не слышно».

Плано Карпини. XIII в.

Едва Джэлмэ принялся за чай, как из-за стенки сурта услышал голос стражника.

– Тойон Джэлмэ, к тебе человек!

– Ну?! – рявкнул в сердцах тойон. – Кто он?

Невидимый стражник заторопился:

– Не говорит ни имени своего, ни звания! Просит встречи с глазу на глаз, тойон! Не гневись на меня! Откуда – тоже не называет! Обыскивали – не нашли ничего…

– Нет ли у него на шее подвески, говори!

– Да-да! – заторопился еще более стражник. – Есть, тойон, что-то вроде золотого солнца!

– Так впусти же! – тойон с нетерпением поерзал на кошме и перевел взгляд на вход в сурт.

Невысокий плечистый человек вошел в сурт и тут же бухнулся на колени.

– Тойон Джэлмэ, это я, купец Сархай! – заговорил он, не по-дымая взора с кошмы, на которой сидел тойон. – Я один из пяти, которых ты поручил заслать к найманам в начале этой зимы!

– Встань и говори! Смотри мне в глаза!

– Пришел с донесением от своих товарищей.

– Ок-се, догор, ок-се… Я уже потерял вас начисто: ни известий, ни слухов… Садись напротив, утоли жажду чаем.

От болезни ли, от тепла ли, заполнявшего сурт, лоб Сархая покрылся обильным потом. Он улыбнулся, стряхнул пот, заливавший глаза, черной ладонью:

– Как смотреть на тебя? Пот дорог и ночевок ест глаза… Дай, тойон, освободиться от бремени известий, что переданы тебе издалека, а уж потом чай – не прогневись!

– Говори, храбрый Сархай!

– Тойон Джэлмэ, все пять волкоподобных желтоватых псов, отправленных тобой в стан найманов, целы и невредимы. Ни на полшага не отступили мы в сторону от указанного тобой дела. Там сильно развита торговля, и три купца наших безо всяких трудностей смешались с тамошними купцами, купили дома, которые служат им надежным укрытием. Мы – Онгут-бай, молодой Тунай и я – поступили перевозчиками товаров во дворец Тайан-хана. Помог в этом наш человек, имя которого не называется для ушей. Вот что он передает: «Тойон Джэлмэ! В большой тревоге отправляю тебе срочное донесение… – Сархай устремил взор к дымоходу и прищурил глаза, чтоб ничто не мешало вспомнить депешу. – …Тайан-хан вынес указ о сборе войска. Он отправил в несколько великих стран своих гонцов из тойонов для поиска союзников, нарочные призывают тех присоединиться к Тайан-хану в походе на нас. Но его указ еще не донесен до простых людей, а тойоны уже собирают оружие и снаряжение, готовят коней. Ходят слухи, что Кехсэй-Сабарах, найманский военачальник, сильно противился спешке со сборами и подготовке к войне. Но остальные тойоны склонили его к согласию. Однако те, кто держит сторону Кехсэй-Сабараха, недовольны своим молодым ханом и говорят, что легкие мысли его дальше игр и забав не отлетают, а занятия ограничиваются охотой. Из этого следует, что дыма без огня не бывает: всем распоряжается мать хана именем Гурбесу-хотун. Она своевластна, но люди ее слушаются и признают, а страна богата из-за хорошо развитой торговли. Здесь немало богатых и просто зажиточных людей, которые не стеснены в одежде, питье, развлечениях. Войско же большей частью пешее, тяжело вооруженное и одетое в кованые кольчуги. На вооружении пеших воинов пики длиною в две, а то и три сажени, тяжелые пальмы. Слабости войска еще и в том, что все большие тойоны стары, они ровесники Кехсэй-Сабараха и также давно не были на большой войне. Один Кехсэй-Сабарах воюет и сохраняет боевой дух, он везде побеждает, а единственное поражение понес от нас, но побежденным себя не числит: обвиняет во всем плохую погоду, неумелое управление тойонов своими нукерами и неожиданность нашего нападения.

Уверенность найманов в своих силах непоколебима, а свои воинские достоинства они возносят до седьмого неба. Выше себя ставят на западе – Мухаммеда, а на восточной стороне – Алтан-хана, монголов же в расчет не берут, их считают бродягами, человекоподобными разбойниками.

Добавлю, что здесь утверждают: Джамуха близок с Тайан-ханом. При нем состоят чадараны, хатагины, салджиуты, дюрбены, тайчиуты и часть унгиратов. Еще: с Тохтоо-Бэки состоят в родстве все мэркиты, но прежнего мира меж ними нет, их объединяет лишь нужда, и они готовы впасть во вражду, разбиться на слабые племенные кучки. Но всех их – множество.

Так что отправляю верного вестника с предупреждением о грозной беде. Ведь одно только войско, что отлучилось от нас и примкнуло к врагу, превосходит нас числом. Но если мы подготовимся заранее и встретим их продуманно, то ряды найманов быстро обнаружат свою рыхлость и нестойкость.

Так я сказал, вы услышали. Пусть удача сопутствует нам!»

Окончив речь, Сархай пружинисто поклонился и легко прошел на место, указанное тойоном Джэлмэ. Неуловимо быстрым движением он распахнул оторочку из пушистого меха на груди и подхватил чашку с чаем, взгляд же его был скрещен со взглядом тойона.

– Ты возник в самое нужное время, добрый человек, – поощрительно заговорил тойон. – Эхо того, что ты сообщил, только что долетело в наши края, и начат сбор войска. Теперь я уверен, что мы на верном пути… Пей чай и говори: что думают там о нашей силе? – Тойон кивнул головой в сторону выхода. – Они по-прежнему считают нас сборищем бродячих разбойных племен? – Джэлмэ догадывался о многом.

– Так, тойон Джэлмэ, – мягко улыбнулся гонец. – Они уверены, что походя раздавят и рассеют нас…

– А подстрекатели кто: Джамуха и Тохтоо-Бэки?

– Твой ум летает выше сокола, тойон: по словам этих людей и судят о нас. А Джамуха и Тохтоо-Бэки аж приседают от нетерпения разбить нас силами найманов, торопятся в поход, чтоб одержать победу до наступления большого зноя, чтоб успеть подыскать место для стоянки! – отвечал Сархай, и в глазах его плясали то ли лукавые искорки, то ли отблески домашнего огня. – Глупцы!

– Глупцы… – согласился тойон и до хруста пальцев сжал ременную плеть в правой руке. – Найманы их и погонят впереди себя в бой… А что же остальной народ, догор? Те же мысли?

– Судя по тому, что остальной народ запасается привычной пищей, а кочевники поспешают в сторону гор– это бегство от войны и тревога… Отток таков, что войскам приходится сдерживать его силой. Наши люди, укорененные во вражеских войсках, говорят, однако, что среди мэркитов многие решительно настроены биться с нами насмерть. «Наступают времена, когда решится, кому жировать на этой земле», – говорят они. Люди нашего недруга Джамухи тянут в разные стороны. Одни твердят, что мы должны жить вместе, как стрелы в одном колчане, что все мы некогда стояли под крылом Тэмучина и тем были сильны…

– Полного согласия нет, – довольно произнес тойон Джэлмэ. – А самого-то Джамуху довелось увидеть?

– Видел. Он почти не изменился: силен, ловок, опытен, как девятитравный жеребец. В один присест может съесть стяг мяса. Зато Тохтоо-Бэки как-то подвялился, лицом почернел, глаза запали внутрь прошлого…

– Ты умен и наблюдателен, купец, – скупо похвалил тойон, наблюдая за тем, как его похвала отразится на лице Сархая: тот принял слова Джэлмэ с достоинством. Он склонил пред тойоном голову и произнес:

– Ты вскормил мое сердце, тойон.

Вежливо помолчав и тем самым давая Сархаю сделать глоток чаю, тойон спросил:

– Что найманы?

– Найманы весьма способны к торговле, а что касается их воинских способностей, сказать затрудняюсь, тойон Джэлмэ. Мне показалось, что они медлительны, нерасторопны в строю…

– Тс-с-с! – тойон предостерегающе поднял вверх кулак с зажатой в нем плетью: он услышал голоса за стенами юрты и, прислушавшись, определил их. – Пусть войдет Усунтай! – крикнул он и пояснил Сархаю: – Пришел мой сын Усунтай-долговязый…

Совсем юный воин вошел в юрту, скользнул взглядом по лицу Сархая и произнес:

– Отец, тебя зовет хан.

– Слышу. Уходи, – он дождался тишины, наступившей вслед за уходом сына, и встал с кошмы. – Хан должен услышать твои слова собственными ушами. Пойдешь со мной – твои сведения бесценны!

– Но, мой тойон… – встал и растерянно оглядел свою одежду Сархай. – Как покажусь перед очами хана в таком одеянии?..

Тойон невольно хлопнул Сархая по плечу и взбил легкое облачко пыли. Засмеялся молодым смехом:

– Да-а… Сразу видать, из богатых мест прибыл… Одежда ему не нравится, подавай другую… Будет тебе и другая. А пока пойдем так, по-простому. Сейчас не курултай, чтобы в праздничное рядиться!

– Быть по-твоему, тойон Джэлмэ, – начал было отряхиваться Сархай, но вспомнил о дорожной пыли в порах одежды, тряхнул головой, чтоб одолеть сонливость, и пошел вслед за тойоном, шепча выученные наизусть слова донесения.

* * *

В самый большой сурт ставки первым вошел Джэлмэ.

«Не уснуть бы стоя», – думал Сархай, но вскоре позвали и его.

При входе Сархай растерялся, ослеп от волнения и яркого света огней. Он не понимал, в какую сторону и кому поклониться, глаза его помутнели от бессонницы, и видел он лишь силуэты справа и слева от себя, но выделил все же впереди человека немалого роста и опустился пред ним на колени, чтобы одним духом выпалить слова донесения. Лишь потом сознание его прояснилось, и он узнал многих тойонов: Хубулая, Боорчу, Мухулая. Град вопросов сыпанул на его утомленную голову: где лежат броды рек и речушек; в каком состоянии горные дороги и перевалы; сочны ли пастбища и какая есть дичь; как охотятся найманы, богаты ли они скотом? Сархай, как усталый подраненный зверь, из последних сил плыл к берегу спасения, когда вступил в расспросы сам Тэмучин. Он указал внести в письмена сведения о том, купцов каких народов больше всего на той стороне, каким товаром промышляет каждый из них и как кого зовут.

– Сархай, я доволен тобой, – сказал он среди всеобщего безмолвия. – Я благодарю тебя и оставшихся там, откуда ты пришел, людей за верность, благородство и ум. Если Бог поможет и придаст нам сил – мы сгоним жир с разъевшихся, высокомерных найманов. Тогда и встретимся после победы на развалинах вражеских стойбищ…

Сархай поднял глаза на хана Тэмучина: ему показалось, что полулежит-полусидит великан, что глаза великана – светлые озера, дыхание – вольный ветер, а плечи – горные склоны. От него веяло спокойствием и уверенностью.

– Идите к тойонам, мэгэнеям и сюняям, – приказал своим полководцам хан. – Пусть узнают все, что знаем мы о нашем недруге. Война становится для нас привычным делом. Таким, как перегон скота. А привычка – дело столь же хорошее, сколь и опасное: мы должны разбить найманов наголову на их же земле, тут нужны хитрость и знание, которые заменят нам численность войска. Идите и расскажите моим военачальникам о бродах, переходах, горных перевалах, о спусках, подъемах и пастбищах и обо всем том, что рассказали мне. Пусть готовятся тщательно, как если бы им предстояло… – помолчал он, – перегонять скот…

Грядущая война и подготовка к ней владели всем в ставке Тэмучина. И Сархай понял, что горячее его тайное желание не будет утолено; что он попал в мощный водоворот великих событий, где человек с его личными страстями и заботами становится лишь частичкой общего потока, которым управляют лишь хан и Бог. Он устало плелся вслед за Джэлмэ, который, словно поняв его невеселые мысли, дружески сказал:

– Не печалься, купец! Понимаю: ты давно не видел своих родных, но время нас не поймет, и наши же дети осудят нас за минуты слабости. Даст Бог, одолеем эту войну, а на перевале вздохнем о наших мелких переживаниях, поживем в достатке со своими семьями. Пока же сделаем так: на днях уходит караван, и к твоим гостинцам я прибавлю свои подарки для твоих родных. Передаст их с караваном надежный человек: это и будет весточкой от тебя… Как?

– Пусть будет так, тойон! – ответил Сархай: приказ освобождает душу воина от слабости, от ненужных искушений.

– Ты же набери китайского товару, – продолжил Джэлмэ, положив руку на усталые плечи Сархая и давая тем самым понять, что и ему близки человеческие переживания, – набери товару и на семи верблюдах завтра же отправляйся обратно. Вот так…

– Слушаю! – поклонился Сархай.

– Даю тебе десяток стариков и двух-трех парней. Ты хорошенько обустрой их у назначенных бродов и перекрестков. Они должны будут встретить наших людей в нужное время и стать их проводниками.

– Слушаю, тойон!

– А теперь иди отдыхать, друг. – Джэлмэ отвернулся и, подобно хищной птице, уставился на возгорающийся багрецом горизонт округленными видением будущих сражений глазами.

* * *

Две мысли не выходят из головы, то сплетутся, как весенние змеи, то разъедутся, как ноги верблюжонка на льду. Первая, что из многих падут многие, из немногих – немногие. Это слова презревших смерть и идущих на нее. Вторая – о Джамухе. В глазах меркнет от мысли, что андай опять переметнулся на сторону врагов. При этом распустил весть, что не станет участвовать в войне. Что же на самом деле?

Если долго думать одну и ту же думу, она рождает немало новых мыслей. Если ты не сможешь заранее мысленно построить зигзаги будущего боя, угадать ловушки и выстроить их, если не сумеешь вырыть яму на пути разъяренного бегущего быка, если не обучишься делать заячьи вскидки, охотничьей птицей падать из поднебесья, ходить мягче лисы и рычать громче медведя, то вряд ли сможешь навязать свою волю неприятелю и окажешься одним из тех многих, кто уйдет с земли в землю.

Далее: картина сражения состоит из текучих, быстро изменяющихся противостояний и стычек. Только при умелом управлении этим хаосом можно все время находиться на гребне волны, а не быть погребенными этой волной. Чуть раньше или чуть позже – это поражение. Удары и уклоны хороши лишь в единственно нужный миг. Кажущаяся стихия должна быть управляемой, послушной единоначалию. Войско должно быть гибким и жестким, как плеть в сильных руках, и всегда знать сиюминутную цель внутри общей цели. Каждый арбан и сюн станут гибким и жалящим телом змеи, а не раскрутившейся на отдельные нити веревкой – тогда победишь. Вот над чем надо поразмыслить сообща, когда Джэлмэ соберет всех на совет.

Так думал хан, засыпая.

* * *

Хан пробудился до света и лежал, видя в дымоход сурта, как начинает озаряться небо. Он ценил свои утренние мысли и считал, что их дарует Бог.

В предчувствии грозных времен хан был холодно спокоен. Бейся мыслями и горячись сколько угодно, а отступить, спрятаться и обойти врага встречным маневром не сумеешь. Но разве было когда, чтоб он встречался хотя бы с равными себе по численности врагами? Нет, противник всегда превосходил его числом, все время приходилось изворачиваться, как зайцу во время облавной охоты, оставлять в цепких руках ловчих куски шкуры… Поход к подножию горы Май-Удур, неожиданный удар по ставке Тогрул-хана тоже были вынужденной мерой, диктуемой безумством отчаяния. Любой другой выбор был бы губителен.

Теперь же спасет только твердое единоначалие и воинский порядок. Как нащупать те нити управления войском, те скрепы, которые вели бы к победе и рядового нукера, и большого тойона и понимались бы каждым человеком из народа? Вот перед войной с татарами на Большом совете все в кругу тойонов уговорились не начинать грабежа, пока не будет уничтожено все войско татар полностью, а каждый, кто нарушит приказ, будет приравнен к предателю и казнен. Что же получилось? Сами великие тойоны Алтан, Хучар, Дарытай не совладали с алчбой, бросились, как смердящие песцы на падаль, собирать захваченное барахло! Как казнить великих воинов после победы? Пришлось отнять у них награбленное. Они оскорбились этим, снялись с места и откочевали прочь. То есть всякие договоры в кругу не имеют силы перед страстью наживы. Только страх перед неминуемой карой может прояснить горячие головы и не дать победе обернуться поражением.

* * *

Когда ушел Джэлмэ, хан, оценивая высказанную тойоном мысль, расхаживал по сурту. Славная мысль, великая находка: возможность крушить врага, не сходясь с ним лицом к лицу, находясь вне досягаемости его пальм и копий! Нужно лишь найти приемы битвы на любой местности и в любое время года. В волнении хан вышел за порог. Восход уже зарумянился, в небе проглядывала чистейшая синь – непостижимая красота жизни. Как лягушка, узнавшая засуху и брошенная кем-то в болотце, всей кожей впитывает влагу, так хан впитывал вечную утреннюю прохладу и потягивался, разминая умирающие ночью мышцы.

Со стороны синих гор ветерок донес клики журавлей, улетающих на север. Не впервые задумался хан о тайне строгого порядка этих перелетов. В далеком детстве он, Джамуха и Хасар бежали по цветущей степи вслед за пролетающей журавлиной стаей, крича: «Задние – вперед! Задние – вперед!» И журавли, словно бы вняв их детским приказам, перестраивали клин, пропуская вперед задних.

Потом, когда он вырос, узнал на своей шкуре, что значит быть гонимым и преследуемым, когда узнал всю меру людской гнусности и низости, он вспоминал журавлей, думая: «Настанет день, когда мы, последние, станем первыми… Этот день настанет!» Как проникнуть слабому человеческому разуму в божественную тайну этого стремления последних быть первыми? И надо ли пытаться постичь непреложность вечных законов природы? Сколько разнопрекрасных земель возлежат под живительным солнцем, но ненасытному человеку все мало, все не хватает простору. Он не устает от войн и раздоров, влекомый алчностью и подстрекаемый гордыней. Первые гнетут последних, последние ненавидят первых. Зрячие люди не видят чудесного мира, глядя на него, они видят лишь собственные желания, а значит, ничем не отличаются от слепых. И человек не хочет открыть глаза для того, чтоб растворить себя в прекрасном. Он идет в мир разрушителем, губя живое в себе и вокруг себя.

Далеко ходить не надо. Только-только расправился с врагами, а вот уже Тайан-хан идет сюда войной. Надо принимать бой, одними мыслями о прекрасном мир не изменишь. Пока мир таков, его можно крепить только оружием и военным искусством: чем сильнее власть, тем спокойнее жизнь в государстве, если правитель мудр и набожен. Мир должен быть построен, как лестница, от земли к небу, и те, кто на нижних ступенях этой лестницы, пусть считают иерархов небожителями. Тогда у них не будет этого зуда ниспровержения, а страх не позволит им раскачивать лестницу: рискуешь сорваться. Умный рассчитает подъем по этой лестнице на поколения вперед, и лишь далекий его потомок сможет взойти по всем ступеням лестницы наверх, к небу, где молнии и гром небесный подчинятся ему как оружие поощрения и возмездия.

…А пока нужно добиться предельной ясности отдаваемых тойонами приказов. Они должны быть краткими, точными, понятными и недвусмысленными, иначе всегда найдется, как в случае с Хойдохоем, повод для отговорок из-за превратного толкования приказа. А все нити управления пусть держит в руках один человек – Большой Тойон…

Кто-то вежливо кашлянул у входа в сурт. Джэлмэ?

Хан кашлянул тоже в знак того, что проснулся.

– Тэмучин, это я, Джэлмэ… – осипшим голосом доложил, входя, тойон, и по этому голосу хан понял, что Джэлмэ не спал всю ночь. Однако лицо тойона было чистым и свежим, как после вольной скачки верхом в погоне за красивой девушкой.

– Слушаю, – сказал хан. – Эй! Внесите факелы!

Слуги развели огонь. Джэлмэ с ханом сели друг против друга у ящиков с песком, где были начертаны карты местностей.

– Из сказанного Сархаем я уловил одну мысль… – осторожно начал Джэлмэ, замолчал и, поглаживая усы, заметался взглядом по полу сурта, словно потерял какую-то важную мелочь.

– Продолжай! – не повышая голоса, сказал хан.

А Джэлмэ думал о том, как бы свою находку в военном деле подарить хану, дать хану додумать его, Джэлмэ, мысль. Наконец решился:

– Хан! Мы знаем с вами, что стрелы самых сильных стрелков найманов достигают цели от силы в двухстах – трехстах шагах. Так?..

– Так, Джэлмэ… А у нас средний стрелок бьет на пятьсот!

– На пятьсот широких шагов, хан! – искоса глянул на хана Джэлмэ и лукаво поднял левую бровь. – И эти двести шагов разницы…

Хан хлопнул в ладоши:

– Хой! Понял твою мысль! Эти двести шагов – наш щит! Мы осыпаем их стрелами издалека и все время двигаемся, сохраняя разрыв и не вступая в сечу!

– Так, великий хан!

– Но какое же количество стрел понадобится, Джэлмэ! До совета нужно дать приказ всему войску о том, чтобы каждый нукер приготовил для себя сотни стрел. – Хан поднес факел ближе к песочной карте, вгляделся в рельеф гор и речных долин. – Ты обратил внимание, Джэлмэ, на слова Сархая о том, что большая часть пеших найманцев закована в броню?

– Да, великий хан. Они, как и китайцы, тяжелы с этой броней.

– И мы – конные – будем осыпать их стрелами издалека, не дадим им приблизиться, всякий раз отходя из поля досягаемости их стрел! Собери людей сразу после утреннего чая, Джэлмэ, светлая твоя голова!

– Будет выполнено, великий хан!

* * *

Джэлмэ собрал в сурт сугулана всех тойонов.

Когда вошел хан, вскочили и поклонились толстые и худые, старые и юные, молчаливые и галдящие, важничающие и скромничающие, умные и пустоголовые, завистливые и великодушные – все склонили головы перед человеком, удерживающим в своих руках судьбы народа, столь же неоднородного, как и сами тойоны…

– Хочу знать об исполнении отданных распоряжений, – произнес хан.

– Кто первый? – громко и сипло спросил Джэлмэ и глянул на Богургу, одного из надежных.

– Я свое выполнил, – поднялся и коротко доложил тот. Встал Боорчу, один из понятливых.

– Я положил начало сколачиванию черного войска, и через три дня ядро этого ополчения будет готово. С возвращением каравана жду прибытия отданных мне людей…

– Тойоны обещали? – спросил Джэлмэ.

– Да. А караван придет через пять дней… Три дня, как ушел от нас, а на всю дорогу уходит восемь… Это все.

– Ты что скажешь, Сюбетей?

Сюбетей встал, нахлобучив на глаза высокую рысью шапку, устремил взгляд на носки широких сары – он произносил очень мало слов в своей жизни и очень страдал в это мгновение.

– Говори же, немота! – подстрекнул брата Джэлмэ, и Сюбетей поднял брови, будто собрался дунуть в боевой рог, отчего рысья шапка сдвинулась со лба: тойоны дружно засмеялись.

– Тойоны сюняи назначены, – не обращая внимания на смешок товарищей, ответствовал Сюбетей. – Арбанаев завтра-послезавтра поставим…

– Что еще добавишь к своей речи?

– На этом все…

– А по сколько стрел на сегодняшний день имеет нукер?

– По два колчана.

– Сколько в каждом из колчанов?

– По тридцать… – неуверенно сказал Сюбетей и тут же поправился: – Нет, Джэлмэ! По двадцать пять!

– Нужно в восемь раз больше! – сказал Джэлмэ. – Садись, Сюбетей…

Тойоны возбужденно гудели: это куда ж столько стрел-то? сколько нужно колчанов? как их таскать? каков будет вес всадника?..

– Наберите воды в рот! Слушайте приказ! – зазвенел голос Джэлмэ: сипота исчезла. – В эти дни все займитесь изготовлением стрел. Нужно, чтоб каждый нукер имел пять колчанов, а в каждом колчане – сорок стрел. Понимаю, что непросто найти столько металлических наконечников – думайте! Поднимите все роды – пусть куют днем и ночью, пусть трудятся и не топчут гусиных перьев! Второе: добейтесь, чтобы каждый нукер мог поражать цель за пятьсот маховых шагов… Это приказ! Есть мысли?

Бормотнул Боорчу:

– Тяжело будет… Худо…

– Худо будет и тяжело, если вы не исполните приказа. Время требует нового ведения боя. Я сказал, вы услышали, и пусть поможет вам Бог!

Тойоны гуськом потянулись к выходу.

– Джэлмэ! – позвал хан, доставая стрелу из своего колчана.

Джэлмэ обернулся, и хан метнул в него стрелу, целя в горло. Быстрым движением Джэлмэ перехватил ее у межключичной ложбинки и с удивлением глянул на улыбающегося хана, на стрелу, которая была лишена наконечника.

– Так? – спросил хан.

– Так! – ответил Джэлмэ. – Их стрелы будут бессильны, хан!

Глава тринадцатая

Ханские хлопоты

«…Мы прожили свою жизнь в седле, не зная покоя и не рассчитывая на отдых. Как говорили наши славные предки, подчинившие себе все народы от моря и до моря, собравшие эти народы под одно начало и в одну великую империю: наши военные труды, наши лишения обернутся счастьем для наших детей, внуков и правнуков, и станут они царями царей…»

Легенды о древних правителях

Хана мучила жажда, но перед вечерним советом он выпил теплого топленого масла, а не чаю, чтобы погасить жажду и не отвлекаться во время сбора советников.

В назначенный час Джэлмэ сообщил, что пришли Боорчу, Мухулай, Хубулай, старик Аргас и Додой. Они входили один за другим, рассаживались на войлочной подстилке, лицами показывая послушание и внимание, готовность к исполнению любого приказа.

– Мы предполагали, что найманов больше, чем нас, в пять или шесть раз, но мы ждали дождя, а идет ливень. Мы ждали облака, а идут тучи. Объясни, Джэлмэ… – так начал хан.

Джэлмэ внимательно осмотрел лица присутствующих. Сколько походов за их спинами… И не хочется, чтоб нынешний стал последним хоть для одного из этих испытанных бойцов. Сколь ни высок воинский дух каждого, но обиталищем его является всего лишь бренное тело.

– Сообщаю, что наш авангард встретился с авангардом найманов. Лазутчики доносят, что основное войско найманов превосходит нас по численности в три раза. Ими собрано дополнительно еще два тумэна. Войско наших сородичей под водительством хана Джамухи полуторакратно превосходит нас. Вот и посчитайте: сколько их всех вместе? Давайте принимать решение, – с горечью сообщил Джэлмэ. – Скажите каждый, что нам делать?

– Трудно что-то сказать сразу после такого подсчета, – густым басом прогудел Мухулай, и глаза всех выжидательно уставились на него.

– Сдается мне, что ничего уже не поделаешь… Назад хода нет…

Люди словно бы отяжелели, раскисли. Стал слышен лай собак. Откуда-то донеслось ржание лошадей. Казалось, еще миг – и в очаге погаснет пламя.

– Если повернем обратно – на своих же плечах принесем в дом не-приятеля! – со злостью неведомо на кого произнес наконец Боорчу.

И Джэлмэ согласился с ним:

– Так. Если позволим гнаться за собой, то как бы мы ни уворачивались, а число все равно возьмет верх…

Зашевелился толстый Хубулай, заерзал на кошме, словно кусали его насекомые:

– Но идти навстречу столь многочисленному врагу – безрассудно! Какой дурень сам полезет в пасть медведя?! Кто добровольно пойдет на самоистребление, а? Скажите мне, ну?

– Я скажу тебе, – поднял еще могучую свою правую руку старик Аргас. – Найманы – хорошие воины. Ведь Кехсэй-Сабарах, как и кэрэиты, никакому пешему войску не позволит на себя глаз поднять при преследовании его…

– И что ты мне такого сказал? – возмутился Хубулай и стал нервно почесываться. – Что ты нового сказал, старый воин?..

– Найманы – хорошие воины, – твердо продолжал Аргас, – но мы – лучше. Они слабы тем, что у них много путей. Мы сильны тем, что у нас один путь – идти напролом вперед, а Бог придаст нам сил…

Поднялся ропот, советники отмахивались от слов друг друга, как животные от слепней. А Хубулай сильно топнул ногой и погрозил пальцем кому-то неведомому.

– Постойте! Подумайте еще раз! – спокойно сказал Джэлмэ, и его услышали: так обновился его вчера еще сиплый голос. – Скажи свое слово, Додой-чербий!

Додой причмокнул губами, словно проверяя наличие слов во рту, вздохнул тяжелехонько:

– Ыкы-лыкы-чыкы-лыкы – все говорят, ничего не поймешь… Все бьют – не поймешь кто. Нам надо оставаться здесь, в гористых местах земли, и, пользуясь легкостью войска, долбить найманскую громаду неожиданно и с разных сторон: тюк-тюк! цвик! Так я думаю, Джэлмэ…

Джэлмэ хорошо представлял себе пагубность этого плана.

– Такая война не оставляет нам и проблеска надежды. Да, временные успехи будут, и мы будем принимать их за победы, но наши ряды будут таять и изнурять себя безнадежностью. У нас один путь: идти навстречу врагу…

В наступившей тишине всхрапнул старик Аргас. Он спал сидя. Джэлмэ глянул в его широкое, плоское, медное лицо и рявкнул:

– Как скажешь, Аргас?!

– Вперед! – не открывая глаз, ответил хитрый старик.

– Вперед, чтобы вклиниться в ряды найманов, рассечь их порядки, рассеять! Они спокойны тем, что их в сравнении с нами – тьмы, но мы можем победить не силой пик и пальм, не жалами стрел, а тем, что сумеем, если даст Бог, посеять в их порядках панику и неразбериху, когда они сами начнут рубить своих…

– Правильно, Джэлмэ! – заговорили разом советники. – Повернем реку вспять, и воды смешаются с водами!

Старик Аргас, по-прежнему не открывая глаз, сказал:

– И все-таки плохо, что нас, монголов, так мало! – и в голосе его звучала печаль, как в крике одинокого лебедя. – И откуда нам умножаться, если только вчера из боя вышли…

Осмелел толстяк Мухулай.

– Раньше времени не умрем! Еще повоюем, – прогудел он. – Но ведь монголов, что перебежали к найманам с Джамухой – и тех больше нас… Это правда. Пхи!..

– Перебежавших, – язвительно подчеркнул Боорчу, – мы сами оттолкнули от себя. Не от хорошей жизни человек или народ уходят на чужую землю… Черная нужда увела да ошибки в обустройстве подстрекнули… Где-то мы виноваты, иначе большинство из них были б сегодня среди нас…

– Все сказали? – спросил Джэлмэ, чувствуя, что разговор уходит от главного. – Согласны со мной?

– Так, – дружно ответили советники.

Джэлмэ посмотрел на хана – лицо хана было в тени, а руки теребили наборный поясок. Хан сказал:

– Вы высказались, и я вас выслушал. Услышанное мне по душе. У нас действительно один путь: стремительным броском добраться до ставки неприятеля. Войско его огромно, как брюхо беременной верблюдицы, и неповоротливо, как гусеница, ползущая по песку. В гористой местности с глубокими расщелинами им не удастся сосредоточить это пугало в одном месте. Что имеем мы? Маневренность, подвижность, а Бог укрепит нас духом. Теперь и цель, и мысли наши должны быть едиными. Раздел мнений – раздел сил. Жребий брошен, гадальная ложка подброшена и летит! Сомнения же выматывают силы любого богатыря. Поняли?

– По-о-о-о…! – грянули тойоны, воодушевленные речью хана.

Все смотрели в глаза хана, ища в них иероглифы своих судеб. Его решение, прямое, как расколотое полено, стало их решением. С этого момента каждый из них становится колющей пикой, рассекающей пальмой хана.

Выходя вслед за тойонами, Джэлмэ по привычке обернулся к хану.

– Вместе с Мухулаем и Боорчу зайдите через короткое время, – услышал он слова главнокомандующего.

Поклонился согласно. Вышел из сурта, когда Мухулай уже садился на своего гнедого.

– Что с тобой, Мухулай? – спросил Джэлмэ. – Уж каким ты толстым был, конь под тобой прогибался, а сейчас только что щеки в пазухи не ввалились?

Мухулай указал кнутовищем под ложечку:

– Тут болит и ноет, силы высасывает… Ем, однако, много… Поболит, потянет – и проходит. А проходит боль – и забыл о ней…

– Надо к целебному озеру ехать, лечить. Не то болезнь укоренится и начнет в тебе жить. Смотри, Мухулай…

– Победим – вылечусь, а не победим – лечение не понадобится, – засмеялся Мухулай.

– Не отъезжай, хан просил остаться.

Тэмучин сидел недвижим, словно изваяние. Он не поднял лица к вошедшим не потому, что не выказывал уважения, а потому, что его мысленный полет шел сейчас над полями сражений, где монголы будут биться с монголами, где поле битвы вновь столкнет побратимов Джамуху и Тэмучина. Что может быть грешней? Лицо его покрылось завесой мрака.

– Почему столько людей ушло от нас? В чем наши просчеты? – продлевая свои мысли, спросил он вошедших. – Мы не сумели воспользоваться двумя своими крупными победами, и на стороне врага теперь большинство джаджиратов Джамухи, – стал загибать пальцы хан, – половина хонгуратов, много тайчиутов, тюбэ, найахы, татар, мэркитов, хадаров, множество богатых родов! Считать, пальцев на руках не хватит! Те, кого мы одолели на поле брани, не укрепили наши ряды, а просочились сквозь пальцы, как сыпучий песок… Что это значит? Я скажу: это моя ошибка! Я не сумел закрепить победу, извлечь из нее выгоду для нашего народа… Как мы радовались три года назад, когда одолели татар! Кровного своего врага, векового противника! А выгоды – никакой! Вместо того чтобы получить хороших и смиренных работников, приумножить число воинов, мы всех истребили…

Боорчу шепнул Мухулаю:

– Такого еще ни одно ухо не слышало! Пхи!..

Джэлмэ не дал Хану развить покаянную речь. Он сказал:

– Пусть не услышит твоих слов, хан, постороннее ухо! Вспомни: это не было твоим решением – так решил совет. Вспомни: ты пытался отговорить их от жестоких мер. Твоя ошибка, однако, в другом: на радостях от победы, подчинившись минутному настроению, ты сказал: «Мы победили и сокрушили вековечного врага, и я вручаю судьбу его в ваши руки, досточтимые сородичи… Взвесьте все и решайте, как быть с побежденными!» И тогда, опьяненные кровью, они закричали: «Какой там суд! Истребить под корень – и вся недолга! Пусть никогда в веках не возродится татарский ил-государство, пусть ничей сон они больше не нарушают и сами спят вечным сном!» А особенно упорствовали на жестокости Алтан с Хучаром, чтоб потом самим же и дать деру. Истреблением татар мы нарушили закон степей и отринули от себя людей… Вот и беда…

– Беда, – согласился Тэмучин. – Людей, с которыми жили рядом, с которыми воевали вчера в одних рядах, мы разбросали, разделили меж собой вместо того, чтобы дать им волю. Я пошел на поводу у своей алчной родни, а вы говорили мне, что за наше милосердие побежденные отплатят верностью – помню слово в слово. Что ж, урок страшный, но на то и жизнь: теперь я объявляю вам, что никогда больше не разделю постыдных желаний своих родственников. Запомните и второе: побежденный враг – больше не враг. Он в твоей власти. Сделай его своим верным воином, проявив великодушие к поверженному… Грань между победой и поражением призрачна, если не встанешь выше мелочных страстей. Тогда жди большого горя: значит, ты его еще не видал…

Хан оглядел своих тойонов. Верные, усталые люди с иссеченными временем бронзовыми лицами. Понимают ли они его?

– Один Бог знает, чем закончится для нас эта война, – тихо продолжал хан. – Но если Он и на этот раз повернется к нам лицом и поможет нам одолеть найманов, то мы должны заранее знать, как поступить с ними. Вот и позвал я вас троих, чтоб вы, мои просветленные, тщательно продумали сказанное мной. Соберемся на днях. Отдыхайте…

Три коня отъехали от сурта Тэмучина.

Вслед им заржал ханский застоявшийся жеребец.

«Завтра… – говорил ему засыпающий хан. – Завтра…»

* * *

Утром хан вознамерился ехать на осмотр табунов вместе с Сюйкэ-чербием. Одевшись в простые кожаные штаны и теплый халат, утеплив ноги сары из мятой кожи, хан упал на одно колено и закрыл глаза. «О, Боги мои Всемогущие, не отвернитесь от меня! До сих пор затылком я чувствовал ваше теплое дыхание! Спиной ощущал ваши теплые ладони! Вы помогли нам одолеть все смертные рвы и железные преграды, но снова грядет война, ранее невиданная. Одна надежда – на вашу помощь. О, Боги мои! Зачем-то вы хранили нас до сего дня, и нынче все в вашей воле… Неужели настают последние дни, и целый народ превратится в прах и пепел! О, Святые Боги, услышьте меня…»

Сюйкэ уже поджидал его верхом на нетерпеливом коне.

– А где еще люди? – чувствуя прилив сил после молитвы, спросил хан. – Кто еще едет на осмотр табунов?

– Аччыгый-тойон ждет на месте.

Хан ожег коня хлыстом и полетел галопом.

Насколько хватал глаз расстилалась степь в разноцветье трав и разномастье пасущихся и промышляющих животных. Два-три глубоких вдоха – и голова становится ясной, а кровь горячей.

– Ха-а-а! – закричал хан, и конь, дрогнув шкурой, прянул еще быстрей. – Не отставай, Сюйкэ-э-э! – и хан не услышал собственного голоса: звуки его оставались за спиной: – Э-э-э-э!..

Впереди возник высокий курган – творение рук человеческих.

Вручив повод своего вороного молчаливому Сюйкэ, хан взошел на вершину кургана. Там была могила некогда великого древнего хана, имя которого потерялось в веках. Камень с надписями хоть и покосился, но все еще стоял твердо. А человек-истукан из камня смотрел на восток. Подобие улыбки застыло в уголках его губ. Кто ты, как тебя звали, когда ты жил и не в бою ли принял смерть?.. Спи, ушедший великан, прекративший теплое дыхание… Дай нам свое благословение.

* * *

Аччыгый-тойон тарбаганом, толстым увальнем подкатился к Тэмучину, понюхал лоб брата, пригнув его голову к своей. Красным кушаком из китайского шелка затянут его меховой кафтан, а на затылок небрежно наброшена войлочная теплая шапка. Аччыгый-тойон славен своей верблюжьей выносливостью: и зимой, и летом лицо его блестит бисеринками пота потому, что в любую погоду не снимает он с себя ни кафтан из лисьего меха, ни шапку.

– С дороги и чайку испить не грех, – объявил Аччыгый-тойон по праву младшего брата.

– Никаких чаев, – отрезал хан, – не время… Быстрее показывай коней. – Но брат так по-детски изумился и обиделся, что хан пожалел о своей резкости и добавил: – Посмотрим табуны, а уж тогда и за чай!

– Ок-се! – Не тратя слов, Аччыгый-тойон тугим комком швырнул свое дородное тело в седло и помчался вперед, предложив Тэмучину и Сюйкэ следовать за ним.

Недалеко от стана выскочили на оголовье небольшого кургана, и когда Аччыгый-тойон поднял и опустил руку с зажатой в ней махалкой из конского волоса, табунщики стали прогонять лошадей у подошвы кургана. В каждом табуне сто голов. Тэмучину понравилось, что почти половина лошадей отобрана в табуны по масти.

– Кто додумался так составлять табуны?

Младший брат ткнул махалкой, указывая на Сюйкэ-чербия:

– Он упорствовал… Мы ругались так, что птица над нами пролететь боялась…

Сюйкэ-чербий насупился, натянул поводья, и конь его сделал «свечу»:

– Я знаю, что это дополнительные хлопоты, а время не терпит промедления, но я думал о войне!.. Хорошо бы каждому основному мэгэну дать коней одной масти: одному – белых, второму – сплошь черных, третьему – огненно-рыжих… Во время боя сразу можно было бы видеть своих, а это бы ускорило и упростило маневр, хан…

Тэмучин легко представил себе поле боя в разномастных каре.

– Богатая мысль, – сказал он. – Очень богатая мысль. Будет хорошо видно, кому из своих пособить, если начнут гнуться…

Сюйкэ-чербий радостно сверкнул глазами:

– А мы с Аччыгый-тойоном тут столько слов по ветру пустили!

– Да! Пустили! Я скажу их и сейчас – пусть они прорастут в мыслях хана: чтобы пополнить поголовье по масти, невольно поставишь в строй заведомо слабую клячу! А в сражении такие лошади будут помехой всему арбану и даже всему сюну!

– Убегу я от вас в лес-глухомань! – пошутил хан, наблюдая за проходящими внизу табунами, отобранными по сотням и по мастям. Состояние лошадей оставляло желать лучшего. С появлением зеленотравья лошади наливались силой в несколько дней, но прошедшая зима выдалась бескормной, лошади исхудали до того, что не могли и мух отогнать. Ребра их проступили сквозь мутные шкуры, бабки смотрелись, как грубые узлы на тонких веревках: как с такими в дальний поход? Ведь если же встанет конь, самый доблестный всадник превращается в глупого гуся во время линьки.

– И еще одно надо решить, хан! – сказал Аччыгый-тойон. – Сколько пристяжных давать каждому нукеру?

– А разве у меня три головы на плечах, чтобы одна спала, другая ела, а третья думала? – ехидно спросил хан и поглядел на своих соратников, остро прищурив глаза. Этим острием он полоснул по лицу брата, потом по лицу чербия. – Разве у вас на плечах вместо голов торбы с вяленым мясом?

– По одному коню – мало, по пять много… – сказал Аччыгый-тойон. – Этак для каждого нукера коновод понадобится…

– Вот и смотрите. Кто лучше вас может определить сумму сил? Сделайте так, чтоб во время боя лошади успевали восстановить силы, похватать зеленки. Отвечаете за это!

– Вот мы и поставили подростков со стариками для этого! – ввернул Сюйкэ-чербий. – А нукерам основного войска кроме седлового коня даем еще по два запасных… Лучникам – по одному запасному.

– Спешите! Вам три дня на сборы и распределение коней. Совершать сдачу будете лично вы с тойонами-сюняями в присутствии их мэгэнеев! – И Тэмучин развернул своего коня, давая понять, что тема разговора исчерпана.

– Почему такая спешка, хан? – спросил Аччыгый-тойон, тоже горяча своего скакуна.

– Мы уже вошли в земли найманов. К тому же люди должны попривыкнуть к своим лошадям – неужели это нужно объяснять?

Уже мчась во весь опор, Тэмучин вспомнил, что обещал угоститься у брата, но не остановился. Значит, не время. Сейчас дорого каждое мгновение. Вперед!

* * *

Уже приближаясь к орду, встретили джасабыла Сэрэмэя. Он мчался навстречу с двумя парнями-торготами.

– Кто приехал? – спросил хан, поравнявшись с ними.

– Прибыл порученец Сюбетея, великий хан!

Тэмучин понял: встреча с найманами произошла. Теперь нужно уточнить: алгымчы это основного войска или же дозоры. Он подскакал к большому сурту, внутри которого ждали его Джэлмэ с порученцем Сюбетея Тюргеном. Это он, опустившись перед ханом на одно колено, заговорил:

– Тойон-хан, это говорю я, твоя черная тень, твой пес Сюбетей-мегеней, которого отправил ты обнюхать и пометить все найманские земли. В устье реки под горой Ханхай стоит дозорное войско найманов примерно числом в три сюна. Слежу за ними, сам не показываюсь. Я кончил. Жду твоих дальнейших приказов.

Кровь бросилась в голову хана – события близились.

– Приказ таков: продолжай следить, не открываясь. Узнайте, где встали другие дозоры и что за ними находится. Я сказал.

Порученец Тюрген, пятясь, вышел из сурта и направился в обратный путь, а хан собрал совет. Вошли и сели большим кругом Хубулай, Боорчу, Джэбэ, Чимбо, Мухулай, чербии, сыновья хана, Хасар.

– Только что здесь был порученец Сюбетея. Теперь мы знаем, что под Ханхай-Хая в устье реки стоит дозор найманов – значит, и основное войско недалеко. Поэтому отдаю приказ: пошире расставить войско по северному краю Желтой степи. По ночам пусть каждый нукер разжигает два, а то и три костра, чтобы устрашить врага, пока он не знает о своем численном превосходстве. Костров должно быть столько, чтобы белые облака превратились в черные тучи, проплывая над ними. Сосредоточимся на шестой день под Нахы-Хая с готовностью к внезапной атаке на войска найманов… Я сказал. – Тэмучин был спокоен и властен: начиналось действие, а он был человеком дела.

– Ты сказал, мы услышали, – ответили военачальники, воодушевленные спокойствием хана и его твердостью.

* * *

Сюбетей следил за найманами три дня. С ранней зари до последнего отблеска заката их стан полнился громкими голосами, словно молодое воронье клекотало возле павшей лошади, словно не дозорное войско стояло, а свадьба. Видно, не зря ходили слухи про бестолковость найманов.

К концу третьего дня пришло донесение от сюнов, отправленных на разведку: найманское войско идет вниз по реке Тамыр со стороны Хачыр-Усун.

Тюрген воротился из ставки хана, затратив на дорогу сутки. В вечернем сумраке запаленно всхрапывал его некогда неотличимый по масти от ночи, а теперь белый от клочьев пены жеребец. Приказ хана озадачил Сюбетея. Он гласил:

«Пока не прибыли алгымчы основного войска неприятеля, истребите его дозорный сюн. Ни один язык не должен заговорить, дыхание каждого врага должно прекратиться. Алгымчы же должно встретить сплошным градом стрел. Если же противник побежит, преследуйте его до тех пор, пока он не врежется в основное войско, чтобы сеять в нем панику. Скоро прибудут Джэбэ с Хубулаем. Помогай вам Бог!»

Сюбетей без промедления созвал тойонов пяти ближних сюнов и приказал в полночь начать окружение найманов, чтобы с рассветом атаковать их. Уничтожить всех, чтобы основные силы, тянущиеся в эту сторону, не смогли получить известий об истреблении дозоров. Нужны засады со стороны реки Тамыр – они обеспечат чистоту исполнения замысла, истребляя выскользнувших из кольца окружения найманов.

Сам же Сюбетей укрылся в скрадке на том берегу речки, откуда все расположение орду противника открывалось, как внутренности большой рыбы под лезвием ножа. Все заняли свои места, когда небо еще только начало плодить звезды. Сюны залегли, изготовясь к атаке, и, когда в обусловленном месте полыхнул сигнальный костер, мощная тетива спружинила, вбросив в неприятельский лагерь смерть, кровь и огонь. Найманы уходили в иной мир, минуя стойбища страха, не успевая испугаться, не оказывая сопротивления. Все было кончено, и никому не удалось прорваться к долгому течению жизни. Когда солнце утратило румянец и разъярилось в полуденном небе, были застрелены три охотника-наймана. Они легли рядом с добытыми на охоте козами.

Судя по всему, алгымчы основного войска найманов появятся здесь к исходу завтрашнего дня. Для встречи их Сюбетей оставил засаду на месте недавнего побоища.

– Чиччах! – довольно сказал он, входя в шатер, где на ковре из лошадиных шкур стояли блюда: куски козлятины, жаренные на свежем рыбьем жиру; чашки со сливочными пенками; сырой мозг из лошадиных костей; жирные куски «хатты», свежее масло…

Сюбетей задремал. Когда его разбудили, уже укрепились сумерки и Желтая степь замерцала мириадами костров. Все обозримое пространство заполнилось множеством огней, которые, казалось, уходили в небо, становясь там звездами. Это встревожило тойона: не могли же найманы заполнить всю степь? Он отправил людей в разведку, и, вернувшись к утру, они сообщили, что в Желтой степи свои. Чтобы нагнать страху на врага, каждый нукер зажег по пять костров.

А найманы не появились и к вечеру следующего дня.

Несколько сюнов вынуждены были сменить места стоянки, поскольку поднялся западный ветер, и запах разлагающейся плоти стал невыносим. Следующая ночь вновь удивила нукеров Сюбетея мириадами костров, и воины весело переглядывались меж собой да покачивали головами, одобряя находчивость своих.

* * *

После спокойного ночлега на южном подножии Нахы-Хая неспешным строем найманы двинулись в расположение своего дозорного войска и влились в засаду, как озерная вода в котелок, висящий над ярым огнем. Ударили ливнем стрел лучники с удобных возвышенных позиций, и те из найманов, кто остался жив, отпрянули и побежали. Но уйдет ли лошадь, если ей в загривок вцепился волк, а вся стая уже чует запах свежей крови! Лавина атакуемых и преследователей встретилась с походными порядками основных сил примерно через кес. Погоня откатилась, но это не принесло облегчения найманам: стрельба усилилась, стрелы едва ли не сталкивались в воздухе, они свистели и выли в поисках цели.

С левого фланга грозовой тучей надвигался мэгэн Хубулая, а мэгэн Джэбэ охватывал найманов справа. И найманы дрогнули. Сначала отступали, стараясь не смешивать ряды, но побежал один, другой – и словно сломался хребет построения. Найманы опрокинулись и отхлынули, теряя людей, оружие, лошадей и честь.

Бежавший авангард – алгымчы – уже ничем не напоминал боевые мэгэны. С наступлением темноты старики и подростки, не таясь, собирали на поле боя стрелы, раненых, сдавшихся в плен…

Лишь к вечеру следующего дня закончилось преследование найманов. Впереди засинела высокая гора, на южном склоне которой были сосредоточены основные силы завоевателей. У подножия Нахы-Хая мэгэны Сюбетея, Джэбэ и Хубулая устроились на ночлег. К хану отправился конный вестник с донесением о боевой обстановке.

Глава четырнадцатая

Началось

«Когда же они желают приступить к сражению, то располагают все войска так, как они должны сражаться. Вожди или начальники войска не вступают в бой, но стоят вдали против войска врагов и имеют рядом с собой на конях отроков, а также женщин и лошадей.

Иногда они делают изображения людей и помещают их на лошадей, чтобы заставить думать о большем количестве воюющих. Перед лицом врагов они посылают отряд пленных и других народов, которые находятся меж ними; может быть, с ними идут в бой и какие-нибудь Татары. Другие отряды более храбрых людей они посылают далеко справа и слева, чтобы тех не видели противники, и таким образом окружают врага и замыкают в середину; и таким образом они начинают сражаться со всех сторон».

Плано Карпини. XIII в.

Перед самым сражением Тэмучин получил донесение, немало удивившее его: когда отступившие в панике алгымчы прибежали к найманам, те отступили с позиций на Тамырхае к подошве Нахы-Хая, но не выступили навстречу атаковавшим их трем мэгэнам.

«Значит, они не имеют определенного представления ни о численности нашей, ни о нас самих, – размышлял хан. – Паника, недоумение и страх будут расти, а привычная самоуверенность таять… Еще бы! Разве кто осмеливался даже поднять на них, прославленных и сильных, прямой взгляд, а уж о выступлении против них с оружием и говорить нечего! – Дрожь пробежала по телу хана, легкой ломотой напомнила о себе одна из старых ран. – Атаковать! Не давать им успокоиться, и в затяжном противостоянии, в войне, состоящей из мелких стычек, преимущество будет на стороне более многочисленного. А поскольку нас мало, то Кехсэй-Сабарах, распознав эту слабину, уже не упустит дичь, которая сама лезет в капканы и силки…»

Тягостное оцепенение, навалившееся на хана после бессонных тревожных ночей, рассеялось. Глаза заблестели и заискрились, как черные озера на заре.

«Случай удачный, редкий случай: отступающие взламывают передние ряды основного войска, а сзади напирают хвостовые части… Чтобы привести в подчинение и перестроить многотысячное людское месиво, нужны хотя бы сутки, а пока они бьются, как рыба в мордушке, – не этого ли я добивался?» – осознал хан и крикнул зычно:

– Джэлмэ-э-э!

Джэлмэ ждал его зова, ему было что сказать хану.

– Из рассказов наших лазутчиков вырисовывается следующая картина: найманское войско составляют четыре основных кулака, – начал военачальник, – и самый крупный из них– войско Тайан-хана. Второе возглавляет Кучулук, а третье – под началом Тохтоо-Бэки и Джамухи – состоит из перебежчиков разных родов…

– Ты говорил, что их четыре, – перебил хан.

– Четвертое войско – вспомогательное: коноводы, конюхи, котловые, переносчики груза… Их несметное количество вместе с лошадьми…

– Кто над всеми? Кехсэй-Сабарах?

– Нет, хан. Рассказывают, что Кехсэй-Сабарах не поладил с верховным найманом, и его отстранили…

– Так кто же верховный? – нетерпеливо спросил хан, покусывая кончик тонкого уса. – Выяснить удалось?

– Нет, хан. Как будто все уперлись рогами лоб в лоб и оспаривают верховенство!

– Вот уж это на них не похоже… – задумался хан. – Это ведь не мелкие вырожденческие племена… А кто у них в главном совете – выяснили?

Джэлмэ не выдержал его взгляда, опустил глаза.

– Ну? – подстегнул его к ответу хан.

– Перед выступлением на войну сам Кучулук и Тохтоо-Бэки с Джамухой наперегонки рвались разбить нас и не делить ни с кем славу. Тайан-хану больших трудов стоило остановить это рвение, и они выступили вместе, однако воюют каждый за себя, держатся обособленно… Как бы косясь друг на друга… Каждый мнит себя лучше другого на длину рукавицы…

Хан улыбнулся, разворачивая свиток китайской бумаги.

– Подойди, – сказал он Джэлмэ. – Кажется, это гора Нахы? – ткнул он пальцем в рисунок.

Джэлмэ какое-то время вглядывался в изображение, потом подтвердил:

– Да, это Нахы-Хая… Вот Чамырхай… А вот Тамир…

– Здесь, у южного подножия Нахы-Хая, сосредоточено основное войско Тайан-хана. Так? Ставка Кучулука – западнее, а Тохтоо-Бэки – южнее… Мой же андай Джамуха стоит за спиной Тайан-хана… Так?

– Мне сдается, не в его норове прятаться за чужой спиной, нюхать хвосты чужих кобылиц!..

– А-а! – досадливо отмахнулся хан. – Он непонятный, сложный человек, мой андай!

– Не гневайся, хан, но твой андай самый благородный, а потому самый прямолинейный и доверчивый из всех известных мне людей…

– Упрямый. Заносчивый. Неуступчивый даже в мелочах. По своей прямоте и простоте – отличная приманка для хитроумных злодеев… И все на мою голову! Умный-то человек ошибется раз-другой, потом поймет свою ошибку, ее причины. Так? А Джамуха все глубже уходит в трясину… Чем сильней дергается, тем глубже погружается, а там и дна нет. Он прежде расколется, чем признает свою ошибку.

Хан оперся локтями о колени, опустил голову в горячие ладони и закрыл глаза, давая понять Джэлмэ, чтоб тот ушел.

И Джэлмэ исчез легкой тенью.

* * *

Мало в этом срединном мире у Тэмучина людей, с кем сошелся бы он так близко и просто, как с Джамухой. Случилась эта дружба в солнечном детстве, когда они резвились, подобно молочным жеребятам, не ведая ни трудов, ни лишений, ни груза потерь… Чужие люди развели их своими злыми кознями. Окружение, родичи в союзе с чужими. Стал ханом – и стал подобен шапке на чужой голове: верти ею, как хочешь… Так ли это? И кому от этого больше горя, себе ли, народу ли, избравшему бестолкового хана?..

* * *

Прошло время дневного приема пищи, когда от купца Сархая прибыл человек с важными сведениями.

Оказалось, Кехсэй-Сабарах на самом деле отстранен от командования большим войском. Нет военачальника и над всеми военными силами: Тайан-хан, Кучулук, а тем более Тохтоо-Бэки с Джамухой не смогли найти общего языка, составить общий план действий. А вспомогательное черное войско, которое одно на всех, служит лишь предлогом к взаимному разногласию. Однако от лазутчиков приходят вести, что силы найманов численно прибывают, что подходят все новые грузы и снаряжение, и вскоре их войско грозит превратиться в монолит, который малыми силами Тэмучину не расколоть. Об этот монолит можно будет лишь сильно удариться, расколоться и откатиться бесславно в просторы Желтой степи, подобно воде, уходящей в сухую землю и исчезающей в ее ненасытной утробе. Каждый час промедления чреват поражением монголов, и костры нукеров уже не спасут от позора и разгрома. И Тэмучин решился собрать воедино все воинство, подчиненное ему, чтобы разом обрушить всю эту силу на стан Тайан-хана. Если удача не отвернется от хана, то паника в лагере противника усилится, и откат врага будет подобен ледоходу. Пройдет день, а то и два, пока Кучулук с Джамухой поднимутся и придут своим на помощь. Да и придут ли?..

«Вверяем свои судьбы в Божьи руки… Падут многие из многих, и из немногих – немногие. Если участь наша будет горька, то хоть немало врагов своих положим себе под головы перед небесною дальней дорогой. Я сказал», – решил Тэмучин.

* * *

Перед Джамухой был выставлен Джэлмэ, против Кучулука – Най, и дано им было под начало по одному мэгэну. Один мэгэн – это немало, если четко поставлена цель: не сближаться с врагом настолько, чтобы высветить свое истинное число, а грозить издалека, дразнить и наблюдать за маневрами неприятеля. Если тот снимется с места, намереваясь идти на помощь Тайан-хану, то предстоит дать неприятелю коридор, чтобы внезапно наброситься на него сзади и, насаждая панику, остановить его.

Кое-кто воспротивился решению Тэмучина оставить основное войско под командование своего брата Архай Хасара, а самому взять четыре отборных мэгэна, добавив к ним урутов и мангутов, чтобы выступить в авангарде. Однако Тэмучин не дал уговорить себя, понимая, что его присутствие на переднем крае наступления поднимет боевой дух нукеров.

Вечером после сытной горячей трапезы воины рано легли спать, чтобы подняться задолго до восхода солнца. Опять их ноздри уловили ароматы мяса, а глаза увидели дымы над походными котлами. Они неспешно поели пищи особого приготовления, когда небо едва начало светлеть. Сели на оседланных коней и, вмиг смяв тройное кольцо охранного войска найманов, нахлынули на спящую главную ставку. Исполняя приказ Тэмучина, они избегали прямой схватки, разделившись на два крыла. Двигаясь направо и налево, они отсекли часть многочисленного табуна и черного войска, погнали плененных к своему стану.

Переполох и сумятица царили среди найманов, стоял невообразимый шум: скулили собаки, ржали кони, визжали раненые, лязгал металл и свистели стрелы. Воины найманов в спешном порядке перестроились и встали, наконец, несколькими плотными рядами. В свете восходящего солнца сверкали их боевые щиты, видна была щетина копий. Как огромный дракон, сверкало чешуей доспехов невиданно многочисленное войско на пологом склоне подножия Нахы-Хая.

Монголы остановились поодаль.

Быстрыми, накатывающими одна на другую волнами два-три сюняя стремительно подскакивали к найманам на расстояние пущенной стрелы, каждый нукер выпускал по десять стрел и мчался обратно, уступая место соратникам. Убойная сила тяжелых стрел была чудовищной: каждая вторая стрела пробивала щит, находила живую плоть и вонзалась в горячее человеческое нутро.

Издалека можно было видеть, как плотные ряды найманов постепенно пришли в беспорядочное движение, напоминающее муравейник в ожидании дождя. И в этот миг с левой стороны Нахы-Хая, по оврагу сверху вниз ринулось лавиной конное войско найманов численностью около тумэна. Джэбэ с Хубулаем тут же отскочили влево, а Мухулай и Сюйкэ – вправо, и в найманов, мчащихся прямо, с обеих сторон полетели копья, но, словно не замечая потерь, лавина всадников летела вперед, яря себя боевыми криками.

Теперь уже настала очередь урутов и мангутов встретить и погасить вражескую ярость ливнем своих стрел. А когда найманы стали входить с ними во фронтальное соприкосновение, они повторили маневр сородичей и расступились. Но для встречи с отборным войском монголов Сюбетея нападающим пришлось с большими потерями пробиваться сквозь плотную завесу из стрел, сквозь стену копий: раненые и убитые устлали весь их путь. Охваченные ужасом, найманы крутились в кольце врагов, теряя способность подчиняться приказам, уходя от единой воли командующих. Одна группа прорвала кольцо перед мэгэном Сюйкэ и ускакала к своим. Остальные уцелевшие бросали наземь луки, колчаны, ремни и шапки в знак сдачи на милость победивших.

Делали свое роковое дело и луки-ангабылы, тетиву которых натягивали несколько человек, чтобы разить атакующих огромными тяжелыми стрелами. Четыре передовых мэгэна, вооруженные ими, находились на безопасном от пешего войска расстоянии. Они беспрерывно разили войско найманов, пока оно не хлынуло вниз, давя на своем пути арьергард, мешаясь среди конных, неся на своих плечах преследователей, сдаваясь и подчиняясь силе неведомой и тяжкой.

К началу второй половины дня найманы были рассеяны и разрозненно бежали навстречу своему позору. От восхода солнца – на закат.

Глава пятнадцатая

Устройство ставки

§ 64. «Мы, Унгиратское племя, с древних времен знамениты красою и статностью дев от жены-унгиратки.

Брани не любим, но дев своих милых к вашим Ханам в подруги везем. В одноколку казачью верблюд вороной запряжен, и рысью пустили его… Вам на царское место усадим ее. Браней не ищем мы. Только, вырастив славных девиц, в крытый возок уместим с сивым верблюдом в упряжке…

Замуж проводим. К вам на высокое место дорогой половиной усадим. Искони унгиратские жены как щит неприступны, а девы – смиренны. Красотою же дев от жены-унгиратки издревле мы знамениты. Отроки наши за степью глядят, девы у нас красотой взор пленяют. Зайди ко мне, сват Есугей. Девочка моя малютка, да свату надо посмотреть». С этими словами Дэй-Сечен проводил его к себе и под локоть ссадил с коня.

§ 66. Взглянул он на дочь, а лицо у нее – заря, очи – огонь. Увидал он девочку, и запала она ему в душу. Десятилетняя. Переночевали ночь. Наутро стал он сватать дочь. Тогда Дэй-Сечен говорит: «В том ли честь, чтоб отдать после долгих разговоров, да и бесчестье ли в том, что по первому слову отдать? То не женская доля – состариться у родительского порога. Дочку свою согласен отдать. Оставляй своего сынка в зятьях-женихах». Когда дело покончили, Есугей-баатур говорит: «Старость боится собак, мой малыш! Ты уж, сват, побереги моего мальчика от собак!» С этими словами подарил ему Есугей своего заводного коня, оставил Темучжина в зятьях и поехал.

Сокровенное сказание монголов. 1240 г.

Остановились в дремучем вековом лесу на крохотной елани. Могучие разлапистые деревья теснились вокруг. Горизонта ни в одну сторону не было видно, лишь ночью между вершинами деревьев проглядывало звездное небо. Лес полнился неясными шорохами, неслыханными ранее сочными звуками, а то и волки завывали, рождая в душе смуту и тревогу.

«Вот и я уподобилась бедной пташке-жаворонку, прячущейся в густой траве от когтей ястреба», – подумалось Ожулун.

Трудно сыскать человека в этих дебрях.

Большому войску тут шагу не пройти, не развернуться в случае тревоги. Это хорошо, что маленькому человеку можно схорониться в паху и подмышках столь великой Матушки. Ожулун, как и ее предки, не называла озера, долины и земли собственными именами в знак особого почтения. Она знала, что среди деревьев можно будет пережить трудные времена.

Послышался неясный шум и голоса, напоминающие человеческие. Раньше, чем Ожулун, услыхала их неизменно чуткая Хайахсын. Она вскочила и пошла на голоса, ожидая вестей с войны. По тихим и спокойным голосам, приблизившимся к месту ночлега, Ожулун поняла, что прибыли свои. Вскоре появилась и Хайахсын, ведя за собой двух невесток Ожулун – Борте и Есуй.

– Не гневайся, матушка, что потревожили тебя так поздно, – поклонилась Борте.

Ожулун понимающе улыбнулась:

– Как говорят, умный скорее догадается, чем дурак услышит! Пришли поговорить о мальчишках?

Борте потупилась:

– Плачут, горемычные… Каждому хочется отправиться на реку Бетюн. Ни один не хочет оставаться, но и ехать порознь охотников нет…

Ожулун снисходительно погладила Борте по щеке:

– Один лучше другого на толщину березовой корки, – сказала она. – Не надо, Борте, заступаться за них из жалости. Время никого не пожалеет, и неизвестно, что ждет нас за чертою дня… Пусть мужают, пусть учатся подавлять свои желания. А я нарочно задала им такую задачу. Посмотрим, до чего они додумаются, несмышленые…

– Ах! – на глаза Борте набежали слезы. – Я не поняла!

– Таким, как мы, остается одно: быть дальновиднее, хитрее, умнее других. Но ты не глупа, Борте… Ты сердечна там, где властвовать должен рассудок, – утешила невестку Ожулун и заметила с одобрением, как внимает каждому ее слову младшая невестка Есуй, как горят у нее глазенки.

Ожулун довольна тем, что между невестками мир и лад. Стоит озадачить их чем-то – соображают вместе. Борте, как старшая жена, с самого первого появления новых жен взяла их под свое крыло и покровительство. Ревность и зависть между невестками одной семьи издревле считались грехом и позором. Не напрасно же при разведке жизненного уклада чужого племени лазутчики выясняли не только отношения между главами родов, но и между невестками вождя племени. Невесток-то брали из чужих племен. Но каждая должна была принять устои племени мужа как вечный закон для себя.

Лишь одна из невесток тревожила Ожулун. Именем Ыбаха, она была старшей дочерью брата Тогрул-хана Чаха-Бэки. Чтобы закрепить свой союз с кэрэитами, решили взять ему жену из дома Тогрул-хана, толком не разузнав, каков ее норов. Уже много лет она не приживается в роду. Всегда мрачная, подобная снулой рыбине, прямая и малоподвижная, словно проглотившая копье. И как бы ни старались сама Ожулун и все три невестки Борте, Есуй и Усуйхан, норовистая и твердая, как собственное имя, Ыбаха не умягчалась. Правда, и родичи ее, начиная с деда и отца, известны были своей несговорчивостью и замкнутостью, а братья враждовали между собой. Куда ж денешь кровь предков, влитую в твой сосуд? А уж ревнива Ыбаха так, что порой трудно скрыть этот позор от людей. Бог Христос, кому поклоняются многие кэрэиты, учит, что у человека должна быть одна жена, а у женщины – один муж. Может быть, это – причина глубинного тления невесткиной души?

Ожулун вздохнула глубоко и прерывисто: как много ума надо, чтобы постичь скрытую суть жизни… Вот у дверей слышится недовольное шипение Хайахсын: она что-то твердо знает, если учит караульных уму-разуму. Да, она свое знает. Вот зашла в сурт, вздула затухающий огонь камелька, подбросила в пламя дров и сказала:

– Так хорошо на улице, так вольно… Может, выйдем, разомнем косточки?

Пошли.

До ночи еще было время, еще не стемнело окончательно, но после сурта, после яркого кострового огня казалось, что темень абсолютна. В стане запрещалось разводить уличные костры – лишь звезды небесные горели неистовым светом. Хайахсын сказала, взглянув на них:

– Это к ветреной заре…

Шепот Хайахсын прервался, и в наступившей полной тишине стали различимы крики ночных птиц, сторожевые зовы хищников. Ожулун напрягла, заострила слух, пытаясь услышать волчьи жалобы, но волки помалкивали: они выбирают для своих распевов какие-то особые времена и ночи.

«Как там наши, о Господи! Ты видишь все из глубин этого небесного провала. Я за всю свою жизнь не делала ничего такого, что считается грехом, и молю тебя смиренно: защити их, как защищал до сих пор, смилостивься над теми, кто во имя своих близких пошел на погибель! Я ни разу ни на шаг не отступила в сторону от указанного тобой, Господи, пути! Подобно волчице, рыскала по всей степи, чтобы прокормить своих сыновей, а теперь на моих сироток ополчились люди великих племен и преследуют их, как зверенышей, – ты видишь… Так сохрани их, защити, смилостивься над нами!»

– Ожулун-хотун, прислушайся! – шепнула на ухо Хайахсын и приложила к своим губам указательный палец. Глухой перестук лошадиных копыт слышался вдалеке. Если это гонцы, какую весть они несут? Как мучительна неизвестность, как обессиливает тревожное ожидание ясности! Конные приближались к стану. Вот их остановил дальний караул, и в становище они пойдут пешком.

Ожулун быстрым шагом вернулась в сурт, села и, словно окаменев, стала ждать, глядя на успокоительный огонь очага. Шаги нескольких человек приближались к жилищу, уже различимы стали их негромкие голоса, и по одному из них Ожулун признала Хурчагыса, посланного ею разведать хоро-туматов. Хурчагыс рассказал, что хоро-туматы снялись со старого места.

– И Буга-тойон отправил меня за разъяснениями, – продолжал Хурчагыс, – нужно ли продолжать поиски их следов?

– Передай Буга-тойону: пусть оставит десять человек для тайной слежки за хоро-туматами, если их след обнаружится… С остальными же людьми нужно завтра к вечеру быть здесь: утром отправимся в неблизкий путь. Когда ты поспеешь к своим? – глядя на усталого и разомлевшего от огня курьера, мягко спросила Хотун-хан.

– Если уйти прямо сейчас, к побудке буду на месте…

– Как ты не сбиваешься с пути в такой темени?

– Нахожу начало пути и пускаю коня по его воле, а утром рано начнет светать…

– Иди же к своему коню и – в дорогу, – не приказывая, не прося, а словно бы благословляя, произнесла Хотун-хан.

* * *

Ожулун долго не могла заснуть, все смотрела на звезды в дымоходе, отвлекаясь от тревожных дум, а когда, наконец, заснула – увидела свой давний навязчивый сон: в отверстие норы далеко-далеко мерцают звезды. А она, мать-волчица, чувствует у себя по бокам набухшие молоком сосцы. Черненькие крохотные щенки урчат от блаженства и сосут ее, захлебываясь молоком. Она вылизывает каждого поочередно, и сердце ее плавает в счастливом упоении, как в теплом масле. Но вот картина меняется, и она вместе со стаей из десяти волков стремглав мчится степью, а впереди мелькают мощные, сочные ноги сохатого. Он скачет галопом, но волчица заходит сбоку и слышит, как екает печень в утробе сохатого, слышит горячее дыхание жертвы. Она прыгает, хватает пастью горло сохатого, и горячая кровь загнанного быка ярит ее кровь, но тот кувыркается через рогатую свою голову и падает на Ожулун всею тяжестью тела, и ей душно, больно! Ей не вырваться… Она бьется изо всех сил…

Оказывается, это Хайахсын теребит ее за плечо.

– Ожулун, Ожулун, проснись!

Ожулун тяжело выходит из глубокого течения сна, не может унять сбившееся дыхание, хватает разверстым ртом теплый воздух, рукой пытается снять со рта завесу удушья и не может найти ее края.

Один и тот же сон, а концовки у него разные. Ожулун рассказывает сон Хайахсын и спрашивает, что бы он значил.

– Может, будут хорошие вести? – со вздохом надежды говорит Хайахсын. – Лишь бы было так, о, лишь бы было так…

– Лучше уж самой в пекло или болотное бучило, чем жить в безвестности, – раскачивается, сидя, Ожулун, – О, неужели настанет такой день, когда я получу радостную весточку о моих сыновьях?

– К тебе пришли дети.

– Что ты? Какие дети? – обмерла Ожулун.

– Угэдэй с Тулуем! Эй, заходите, стригунки!

Те вошли и встали поодаль с опущенными виновато головенками.

То один носом шмыгнет, то другой.

– Ну? На чем сошлись? Что решили? Поделитесь.

– Однако сделаем так, – начал Угэдэй, – Тулуй поедет с людьми на реку Бетюн разузнать путь и проводить тех, кто отправится на север строить северную ставку… А я… Мне подобает остаться тут.

Ожулун виду не подала, что замечает, как мальчишки сдерживают близкие слезы.

– Правильно решили, – сказала она, едва сдерживаясь, чтобы не заговорить ласково. – Я довольна. Тулуй, ты утром готовься ехать с Буга-тойоном… А уж ты, Угэдэй, присоединяйся-ка к тем, кто поедет строить ставку на Байхале… Ну, я сказала!

Мальчики опустились на левые колена.

– Ты сказала – мы услышали, – и, не поднимая взоров, вышли из сурта.

Оба они почти одинакового роста. При виде их маленьких беззащитных затылков в груди у Ожулун опять сладко и больно заломило: «Малютки мои, с каких же пор приходится вам познавать суровую упряжь жизни из-за того лишь, что родились в знати и получили за это бремя обязанностей перед миром…»

Быть тойоном нужно учиться сызмала. Стать тойоном – значит, окончательно отказаться от привычек и мерок, обычаев и слабостей рядового человека. Свободная независимая жизнь – участь безродных рабов и бродяг.

Участь тойона – подчинение высшему благу и стремление подчинить ему других.

* * *

С восходом солнца люди были готовы в путь. Уставшие от бесконечной дороги, они приободрились, когда появился вершний джасабыл Уйгур и оповестил, что завтра – встреча Байхалом.

– Хотун-хан, по твоему велению мы поставили сурты на берегу моря в устье речки Синнигэс, что неподалеку от острова, о котором мы говорили, – Джасабыл Уйгур стоял перед своей хотун, опустившись на колено. – Остров осмотрен нами, и могу сказать, что это вполне пригодное для житья место, пока не готова ставка. Остров широк, а длина его примерно половина кес. Есть там и пастбища для скота, а посередине стоит высокая каменная скала: если поставить на ней дозор, то берег виден как на ладони…

– Далек ли остров от берега? – спросила Ожулун.

– Расстояние превысит дальность боя лука хойгур в четыре-пять раз, хотун.

– А глубина воды какова?

– Прямо с берега идет крутизна: самое длинное из растущих деревьев не достанет дна, – обстоятельно отвечал джасабыл.

– Страх-то какой, – Ожулун удивленно покачала головой.

– Неважно, какая глубина, если уж ноги человека не достают дна, – философски заметил джасабыл. – Зато за такой полосой воды мы будем чувствовать себя защищенными.

– Правду говоришь: до поры нам очень нужна защита, – согласилась Ожулун и, глядя в рябое лицо джасабыла, спросила: – Но не придут ли туда враги прямо по нашим следам, а?

Джасабыл засмеялся одними глазами:

– Как им знать, что мы находимся среди Байкала? И еще: мы ведь имеем превосходную сторожевую вышку – скалу! Мы заметим их первыми и затаимся…

– Как знать? Трудно скрыть от посторонних глаз такую уйму беглецов, а охотники донести всегда найдутся…

Воин глубоко задумался, и смешинки из его глаз исчезли. Лишь окрик Ожулун: «Эй! Не спи!» – вывел его из оцепенения. Он заговорил:

– И в этом случае никакому войску нас не одолеть. Переправиться туда можно лишь на плоту или на лодках, но мы расстреляем всех из луков – только и всего. Остров – крепость!

– А зимой, когда вода замерзнет и встанет лед?

– Лишь к середине зимы здесь лед становится настолько мощным, чтоб выдержать коня с наездником… Как бы ни сильно было вожделение – кто будет выжидать так долго среди зимы?

– Тебя послушать, так все просто. Не лезем ли мы в хаасах – кожаный мешок? Не идем ли в ловушку, откуда нет выхода? Ты когда намерен возвращаться?

– Вот чаю попью – и обратно. Там много труда приложить придется!

– С тобой поедет Угэдэй: береги его!

– Слушаю, моя хотун! Не отпущу от себя ни на шаг! – почтительно склонил голову джасабыл.

– Или… – задумалась на миг Ожулун. – Нет! У тебя, джасабыл, забот, как погнивших стрел в земле, – полно. Приставлю-ка я к парню надежного старика, но и ты присматривай. – Она пристально поглядела джасабылу прямо в глаза, словно проверяя их остроту. – Ведь это для спасения мальчиков затеваются тайные ставки, ради этого мы снялись с родных гнездышек и прячемся от врага. Ты понимаешь? Я сказала.

– Ты сказала – я услышал!

Джасабыл кинулся к выходу, но Ожулун остановила:

– Не спеши! Там слева от выхода лежит бэрэмэдэй – сума переметная, неси-ка сюда!

Пошарив впотьмах, Уйгур подтащил к огню кожаную суму. Ожулун достала из нее громадный, высохший добела лошадиный череп. Держа его в руках, она вздула тлеющие угли и, что-то приговаривая едва слышно, подбросила в огонь сухую траву и конские волосы. Дурманящий запах заполнил сурт.

Джасабыл Уйгур знал, что от него требуется. Он сел на череп задом наперед, протянул обе ладони к огню и закрыл глаза.

– Я, черный нукер, раб Чингисхана, джасабыл Уйгур, даю кровавую клятву перед Ожулун-хотун, Матерь-ханом. Слушайте, Всевышние Боги, Ютюгэн-хотун и все духи этой земли. Я спрячу Угэдэй-хана на своей груди, буду беречь его белое дыхание, его высокую жизнь пуще собственного зрака. Не дам приблизиться коварно мыслящему, не дам поднять на него злобного взгляда. Если когда-нибудь нарушу эту свою клятву, пусть тогда с лица земли будут сметены все мои потомки, пусть не останется в этом срединном мире от меня ни росточка, ни корня…

* * *

К месту ночлега, где их уже поджидал Беге-тойон, пришли на закате солнца. Хайахсын, как всегда, распорядилась расставить по местам всю утварь в сурте к приезду своей госпожи. Возбужденные предстоящей встречей с Байхалом, люди спокойно и с радостью восприняли распоряжение Ожулун о том, что утром предстоит ранний подъем: ведь лишь считанным удавалось ранее увидеть Великое Море. А сколько разговоров было о высоте байхальских волн, о его богатстве, сколько было пересказано о нем легенд. В легендах слова имеют особый, высокий смысл…

По приказанию Ожулун явился и встал на левое колено Беге-тойон. Она будто новыми глазами увидела, что тойон худ и коряв, как тень равнинного дерева на ухабистой дороге. Но густые брови и большие увлажненные глаза под ними каким-то таинственным образом обозначали его силу и крепость духа.

– Вместе со своими отправишься к реке Бетюн исполнять тайный указ, поможешь вновь прибывшим. Никто не должен знать наших планов. Наши истинные намерения скрыты от многих, а те немногие, что посвящены, – люди надежные. Если пойдет цепочка слухов, мы без труда определим, где ее начало. С вами уйдет младший Тулуй и его сопровождающий. – В этом месте Ожулун остановилась, словно бы пытаясь увидеть душу Беге-тойона. – Смотри за мальчиком, объясняй ему суть происходящего словами, доступными его рассудку. Учи, как поступать, говори, к чему он должен быть готов… Если дни и годы пройдут благополучно, как мы того желаем, скоро сам он будет возглавлять несметное войско, а значит, вместе с ним будешь расти в чине и ты, Беге-тойон… Слышишь?

– Слышу, моя госпожа! – Когда тойон начинал говорить, бархатистый голос его проблескивал серебристым металлом, как у человека, привыкшего к беспрекословному послушанию и к безоговорочному выполнению своих команд.

– Вот так… А меня вы найдете на байхальском острове через двадцать пять суток. Путь наш неблизок. Я сказала.

– Ты сказала – мы услышали!

Он ушел, и Ожулун подумала, как трудно разгадать этого человека. Но опасности от него не исходило, ее бы Ожулун почувствовала. Она прикрыла глаза и попыталась представить себе Байхал, однако перед ее взором расстилались пески, лесистые холмы, редкие овражки, и воронье вскидывалось в розовато-серое небо ленивыми и сытыми сонмищами, затмевающими огни стойбищ…

Как и что будет в пути?

Он далек и полон неожиданностей, каждая из которых может быть роковой: земля незнакомая, неизвестно, какие племена живут на ней. Но нельзя же вечно прятать под подолом подрастающих мальчишек. Скоро и им воевать. Что же уготовано впереди Высокими Божествами?

* * *

Великий Байхал встретил их полной безмятежностью.

Бесконечная водная гладь после долгого пути меж каменных пиков и утесов, уходящих в поднебесье, рождала удивительные ощущения и мысли.

Люди, направленные сюда заранее, нашли над озером сочный луг и поставили сурты в круг, образуя изгородь. Из-за безветрия дым костров поднимался прямо, как поставленные стоймя жерди. С южной стороны луг огибала широкая речка. Изгибаясь, она припадала к матушке – озерной воде, оттого луг казался окруженным водой островом. Избыток воды поразил людей, привыкших жить в знойной степи, и они затихли как зачарованные, а если и говорили, то вполголоса. Торжественно-серьезные, собирались они возле белого сурта, ибо еще вчера их предупредили воеводы: «Завтра придем к Великой Матушке, и до тех пор, пока не умилостивим духов ее, не велено шуметь, болтать языками, плевать наземь и ходить по нужде – терпите, не то духи Великой Матушки сочтут вас нечистью и обрекут на лишения…»

Шаман Сортол сидел на коленях перед огнем, и бормотание его было загадочно и невнятно. Вот он кинул в пламя приготовленное заранее жирное угощение, и огонь зашкворчал довольно. Вот шаман бросил туда же пучок конской гривы, и в воздухе запахло паленым. После этого дух огня принял в жертву кумыс и архи.

– Дух озера благожелателен к нам, он посмотрел ласково, и дыхание его полно тепла к нам, – объявил шаман Сортол, подходя к Ожулун. – Судьба благоволит к нам, Хотун-хан…

– Пусть будет так! – Давно не плакала Ожулун, а в этот миг с трудом сдержала слезы. – Идите все, – махнула она людям, и они, все еще храня тишину, разошлись по суртам.

С затаенной лаской глянула Ожулун на своих невесток, явившихся к ней с младшими девочками. Те тоже притихли. Что же можно было ожидать от людей, видевших ранее лишь пересыхающие речушки да озерца? А тут все видели, как нукеры вынули из байхальской воды снасти, в которых бились огромные жирные рыбины. Много вкусной еды будет приготовлено. Глазенки девочек так и поблескивают, как рыбья чешуя на солнце.

– О, как я смогу выдержать тут! – скрипуче начала Хайахсын.

Куда подевалась ее оживленность – ведь ее миром были горы. Она тосковала по родным каменным громадам.

– Привыкнете, – твердо сказала Ожулун. – Нужда ко всему приучит…

– Ставка будет находиться среди воды!

– Для тех, кто находится в страхе за жизнь своих детей, вода надежней всякой крепостной стены, – вспомнила Ожулун слова джасабыла Уйгура. – Со стороны реки не подойдут конные. Здесь, на лугу, с одной стороны матушка – вода байхальская, с другой – устье небольшой речки. А ведь мы собираемся основать ставку на настоящем озере. Уже найден остров…

– Но как же мы туда переместимся?

– На лодках…

– И скот? И лошади – тоже?

– Мужчины свяжут вместе большие бревна.

– Ок-сиэ! Думала, что всего на веку навидалась, да где там… Посмотри, Ожулун! – указала она в сторону озера.

Там вода сливалась с небом. Ярко алел нежный закат. Дух озера начинал дышать, испуская на поверхность водного зеркала легкие клубы тумана…

* * *

Ожулун проснулась рано, но, выйдя из сурта, с радостью обнаружила, что старики опередили ее. Они уже сменили молодых караульных: мальчишки с вечера наелись рыбы и с трудом отстояли ночной дозор. Сегодня торжество – день подношения жертвы, и им нужно выспаться, потому что мяса жертвенного животного должны отведать все.

На видном мысу, что клювом хищной птицы вонзался в озерную воду, старики разожгли костер для приношения жертвы духам Матушки и всей этой благодатной земли. Вокруг костра воткнули срубленные молодые березки, обозначив круг, – сделали чэчир. Старухи навесили на них салама. Привели предназначенного в жертву годовалого быка, которого откармливали наособицу, и заклали его, чтоб сразу освежевать. Ритуалом управлял шаман Сортол. Он всегда вел себя так, будто земная жизнь давно ему не мила. Если Тэп-Тэнгри смотрит людям прямо в глаза огненным взором, как бы устрашая их и подавляя их волю, если Тэп-Тэнгри говорит много и метко и слова его жалят и обжигают, то Сортол немногословен и робок в будние дни. Но в особые дни, подобные сегодняшнему, каждое его слово вдруг приобретает силу и мощь, палящим зноем проникает в каждую пору кожи, достает до костей, до сердца. И они никогда не камлают вкупе. Камлает один, а другой всегда находит повод отлучиться.

С утра ветерок тянул с запада, и дым клонило в сторону матушки. Ожулун повернулась к озеру – благодать!

Все распоряжения шамана Сортола, отданные тихим голосом, старики тут же приводили в исполнение. Сортол, опустившись перед огнем на колено, произносил скороговоркой слова благословения, просил милости, умолял о покровительстве. Потом, по-орлиному вскликнув, бросил терэх– деревянную ложку– высоко вверх. Терэх упал на землю и лег вогнутой стороной к небу. О радость! Народ вздохнул облегченно, как единый организм, разом наполнились воздухом надежды тысячи легких:

– Хорошо… Добрый знак…

Шаман Сортол повернулся к Ожулун.

– Мать наша общая, Хотун-хан! Дух озера, благосклонный к нам, ждет твоего слова!

С двух сторон подошли к ней десятилетние мальчик и девочка и поднесли ритуальные чаши с растопленным маслом и жиром, с кумысом и архи. Ожулун опустилась перед огнем на колени.

– Великая моя Матушка, вскормившая, защитившая не одну поросль людей! Вот прибыла к тебе, ища тепла и защиты, собрав всю свою молодь. Не стало для нас в необъятной степи крохотного лоскутка земли, который не угрожал бы небытием! Много стало вражды в степи, много зависти и злобы. Приходит нам край, спаси нас и помоги нам щедротами своими, покровительством своим. Прошу, не смотри на нас, как на чужаков, спрячь в теплой своей подмышке, Матушка, спаси от черной злобы! Дух матери, духи земли, Боги мои Всевышние, примите мое угощение, припасенное для вас, услышьте мои мольбы!..

Ярко и радостно воссиял огонь, принимая дары гонимого народа.

* * *

За десять прожитых в покое дней однажды поднялся шторм, и озеро показало новичкам свой норов. С благоговейным ужасом смотрели люди, как накатывают на берег валы высотою в два человеческих роста. И даже после того, как ветер обессилел, волны озера еще таили в себе ярость и угрозу. Но, к общей радости, после шторма благополучно вернулись те, кто уходил на остров.

Угэдэй, которого не так-то легко было разговорить, с большим азартом рассказывал бабушке про богатую охоту: он один на один встретился на берегу с рыбаком-медведем, и хотел уже выстрелить, и целился в хозяина острова, но, к счастью, удержался, а медведь дал деру. Остров был больше, чем казалось издалека. Он заключал в себе несколько малых, но рыбных озер. Были на нем горы, леса и поляны. Если люди поселятся там, то голодными не будут.

Важно, что за эти десять дней люди Ожулун сблизились со здешними жителями, которые не имели многочисленных родов, но знали повадки большой воды и умели преодолевать водные преграды. Благодаря их советам дело спорилось. Люди Ожулун поуспокоились, лица их разгладились. Как же! Здесь от свежего озерного дыхания исчезли даже комары, вконец измучившие людей и скот во время перехода.

– Мы-то, бедные, всю жизнь бьемся, чтобы прокормить скот! А здесь вольготно и богато! – рассуждали нукеры.

Ожулун с мудрой усмешкой внимала этим разговорам: как быстро люди принимают желаемое за действительное! На первый взгляд, эти места, конечно ж, восхищают и поражают. А если вдуматься? Охотник никогда не разбогатеет. Более того, у него всего достаточно, чтобы не зависеть от прихотей природы, но запаса не бывает. Род охотничьего люда не умножается, потому что он сирота, не имеет крепкой коренной родни. И нет более зависимого от нужды раба, чем охотник.

Глава шестнадцатая

Победные сражения

«И хотя их иногда мало, противники их, которые окружены, воображают, что их много. А в особенности бывает это тогда, когда они видят тех, которые находятся при вожде или начальнике войска, отроков, женщин, лошадей и изображения людей, как сказано выше, которых они считают за воителей, и вследствие этого приходят в страх и замешательство.

А если случайно противники удачно сражаются, то Татары устраивают им дорогу для бегства, и, как только те начнут бежать и отделяться друг от друга, они их преследуют и тогда, во время бегства, убивают больше, чем могут умертвить на войне».

Плано Карпини. XIII в.

Дети Солнечных Айыы, имеющие поводья, растущие из спины, мы познали поддержку и помощь Солнечных Богов Айыы. Потому и считали, что вершим только добрые и угодные дела, да суд праведный творим. Вера в защиту Богов умножала наши силы. Мы со всей страстью души верили в свое предназначение вершителей действий Айыы, исполнителей воли Айыы. Вера – великая сила. Все святые дела берут начало от веры. Рушится вера – начинается разброд…

Более всего Тэмучина тревожат сейчас войска Джамухи и Кучулука, развернувшие свои станы отдельно. Но отчего они до самого вечера так и не сдвинулись с места? Хан ясно сознавал, что стоит хоть одному из них двинуться и ударить с фланга, как тут же захлебнется его атака, а потому время от времени он посылал своим людям, преследующим врага, приказ ускорять темп преследования. Уже снизу стало видно, как найманы отступают к вершине горы.

И вот от Джэлмэ была принесена весть, что в стане Джамухи началось движение, надо было разворачивать войско навстречу грядущей атаке. Но примчался еще один вестовой с радостным сообщением, что Джамуха снялся с места и отступает. А что же горячий Кучулук? Он наверняка захочет помочь Тайан-хану, когда станет окончательно ясно, что тот терпит поражение. У него насчитывалось до двадцати мэгэнов только пешего войска и примерно столько же конного. Снова надо открывать коридор, но что будет после того, как огромная масса неприятельских войск влетит в этот мешок? Выдержит ли мешковина? Пришлось Тэмучину выставить на острие предполагаемой атаки Кучулука свои четыре мэгэна и присовокупить к ним урутов и мангугов. Хасар же всеми своими силами гнал найманов все выше в гору, все теснее сжимал кольцо-удавку вокруг бегущего вражеского войска.

Солнце к тому времени заметно ушло на запад.

– Конец, – сказал Джэлмэ, и, как всегда в крайнем удовлетворении, потер ладонью дочерна загоревшее лицо, словно умыл его.

– О чем ты? – встревожился Тэмучин.

– Кончен день, а Кучулук стоит как заговоренный! Значит, сегодня он уже не выступит: кто же поведет людей в бой на ночь глядя! А мы распорядимся иначе, хан…

– Говори свой замысел!

– Кучулук если и пойдет на нас, то завтра… А завтрашнее и будет известно завтра. Нам же следует, пока еще стоит день, укрепить основное войско. У Кучулука предостаточно сил, чтобы идти на прорыв!

Послышался бас Хубулая:

– Хочу сказать слово, хан. Джэлмэ во многом прав. Нужно еще взять в расчет, что Тайан-хан постарался бы прорваться на соединение с Кучулуком, но с южной стороны гор – отвесные скалы, и лошадям в тех местах нет троп. Стало быть, он попытается уйти по пологим оврагам с юго-запада. И вот там мы можем устроить хорошую засаду!

– Везде ли с юга склоны так круты, как ты говоришь? – прищурив в напряженном раздумье правый глаз, уточнил Тэмучин. – Пешие могут спуститься?

Хубулай уверенно отвечал, что если пеший и может найти тропу, то уж огромному войску с лошадьми и грузом сойти почти невозможно.

После этого решили отправить Сюбетея к южному караулу, а с наступлением сумерек встали на отдых. Опять наварили конины, досыта наелись, но спать нукеры легли с поводьями, привязанными к запястьям, чтобы при сигнале тревоги оставалось лишь подтянуть подпруги и вскочить в седла. Старики с парнишками-порученцами работали: кто стоял в дозоре, кто варил мясо в котлах и жарил его на рожнах. Как завтра пойдут дела, только Богам ведомо, и каждый нукер должен иметь мясо для нескольких легких трапез. Конь идет в бой голодным, а всадник – сытым. Шли в ход и потроха.

Небо было заткано тучами, и тьма наступила беспросветная. Найманы, несмотря на это, все карабкались в панике к вершине горы, и вскоре там замерцало несколько огней. Все стихло, и это встревожило монгольских воевод. Посланные для прояснения обстановки лазутчики возвратились ни с чем, объясняя это полной темнотой. Но немного за полночь прискакал порученец Сюбетея и сообщил, что найманы начали спускаться по южному скалистому склону. Тревога охватила военачальников: подымать войско и идти найманам наперерез? Однако Хубулай высказал дельную мысль:

– Можно воевать со всяким врагом, кроме кромешной тьмы, – сказал он трубно. – Как воевать на ощупь? Если мы дадим людям отдохнуть, то на заре да на свежих лошадях они вмиг догонят измученных ночным спуском и дневным восхождением найманов!

– Верно! – отозвались сразу несколько тойонов.

Тэмучин выслушал всех и сказал, подводя черту совету:

– Главная опасность для нас сейчас – Кучулук. К рассвету он нагрянет выручать своих. Пусть же на помощь Наю отправляются Джэлмэ, Хубулай и Чимбай. Но слишком близко по-прежнему не подходите к воинству Кучулука, учитывайте черты местности.

– А уруты и мангуты?

– Они останутся в засаде, как резерв на самый худший случай. Если все же найманы решатся всей тяжестью навалиться на нас, то последней надеждой будут уруты и мангуты. Тогда ход сражения можно будет еще переломить. А командовать их войском будут трое: мудрый Мухулай, хитрый Боорчу и доблестный Джаргытай…

Досада проявилась на смуглом лице Хасара: все решающие сражения обходились без его основного войска. И он спросил с обидой в голосе:

– А я?..

Тэмучина задело, что родной брат не понимает: эти люди все удары принимали на себя, чтоб сохранить в целости последнюю надежду – основное войско, свежее и жаждущее боя. Однако он привычно удержался от объяснений, произнеся:

– Ты, как и вчера, оседлай хребет Тайан-хана. Сейчас, пока он не ушел далеко, догоните его и подавите ударами стрел-ангабыл, но ни в коем случае не вступайте в ближний бой: нам дорог каждый нукер, а терять людей, добивая Тайан-хана, нет нужды. Убегающий пусть убегает – преследуйте его и жальте, как осы: ваша задача предотвратить соединения двух речушек в одну большую реку: Тайан-хан и Кучулук нужны нам порознь. Все, мои друзья, мои верные псы, мои черные тени! Я сказал!

– Ты сказал, мы услышали…

* * *

До свету снялись так тихо, что не разбудили задремавших у гаснущих костров котловых. А когда солнце окрасило алым вершины гор, войска были на месте вчерашнего сражения, усеянном трупами бывшего воинства, которому уже не нужны ни мертвые, ни живые кони, которые в большинстве своем по-братски лежали рядом, а уцелевшие ходили меж убитых, как вдовы в поисках прошлого. Хищные стервятники правили полем мертвых, тяжело взлетая с багровой травы и притягиваясь жадностью назад, чтобы насытиться ниспосланным им темным миром небытия…

Пройдя чуть более кеса, Мухулай нашел подходящее для встречи Кучулука место и начал расставлять боевые порядки. На протяжении половины кеса по фронту он расположил три мэгэна стрелков с луками-ангабыл. Их было три ряда по три сюняя. За их спинами плотными рядами построились уруты и мангуты с пиками и пальмами наготове.

И уже в глубине этих построений развернул свой стан Тэмучин.

От Ная пришло сообщение, что с рассветом Кучулук повел свое войско на север и что ночью было изрядно побито найманов на южном склоне, многие из них сорвались в пропасть, и разведчики Сюбетея пускали стрелы на шум, вопли и крики, чем вызвали великое смятение и ужас среди ослепленного тьмой врага.

Тэмучин все силы бросил на добивание и преследование убегающих найманов. Их тяжело груженные арбы, брошенные на южном склоне, сползали в ущелья и пропасти гор. И зная, как опасен воин, когда у него уже нет выбора между жизнью и смертью, Тэмучин приказал постепенно снимать накал боя, давая возможность поверженному сдаваться в плен. Он отправил гонцов к Джэбэ, Чимбаю, Джурджудаю: пусть найманы бегут, пока бежится. Кони, которым нет смены, вскоре устанут. Главное – не упустить Тайан-хана. Лишь отдав эти приказы, хан приказал накрыть столы в главном сурте – сурте орду. И когда прибыли Хубулай с Джэлмэ, они были приглашены к столу. На лицах воевод не читалось ничего, кроме тревог, заботы и усталости. Где же радость победы?

– Какие новости? – спросил Тэмучин.

Хубулай ответил первым:

– С Божьей помощью боевой дух основного найманова войска сломлен. – Его лицо было неотличимо от черной глиняной маски.

– Почему же вы не радуетесь? – Тэмучин легко засмеялся и, обнимая друзей за плечи, несильными тычками стал подталкивать их к столу-сандалы, где дымились блюда с жареной кониной и потрошками. – Где ваша радость?

– Сегодня многие готовы сдаться нам, – начал Джэлмэ. – Не повторить бы прошлую ошибку… Как нам вести себя с побежденными?

– Посоветуйтесь с людьми, у которых в голове не поросло шерстью, – что они скажут. – Увидев, с какой готовностью воеводы разворачивались от сандалы к выходу, чтоб исполнить его волю, он остудил их: – Только вот еда остынет – остыньте-ка лучше вы. Садитесь за сандалы!

Правду говорят: когда забота теснит, и еда впрок не идет. Изголодавшихся военачальников теперь уже трудно было оторвать от стола.

– Как хорошо, а! – жуя, говорил Джэлмэ. – Раньше… до конца войны… не поешь горячего…

Немногословный Хубулай заурчал, выражая согласие со сказанным. В сурт вошел худой старик с бельмом на левом глазу – тойон ханского караула – и шепнул что-то Тэмучину. Тот согласно кивнул:

– Зови!

– Пусть войдет, – крикнул тойон кому-то у входа. Легким шагом в сурт вошел порученец Сюбетея. Он еще опускался на колено, но все его существо лучилось вестью о победе.

– Великий хан! Сюбетей-тойон велит передать тебе: «Я, Сюбетей-тойон, пес, посланный тобой, выполнил порученное и захватил всю ставку Тайан-хана и его самого безо всяких потерь с нашей стороны. Жду дальнейших твоих указаний».

– Это радость, – произнес Тэмучин в полнейшей тишине. – Дай я обниму тебя, Тюрген-быстрый!

– Уруй! – с трудом проглотив кусок мяса, вскричал Джэлмэ.

– Уруй! Уруй! Слава! – подхватили воеводы, вскакивая из-за стола и обнимая друг друга.

– Скачи к Сюбетею, мальчик. Пусть до моего приезда никого не подпускает к Тайан-хану. Я сказал, – произнес Тэмучин, и быстрого Тюргена как водой смыло. Сколько же сил придает человеку радость!

Пестрым лоскутом ткани Хубулай утер жирные руки и рот, чтоб сказать:

– У меня такая мысль, великий хан…

– Слушаю тебя, Хубулай…

– Нужно довести до войск, что до особого распоряжения хана нельзя ничего трогать из захваченного у найманов имущества… Что хан сам будет делить его между победителями…

Тэмучин понимал всю тонкость этого хода, но все же спросил:

– Почему же я не могу известить войска от своего имени?

– Чтобы не идти против закона предков. А он гласит, что все добытое тобой на поле брани – незыблемо твое, то есть: кто смел, тот и съел. Пусть распорядится Джэлмэ – он глава сурта совета, он большой чин во время войны! – хитро засмеялся Хубулай, поглядывая на Джэлмэ, который прикинулся незаслуженно оскорбленным, но не выдержал игры и рассмеялся:

– Давайте, давайте! Джэлмэ на все сгодится! – приговаривал он. – Но моим указом могут пренебречь… Нужна ссылка на ханскую волю!

– Да будет так! – сказал Тэмучин. – Пишите указ на китайской бумаге и доведите немедленно до войск. Я сказал!

– Ты сказал, мы услышали!

* * *

Совет разошелся, и Джэлмэ посерьезнел.

– Много у тебя забот, великий хан, но есть еще одна…

– Говори, – кивнул Тэмучин.

Джэлмэ понурился, словно смущаясь того, что предстоит сказать:

– Среди всех суртов, где уже дымятся праздничные костры и извлекаются из кожаных мешков нарядные одежды, есть другие…

– Что, много раненых? – догадался Тэмучин.

– Только легкораненых больше шести сюнов. А тяжелых больше трех сюнов, и каждый день кто-то умирает…

– Едем! – сказал, вставая, хан.

Их ждали оседланные кони и чудесная солнечная погода, но, весь погруженный в мысли о бренности человеческого бытия, Тэмучин не торопил коня.

– Надеюсь, погибших хоронят по всем правилам? – спросил он, не глядя на Джэлмэ.

– Так, хан… Белые сурты окуривают известным лекарям дымом, а уж потом пропускают туда раненых и здоровых…

Когда вошли в сурт тяжелораненых, им открылось зрелище не для слабых духом: ужасные разверстые раны, охрипшие от воплей и стонов голоса, бормотание беспамятных, мольбы о смерти.

Все слова покинули память хана.

Он упал перед своими героями на колени.

– Я, Чингисхан, преклоняю колени перед вами… Нет слов, чтобы залечить ими ваши раны и умалить ваши страдания. Ваши жизни вымостили нашему народу путь к победе и процветанию, вашим ратным трудом держится еще мое ханство… Кто знает, на каком клочке земли тлели бы и мои кости бренные, когда б не ваша самоотреченность…

– Уруй! Уруй Чингисхану! – вскричали израненные тойоны и нукеры, облегчая души свои небессмысленностью происшедшего. – Уруй!

Казалось, даже те, кто метался в беспамятстве и бредил, затихли и утешились.

* * *

Тойон третьего сюна Дармаа не приходил в сознание вторые сутки, и никто не мог бы сказать, где мятется его душа. Остро вспарывал потное горло бугор кадыка, только один этот кадык и жил во всем некогда могучем теле тойона.

Маадай, который поначалу считался легко раненным, стал впадать в беспамятство и бессвязно бормотать.

– …Уйди, старая!.. Из котлов дым валит… сердце щекочет… Уйди! Пусть даст чего-нибудь, лишь бы перебиться до весны… Стоит и ржет…

Когда его собрались переносить в сурт обреченных, он открыл один глаз и сказал:

– Чисто!.. Никого нет на пять кес…

Его перенесли и положили рядом с тойоном Дармаа на место одного из умерших. Когда на его лицо упала слезинка Аргаса, Маадай чудесным образом очнулся, открыл оба глаза и провел белым языком по иссохшим губам. Узнал Аргаса и проговорил чужим голосом, сухим, как шепот зимних звезд:

– Рассказывай!

– Ничего не слышал, ничего не знаю! – растерялся Аргас, зашмыгал носом, стал утирать щеки рукавом чесучовой рубахи. – Не помри смотри!..

– Кто это рядом со мной? – Маадай медленно повернул голову и узнал соседа. – Это Дармаа… Снова спутниками будем… Вместе с другом нас переводят в другую часть, Аргас. Что, не хочешь, парень, оставаться без нас?

– Все! – замахал руками Аргас, сложил кулак и стал показывать его дымоходу. – Все, теперь ты не помрешь… Вот ему, вот ему!

Тень улыбки мелькнула на лице Маадая.

– Перестань нюнить… Нам с Дармаа выпало мужское счастье – пасть на поле великой битвы. Не умереть бы хорошо, да какой уж я теперь воин! Кожи с бабами мять… Молоко пахтать… Хорошо бы не умереть, а умереть лучше…

– Был у меня сегодня хороший сон, – заторопился Аргас. – Снился мне белый, как соль, жеребец на лугу. Уши у него, как стрелы в полете! Глаза быстрые, как мышки! Подымет он голову к небу – и ржет! Я спал сидя – проснусь: ай, какой конь пропал! А снова задремлю – вот он, луг! Вот он – белый конь! И ржет! Слышишь, Маадай? И так три раза! – Аргас наконец-то разжал кулак и показал три пальца для убедительности. – Три!

– За мной этот жеребец… – ответил Маадай. – Хорошо… Белый, говоришь? Мцы-мцы…

На верхушку жерди, что торчала в дымовом отверстии сурта, села малая птичка и ласково, по-девичьи прощебетала что-то.

– Скоро, скоро… – ответил ей Маадай.

– Ге! Ге! – замахал руками вскочивший Аргас. – Улетай, девка!

Птаха легко вспорхнула и улетела.

Маадай устало закрыл глаза, замолчал, словно собирая силы. Снова попробовал увлажнить губы языком, но как сухим умягчить сухое? Он заговорил, и речь его становилась все невнятней. Так небо перед непогодой из ясно-голубого незаметно становится пепельно-серым.

– Одно… хочу тебе сказать, друг Аргас… Говорят, из наших с Дармаа сюнов… остались считанные воины… Дармаа молчит – скажу и… за него: не надо, чтоб их разбросали… по чужим сюнам… У каждого из нас остались… родня… потомки… Надо пополнить числом сюны… из них… А детей наших… Аргас, слышишь?..

– Вот мои уши, Маадай… Вот мое сердце!

– Возьми их под свою опеку… Возьми по одному из сыновей в свой сюн – сделай из них тойонов…

– Никто не исполнит лучше, Маадай!

– И еще… Мать и старшая моя жена силком заставили меня взять еще одну жену… Молодую… Ты ведь знаешь…

– Говори, Маадай, говори!

– Я взял ее из жалости, чтоб она сопровождала меня в походах… Она ведь круглая сирота, Аргас… Родители ее погибли еще тогда, когда мы с кэрэитами бились… Куда ей пойти?.. На кого ей опереться?.. Молодая здоровая женщина, ей жить надо… Мы с тобой, Аргас, вроде бы не сближались, как дым и огонь… но перед вечным расставанием я увидел: нет у меня… ближе человека, чем ты… Так возьми ее к себе, друг… Обещаешь?..

– Я твой атас. Я сделаю все, как ты просил…

– Махтал тебе… – открыл глаза Маадай. – Вот мы… и простились… – Он глядел на Аргаса запавшими уже глазами, и в них не было света, было лишь какое-то иное, недоступное Аргасу знание.

Время Маадая истекло.

* * *

Желающих посмотреть на пленного Тайан-хана было не счесть, и Сюбетей еле удерживал их, ссылаясь на указ. Хасар пытался силой прорваться к знатному пленнику, но и у него, тойона основного войска, ничего не получилось, что привело его в сильный гнев.

И когда Тэмучин прошел мимо легкой поступью победителя, Хасар хотел отвернуться в запальчивости, но приостыл, поняв величие столь триумфального момента, и побежал за братом.

Тактика Тэмучина полностью оправдалась: несколько раз останавливал Тайан-хан усталых коней и своих всадников, чтобы дать бой наглому и остро жалящему противнику, но тот уворачивался от стычки и легко уходил на свежих лошадях. Когда Тайан-хан ослеп от ярости и сам попытался атаковать, монголы отступили почти на кес. Кони найманов встали в изнеможении…

И вот сидит Тайан-хан на песчаном берегу речки, неотрывно глядит на течение, а под ним походное золотое кресло. Подле стоят на коленях двадцать тойонов его ила. Стоят большие тойоны, и никто не смеет даже комара отпугнуть, хотя вокруг каждого из них – комариная свадьба.

«Надо было погибнуть в бою, чтобы не успеть задуматься… – словно бы нашептывала серебристая вода Тайан-хану. – Схоронили бы меня на мысу о девяти ступенях, где садятся кочевые птицы из теплых краев… Даже враги поставили бы на моей могиле столб о четырех гранях, если бы я погиб в бою… С запада бы покрыли его медью, с юга – серебром, с востока – резными узорами о моих битвах, а с севера – оловом! Из двух моих плеч выросли бы две травы, а кто съел бы их, не сломав ветвей и кореньев, стал бы великим человеком… Может быть, таким, как Тэмучин, побивший мое войско и полонивший меня… Ах, досада ты моя, досада! Огонь меня не жег и вода не брала – хитрость Тэмучина погубила мою славу! Надо было погибнуть!.. Лучше бы я воткнул свое копье острием вверх и низвергнулся бы на него с высокой скалы!»

– Тайан-хан, к тебе тойон Сюбетей! – доложили ему.

«Зубы я оттачивал мягкими костьми, горло прочищал выбродившим кумысом, желтым маслом полоскал рот, чтоб руки были, как железо, голос, как гром с четырех сторон неба, а голова ясной, как степная заря…» – горько отвечал текучей воде Тайан-хан, не замечая посланного, и видел сурт, в котором родился, девушек, которые нравились, жеребят, из которых выбирал себе скакуна. Хоровод воспоминаний, невидимый чужому глазу, кружил вокруг золотого трона…

– …тойон Сюбетей! – как эхо отозвался в нем голос порученца монголов.

– Буду говорить только с ханом! – не оборачиваясь, ответил Тайан-хан.

«В каком-то неземном сурте хотел ты жить, – шептала серебристая вода. – Где были бы песцовые одеяла, и мягкие постели, и подушки с серебряными колокольцами… В каком сне ты видел такое! Одевал бы своих жен в крепко выделанную ровдугу, покрывал бы седым мехом сохатого, из собольих мехов шли бы только хребты, из рысьих – крестцы, от волков – лапы с черными полосками, красных лисиц бросал бы на плечи своих красавиц!»

– Ок-сиэ! – воскликнул Тайан-хан и в досаде ударил себя кулаком по колену.

* * *

– Ни с кем не хочет разговаривать… Говорит, чтоб пришел хан! – почему-то шепотом доложил Сюбетей.

Тэмучина словно ознобило.

– Он признает меня ханом! Он сказал: пусть придет хан?

– О, так! Что еще может сказать побежденный и поверженный? – подтвердил Сюбетей и поклонился, одну руку приложив к сердцу, а второй показывая Джэбэ и Хубулаю, чтобы они оставались на месте и не следовали за Тэмучином. Сам выждал и пошел за ханом на расстоянии в двенадцать шагов.

Подходя к сидящему спиной к берегу, а лицом к воде Тайан-хану, Тэмучин почувствовал и робость, и волнение, и торжество. Но робость все же преобладала над остальными чувствами. Словно Тайан-хан – глава великого и богатейшего ила, прославленного во всех четырех странах света, позвал его, хана ничтожных кочевых племен, все богатство которых умещается на нескольких повозках, чтобы сделать ему внушение.

Два человека в нарядных китайских одеждах, подпоясанные золотыми поясами, вскочили, прошептали что-то на ухо Тайан-хану, но тот не шевельнулся. Лишь после более настойчивых попыток привлечь его внимание он обернулся, и в его взгляде обнаружилась черная пустота. Ничего более.

– Великий хан! По твоему высокому зову явился Тэмучин-хан! – звонко, напряженно выкрикнул ханский советник в китайской одежде.

Лишь теперь глаза хана полыхнули сухим жаром. Своим испытующим взглядом, но как бы из запредельного мира, где земная власть – пыль за караваном верблюдов, ничто, Тайан-хан словно познавал его для себя: вот ты какой, оказывается… Однако обезоруженный и обесславленный, он смотрел с самого дна земной беды и позора.

«Пусть минует меня такая участь, – подумал Тэмучин, выдерживая этот взгляд усилием воли. – В десятки раз лучше пасть на поле брани со сломанным хребтом, с размозженным булавой черепом, чем остаться в живых на позор и издевательства… Что все счастье и горе земные? Натянутая веревка, которую оседлал ребенок! Он плачет, еще не зная настоящего несчастья, смеется, не зная, что слезы рядом…»

Тэмучин начал говорить, не опуская взгляда и как бы утверждая всю важность сказанного в сознании плененного вражеского военачальника:

– Мы не разбойники с караванных троп – мы дети Солнечных Айыы с поводьями за спиной, которыми управляет Всевышний Белый Бог! Мы почитаем всех богов-сыновей, признаем и соблюдаем мирские обычаи и традиции! – сказав это, он решительно повернулся к своим, что сгрудились поодаль с законным любопытством победителей. – Вчера мы воевали с ним. Сегодня он вручил в мои руки знамя Найманской империи, чтобы я понес его дальше и выше. Смогу ли – зависит от всех нас. Говоря это, я, Чингисхан, велю относиться к Тайан-хану, как подобает относиться к великому хану. Велю поставить для него мой лучший белый сурт! Рядом – сурты для его тойонов. Ничего не должно пропасть из имущества хана! Все, что было растащено – вернуть, утерянное – найти, подобрать, доставить на место! Я сказал!

– Ты сказал, мы услышали! – ответили военачальники.

Тайан-хан в недоумении опустил глаза и шевельнулся в золотом кресле. В наступившей тишине разнесся скрип галечника под золотыми лапами трона.

Глава семнадцатая

Найманы

Суд и Указы укрепляются, крепнут только в том случае, когда они праведны и справедливы. Любой преступник, совершивший любой тяжести преступление, должен верить в праведность и справедливость приговора.

Земной суд должен быть подобен суду Божию.

Легенды о древних правителях

Высокопоставленные тойоны найманского ила слышали слова Чингисхана, но не восприняли их всерьез: можно ли брать на ум сказанное дикарями? С напускным равнодушием наблюдали они оживленную суету монголов, ставящих сурты якобы для пленных, на усилия котловых, разводящих костры для приготовления мяса в огромных котлах, найденных на арбах с найманским скарбом.

Тойоны хорохорились, обреченно перешептываясь меж собой.

– Смотрите-ка на этих нелюдей: решили нас покормить перед забоем!

– Вот начнут тянуть жилы из живого мяса – узнаем кормежку варваров… Все выблюем, что съедим…

– Не кликайте беду, пока брюхо цело… Они ведь тоже люди!

– Люди?! Для таких слепцов, как мы, имеющих глупых вождей, они, конечно, господа-а-а! Ничтожества смогли победить нас – позо-о-ор!

– Замолчать! – прикрикнул на героев молчавший до сих пор высокий сутулый старик. – Забыли свои победы? – продолжал старик, ни на кого не глядя и пересыпая камешки в заскорузлых ладонях. – Очнитесь, вспомните: победы, по-вашему, принадлежали вам, и вы каждый раз выпячивали свои заслуги и доблести! Вы их выискивали, как шелудивые псы блох, и на зуб еще пробовали! – он швырнул камешки под ноги. – А поражение наше общее вы приписываете глупости и нерадивости своих воевод! Вы же и умные, и благородные! Вы бы не попали в этот ад, будь каждый из вас главным! Тьфу! Глаза бы мои не смотрели и уши бы не слышали! – и старик закрыл лицо руками, которые мелко-мелко тряслись, то ли от ярости, то ли от бессилия.

Это был знаменитый полководец Кехсэй-Сабарах.

«Ключ иссяк, бел камень треснул», – думал он, уткнув черное лицо в шершавые ладони. Более тридцати лет он единолично возглавлял найманское войско, а накануне этой войны Тайан-хан отстранил его от должности, поверив наветам, столь обычным в среде придворных и столь же изощренным. Однако Кехсэй-Сабарах терпеливо снес обиду и, не в состоянии жить без войска, слонялся среди военачальников как человек, у которого есть лук, но нет стрел, есть стрелы, так нет наконечников, есть наконечники – так нет зверя. И считался он вроде бы советником, но кто прислушивается к советам человека, выбитого из седла, к словам небожителя, изгнанного на грешную землю… Никто не нуждался в советах старого вояки.

Да и сам Кехсэй-Сабарах не набивался: он понимал разницу между советником и советчиком. Некоторые с сочувствием смотрели, как с каждым днем все больше сутулилась спина старика, более покатыми делались плечи. Но большинство злорадствовало, хотя почти всех военачальников воспитал этот, выносливый в походах, как верблюд, и быстрый в движениях, как рысь, человек. И не сломался он лишь потому, что с годами узнал, как много у жизни личин, как быстро и непредсказуемо она меняет гримасы. Вот и теперь, в дни беды, снова изменилось отношение к Кехсэй-Сабараху. Так меняется отношение к кусочку вяленого мяса у легкомысленного кочевника: на пиру он обнаруживает его в кармане и выбрасывает псам, а в голодное время вспоминает с горечью: мешал ли ему этот кусочек в переметной суме? Сейчас он, старый воин, заговорил, и спесь вмиг слетела с полоненных тойонов. Они искали во взглядах друг друга ответ на свой вопрос, но будто в зеркало смотрели в глаза соседа.

– Кто-то скачет… – уныло сказал молодой тойон с рукой на окровавленной перевязи. – Однако, хан…

– Это Хасар, брат хана… – возразил ему, вглядываясь из-под ладони, караульный. – Говорят, он великий стрелок, его стрелы имеют днем глаза, а ночью уши!

Хасар и его свита, не сходя с коней, разбросали конскими крупами первую цепочку караульных, но вторая встретила набег щетиною пик.

Сюняи, свои и чужие, пытались вразумить его, но глаза Хасара налились кровью слепой ярости.

– Сюбетей! – орал он хрипло. – Где разбойник Сюбетей?! – Плеть в правой руке Хасара искала чью-то спину и едва не дымилась, рассекая воздух.

Пришел Сюбетей, храня в походке достоинство и неспешность.

– Ты, разбойник, почему встречаешь пиками меня, главу основного войска?! Ну-ка, отвечай, собака!

– Я – верный пес хана и собака хана, сторожу его имущество: таков указ! – смиренно и холодно без лишних эмоций ответствовал Сюбетей.

Хасар вздыбил разгоряченного коня над головой Сюбетея – тойон не шелохнулся.

– Ты, истукан, сторожишь падаль от меня, единокровного брата хана?! – недобро усмехнулся Хасар, всем видом показывая, как трудно ему сдерживать себя. – Ну? Где ханский указ? Где этот высокий указ, а?

Порученец Сюбетея Тюрген достал из деревянного ларца папирус и приготовился было зачитать его вслух, однако Хасар уже ожег коня плетью и вместе со своими людьми помчался в сторону орду хана.

– Вот это скачка! Вот это горячка! – сказал кто-то, и пленники и победители облегченно засмеялись.

* * *

Над установкой суртов и варевом корпели уже вместе люди из черного войска найманов и люди Чингисхана. Прибыл караван сонных верблюдов, запряженных крытыми арбами. К удивлению найманских тойонов, нагружены эти арбы были скарбом, что усеял дороги их отступления.

– Для чего вы это привезли? – спросил найманский юнец молодого монгола, небрежно разгружавшего одну из повозок.

– Разве это не ваше барахло? – удивился тот.

– Да… Но…

– Не я решал, вернуть вам потерянное или нет. По мне – что с воза упало, то пропало. Но указ хана! – юный герой попытался ущипнуть себя за ус, но не нашел его.

«Неужели нас хотят освободить? – подумали найманские тойоны, укладываясь поспать после сытного ужина. – Где это видано, чтоб побежденным возвращали добро?»

А Тайан-хан все так же сидел в золотом кресле, не отрывая взора от заалевшей на закате водной глади. От еды он отмахнулся и попросил позвать Кехсэй-Сабараха. Тот пришел, встал обочь кресла хана, склонил голову, ожидая слов.

– Ел? – спросил Тайан-хан, зябко поводя плечами. В глазах его по-прежнему стояла тьма.

– Какая еда нужна волку, пойманному в капкан, – отвечал Кехсэй-Сабарах, который видел в этой тьме раскаяние и покаяние.

– Вот так и я унижен за то, что пренебрег тобой… – выговорил хан трудные слова. – Поделом… Старый сапог всегда теплее нового…

– Если не прохудился, – добавил тойон.

– Это голова моя прохудилась! – хлопком ладоней хан убил комара, которого доселе не замечал.

– Не могу сказать, что я легко расправился бы с монголами, – сказал Кехсэй-Сабарах. – Может быть, не стал бы идти в загон, как скотина, которую тянут за веревку. Одно скажу: немало войск повидал я на своем веку, но в скором времени, я уверен, никому не устоять перед монголами – детьми пестрой лани и серого волка…

Тайан-хан заерзал в кресле, стал руками разминать затекшие ноги, мять их, словно это было горло врага.

– Молчи! – проговорил он. – Мы, найманы, не должны были дать им и глаз раскрыть! А все из-за наших распрей! Надо было с самого начала похода войско отдать тебе, а Джамуху с Тохтоо-Бэки отправить на охоту, вперед, чтоб выпустить из монгольских бурдюков забродившее архи!.. Но наши тупицы не захотели делиться славой… Вот вам и слава!

– Погляди на облака, мой тойон! – спокойно сказал старик. – Они кочевали по небу до нашего с тобой рождения, будут кочевать и после нашей кончины… Они вечны. Рождается облачко, наливается тяжестью, сталкивается с другим и извергает из себя огненные стрелы… Стрела сжигает дерево, дерево сжигает тайгу, и на месте пала вырастают другие деревья, а на увлажненных грозой и ливнями полях колосятся новые травы… Так и народы: облако, туча, гроза и – исход. Но все начинается сначала, и нечего нам искать виновных. Что мы изменим, если даже и отыщем их?

Тайан-хан не захотел смириться:

– Ты говоришь не как воин, а как китайский книжник!

– Это я сейчас так говорю, – настаивал на своем Кехсэй-Сабарах. – Сколько раз, вспомни, я пытался убедить тебя в ненадежности Джамухи: ведь он андай Чингисхана! А Тохтоо-Бэки – этот разиня? Может ли быть мудрым человек, всю жизнь потративший на преследование своего же старшего брата?.. Не ты ли отталкивал от себя друзей и приближал доносчиков? Вот плоды!

– Как понять: кто друг, кто враг? Все нашептывают на ухо, и ты тоже…

– Я себя в бою утверждал… не возле твоего уха…

– Вот и Джамуха с Чингисханом побратимы. Вместе в бабки играли в детстве. Джамуха рассказывал: выходим, говорит, на лед и играем. Они обменялись стрелами, стали одной душой, а теперь – враги! Кому верить?

– Тому, кто не предавал. Наши предки истребляли весь род предателей, не щадили и детей, а они были не глупее нас…

– Где истоки, где начало предательства – как знать?

– Тэмучин и Хасар не пощадили брата Бэктэра, когда узнали, что он предатель. Так люди говорят!..

– Люди наговорят! – раздраженно усмехнулся Тайан-хан. – Уже наговорили! Те же люди рассказывают, что убили они его по неразумению за то, что он отнимал у них дичь и рыбу, и что он будто бы сказал перед смертью: «Думаете ли вы о том, с чьей помощью можно исполнить непосильную для вас месть за обиды, нанесенные тайчиутскими братьями? В минуты, когда у нас нет друзей, кроме своих теней, нет плети, кроме бычьего хвоста!» – а потом сел на корточки и дал себя застрелить. Вот и пойми этих людей!

Усмехнулся старый Кехсэй-Сабарах, присел на корточки перед ханским креслом так, чтобы смотреть хану в глаза.

– Да, Тэмучину было тогда лет шестнадцать, – сказал он, – но ты, хан, взрослый мужчина, скажи мне: кто мог слышать слова Бэктэра, кроме братьев, убивших его? Кто мог знать его последние слова, чтобы рассказывать об этом людям? Такой оборот дела был выгоден Тэмучину, чтоб не запятнать род слухами о предательстве Бэктэра! В шестнадцать лет он был умнее нас с тобой нынешних, хан. Это нам с тобой нужно в альчики-бабки играть, а не войны вести!.. А если говорить о предательстве, так оно окружает каждого великого военачальника и в какой-то момент губит его…

Так сказал старый воин и замолчал, словно обессилев, но Тайан-хан уже слушал его с прежним любопытством, как ребенок слушает отца, и не хотел, чтобы тот прерывал свой рассказ.

– Кто знает: отчего поссорились андаи?

– Никто, – отвечал Кехсэй-Сабарах. – Но уже через сутки к Тэмучину стали стекаться монгольские нукеры… Даже старый друг Хорчу отделился от Джамухи и ушел к его андаю. Он якобы видел сон и во сне рыжую корову, которая рогами раскидала сурт Джамухи, норовя забодать и его самого. А комолый вол, который вез сурт Тэмучина, замычал, что, по словам Хорчу, обозначает царствование Тэмучина…

– Эхо слухов, – сказал Тайан-хан, глубоко и успокоенно вздохнув. – Жалею, что не поговорил с тобой раньше!

– Ты не любишь правды, – покачал головой Кехсэй-Сабарах. – Ты предпочитал наветы, доносы, сплетни.

– Оставь! Чего уж теперь! – хан растер ладонями красные и опухшие от бессонницы веки. – Я пригласил тебя для другого… Посмотри: нет ли кого рядом с нами?..

– Только мы с тобой, хан.

– Тогда слушай, мой верный пес: я дам указ, который подчинит тебе все найманские войска. Если их собрать вместе, то и сейчас их будет втрое больше этих… – Он кивнул головой за свое левое плечо. – Возьмешь несколько тойонов, прорвешься к Кучулуку. Он, Джамуха и Тохтоо-Бэки пусть соединятся и идут сюда!..

– Вряд ли они захотят подчиниться твоему приказу. Среди них нет единства, – сказал мудрый старик, что взбесило Тайан-хана.

– Ты!.. Ты тоже отказываешься подчиняться мне, своему хану?!

– Но ты снова не слушаешь моих советов, хан. Что толку барахтаться в болоте? Только еще глубже увязнешь. Зачем толкать людей на бесполезную смерть, тем более что они уже отравлены великодушием победителей и надеждой на продолжение жизни. И это правда, хан. А ты, как всегда, обижаешься на правду…

Хан рванул легонько ворот, словно пытаясь избавиться от удавки, но дух упрямства не покинул его.

– Что ж… – проговорил он. – И в обычное-то время не разберешь, где правда, а где ложь. Значит, для меня все кончено, но что я, горстка праха… Конец найманам, великим найманам! Что мне облака, которые превращаются в тучи, извергающие молнии! Ты скажи мне, великий воин, знавший моего отца: как вызволить моих людей из рук степных разбойников, о которых еще вчера никто не слышал ни в одной стране света? Почтенный старец мой, выполни последнюю просьбу своего хана – доскачи до Кучулука, чтоб соединить твою мудрость с его доблестью! Спасите нашу славу и наш народ – разбейте разбойников!

С трудом, разогнув колени, Кехсэй-Сабарах встал во весь рост и подернул сутулыми плечами, словно освобождаясь от ноши.

– Ты говоришь пустое, хан… Ты не понял меня, а значит, не поймут и Кучулук с войском…

– Предлагаешь завернуться в кошму и лечь спать?

– Еще твоему отцу я служил меткой стрелой и бьющей пальмой, я раб хана с тех пор, как помню себя, и счастлив этим. Я сказал тебе все, что думаю: не веди людей на истребление. А теперь, если скажешь – пойду, велишь умереть – умру, – понурил седую голову Кехсэй-Сабарах. – Мне не привыкать…

Хан молчал, глядя на старческие седины, которые едва шевелил ветерок. Смеркалось. Дымокуры обволакивали белесою пеленою околоземное пространство. В стане побежденных слышался смех молодых, и водная гладь отражала этот юный смех, он летел выше жердей суртов, еще необтянутых кожами, над потерявшими очертания берегами, над лесом, который в сумерках походил на Шайтан-тумул – лес дьявола, где живут мертвые.

«Значит, ни искорки надежды… А мы-то мнили себя центром Вселенной, земным отражением Бога, – горестно думал Тайан-хан. – Почему Христос Бог не поможет нам, детям своим? Почему Бог Отец не вразумит его? Почему Святой Дух позволил врагам истинной веры глумиться над крещеными, над защищающими Его учение? Значит, исполняется воля дьявола, значит, злые духи опутали твой мозг паутиной лжи, значит, воля твоя зажата в тиски неведения, а потому и постигла нас такая недоля…»

– За что мучались? За что погибали? – Губы Тайан-хана затряслись от обиды и гнева. – Я говорю о наших предках! Они думали, что выполняют волю Бога! Но сегодня Бог отвернулся от их детей, и все созданное веками пущено по ветру! Где Бог?! Где правда и справедливость?!..

– Не гневайся, великий хан… – не поднимая головы, ответил старый полководец. – И Бога своего не гневи… Мы – роса земная, что мы успеваем понять на веку? А уж постичь небесные замыслы никому из смертных не дано. Я думаю только, что Бог испытывает нас: страшное испытание для слабой души. А сильная – озарится. Значит, мы неправильно жили, вознеслись, возгордились… Не так, хан?

– Ты прав…

– Забыли мы, что на все воля Божья, а не наша. И Бог поможет нам, если ты осознаешь свою сыновью гордыню, – спокойно закончил старик.

Хан взглянул на него с надеждой, будто на посланца самого Бога:

– Правда?!

– Я верю в это.

Тяжкий стон исторгся из груди хана. Искорки надежды истаяли в его глазах. Кехсэй-Сабарах с жалостью и печалью смотрел на своего хозяина. Еще вчера стоило тому показать свой норов, как все кругом, казалось, ужимается в размерах, сгибается в поклонах. О, Господи, хоть ты и видишь все со своей вышины, но как же ты жесток, что не даешь вовремя смерти. Так думаю я, одна из твоих тварей, доведенная до позора и отчаяния…

* * *

Еще не устоялась полуночная тишина, еще редеющие людские голоса сливались с шумом близкого леса, с потрескиванием дров в затухающих кострах, с плеском речных волн о галечник, как эту монотонность вспорол тревожный крик:

– Уху-у-у! Ху-у! Лю-у-у-ди-и-и!

Все, кто мог, выскочили из суртов на берег, ожидая беды. Крик доносился со стороны белого сурта, а голос был похож на голос Хорохоя – старого советника Тайан-хана. Вскоре появился и сам старик, вопя:

– Беда! Беда, тойоны-ы-ы! Великий хан ушел от нас к Богу! – он мелко крестил лоб, озирался, словно ожидая удара в спину, наконец, пал на колени и стал креститься в сторону Большого сурта, увлекая за собой остальных. Тойоны упали на колени и, осеняя себя крестным знамением, кланялись в сторону того же сурта.

Незаметно следил за происходящим купец Сархай. Обладая не только острым глазом, но и острым умом, он видел, что тойоны по-разному встретили черную весть. Каменные, с насупленными бровями лица одних говорили об отмщении. У других они были искривлены гримасой плача. Но в некоторых Сархай улавливал всполохи осветления, облегчения, словно они еще не верили, что хан своей смертью освободил их от клятвы верности, от непосильной оплаты долга, но уже не чувствовали на плечах гнета тяжкой власти побежденного монголами, однако владеющего своими нукерами владыки. Что могли они ожидать от будущего, находясь в положении животных в загоне? Никакие чины и заслуги не имели уже значения – лишь жизнь, которая нужна для спасения своих семей, своего семени.

Другие, закусив губы, готовы были броситься на острия пик, лишь бы прозвучал Высочайший Указ.

Третьи печалились, видя крах великого ила, прежней жизни, наполненной высоким смыслом усиления власти ила и расширения его владений.

Сархай понимал найманских тойонов, с которыми годами жил бок о бок, деля пищу в походах и кусок кошмы в холодную ночь. Пиры и тризны сблизили его со многими найманами, и душе его было легче переносить страдание чужака во вражеском стане, когда он сознавал, что поручение Джэлмэ дает ему возможность помочь наиболее надежным из воинов. Ведь до сих пор в степи победители истребляли верхушку завоеванного племени, а остальных делили меж собой как рабов и слуг. Так диктовал закон мести и вражды, утвержденный веками войн и походов. Но, оказалось, вызревает новый закон, и монголы собираются отойти от обычая и запретить то, что раньше казалось допустимым и извинительным. Люди изменились. И вдруг он почувствовал спиной жгучий взгляд, и лишь благодаря многолетней выдержке не вздрогнул, не обернулся в поисках источника этого взгляда, не выказал тревоги и беспокойства. Он выждал и выбрал время, чтобы оглядеть найманов – никого. Тогда он прошелся взглядом по лицам монгольских нукеров, стоящих с поднятыми пиками, и встретился взглядом с Джэлмэ, который был одет, как караульный.

«Следит за мной, – без горечи, понимающе подумал Сархай. – Не я один слежкой занят… Да-а, с Джэлмэ в альчики-бабки не поиграешь, далеко пойдет!»

Он сделал вид, что не узнал Джэлмэ, и стал осматриваться как равнодушный, скучающий бездельник…

* * *

А войска Кучулука и Тохтоо-Бэки все еще откатывались.

Джамуха со своим немалым войском словно растворился в степи. Однако в дальнейшем от него могла исходить угроза. Тэмучин хорошо знал норов своего андая.

Поначалу Джамуха повел свое воинство в глубь степи, но затем вдруг повернул на Алтай. Почему он отказался от намерения уйти к себе?

Как бы то ни было, Тэмучин решил преследовать Кучулука, чтоб не дать ему времени опомниться, все время гнать, наступая на пятки… Уж на что непобедим был Тайан-хан – и вот слава его помутилась, а сам он мертв. Когда ему вернули вещи и оружие, он оделся в боевые доспехи и упал грудью на острие своего золотого меча, окрасив кровью драгоценные камни рукояти. Он умер как воин. Тэмучин огорчился, узнав о самоубийстве, но признавался себе, что не знал, как поступить с Тайан-ханом. Потому он и не встретился с побежденным лицом к лицу сразу после боя, давая тому время прийти в себя, смириться, успокоиться – так он объяснял себе эту свою неспешность. Тайан-хан избавил Тэмучина от необходимости распутывать узел старых и новых взаимоотношений между ними.

Тэмучин вспомнил дни своего пленения тайчиутами, когда ему, юноше из гонимого племени, грозила смерть, но глава тайчиутов Таргытай-Кирилтэй заменил ее колодкой на шее и запрещением ночевать более одного раза в одном сурте. Он спас жизнь сыну своего друга Джэсэгэя, а когда Тэмучин убежал к борджигинам и они укрылись сначала на восточном, а потом на южном склоне Бурхан-Халдуна, то Таргытай-Кирилтэй не велел искать его. Убежал и убежал, нам его ловить недосуг… Тэмучин до сих пор помнит запах овечьей шерсти и ее ощущение во рту и в глотке, когда он три дня, три истекающих жарынью летних дня лежал под грудой шерсти в повозке, куда его спрятал тайчиут Соргон-Сура.

– В такую жару разве можно вытерпеть, лежа под шерстью? – спросил он тайчиутов, охотников на Тэмучина, когда они принялись раскидывать шерсть с телеги.

Тогда Тэмучин спасся, теперь он знает, что враги есть среди своих, а друзья и союзники встречаются и среди врагов. Нужна великая цель, которая объединила бы всех, нужны великие чувства, одно из которых великодушие.

И когда к нему явились главы родов и племен и тойоны, ведомые Аччыгый-тойоном, изъявили желание разделить найманов с их имуществом, он, с трудом сдерживая негодование, еще раз объяснил им, что найманы – великий народ, и оттого, как с ними обойдутся монголы, зависит многое в будущем.

– Весть о том, что мы победили найманов, будет бежать впереди нас, как хорошо пущенная стрела, как степной пал в ветреную погоду! Она будет бежать, как пегий пес впереди каравана, и заполнит юг, север, восток и запад! Все племена будут искать или путь примирения с нами, или спасаться от нас, уходя с пути. Они будут решать: война или мир с нами, хотя только безумный не захочет понять – враждовать легче, чем примириться и забыть прошлые обиды.

Наверное, лишь Джэлмэ с Боорчу до конца понимали его, но все остальные повиновались с видимой готовностью.

– Тайан-хан отошел, – продолжал Тэмучин, обводя взглядом каждого из тойонов. – Но хан и мертвый остается ханом, все равно концы заспинных его поводьев держит в руках сам Бог, ведь он один знает, кого возвысить и кого низвергнуть! А потому велю отнестись к Тайан-хану со всеми ханскими почестями; отнесите на руках и похороните его золотые кости на склоне Нахы-Хая… Пусть узнают найманы, презиравшие нас, что мы великодушны, что уверены в себе и в своем будущем!..

Преданность и любовь изливались из глаз его воевод едва ли не слезами: великодушие очищало, как огонь солнца нечистую кожу.

– Умеешь сказать, великий хан, – пробормотал Аччыгый-тойон, почесывая кончик носа.

– Я сказал…

– Ты сказал, мы услышали! – отозвались тойоны, дружные, как муравьи, и разошлись, предчувствуя большие перемены.

* * *

Тайан-хан был погребен с почестями.

Мелкий сеющий дождь за ночь прекратился, и вместе с восходом солнца раздался рокочущий бой огромных барабанов. Найманы знали – это барабаны их судьбы, она решится сегодня. Многие не поняли распоряжения занять каждому свое место в построении войска. Зачем?

Два месяца назад назначенный верховным главнокомандующим найманов Морсогой-тойон встал со своими пятью назначенцами так, чтобы справа от себя видеть родовитых советников, а слева тюсюмэлов – крупных начальников ила, держателей денег, в ведении которых были все вопросы исполнительной власти, раздел земель и нити судебных дел.

За спиной главного разместились начальник ставки или тойон орду с двумя заместителями, джасабылы с советниками.

Далее в глубине стояли тойоны авангарда, правого и левого крыльев, тойоны войсковых групп, мэгэнеи.

Когда к боевым порядкам направился Чингисхан, караульные обнажили свои мечи. Хан начал обходить построения, прося, чтоб каждый тойон называл свое имя, чин и должность. Хан спрашивал о том, сколько человек шло в бой с тойоном, сколько из них пали, какое количество ранено. Выяснилось, что не все командиры могли ответить на эти простые вопросы точно. Писарь Чингисхана неустанно заносил сведения на свиток китайской рисовой бумаги. Со стороны могло показаться, что Морсогой-тойон, то гоняющий своих людей за точными сведениями, то забегающий вперед Чингисхана, то приотстающий для разговора со своими штабными, сдает войско новому хану, а тот дотошливо уточняет, где и какое вооружение оставлено, почему оставлено, кто несет за это ответ.

– Все должно быть разыскано и доставлено сюда, – говорил Тэмучин тойонам. – Я хочу понять, в чем ваша сила и в чем слабость!

Он выступил на открытое место. К нему подвели белого горячащегося коня. Тэмучин вскочил на него и поднял руку.

– Тойоны! Я скажу вам следующее… – без видимого напряжения начал молодой хан, но даже самые отдаленные слышали его хорошо, потому что хотели слышать. – Мы, найманы и монголы, много лет враждовали меж собой, хотя имеем общие корни и один язык. Я хочу, чтобы эта война подвела черту под нашей враждой, от которой имеет пользу лишь враг нашего языка. Вы, найманские тойоны, оплатили долг перед прежним ханом честно, и вашей вины в том, как распорядился ходом боев Джылга-хан, Бог, определяющий судьбы, нет! И потому я беру вас всех под свое крыло. Тайан-хан, оторвавшись от мягкой войлочной подстилки в своем золотом сарае, пришел на поле битвы и пал на нем, и погребен ныне на высокой каменной скале, чтоб не осквернили его прах поганые звери. Я, Чингисхан, преклоняюсь пред его прославленным именем и воинским мужеством: он не бежал, поджав хвост, подобно Кучулуку или Тохтоо-Бэки, которые все равно будут настигнуты и разбиты мной! Он не бросил своих подданных на поле боя и разделил с ними горькую участь, а своей смертью мужественно освободил их от клятвы на верность себе. Повторяю: те, кто бросил вас на позор и милость победителей, нарушили клятву, они будут прокляты небом, и по их следам отправятся мои черные тени! А вы, найманы, станете частью моего ила! Если кто-то, попав под мое крыло, исподтишка укусит, он будет раздавлен, как нечистое насекомое, уничтожен по законам степи… А пока…

Чингисхан обвел взглядом притихшие воинские порядки – казалось, что никто не дышит, сливаясь не только с его словами, но и с дарованной им тишиной.

– …А пока считайте себя воинами, а не пленниками. До поры все назначения Тайан-хана остаются в силе. Проверим вас в деле, и если потребуется – все чины и должности пересмотрим на соответствие. Участвовать в этом предстоит обеим сторонам. Чины и должности не с неба сыплются подобно дождю, их зарабатывают многолетней службой и неустанными трудами, потому без причины они не будут отниматься. Война между нами закончена… Я сказал.

Пыль заклубилась под копытами его коня. Свита стремительно поскакала за ним. Вослед из-за клубов поднявшейся пыли доносилось:

– Уруй великому хану! За добро отплатим добром!

Пыль оседала медленно, словно пытаясь покрыть собой многолетние распри единоплеменников.

Тэмучин знал, что люди ждут отдыха, как награды за победу. Но можно ли считать победой всего лишь один военный успех? Чаша удачи качнулась в сторону монголов, но есть ли это начало Монголии, процветающей, спокойной и грозной? Как объяснить людям, что не время успокаиваться, хоть и устали; что лучше усталость вольного человека, чем праздность порабощенного, и за эту волю еще предстоит не одна схватка, не одна рана, не одна смерть…

Тойоны ждали пира и дележа славы.

Тэмучин ехал со свитой к холму, где гарцевали тойоны на отдохнувших скакунах, и понимал, что его приказ не вызовет у военачальников удовольствия. Однако он знал, что делает.

– Готовьтесь в поход! – зычно крикнул Тэмучин и во весь рост привстал на спине жеребца. – Основное войско идет за Кучулуком! Левое крыло – преследует и добивает Тохтоо-Бэки, а правое – Джамуху! Советникам приказываю начертать линии ударов по всем трем направлениям и обговорить их с тойонами-мегенеями! Тойоны арбанаи и сюняи – начинайте подготовку к отправке! Я сказал!

– Ты сказал, мы услышали! – вяло и нестройно промямлили тойоны, молча переглядываясь между собой.

– Выступаем после дневного чая! – уточнил Тэмучин, краем глаза заметив какую-то возню слева. Он неспешно повернулся и увидел, что к нему продирается конный Хасар, но торготы его не пускают, хватая за уздцы коня, а горячий Хасар направо и налево хлещет кнутом. – Эй! – крикнул Тэмучин торготам. – Пропустите его!

Хасар резко вздыбил коня, словно собираясь развернуться и ускакать, но не посмел ослушаться хана.

– Т-ты… т-т-ты нарушаешь закон степей! – топорща усы и заикаясь от ярости, произнес он, приближаясь. – Где доля воинов от добычи? К-к-как тебя п-понимать?!

– Кто делит мясо неубитого вола? Разве война окончена?

– А р-р-азве м-мы не р-р-разбили Тайан-хана?! – кривился лицом Хасар и оборачивался к людям, как бы призывая поддержать его. Но люди прятали глаза.

Тэмучин подъехал к Хасару седло в седло. Кони их встали противоходом.

– Так говоришь, мы разбили… Разбили?! – взъярился хан, сине-зеленые глаза его сделались черными. – Ну-ка, скажи мне, тойон основного войска: не ты ли преследовал уже разбитые и убегающие порядки?! Этим ты кичишься?..

– Это ты не пустил меня в прямую стычку!.. А я бы встретил найманов достойно! – прошипел Хасар и с тревогой взглянул на стоящего рядом Аччыгый-тойона, еще одного брата.

– Да, твоей вины я не ищу, но и заслуги свои не преувеличивай. Если бы не изворотливость и умение других, неизвестно, где бы мы сейчас были! Мне же ты нужен на том месте, куда я тебя поставил. И не показывай своего дурного настроения воинам, не будь дураком…

Хасар поджал в усмешке губы, сокрушенно покачал головой и, позвякивая доспехами, пустил коня ленивой рысцой: настроение его менялось быстро. Один из лучших стрелков воинства, он был горяч и отходчив.

Полегчало и Тэмучину: их отношения с братом Хасаром как нарыв, из которого надо иногда выпускать гной, что и произошло в очередной раз. Найдя глазами Усунтая, хан кивнул в сторону горы и стегнул застоявшегося коня. Мчась вверх по склону, он слышал галоп десятка телохранителей, всегда готовых заслонить его собой.

Мелькнули испуганные лица торготов, свежевавших оленя и не успевших приветствовать хана поднятыми пиками. Выскочили на одну из голых вершин Нахы-Хая, и взорам открылась удивительная картина вчерашнего поля боя и мирного синего неба над ним… Как на ладони видно было, кто где стоит и кто что делает. Вот найманы сгрудились вокруг одного из своих воевод и, наверное, устроили разбор боя. Вот стоят мэгэны монгольского войска, и по тому, как расположился каждый мэгэн, можно было угадать характер их тойона. Вот хасарово войско кипит, как водоворот: беготня, столкновения, смех, крики. Узкой длинной полосой стоит в боеготовности правое крыло Мухулая. Левое крыло расположилось кружком. И так же неспешно, как и тойон крыла Най, разъезжают его воины. Все знакомо: в орду Хасара приказы сыплются, как камнепад, сам он требует их незамедлительного исполнения, но там, где может справиться один, оказываются пятеро… Най, хоть и медлителен, но все его тойоны знают главную цель, а потому распоряжаются сами, действуя заодно.

Хан возбужденно прихлопывал себя ладонями по коленям – он был доволен, что принял решение уединиться здесь и понаблюдать, насколько самостоятельны в решениях его тойоны, когда отдан приказ к выступлению. Будь он внизу, они все равно находили бы повод советоваться с ним по пустякам.

– Чем ты недоволен, парень? – спросил он, заметив хмурое выражение на лице Усунтая.

– Я думаю о дозорных, хан… Хочу их наказать: вдруг бы тут затаились остатки найманских отрядов, а мои люди гоняются за дичью… Дозор не должен отвлекаться, ведь так?..

– Так, – одобрил хан. – Но ты понюхай воздух!..

Пахло жаренным на вертеле мясом, и дозорные вскоре принесли хану дымящуюся оленью печень на тонком куске брюшного жира. Он уже забыл вкус пищи в горячке и напряжении последних дней и теперь ел, жмурясь от блаженства, обжигаясь и не замечая этого.

– Не тужите… дети… – потрапезничав, сказал хан. – Всяк, кто родился, умрет… – Его вдруг неудержимо потянуло в сон. – Как умереть – вот что не все равно, дети!..

– Двинулись! – раздался мальчишеский голос одного из караульных нукеров. – Правое крыло пошло-поехало-о-о!

Хан встряхнулся, поднялся и стал смотреть на долину, ласково похлопывая своего жеребца по теплому крупу. Люди Мухулая тронулись в путь в таком же порядке, в каком стояли. Они шли спокойно, не торопясь: дорога предстояла дальняя, для кого-то и последняя. Мухулай – походная душа, мудрый полководец, и хан не сомневался, что он доберется к нужному месту еще до наступления темноты, а утром, не торопясь, устранит все открывшиеся в пути огрехи в расстановке сил и средств.

Вот двинулось основное войско, но рывками, то вытягиваясь, то утолщаясь, как змея, заглотившая мышь. Хан усмехнулся, представляя себе страдания самолюбивого брата, и, не в силах более бороться с гнетом сна, лег на войлочную подстилку. Дозорные еще обсуждали выход наевского крыла, а хан уже спал. И приснился ему странный сон из тех, что вспоминаются всю оставшуюся жизнь.

…Напротив стоит Джамуха и смотрит ему, Тэмучину, прямо в глаза. Между андаями течет быстрый ручей желтой воды. Хоть и стоит Джамуха-андай довольно далеко, но видно, что одет он в простую одежду из воловьих шкур, а черные, длинные, как водоросли, волосы висят ниже лопаток.

– Андай! – кричит Тэмучин. – Мы ведь почти дети одной семьи Хабул-хана, который разбил джирдженов! Иди на мой берег!

Но Джамуха знакомо кривит рот, плюет сквозь зубы в желтую воду ручья и смотрит на Тэмучина тяжелым, испытующим взглядом. Два мальчика-подростка подводят Джамухе белого коня, изумительно статного. На груди коня – черный накрап. И Джамуха, вождь джаджиратов, легко вспрыгивает на спину коня, еще раз оборачивается к андаю и медленно едет на закат…

* * *

Он проснулся, когда солнце уходило за горизонт, и лишь потрескивание хвороста в костре нарушало вечернюю тишину. У костра сидел и тер глаза тыльной стороной ладони Усунтай. Юное лицо его расслабилось, а глаза, глядящие в огонь, были глазами старика. Не огонь ли, позволяющий созерцать себя, делает равномудрыми тихонями юношу и старика? Что видят они в этом осязаемом полыхании?

– Ушли? – спросил Тэмучин, избавляясь от никчемных мыслей.

Усунтай-тойон вздрогнул, распрямился перед ханом, кивая согласно:

– Все благополучно… Хасаровские возвращались: видно, что-то забыли…

– Как найманы?

– Там тишина и покой. Они ложатся на ночлег во-о-н в той низине, но разделились на части. Лазутчики наши молчат, – отвечал юноша.

– Надо бы особо следить за Кехсэй-Сабарахом. Если старик придет в отчаяние, может подстрекнуть к чему угодно.

– О, так! Но сейчас он не вызывает опасения. Ходит сам по себе, мается в одиночку. Говорят, что они часто вздорили с ханом, однако после его смерти старик сильно переживает.

– Ты вот что, отправь-ка двух своих парней в долину, пусть приведут ко мне старика: надо поговорить с ним, – решил Тэмучин и придвинулся поближе к костру, вдыхая запах смолы и хвои.

Вспомнился сон, и стало тревожно, одиноко. Как понять Джамуху? Если думы его на стороне Тэмучина, так почему бы не взять своих людей и не присоединиться к андаю? Но не угадать, куда он повернет, нет. Джамуху не ухватишь, как скользкого налима, а донесения лазутчиков из его стана приходят тогда, когда их содержание уже не имеет никакого значения. Когда-то Тэмучин посылал к Джамухе Хасара и Бэлгитэя – своих братьев, чтоб они напомнили тому о родстве и передали слова Тогрул-хана, который просил выставить два тумэна его воинов для освобождения Борте из тайчиутского плена. И Джамуха помог, и они разбили мэркитов. Тогда Тэмучин, обгоняя отступающих разбойников, звал жену: «Борте-э-э! Борте-э-э-э!» – не боясь быть убитым или полоненным, видя панику в бегстве мэркитов. Борте и старая Хайахсын услышали его, выскочили из толпы и ухватились за поводья Тэмучинова коня. Почему же теперь, Джамуха, ты не идешь на помощь и не хочешь мира?

Со стороны пологого склона послышался топот коней. Остановясь на заставе, всадники спешились и подвели к костру Кехсэй-Сабараха. Движения старика были исполнены достоинства и бесстрашия – он привык быть равным среди равных, высокопоставленных тойонов. Войдя в круг света от костра, но не подходя слишком близко к хану, он молча склонил голову в тарбаганьей шапке с золотым солнцем впереди и бунчуком овершии.

Хан кивнул в знак приветствия и молча указал на одну из подстилок у костра. И заговорил он не сразу, с трудом отводя взгляд от магической игры пламени.

– Садись, почтенный старец, – мягко сказал Тэмучин. – Я с детства слыхал о твоих военных удачах, о твоем славном имени. Потому и пригласил тебя со всем уважением. Мне лестно поговорить с тобой, а если удастся, то и совет получить…

Тяжело переставляя ноги, старый полководец подошел к войлочной подстилке и сел, подобрав под себя ноги, обутые в черные сафьяновые торбаза.

– Какие советы могут быть у нас, сунутых рылами в грязь позора?.. – ответил он, и лицо его выражало горечь и смятение. – Ты смутил мою душу и привел мои мысли в рассеяние!

– Наверное, это было нелегко… Но чем же? – порадовался его откровенным словам Тэмучин.

– По законам войны всегда выходило, что чем глубже омут горя и страдания побежденных, тем выше счастье и торжество победителей…

Движением руки хан остановил пленника:

– Скажи еще, что чем ближе тебе по крови враг, тем большее наслаждение ты испытываешь, проливая ее! Разве так должно быть в разумном мире под этими небесами, старик?

Тот помолчал в раздумье, глядя, как на золотом солнце его шапки играют отблески пламени.

– Солнце мое закатилось, – сказал он хрипло. – Я старый человек, я знал старый порядок– закон мести… Ты сказал, что оставляешь побежденным их никчемные жизни, но по жизни я знаю, что язык не имеет костей, и сказанное вчера тает, как ранний снег на караванной тропе…

– Только джирджены не могут держать слово, предательство и коварство у них в обычае! – горячо отозвался Тэмучин. – Стоит ли нам учиться у них грязному? Может быть, вы, найманы, и повержены потому, что вчерашнее слово у вас прокисало, как вчерашнее молоко?

– Мы верили слову, написанному на бумаге! – загорячился и Кехсэй-Сабарах, гордость которого была задета. – Написанного не сотрешь, его не изменишь! В любой момент – достал бумагу: вот оно слово, как скала незыблемо!..

Тэмучин подливал масла в огонь:

– Это сколько же писарей надо содержать при войске, чтобы записывать на бумагу каждый указ, каждое слово, а? У вас так много джасабылов? И какой же чин они имеют при этом?

Он заметил, что в устремленных на него глазах Кехсэй-Сабараха заблистали уже не отсветы костра, а пристальный интерес.

– Джасабыл – это помощник тойона, так? Так, – сказал старик. – Он следит за неукоснительным исполнением распоряжений тойона и высочайших указов. Разве это неправильно? Ведь он освобождает тойона от мелочных забот, и тот может полностью отдавать себя крупному делу, которое не по плечу и не по уму другому. Ведь так?..

«Этот человек прославил найманов своими делами, своим умом и твердостью», – подумал Тэмучин.

– А если бы я пригласил тебя в свое войско, почтенный старец? – спросил Тэмучин.

Старик словно проглотил собственный голос, а когда заговорил, голос этот звучал глухо и сдавленно:

– Не поздно ли… начинать новую жизнь и присягать новому хану?.. Все, ради чего я ходил по щиколотки в крови, рухнуло в один миг!

– В один ли? – вкрадчиво и вместе с тем по-детски хитровато спросил Тэмучин.

– Ох-сиэ! Душа моя в скорби!..

– Я не тороплю столь достойного человека. Но будущее темно. Еще никто, ни один человек не сбегал туда с лучиной. Но хорошо зная прошлое, о будущем можно догадываться. Вот и я хотел бы знать о твоих прежних войнах… Что плохого, если ты расскажешь мне про наш позапрошлогодний бой – вспомни…

Старый воин взбодрился, приосанился, взгляд его стал блуждать по сторонам, словно бы в поисках подсказки.

– Это когда вы возвращались после победы на Белой речке?

– Да, почтенный воин! После победы над Буйурук-ханом мы натолкнулись на твою засаду при Байдарах-Бэлгире!

Они переглянулись. Во взоре старика еще тлело недоумение, а глаза Тэмучина излучали искреннее любопытство.

– Соберем всех, кто остался жив после этой схватки с обеих сторон, и разберемся, как было дело, а? Польза и вашим, и нашим. Урок молодым тойонам, – продолжал Тэмучин, нетерпеливо присев на корточки, словно принуждая Кехсэй-Сабараха принять решение.

– А не освежит ли это затухшую вражду, хан? – осторожничал тойон.

– На войне больше всего ценится хороший воин. Как можно обвинить его в том, что он умело и доблестно воевал? Как можно мстить за это? Люди, склонные к бездумной мести, мне не нужны… Пусть ходят в рядовых нукерах! А мне вот что интересно: как ты сумел запереть нас с Тогрул-ханом в овраге Байдарах-Бэлгир? Я восхищаюсь твоим замыслом и хочу представить его своим воеводам как пример умного ведения войны, – поднялся Тэмучин.

Легче легкого вскочил и Кехсэй-Сабарах: жизнь его наполнялась каким-то новым значением, словно из душного сурта он выбирался в раздольную весеннюю степь. Великий воин оценил великого воина: Тэмучин произнес слова, которые Кехсэй-Сабарах хотел бы, наверное, слышать от своих. Да и какой старый боец удержится от соблазна поучить молодых во исполнение житейского долга и для оправдания своего назначения на земле? Слезы подкатили к глазам старика, он опустил голову: «Почему же не свои? – подумал он. – О, Господь Бог! За какие грехи ты бросил нас на колени перед варварами, не имеющими истинной веры? За что ты наградил их, а не нас таким ханом, с которым лучше дружить, чем воевать?» И перекрестился троекратно. Но перед глазами стояли лица павших друзей, и печаль не отпускала его. Он не отрывал застывшего взгляда от огня и, казалось, не видел, как Тэмучин сам подбросил хворосту в пламя, как Усунтай пришел с двумя вертелами оленьего мяса, воткнул их у костра и стал раздвигать ярко горевшие поленья, а угли сгребать воедино. Запахло едой, но слишком далеко в прошлое ушел мысленно Кехсэй-Сабарах, чтобы как-то отозваться на вкусные запахи.

«Раскис от похвалы врага… – сокрушался он. – Вот ведь какая тварь – человек: пока череп цел, все на что-то надеется… И я потянулся к жизни, и я, как червь, задубевший и закоченевший на холоде, ожил, почуяв тепло… Только есть ли смысл в жизни червя? А как не быть? Значит, есть он и в остатках моей жизни…»

Высокий парень, которого звали Усунтай, стремительными движениями перевернул вертела, расстелил у костра тканную из конских волос подстилку, налил питье в две чаши с высокими стенками и подал одну из них старику. У того давно уже пересохло во рту от жажды и горечи, и он выпил, не отрывая чашу от губ.

– Архи, – словно очнувшись от долгого сна, сказал он, глядя на донце чаши.

Хан тоже выпил архи, и оба принялись за мясо.

– Скажи-ка, воин, почему в вашем войске нет чина выше сюняя? – выбрав миг, спросил Тэмучин.

– О-о-о! – округлил рот пленник и многозначительно указал пальцем за спину. – Это издавна… С тех пор, как наши предки жили на берегу восточного моря… В те времена их огромный ил подчинили себе джирджены, но Елюй Таас-тойон вырвался и увел с собой немалое войско. Потом он пришел сюда, под защиту Алтая, держась западной стороны, и Алтай стал укрытием наших предков надолго. Но причиной их изгнания были внутренние распри, порождаемые завистью: слишком уж много было роздано чинов. А в таких случаях гибнут лучшие, потому что не умеют быть подлыми. Худшие, сами того не желая, подточили ил – он рухнул. Вот и вынес Елюй-Таас решение, что в войске не надо иметь чинов выше сюняя.

– Но мне трудно понять: кто и кому подчиняется в вашем войске? Кто кому приказывает: сюняй сюняю?.. – искренне удивился Тэмучин. Ему казалось, что все это – лишь уловка для дураков, военная хитрость и маскировка. – Мудрено разобраться!

– Что же мудреного? – удивился и Кехсэй-Сабарах. – Ядро высших военачальников нерушимо, а в случае войны ключевые посты занимают выдвиженцы хана! Перед большой войной высокие должности занимают тойоны, уже показавшие себя, а на малых войнах – объезжается молодняк…

Тэмучин помолчал, размышляя. Он как бы примерял на себя чужие доспехи: показались тесными. И он сказал:

– Но сколько же дурных склонностей расцветает при такой расплывчатости! Наверняка среди тойонов нет согласия, и каждый старается выслужиться перед ханом, очернить другого, и злорадствует, держа в рукаве кролика, как китайский фокусник!

– Может, и так, – согласился Кехсэй-Сабарах, которого утомил непростой разговор с выдающимся воином. – Люди завистливы, если не заняты непосильным трудом…

Тэмучин почувствовал усталость собеседника. Оба замолчали, глядя на затухающие угли костра. Нелепо свистнет ночная пичуга, тихо заржут сильные кони, золотые звезды все ярче проступают и повисают недвижимо на невидимых подвесках – все жизнь. А что за ее пределами? Странные мысли навещают пожившего человека в это время, на этом пространстве между небом и землей, погруженном во тьму, у отцветшего буйным пламенем костра. Кехсэй-Сабаpax вздохнул, долго ловя воздух ртом: мешали боль в груди, тяжесть в сердце. «Великий хан, еще вчера бывший воплощением Солнца и Луны, убил себя… А я возлежу у костерка, распиваю архи с кровным врагом и думаю о том, о чем никогда и не задумывался! О, Господи Иисусе Христе, зачем ты подвесил меня между небом и землей, как остывшую звезду? Почему меня не срубил жалящий меч, почему не пронзило черное копье, не истребила звонкая стрела? Грех так думать, Господи, но плоть моя устала, а кровь заледенела в синих жилах: возьми же меня к Себе…»

Первым заговорил Тэмучин, по-прежнему глядя на рубиновые угли:

– Эхей! Не тужи, почтенный старец… Даже когда у человека отрубают конечности, то раны затягиваются, рубцуются. Сейчас ты чувствуешь себя одиноким в пустыне среди диких зверей. Я был в плену и знаю, ЧТО это. Лишь высшие силы позволили мне избежать участи быть прибитым железными гвоздями к деревянному ослу – эхей! Не такой ты старый! Вспомни: это вы, найманы, напали на меня, а не наоборот. До сих пор я ни на кого не нападал первым, но теперь решил: не буду гонимой собакой, но буду поднебесным соколом. Лучше самому быть хищником, чем ждать в темной норе, когда тебя оттуда выкурят, как суслика! Но пустой вражды единоплеменников – не хочу, и потому объявил свое желание взять вас под крыло, ради общего будущего. Я хотел бы сделать тебя советником при сурте совета – это высокая должность, и я тебе доверяю, видя, что ты не из предателей… От тебя зависит: присоединятся ли ко мне остальные или будут клевать мой затылок! А сейчас тебя отвезут обратно. Подумай над своим выбором, воин…

Трижды перекрестился Кехсэй-Сабарах, поклонился Тэмучину, а когда садился на коня, то Усунтай – тойон Тэмучина – подставил свои руки ковшиком под ногу старика, чтоб тому легче было вспрыгнуть на войлочную попону на конской спине. И это не осталось не замеченным Кехсэй-Сабарахом: сердце его умягчилось… Оно оттаяло от такого, казалось бы, пустяка…

* * *

Тэмучин был нечувствителен к мошкаре, но все же приказал Усунтаю подбросить в угасающий костер елового лапника.

Слышал Тэмучин, что северней есть племена, которые диких лошадей приручают с помощью комаров и гнуса. Гнус гонит лошадей под защиту дымокуров, туда, где люди. И умные животные выбирают меньшее из зол, преодолевая природную свою вольнолюбивость.

Так племена и народы тянутся под покровительство сильного, но не хотят смириться с уздой и обротом, разжигая в себе низменное. Гниют, как червивый орех под крепкой, как кость, скорлупой. И самый страшный червь – зависть. Она – мать предательства.

Предательство Тэмучин числил главной людской низостью, в этом люди омерзительны, а животные пред ними – благородны и небесны.

«Найманами нельзя пренебрегать, – лежа на спине с заложенными за голову руками думал Тэмучин, не в силах отвлечься от высокого напряжения мыслей. – Но чего ждать от них? Нас мало – их много, поняли ли они свое преимущество в численности? Пока они пребывают в кандалах растерянности, умы их опутаны мыслями о крахе ила. Но они всегда умели поворачивать ход любого сражения, они опытны и бесстрашны – что, если сплотятся и ударят? На кого надеяться? Хасар – небольшого ума человек, душа его мелковата. От самой малой удачи он пьянеет, разбухает, как пиявка или тот же комар, опившийся крови, но не дано жалкому существу ума понять, когда его прихлопнут. Хасар тщеславен с детства. Обойдет силки, возьмет много тарбаганов, и уже его не узнать: станет важный, как старый верблюд, а уж рта раскрыть не даст никому. Тэмучин помнил, как смеялись они с Бэктэром, своим сводным братом, над чванливым добытчиком, а Бэктэр отнимал у Хасара то рыбу, то дичь, доводя малого до исступления… Может быть, они виной тому, что Хасар, уже будучи взрослым мужчиной, все норовит утвердить себя? Нынче он пытается убедить всех, будто только под его началом можно одержать полную победу над найманами, только ему, Хасару, по плечу возглавлять основное войско… Но можно ли на него надеяться? Нет, больше надежды на старого Кехсэй-Сабараха…»

Комары со сладострастным жужжанием кружились над спящим ханом, а еще выше, как большая рыба с золотистыми глазами и серебряной чешуей, лежал Большой Млечный Путь. Там живут Бог Христос, Бог Отец и Святой Дух.

* * *

Назавтра небо словно помолодело. С самого утра – ни облачка. Найманы принесли Божий сурт, и солнце нашло родню, лаская своим щедрым светом золотой крест, слепящий глаза хана, когда он смотрел на него со своего холма. Торготы вскочили при виде хана, а он сел на коня, привлеченный чудесным сиянием креста, и направился к Божьему сурту найманов.

Внутри он оказался похожим на кэрэитский.

Так же горят огоньки свечей перед образами Христа, Его Матери и тойонов Христа. Так же священник, одетый в длинную черную одежду, произносит нараспев просьбы детей к своему небесному Отцу. Хан одобрил действия своих торготов, которые первыми вошли в Божий сурт, но растворились в нем тихо и бесшумно, выказывая тем свое уважение к Богу и робость перед его всемогуществом.

Хан опустился на колени перед образами и перекрестился, говоря:

– Великий Господь Бог Христос, Мать-Богиня, Бог Отец и святые тойоны, кланяюсь вам с благодарностью за помощь. Я не хочу, чтобы мой народ рассыпался, как рассыпаются связки сушеной рыбы – помогите мне собрать его вокруг большой цели, чтоб прекратились на этой, дарованной вами, просторной степи войны и раздоры, чтоб предательство не приносило людям мзды, а клевета иссохла, как водоросль на свету! Боже мой – Айыы Тэнгри! Я не стану щадить своих сил, ты даешь мне их достаточно, но проясни мое сознание, укажи пути и прости, если я совершаю ошибки… Может ли быть безгрешным вооруженный человек? Не гневайся, воздай мне за грехи, но дай сил искупить их добрыми делами!..

– Аллилуйя! Хвалите Бога! – пел священнослужитель и тянул золотой крест к устам хана.

И, прикоснувшись губами к распятию, хан испугался закипевших в груди слез. Он закрыл лицо ладонями и низко опустил голову. Облик многострадального Тогрул-хана позволил увидеть ему Бог Христос в этот миг, и хан почувствовал, как близок ему старик. Почему добросердечный и мудрый Тогрул-хан, которого Тэмучин считал своим отцом, так несчастлив в жизни? Кто его заменит?

Глава восемнадцатая

Думы об иле

Прекрасный некогда срединный мир истоптан, изуродован, с древних веков превратившись в арену соперничества и состязаний за власть и первенство между Святыми Божествами, чей престол – синее небо бездонное, и родом Аджарая – Сатаны из Нижнего мира, став гнездом вражды и злобы, ссор и распрей… В результате этого в нем, некогда чистом и непорочном, как только что выпавший снег, нашли свое обиталище ложь и обман, коварство и притеснения. Когда над всем начинают довлеть мерзость и всем начинают единолично править жадность и кровожадность, когда гаснет надежда на существование Праведного Суда и Высшей Справедливости, не только ломаются, уничижаются души и дух человеческий, тогда сотрясаются основы всей Вселенной, даже вера в Господа Бога начинает слабеть…

Легенды о древних правителях

Думы о Кехсэй-Сабарахе долгонько еще не оставляли Тэмучина. Сорокалетний хан словно бы прозревал свою судьбу в судьбе бывалого и верного воина-старика, но прозрения эти не слишком тревожили его – их выравнивало ощущение мощного парения в теплом течении воздушных потоков: так степной орел, набравший высоту и раскинувший крестообразно пару сильных крыльев, лишь изредка поворачивает голову, чтобы обозреть подвластные ему пространства, лебедей ли, проплывающих кочевыми путями небес, толстозадого ли тарбагана, попавшего в тень орлиных крыл и стремящегося юркнуть в столбовую норушку, стада животных вольных и подъяремных людей, ставящих руку козырьком, чтоб полюбоваться с восторгом и ужасом на это непостижимое бескрылому существу парение…

«И Кехсэй-Сабараху не по силам понять меня, – размышлял Тэмучин. – Люди похожи на камни, летящие с гор: разгонятся – ничем не удержать! Но камни – камнями, а этот старик, который всегда был притесняем, обойден почестями, который пил опалу спокойно, как кислое молоко – почему он не идет на сближение сразу? Потому что не подл? «Хан умер – жизнь прервалась и для его собаки, – думает он. Значит, он верен и благороден? или же это всего-навсего каменная усталость? Но в том, что найманы прославились по всей степи, что жили, тягаясь на равных с самими кара-китаями, заслуга этого просветленного старика – Кехсэй-Сабараха, который был силен и в последнем сражении. Так устал ли он? Разве то, что во всех дележах добычи прежних побед он, лучший военачальник, не стяжал богатств, не говорит о величии его духа? Тот, кто истинно силен, великодушен, но быть сильным в военном деле – значит быть хорошей приманкой для интриганов, которые возвеличиваются только за счет низвержения в прах истинно сильных… Что же делать и как повернуть к себе лицом бывшего врага? Подавить силой и ждать предательского удара в спину? – Тэмучин поежился, словно вошел голышом в росную траву, и раны его напомнили о себе эхом далекой боли. – А чего ждать от своих, от надежных и преданных мне людей? Я лишаю их добычи, заключая союз с побежденными… Поймут ли они, что этот союз нужен в первую очередь нам, что эта победа может оказаться лишь глотком доброго кумыса в знойный полдень…»

Тэмучин вынул меч и некоторое время глядел на игру света в зеркале металла. Это успокаивало…

«…Я пришел дать вам не мир, но меч…» – эти слова прозвучали вдруг в его сознании, вытеснив всю остальную россыпь мыслей. – Где я слышал их?» – с грустью подумал хан.

Пришел начальник стражи орду Кутус-тойон и, весело поблескивая глазами, стал докладывать, что ночь прошла тихо, ничего подозрительного в стане пленных он не наблюдал.

– А чего ты веселишься? – спросил хан, с удовольствием, впрочем, отмечая хорошее настроение Кутус-тойона.

– Не знаю… – насторожился тот. – Погода… солнце…

– Иди глянь: не два ли сегодня солнца на небе?

– У нас всегда два солнца: одно на небе, а другое – ты, хан! – нашелся Кутус-тойон, поклонился с достоинством и вышел из юрты по-рысьи легко и бесшумно.

«Льстец или верующий истинно?»

Тэмучина стали пугать эти сгустившиеся, как сумерки, сомнения: он понимал, пока еще смутно, что одна из ловушек, в которую попадается крупный правитель, – это утрата простых, как аршин, понятий о правде и лжи… Только делом проще всего проверить товарища. Проще всего. Но понятное воину дело – война. Мир – на откупе у чиновника, чиновник же – лесная нора: не знаешь, кто из нее выскочит.

Позвал Джэлмэ.

Тот приковылял, не заставляя себя ждать.

– Рассказывай, – сказал Тэмучин, жестом приглашая Джэлмэ садиться и усаживаясь сам.

Джэлмэ и тут не медлил:

– Всю ночь кричали, рядились, руками размахивали: не верят они, хан, твоим словам… Ищут подвоха, а найти не могут. Посему бучи ждать не следует, хан. Наши люди среди них тоже спокойны.

– На то, что они сразу поверят, я и не уповал, – в задумчивости проговорил Тэмучин. – Кехсэй-Сабарах сказал, что военные порядки у найманов построены на недоверии: у них нукер считается проверенным только после двухлетнего наблюдения за ним. Тойоны не имеют высоких чинов, а сам Кехсэй-Сабарах в чине сюняя, каково?

– Знаю, хан… – покачал головой Джэлмэ. – Но есть в этом какая-то несуразица!

– Согласен, Джэлмэ: есть! – воскликнул Тэмучин. – И к каждому тойону у них приставлено по одному джасабылу-адъютанту, которые следят за неукоснительным исполнением указов хана. То есть войско в их государстве занимает отведенное ему место, а жизнью ила заправляют тюсюмэлы… Но где среди пленных эти люди, Джэлмэ? Хотел бы я увидеть хоть одного из столь высоких чиновников!

Джэлмэ не смутил вопрос хана, он был словно готов к нему:

– Искали, хан… И тайные люди ищут, но выходит, что у нас в плену одни тойоны да сюняи, а должности у них временные, по случаю войны. Даже купец Сархай не знает, где находится главное орду, и тюсюмэлы с детьми и женами, похоже, там. Но… ок-сиэ! Тайна пока остается тайной! Даже предатели, великий хан, не осведомлены о тюсюмэлах…

Умный Джэлмэ как бы вскользь упомянул о предателях. Он знал, что хан прикажет истребить таковых, но сам рвения не проявлял и впрямую хана не спрашивал, оставляя тому возможность кроить халат по-новому, не нарушая старых обычаев. Тэмучин презирал и ненавидел предательство. Он помнил великих монголов, пригвожденных к деревянному ослу и умерших мучительной смертью, будучи преданными кто джирдженами, а кто развращенными джирдженами степными татарами.

Тэмучин замер, уставившись в одну точку на стене сурта.

– От предателей необходимо очиститься, – наконец сказал он. – Предатели не должны иметь потомства. Нужно выявить всех слабодушных, Джэлмэ…

«Иного и ждать не стоит», – подумал Джэлмэ. У выхода он остановился и еще раз глянул на Тэмучина. Тот махнул рукой: спеши! И Джэлмэ рванул, едва не столкнувшись лицом к лицу с Онгкуром, который торопился к хану.

– Э-э! – от неожиданности сказал Джэлмэ.

– А-а!.. – улыбнулся Онгкур и шмыгнул в ханский сурт. «И этот улыбается!» – подумал Тэмучин, и ему самому захотелось улыбнуться.

– Ты чему улыбаешься? – спросил хан у вошедшего.

– Тойон-хан! Мы выполнили твои приказы в точности – вот я и улыбаюсь! Ни одна лошадь, ни один верблюд или бык с поля боя не остались неприбранными: все разделали, наварили, насушили! Ничего не пропало и не успело испортиться! Вот я и улыбаюсь, хан! Когда такое было?

– А как раненые и покалеченные?

– Держим отдельно от здоровых, но они-то не испортятся, хан. А сушеного мяса много. Может, разделить его между тойонами, а они разберутся, сколько кому и за какие заслуги…

«Умница! – полюбовался хан на молодого Онгкура. – Сколько сражений было до сих пор, и поле боя всегда смердело так, что близко не подойти! Этот же молодец сработал на славу».

– Найманы помогали? – спросил он.

– Еще как! Простые люди, великий хан, везде одинаковы… Много средь них и поваров хороших…

Его перебил буквально ворвавшийся в сурт Мухулай:

– Великий хан! Купец Сархай предупредил, что найманы готовятся к мятежу! Тойонский молодняк готовится напасть на охрану, вырвать оружие и лошадей, а потом бежать к Кучулуку! Что будем делать?

Тэмучин перевел взгляд на Онгкура. Тот уже не улыбался.

– Ты ничего не слышал, Онгкур! Повтори!

– Я ничего не слышал, великий хан!

– Иди и помни!

После исчезновения Онгкура в сурте стало слышно, как всхрапывает у коновязи взмыленный конь Мухулая.

«Пусть доведут свой замысел до конца. Нужно устроить им западню, а потом и хороший укорот», – подумал хан.

– Пригласи ко мне брата Боорчу – Оголой Чербия… – сказал он.

Хан решил дать ему поручение переговорить еще раз с Кехсэй-Сабарахом и предложить старику стать советником войска. А еще необходимо усилить слежку за найманскими говорунами и узнать на ближайшее будущее расстановку их сил.

Как всегда в минуты опасности, Тэмучин казался спокойным.

* * *

Вот уж чего не ожидал хан, так это прихода после дневного чая порученца с просьбой срочно прийти в сурт совета. По дороге хан не отметил ни суеты, ни тревоги на лицах людей, которые были заняты своими делами, определенными им начальниками. Воины были крепкие и рослые, как на подбор, и это грело его сердце. Коней, как положено, тоже не было видно на территории орду, куда никто, кроме особо доверенных, не допускался верхом, оставляя коней на сторожевых постах. Озирая стоянку, хан испытал душевный подъем, и ему захотелось побежать, как жеребенку-стригунку, но он лишь едва улыбнулся и опустил голову.

В сурте совета его встретили Джэлмэ, Мухулай, Хубулай и Боорчу. Лица всех излучали если не сияние, то уж во всяком случае самодовольство и некоторую загадочность, с какой дети прячут за спиной игрушку, когда взрослые делают вид, что ищут ее.

– Хан! – произнес Джэлмэ. – У нас большая новость для тебя, и просим не гневаться за то, что пригласили тебя сюда! Мы обнаружили тайный уорук-ставку Тайан-хана!

– Продолжай, – кивнул Тэмучин.

– Спрятались они в глубоком и далеком ущелье… Кругом горы – как они только забрались туда! Когда мы окружили их четырьмя сюнами – они и сдались. Без всякого сопротивления…

– А чего сопротивляться-то? – выскочил было Боорчу, но хан осадил быстрым взглядом старого друга и спросил:

– Кто же там оказался, Джэлмэ?

– О-о, хан – богатый улов! Взяли мы мать Тайан-хана Гурбесу-хотун… Взяли главного писаря ила Татынг-тойона, а с ним и советников хана, и больших тюсюмэлов, и джасабылов, – загибал пальцы Джэлмэ. – Выходит, с Кучулуком не ушел почти ни один из больших тойонов… Так, Хубулай? – и Джэлмэ почему-то подмигнул Хубулаю.

– Гурбесу-хотун оказалась просто красавицей! – прогудел мрачно Хубулай и стал отряхивать со своего платья невидимые миру пылинки.

Ему подпел и Мухулай:

– Не зря-а-а, не зря ее прославляли: достойна, досто-о-ой-на!

Хан удивился неуловимой перемене в лицах своих соратников. Уж чего только они не перевидали на своем веку, но ни разу еще он не слышал, чтобы они взялись так дружно восхвалять достоинства женщины. Джэлмэ заиграл бровями, пытаясь сдержать улыбку.

– Поистине – подарок небес, а не хотун! Умна… – начал он загибать пальцы на руке, – мудра… речи же ее сравнятся только с ее красотой!

– Вы, никак, жениться на ней собрались? И кто из вас этот счастливчик? – пошел в наступление Тэмучин.

– О-о! – развел руками Джэлмэ, показывая этим всю несбыточность ханского предположения. – Хан! Она ведь не просто женщина: с момента смерти ее мужа Инанча-Билгэ-хана эта женщина являлась истинной правительницей ила!

– Ну, хватит, друзья! – хан пристукнул ладонью о колено. – Говорите, что кроется за вашими турусами? Кто жених?

– О, великий хан! Как ты умен и догадлив! – продолжал Джэлмэ, а взгляд его так и ускользал от хана, как тень, которой невозможно наступить на голову. – Ведь только женитьбой на Гурбесу-хотун мы можем накрепко сблизиться с найманами, ведь их больше, чем нас, в несколько раз! Взял бы ты эту чудную женщину себе в жены, хан!

– А посмотри-ка мне в глаза… – подходя медленно к Джэлмэ, проговорил хан. – Ну-ка… Ну-ка! – и он двумя пальцами поднял голову Джэлмэ за подбородок. – Ты только что очень хорошо считал на пальцах, Джэлмэ… Не знаю, хватит ли у всех вас пальцев на руках и ногах, хватит ли волос в хвостах и гривах ваших лошадей, чтобы сосчитать, сколько лет этой Гурбесу-хотун! Смотрите на него, ну?! Посмотрите-ка на него: он же красавец! А не женить ли нам его, умника, на этой звездной женщине?! Хочешь, Джэлмэ?

– Может, подумаешь, хан?.. – увернулся от вопроса Джэлмэ.

– Вон! Вон отсюда все! Торгуете своим ханом, который жертвует всем ради своего ила! – неистовствовал Тэмучин. – Во-о-он!

Тойоны гуськом выкатились на волю и лишь там переглянулись в ужасе.

– Говорил я тебе… – шепотом сказал Мухулай Джэлмэ. Тот отмахнулся и на цыпочках подошел к стенке сурта.

Он приложил ухо к отогнутой шкуре, обтягивающей сурт, и лицо его выражало крайнюю степень страдания. Трое остальных делали вид, что не замечают поведения Джэлмэ, но исподтишка наблюдали, замерев. И вскоре увидели, как светлеет лицо Джэлмэ, и услышали громогласный хохот Тэмучина.

Однако когда хан вновь позвал своих советников и друзей, они напустили на лица скорбь и уныние, как бы признавая за собой вину. Расселись, понурившись: виноваты, дескать, но какой с нас, глупых, спрос?

– Так-так, – вздохнул с облегчением Хубулай. – Голова моя заткана паутиной сомнений, а паук, соткавший эту паутину, – Тайан-хан! Вот он умер, так? И все его приближенные считают себя освобожденными от должностей, выходит? То-то они твердят: мы люди маленькие, ничтожные, работали по временному назначению, мы жалкие исполнители ханской воли… Как быть? Один писарь Татынг, держатель ханской печати, ни от чего не отказывается… Ох, какие скользкие люди, эти советники! Неужели ими распоряжается Гурбесу-хотун?…

Тут Мухулай опасливо глянул на Тэмучина и поспешил вмешаться в сумбурную речь Хубулая:

– Надо бы присматривать за новенькими… Неизвестно, как они поведут себя! Похоже, что мы привели подкрепление найманам! Ха!

– Народ остался без тойонов, как туловище без головы, – сказал Джэлмэ. – Мы захватили только войско найманов, а скотоводы бродят по всему Алтаю и, если мы промедлим, им один путь – уходить к Кучулуку, который сделает из них войско! Не правильно ли будет, хан, перетянуть их на свою сторону? А во избежание бунта пока лучше руководить ими так, как они привыкли. Сдается мне, нам есть чему у них поучиться… Их ил – целое государство…

– Не забывайте: их во много раз больше, чем нас! – сказал Хубулай. – Мы впустили реку в ручей!

– Мы хозяева положения, – возразил Джэлмэ спокойно. – Мы не реку в ручей впустили, а загнали стадо в загон… Тэмучин, пригласи-ка к себе Татынга, поговори с ним, у него хранится золотая печать ила, а она для найманов – закон!

Раскатами шаманского бубна зазвучал смех Мухулая.

– Ох-ох-хо! Тощий, как цапля… Кричит: не отдам… Именем… Ох-хо-хо-о-хо!..

– Что он говорит? – спросил Тэмучин с нарочитой строгостью.

Мухулай рукавом утер слезы:

– Наши хотели отобрать у него печать силой, а он, долговязый журавель, зажал в кулаке мешочек из красного сафьяна, руку задрал к облакам: «Не отда-а-ам! Тайан-хан погиб побежденным – значит, печатью должен владеть лично Чингисха-а-ан! Именем Чингисхана повелеваю: про-о-очь!» Наши и остановились, как пораженные громом!

Все захохотали.

– Вот напугал кобылу сеном!

– Напугал девку румянами!

– Большой челове-э-эк, скала-а-а! Да-а!

Отсмеявшись вместе с Чингисханом, тойоны смолкли и уже без тени утренней стычки устремили свои взгляды на старшего.

– Как мне известно, настоящее прозвище найманов – кыданы. С чего бы им тюрков-уйгуров к себе в писаря брать? – спросил хан.

Джэлмэ со знанием дела пояснил:

– До того, как джирджены завоевали ил этих самых кыданов, они владели очень сложной узорной письменностью китайцев. Но постепенно эти осколки кара-китаев перешли на простую тюркскую вязь. Когда-то кара-китайским гур ханам подчинялись ыдыкуты Уйгурии и все владыки Джунгарии и Семиречья… А уйгуры имеют склонности к письму и счету – вот так и повелось! Уйгуры – писаря, уйгуры – торговцы, но уж никак не воины…

– Ок-сиэ! – воскликнул искренний Хубулай. – Откуда тебе все это известно, Джэлмэ?

– Я разговариваю с пленными.

– Они наговоря-а-ат! – разочаровался Хубулай.

– Хорошо! – громко, как бы призывая к вниманию, сказал хан. – Я доволен вами и вашими словами. Хвала Богу, что сеет в ваших головах. А то ведь бывает: на губе уже взошло, а в голове еще не посеяно! Пусть семена ваших мыслей дают хорошие всходы – тогда мы сумеем основать крепкий и долговечный ил. А пока – говорите с советниками Тайан-хана, с джасабылами, с парнями на побегушках – нам нужны все знания о тайнах жизни их ставки! Кто с кем дружен, кто с кем на ножах, кто кому должен, кто чей данник! Все хорошее и все плохое из их жизни мы должны узнать, взвесить и промерить на предмет годности для нашего ила… А я поговорю с Татынгом и тюсюмэлами, которых вы полонили. Я сказал.

…Шел в свой сурт человек, знавший цену еде и крову, ярмо колодок и иссушающий зной на губах, терявший надежду на спасение и обретавший свободу усилием всей своей воли и провидением Божьим. Он помнил осиянный луной лес, себя, беглеца-колодника, и наклоненное к себе лицо Соргон-Сура из племени сулдус, подчиненного врагам беглеца – тайчиутам.

– Это ты… – не то спросил, не то установил Соргон-Сура. – Смышлен ты не по годам, малый… За то и не любят тебя твои братья…

Они смотрели в глаза друг другу.

– Меня не бойся, я стар для предательства, мне нечего просить у жизни… Лежи тихо – я не выдам… – сказал старик и уехал.

«Я слишком стар для предательства» вспоминал сейчас его слова Тэмучин с отчетливостью дневного сна. Не так ли думает и Кехсэй-Сабарах?.. Но ведь то, что предложено ему Тэмучином, нельзя назвать предательством. Как объяснить это старику?

* * *

В это же время и в этот же сурт шел другой человек, который еще недавно был главным писарем огромного найманского ила и писал все указы и распоряжения своего хана. На нем мешковато сидел роскошный халат из сверкающей богатой ткани, солнце бликовало на ней, но глаза Татынга были похожи на два пыльных агата: в них не было ничего от дневного света. За Татынгом, как суслики за журавлем, следовали два маленьких толстячка. Они несли с собой и держали наготове письменные причиндалы, готовые на лету записывать каждое слово, сказанное при них. Они держались за свои кисточки и бумаги, как дети за материнский подол. Усунтай пропустил в сурт лишь Татынга. Однако Татынг, глядя тусклыми глазами на острие копья охранника, сказал:

– Я должен передать Чингисхану золотую печать ила… Они будут свидетелями того, что дело сделано…

– Пропусти! – раздался из сурта голос хана, и наконечник копья проплыл мимо лица Татынга и уставился в голубое небо.

Лишь после этого Татынг осмелился согнать со щеки муху и шагнул в сурт. Два упитанных помощника вкатились следом.

Подойдя к Чингисхану, писарь пал на колени, затем, опершись ладонями о пол, трижды коснулся лбом земли и, подняв свои раскосые глаза на хана, заговорил:

– Это говорю я, главный писарь найманского государства, носящий имя Татынг. По указу Тайан-хана я держал золотой ярлык ила и отвечал за него головой и всем своим имуществом. Бог забрал к себе Тайан-хана, а Кучулук, сын Тайан-хана, неведомо где! Мы же в твоих руках, Чингисхан, и я, понуждаемый плачевной судьбой пленника, вручаю этот золотой ярлык найманского ила тебе. Господь свидетель: найманский ил разрушен – ты победил.

Сказав это, Татынг-тойон вынул из потайного кармана небольшой кожаный мешочек и отдал его Тэмучину. Далее он снял с головы шапку, на мгновение задержал взгляд на пере, укрепленном на макушке шапки, и положил ее под ноги хану. Туда же бросил золотой чеканный пояс и попятился, крестя лоб двумя пальцами.

Хан с оживлением рассматривал найманский ярлык, крутил его так и сяк.

– Объясни мне, Татынг-тойон, для чего вам эта игрушка?..

– Всякая бумага с ханским распоряжением считается подлинной только в том случае, если скреплена этой печатью! Без нее недействителен ни один указ или приказ!

Хан подумал, глядя на безделушку, помолчал, шлепнул ею о рукав своего халата.

– Где же след? – поглядел он на рукав.

– Для того, чтобы ярлык оставлял след, необходимо специальное вещество, Чингисхан…

– А в чем разница между указом и приказом?

– Разница такая же, как между вожаком и стадом, – пояснил Татынг. – Указ ведет в нужном направлении все государство и в нужный момент отменяется или изменяется другим указом. Приказ же – это хлопок кнута, руководство к немедленному действию в рамках указа.

Тэмучин подбросил легонько и поймал печать, словно хотел узнать ее истинный вес. Потом спросил:

– А тебя, Татынг-тойон, назначили на должность указом или приказом?

– Приказом, хан. Ни одна должность по всему илу не утверждается указом. Со времен Инанчи-Билгэ-хана так заведено в нашем иле. Человек, назначенный приказом на какое-то время, старается показать себя с лучшей стороны, не закосневает в должности. Если же он забывает о службе во благо всего народа, то теряет свою должность.

– И каждый год тойонов переводят с места на место, как слепцов?..

– Большинство остается при местах, хан: это толковые люди!

Тэмучин удовлетворенно покачал головой, помолчал, словно прокручивая в памяти состоявшийся разговор.

– Все приказы составляет сам хан?

– Хан может все, но на деле хан издает только большие указы. Назначенный им тойон войска подписывает приказы от имени хана. Но только подкрепленный золотым ярлыком хана указ считается ханским. За остальное отвечают тойоны со своими приказами. Джасабылы следят за исполнением тойонских приказов.

– Ты уйгур, Татынг-тойон?

– Уйгур, хан.

– Пойдешь ко мне писарем?

– Я в твоей власти, хан! – отвечал Татынг, опустив глаза.

Тэмучин, однако, был терпелив.

– Нет, Татынг-тойон. Я разговариваю со свободным человеком. Я хочу, чтоб ты работал не по принуждению. Но твое немедленное «да» я посчитал бы неискренним, и даю тебе время подумать.

Поняв, что главный разговор окончен, Татынг-тойон, однако, остался стоять, переминаясь с ноги на ногу, рука его теребила кончик пояса.

– Хан… – начал он и смешался, наморщив лицо, но с агатовых глаз его словно смахнули пыль аксамитовой тряпицей, они заблистали, зажглись, забегали.

И Тэмучин поддержал его:

– Говори: что тебя мучает…

– Великий хан! – воскликнул горячо молодой уйгур. – Мой отец и родственники – купцы! И я боюсь, что все, что они своими трудами и лишениями скопили на черный день, в наше путаное время может пойти прахом! Можно ли избежать разорения с твоей помощью, хан? – На лбу говорившего и на щеках появились алые пятна – признак глубокого волнения.

– На этот счет есть мой указ: ограбленных в этой битве не будет. Скажи мне еще: чье слово может быть сегодня весомым для вашего народа?

– Только Гурбесы-хотун… Она и при отце Тайан-хана распоряжалась и властвовала… Инанча-Билгэ-хан взял ее себе тринадцатилетней. Тайан-хана она родила в пятнадцать лет, и прожил он тридцать два года. Она и сейчас полна сил, а выглядит как молодая девушка…

– Какому Богу ты молишься?

– Мы, уйгуры и найманы, поклоняемся единственному Богу – Христу. И только ему возносим мы свои молитвы! – смиренно ответил Татынг.

– Вот иди и молись, чтоб он вразумил тебя идти ко мне на службу… Вместе будем строить новый сильный ил, – сказал Тэмучин и жестом властной руки указал ему выход из сурта.

* * *

Мухулай-тойон, следуя приказу Тэмучина, собрал у себя шпионов. Они рассказали, что со вчерашнего дня среди найманских военачальников идут непримиримые споры о том, кто примет, а кто не станет принимать участия в мятеже.

– Пусть спорят, – сказал Мухулай, усмехаясь. – Их споры и раздоры пока были нам на руку… Но кто возглавит мятеж? У них есть мнение?

– И мнение есть, и человек, – сказал один из шпионов, бельмоглазый старик с широким, как торба, лицом. – Это Чулбу-тойон, он молод и смел, неглуп и… как бы это сказать?.. в меру осторожен!

– Какая уж тут осторожность! – сказал другой шпион с богатырской фигурой и усами, кончики которых он лишь изредка доставал изо рта и расправлял. – Вот кто осторожен – так это Кехсэй-Сабарах: ему трижды предлагали возглавить мятеж, но старик уперся, как зверь, которого тащат в горящую степь!

– А может быть, он не верит в успех мятежа или вовсе его не желает? – спросил Мухулай. – Что он говорит?

– Что он говорит, я не слышал, – отвечал шпион-богатырь, – но говорят, что прикинулся стариком, не хочет, мол, тягаться с молодыми.

Все то, что отметили шпионы Мухулая, было известно ему от доносчиков из числа самих найманов, а их оказалось немало. И кто бы они ни были по своей сути – люди, сознающие нелепость нового кровопролития или жаждущие выслужиться перед новыми властями, – Мухулая печалило, что самая смелая и боеспособная часть найманского войска, примкнув к мятежу, будет непременно истреблена. Останется толпа трусов, предателей, дрожащих за свою шкуру людей, а какое из них пополнение? Предавшие единожды, они уже не остановятся перед выбором между честью и бесчестьем… Так и сказал он Джэлмэ и Боорчу, на что мудрый Джэлмэ ответил:

– Не надо дать им возможности запачкаться кровью, а камень на пути этой возможности – старый Кехсэй-Сабарах… Проверь его, встряхни, как бычий пузырь!

«Да-да! – вспомнил усталый Мухулай. – Когда забивают скот, то высушивают бычьи мочевые пузыри, внутрь которых кладут сухие горошины, и встряхивают под ухом дитя… Если ребенок определит по звуку, сколько горошин внутри сухого пузыря, – получает погремушку. И у меня в детстве были такие игрушки… Я ведь хорошо определял на слух: две, три или пять горошин в желто-черной пустоте…»

И когда пришел Кехсэй-Сабарах, Мухулай заговорил с ним так:

– Мое слово – это слово моего хана. Ты готов слушать?

– Слушаю… – тихо ответил старый полководец.

– Мне велено сказать, что мы не хотим расформировывать ваше войско, разрушать его звенья и связки. Более того, хан собирается вооружить найманов, но я сомневаюсь: а вдруг нашими же уздечками да нас и обротают? Я говорю с тобой, потому что доверяю тебе. Ты благороден, как и наш хан, который не только спас ваш народ от рабства, но и приравнял его к своему. Так что ты скажешь?

Кехсэй-Сабарах замычал нечто невнятное:

– Я стар… оставьте меня умереть… не знаю… не хочу знать… зачем такая спешка?

– Спешка? – деланно удивился Мухулай. – Это не спешка, а выражение доверия, старик. Мне кажется, ты против того, чтобы ваши люди получили оружие! А я думал, ты порадуешься вести об освобождении найманов!

Кехсэй-Сабарах заговорил, по-прежнему не подымая глаз:

– Слишком добрые и приветливые люди становятся слишком жестокими и беспощадными, если разочаруются в своем понимании добра. Это говорю я, проживший долгую и открытую к людям жизнь. И я на вашем месте не спешил бы к полному слиянию с нами: нужно дать время, чтобы затянулись душевные раны, остыли возмущенные крахом ила сердца. Иначе ваши добрые намерения истолкуются болезненным сознанием наших воевод превратно…

Итак, одна горошина есть. И Мухулай продолжил:

– В чем-то ты прав. Благодарю тебя. Но если ты, такой умный и уважаемый среди наших народов воин, не хочешь вывести своих к ясности и миру с нами, то от кого нашему хану ждать понимания? хан хочет приблизить тебя к своей особе и к нашим военным секретам, а ты, похоже, набиваешь себе цену? Есть ли что-то более ценное, чем сама жизнь? «Свобода», – скажешь ты. Но ведь хан дает тебе и свободу. Ты не предатель, не перебежчик, не клятвопреступник. Тайан-хан своей смертью оплатил эту вашу свободу. И старым не прикидывайся – я видел, как ты воюешь! Так в чем же дело?

И снова Кехсэй-Сабарах не выпрямил стана, не поднял головы. Он лишь всей грудью тяжело вздохнул.

– Не надо думать, что я заставляю себя упрашивать… Я не настолько глуп и корыстен, как может показаться из-за моего упрямства. Я был советником Инанча-Билгэ-хана, потом его сына…

– Почему, старик, ханы сперва приближают тебя, а потом отстраняют и отдаляют?

– Я говорил правду. А правда частенько похожа на сухую лепешку: кому хочется ее жевать, если вокруг море вкусной, как спелая дыня, лжи? Вот и я, говоря правду, быстро становился носильщиком сухих лепешек к столу своего хана. Куда мне было тягаться с подносчиками истекающих ложью дынь? Они окружали хана и доводили до его глаз и слуха лишь то, что выгодно им… Я давно был бы изгнан из числа избранных, но спасало военное ремесло, в котором преуспевает не каждый говорун…

– Хорошо и просто говоришь, почтенный старец! – растроганно проговорил Мухулай. – О, как ты прав: без ароматной дыни обойтись можно! А сухая лепешка спасет в самые черные времена! Приходилось и мне задумываться над этим… Как пригодился бы ты в нашей ставке, Кехсэй-Сабарах!

Губы старого воина задрожали, и он прикрыл лицо ладонями. На тыльной их стороне Мухулай увидел множество старческих родинок.

– Я – человек, дух и воля мои сломлены! Ум отцвел и осыпался, я увядаю, а потому не гожусь в советники… Единственное, чего я теперь прошу у Господа нашего Бога, так это вернуться в подмышку Золотого моего Алтая, в колыбель моих детских снов, откуда я вышагнул в седло и мчусь до сей поры неведомо куда! Я бы прожил один год, как целый век, поохотился бы на дичь… послушал бы зов земли да и ушел, когда она призовет…

«Две горошины…», – пытался считать Мухулай, но перед глазами вставали картины детства: дымокуры… кобылица с жеребенком… сбитая влет птица с цветным оперением…

– Хорошо… – сказал он, стряхивая оцепенение. – Ты свободен, почтенный старец.

«Головой-то работать потрудней, чем мечом да пикой», – глядя вслед Кехсэй-Сабараху, подумал Мухулай.

* * *

«Наверное, нет в Великой степи человека, который не хотел бы установления одного ил-улуса, стоящего на прочном камне справедливости. Подумать только! Никто никого не притесняет – все подчинено закону, перед которым все равны. Не стоит ли ради этого трудиться денно и нощно? Но по всей Великой степи нет и тех, кто верил бы, что такой ил возможно основать. Был же в древности Великий тюркский каганат, куда входили бесчисленные племена! Был… Но отчего-то и он не устоял во времени. Может быть, сами люди столь несовершенны, если всегда рубят сук, на котором сидят, и какое мироустройство им ни подай – они затребуют другого и, скорей всего, привычного… – мучительно переживал Тэмучин свое одиночество, свой одиночный полет. – Может, мне уйти от людей и заняться, как старик Джаргыдай, кузнечным делом? – Тэмучин улыбнулся нелепой и панической мысли. – Так не бывает. Нет пути назад…»

* * *

Старик Джаргыдай всю жизнь лепился со своей кузницей у подножия горы Бурхан-Халдун. Там же и железо вываривал из руды. Когда не было войн, он ковал домашнюю утварь да чинил ломаное, а начинались войны – шли из его кузницы кольчуги, пальмы и мечи, наконечники стрел и копий. Более всего в войсках славились сабли-сэлмэ, которые обладали потрясающей остротой и свистящей гибкостью. Но и наконечники стрел для луков-хойгур, наточенные Джаргыдаем, при хорошем стрелке пробивали любую кольчужку.

В минувшем сражении сделали свое дело его воющие стрелы. Много таких стрел заказывал ему хан, и Джаргыдай, не зная усталости, возился с нанесением резьбы на наконечники – тогда в полете стрелы пели, выли и плакали. Когда найманы столпились, с неба на них обрушился такой гибельный вой, от которого волосы с головы осыпаются.

Молодого еще кузнеца Джаргыдая заметил Джэсэгэй-батыр: глаза его видели глубже простых человеческих, а ум, как опытный ткач, из разрозненных и разновеликих ниточек ткал цельную картину мира, где каждый узелок был частью единого целого. Так случилось, что приехал Джэсэгэй-батыр однажды и встал, не слезая с коня, у деревянного истукана, утыканного стрелами. Тут кузнец Джаргыдай испытывал наконечники для стрел. Он вырвал из деревянной плоти истукана несколько стрел, внимательно оглядел их оперения и наконечники, потом отъехал неспешно на расстояние полета камня, если его пустит сильная рука мужчины, натянул тетиву своего лука и пустил стрелу в истукана, не сходя по-прежнему с седла. За ней вторую, третью стрелы… Затем подъехал и проверил, какой из наконечников вынимается с меньшим усилием, какой с большим. Сошел с коня и, ведя его в поводу, направился к кузнице Джаргыдая. Увидев Джэсэгэй-батыра, молодой кузнец оцепенел, и раскаленный слиток металла выпал из клещей в чашу с расплавленным жиром, синё задымил, запахло чадом. А Джэсэгэй уже раскинул перед своими глазами легкую в плетении кольчугу, сделанную Джаргыдаем, и восхищенно цокал языком.

– Прими мой подарок, батыр! – выдавил из себя кузнец, опомнившись.

С тех пор они дружили.

С разницей в несколько дней родились их первенцы Тэмучин и Джэлмэ. Джаргыдай выковал для Тэмучина железную колыбель, умягчил ее ложе собольей подстилкой и верблюжьим одеялом, а вручая подарок, сказал:

– Мы, простые люди, всего лишь беззащитное, пугливое стадо, когда у нас нет вождя… Но вождя надо вскормить собственными сердцами, вождь дается волею небес лишь тем, кто примет его в свое сердце… Тэмучин родился на этот свет со сгустком крови в левом кулаке. Он подарил нам надежду на то, что смутное и лихое время гонений пройдет и он станет Великим Ханом, способным устроить счастье многих народов! Я дарю ему своего сына Джэлмэ. Пусть он сопровождает Тэмучина всюду и всюду держит повод его коня, открывает перед ним и закрывает полог сурта, служит ему тенью в зной и крышей в грозу. Да будет нерушимо мое слово!

Прошло девять лет, и монголы окрепли как никогда. Вкус побед опьянил тех, кто привык ходить узенькими и короткими тропами, где каждый мнил себя главным творцом успехов, а за редкие неудачи вину можно было сваливать на Джэсэгэй-батыра. Уже многие могучие племена и роды, еще недавно презиравшие бродяг-монголов, стремились установить добрые отношения с монгольскими тойонами и породниться с ними. О, если бы не низость и гордыня приближенных, которые вместо того, чтобы возвеличить Джэсэгэя, поднять его на руках на белой кошме и провозгласить ханом, всё чинились да считались славой. О, баранье стадо! Оно будет подыхать от голода и жажды до тех пор, пока рука пастуха не выгонит их к пастбищу и водопою! Таковы люди без вождя, но вождем мнит себя каждый болтун…

Истинную цену доблестям Джэсэгэя хорошо знали его враги и долго ждали дня, чтобы свести с ним счеты и обезглавить крепнущих монголов, свалить эту каменную стену, за которой спокойно жили и скотовод, и воин, и кузнец, и дубильщик шкур. И этот день пришел, и стал он для монголов чернее ночи.

Когда Джэсэгэй поехал сватать Тэмучину девятилетнюю Борте, из племени хонкират, то оставил там мальчика и сказал Дай-Сэчэну, отцу Борте: «Побереги моего мальчика от собак… Он их очень боится…»

Но самого его одолела стая татарских шакалов: по дороге назад он попал на татарский пир, куда его зазвали как гостя. На этом курултае его и отравили, поправ степные законы гостеприимства.

Три дня Джэсэгэй ехал в полубеспамятстве домой степью, добрался до дому и умер у своего очага…

Кем же остался Тэмучин? Он не был сыном царя или хана, всего лишь сирота, сын славного богатыря – и только. Кем стали племена, едва сплотившиеся вокруг тайчиутов? Клочками сухой травы, гонимыми равнодушным ветром времени. Не стало того, кто мог объединить их перед лицом опасности, и многие поняли, что смысл жизни народов, содержание этой жизни определяет мудрый и сильный правитель. Земная жизнь мгновенно потеряла смысл для тех, кто умел думать и видеть дальше собственного носа, и души таковых будто улетели в небо за душой батыра или ушли в землю за его телом…

Для Джаргыдая тоже померк бел свет. Притух интерес к работе, как притухает огонь в кузнечном горне, и он загоревал:

«Единожды родившись, зря я топтал сапогами снег на этом свете… Зря сбивал росу с высоких трав…»

Но рукам его не дали опуститься заботы о сиротах Джэсэгэй-батыра. Хоть и не был кузнец богачом, но лучшее из добытого охотой или работой, лучшее из мехов, шкур и украшений он отправлял детям.

Когда Тэмучин начал мужать и тянуться к оружию, Джаргыдай отвел к нему своего Джэлмэ.

– Да не будет нарушено сказанное слово!

С тех пор эти двое неразлучны.

Глава девятнадцатая

Тойон Чулбу

К восходу яркого солнца Чингисхана, когда начало греметь его славное имя, все богатство его дяди, Таргытая-Кирилтэя, некогда надевшего на своего племянника позорную колодку и намеревавшегося сломить росток его духа, уже было разбросано по свету, развеяно по ветру.

В это время почтенный старец рода Баарын по имени Сэргэтэй и два сына Най с Аланом со своими воинами задумали поднять мятеж, чтоб присоединиться к Чингисхану. Но, загодя узнав об этом, воители Таргытая попытались взять их в кольцо. Однако Най с Аланом были упорны. Небольшим, но верным и крепким войском своих нукеров они побили многочисленное и вялое войско преследователей, а во время паники взяли в плен и самого Таргытая-Кирилтэя, намереваясь сдать его Чингисхану, чтобы месть свершилась. Подумав же крепко, они отпустили пленника на все четыре стороны, а потом, опустившись на колени перед Чингисханом, открыто поведали о случившемся.

– Если бы вы подняли руку на своего хана, я велел бы снести головы и вам, и вашим родственникам, – сказал Чингисхан. – Но вы пришли ко мне с повинными головами, хотя и нет на вас никакой вины. Я верю и доверяю вам отныне!

Легенды о древних правителях

Стан найманов, еще недавно напоминавший кипящее в котле варево, к вечеру затих, что значило одно: мятеж вызрел, а большинство нарывов извергаются ночью.

Мухулай знал, что Чулбу-тойон решился на это, опираясь на молодых своих соратников и подстрекаемый кем-то из стариков-советников. Кто являлся подстрекателем, не знал и купец Сархай, для которого война все еще не кончалась. Так же, как и прежде, он отправлял устные донесения по созданной им тайной цепочке, используя уже и тех, кто смирился с поражением и желал снискать себе доверие нового начальства.

Мятеж безоружных – всего лишь агония. Сторонникам Чулбу-тойона необходимо будет вооружиться – именно тут и выстроил ловушку Мухулай.

Он приказал все собранное на поле боя оружие найманов сложить в арбы, стоящие в одном месте, а вокруг расставил усиленные и не в меру разговорчивые караулы. Чуть дальше паслись конские табуны, дразня пленных своим лоском, сытостью и волей.

О, как тосковало сердце молодого тойона Чулбу, когда он смотрел на своего быстроногого белого жеребчика, пасущегося среди прочих на изумрудно-зеленом лугу у подошвы горы!..

– Аху-у!.. Ху-у! Гу-у-у! – крикнул Чулбу, поднесши лодочку ладоней ко рту.

Белый вскидывает голову и замирает, попрядывая трепетными ушами, отзывается коротким ржанием, но на зов не идет: не успел ли забыть своего хозяина? Вот ложится на луг и катается по траве, вот вскакивает, пропускает по атласной шкуре волну дрожи и, подступившись к черной кобылице, кладет свою черногубую голову на ее круп, а хвостом отгоняет от кобыльей морды слепней… Да Акмол ли это женихается? Да мало ли белых жеребчиков на великой степи?

– Уху-у!.. Ху!..

И снова белый вскидывает голову и медленно поворачивает ее к летящему звуку.

«Акмол!» – радуется тойон Чулбу, и сердце его начинает частить ударами, оттого что в нем столкнулись печаль и тревога, восторг обозримой воли и тоска пойманного в пасть зверя, молодая зависть к поганому ворону, что с равнодушным криком пролетел над станом, и желание женщины, чьи движения легки, как у лисицы, губы горячи, как сама кровь, а волосы рассыпаются черным пологом, где можно укрыться от самой смерти…

Чулбу-тойон вошел в сурт и выпил топленого масла. Ясность будущего не проступала в путанице мыслей, но прибавилось бодрости. Чулбу-тойон крикнул, заваливаясь на спину и укладывая под голову руки:

– Яхсы-ы-т!

И когда пришел певец Яхсыт и сел рядом на корточки, подобрав полы халата и подперев кулаком иссеченное оспой лицо, Чулбу-тойон сказал ему:

– Пой!

Тот запел, не меняя позы:

Сапоги, шитые нитью из жил сохатого,

Голяшки шелком строчены…

Позади – трава-подорожник да ковыль,

А на небе-то – птичий царь орел…

Перья черные, клюв – каленый рог,

Клекот царственный медью сыплется,

Крылья серые в желтых крапинках

Ты сложил крестом – не достать стреле… –

пел Яхсыт, слегка раскачиваясь торсом, а тойон лежал с закрытыми глазами, и течение мыслей успокоилось. «Оружие в арбах… Будет оружие – будет и воля… Кони рядом… Там мой Акмол…»

– Разбуди меня через два сна… – попросил он Яхсыта.

Тот кивнул, не переставая петь своим высоким и нежным голосом, который словно и дан был ему свыше в насмешку над рябым лицом…

* * *

Ловушка сработала: мятежники не насторожились отсутствием караула, приняв это как глупое выражение полного доверия к ним. В арбах же было пусто. Лишь кое-где лежали тюки с шерстью да кухонная утварь.

Тут же вспыхнули десятки костров, высветив площадку с ложным арсеналом – три сюна монголов окружили горстку повстанцев.

– Что это вы тут промышляете? – закричал визгливо конный монгол, отломивший уже от седьмого десятка. – Зачем вам наша шерсть, а?.. Говорите громче: я плохо слышу!..

Люди тойона Чулбу и сам он оглушенно молчали. Стало слышно, как Яхсыт постукивает костяшками пальцев по донышку пустого котелка.

Подъехал юноша Тюрген и прокричал на ухо старику:

– Пусть расходятся по суртам! Утром разберемся!

– А-а! – махнул рукой старик, зевнул и уехал в темноту.

– Расходитесь по суртам! – скомандовал Тюрген. – И не шастайте по ночам: девушек тут нет…

В полном недоумении от происшедшего найманы, ведомые тойоном Чулбу, разошлись по суртам, которые с каждым мгновением казались им все более ненадежным укрытием. Все боялись, что начнется следствие, и причины ночной вылазки станут известны монголам. Тогда они примчатся и порубят всех подряд.

До утра все не спали, а когда солнце поднялось уже высоко и стало припекать, снова приехали три сюна монголов. Подавленных ожиданием найманов вывели на свет и зной. От зноя всех разморило так, что лица многих были усыпаны разбухшими от крови комарами.

– Слушайте все, имеющие уши! Стало известно, что ночью вы, которым оказано высокое доверие, предприняли попытку бунта! Законы наших досточтимых предков суровы… – заговорил один из верховых монголов, и многие узнали в нем старика, возглавлявшего ночную стражу. – Вы совершили предательство, когда наш хан рассчитывал на взаимовыручку и даровал вам волю! Вы уподобились самым вероломным и подлым народам, а ведь мы с вами – один народ и корни нашего дерева переплетены: их питала одна земля, омывали одни дожди! Но горе вам, недостойным доверия своих братьев! – возвысил и без того звонкий, как у юноши, голос старый нукер Тэмучина.

Мертвая тишина последовала за этими словами. Мертвая потому, что веяние самовластной смерти ощутили все понурившиеся найманы. И если в пылу сражения смерть косит слепо и наобум, то здесь она, казалось, неспешно потирала руки и, отослав перед собой страх и ужас раздумий о своем присутствии, наслаждается еще земными муками жертв.

Тогда вышел из толпы и приблизился к гневающемуся старику тойон Чулбу. Он был молод, но знал, что лучше идти навстречу смерти, когда ее неизбежность очевидна.

– Пусть Чингисхан убьет меня, почтенный! – сказал он. – Я подстрекнул людей к мятежу и возглавил восстание. Мое имя Чулбу, должность – тойон… – и он сел на траву, калачиком подложив под себя ноги.

– Я не верю тебе, голобородый! – взвизгнул дознаватель. – Я могу поверить лишь в то, что ты хороший воин, но одна дождинка не делает дождя, а стрела не летит без наконечника!..

И он, тронув поводья застоявшегося коня, пустил его к толпе, обводя ее грозным взором.

Вышли еще двенадцать молодых воинов и молча уселись рядом с Чулбу. Тогда старик подъехал к Тюргену, стоящему во главе своего сюна, и что-то шепнул ему на ухо. Тюрген подъехал к Чулбу с соратниками, оглядел их, словно пересчитывая понуренные головы, и спросил у найманов:

– Они?

– Правда… Они руководили… – послышались голоса.

Тюрген усмехнулся, показывая, что не настолько глуп, как кажется найманам. Потом подъехал к звонкоголосому старику и, в свою очередь, шепнул что-то ему на ухо. Если бы напряженные души найманов могли звучать, то их слышно было бы от Леванта до Китая. Но снова заговорил старик.

– Многие из вас умудрены жизнью и седы! – сказал он, обращаясь к измотанным, как сильная рыба, которую выводит на берег умелый рыбак, найманам. – Как вы могли пойти за этими юнцами! Виновны не они, а вы, годящиеся им в отцы и не сумевшие удержать их, объяснить разницу между подвигом и преступлением! или же вы укрываете истинных виновников и подстрекателей! Чингисхан не отказался от желания составить с вами единый ил, но он не терпит предателей и тех подлых людей, кто сам, оставаясь за спинами других, науськивает их на свершение низости! Кто они? Пусть выйдут сами, чтоб не отягощать своих соплеменников грехом доносительства!

Тихо расступилась толпа, и вышел из нее среднего роста человек. Теребя щепотью правой руки короткую седеющую бородку, а левую заложив за опояску халата, он произнес:

– Я скажу…

– Как твое имя? – спросил Тюрген, прищурив недоверчиво один глаз.

– Меня зовут Холохоем. Эти дети не виноваты, их опутали паутиной лжи и лести, а сделал это Кехсэй-Сабарах, известный всем старец! И сам спрятался в тени мнимой немощности!

– Ложь! Это навет! – зароптали в толпе. – Кехсэй – чист!

– Презренная тварь! – встал на ноги Чулбу-тойон и плюнул под ноги Холохоя. – Всю жизнь ты вздымал на его пути клубы пыли! Годами наушничал и юлил у ханского ложа, а теперь хочешь добить Кехсэй-Сабараха, низкая презренная тварь?!

Холохой затрепетал и согнулся, как под градом камней.

Тюрген сделал знак нукерам, и они приблизились.

– Тебе откуда известно о Кехсэе? – спросил строго Тюрген. – Если ты знаешь правду, значит, и сам имеешь отношение к руководству заговором? Так?!

И по мановению его руки нукеры схватили Холохоя за руки и потащили его, перебирающего поджатыми ногами по воздуху, на расправу. Страх охватил найманов. Сонные и понурые, они не посмели поднять голов, чтоб проследить последний путь Холохоя. Лишь Чулбу-тойон сделал движение в сторону Тюргена, намереваясь сказать что-то и принимая своего ровесника за большого тойона.

– Говори! – кивнул Тюрген. И Чулбу заговорил:

– Послушай меня, воин. Ты знаешь, кто я, я не знаю, кто ты, но оба мы – люди войны. Прежде, чем проститься с жизнью в срединном мире, я хочу проститься со своим конем Акмолом. Разреши мне это – и я легко покину землю!..

– Где же твой конь? – спросил Тюрген. – Приведите его коня!

– Благодарю тебя, благородный воин! – посветлел лицом Чулбу, сложил руки лодочкой и, поднесши их ко рту, прокричал в сторону пасущегося табуна: – Ах-ху-у-у!.. Ху-у-у!

Головы всех оборотились туда, где на воле гуляли кони, и люди увидели, как тревожно поднял морду белый тонконогий жеребец и замер, насторожившись.

– Акмо-о-о-ол! – прокричал Чулбу.

И все увидели, как жеребец прянул из табуна вмах и понесся на зов. Следом старалась черная кобылица, весело наклонив голову и кося глазом, она летела вслед за Акмолом на крыльях любви и молодости. Через малое время толпа расступилась, давая паре проход к Чулбу.

«Убежит!» – глазами говорил Тюргену его пожилой соратник, когда Чулбу вскочил на спину радостно пофыркивающего Акмола.

«Стрела догонит…» – отвечал взглядом Тюрген.

«Пусть хороший воин умрет хорошо…» – согласился старик, заряжая лук и поглядывая то на Тюргена, то на улыбающегося Чулбу.

«Погоди!» – показал Тюрген жестом.

Найманы радовались происходящему так, словно жили последний день и понимали цену каждого мгновения жизни. Они хлопали друг друга по плечам, цокали языками и восхищенно покачивали головами, глядя, как Чулбу вздыбил коня и осадил его, обняв руками за шею и шепча что-то на ухо. Трогать коня с места Чулбу не стал, подтвердив тем самым свой ум и свое благородство в ответ на благородство Тюргена.

Потом нукеры увели Чулбу-тойона и двенадцать юношей.

Монголы, галдя и смеясь, сели на коней и ускакали. Караульные спустились на берег и развели костры с явным намерением готовить пищу.

Нарыв лопнул.

* * *

Чулбу с друзьями отвели к подножию горы, синеющей на расстоянии примерно кес от их лагеря, и надели на ноги каждому деревянные кандалы с железными замками. Кровом их стало подобие шалаша, ложем – охапки вкусно пахнущей травы.

– Ты знал, Чулбу, кто подстрекал?.. – лишь сейчас прозвучал вопрос, который мучил каждого из двенадцати.

– Нет, – ответил он. – Все было сделано так, словно надо перейти реку, а брод знаю только один я. Сейчас понятно, что в случае неудачи мы с вами должны были стать жертвами, как любопытные суслики!.. Монголы все знали еще до начала нашей возни!..

Четыре дня прошло в разговорах о том, что их ждет верная казнь. Все готовы были принять ее с достоинством, граничившим с вялостью и равнодушием ко всему.

На пятый день услышали стук копыт и голоса монголов. Они привезли жалкого Холохоя, который пытался оклеветать Кехсэй-Сабараха. Проковыляв в кандалах к выходу из шалаша, узники увидели, как того спихнули с арбы и волоком подтащили к ним.

– Встань, тюфяк! – приказал ему звонкоголосый тойон.

Тот встал, едва держась на ногах и покачиваясь. Лицо его распухло от побоев. Удары хлыста иссекли кожу. Одежда задубела от крови и грязи. Соратники Чулбу, еще не отведавшие ни одного удара плетью, старались не смотреть на Холохоя.

– Говори! – рявкнул звонкоголосый.

– Я… Настоящий… Я… Тот человек, который… все задумал и привел в действие… – произнес с трудом Холохой. – Я и те… старики… Я назвал их имена…

– Благодарите Холохоя, глупцы! – погрозил рукоятью плети тойон. – Его признание спасло ваши жизни! Ждите!..

Подскочили нукеры, ударом рукояти плети в затылок свалили Холохоя, завернули его в войлок и зашили, как в мешок.

– Он тоже хотел жить – потому и сознался! Но он недостоин жизни! – крикнул тойон звонко – и монголы пустили коней вскачь, увозя Холохоя в войлочном мешке. Холохой был еще жив, но уже мертв.

– Почему молчишь, Чулбу? – спросил кто-то.

– Мне нечего сказать, – ответил Чулбу.

«Подобной смерти нам удалось избежать… – подумал он. – Часть вины с нас снята и убивать нас будут без затей…»

– Пой, Яхсыт!

Глава двадцатая

Последние выйдут вперед

Жизнь среднего мира переменчива, течет, как вода, постоянно меняется, нет никого, кто бы навсегда стал правителем.

Каким бы всемогущим ни возомнил он себя в свое время – все равно когда-нибудь задние выйдут вперед. Идущие же сегодня впереди превратятся тогда в идущих следом.

Легенды о древних правителях

Хан удивился прибытию Сюбетея. Обычно он являлся только по зову. Что за новости он принес, какие неотложные дела привели его? В отличие от своего старшего брата Джэлмэ, Сюбетей был слеплен из другой глины. Если Джэлмэ чуть выше среднего роста, то Сюбетей высок; Джэлмэ грузен и неповоротлив – Сюбетей в бою стремителен, как бросок змеи; Джэлмэ умеет говорить, как все урангхаи, звучно и ладно – Сюбетей невозмутим, мрачен и молчалив. Так разделила природа единое целое.

Вот Сюбетей вошел, приоткрыв войлочный полог, и встал у входа ломаной тенью.

– Подойди, Сюбетей, – как ребенку сказал хан своему любимому и лучшему тойону. – Рассказывай!

– Тэмучин-хан! Сегодня ко мне привели крупного найманского купца. Говорит, что знает тебя и хотел бы повидаться, – покраснев от волнения, доложил Сюбетей.

– Кто он?

– Зовут его Игидей.

– Игидей? – удивился искренне хан. – Как он оказался у найманов? Это мой детский друг! – хан радостно погладил рыжую бороду: – Я, он и Джамуха – нас было не разлить и кипятком! Да-а-а… Какого же он рода? Что говорит этот человек?

– Говорит, что из рода сахай.

– Он! – хлопнул в ладоши хан. – Ошибки быть не может!

– Я справился через людей. Узнал, что Игидей стал важным лицом в найманском иле. Торговал скотом и китайскими тканями, разбогател. Я привел его, хан.

Тэмучин был известен своим свойством не забывать даже мельком увиденного им человека, но все же был сконфужен, увидев лысого толстяка, обнять которого мешало огромное пузо, и проговорил:

– Ты совсем не изменился, Игидей! Похудел немножко, а?

Игидей разулыбался, алые щеки его заиграли наливным светом, как два китайских яблока.

– А ты хоть и худ, Тэмучин, но тебя не согнуть – так люди говорят! – развел ручками Игидей. – Я купец и много путешествую. Так знай: во многих странах при упоминании твоего имени у молодых и честолюбивых юношей вспыхивают завистью и восторгом глаза! Слава твоя перевалила через горы, прошла по всей степи, как весенний пал!

Они обнялись, потрепали друг друга по плечам.

– Как же ты стал найманским купцом, Игидей? Ты ведь был самым метким стрелком из нас троих!

– Вот я и выбрал себе цель, и поразил ее! – пояснил весело Игидей. – По торговым делам попал к найманам, понравилась мне дочь одного грамотного наймана… Я и женился. В крепком иле, под его защитой, торговать спокойней, слава Богу! – перекрестился Игидей.

Тэмучин вздохнул и понятливо покачал головой.

– Крещен?

– Разумеется! А ты?

– Я поклоняюсь всем Богам. Все они сильней меня и мудрей всех нас вместе взятых!.. Так?

Игидей неопределенно пожал плечами и сказал:

– А ведь Джамуха тоже крестился!

– Джамуха? – несколько растерялся Тэмучин. – Ты встречаешь его?

– Виделись десять дней назад, перед этой войной…

Тэмучин щелкнул кончиками пальцев, обращаясь к Сюбетею:

– Сюбетей! Иди и скажи, чтоб приготовили лучшую пищу. Садись, Игидей. Да-а… Джамуха, Джамуха-а-а…

– Вот и я не пойму, Тэмучин: как случилось, что вы, два андая, встали друг против друга?

– А что говорит Джамуха?

– Молчит.

– Позволь и я помолчу. Как случилось, так и случилось! – с горечью молвил Тэмучин.

– Я ведь не из любопытных, – виновато опустил взгляд Игидей. – Но перед войной он сказал: «Каково же будет на этот раз моему несчастному андаю? Слишком малочисленны его отряды! Как бы помочь?»

– Он сказал так? – прищурился Тэмучин, не глядя на товарища детских игр.

– Именно так. Слово в слово…

– Ну что ж… И я скажу тебе, что место андая в моей душе так и осталось незанятым! – он открыл глаза, и увидел Игидей, что глаза эти стали совсем светлыми, словно сине-зеленая ткань выгорела и выцвела на солнцепеке. – Знаешь, у кого больше всех свободы на этом свете?

– Думаю, что у правителей могучих илов! – не задумываясь, ответил Игидей.

– О-о, купец, купе-е-ец! – грустно улыбнулся Тэмучин. – Свободен может быть только человек, подобный нашему предку Бодончору… Он ушел от всех, стал бродягой, не имеющим обычаев, верности данному слову, товарищей! А хан зависим: он – стрела, а тетива – воля людская, желания единоплеменников. И хорошо, если наконечник этой стрелы остр и крепок, – Тэмучин прикоснулся пальцами ко лбу. – Если нет – беда на десятилетия… Долгая беда для всех!

– Эк как! – крякнул Игидей. – Вот и Джамуха говорил… – Но замолчал, понимая неуместность слов.

В сурт вошел воин с пером в островерхой шапке, но тихонько выскользнул обратно, потому что хан не повернулся к нему.

– Задние, выйдите вперед! Передние, уйдите на-за-а-а-д! – пропел Игидей, и Тэмучин благодарно улыбнулся.

– Помнишь?

– Помню, Тэмучин…

* * *

Не стало Тайан-хана – не стало ила.

Круг раскололся надвое, потом – надесятеро, потом стала дробиться каждая частица все мельче и мельче…

Как пятна жира на поверхности воды, всплывала старая вражда, уснувшая в крови за время правления сильного хана, когда утратило значение племенное происхождение каждого. Восемь племен входили в состав ила, и во время восстания они не смогли сплотиться даже на короткое время прорыва.

– Кр-р-р-а! Кр-р-р-а! – кричало воронье над полем сражения, а найманам слышалось: крах… крах…

Крах.

Только теперь хан заметил, что в степи царствует весна, и небо бездонно настолько, что трудно не показаться себе самому малой пушинкой, летящей по ветру. Он поднял руки, и торгот подвел рыже-пегого коня. Вскочив на коня, хан, сопровождаемый тридцатью торготами, поскакал на север.

– Ай-да-а-а! – бодрил коня кто-то из торготов.

– Уй-ю-у-у! – заливался другой.

Подскакали к низине, залитой водой, вспугнули уток, но из доброго их десятка ушли лишь три: парни соскучились по вольной охоте. Из-под ног лошадей взлетали радужные всполохи воды, когда они собирали добычу и по меткам стрел узнавали добытчиков. Усунтай, старший сын Джэлмэ, подбил двух, а попасть в летящую птицу непросто. «Хорошо! – обо всем сразу подумал хан, усаживаясь на пригорке и трогая рукой лепестки хрупкого, безымянного для него цветка, уходящего корешком в жирную землю. – Как постичь всю стройность творения Божьих рук?.. Но как путаны, изменчивы и туманны людские умы… В них дерутся без пощады не только Айыы, но и дети Сатаны! Господи, проясни ты людские души, омой их благодатным дождем разума, засей мудростью!»

Тэмучин и кэрэиты раньше жили вместе. Откуда возник раздор? Пусть многие кэрэиты не признают, что лишь благодаря Тэмучину они не были истреблены, но те, кто воевали с ним бок о бок, знают это. Как и то, что, даже победив кэрэитов, Тэмучин намеревался оставить на ханском престоле Тогрул-хана. Но он погиб, и погиб не случайно, ибо на все Божья воля, и судьба неумолима. И снова не будет даже нескольких лет жизни без распрей, клеветы, доносов! Вылущив из кэрэитских рядов немногочисленных предателей, Тэмучин дал им, оставшимся в живых, все для того, чтобы крепить устои безбранной жизни. Но те поднялись против него с оружием в руках. Снова пролита кровь. И воины Тэмучина взъярились на кэрэитов за их подлость и коварство трусов и дали волю своим мечам: предавшие однажды должны быть уничтожены поголовно – таков закон степи. Но случай с кэрэитами многому научил. Удалось избежать кровопролития в мятеже найманов потому, что мятеж этот предвидели, памятуя недавнее прошлое. Лучшие найманские воины не впали в грех кровопролития и теперь чисты. Они примут истинную веру, станут исполнителями воли Тэмучина…

«Они пока не понимают этого, – размышлял Тэмучин. – Но мы выпрямили их судьбы по подсказке Богов… Как же строить ход нашей жизни, чтоб не вскидываться и не спохватываться всякий раз, когда беда уже подступает к горлу? Как научиться предвидеть и опережать эту беду?..»

– Стре-е-лы-ы! Собирай стре-э-э-лы-ы! – кричал кто-то из торготов-охотников.

«Снова собирать стрелы?» – удивился подсказке Тэмучин, откинулся на спину и утомленно-сладостно закрыл глаза.

Глава двадцать первая

Притча об Илдэгисе

Рассеяться по бескрайним просторам все равно, что утонуть в бездонном море. Но конец ли зерну, брошенному в землю? Прольет на сухую землю благодатный дождь, и прорастет зерно обильным урожаем. Кто-то назовет дождь разрушительным паводком, но так ли это? О, быть оклеветанным – тяжкая доля! Припишут нам то, чего мы не говорили, присвоят то, чего мы не делали. Очернят, оклевещут и в гробы заколотят. Враг своим чешуйчатым от гнусных трудов языком очернит наши светлые деяния, опозорит наше славное имя.

Легенды о древних правителях

Однажды…

Однажды, и было это в…году от Рождества Христова, ушла сырая и холодная буря, и родился солнечный день весны. Горстка полуголых людей – рабы – всю ночь коченели от холода и, едва не заколев, стали засыпать на солнечном сугреве утра. Но и тех, кто задремал, разбудил щекочущий запах вареного мяса.

Раб, готовый к продаже, должен иметь вид среднеупитанного человека – так считал работорговец Ханай. Выставляемые на торги рабы ханая попадали в такие условия, которых многие из них отродясь не знали, а купленного за большие деньги упитанного раба хозяева берегли, как дорогую вещицу. Кем были эти рабы, когда рабами не были? Чаще всего воинами, плененными в битвах. Зная, что упавшего духом человека не поставишь на ноги самой вкусной едой, Ханай говорил несчастным:

– Забудьте прошлое! Истинной свободой обладает только раб, потому что ему не нужно думать о семье, о детях, о доходах! Поработал – и спи! Так что считайте себя заново родившимися на свет. Глупый будет упрямиться и жаждать побега: он будет пойман, наказан, а скорей всего убит в назидание другим резвым! Если же вы безропотно примете свою новую судьбу, докажете свою преданность и верность хозяину, то получите свободу, доброе имя, высокие чины и должности!

«Сомнительно… – думали о его словах рабы. – Один Создатель знает, какие муки ждут нас впереди! И не лучше ли умереть на бегу, чем быть ведомым за веревочку, как скотина, на торги!»

Но Ханай не был бы богатым, если бы не видел на три аршина в землю. Он умел из беременной тучи сделать юное облачко.

– Не гневите Бога! – проповедовал он. – Вспомните своих товарищей, чьи глаза вылущили вороны! Зачем же, по-вашему, Господь даровал вам, презренным, жизнь? Не будь его воли, вы давно бы стали пищей тех, кто имеет крылья, чтоб летать, и лапы, чтоб бегать! Господь даровал вам еще одну жизнь, и надо думать о том, как врасти в нее, а потом из нее вырасти!

– Истинно говоришь, хан! – прозвучал чистый детский голос. Все обернулись и увидели подростка, которому на вид было чуть более десяти лет. – Господин мой! Будь для меня солнцем и луной! Возношу свои мольбы до небесных ушей Бога: продай меня! Подари мне счастье жить новой жизнью!..

Речь его поразила и взрослых.

Ханай не удержался и почесал лохматый затылок:

– Как продать? Сынок, ты чей, откуда взялся? Я еще не встречал человека, который просил бы его продать!

Мальчика звали Илдэгис. Он сказал так:

– Кто мои родители, откуда родом – не скажу, хочу забыть. Но обратно не вернусь. Мое счастье – впереди!

– Откуда в тебе такая вера?

– Бог меня вразумляет, он говорит мне, что проживи я на своей родине хоть до ста лет – жизнь эта будет бесславной! Там нет благодарности и уважения к людям, которые чем-то выделяются из множества согбенных в добровольном рабстве! Я решил бежать и продаться тому, кто оценит мои стремления!

Народ недоуменно загудел – вокруг мальчика образовалась пустота.

– Сколько же тебе лет, что ты так… хм… необычно рассуждаешь?

– Мне уже тринадцать!

Ханай удивленно поднял брови:

– А я думал, пять! Такой заморыш! Кто ж тебя купит?

Смеялись и рабы, и охранники, оглядывая впалый живот и проступающие сквозь кожу ребра.

– Меня купит равный мне по уму! – едва не плача от обиды, отвечал Илдэгис.

– Ум?! Ум можно выбить одним хорошим ударом кулака! – Ханай показал, как это делается, ударив себя кулаком по колену.

– Что ж… – сказал мальчик. – Безумному все равно – он счастлив!

– О, несчастный! – снова удивился Ханай и обвел взглядом своих охранников, словно бы призывая удивляться вместе с собой.

– Я прошел пешком степь шириною в тридцать кес, – размазывая слезы по щекам, продолжал мальчик. – У меня хватило сил не умереть без пищи и воды, а всего лишь исхудать! Тойон мой! Прошу-умоляю: не гони меня! Если я благополучно доберусь до Иранской земли, буду молиться за тебя! А если добьюсь своего и с Божьей помощью стану благородным тойоном, то отправлю тебе целый караван богатства! Ты получишь иранские ковры и серебряные чаши из Индии, золотые монеты и самоцветные камни, жирных верблюдов и тонкорунных овец!..

Смеялись все.

Купец, довольный тем, что ему удалось развеселить рабов таким неожиданным способом, подошел к мальчику и потрепал его по голове, ероша волосы.

– Уговорил, уговорил… – сказал Ханай, вытирая о халат руку, приласкавшую мальчика. – Я беру тебя, гнилой товарец! Я постараюсь продать тебя, котел с проржавевшими боками, я добр: пусть убедятся все, имеющие глаза и уши! Эй, жалкие нохои! Вымойте этого… хе-хе! говорящего осленка в трех водах, оденьте его в блестящие одежды и накормите так, как накормили бы большого тойона: едва ли не до смерти! Продам мальчишку, если кто позарится!

Отец Илдэгиса был ничем не хуже других отцов.

Мать Илдэгиса сердечно любила сына.

А он захотел быть проданным, полагая, что единственный путь достижения славы лежит через рабство. Откуда такие мысли?

Этой зимой объявился в родительском доме его старший брат Байталай. Семь лет прошло с той поры, как Байталай пропал без вести в одном из жесточайших сражений. Оказалось, что под ним убили коня, а сам он стал пленником и попал в рабство. Местом его обитания была Иранская страна, а хозяином – великий воин Масуд-султан. В рядах воинов Масуд-султана Байталай бился на самых опасных рубежах и пролил много своей и чужой крови, чем доказал свою преданность султану.

– В обычае той страны, – рассказывал брат, – возвышать и отличать верных и преданных чужеземцев… А я служил честно, и через пять зим был удостоен чина тойон-мэгэнея, разве этого мало? Мог ли я здесь, на своей родине, взлететь так высоко, куда и мечтами залететь может лишь легкомысленный бездельник!..

– О, брат! – трепетал, как язычок пламени, Илдэгис. – Что же это за страна? И разве есть на свете справедливость?

Брат с тревогой глянул на мальца своими воспаленными безжизненными глазами: поймет ли этот умный зверек, что чем больше становилось у него богатства и мощи, чем выше он восходил в чинах, тем острее и изнурительнее становилась тоска по родине?

– Это удивительная, благодатная страна, куда стекается все самое красивое, богатое и дивное со всего света… – заговорил он. – Там у меня, бывшего раба, в услужении было множество рабов… Но тоскуя по родине, я таял, как горсть снега… и все же снег становится водой, вода – ручьем, ручей впадает в реку и течет к родной стороне… Каково же человеку? И я перестал спать, есть, радоваться, брат… Видишь, мне и камлания не помогают, и лекари-отосуты бессильны: душа моя надломилась!

Байталай рассказал, что на седьмой год своего служения султану он сбежал. Тогда в горах восстало одно из малых племен, задавленное поборами и бесправием. Байталай с войском подавил восстание, но во время дележа добычи он почувствовал неодолимое отвращение к происходящему. С высоты горного плато он увидел восходящее в родной стороне солнце, и зов дома зазвучал в нем с неодолимой силой. Он бежал, бросив свое войско. В суматохе и алчбе никто не заметил его исчезновения. Для человека, чьи карманы набиты золотыми динарами, открыты все пути и, пересаживаясь с усталого коня на свежего, он гнал дни и ночи напролет, пока круг не замкнулся: вблизи того самого места, где он впервые попал в плен, его снова схватили, но уже разбойники. Они обчистили Байталая и оставили ему только жизнь, считая, что она ничего не стоит, являясь жизнью нищего. Палящий зной и холодные ночи, сбитые до крови подошвы ног и струпья на коже, покрывшие следы разбойничьих кнутов, – все это наводило на мысли вернуться к купцу ханаю и отдать себя в его руки с тем, чтобы через месяц-другой снова оказаться в султанской земле и занять прежнее положение при дворе. Никто не заподозрил бы высокопоставленного тойона в бегстве от собственного успеха. Случалось ведь, что люди пропадали на войне, а потом вновь объявлялись на рабьих торгах.

Но все же усталые ноги несли Байталая домой.

И вот, еле живой, он добрался сюда и ни о чем не жалеет, хотя уже месяц не встает со скорбного ложа, и месяц не отходит от него младший брат Илдэгис, которого он помнит еще шестилетним мальчиком, что провожал его на войну. Хоть и болен Байталай, но в силах понять, что любопытство подростка не досужее, что в отсутствие родителей Илдэгис вьет паутину своих расспросов неспроста.

Сказал, подумав, Байталай:

– Тоойуом, малыш, запомни: будь ты хоть султаном на чужбине, счастливым ты будешь только у себя на родине, даже если ты там – последний нищий… Это я испытал на себе…

На это Илдэгис ответил:

– Человек – не крыса, которая не отходит от своей норы, не птица, которая все равно возвращается к своему гнезду. Его родина там, где оценен его талант, где верят в его предназначение!

– Глупец ты, верблюжонок! – тяжело вздохнул старший брат, закрыл глаза, и слезинка стыдливо скользнула по его смуглой щеке. – Ты видел ее, эту слезинку?.. – спросил он. – Это не слезинка, это последняя капля моих сил… Все из меня выжато. Меня превозносили до небес, я был силен и удачлив… Моими руками и моим умением, рвением таких, как я, честолюбцев, султан сокрушал своих врагов! Но ни одна похвала не проникла в мое сердце, а душа моя омертвела! Нет! Счастлив я мог быть, лишь служа своей стране, верблюжонок…

Вскоре Байталай умер, а Илдэгис бежал из дома.

* * *

– Идут…

– Купцы показались…

Ясным днем охранники стали подниматься на возвышенность и, оживленно переговариваясь, вглядываться в место слияния реки Итиил с южным морем.

Засуетились и торговцы, спеша отсеять ремесленников от скотоводов, молодых женщин от старух, годных лишь для работы по хозяйству. Ханай же, из года в год отбирающий для продажи дорогостоящих воинов, не суетился. Он загодя присмотрел товар и теперь выстроил двести двадцать шесть рабов на городской площади и еще раз обошел их ряды.

– Вот этого, с кислым лицом – вон из строя!

– О, Ханай! – пытались возразить помощники. – Он силен и вынослив: что ж лицо? Воюют ведь не лицом!

– Печаль – это зараза! – жестко усмехаясь, говорил Ханай. – Он этой печалью перезаразит половину войска! Отведите-ка его на каменоломню – пусть там развеселится, а взамен подыщите там веселого и готового к продаже!

Так он отбраковал тринадцать человек, и многие из них бросались к его ногам, моля оставить их в строю. Однако он остался глух к мольбам несчастных. Он дорожил своим купеческим именем и знал, что султан дорожит его товаром, а это– залог благоденствия и уверенности в завтрашнем дне.

После полудня к крутому берегу пристали корабли иноземных торговцев. Когда купцы спускались на берег, солнце, начинавшее алеть, так играло в их ярких нарядах, что многим слепило глаза. Илдэгис широко открытыми глазами разглядывал ткани, намотанные вокруг голов гостей, широкие шаровары и гнутые кверху носки парчовой обуви, бусы и ожерелья на шеях мужчин.

Ханай подвел к своим рабам маленького меднолицего человека, который все время отдувался, словно пытаясь согнать с губ невидимую пушинку. Он воротил лицо от ханая, который, согнувшись в поясе, все норовил забежать вперед и заглянуть ему в лицо. Меднолицый обошел ряды рабов и оглядел почти каждого маленькими и умными глазами. Лишь после этого заговорил на непонятном Илдэгису языке, то нагибая голову кого-то из рабов и указывая на шрам, то указывая на отметины боев в виде шрамов на плечах и бедрах. Всех, кто имел подобные знаки, он выводил из строя.

Пользуясь своим малолетством, Илдэгис неотступно следовал за торговцем, приглядывался к каждому движению, но говора взрослых не понимал. А говорили торговцы о том, какого рабы роду-племени, сколько из них ханглы, которых русские называют печенегами и от которых пошли якутские хангаласы.

– Надеюсь, все они кипчаки? – спрашивал маленький.

– Да-да! Все, господин! – отвечал Ханай. – Я помню про твой заказ! И почти половина из них – ханглы…

Услышав это, двое отбракованных из-за шрамов на голове воскликнули:

– И мы! И мы тоже – ханглы!

«Я тоже родом из великих ханглы», – подумал Илдэгис и легонько дернул Ханая за рукав, но тот досадливо отмахнулся.

Торговец завершил осмотр рабов тем, что заставил забракованных пробежаться с большими камнями в руках, наблюдая за их дыханием, а уж потом ударили с Ханаем по рукам. И тогда Ханай, довольный свершившимся делом, ухватил Илдэгиса за тощую шею своей пухлой ладонью и вывел того пред очи иноземца.

– Вот подарок тебе, почтенный торговец! – сказал он.

Меднолицый удивленно поднял брови и сделал губы скобой книзу. Илдэгис выпрямил спину и снизу вверх глянул на ханая, ища у того поддержки. Ханай продолжал:

– Не смотри, почтенный, что он тщедушен, как побег дерева под каменным валуном. Бог дал ему светлую голову: вырастет побег, станет деревом, и в тени его ты всегда найдешь добрый совет, покой и отдохновение!

– Да он же помрет в дороге! – уверенно сказал меднолицый.

– Нет, господин! – пискнул Илдэгис. – Нет! Горная речка быстрее равнинной, камень обойдет, под землю спрячется, но прибьется к большой реке! Не лишай меня счастья…

Торговец присел на корточки перед Илдэгисом и удивленно покачал головой:

– Какого же это счастья? Быть рабом?! – Он снова стал надувать щеки.

– Я родом из великих ханглы: купи меня – не пожалеешь! Малый пес вернее большого шакала!..

– Хэх! – улыбнулся меднолицый. – Ты неглупый ханглы. Я тебя покупаю, и теперь ты волен идти куда хочешь! – и торговец поднялся перед Илдэгисом во весь свой небольшой рост, давая понять, что разговор окончен. Однако Илдэгис пал на колени и ловко обхватил руками ноги меднолицего чужеземца.

– Нет, нет, мой тойон! Если ты пожалел меня, так пожалей и мое искреннее желание: хочу уехать с тобой на далекую Иранскую землю!

– Глупец! Что может быть дороже свободы на этом свете? Богатство? Отнюдь нет! Чем богаче становишься, тем больше ощущаешь себя рабом своего богатства! Знания? О, не-э-эт! Нет. Чем больше узнаешь, тем огромней становится то, чего никогда не узнаешь… Скажи: что же может быть дороже свободы?

И тогда Илдэгис слово в слово повторил слова своего старого дяди по отцу. Он сказал:

– Свобода – не для человека! Она – для никому не нужной твари. Слава – вот причина стремления к богатству и знаниям. Слава – это не только поклонение земных людей, это воля Богов. Человек, добившийся славы, – это выразитель и вершитель Божественного замысла!

Замолчали и рабы, и свободные люди. Замолчали на мгновение прибрежные волны.

– Не-э-эт! – воскликнул вдруг Ханай. – Я не отдам его, этого златоуста!

– Он куплен! – возразил меднолицый торговец и положил руку на голову Илдэгиса. – Пусть поживет и поймет, как далек он сегодня от истины… Запомните слова Хасана!

* * *

Корабль Хасана шел прямо на юг.

За двадцать дней путешествия Илдэгис впервые узнал, что такое шторм и усадка на мель, но корабль уцелел и мальчик остался жив. Наконец-то показались впереди по курсу земли Арраанские, находящиеся на другом берегу моря Абескуун. Владел ими султан Ирана. Здесь нашел свое место самый большой невольничий рынок. Товаром были воины и ремесленники, черные рабы для тяжелых работ и мастера редких рукоделий, писари и ученые.

Когда подошла колонна могучих рослых рабов, купцы обступили ее, спеша перебить друг у друга покупку и норовя приобрести для перепродажи по десять – двадцать человек. Однако Хасан не спешил, лицо его оставалось невозмутимым среди всеобщего галдежа и звона монет, среди разноязыкого гвалта и возникавших тут же склок. У Хасана уже был уговор с правителем Арраана Алпамиром о продаже всех двухсот рабов. И к концу дня, когда покупатели разошлись несолоно хлебавши, явился сам Алпамир в окружении угодливой свиты и десятерых охранников-нубийцев. Он оглядел ряды отборных и протянул руку Хасану:

– Я доверяю тебе!

– Нет для меня ничего дороже твоего доверия! – горячо ответил Хасан, медное лицо его просветлело, он довольно запыхтел.

Алпамир поднял руку. Сверкнули дорогие перстни на его сухих пальцах, и блеск самоцветов, как чары, поверг всех в оцепенение.

– Кипчаки! – заговорил Алпамир по-кипчакски. – Сородичи мои, выросшие на бескрайних степных просторах, обожженные солнцем и ветрами, выносливые и отважные! По воле Бога прибыли вы в эту благословенную страну, и прошу вас отныне не считать себя рабами! Отныне вы – воины великого султана!..

– …а-а-а-а-а! – раздалось в ответ как мощное эхо: это кричали бывшие рабы в приливе высокой благодарности и восторга жизни. Алпамир выждал отлива и снова поднял руку – мгновенно настала тишина: люди уже повиновались ему и не принадлежали себе, хотя и были объявлены вольными.

– Имя кипчаков – славное имя! – прокричал Алпамир. – Так не уроним же этой славы, доставшейся нам от предков!

– А-а-а-а-а! – кричали воины, а Илдэгис уже дергал пестрый рукав халата своего хозяина, и тот понял желание мальчишки. Он подошел к Алпамиру и шепнул ему на ухо:

– У меня есть и подарок для тебя… – и поманил пальцем Илдэгиса. – Умен, как старик, вынослив, как верблюд, самоотвержен, как перепелка в гнезде!

Алпамир лениво и презрительно глянул на Илдэгиса: в чем душа держится? Недовольно поморщился, но Хасан заговорил снова:

– Малую звезду на небе трудно разглядеть, Алпамир… Но поверь моему острому глазу!

Алпамир кивнул головой согласно, и судьба Илдэгиса решилась…

…И он стал впоследствии правителем этой страны.

Дети его и внуки разрослись в большой и могущественный род.

Они долго еще правили великой и благодатной страной Иран.

Они правили до нашего прихода туда.

Но кровь сильного и благородного человека не исчезает бесследно, и вот настали времена, когда благородство, ум и талант стали цениться еще более. И снова на черном ночном небе проступают яркие звезды, потом – созвездия, где острому глазу видна и самая малая звезда.

Перевод с якутского В. Карпова и Н. Шипилова

Книга вторая

«Когда под небесами следуют пути, будь на виду, а нет пути – скрывайся. Стыдись быть бедным и незнатным, когда в стране есть путь; стыдись быть знатным и богатым, когда в ней нет пути».

Конфуций. VI век до н. э.

Глава первая

Легенда о Бодончоре

О, несчастье!

Оно является опорой счастья.

О, счастье!

В нем притаилось несчастье.

Лао-цзы. VI век до н. э.

Печально, что каждый новый пришелец постигает этот мир заново и никакой чужой взрослый опыт ему не в урок – можно лишь внушить правила и обычаи. Этот человек, изначально кажущийся себе бессмертным, бесконечным, явно и тайно станет повторять все страдания и все ошибки живших до него, а потом мучительно желать передать свои знания близким, но – увы! Они пойдут по извечному кругу: будут приоткрывать крышку запретного сосуда и отпускать беду на волю, чтобы затем всю оставшуюся жизнь вычерпывать, собирать ее обратно в сосуд, открытый по ошибке, неосторожности или глупости, стирать, соскребать ее последствия, иногда ныть, опускать руки от бессилия, сетуя на бессмысленность жизни. Но все равно люди земные будут повторять и повторять этот напрасный труд.

Каждый осужден на самомнение и пустое любопытство, как и его прародители… И так из поколения в поколение, из века в век…

* * *

Так и сыновья легендарной Алан-Куо забыли предсмертную мольбу матушки жить в согласии.

Первое время после трудной, дарованной всевышним Господом Тэнгри победы над поучительно разрозненными тюнгкэликэми без господ и слуг, без начальников и подчиненных, воодушевились и обманулись, посчитав, что им уже не нужно разводить скот и мирно трудиться в поте лица, а следует лишь прибирать к рукам мелкие племена с их нажитым, которых не устраивали установившиеся взаимоотношения в мелких родах, не сулящие никакого будущего и перемен, которые жаждали большего и ради этого готовы были жертвовать всем. Но оттого, что влились в чужое лоно, мелкое сознание не переставало быть мелким, раздоры и взаимные разногласия же все росли. И вот все пятеро разбежались, позабыв слова Алан-Куо и свои обеты. Стали мыкаться по степи в поисках слабых жертв, но силы их в рассеянии были, как выяснилось, невелики. И Бодончор, единственный, кто пытался уберечь братьев от благоглупостей, понял, что эти попытки безнадежны, и приблизил к себе бесстрашных вольных бродяг – людей длинной воли. Им нечего было терять, они были закалены холодом и голодом, долгими воздержаниями от любовных утех – выносливость их не знала себе равных. Бодончор сколотил их в войско, а приближенных матушки Алан-Куо, покинутых братьями, разыскал и поставил своими советниками. Желая жизни лучшей, спокойной под солнцем, а не в сурочьей норе, он беседовал с ними о ближних и дальних землях, племенах, об уставе их жизни. Он научился пользоваться умом умных и силой сильных, а для этого тоже нужна сила ума.

Когда по степи загуляли молодые слухи о добросердечии и уме Бодончора, к нему притянуло людей, чьи достоинства не могли найти применения в племенном быту. Резвого коня можно загнать с пользой для дела, а можно и задушить его сердце подкожным салом, всю жизнь содержа в загоне. Степные люди шли к Бодончору под всякими предлогами и осознание этого доставляло ему самородную золотую радость. Он всем находил дело, ибо обладал великим умением Правителя правильно оценивать талант и достоинство каждого и определять его место в государстве.

А ведь в детстве его считали чуть ли не юродивым среди сыновей Алан-Куо, рожденных от света, что утром уходил в дымовое отверстие сурта, исчезал, словно желтый пес. Вот теперь он звал умных или умничающих братьев объединиться, звал в который уже раз, однако они просили у своего младшего одного войска, войска, войска…

Степь – это степь. Над колыбелью бесчисленных племен и народов бесконечно играют в догонялки то засуха, ввергающая всех насельников в крайний голод, то ледяные ветры и джут, убивающие скот, что тоже означает голод. Такая вот игра-хабылык[1], ведущая к погибели. Краткое весеннее буйноцветье – лишь припарка на незаживающей язве вечного страха перед голодом. Владения же Бодончора и его подданных эта кара словно бы обходила – они жили по-другому, нежели привыкли степняки, и делали общие запасы. Братья упорствовали на своем и ни в какую не шли на объединение, хотя и влачили жалкое существование. Бодончор тайно откочевал подальше от братьев, всюду неотступно следовавших за ним, не желая, однако, поступиться каждый своим первенством. Уже на них, ослабленных, сильные племена точили ножи, как некогда они сами на тюнгкэликов. Их уже теснили с пастбищ и угрожали местью. Как хищники набрасываются на ослабевшего, отбившегося от стада, так и чужие племена, сговорившись, напали на Бодончоровых братьев и разделили между собой их скот и людей.

В горячке Бодончор тут же хотел броситься на помощь братьям, но мудрые советники отговорили:

– Братья живы, а имущества у них небогато – все пустили по ветру. Так пусть же подумают на пустой желудок о твоих словах. Пустые кишки – лучший лекарь от дури. Нужно откочевать еще дальше! А когда воинственные племена успокоятся и ослабят охрану – мы их и проучим!

Так и вышло.

Через полгода об удалившемся Бодончоре забыли в степи, и ко времени наступившей жарыни воины стали избегать кольчуг и щитов, под которыми жестоко чесалось тело. Тогда Бодончор, двигаясь под покровом прохладных ночей, возник перед ними, словно кол из-под земли или молния, ударившая с ясного неба. Казалось даже, что врагам его лень обороняться – так они были подавлены и растеряны. Четыре рода под крылом Бодончора были отменными воинами и в том бою проверили свою силу.

Тогда старшие упали в ноги младшему, прося не давать их больше в обиду, а имущество – в трату.

– Будь нашим солнцем и луной, не отдавай на съедение степным разбойникам!

– Так вы же сами хотели уйти в разбойники! – делал вид, что удивляется, Бодончор. – Я освободил вас, и нечего теперь путаться у вас под ногами. Лучше поезжайте восвояси! Лучше убирайтесь восвояси! Вольному воля. Вот она перед вами, хоть на все четыре стороны! Опасно, боязно? Зато каждый сам себе владыка.

– Разве ты хочешь, чтобы мы были слугами в захудалых племенах? Разве тебе не дорого твое доброе имя?

– А что у меня за имя такое? Ведь я – худой Бодончор, некогда лишенный наследства своими же родными братьями ввиду недоумия!

– Забудь об этом, – устыдились братья. – Стань нашим ханом. Мы уговорим вождей всех племен нашего рода принести тебе клятву на верность, а слово твое станет для нас законом!

Путь был избран еще до рождения Бодончора. Путь, предначертанный всевышним Тэнгри.

Только ни он сам, ни братья его до поры не знали об этом. Знала Алан-Куо и следила за дорогой младшего сына из небесного своего сурта.

Никто не знал и о том, что близилась великая засуха десятого века. Где-то зрели великие перемены… Трагедия одних, триумф других…

Глава вторая

На распутье

Спят на привязи собаки,

Спит корова в теплой стайке.

Спи, малыш мой, спи, любимый,

Баю-баюшки, мой милый.

Коновязь – коню подруга.

Одинок колчан без лука.

Спи, малыш мой, спи, любимый,

Баю-баюшки, мой милый.

Отдыхает меч в ножнах,

Пыль дорог – на стременах.

Спи, малыш мой, спи, любимый,

Баю-баюшки, мой милый.

Мудрость жизни – у людей,

Слава – у богатырей.

Спи, малыш мой, спи, любимый,

Баю-баюшки, мой милый.

Баир Дугаров

Прошлой тревожной весной Джамуха окончательно отколол свое разнородное войско от обескураженных поражениями найманских сил и устремился на север Алтая. Под его водительством шли в набег пятнадцать мэгэнов-тысяч, и они завоевали два небольших и слабосильных племени хабханас и тюбя, что мирно ютились в бассейне рек Ийэ Сай – Енисей, что означает «материнское лоно».

Ни большой добычи, ни надежного пополнения с этой победой получить не удалось – племена, не ведущие войн, изживают себя: мужчины цепляются за бабьи юбки, но и юбку удержать не в силах, когда приходит захватчик и забирает их дочерей, невест и жен, обращая жилища в пепел, женщин – в рабынь и наложниц, мужчин – в безродных рабов, прислуживающих новым хозяевам.

Эти не имели тучных отар и овец, а коней держали только ездовых; верблюдов, ослов, мощных упряжных волов они и в глаза не видели, а кормились от реки и леса – ловлей рыбы и охотой. Всякий сурт жил наособицу, и эта их разобщенность позволяла Джамухе думать, что собрать из лесных племен единое маневременное войско в короткие сроки было бы попросту невозможно. Каждый отдельно взятый из юношей и мужей был привычен к тяготам кочевой и дорожной жизни, сноровист в излюбленном занятии добычи рыбы и зверя, но из них невозможно было сколотить мало-мальски управляемые отряды, а организованность в войске главнее одиночного умения, сноровки. Да и военного азарта в лесовиках не наблюдалось, а мир их был ограничен невидимыми стенами умения довольствоваться малым и видимыми стремнинами быстрых холодных рек, бегущих на север, буреломными лесами, восходящими в скалистые горы, куда, возможно, ушли самые крепкие и многочисленные из родов, населяющих эту местность. Джамуха смутно пожалел о допущенных жестокостях своих наймитов и сотоварищей. Дурная слава легче самой быстрой крылатой стрелы и собрать рассеянные по тайге и горам племена, чтобы присоединить их к воинству, было не по силам Джамухе.

Люди, раскинувшие стан ниже по горному склону, жгли костры, и белесый дым поднимался к Джамухе, пощипывая его глаза, привычные к дыму. Может быть, это призрак слез, и не дым ест их?.. Разве эта малая и бесполезная победа не похожа на большое поражение? Но кто над ним, кроме Господа Иисуса Христа?.. Андай. Тэмучин-андай торжествует и смотрит презрительно на бывшего своего сподвижника светлыми крапчатыми глазами. Тэмучин, который никого не терпит на своем пути, но в то же время попутно укрощает пламя вражды, и на которого люди не таят зла… где набрался он небесной мудрости?.. Он разметал род джуркинов, но лучшие воины из них присягнули ему. В прошлом году до Джамухи дошли слухи о восстании мэркитов, которые по своей воле присоединились к нему, Тэмучину, после победы над найманами. И это восстание заглохло, как затихает в детском кулачке ловко пойманная навозная муха… Просторная спина у андая, широкая, как море Байхал, прячущее в себе буйных духов водной стихии. Джамуха не раз видел, как светлые глаза Тэмучина темнели от гнева и сдерживаемой ярости, но и вода в котле кипит, а стенки его остаются гладкими: андай давал страстям отстояться, уйти в осадок, в ил. А ил этот становился на редкость плодоносным – на нем, похоже, возрастали сады великой Империи и давали тень успокоения каждому, кто бросал сюда семя.

«А зачем же я?… – Голова Джамухи покоилась на седле, брошенном на молодую поросль травы, и взгляд был устремлен на вершины гор, на гордую седловину, где всадником был тойон Тэнгри – Бог Чингисхана. – Его мать Ожулун, говорят, завела еще одного приемыша… Зовут его Борогул, родом из джуркинов… Вокруг Тэмучина родные и сводные братья, множество детей… Я один, как отверстие сурта! Кто и за что меня проклял?.. Я один, андай…»

Джамуха простонал, не боясь, что его услышат. Он вспомнил свою жену девушкой, подобной весеннему цветку мака в степи, готовой к любви и послушанию, к боли и материнству – второй земной жизни всякой здоровой женщины. Вспомнил разбитый печалью Джамуха и то, как однажды ночью жена засмеялась во сне удивительно звонко и безмятежно, как и в юности не часто смеялась. Где была в тот момент ее душа, отягощенная пустым цветением тела, так и не давшим плодов? Жизнь кончена, бедная моя подруга! Именно в ту недавнюю ночь Джамуха увидел край пропасти и сухое дерево на этом краю… Богиня Иэйиэхсит – хранительница матерей – так и не повернулась к ней с ласковой улыбкой на божественном лике. Не помогли шаманы Хутуха и Баяруг, доставая свои белые камушки из сумок, омывая их горной водой и вздымая камушки к духам. Не помогли удаганки-знахарки, камлая над сухими травами, возжигая их и окуривая сурт Джамухи. И жизнь в этом среднем мире пуста, если человек не оставляет потомства. Бедная Ача-хотун! Уже и не помнится, когда светлело ее лицо в улыбке, когда звенел ее смех, хоть одним своим переливом напоминающий тот смех во сне. Еще в юности, понял вдруг Джамуха, на ее прекрасном личике лежала печать глубокой, все затмевающей скорби, и эта проступающая сквозь улыбку скорбь делала девушку еще более желанной для Джамухи: он хотел сделать Ача-хотун счастливой, самоуверенный жеребчик! И получил судьбу, в объятьях которой стонет от жалости и нежности к пустоутробной жене! О, сколько нечисти, уродов, пресмыкающихся перед силой, загрязняет подсолнечный мир! О, почему он, сильный Джамуха, вынужден притворяться веселым и смешливым в присутствии жены, чтобы не ранить ее терпеливое сердце даже намеком на то, что жизнь не удалась? И она, все понимая, принимает его игру: так и оберегают один другого, как две усталые лошади, уложив головы на шеи друг друга, хвостами отгоняют больно жалящие мысли. Вот и сыновья Мухулая будут служить Чингисхану, которому даже цзиньцы присвоили титул Джауд Хури – миротворец – не смешно ли?

Небо начинало светлеть.

Джамуха встал, поднял с земли седло и побрел к сурту успокоенный, словно додумал какую-то важную мысль до самого ее излета. Шатер был установлен у подошвы горы, и у выхода, обращенного на юг, крепко спал караульный. Он стоял, опершись на древко копья, и, уложив голову на кулаки, крепко державшие древко, похрапывал. Его юношеское щекастое лицо безмятежно улыбалось Джамухе. Отсечь ее, эту глупую голову?.. И – что? Почти половина людей, которых он увел за собой после отделения от найманов, рассеялась по пути. Кто умышленно, а кто выбившись из сил, но ясно одно: первыми соображают отделиться наиболее сметливые, проворные, быстрые на подъем. А среди оставшихся преобладают такие, как этот караульный – сони, тугодумы и неумехи – из чего выбирать? Все. Лучшие времена позади… Они там, внизу, где уже журчат талые воды и зеленеет степь, наполняясь гомоном солнцелюбивой живности. А здесь Джамуху окружают нависающие лесистые горы – мрачная, гнетущая душу сторона, где еще долго будут держаться снега по расщелинам. Лошади едва пережили эту зиму в снегах, и надо стоять здесь, пока не войдут они в силу после тебеневки.

Джамуха еще раз обошел вокруг спящего караульного и решил не будить того: разбуди – нужно наказывать, и наказывать строго, но до строгостей ли сейчас и поможет ли это наказание сохранить боеспособность войска? Спи, дурачок, спи, пока вблизи нет того, кто может оставить эти глаза закрытыми навечно, всего лишь раз взмахнув мечом… Там и отоспишься, если птицы глаза не вылущат.

Возраст ли это, но Джамуха становился все более беззащитен от мыслей о смерти и был не властен над ними. Он не то чтобы боялся смерти, но от ее дуновения ощущал что-то вроде магического обмирания своей жаркой и жадной до жизни души.

И не страх, не жалость к себе ужасали, а пугало то, что потерялась дорога, бывшая прежде ясной и широкой, как большие звездные тропы в хорошую для звезд ночь.

Он чувствовал себя большим человеком, он и был таковым, а потому брался за дела, в которые верил безоговорочно и безоглядно. Однако мог ли он решать только за одного себя, будучи военачальником? Нет. Увлекаемый интересами окружения, он, Джамуха, часто впутывался в чуждое своим интересам дело. Вот и приходится всю жизнь терять себя, возвращаться к тому, от чего бежишь, чему сопротивляешься. Будь ты хоть каким чистым и простым душою, все равно болезни и страсти окружения опутывают помыслы, передаются, как тарбаганья болезнь, липнут гнусом – и вот ты становишься предателем, ни разу не предав, обманщиком, не обманув, лжецом, не солгав… Вот они, горе и сожаление! Когда лучшая часть жизни позади, оказывается, что жил не по своей воле и желанию, а лишь глупо следовал чужому велению и начинанию. Так узнаешь конец, не ведая начала. Не так ли воспользовались его честолюбием Тогрул-хан, Тохтоо-Бэки и Сача-Бэки, превратив Джамуху в гончего пса кэрэитов и мэркитов, в бьющего сокола найманов? Не он ли, приняв за свою чужую ненависть, обратил копье против Тэмучина? Не он ли, Джамуха, кичился своей свободой от чужой воли, ставя свою волю превыше любой другой, живой или мертвой, но что это – воля? Свобода? Захотел – ушел, решился – сделал… Не так ли поступает неразумный еще ребенок, пачкая все подряд или входя в реку на нетвердых ножонках?… Непостижимым законам мироздания нужен жесткий закон жизни человеческих сообществ, который может постичь каждый человек и добровольно подчиниться ему, чтобы чувствовать себя свободным внутри этого закона. Иной свободы нет, есть лишь слова о ней, которые от многократного оборота теряют изначальный смысл и превращаются в свою же противоположность. Так стали противоположностью они, Джамуха и Тэмучин, побратимы-ханы, по-разному постигающими суть свободы, а посредине – жизни и судьбы многих и многих. Верно говорят мудрецы: с кем поведешься, с тем и судьбу разделишь.

Тот мальчишка, что выкапывал корни съедобных растений и ладил удочки на рыбу; тот, который прятал слезу над издохшими овцами, не зная чем, кроме ягод дикой рябины, накормить мать, сестер и братьев, когда скрывался от Кирилтэя – он уже тогда говорил Джамухе:

– Наша степь велика, и правят в ней десяток мелких и безмозглых ханов… Они не признают стыда и правды, как Кирилтэй… Ради жирного куша они плодят клевету, слухи, вражду между людьми и народами, потому что только война дает им этот кусок… Они попирают обычаи и нравы народов, выпестованные веками кочевой жизни, пресмыкаются перед сильным и помыкают слабеющими. К чему это ведет? Где конец этому самоистреблению? Он – в единстве перед лицом высшего закона… Это и есть свобода! Но кто, какой божий посланник, наконец, установит этот единый для всех закон, где же он?

Так говорил в их первую встречу сын Джэсэгэя-Батыра, и его плечи под овчинным тулупом подрагивали не то от холода, не то от волнения. С ледяной глади Онона несло снежной взвесью, а войлочные сапоги Тэмучина порядком поистрепались – он крепко сжимал ногами бока своей кобылки, грея ноги. Тогда Джамуха, сын вождя джайратов Кара-Хадана, угостил подростка сушеным мясом из своего дорожного кожаного мешка и сказал, как может сказать тринадцатилетний взрослый сопляку-одиннадцатилетке:

– Решившись однажды подчиниться кому-то другому в этом срединном мире и жить по его указке – разве это достойно ханских детей! Что это за высший закон?.. Что можешь знать о нем ты – изгой, не брезгующий есть сусликов и кору деревьев?

– Я ем то, что могу добыть. Я ем, чтобы не умереть с голоду и сохранить род, – и он протянул недоеденное мясо Джамухе. – Возьми, я могу обходиться без него.

– Я рад, что встретил тебя… – отводя его руку, начал Джамуха, но Тэмучин перебил:

– А высший закон тот, которому подчиняются звезды на небе и по которому они исчезают с восходом солнца… Тот, которому подчиняются реки, убегая строго на север… Тот, непостижимый рассудку мудреца, по которому муравьи возводят свои крепости… Птицы летят на гнездовья, рыба идет на нерестилища… Людям нужно найти свое место внутри этого закона… И только тот, кто предугадает и предвосхитит неумолимый и верный ход этого закона, будет победителем.

Он сунул остатки мяса под седло, чтобы не обидеть нового и единственного друга, сказав:

– Отвезу мяса Хасару…

Может быть, уже тогда, научившись заботиться о сородичах, он понял смысл ханской свободы, отличной от свободы простого воина или скотовода?.. Поддавшись соблазну вседозволенности, Джамуха на склоне лет превращается в хана-бродягу, бежит и теряет тех, кто безоговорочно следовал за ним и его знаменем. А что же андай Тэмучин? На просторах Великой степи он становится единственным владыкой. Еще пылят по ее окраинам смятенные остатки мэркитов Тохтоо-Бэки и найманов Кучулука, но эту пыль легко осаживает быстрое время, относит свежий ветерок: все, кто не с Тэмучином, – обречены.

* * *

«Как этот день похож на тот, когда мы впервые обнялись по-братски… – заметил Джамуха, глядя на холодные слоистые облака. – Но эта холодная весна как проклятие, а та была полна надежд!»

Какое-то несчитанное время Джамуха еще постоял, с отвращением глядя на вялые струйки дыма, вьющиеся из суртов, погруженных в снега и раскиданных внизу по долине.

Мало осталось и людей, и скота. Три племени, каждое из которых ушло и увело по мэгэну, угнали с собой стада, и пошли слухи, что андай Тэмучин принял их как друзей и даже не разоружил. Это говорит о нечеловеческой выдержке Тэмучина.

Во многих на войне вселяется дух илбис – дух кровожадности, приносящий помутнение рассудка, и Джамуха знал это по себе, часто срываясь в бездну темного безумия.

«Это я заживо сварил в кипящих котлах наследников вождей рода чонос, а такого на степных просторах не видало дотоле ни одно око… Я сварил их, как диких уток, которых привозил некогда в сурт бедного Тэмучина! Что кричали они в предсмертных муках? Они проклинали меня… Это с тех пор, однако, меня остерегаются вожди! И никто не придет ко мне с повинной, как идут к Тэмучину, а он, похоже, искренен, когда объявляет о забвении всех прошлых обид и измен – время подтверждает это, и его слову верят…»

Имя Джамухи – стрела, потерявшая оперение.

Имя Тэмучина – стрела со свистящим наконечником, сеющая панику в рядах недругов.

«Тэмучин с основным войском не стал возвращаться в родовое стойбище, а зимует у южного подножья Алтая – значит, он намеревается добить остатки беглых мэркитов и найманов… Он хочет обезопасить себя от возможных предательств со стороны бывших подданных найманов: пока жив родовой хан – мысли его бывшей челяди могут повернуть вспять. Их обычаи на их стороне, а Тэмучин чтит старые традиции. Не то что мы…» – грустно усмехнулся Джамуха и, облегченно вздохнув, сильно хлопнул спящего часового по плечу.

Тот проснулся, едва не упав на четвереньки. Шапка с его головы слетела, а руки искали ее на голове, ероша косицу. Глаза увлажнились от ужаса и стыда, рот раскрылся в немом крике.

– Караулишь? – спросил Джамуха.

– В-в-а…в-в-в-а-а…

– Карауль, карауль, – успокоил его Джамуха и вошел в сурт.

* * *

Днем прибыл вестник от лазутчиков.

Болтонгой, известный выносливостью и скороходностью, отмахал на своем столь же выносливом коньке расстояние почти в двадцать кес[2] и преодолел несколько каменистых гряд всего с одной ночевкой в пути. Он повесил оружие у входа и сбросил на пол шубу, что была шерстью наружу. Джамухе показалось, что от разгоряченного тела вестника сквозь кожух шел пар, когда он стал говорить о перемещениях войск Тэмучина.

– Два тюмэна прошли прямо на запад. Похоже, преследуют найманов…

– Где сам?

– Кто сам?

– Сам хан с ними?

Болтонгой сделал обиженный вид:

– Как узнаешь? Все на их стороне, заелись! Чуть приступишь с расспросами – уже глядят с подозрением: не чужой ли? А мы в снегу по усы да за голыми скалами на ветру следили за тумэнами… Хорошо в последние-то дни пригрело, оттепель пошла и следов наших стало не видать – опал снег…

– Опал?

– Хорошо опал, – подтвердил Болтонгой.

– Хорошо бы голова твоя бестолковая опала! – рявкнул Джамуха. – Вы что, по пустоши бродили?! или в тех местах нет одиноких рыбаков, болтливых старух? Там нет охотников, каждый из которых имеет уши, глаза и язык? Чем вы занимались, скажи, глупая твоя голова!

Небольшое тело Болтонгоя замерло в дверном проеме, словно вытянувшись в струну. Он потеребил усы и, глядя в переносье гур хана[3], твердо сказал:

– Его не предают – так получается…

Теперь Джамуха отвел глаза, чувствуя всю определенность услышанного и несостоятельность своих требований к разведке. Он отошел к очагу, присел на корточки перед тлеющим валежником. Мысли его легко отлетели в прошлое, туда, в верховья Онона, где собирались войска для похода на мэркитов и где все они втроем: Тогрул-хан, Тэмучин и Джамуха – были охвачены острым предощущением победы и триумфа. Тэмучин же не только надеялся освободить Бортэ, но и сплотить людей. Даже молодые пастухи, что присоединились к новому молодому вождю в надежде обогатиться в набегах, и те казались опытному Джамухе не такими уж новичками. Они охотно подчинялись Тэмучину, хладнокровно перенесли переправу на плотах через Хилок. Средь них не нашлось паникеров и отступников – чем сплотил их андай?

– Не предаю-у-у-т? – делано удивился Джамуха, оборачиваясь к своему лазутчику и подзывая его к себе. – Что ж он, по-твоему, колдун?

Болтонгой с облегчением отметил перемену тона гур хана и заложил большие пальцы рук за потертый кожаный пояс, снимая тем самым невольное напряжение мышц. Он сказал, подходя к очагу:

– Его шаман Тэб-Тэнгри – очень сильный шаман.

– А-а-а! – отмахнулся вяло Джамуха. – Шаман может предвидеть ход событий, но не в силах изменить его…

– Кто его знает… Какой-то секрет, я думаю, есть: мы же годами ищем доверия, а чуть стоит расслабиться – нас предают! Что думать, гур хан? Андай твой пошел далеко в полководческой науке… Мне удалось узнать, что за несколько дней до прибытия основного войска высланные вперед сюняи уже готовят места ночевок, пастбища и корм для лошадей, облавную охоту или запасы еды… Они же и заранее ищут годные для продвижения вперед перевалы, дороги и броды… Как ты это назовешь?

Джамуха сидел молча и недвижимо.

Болтонгой продолжил, не в силах остановиться – так оступаются на темной тропе:

– Все это я видел своими глазами… Это правда. Или нужно кривить душой, чтоб угодить тебе, гур хан?

Джамуха снова промолчал. Огонь играл на толстых золотых пластинах пояса, который в том походе надел на него Тэмучин. Пояс этот был взят андаем в шатре поверженного Тохтоо-Бэки. «Не тесен ли он тебе, храбрый Джамуха?» – вдруг услышал он в себе голос Тэмучина и вслух ответил:

– В самый раз!

– В самый раз? – переспросил Болтонгой озадаченно, не получив прямого ответа на свой вопрос о душе. – Лгать тебе? Чтоб тебе понравилось?

– Я не призываю тебя лгать, – встал во весь рост Джамуха. – Но никому – слышишь? – ни одному зайцу в степи об этом не рассказывай. Надо крепить боевой дух войска… Еще не все потеряно, а судьба переменчива. Ничего не говори ни одному из тойонов, иначе вскоре загудит весь курень… Люди устали от этой непривычной местности, гнетущей душу и дух степняка… Устали, может быть, без боев, от уклонений и бега в неведомое. Им нужна простая цель!

Он ударил кулаком по кулаку. Как бы верша мысль и закрепляя ее, вступая в привычную и понятную жизнь. И, хотя он отвернулся от огней очага, в его глазах, смотрящих прямо на Болтонгоя, играли живые огоньки.

– Сколько тебе лет?

– Семнадцать, Джамуха, – с невозмутимо-каменным лицом отвечал юноша: он был готов ко всему, и это нравилось Джамухе. Он ценил в мужчине невозмутимость и выдержку.

– Кто твои родные? Живы ли?

– Отец погиб в битве с мэркитами. Остались мать и сестренка, чуть моложе меня.

– Лицом ты похож на Хопсугула-тойона…

– Хопсугул-тойон был моим отцом.

– Он был одним из лучших воинов в нашем роду джаджират! – сказал чистосердечно Джамуха и заметил, что не так уж бестрепетен Болтонгой, если на его юном лице засветился румянец смущения. – Лучшие идут первыми и первыми же попадают под топор войны… Из твоего донесения я понял еще и то, что ты умеешь средь большого птичьего гомона услышать запевалу… Ты можешь стать таким же великим воином, каким был твой отец Хопсугул-тойон, но всякое военное ремесло может развиться в человеке только при настоящем вожде.

Джамуха взял юношу под локоть и провел его к войлочным подушкам, на которых обычно восседали тойоны, приглашаемые на курултай. Оба присели друг против друга.

– Вот так-то, – сказал Джамуха, словно бы мысленно охватывая весь будущий разговор и уже ставя на нем точку. – Слушай же меня, Болтонгой.

– Слушаю, – порываясь встать перед гур ханом на колено, ответил юноша, но Джамуха легким толчком в плечо усадил его на отведенное гостю место.

– Много сделал для меня славный Хопсугул-тойон. Он старался возвысить мое имя, приумножить мои богатства и мое влияние, сам возвышаясь вместе со мной. Когда он погиб, то выяснилось, что ценой своей жизни он повернул ход сражения в мою пользу. Могу ли я позабыть такое, как неблагодарное животное? Из вождя малого джаджиратского рода я превратился в гур хана. Вырос и ты с тех пор, как он погиб, и стал моей стремительной стрелой, моей хитрой лисицей и бьющим соколом. Мои враги давно нашли бы способ расправиться со мной, но я не стал богат, мои богатства не соблазняют их, а такие, как ты, надежно защищают меня, хотя мы и превратились в беглецов, чьи убежища – каменные щели… Я в капкане, и назад мне ходу нет. Говоря о настоящем вожде, я имел в виду…

Болтонгой, кажется, потерял дыхание, когда гур хан сделал мучительную паузу.

– … Чингисхана. Говорю тебе: уходи от меня, обреченного, к нему. Там ты вырастешь в большого тойона.

– О-о-о! – округлил рот и глаза Болтонгой: он испугался того, что услышали его уши. Может быть, гур хан испытывает его преданность? Юноше и в голову не приходила мысль об измене. О самой возможности другой, иной судьбы…

– Нет, нет, гур хан! – заговорил он, стараясь не горячиться. – Я не уйду, пока есть ты: хан для воина – это судьба, это отец и мать! – так меня учили. Даже думать о таком – все равно что плевать на могилу отца!

Джамуха не был бы гур ханом, если б не мог остудить юношеский пыл, подобный тому, что начинал охватывать молодого воина, сидящего возле. Ему даже не нужно было напрягать мысль и облекать ее в высокие слова, чтобы убедить собеседника – сына своего боевого товарища – внять приказу вождя: так мощный лев, лениво ударив хлыстом хвоста по своему мускулистому телу, дает зарвавшемуся сеголетке представление о раскладе сил.

– Если то, что ты сказал – закон для воина, если хан для тебя и отец, и мать, то делай так, как я велю…

– Слушаю гур хан, – склонил голову Болтонгой, но в голосе его Джамухе послышалась сдерживаемая обида. – Ты гур хан, твое слово – закон. Скажешь умри – умру, скажешь иди – пойду…

– Завтра с рассветом отправляйся в путь. С собой возьмешь мать и сестренку. Держите прямо на юг. Думаю, тебе не составит труда отыскать войско Хорчу-тойона и ты не забудешь при его поисках об осторожности. Не нужно, чтобы вокруг тебя роился туман домыслов и чтобы в тебе заподозрили шпиона. Ты знаешь, кто такой Хорчу?

Не поднимая головы, Болтонгой ответил:

– Это тойон менгетей из нашего джаджиратского рода… Исправно служит Чингисхану…

– Так. Назовешь ему мое имя и скажешь: «Брат мой из братьев, тойон Хорчу! Болтонгоя, который передаст тебе это поручение, отправляю с надеждой, что ты сделаешь его своей правой рукой. Меня же одолели худые предчувствия и мрачные предсказания. Я боюсь не за себя, а за судьбу рода. Так стань здешним джаджиратам защитой и надежным укрытием – они не подведут тебя, как и ты, некогда подаренный мной своему андаю, стал моей гордостью. Пусть Господь Бог Христос помогает тебе, а мне уже ничто и никто не поможет!» Я сказал!

– Ты сказал – я услышал! – пробубнил, вставая, Болтонгой, и Джамуха удостоверился в услышанном, заметив в глазах юноши отчужденность, какая бывает у еще живых, но уже тронутых крылом смерти, раненых или обиженных насмерть…

Да и в душе Джамухи, словно кровоточащей все это время скитаний, в душе, из которой он только что вырвал еще одну живую частичку, уже начинала образовываться ткань отрешенности от срединного мира.

Он рванулся было обнять Болтонгоя, но побоялся боли, которую может нанести это человеческое движение души, надорвав тонкую ткань потусторонности и самоотрешения.

– Спеши! – сказал он, указав на выход из сурта.

* * *

Пришла нежная оттепель, задули теплые ветры, стал таять снег выше долин, а вместе с ним таяла и численность войска Джамухи. Неведомо как, слухи о том, что войско Чингисхана прошло мимо, преследуя обескураженных мэркитов и найманов, достигали становища и вымывали его плоть, обнажая скелет, уже явственно видимый внутреннему взору гур хана.

– Джамуха гур хан, мои нукеры готовы поотрубать головы беглецам, – бодрил коня Маргай-тойон, и конь его делал свечу, готовый к изнурительной скачке. – Прикажи: обезглавим вожаков-предателей, а остальных плетьми пригоним в орду!

Любимый конь Джамухи с черной полосой на спине, словно проникаясь мыслями всадника, только переминался с ноги на ногу под седлом и вяло помахивал ухоженным хвостом.

– Оставь им их головы, – отвечал Джамуха. – Пусть теперь отвечают за свои головы сами.

– Да как же так?! Глядя на них, и остальные разбегутся, а?

– Я никого не держу силой: кто хочет – пусть уходит, путь открыт и степь им войлоком! – он глядел на пепелища бивачных костров и осиротевшие коновязи – и это итог его жизни?

Но объезжавший с гур ханом становище старый воин Маргай-тойон не спешил верить словам вождя: он не единожды переживал подобные спады в настроении Джамухи и знал, что тот – не чета простым смертным. В нем жило могущество духов, а с этим нужно родиться, как с линиями на ладони. Один крик гнева такого избранника небес способен поставить на колени целые тумэны врагов – Маргай-тойон всем сердцем верил в это. И он ли один? Вожди всех племен, собравшись на совет против Чингисхана, подняли над собой на белоснежном войлоке именно Джамуху, а не кого-то другого, чьи возможности имеют человеческий предел. Кто-то из союзников уже пожалел о присяге и нарушил ее – не рано ли? Но тот ли Джамуха едет сейчас рядом с Маргай-тойоном и печально озирает тревожное становище, которому придает видимость прочности лишь белый ханский шатер у подножия горы? Этому ли человеку была принесена клятва верности? Такие мысли могли завести далеко, и старый воин тряхнул головой, как при умывании лица холодной водой горной речки, плюнул на ветер слева от себя в маску духов смущения: не-е-эт! Джамуха это Джамуха… И никто не скажет, что он надумал, дабы обернуть поражение победой.

Вот гур хан поднял руку и произнес:

– Снег опал – не пора ли устроить облавную охоту?

Радостью отозвались эти слова во всем существе Маргай-тойона.

– Хоп! – ответил он. – Дадим нукерам порезвиться!

– Собери два-три сюна… Остальные тоже пусть отправляются на охоту, но охрану стана усильте. Известите всех, кто живет отдельными станами: чадаранов, хатагы, салджетов, дюрбенов и унгуратов – пора охоты! – и Маргай-тойону показалось, что конь Джамухи заиграл под седлом.

– Уруй! – сказал он еще раз, подчеркивая свою готовность исполнять и действовать. – Когда выступаем?

– На рассвете!

* * *

Ача-хотун произрастала из корня древнетюркских ханов.

Иссыхала тонкая ветвь векового дерева, и в скорбной устремленности своей бездетной жизни она часто приходила к мысли: уж не отголосок ли ее судьба той тяжкой поступи предков, которая на необъятных просторах матери-земли растаптывала судьбы целых племен и народов?.. Горят небесные костры – Стожары. Отошедшие в иные миры люди становятся видимыми и невидимыми глазу звездами, а когда они падают – не есть ли это знак того, что наконец свершилось неведомое возмездие из глубины веков и на земле чей-то род прервался?

Прошла первая огневая охота после долгой зимы, и люди, сидящие у сытых костров, едят уже не сушеную баранину с подсоленной водой, а сочное парное мясо диких оленей и их детенышей. Ача-хотун едва не плачет: ей жаль детенышей и жаль Джамуху.

«Если бы он взял в жены другую! – печалится ее болящая душа. – Она родила бы ему кучу детей, и норов его изменился бы в отцовстве! Иной тропой направил бы он коня своей судьбы… И люди-изгнанники, что сегодня свежевали первую добычу весны, не боялись бы произнести слова о будущем, словно понимая, что общего будущего у них нет… Нет – потому что их вождь не стал отцом своему сыну, а значит, и им. Он остался мальчишкой, а виновата в этом я, Ача-хотун! Мой муж храбр и бесстрашен, он – истинный полководец, а не Чингисхан. Но андай, с детства приученный заботиться отцовскими заботами, умеет подчинить себе великих воинов, как малых детишек: кого игрушкой славы, кого умным словом, кого мыслью, летящей дальше самых легкокрылых стрел… Мой же любимый – изгнанник!»

Она слышала звучание струн хура, от которого затрепетала, как девчушка, на ухо которой шепчет запретные слова красивый раб-иноземец. Она знала, что люди, пирующие у костров, попросят ее спеть им, справедливо считая ее пение волшебным, и была готова запеть. Тогда река полной тишины станет безбрежной и никто не знает, куда откочует песня ее горькой и светлой печали. Не к тем ли небесным кострам, где еще не зажглась ее метка и еще не скатилась к земным кострам, возле которых еще десятилетия и века будут предаваться кратким земным радостям обнадеженные люди.

Ача-хотун взяла хур и запела.

Люди встали у костра плотным кольцом, околдованные ее голосом, который хотелось потрогать, как диковинную птицу, как сочную степную траву, как серебряную иглу, в ушко которой вдернуты разноцветные нити. Но что за чудо человеческий голос, если в нем нет стона и плача, нет стенаний, подобных шаманским, а душа слушающего пение не готова исторгнуть слезы. Уж не слеза ли – зародыш песни? Уж не песня ли – семя души певца, искусно вливаемое в чужие души и роднящееся с ними? Пой, хотун, пой… Пой, сирота! Расплескай до дна, опрокинь свою душу, в ней накопилось столько бессмысленных страданий и боли…

И лишь один человек казался невозмутимым – Джамуха гур хан.

* * *

Невозмутимость Джамухи была невозмутимостью канатоходца. По канату, натянутому над пропастью между смертью и жизнью, он шел, а пока шел – жил. Он уже не хотел, чтоб кто-либо следовал за ним, ибо раньше этот тонкий канат под ногами казался Джамухе широкой тропой от жизни к жизни, от подножия кургана – к его вершине. Иногда он мнил себя сильнее и могущественней всех, а нынче ему все чаще кажется, что есть Некто, по ладони которого он ползет, как божья коровка, а морщины и линии этой ладони кажутся ему горами, реками, долинами…

И в моменты небесных прозрений самый воинственный человек существом своим вдруг понимает все спокойствие овцы, идущей на заклание, – судьба ее предопределена свыше. Так зачем же многолетние мытарства и пролитая кровь, зачем трата сил на одоление судьбы и хитроумные маневры на пути к вершине власти? Кого ты наделил счастьем, Джамуха? Вспомни: когда Тэмучин еще не был ханом и даже главой своего рода, то лучшие и из живых людей – Джэлмэ, Мухулай, Хубулай, Боорчу, Джиргидэй, Най, Хулдар, равных которым нет по Степи, – собрались вокруг андая, словно зачарованные высотой его помыслов, правдивостью души и силой поступка. А сколько тойонов приближал ты, Джамуха, снисходительно улыбаясь их недалекости и надеясь лишь на себя, на свою везучесть и сметку? Ткань вроде бы одна, да халаты разные: может быть, ты не умел видеть, Джамуха, и высшие силы играли тобой, как воздушные потоки играют китайским драконом? Ведь все те, кого приближал андай, делались словно бы выше собственного роста, преображались, как деревья после обильного ливня. Тот же Хорчу – разве он не обретался в последних из его конников? Вечно заикался, не мог выговорить слова. Так слепец не может вдернуть нитку в игольное ушко, и над ним потешаются жадные до развлечений нукеры… Это ты, Джамуха, тоже желая поразвлечься, отправил сие ничтожество к Тэмучину в подарок с поручением рассказать про тот свой сон и, если сон окажется в руку, то попросить у Тэмучина тридцать жен – не меньше. И что же? Андай принял того в свои ладони и теперь уже, говорят, назначил тойоном-мэгэнэем. А будь он у тебя, Джамуха, ты бы ему и арбана не доверил – ведь так?.. На каких же струнах людской натуры играет Тэмучин – тайна тайн! Его народ свободен и легок в управлении, он изгнал тебя из Степи, Джамуха, и ты не смеешь нынче даже сунуться туда. Ты прячешься в скалах со своим несчастным сбродом. Повинны ли эти поверившие тебе люди в том, что ты оказался слепцом и увел их, увлек на самый край пропасти и тьмы?

Долго стоял Джамуха поодаль от костра, глядя на лица людей в оранжевом полусвете пламени. Они пели его любимую песню:

… Пусть символы власти над нами горят,

Как свет, постоянны.

Ведь если два солнца в зенит воспарят,

Иссохнут аршаны.

Мы стражи аршана! Пускай за спиной

Казнь – участь любая.

Ведь если два хана царят над страной –

Весь род погибает…

Пусть стелется снова за конским хвостом

Дорожка тумана.

И видятся дали перед ханским перстом

Вольней океана…[4]

Что творит песня! Лица людей, забывших о лишениях, были спокойны, радостны. Глаза молодо поблескивали. Песня позволяла им ощущать себя единым народом, отличным от стаи диких животных или отары овец тем, что путь их освящен общей великой целью. Ах, несчастные! Что творит с вами песня! Но кто творит песню?..

Ача-хотун, не дождавшись конца песни, поднялась и незаметно выгребла из ее течения, из круга неровного света во тьму, где пребывал вельможный муж. Глаза ее – черные ласточки – еще не успели превратиться в ночных сов и она натыкалась на кусты и деревья, вытянув впереди себя руки, осязающие темную ткань ночи. С улыбкой подглядывал за ней Джамуха и когда она оступилась и повалилась в снег, кинулся на пташку высоколетным соколом, целуя родное лицо, глаза.

– И как тебе не ай-яй-яй… – смеялась она, опознав его по знакомым запахам. – Всю жизнь хлебать ту же самую похлебку… Целовать все ту же, которая пуста… Сеять там, где не взойдет…

– А тебе плохо?

Плохо ли ей? Плохо то, что межевой ручей между ними становится полноводной рекой отчуждения, ибо течение жизни не намыло в ней островков вечности – детей.

Ача-хотун сказала:

– Я нашла среди многих красивую и неглупую молодку… Она вдова – муж погиб во имя твое. Родители – мать с отцом – откочевали вечным кочевьем. Она согласна родить тебе, слышишь? Будем жить одной жизнью, не отказывайся от счастья, пожалей и меня, виноватую!

Волосы ее рассыпались по плечам и спине: так бывало всегда, когда она говорила о чем-нибудь с жаром и волнением. Джамуха оглаживал их, мял, целовал, но язык его не поворачивался молвить слово, и не было сейчас ничего красноречивей этого молчания – он не хотел жен, кроме Ача-хотун.

– Молчишь… – устало заключила она.

– Нельзя, – только и сказал Джамуха, словно плеснул масла в огонь костра: жена рывком высвободила из его ладоней свои волосы и встала на колени перед ним, лежащим.

– Разве твой Бог будет против рождения нового человека, скажи? Скажи, откуда ты знаешь мысли этого Бога?!

Свистящим шепотом, словно боясь, что его слова будут слышны на земле и на небе, Джамуха уже в который раз попытался объясниться.

– Ты знаешь, я крестился не сам… Меня крестил отец, а отца – дед мой. Сказано: если Бог не пожелает, ни один волосок с головы не упадет! Нет ребенка – значит, Бог не дал! Мы не можем идти против воли Небесного Отца, а он говорит, что многоженство – тягчайший грех! Видишь, я утратил благодать Божью, я гоним, бит, обесславлен! Я, может быть, скоро откочую на небо: на кого же мне оставить дитя и тебя? И ты бы присматривала себе нового мужа!

– О, глупый, глупый, упрямый мул-у-ул… – заплакала Ача-хотун. – Это твой Бог делает тебя из воска, из мягкой глины!

– Не искушай, – незнакомо произнес Джамуха. – Все мы – глина в руках господних… Все мы – прах на его босых ногах. И не нужно противиться судьбе, предназначению, замахиваться на то, чего не дано…

* * *

Для духоподъемности войска Джамуха с утра устроил облавную охоту. Из-за облачности ночью не было заморозков, и добычу взяли богатую.

Снег в тот день начал бурно таять, в овражках заклокотали яростные ручьи – весеннее варево природы. С этим приступом тепла завершилась нудная зимовка, истощенные духом и телом люди обретали резкость и щедрость движений, обнаруживали, открывали в себе торбочки со смехом и сыпали его в мир, где возгорались костры, вскипала вода в котлах и пахло горящим лапником, свежениной и лошадиным потом – всем всего хватало: и вареного, и жареного. Значит, можно отправляться на поиски удобного места для ночного привала, а мясники, что играючи разделываются с огромной тушей сохатого в одиночку, займутся здесь заготовкой сушеного и вяленого. Так думал Джамуха, когда подошел медведистый Улуга-батыр, от рыка которого облака роняли наземь влагу, а деревья – лист.

– Я собрал тойонов, гур хан, – пророкотал он, как далекий камнепад. – Все готово…

– Открой-ка рот, Улуга-батыр! – приказал Джамуха.

Исполнено.

– Наклонись ко мне!

Наклонился.

Джамуха внимательно осмотрел громобойную полость и удивился, сказав при этом:

– Врут люди… Все врут!

На лице батыра появилось угрюмое недоумение:

– Смилуйся, гур хан! Скажи мне: что они опять удумали, баранье стадо! Прости мне мое бабье любопытство, скажи!

– Болтали, что когда ты зеваешь, то в твоей глотке виднеется большой бубен, а вместо языка – било! – сказал без улыбки Джамуха, но Улуга-батыр не удержался, захохотал, и лошади опасливо косили глаза, не улавливая слухом источника звука, подхваченного эхом.

– Врут, – едва выговорил он. – Все врут.

– А скажи-ка, батыр: сколько дней отсюда добираться до Верблюжьей степи?

Камнепад мгновенно утих – Улуга-батыр смахнул его горстью вместе с обильной слезой.

– Небольшим отрядом, без груза, без поклажи можно за четыре дня, гур хан, – ответил военачальник.

– А трава в степи пробилась?

– Самая пора: сочная, мягкая, как язык оленя! Уж не решился ли ты, гур хан?

– А сколько уйдет на большое кочевье?

– Если пойдем все, то дней десять при хорошей погоде.

Вчерашние облака постепенно уходили по небесной глубокой синеве. По горным склонам уходил водою снег.

– Иди к людям. Ждите, – приказал Джамуха мягко. С его глаз упали шоры. Все показалось ясным и зримым, как прямая линия, проведенная кончиком сабли по влажному песку. Он знал уже, что скажет тойонам.

«Сородичи, – скажет он. – С тех пор, как вы избрали меня достойнейшим и вознесли над собой на белом войлоке, прошло двадцать лет и одна зима. Все эти годы вы служили мне верно. Знаю, что хан не должен склонять голову ни перед кем, но благодарность моя так велика, что я склоняю перед вами голову…»

Да, это так. Хотя хан, который слишком снисходит к своим подданным, не имеет будущего. Легкая хвала легко уходит. Но его тойоны чаще слышали от хана упреки, придирки, издевки во время походов, он чаще действовал камчой, нежели словесами, а они терпели и понимали. Поймут и нынче.

«Я жил как мог, бился с судьбой во имя процветания и благоденствия моего рода джаджиратов, со всеми примнувшими к нему племенами. Но силы мои на исходе, я иссыхаю и иссякаю, как иссохли и иссякли многие и многие из великих родов, что единовременно враждовали и правили на Великой степи, а теперь делят с нами судьбу изгоев. Не есть ли это попущение Господне? В силах ли короткий человеческий ум понять своеволие Божье? Не похожи ли мы на глупца, что подбрасывает вверх камень, надеясь закинуть его в облака и не понимая, что он обрушится на его же детскую головенку?…»

Итак, пора схватить судьбу за гриву.

Джамуха направился к тойонам и приказал им оставаться на месте под командованием Улуга-батыра.

– Сам я с несколькими сюнами поеду искать новое место для ставки. И еще раз подтверждаю устно: Улуга-батыр – моя тень, ваш единственный глаз после меня, его приказ – мой приказ! Все забудьте о склоках и распрях! Смутьяны, если таковые объявятся, будут наказаны жестоко. Все. Я сказал!

– Ты сказал! Мы услышали! – в смятении ответили тойоны, встревоженные дурными предчувствиями: зачем мы отправляемся на юг? Разве там не правит безгранично Чингисхан? Может быть, готовится нападение на его ставку, но какими силами, если в лучшие времена мы разбивались о стену Чингисхановых пик, как волны об утес, то чего ожидать сейчас, кроме позора?..

Улуга-батыр говорил, что на заре предстоит дорога, но умалчивал о том, что кроме направления, в котором нужно идти войску, он ничего более не знал, думая, как и все: где цель?

«Джамуха гур хан, объясни ты мне: зачем мы уходим в Верблюжью степь? – хотелось спросить ему. – Воевать или искать мира? Двадцать лет вражды – не много ли крови по дороге к миру?»

И Джамуха позже ответит своему военачальнику на эти вопросы.

«Для вас легче искать мира, пока я жив: все наши люди – те же самые монголы, веками терлись плечом к плечу с народом моего андая. Он поступит с вами, как отец с покаявшимися детьми. Я же – разговор особый… Пусть моя личная судьба вберет в себя вину каждого из вас, пусть большая вина хана впитает малую вину каждого моего нукера… Все поймете по прошествии времени, а пока идите и служите моему андаю так, чтобы восстановить честь рода джаджиратов. И ни с кем, кроме андая, не объясняйся».

* * *

«…Я сивый волк, родившийся в степи… Я ел вкусное мясо молодых животных, я их настигал, глупых и пугливых, но что делать, если ноги мои износились, глаза ослабли, и я не чувствую запаха ветра с северных гор и степей, лежащих у их подножия, но чувствую лишь запахи ветров, исходящих из меня, несчастный косоглазый! Был я юным снегом, укрывающим мои кочевья, был морозом, от дыхания которого деревья и стебли трав сгорали инеем, но вот чья-то весна становится моей кончиной! И уже не уйти обратно, тело мое растекается ручьями по ложбинам, чтобы впитаться в землю, а уж потом не снегом – паром уйти домой в облака… Горе…» – так думал Джамуха, обходя мягкой поступью ставку, что снималась в поход: кто-то готовил упряжь для быков, кто-то скручивал пестротканые и пуховые материи или укладывал в повозку черный, пропитанный салом и овечьим молоком войлок, или кипятил в котле снег, чтобы запасти в дорогу воду.

Джамуха искал младшего брата жены Ордой-тойона.

Тому еще не было и двадцати, но восемь лет назад он впервые принял открытый бой наравне со взрослыми – так рано возмужал. В норове его сошлись степенная тяжесть булавы, гибкость блестящего клинка и стремительная беспощадность степного смерча. Был ли он когда-нибудь беззаботным ребенком? В каком дупле ночная сова высидела этого беркута?

Люди, увидев гур хана, роняли все, что держали в руках, прижимали руки к бокам и низко кланялись. Никогда раньше ему не нравился этот чужой, китайский обычай, а нынче он принимал эти поклоны с благодарностью. Может, потому, что знал: в последний раз видит он своих нукеров и челядь, со многими из них прощается навечно.

Ордой-тойон, опершись левым локтем на меч, воткнутый в талую землю наподобие посоха, стоял и смотрел, как челядинцы разбирают его сурт. Лицо виделось пустым, а взгляд – неподвижным: он, не размышляя, вклинивался в ход боя и сечи. И в тайну ханских слов не пытался вникать даже на длину воробьиного носика. Боясь выдать лицом смятение и тревогу, он словно оцепенел.

– Гур хан! – встряхнулся он, увидев Джамуху уже в шаге от себя, и попытался спрятать меч в ножны.

– Отойдем в сторону, – сказал Джамуха, не дожидаясь конца бестолковых движений воина.

Встали на сухой валежник лицом друг к другу. Помолчали: младший, ожидая слова, старший, не зная, с чего начать.

– Я назначил тебе лучший мэгэн, – сказал Джамуха и замолчал снова, присаживаясь на валун. – Перейдете через Алтайский хребет и выйдете к устью реки Ийэ-Сай… Там много безлюдных мест… Береги сестру, как зеницу ока: она единственный на моем веку дорогой мне человек… Назвал бы счастьем своим, да вроде – горе мое, назвал бы горем, да вроде – счастье мое! Не оставляй ее одну на склоне лет, старайся с местными жить мирно. Если начнет тлеть – не доводи до пожара: или улаживай миром, или кочуй подальше. Избавляйся от сеющих сомнения и страх, обнаруживай их загодя и руби головы беспощадно, ты отныне – глава ставки. Советуйся со всеми, а решения принимай сам… Говори!

– А ты? – мальчишкой стал вдруг грозный Ордой-тойон.

– А я, батыр, порыскаю по горам Алтая: настают темные времена, но эта тьма не укроет нас добром – нужны надежные схроны. Послушай еще: в обшитой кожей арбе – три переметных сумы… В них золото и драгоценные камни. И еще: если настанет крайняя нужда, то Ача-хотун, твоя сестра, знает три места, где я положил клады. Но более всего дорожи войском. И последнее: не надейся, что я приеду да разберусь, да рассужу… Не жди. Все оставляю на твое разумение… Говори!

– Сколько сюнов ты берешь с собой, гур хан? – глядя на столь знакомое с детства лицо брата, друга и отца, которого нужно в один миг лишиться, спросил Ордой-тойон.

– Я беру два арбана.

– Два арбана?!

– Да. Два арбана. Небольшой группой легче и быстрее перемещаться.

– Когда уходите?

– После четвертого чая.

Замолчали, глядя в лица друг друга, и молчание становилось тягостным.

«Я сказал…» – услышал Ордой-тойон и ответил:

– Ты сказал, я услышал…

Затем в низком поклоне стоял до тех пор, пока из пределов видимости не исчезла спина гур хана.

Глава третья

Тэмучин

Война – отец всех вещей, отец всего.

Гераклит. VI век до н. э.

…Зима минула на диво незаметно.

Мужчины не баловались мелкой охотой и рыбалкой, как обычно, а от мала до велика словно срастались с лошадьми, упражняясь в скачках и стрельбе из лука. Этой зимой многие попротерли свои кожаные штаны о конские спины, но неустанные женщины и проворнорукие старухи все мяли и дубили, скоблили и сушили кожу для новых сапог, штанов, кроя и прошивая их нитями из крепких и гибких сухожилий; они чинили повозки и рожали детей, чтоб было кого возить в этих повозках, кроме все прибывающего скарба, войлоков и суртовых опор; они оставляли мужчинам время для того, чтобы те, поупражнявшись в военных тонкостях, вечерами могли поесть мяса у очага, обглодать вкусные кости и, высосав из них мозги, бросить кость урчащим собакам, что охраняют стада и помогают в охоте…

О, если б мог Тэмучин оборачиваться орлом и улетать за черту песчаной пустыни, чтобы знать, к чему готовятся джирджены-нучи, кара-китаи и онгуты, живущие там! Тьма незнания страшней, чем слепота глаз, а ведь если предположить худшее, то с четырех сторон могут навалиться на него четыре великие силы: после победы над Тайан-ханом волны слухов раскатились на все четыре стороны, а их откатом доносило: «Нужно удавить Тэмучина и его войско, пока они не натворили больших бед и не окрепли…»

Но куча камней иногда тянет больше, чем большой валун: у Тэмучина был Джэлмэ, а у Джэлмэ – его тайные соглядатаи и разведчики, в основном, в облике крупных и мелких купцов. Дела ближних и дальних соседей не были тайной для Тэмучина, так же, как и намерения шатких союзников, которые проведывал большой хитрец чербий Сюйкэ, видящий во тьме и слышащий, как далеко в степи проклевывает яичную скорлупу птенец перепелки.

Однако прошло три зимы, и чербий Сюйкэ ни разу не насторожил Тэмучина известиями о смуте среди найманов. Они постепенно растворялись в порядках Тэмучинова крыла. Они преследуют Кучулука в составе тюмэна Джэбэ, а в тюмэне Сюбетея аж три мэгэна найманов гонятся за мэркитами, но мэркиты – чужаки для них, Кучулук же – единственный и законный после Тайан-хана вожак. Понимая эту слабину, Тэмучин хотел было остеречься от доверия к их благонадежности и передержал их в глубоком тылу, сами найманские тойоны возроптали: не надо жалеть их животы, коли встали в строй… Да разве о жалости идет речь?

Ни от Сюбетея, ни от Джэбэ пока нет ни единого вестника.

Где они? Не сложили ли свои неокрепшие крылья под вражьими стрелами и не лакомится ли седой ворон их кровавыми останками? Это их первый дальний поход, и не к кому подскакать за советом и наставлением. А если Кучулук и Тохтоо объединятся и выступят встречь? Они быстро остудят два разгоряченных погоней тумэна.

Значит, нужно отправить сына Соргон-Сура, молодого Чимбая, для осады мэркитской крепости Тайхал, чтоб никто не мог просочиться из крепостных укреплений на помощь своим, чтобы ни гонец, ни почтовый голубь, ни свет тревожного костра не оповестил своих.

И Чимбай осадил крепость Тайхал по велению Чингисхана, взял ее в плотное, как удавка, кольцо. Одно войско сменяло другое день и ночь. И хотя Чимбай приказал не обстреливать укрепления, не метать в крепость китайского огня, не рыть подкопов и не подходить к стенам на расстояние полутора полетов стрелы, а тем более не иметь урона от вражеских копий, нашлись два лихача, кинувшиеся с боевым кличем на ворота Тайхала с востока. Однако оба были заарканены и казнены: их отрубленные головы виновато щерили зубы, лежа у ног палача. Об этом было доложено Тэмучину.

Он крепко держал в руках нити и, как опытный ткач, составлял из них картину бытия, как паук, плел паутину, зная, где и кто из врагов пребывает.

Но ничего не знал о Джамухе кроме того, что, отделившись от найманов, он бежал в сторону Алтайских гор с остатками войска. Джамуха – великий воин, он может грянуть как удар грома, что возвещает ливень с ясного неба. Алтайские горы простираются далеко и причудливо, в каждую лощину и темную пещеру не заглянешь глазами даже выносливых лазутчиков. Джамуха и его люди превратились, похоже, в камни и деревья.

Приближенные хана ненавидят Джамуху с пылкостью собак, лающих вслед бегущему верблюду. У них есть на это право, поскольку ни один из могущественных врагов Тэмучина не действовал так, по их мнению, вероломно, а хан все равно поминает Джамуху теплыми словами. Уж не околдован ли?

Но не приязнь ли Джамухи к Тэмучину и не верность ли андаю заставили его остаться хладнокровным в пылу минувшей битвы, забыть о своем крутом норове и покинуть боевые порядки найманов, тем самым поломав их окончательно?.. И это не трусость, не предательство – надо знать андая с его отчаянной храбростью и презрением к смерти, с его умом, которому нет равных, и вспыльчивостью, следствием которой всегда является глубокое раскаяние. Тогда он бывает беспощаден к себе, но никто не знает, чем обернется это раскаяние для его нукеров: не новым ли походом ради самого похода?

А каким шутником был он в ранней юности! Только успевай слезы от смеха со щек смахивать. Но как бы он нынче не пошутил, напав на Тэмучина, – тут уж будет не до смеха.

И Тэмучин отдал приказание войскам, которые расположены вблизи ставки, днем и ночью находиться при оружии.

* * *

Конюхами ведали младший брат отца хана Аччыгый-тойон с Бэлгитэем, и рвение их хан находил похвальным. Чтобы поберечь лошадей, без них обходились на зимних облавных охотах: таас уранхаи выстругали и выгнули лыжи, подбили их лосиным мехом и по хорошему снегу щедрой зимы далеко убегали за добычей. Насушили много мяса, наготовили много колбас из вареной крови, кишок и сохранили лошадей – крылья летучего войска.

Таас уранхаи – люди спокойные, простые и неприхотливые. Кроме ездовых лошадей, они держат в достаточной мере коров и оленей, питаются от рек и тайги, а горы знают так же хорошо, как старуха содержимое сундука. Они упорны ровно настолько, чтобы не идти на попятную, если берутся за гуж, легки на ноги, осанисты, широки в плечах и узки в поясе. От степняков-уранхаев они отличаются языком: говорят не на монгольском, а на тюркском. И еще: они накрепко привязаны к сородичам.

Хорошо зная великого кузнеца Джаргытая и считая его родней, как и сыновей старика Сюбетея и Джэлмэ, уранхаи приняли власть Тэмучина без сомнений, рассуждая примерно так: «Сюбетей и Джэлмэ – доверенные тойоны Чингисхана. Они – великие сыновья нашего рода. Они торят тропу для наших потомков. Будем служить и мы: одна кровь – одна судьба».

Вот так, к вящему удовольствию и радости Чингисхана, кроме выдающихся бойцов – урутов и мангутов, в его стане обнаружились добрые и неподневольные сторонники, выносливые добытчики, привычные к зною и холоду, к лишениям. Они найдут дичь в любом лесу, рыбу – в любой луже, благодарность – в каждом сердце.

– Подведите мне лучшего коня, – будучи у табунщиков, попросил Тэмучин, не сходя со своего пегого.

Заарканили, подвели огненно косящего, норовистого.

– А теперь – худшего!

Но и худшего надо было еще суметь заарканить.

А ведь степь еще и не зазеленела.

Большая забота свалилась с плеч Тэмучина под ноги отзимовавших лошадей, под ноги табунщиков.

* * *

Забота упала под ноги сытых коней – тревога родилась под ногами боевой конницы: ну, покорил ты, Тэмучин, Великую степь со множеством племен, но стал ли могучим ханом? Как пойманные рыбины выплясывают на песке путь к реке, из которой их вынул рыбак, так и непокоренные народы стремятся к привычному. Что делает рыбак? Крупной рыбе ломает хребет, мелкую до поры швыряет в сосуд с водой, и она успокаивается в иллюзии свободы, плавники ее шевелятся, жабры дышат… Но это рыба, не человек! Что является той рекой, в которую стремится человек? Его род. Что есть река для рода? Его племя. Что есть река для племени? Язык и обычаи предков. Почему же мы не можем стать большими и однородными, как Байхал, куда впадает множество речушек и рек? Все дело в вожаках, в их гордыне и жажде самоуправства: стоит Тэмучину ослабеть численностью воинов или показаться малым перед надвигающейся на него силой противника, как тут же следует ждать мятежа, бегства, удара в спину.

Какими путями, хан, идти к их сердцам, к общей правде бытия?

Можно идти к ним путем длительных переговоров, убеждать. Но где взять досуг? Где весы, где тот безмен, на котором можно взвесить значительность ханских слов?

Второй путь – вступление в родственные связи, путь накатанный, испытанный поколениями предков. Но применителен ли он к тебе, хан? Разве у тебя нет сердца, которое бьется в грудной клетке каждого из твоих челядинцев и тойонов? Разве твоя птица не из той же стаи? Ты не волен, когда приводят к твоему ложу незнакомую и молвят: «Вот твоя жена, хан!» И это – паутина власти, сотканная пауком времени и обычаев. Ты отличаешься от глупой осенней мухи лишь тем, что влетаешь в эту паутину, сознавая волю Бога: ведь ты, хан, будучи повелителем земных людей, как никто из них остро осознаешь себя Божьим невольником, рабом. В этом твоя избранность – в осуществлении воли Божьей, хан. Так что не унывай, женись!

Разве плохую жену выбрал тебе Джэсэгэй-батыр? Разве хотун Борте не любовь и опора твоя? Затем пришла Есуй, а привела ее Ожулун. Вместе с дочерью татарского хана пришли в твой стан и мореподобные татарские орды. Есуй оказалась не только красива и ласкова, но и умна: едва переступив порог твоей юрты, она упросила новую родню найти свою старшую сестру и взять ее третьей женой. И это после двадцати лет твоего единобрачия, а плох ли конечный счет? Да кончен ли он: одна Ыбаха перетянет все светлое во мрак, она одна, как ветер над полем одуванчиков, оголит стебель души, и душа покажется себе одинокой. Вот Ыбаха так Ыбаха! Вот уж кэрэитское семя!

…Некогда они, кэрэиты, кочевали по бывшим уйгурским землям Халхи, а шли от племени бикин, что сродни найманам, которое кануло в бездну времени бесславно. Первый государь кэрэитов Мэргуз Буюрук-хан был замучен цзиньцами-джирдженами, которым отдали его, полоненного, татары. Престол перешел к старшему сыну Худжатуру, а уж потом к ван-хану Тогрулу. Тогрул сделал вид, что забыл, кто замучил его деда, когда принимал от цзиньского императора титул «ван», но и великий батыр Джэсэгэй, и его сын Тэмучин помогали ему удерживать престол в битвах против гур хана и младшего брата Эрке, что был в союзе с теми же найманами. Да, они помогали, но не сами кэрэиты: они постоянно бузили как против своего хана, так и против Тэмучина, будучи вроде бы в союзе с ним. И тогда, не желая крови и распрей, Тэмучин взял в жены дочь единокровного брата ван-хана Джаха-Хамбая, и имя ей было – Ыбаха. Ну, Ыбаха так Ыбаха, ан нет же, обернулась упрямой, своенравной, ревнивой и злокозненной! Как и ее сородичи, не единожды битые и прощенные Тэмучином, которых он считал не врагами, а всего лишь военным противником, не хотели быть равными среди многих, так и она, одна из жен хана, все считала себя ущербной, ущемленной, обиженной своим положением! Поговаривали, что она смущает мирный дух и той части кэрэитов, которая готова длить свои дни в согласии с волей Тэмучина. Что ж, теперь еще и со своенравными мэркитами идти к миру той же тропой?.. Мало того, что Угэдэя женили на дочке старшего сына Тохтоо-Бэки и мэркиты все равно не признают за хотун девятилетнюю Дергене, так его самого, о ком уже кочуют легенды по всей Поднебесной, мать хочет женить на мэркитке!

И весь он, как горящее от удара молнии дерево, был охвачен огнем раздражения, когда ему передали, чтоб зашел к матери на ужин. Ума его хватало, чтоб понять: ешь ужин и думай, кому сужен.

Однако пошел, бренча неслышимо бренчащими бубенчиками ханской свободы. Надо идти. Мать есть мать. Против ее воли и хан бессилен.

* * *

– Какая нужда? – спросил Тэмучин, входя в сурт матери, как во владения рыси.

Но Ожулун по-кошачьи неслышно двинулась к нему, обняла и он почувствовал на своем горячем лбу прикосновение прохладного носа матери: она гладила его по голове и обнюхивала, как в давнем детстве.

– Ох-хо-хо, – размягчаясь, только и вздохнул сын.

Ожулун налила кумысу в золотую чашу и позвала его:

– Садись со мной рядом, Тэмучин… Не сверкай глазами – здесь врагов не отыщешь, как ни старайся… Разве Мухулай тебе враг? Войди, Мухулай!

Явился из тьмы Мухулай, встал и потупился.

Явился и Джэлмэ и стал озирать стены сурта, будто видел их впервые.

Тэмучин, выигрывая время, медленно выцедил кумыс, утерся рукавом халата.

– Хороший кумыс! – сказал он. – Помнишь, Мухулай, как тебя лягнула кобылица около третьего часа дня?

Давно это было… Все правильно сделал Мухулай-подросток: натянул меж двух кольев веревку и привязал к ней жеребят тех кобылиц, которых надо подоить. Одна, вороная и горячая, все не давалась, пряталась за других, а в конце концов приложилась копытом к худому плечу Мухулая так, что он кувыркнулся через голову и расплескал уже надоенное молоко.

– Помню-помню! – с готовностью отозвался Мухулай, и колени его перестали трястись. – Надо было, чтоб жеребенок ее пососал… Она б тогда не того, она б меня не тронула…

– А ты помнишь, как ты за ней с копьем по степи гонялся, убить хотел? – продолжал Тэмучин.

– Хе-хе! – засмеялся Джэлмэ. – Хэ-хэ-хэ! Хорошо, что не по голове!

– Вот я и говорю! – повысил голос Тэмучин. – Вот я и сомневаюсь: а не по голове ли она его тогда приласкала?!

– Нет, нет! – замотал головой Мухулай. – По плечу, по плечу, хан: ты же сам видел!

И Джэлмэ поспешил поддержать:

– Если бы по голове – укатилась бы в степь голова!

– Хорошо… Значит, он в своем уме, – облегченно вздохнул Тэмучин. – А ты, Джэлмэ? Тебя бешеная лисица не искусала часом?.. Опять меня сватать пришли?

Вмешалась Ожулун:

– Ты зачем это так яришься? К чему на слуг своих верных без причины страх нагоняешь? Погляди: у них все поджилки ходуном! Один нищий харачай делает, что хочет: у него воли хоть отбавляй, да кроме воли нет ничего! – она говорила, словно железо чеканила. – Никто не собирается встревать в твои военные тайны и дела! А вот на ком жениться – это не только твое дело, это обычай предков, это жребий хана!

Тэмучин глянул на Борте – плечи ее тряслись.

– Не плачь, Борте! – повысил голос Тэмучин.

– А я не плачу! – повернула лицо к огню старшая жена, она смеялась.

– Тогда не смейся! – клокотала ярость в его груди. – Иди отсюда!

Но Ожулун рубанула ребром ладони теплый воздух сурта, как бы пресекая уход Борте, и та, уже вскочившая, изготовившаяся к бегству, опустила глаза и сама опустилась на войлок.

– Где это видано, чтоб родовитый хан выбирал себе жену, как боевую лошадь? Твоя судьба определена Всевышним Богом-отцом, затем Господом Джылга-ханом… И они, я думаю, не испрашивали у тебя совета, где тебе родиться: среди джирдженов или среди монголов. Так?

– Да уж, – он поглядел на донышко пустой чаши.

Ожулун взяла из его рук чашу, наполнила ее кумысом и вернула, говоря на ходу:

– Мы – это я, твоя мать, Борте – твоя старшая жена-хотун и два поверенных – Джэлмэ и Мухулай решили взять Гурбесу-хотун к себе в ставку. Прежнее ее положение, ее высокий чин обязывают нас лишь воздать ей должное. А тебе ее никто навязывать не собирается.

– Пхе! – недоумевая, Тэмучин хотел скрыть это. Он плеснул глоток кумыса в огонь, отпил из чаши и засмеялся так, что кончики усов западали в широко раскрытый рот, а на снеговой белизне зубов забликовало пламя очага.

Соратники тоже хохотали, и головы их отбрасывали тени, которые метались по стенам сурта, как колотушки для сбивания кумыса.

– Довольно веселиться! – успокоила их Ожулун. – Вы воины, а не весенние девицы! Замолчите!

И когда смех выдуло из сурта словно сквозняком, продолжала:

– Теперь, хан, мы сильны как никогда и нам нет нужды в кэрэитах – они готовы растерзать своих, как стая стервятников своего слабого! Пусть знают место – мы отдадим Ыбаху-хотун заслуженному воину Джаргытаю! Она коротка умом для своего нынешнего положения, для того, чтобы зваться хотун. Это будет осаживать и других своенравцев, их немало. Согласен?

Хан слышал, что со времен предков водился обычай дарить своих молодых жен отличившимся военачальникам, и относился к этому, как ребенок к сказке, а вот когда коснулось самого, то он стал раздваиваться. Так раздваивается человек между сном и явью.

«Уруты – люди суровые, – думал он. – Они зажмут кэрэитов, как лисица – мышь, и не дадут им разлохмачивать языки в бунтовских заговорах…»

– Что ты смотришь на меня, как ребенок, выклянчивающий вкусного сыру? Согласен, говори?

– А почему нет? Вы же без меня меня женить любите. Решили так решили…

– Ну вот! – светло улыбнулась Ожулун и оглядела своих любимцев. – Ты что-то хотела сказать, Борте?

Борте поняла ее:

– Ты забыла про Хулан!

Заговорили и Мухулай с Джэлмэ:

– Хулан забыла… Как же так? Хулан… Хулан…

Ожулун сокрушенно качала головой, обхватив ее руками:

– Да-да-да… Как же я так? Уж слушай все сразу, Тэмучин… Лучше все сразу сделать для благополучия своего народа… Не напрасно же Белый Всевышний Тэнгри поставил тебя ханом над этими бесчисленными родами… Ты подчинил себе мэркитов, а они многоноги и неразумны в гордыне. Привязать их накрепко можно только одной крепью.

– Опять жениться? – прищурился Тэмучин. – Может, уж на главе рода хаас мэркитов, на самом Дайыр-Усуне?

– Его дочери Хулан скоро семнадцать.

– Молодцы-ы-ы! – Тэмучин от бессилия смеялся сокрушенно, как бы поощряя неразумных, ну-ну, давайте-давайте. – То на старухе, то на внучке… Очнитесь!

Ожулун тоже смеялась, видя, что сопротивление Тэмучина – это всего лишь понятное желание сохранить лицо. Она гордилась умом и выдержкой сына.

– Хулан вырастет… Созреет, как бутончик.

Ей вторили тойоны:

– Войдет в пору… Красивая мэркитка… Звонкая, как струнка, мэркитка… мэркитка…

«…Кто они, эти мэркиты? Китайцы числят их среди монгольских племен, хотя они тюрки. В давние времена они прикочевали смежно с ойратами откуда-то издалека, от восточных морей – так гласит предание. Иначе кто научил бы их строить деревянные срубы, крытые берестой, и города-крепости, откуда их тюркское наречие и умение разводить лошадей?..» – размышлял Тэмучин, не замечая, как девушка-служанка внесла в сурт два серебряных подноса с жареными потрохами и мясом, которое снято лентами с только что убитого барана. Глядя на огонь, он не замечал и того, что Ожулун, засучив рукава, уже сдабривает мясо пряностями, но их запах дразнил обоняние. И от мыслей об огромности мира и человеческих тропах в нем Тэмучин погрузился в мысли о давнем голоде, сглатывая обильную слюну: «Мы избегали встреч с двуногими и забивались в норы, подобно барсукам и тарбаганам… Это мать не дала нам околеть от голода, зверенышам-детенышам. Она, бессонная и неугомонная, забывшая дневной свет, в зубах носила нам пищу, а в пригоршнях воду. А старая Хайахсын? Разве не она, дряхлая волчица, твердила нам, что хану достойно делать, а что – позор? Это она, Хайахсын, хранительница силы духа и посланница великих Айыы, разгибала их ханские спины. Она и им говорила сказки об Ичэ-кэчике, маленьком мальчике с большим умом…»

Тэмучин не забыл ни одной, а самую таинственную сказку помнил дословно:

«Один раз Ичэ спросил: «Мать, скажи, где мои родители, где мои люди?» Мать говорит: «Нет, сынок, нет». «Как нет? Я не один должен быть, есть. Еще должны быть. Мать, я сожгу тебя!» Мать говорит: «Вот раньше были у тебя: сродный брат, сестра, дядя… И пришел дьявол ли, кто ли, их сгубил». – «Ладно, пойду». Сел на коня, поехал. Ну, долгое время не возвращался. Она боялась: «Куда девался сынок? Что сделалось с сынком?» Потом смотрит – сын скачет: «Мать, приготовь еды». – «Ой, сынок, ты опять, сынок, сдурел?» – «Мама, готовь. Дядя и братишка едут». – «Ты что, сынок, давно их в живых нету». – «Едут, едут». Сын схватил волчьи шкуры и стал выстилать путь к сурту. А сам прыгает, радуется. Мать вышла – верно. Слыхать: копыта цок-цок… цок-цок… Мать смотрит – и правда, они едут. Ичэ прыгал, прыгал, упал и помер. Спешились брат и дядя. «Что, – говорят, – для того ты нас звал, племянничек? Мы пришли, а ты помер?» Ичэ захохотал, вскочил, пошли домой…»

– Проснись, проснись, Тэмучин! – трясла его Борте. – Еда поспела

* * *

Пал Тайхал.

Гонец, на кончике языка доставивший эту веселую весть, сам оказался в осаде из плотного кольца детей, нукеров, женщин, которые сопровождали его к сурту Тэмучина. Даже собаки в недоумении оглядывали друг друга, словно испрашивая дозволения лаять или не лаять на суматоху.

Но едва эта радостная весть достигла слуха Тэмучина и еще не высохла кровь непокорных мэркитов Тайхала, как восстали мэркиты, добром вошедшие в Тэмучиново войско и жившие в опасной близости от ставки. Не затем ли человек имеет два уха, чтоб в одно влетала добрая весть, а в другое – плохая? Столкнувшись в голове, они высекают искры гнева и непонимания: хан тут же вскочил на коня, устремившись в мятежную ставку, окруженный телохранителями. Он не укрыл тела кожаными латами и мог пасть от любой, даже не изощренной стрелы, но старый глава ставки Усун-Туруун упредил возможную беду. Старика вело провидение, когда он, обосновав северные ставки и без потерь минуя земли жестоких хоро-туматов, вернулся на родину с послушным своей воле и закаленным в походе войском накануне мятежа и жестоко подавил смуту. Мэркитов, кто остался в живых, загнали в глубокую промоину, по дну которой журчал ручеек. Выступивших из уговора тойонов привязали к деревьям на опушке леса.

Когда прискакал взъяренный Тэмучин, то увидел на опушке следы жестокой схватки, пронзенные стрелами тела нукеров и ивовые щиты, обезображенные сабельными метами лица убитых и раненых. Он увидел лошадь, что тщетно пыталась вырвать зубами застрявшую у крестца стрелу и ходила как заколдованная по кругу, и ржание ее было красноречивым, понятным сердцу степняка.

Над поляной уже кружили стервятники, издали чуя свежую кровь.

«Лучшие мои люди!.. – кипел Тэмучин. – Они убиты в спину!»

Осторожно, чтоб не попасть под горячую длань хана, подал голос старый Усун-Туруун.

– Хан, люди взбешены! – сказал он. – Предательство не должно быть безнаказанным. Может, порубить всех мэркитских главарей у них на глазах, хан?

Боорчу подлил масла в огонь, сказав:

– Мы у них даже оружия не отняли, а они ударили в спину! Грех! Если мы их не укоротим на голову, то зараза погубит нас как поветрие, хан!

– Соберите погибших, – не глядя ни на кого, приказал Тэмучин. – Их надо похоронить и побеспокоиться об их ставках в другом мире…

Он замолчал, понурив голову и оглаживая конскую шею жесткой ладонью.

Живые склонялись над мертвыми, собирая оружие, одежду, – ничего из имущества убитого не должно пропасть. Таков обычай, который должно выполнять всем, кто решил жить одной жизнью с борджигинами. Китайцы тем и велики, что живут древними законами, что запечатлены на рисовой бумаге. Джирджены завоевали китайцев, но приняли древние обычаи побежденных и так перемешались с китайцами и растворились в их быту, что поди разбери: кто из них истинный китаец, если не знать презрительную кличку «нуча», которой китайцы удостоили джирдженов. И не напрасно старая Хайахсын учила отпрысков Джэсэгэя устоям и этикету китайского завода. Бедная старуха и занялась-то этим, возможно, от неизбывной тоски по родине, но как пригодился Тэмучину строгий порядок, заведенный раз и навсегда.

«Подстрекателей и давних ненавистников – уничтожить, – решил уже хладнокровно Тэмучин. – Остальных отдать нашим людям как черных челядинцев… Ни оружия, ни коней не давать… Пусть выбирают теперь – что лучше: жить одной семьей или рассеяться рабами по всей степи! Иметь свободу в большом или иметь лишь кусочек черного войлока на случай болезни и бесславной смерти!»

…Небо темнело. Но мысли хана словно бы просветлели. Все шло, как в здоровом теле: рана, нанесенная мятежом, рубцевалась едва ли не на глазах, и во исполнение обычая люди готовили кумыс и мясо для тризны, носили из лесу дрова для очистительных костров – во всем виделся порядок, означающий силу и уверенность.

Кто-то накинул на плечи Тэмучина лисью шубу с шелковым подбором, нежнее которого лишь объятия Борте.

– А-а, это ты, Боорчу, – сказал он, не оборачиваясь: тепло расслабляло.

– Я, хан, – ответил Боорчу. – Кто бы еще посмел?

– Верно, – легко вздохнул Тэмучин и тронул коня.

Глава четвертая

Хотун-хан Ожулун

Надо отдать должное уму и такту хуннов, табгачей и тюрков. Они относились к окрестным народам как к равным, пусть даже непохожим на них. Идеологии периферийного варварства они не создали. И благодаря этому, при неравенстве сил, они устояли в вековой борьбе и победили, утвердив как принцип не истребление соседей, а удержание своей территории – родины – и своей культурно-исторической традиции – отечества. И потому они просуществовали свои 1500 лет и оставили в наследство монголам и русским непокорную Великую степь.

Теперь, когда весь арсенал этнологической науки в наших руках и мы знаем о невидимых нитях симпатий и антипатий между суперэтносами, настало время поставить точки над i в вопросе о «неполноценности» степных народов и опровергнуть предвзятость евроцентризма, согласно которому весь мир – только варварская периферия Европы.

Сама идея «отсталости» или «дикости» может возникнуть только при использовании синхронистической шкалы времени, когда этносы, имеющие на самом деле различные возрасты, сравниваются, как будто они сверстники. Но это столь же бессмысленно, как сопоставлять между собой в один момент профессора, студента и школьника, причем все равно по какому признаку: то ли по степени эрудиции, то ли по физической силе, то ли по количеству волос на голове.

Лев Гумилев. «Черная легенда»

Коня Ожулун звали Серый Хоро.

Каждый его год был втрое против человеческого, но ход старика стал таков, что хоть чаи распивай, сидя на его спине, – влага из сосуда не расплещется. Потому, когда женщины собрались и поехали на гору Хорхонох за целебными травами, то Ожулун не усидела в мягкой арбе и, едва удалившись от ставки, перебралась на спину Серого Хоро.

Он, разумник, дождался своей всадницы, ее скупой ласки и отозвался на легкое поглаживание теплых ладоней по гриве долгим и молодым ржанием: прекрасна степь в весеннем соку разнотравья!

«Не надышаться, не наглядеться…» – радовалась и его хозяйка, рожденная на севере, но давно отвыкшая от высоких кряжистых гор, от лесистых склонов и камнепадов. Как повзрослевший ребенок, что познал в путешествиях и походах манящую необозримость мира, только в случае опасности вспоминает материнские ладони, так и она думала о севере, где много великих гор и потаенных пещер, таежных схронов, в которых могут незаметно жить и плодиться не один десяток племен. Но позволительно ли человеку борджигиновых кровей жить подобно горным зверушкам? Степь опасней… Здесь немалая часть мощи и сил уходит на охрану жизни человека и рода, но можно ли жить вне этой широты и воли, уподобляясь тарбаганам?

На протяжении всего своего длящегося века Ожулун впадала из нужды в нужду, но, как перепелка крыльями, укрывала свое гнездо, как лисица из потревоженной норы, в зубах переносила своих детенышей в укромные непотревоженные убежища. То кэрэиты, то мэркиты грозили огнем и мечом… То найманы силились смешать их род с земным прахом, вынуждая ее с несмышленышами уходить на север и отсылать немногочисленные сюны в такую даль, откуда посланные уже не возвращались, обоснуя тайные ставки. А теперь? Ее сын, потомок того, кто, уходя от Алан-Куо, матери Бодончора, взбегал по лучам небесного светила, словно желтый пес – он победил многих из многих, но тревога и дурные предчувствия живут в сердце Ожулун, как серые мышата в закутках сурта. Кто вновь нападет на Тэмучина? Неисчислимые ли тьмы Алтан-хана джирдженов со стороны восхода? Или тангуты с полуденной стороны? А что мешает кара-китаям и сартелам обрушиться со стороны заходящего солнца? Хоро-туматы с десятками вольных племен, как снежный буран, могут налететь с севера… На кого опереться Тэмучину? Кто равновелик ему и есть ли такие среди сотоварищей?..

«…Тьмы и тьмы муравьев выживают непосильным трудом, выстраивая свои хитроумные сурты, что восходят остриями к небу! – думает хотун, опустив поводья и предоставляя Серому Хоро неспешно плестись в хвосте каравана. – Велик их общий ил, где каждый делает свое дело… Бурундуки же в голодные зимовки убивают себя, вешаясь в рогульках ветвей, – таково мужество розных… Когда же мы станем семьей, большим суртом, восходящим острием к небу?..»

Она думает о Тэмучине и жалеет его: могучим напряжением сил, слиянных с нечеловеческой хитростью и величием души, достигал он побед. И эти победы тут же становились предметом дележа, разъединяющего народы, – всяк считал себя несправедливо обделенным почестями и дарами. Всяк исподтишка скалил клыки, вынуждая Тэмучина к жестокости, а получая ее – копил в душе обиду на судьбу, обиду, которая тупит ум юношей и старцев, забывающих прежние страдания и унижения. Алчность и себялюбие превращают сосуд человеческой жизни в груду битых черепков.

«Коротка… ох, коротка людская память! – сокрушается Хотун-хан и нечто похожее на сухой огонь презрения сквозит в ее взгляде и повороте головы, когда она смотрит на движущиеся арбы со спины своего Серого. – У всех две ноги, две руки, одна голова… Почему же судьбы и помыслы одних устремлены высоко, а другие шкодливо стелются поземкой, прячут глаза, вынюхивают, где пожирнее запахи жареного, словно у них в черепах не мозг, а кишки… Может быть, не все люди – люди?!» – ужасается она и не хочет думать дальше, проникать мыслью туда, где оглушительно хохочут духи, знающие тайну бытия. И Ожулун одергивает себя, вспоминая, что не так давно и их, борджигинов, не считали за людей те, кто вследствие своей заносчивости теперь пресмыкается перед ними, вчерашними изгоями.

«Нет, деточки! Нет!..» – мысленно обращается она к челяди, к молодым невесткам, к Хайахсын, которая уже два дня как собирает с ними целебные травы в горах. Потом Хайахсын станет учить молодых готовить из трав и кореньев снадобья и приправы, примочки и зелья. Два дня пролежала Ожулун с головной болью и потому не ушла со всеми в горы, а встала на ноги, благодаря этим самым старинным лекарствам из трав. Однако уже успела сама обеспокоиться мыслью о безопасности женщин-заготовительниц и обеспокоить бессменного главу ставки, старого полководца Усун-Турууна.

– Кто охраняет гору Хорхонох? Сколько человек? – спросила она, волнуясь и охлаждая еще горящее жаром лицо влажной тряпицей.

– Гора небольшая… – ответствовал старик. – Два сюна хватит с избытком, хотун-хан…

– О каком избытке ты возомнил? Ишь, мудрец китайский, а? – деланно возмутилась Ожулун и укоризненно постучала себя кулаком по лбу. – У тебя что: две головы на плечах, а одна из них лишняя?

Усун-Туруун с достоинством воздел глаза ко лбу, словно считал головы. Посчитал и сказал:

– Голова одна, хотун-хан… – глаза его смеялись.

– Что же решила твоя единственная голова?

– Отправлю на усиление охраны еще два сюна, хотун-хан.

– И все?

Усун-Туруун догадлив:

– Остальное – тайна, ведь на горе никого нет. Кого там охранять?

Ожулун поняла и одобрила:

– Так! Но что ты сказал сюняям? Что они делают на подступах к горе Хорхонох?

– Велел, чтоб никого не подпускали к горе и не дозволяли никаких неожиданных перемещений вблизи ее! Они ничего не знают!

– А кто-нибудь… живой там есть? Обитает?

– Только пастухи двух бараньих отар и пять-шесть коневодов, хотун-хан! Люди мирные, как и их овцы…

– Так слушай же меня в оба уха, несчастный! – повысила голос Ожулун и швырнула тряпицу с благовонной влагой в темень сурта. – И невестки мои с их наперсницами как овцы! А где овцы, там и волки! Поезжай, скачи к тойон-сюняям и скажи им, кого они охраняют: тайна нужна, но она не должна застить глаза доверенным людям! Что, если в лесах укрылся какой-нибудь недобитый враг и ему не надо даже проникать сквозь кольцо сторожевых псов? Что будет тогда с твоими подопечными, а значит, и с тобой, старик?!

– О, достойнейшая мать достойнейшего из сыновей! – рухнул на колени не на шутку взволнованный старый воин. – О-о! Можно скрыть бедность – нельзя скрыть глупости! О, воистину глуп тот, кто считает себя хитрее других!

Ожулун подошла к нему и показала рукой ладонью кверху:

– Встань, бедняга Усун-Туруун! Пока ты будешь каяться в несодеянном и неслучившемся, оно случится и содеется! Пора в путь!

Старик встал, прикрывая левой рукой левое же колено, лицо его являло само смирение.

– Что ты там прячешь под рукой? – заинтересовалась Ожулун.

– Штаны лопнули, – растерянно ответил Усун-Туруун, – прямо на коленке…

– Уж больно ты усерден в ползаньи на коленях! – съязвила Ожулун. – Почему так обносился: скуп или беден?.. Как будто мы тебя обошли почестями и богатством.

– Кому чужды излишества, тому не страшны лишения! – бодрясь, отвечал старик, но ладонь от лоскута на колене не отнимал.

Тогда Ожулун ласково улыбнулась ему, достала из сундука шаровары тонкой козлиной кожи и милостиво протянула Усун-Турууну.

– Держи ханские! В дороге переоденешься – скачи!

– Ты сказала! Я услышал! – старый воин удалился, а хотун-хан словно бы ожила и повеселела: тугодум-то он известный, но каков служака! Побольше бы таких – исполнительных и бессребреных. Она ожила и вот едет по вытканной разноцветьем степи, где еще не потемнел ковыль и не забронзовела полынь, над которой еще высоки и легки барашки облаков в небесной лазури – простор и воля…

Земля Айыы, превращенная в ристалище, – на все ли это времена?

* * *

Как укрепить строй жизни степных людей?

Сколько можно жить в постоянном ожидании беды, окружая себя караульными, надежность которых не всегда выдерживает проверку делом? Сколько можно сторожить самим себя?

После разгрома найманов чингизиды видят из тьмы горящие взоры вождей великих соседей – они горят зеленым огнем злобы и зависти: что удержит их от искушения осадить набирающих силу выскочек?

Обо всем этом Ожулун намедни спрашивала сына, а он отвечал ей:

– Надо бить их, пока они не объединились как раз в то время, когда внутренняя наша жизнь с ее неустойчивостью дает им повод рассчитывать на военный успех…

– Значит, опять война? – робея, как девочка-подросток, идущая по ночному лесу, уточнила несомненное и очевидное Ожулун. И великий человек – ее сын и вождь – отвечал ей:

– Опять война… Что делать? На то не наша воля. Нас вынуждают.

Ах, как же хорошо было в старину – Хайахсын поведала ей многое из того, что знала о старине! Разве сравнишь давние войны и нынешние! Те похожи на детские игрища. Мать Хайахсын сказывала ей, что от каждой стороны враждующих выходили на поединок по одному батыру. Поединки шли в присутствии всех воинов или населения осажденного города, которое вываливало на крепостные стены и с криками, воплями, угрозами и оскорблениями супротивных наблюдало за поединком. Сам бой шел по образцу большого сражения: сначала – перестрелка, потом – рукопашная, где в ход идут все подручные средства, а если рукопашная повергала одного из поединщиков в бегство, то начиналось преследование. Хайахсын показывала в лицах, как выезжают на поле боя противники и оскорбляют, ярят один другого: «Эй, бараний курдюк! А покажи-ка нам, какие у тебя стрелы водятся! Ну! Стреляй, кобылья сиська!» «Начинай первый, птицеголовый утенок! А-ха-ха! Вот так стрелы у тебя – из утячьего гузна! Где ж тебе со мной совладать!» – кричал один после неудачных выстрелов другого. Входя в раж, тот отвечал: «Ты что за человек? Ты смердящая куча, навозная лепешка!» – «Молчи, не зунди, комар: посажу тебя на ладонь и прихлопну!..» Хайахсын рассказывала, как спешивались богатыри и лупцевали друг друга лиственничными дубинками: «Бах! Ба-а-ах! Кольчуга – хр-рясь!» – и щекотала маленького Тэмучина, а он, смеясь, уворачивался. «Где кольчуга, где кольчуга?» – щекотала Хайахсын и устремляла один палец к ребрам мальчугана: «Одна стрела летит… две стрелы летят… три-и-и!» – И он, отзываясь звонким смехом, колотил воительницу по смуглым и еще молодым тогда рукам. «Эй, ленивая нерпа!» – кричал он, когда ему удавалось убежать обессиленному смехом…

– Опять война, – эхом повторила Ожулун. – О, горе, горе… А со своими-то соседями посоветовался? Надо бы заручиться их поддержкой.

– А это смотря кого считать своими… – невесело и жестко заметил Тэмучин. – Пока мы в силе, своих больше. Но что будет после первой же серьезной неудачи?

«Где та кольчуга, что защитит его от вероломства и предательства! – думала Ожулун, едучи по весенней степи на спине своего Серого Хоро. «Бедный мой сын… Хоть бы еще дал мне сил Господь! Хоть бы еще несколько лет и зим побыть ему подпоркой – ведь он один во всей Вселенной, как и суждено быть повелителю! О Джэсэгэй, где ты? Молодость моя – весна степная – минула без тебя… Но по колено в поту и крови твой сын все же взял Степь под одну свою руку, сделал то, о чем написал на камне древний тюркский государь… Да, где-то живут люди с глазами на груди, люди с одной ногой, на которой они прыгают выше деревьев, а в песках Хун-Хорохой живут люди с глиняными головами и хан их – Песчаный Удав, но и они покорятся, никчемные, нашему сыну, когда придет время после войн… Наступит ли это время еще при моей жизни в среднем мире?.. Вот я задала сыну самый трудный вопрос:

– Когда ты воспитаешь своих братьев, как воспитывал тебя Джэсэгэй-батыр? Ты, умеющий и в стане врагов находить себе верных сторонников и слуг, не возвысил ни одного своего родственника и брата! Каждый остался у своего бурдюка с кумысом!..

Тэмучин терпеливо отвечал:

– Я сам мучаюсь от этих мыслей. Но не получается. Нельзя сказать, что в службе они нерадивы. Но они не умеют довольствоваться малым и не хотят понять, что это – остов большой судьбы… Они лишь кичатся высокородством своим, прямо-таки чувство особой значительности выпирает изнутри, губы выпячивают: я, я, я… Им бы урвать побольше да поспорить там, где их совета не спрашивают, когда дело уже решено! Понимаешь?

– Не понимаю!

– Тогда вспомни Хасара… В прошлый раз я поставил его главным над основным войском – и что?

– Что, Тэмучин?

– Будто ты не знаешь, что он возомнил одного себя победителем в том бою!..

– Еще до своего рождения Хасар бился в моем чреве, как пойманная в силки птица! Он не давал мне спать тогда, не дает и ныне! Таков уж он есть, и это все знают… Но почему же ты умаляешь значение основного войска в той битве? Почему люди смеют говорить, что все решилось без него?

– Я не пытаюсь принизить Хасара, мама… У каждого войска свое назначение, но на этот раз ударные силы найманов разбились о силы передового отряда Сюбетея и рухнули еще до вмешательства основного войска Хасара! Конечно, если бы волна найманских ратников докатилась до брата, он не дрогнул бы, знаю… Но в том бою основное войско довольствовалось малым – вот Хасар и исходит паром!

Я упрямилась:

– Нет, нет и нет! Что бы ты ни говорил, но ты обязан тянуть братьев к вершинам власти, воспитывать их… Они нынче у тебя как мелкие порученцы!

Он взял мою руку и поднес ее к своему лицу, лег щекой на мою заскорузлую старческую ладонь, говоря:

– Никто вдруг не становится полководцем, родная… Посмотри хоть на Бэлгитэя: в мирное время вместо того, чтобы обучать нукеров на охоте, чтоб осваивать азы строя и маневра, новые чужеземные машины и боевые доспехи, письменность, он только чешет язык о зубы, как шелудивый пес свой бок о колесо кибитки! И при этом ему, как лесной сойке, лишь бы трещать погромче… И не важно, кто перед ним растопыривает уши: высокородные, черные ли челядинцы! Он унижает своих тойонов на виду у нукеров! Он нетерпелив, чванлив, мелочен до злопамятства – и это военачальник? А возьми Аччыгый-тойона – это же лягушка, спешащая к болоту! – он, смеясь, отстранился от моей ладони, и мы встретились глазами: – Прыг-скок! Прыг-скок на лошадку – и спать… спать… спать…

– Уж больно ты умен… – но осуждения в голосе не слышалось. – Аччыгый понимает в лошадях, как никто…

– То-то и хорошо! – согласился Тэмучин – и за свое: – Братья мои… Взять Хачыана – научился лить кумыс в глотку, не двигая кадыком, а?! Хорош бурдюк, да тесьма тонка!..

– Да где же я тебе возьму других братьев, сын! Надо этих обуздывать, как положено старшему по возрасту, и хану к тому же!

– Это уже не ко времени… – вздохнул он. – Моя опора, мои четыре основных столба – Борохул, Сиги-Кутук, Кучу и Хохочу, четыре твоих приемных сына, четыре выкормыша… И знаешь, почему я в них уверен?

– Догадываюсь.

– Скажи сама.

– Да что уж говорить. Они не гнушались никаким трудом сызмальства… Они от войны к войне старались отличиться один перед другим, себя не жалея… Но ты – хаган, ты – хан и ты должен…

Он расправил мощные плечи, говоря:

– Я человек из крови, мяса и костей. Я, как и все, устаю…

– …ты должен тянуть свою кровную родову к вершине!

– А ты помнишь нашу первую радость в войнах – победу над мэркитами? Помнишь ты ее?..

– Как мне ее забыть? Помню, сынок…

– Тогда я сказал родне: я управлял вами, но победили мы вместе и благодаря вам. Я сказал: враг в ваших руках, решайте судьбы поверженных. Хотите – дайте им волю, не хотите – Бог вам судья, смотрите сами! Помнишь? Что тогда утворили Алтан с Хучаром? Они своей кровожадностью вскормили в мэркитах ненависть, и мы, может быть, навеки нажили себе кровного врага из-за одного принятого сгоряча неумного их решения! А как бездумно мои родичи перебили татар, уже беспомощных и безоружных? Они снова завязали узел неизбывной вражды! Так?

– Похоже на правду, – согласилась я: он умел убеждать, он похож на тебя, Джэсэгэй. – Похоже…

– Отчего же «похоже»? Это и есть правда. Если б решали мудрые женщины – сестры Усуйхан и Усуй! Пока им еще удается утишать волны ненависти к нам, но что будет потом – никто из нас не вечен: ни ты, ни я! А ведь даже кэрэитов, вечных наших союзников, мои родичи растаскивают между собой, деля целое ради призрачного личного могущества! Ф-фу! – дунь на это могущество и услышишь запах падали, оттаявшей из-под снега! А кто подстрекатель и зачинщик свар? Наш неугомонный Хасар! Ежики, вообразившие себя единорогами! И все бегут жаловаться к тебе… А ты на меня обижаешься… Конечно. Кто еще мне судья, кроме тебя? Что велишь, то и сделаю… Я хан, но ты – мать. И я подчинюсь…

И я обняла его ноги. До седых волос дожила твоя девчонка, Джэсэгэй, а ума – на пяточку помазать: то-то зачастили ко мне близкие сородичи и сыновья с жалобами на Тэмучина… Он и не отмечает их выдающихся заслуг, он и чинами их обделяет, и должностей для них жалеет… О, нам ли, с птичьими головами, понять суть тигриных мыслей Чингисхана? Нам ли понять черную бездну, заполняющую иногда его лазоревые глаза и вбирающую в себя весь свет и весь мрак Поднебесной?»

* * *

Ехали без остановок, пока не стало смеркаться, а встали у излуки реки, на высоком берегу полноводья. Ранее присланные нукеры поставили сурт для хотун, но она не стала входить во чрево жилища и велела постлать себе под открытым небом, как всякая потомственная кочевница.

Когда все отведали ужин, приготовленный нукерами, и уснули, утомленные переходом, она все еще вглядывалась в огоньки звездных кочевий, слушала плеск кормящихся рыб и сигнальные просвисты ночных пичуг, неведомо чем промышляющих во тьме вечного мира тайги.

Лошади хрупали травой согласно с мерными ударами сердца в груди Ожулун, и она едва не заснула, а может быть, и впала в сон, но услышала крики нукеров: «Хой! Хой!», вскочила, выпрямив спину, и увидела воочию лица нукеров, выхваченные из темноты светом факелов – все они устремились к самой кромке леса.

– Медведь! Медве-э-эдь! – верещали женщины в кибитках.

«Медведь… – успокоилась Ожулун: она знала, что медведь любопытен, но неопасен в эти сытные месяцы. Она вспомнила свой север и одного пришлого старика, который ей, маленькой девочке, казался смешным и диковинным. Он говорил, что человек после смерти становится медведем и что убивать медведя можно лишь тогда, когда он «сам пошел» на человека, иначе – грех.

«Вот уж такой он мудреный – медведь», – сказывал тот старик-тунгус, прибившийся однажды зимой к их кочевью. «Он – отец… его бить – нехорошо, девка… Каждый медведь носит в себе душу предка нашего… Я раз убил своего предка Сырка…» – «Зачем?» – спросила старого Ожулун. «А четыре олешка задавил… Я узнал – ум кончился, сердце совсем худой стал… Пошел, убил… Убил, лапу отрезал, стал лапу вверх бросать, чтоб имя-то узнать… – Пульба? – спрашиваю: нет, не Пульба – вниз ладонью лапа легла. Ильча? – спрашиваю: нет, не ильча. Сырка? – спрашиваю. Сырка… Легла лапа ладошкой кверху… Зачем дедушка олешка давил? Вовсе зря…»

Во сне Ожулун радостно смеялась.

А утром ощутила настоящий весенний прилив сил. Поляна высвечивалась лучами восходящего солнца, и звенели мириады комариных крыл, постепенно угасая, – где-то неподалеку было болотце. Бывшая северянка Ожулун, ведомая чутьем, нашла его почти пересохшим и увидела высокий, в рост человека пень, словно отступивший от края болотца. Кора давно уже осыпалась с него и истлела в прах у изножья остролистой травы; древесина, изведавшая и жару и холод, растрескалась и обуглилась дочерна. В верхушке пня Ожулун увидела вырубленный паз, а в пазу – поперечину, опираясь на которую косо стояли два бревна на сломанных жердинах с развилками…

«Амбарчик… – догадалась она. – И здесь жили прежние люди… Вон берестяной туес… В нем ветхие лоскутки ткани… Где они, эти люди?.. Кто их потомки? Пыль… Пыль и прах звездных кочевий. Не это ли ждет всех нас, о, Всевышний Бог-отец! О, великий Тэнгри!»

– Хотун-ха-а-ан! – звали ее спутницы.

Впереди синели горы.

Вечером добрались до своих, до Хайахсын, до невесток, которые уже развесили для сушки целебные травы.

Трав надо много пучков, ведь впереди – война.

Снова война, Хайахсын. Снова война, шустрые и звонкие невестки. Снова война, постаревшая Ожулун, великая хотун-хан.

Глава пятая

Непокорные подлежат истреблению

Песнь дочери Илбиса[5]

Алаатай! Улаатай!

Я восемь дней не ела,

Я девять дней не наедалася.

О чем я сокрушаюсь…

А ты, воин молодой,

Отвернись от женской ласки,

Не думай завести детей.

Пусть обойдет тебя вражья стрела,

А твоя пусть вечно будет в крови.

Угощай меня печенью врага.

Пусть обойдет тебя вражья пика,

А твоя пусть в сердце попадет.

Я люблю молодым сердцем потчевать.

Пусть остроглазый тебя не увидит,

А ты ходи по кровавым полям,

До старости будь человеком войны…

Услышав это, Урянгхай-Саха

Не принял за проклятие,

Не счел за обиду.

Из олонхо П.А. Ойунского «Нюргун Боотур Стремительный»

Тогда Чимбаю было пять лет.

Он ясно помнит по сю пору, как тщательно и тщетно искали воины Таргытая Кирилтэя бежавшего Тэмучина. Они потрошили каждый сурт подобно тому, как охотник потрошит тушку добытого оленя, подозревая каждого в укрывательстве и подстрекая челядь к подслушиванию, подглядыванию и доносительству. Отец Чимбая, главный поставщик кумыса Соргон-Сура, имел множество подручных и подневольных, имевших к нему свои счеты. Посему он рисковал быть преданным и обезглавленным, лишенным имущества и осиротившим малолетних детей. В случае предательства он терял все, а что выигрывал в противном случае – неведомо. Рука судьбы водила его руками, голос судьбы нашептывал ему строй мыслей и порядок действий.

За укрывшимся Тэмучином присматривали старшая сестра Хадан и старший брат Чилайин. Сам же малолетний Чимбай, которого ни один умник не мог бы заподозрить в соучастии в сговоре, чтоб установить за ним слежку, являлся прямым связником между Соргон-Сурой и подростком Тэмучином. Уже в то время Чимбай не играл со сверстниками, а примыкал к мальчикам постарше, которые постоянно играли в охотников, остря зрение и силу рук в стрельбе из лука. Чимбай уже мог разглядеть двойную звезду в середине Большого Ковша в ночном небе, и это значило, что глаз у него острый. Он помогал старшим мальчикам расставлять палочки-мишени, втыкая их в землю для улучения, он не боялся встать на открытое место, являя собой живую мишень для стрел с тупыми наконечниками, если промахивались или он уворачивался от несильно пущенной стрелы, то брал ее себе. Так было заведено. Чимбай крутился среди юношей, набирающих мышечную силу, таскающих тяжелые камни, метающих копья, ломающих голыми руками сухие бедренные кости павших или убитых животных… Уметь ловить стрелы на лету – вот о чем он мечтал, глядя на самых ловких и удачливых, на тех, кто умеет высоко прыгнуть через натянутый меж двумя столбами сыромятный ремень, пропуская под собой стрелу, или же, подсев под нее, поймать ее на щит.

Кто бы заподозрил этого вечно занятого воинскими играми карапуза в осуществлении умысла и укрывательстве врага! Да ведь и исполнял он всего-навсего отцовскую волю, не осознавая смертельной опасности: он всего лишь всерьез играл в эту новую для себя игру до тех пор, пока Тэмучина не прекратили искать, пока отзвуки копыт Тэмучинова коня не утишила степная глубь…

Много позже, уже после разгрома тайчиутов, Тэмучин отыскал своих покровителей, свидетелей его скорбного пребывания в рабстве.

– В чем вы нуждаетесь? – спросил он Соргон-Суру. – Хочу отплатить вам за добро – добром же.

Соргон-Сура и дети догадывались о ханской милости. «Проси чинов и должностей – остальное прирастет!» – едва ли не хором говорили они отцу, и он вроде бы соглашался, однако вот что ответил он Тэмучину:

– Мальчик мой, клубок моей жизни размотался почти до конца. Чего может хотеть человек, который видел сосудов с кумысом больше, чем звезд на небе? Который обнимал их вместо женщин и берег, словно хрупких детей? Который не отличал себя от челядинцев ни в пище, ни в питье, ни в одежде? Дай мне земли, хан. Дай мне ее – я хочу кочевать свободно! Не вижу счастья в другом!

– Укажи эту землю – она будет твоей, старец!

– Я не думаю, хан, что у человека может быть что-то свое на земле, кроме земли. Мне по душе долина реки Селенги, бывшие мэркитские кочевья, хан. Распоряжусь скотом, скарбом и людьми, а потом посылай меня хоть к Восточному морю, хоть в пасть к песчаному удаву! Хватит с меня сидения в сурте вместо домового духа-абасы – пока еще не забыл я, Соргон-Сура, как щекочет ноздри запах боевых костров…

– Ха! – воскликнул хан и стегнул себя камчой в веселом возбуждении. – Дарую тебе звание дархан! Ты умен, как лис, и дальновиден, как сокол!

Опустился старый Соргон-Сура на колено в знак благодарности и послушания, а хан сделал рукой жест, призывающий Хадан. Но глаза ее были опущены долу. Потому Чилайин легонько подтолкнул ее в спину. Хадан сделала два шага вперед, по-прежнему не подымая глаз на хана.

– Я помню тебя, Хадан.

– Я помню деревянную колодку на твоей шее, хан.

О, дерзкая! Зазвенела тишина в раковине сурта и в ушных раковинах ханских гостей и приспешников. Однако страх напрасно оглушил их, ибо Тэмучин пришел женщине на помощь:

– Многие из людей носят на себе незримые колодки, Хадан… Многие люди лишь кажутся себе свободными – ты замечала?

– Много ли ума у женщины, хан… Да и зачем он женщине? Вдове…

– Я знаю, что дыхание твоего мужа прекратилось в бою. Знаю, что ты добра – это и есть твой ум, а дети твои – твоя сила. Я даю тебе чин хотун-мэгэнэя, белый сурт и сто человек прислуги – вместе с твоим благородным отцом стань госпожой селенгинских земель!

И обессилевшая от недавнего горя Хадан простонала:

– О-о! Могучий хан! За что мне такая высокая милость?

А Тэмучин уже вглядывался в лица братьев Чилайина и Чимбая. Он не забыл, как ночи напролет его сверстник Чилайин помогал ему наслаждаться мечтами о низвержении Таргытая-Кирилтэя вместе с послушным псом Ачи-батыром, обиравшим даже самых неимущих, не знавшим меры наглости и алчности. И теперь, когда прошло много лет и многое из задуманного свершилось, он, Тэмучин, с легким оттенком недоумения смотрел на поредевшие волосы Чилайина. Рядом со своим братом, который некогда носил высокородному пленнику еду и предупреждал о появлении чужих, который стал ныне стройным и плечистым батыром, Чилайин казался всего лишь своей прежней иссохшей оболочкой. Хан нутром ощутил вдруг ураганный лёт времени, и по телу его пробежал холодок.

– Даю вам право, братья, входить ко мне в любое время без церемоний… Назначаю вас тойон-сюняями, сразу же беритесь за дела насущные, – таким было решение Тэмучина.

Но через год с небольшим Чилайин устранился от тойонства: со скотом управляться ему было привычней, чем с людьми, и он отбыл на желанную Селенгу к отцу, чтобы распоряжаться конюхами, готовящими лошадей для войска.

А вот Чимбай, с малых лет подчинивший себя воинским ремеслам, окунулся в войсковую жизнь по самую косицу и с упоением познавал премудрости военачалия. Он быстро рос в званиях, а в прошлом году хан назначил его командовать тумэном, осадившим Тайхал.

* * *

Многорядная система рвов и валов, дополненная редкими бастионными выступами для флангового обстрела, – вот что такое крепость Тайхал на первый взгляд. Страна Баргу – страна морозная, и осажденные полили валы водой, укрывшись ледяной неприступной коркой.

Чимбай на безопасном для улучения расстоянии объехал плотно стоящие вокруг городища палисады, отмечая, что высота частокола в рост хорошей лиственницы и плотность, с которой стоят бревна, – серьезная преграда, если затеять штурм.

– Тут и ящерка не прошмыгнет, – сказал Чимбай старику Аргасу.

Аргас ехал на соловом жеребчике, плохо заметном на снежном поле, и тихонько напевал невнятную и однообразную песню.

– Уж не съел ли ты сушеного мухомора, Аргас? Поёшь, не умолкаешь, – вызывал его на разговор Чимбай, ибо неприступный вид крепостцы слегка обескуражил его: хотелось услышать совет опытного бойца.

– Я не ем сушеного мухомора подобно лесным людишкам, – ответил Аргас, когда они остановили коней. – И тарасуна я не пил, для того чтобы петь.

– Чему же это ты радуешься, скажи мне, несмышленому.

Аргас указал кнутовищем в сторону частокола:

– Видишь внизу бойницы? За бойницами – завалы, с которых так удобно простреливать ров… И это все сказки, что при штурме батыры могут закрывать бойницы топориками, а вражьи стрелы отскакивают и улетают обратно!

Чимбай озадаченно смотрел то на бойницы, то на ликующего Аргаса.

– Ну, а чему ж ты радуешься, глиняная голова?!

– Тому, что не надо искать хитроумных решений, Чимбай, золотая голова… Как же не радоваться, когда все ясно!

– И что же тебе ясно, истукан?

– А то, чучело, набитое войлоком, что напасть врасплох или незаметно просочиться в крепость нам не удастся – они ждут! Открытый штурм – тоже не пройдет… Ведь что это такое? Это когда под прикрытием стрелков тяжеловооруженные воины добираются до стены и прорубают в ней брешь, куда втягиваются штурмовые отряды… А тут нас всех бревнами попередавят! От шести бревен увернешься, а седьмое – твое!

Чимбай начинал терять терпение:

– Ты гремишь словами, как бычьим пузырем с горохом, Аргас! Говори же: что ты сделал бы, будь на моем месте?

– Ты и сам знаешь что. Осадой и измором мы их возьмем. А радуюсь я тому, что много жизней сохраним для Тэмучинова войска, если не погорячимся и не пойдем на штурм…

Что-то запело в морозном воздухе, и в десятке шагов от всадников в неглубокий снежный наст воткнулась стрела, прилетевшая из крепостцы. Аргас стремительно понукнул солового, с юношеской гибкостью, не сходя с седла, вынул стрелу из снега:

– Отъезжа-а-ай! – крикнул он Чимбаю. – Сейчас начнется-а-а!

Когда съехались через мгновение, Аргас показал стрелу:

– Китайцы называют их сигнальными! Сейчас начнут стрелять ливнем!

Но ожидаемого ливня стрел не выпало.

– На, посмотри наконечник! – протянул стрелу Аргас. – Он сделан из рога молодой коровы… Говорят, что такую свистульку Джамуха некогда подарил Тэмучину…

Они переглянулись.

– Да-а, – разглядывая свистульку, размышлял вслух Чимбай. – Безделица… Персы с китайцами такого напридумывали: и тебе горшки с горящим…

Аргас перебил:

– Да шайтан с ними и с их горшками и катапультами! Посмотри на стрелу: уж не сам ли Джамуха в крепости?.. Может, он нам загадки-то загадывает, Чимбай? А?

Тронули коней в обратную дорогу, но Чимбай не торопился с ответом. «Зачем Джамухе обнаруживать себя? – думал он. – Хочет раззадорить нас и вынудить пойти на штурм? Он, мудрый лис, знает от своих лазутчиков, что ему противостоит всего лишь молодой волчонок… Дразнит, ярит, норовит затмить рассудок волчонка…»

– Нет! – сказал он наконец. – Только осада!

И Аргас кивком отозвался на эти его слова.

Только осада – таковым был и приказ Чингисхана.

Строго следуя ему, Чимбай уже не думал о попытках занять Тайхал, но сделал все, чтоб не выпустить из-за крепостных стен ни единой живой души. Все, кто пытался выскользнуть в степное приволье и проскакивал точку возврата, опьяненный миражом свободы, погибали от стрел воинов Чимбая. Съестные припасы в крепости пополнялись за счет убоя вьючных и верховых лошадей, в ход шла падаль, и когда стало казаться, что люди поедают голые скальные камни крепостных стен, мэркиты сделали вид, что сдаются.

Чимбай уже предощущал славу, воображая, как доложит хану о бескровно одержанной победе, он уже засиделся без прямого дела и кровь его бунтовала к весне – он забыл, что мэркиты здорово отличаются от овечьей отары. И когда тех выпустили из крепости, то самая отборная и отчаянная их часть из пяти-шести сюнов прорвала заслоны и ушла в горы, чтоб бесследно рассеяться в них.

Слухи о жестоких вылазках мэркитов заполыхали, как степной пал.

И Чимбай, обозленный на себя за совершенную ошибку, засобирался вдогонку за мэркитами, чтобы отомстить, истребить, содрать с живых кожу! Как можно было столь простодушно верить намерениям этих стервятников! У них, видать, и оружие было кое-где припрятано – где ж была припрятана твоя прозорливость, тойон!

По горячим следам Чимбай отправил в ставку хана вестников, спеша доложить о боевой обстановке. Сам же собрал совет из тойонов-мэгэнеев.

* * *

По возрасту Чимбай был моложе всех собравшихся, кроме Джэбэ. Однако скупость, точность и расчетливость его распоряжений, его сила и удаль в сечах усмиряли языки и самых известных острословов. Он не был чванлив, умел выслушать и поблагодарить, умел наказать одним взглядом и возвысить двумя-тремя словами. «А ведь он еще не вошел в цвет!» – восхищенно и завистливо говорили старики, стараясь оберечь Чимбая от юношеских искушений. Почести меняют нравы – Чимбай оставался самим собой, и люди признавали в нем сильного вожака: ведь человеку легче казаться достойным той должности, которой он не занимает. Чимбай же, казалось, был рожден полководцем и рубакой.

Поэтому, когда он, во искупление своей ошибки, заявил о намерении преследовать мэркитов во главе мэгэна, то один из татарских мэгэнеев, старик Хайыранг, ответил:

– Ты поставлен над нами и твое слово – закон для нас. Мы не вправе обсуждать твои действия. Но ты собрал нас на совет и я бы не советовал тебе, не дождавшись гонца от Чингисхана, брать вину за бегство горстки мэркитов на себя. Главное-то нами сделано: Тайхал пал, а преследовать недобитых может любой тойон. При чем здесь ты? Это мелко для тебя…

– Маленького человека и на вершине горы не увидишь, – ввернул кто-то скороговоркой, – а большого и на дне ямы видать!

– Мэркиты опасны даже когда спят, – продолжал Хайыранг. – Их, которые рассыпались по горам, придется вылавливать долго и тщательно. Они умеют хитрить! Хоть на суше, хоть на воде. Расскажи, Аргас…

– Вы что, стращаете меня? – вознегодовал Чимбай, и лицо его загорелось скрытым гневом.

– О нет, Чимбай, нет! – вскричал Аргас. – Но у меня в мэгэне много молодых парней, и я бы повел их, поучил бы выдержке в засадах, выслеживанию в горах – это бесценный опыт! Прикажи мне идти – я пойду, прикажи стоять – стану…

– Умники, – Чимбай угрюмо обвел всех взглядом. – Но и я понимаю, что чин, присвоенный ханом, ограничивает всякое своеволие. Я понимаю, что мой чин не позволяет мне во главе мэгэна гонять по горам этих недобитков! Но ведь приказ-то был принудить к сдаче всех мэркитов до единого… И отдан он был лично мне, а значит, я не выполнил приказа!

– Это так! – подтвердил невозмутимо Аргас. – Но ты голова, а мы – руки: вот этими руками и действуй!

Не выдержал, засмеялся Джэбэ – блеснули в свете пламени острые, выступающие вперед зубы:

– Ох, и умный же ты у нас, старик Аргас! Нам на мучения!

– Все отмучаемся, придет время, – отвечал довольный Аргас. – Но лучше еще немного помучиться на земле, чем блаженствовать на небесах! А лесистые горы – это не степь! Тут за каждым деревом может стоять человек с луком, а в каждом овражке может укрыться добрая сотня всадников… Тут только и следи: где сорока затрещала, где куличок засвистал, где сторожевая веревка натянута… Это вам не степь…

Чимбай прервал его:

– Что же, – сказал он, – будем осторожны. Со мной отправятся Аргас и ты, Най. Остальные встанут у подножия гор в оврагах. Может, понадобится прочесать лес… Хорчу останется вместо меня. Я сказал!

Судьба боится храбрых. Решение было принято, и тойоны с ним смирились. Теперь все их мысли направлялись только на исполнение следующих приказов. Это и отличает военных людей от мирных скотоводов, разболтавшихся за бурдюком кумыса.

* * *

Грозные очертания гор на горизонте казались близкими, но до подножия их шли несколько дней. Сизая дымка, которой подернуты были зубцы горных пиков, превратилась в плотный полог серых туч, разрешившихся маленьким дождем. Промокшие до зубовного лязга люди терпеливо стыли в ожидании тепла, когда их рассредоточили по два сюна вдоль горной подошвы. Уже только потом разбили сурты, согрелись перед тем, как уйти на охоту.

Мэгэн, назначенный в погоню, разделился на три составляющих звена и отправился в путь. Чимбай присоединился к звену Ная. Аргас и три его сюна шли слева, а Едей с равноценными силами – справа.

Аргас был доволен, что и его нукерам выпало идти в такой необычный поход, что обустройство похода было умным и понятным, как рисунок на влажном песке. Два сюна он разделил на арбаны, впереди которых шли еще по два разведчика. Беспрерывную связь между частями осуществляли юноши-порученцы, доносившие о взаимодействии крыльев и центра, – такого в старину не водилось. Кроме сигнального барабана, пожалуй, ничего не осталось от времен давних походов Аргаса. И он должен чувствовать себя неуверенным, однако уверенность и бодрость его не покидали – он знал лес.

После затяжного дождя лес дурманил степняков своими запахами. Непривычно было и исчезновение линии горизонта, люди ощущали себя среди деревьев словно бы посаженными в мешок. Глаза многих лихорадочно блестели.

«Это хорошо… – думал Аргас, покручивая ус и усмехаясь своим мыслям. – Такой поход научит их многому… Надо знать не только степь и лес, но и воду».

Аргас вспоминал рассказы бывалых людей о стычках с лесными народцами, да и сам многое мог бы рассказать. Молодым полезно будет узнать, как, спасаясь от преследования, лесовики делают чучела, усаживают их вокруг костра, а сами прячутся в кустах и за деревьями. Когда ослепленные не столько яростью, сколько светом костра преследователи нападают на якобы ничего не ожидающего врага, то засадные воины расстреливают их из луков. Луки их клеются из трех пород дерева: ели, березы и черемухи, пропитываются смолами и усиливаются костяными накладками, их бой очень силен, гибелен и для лошадей. Да и сама лошадь в гористой тайге становится не боевой, а тягловой силой: огромные, в несколько обхватов деревья стоят плотно, как стены каменистого ущелья. Чащобы густы до того, что и руку, кажется, некуда просунуть, а в глубине их – гниющие буреломы, объезжать которые приходится зачастую по еще глубокому снегу, где грузнут лошади. В тех же рассказах бывалых людей гибель отрядов всегда увязывалась с потерей лошадей.

«Надо слушать птиц! – вспомнил Аргас, думая о привале и расстановке караулов. – Часто птицы оповещают об опасности… В степи караульный видит все далеко вокруг, а здесь нужен не только глаз, но и ухо…»

Три дня шли без передышек и прошли всего-то около семи кес. Следов мэркитов не обнаружили, и люди измучились без привала и перегорали без отчаянных степных погонь. Шел четвертый день пути, когда прискакал порученец третьего сюна и сообщил о замеченных на перевале неизвестных всадниках. Аргас приказал – продолжать наблюдение, а сам отправил вестового в ставку. И события закрутились, как вода в омуте: человек, прибывший снова из третьего сюна, донес, что два сюна мэркитов затаились в одной из лощин. Возможно, они надеялись укрыться от погони в глубине этой лощины, а возможно, что остановились для пополнения припасов съестного, затеяли облавную охоту. «В охоте мы их опередили! – со злорадством подумал Аргас. – Это добрая примета!»

Он велел тойонам двух сюнов пройти в тыл мэркитов и перекрыть им отход по лощине. Лесные дебри не укрыли мэркитов от разгрома в краткой схватке, но, кроме тридцати погибших и двенадцати раненых с их стороны, еще трое вырвались, уходя выше в горы. Погоня могла завести в засаду.

– Никуда они не улетят, – удерживал разгоряченных боем нукеров Аргас. – Улетят – так в пропасть… Отдыхайте!

Плененных мэркитов с охраной отправили вниз и встали на дневку, чтобы с восходом солнца двинуться выше в горы.

* * *

К Аргасу привели одинокого старика охотника, схваченного в горах. Одет он был добротно: чистая одежда расшита узорами, берестяной колчан на кожаной перевязи. Лук его был сработан с прогибом посередине, внутренняя составляющая лука березовая, а внешняя – еловая. Аргас знал, что выбирается та часть дерева, которая обращена к югу. Он с хищным пристрастием разглядывал работу таежного мастера: между двумя слоями проложены лосиные сухожилия. Нижняя часть длиннее верхней. Рогатка для крепежа тетивы из сухого черемухового отростка. Когда ножом Аргас снимал с излуки оружия бересту, чтобы увидеть сочленения, охотник в отчаянии зажмурился.

– Чем клеили? – спросил Аргас пленного.

– Рыбьим клеем, почтенный воин, – не открывая глаз, ответил охотник.

– Открой глаза, – продолжил Аргас. – Будем говорить.

– Говорить можно и так, – упорствовал охотник, не желающий видеть разорение своего оружия. – Язык нужен. Зачем глаза?

Тогда Аргас сказал:

– Эй, нукеры! Ему не нужны глаза – выжечь их!

Глаза старика охотника мигом распахнулись, и в них Аргас увидел ужас. Он не мог понять, что над ним потешаются, он кричал:

– Глаза мои, глаза-а-а! Они нужны-ы-ы, нужны мне: я охотни-и-ик… ик… тетеревиный челове-э-э-к… ик…

Аргас разглядывал оперение его стрел – перья были орлиными.

– Что вы едите летом, охотник? – спросил Аргас, и тот, успокаиваясь, отвечал:

– Сушим-вялим. Рябчик. Гусь. Тетерев. Лось-бык. Окуневые люди рыбу ловят. Заморы устраивают.

Видя, что все вокруг смеются, пленный улыбнулся. Губы его растянулись, и Аргас заметил, что они разбиты и сочатся кровью.

– Кто ударил его?

Он обвел взглядом молодых воинов из авангарда – потупился Маргай, но, немного помявшись, выступил вперед:

– Ни в какую не хотел говорить: кто он и откуда. Я ударил…

– Может быть, тебе тоже не нужны глаза? – подошел вплотную к Маргаю мэгэней-тойон. – Разве они не видят, что это не воин?.. Может, тебе не нужны и уши, коли они не слышат приказа Чингисхана, который гласит, что нужно быть обходительными с мирными людьми и не разбойничать – ведь за нами идет великое войско! Великое!

Маргай, а за ним и десяток его нукеров пали на колени, не зная, что за наказание последует для них после того, как Аргас кончит нравоучения. Но он сказал:

– Встаньте! Головой, а не коленями надо думать. Видно, не носить мне на груди ярлыка благодарности за ваши добрые дела, зеленка вы степная! Я хочу сделать из вас начальников больших войск, но мысли орла разве сравнишь с мыслями вороватых сорок?! – и, обращаясь к лесному охотнику, спросил: – Как тебя схватили?

– Спал. Подняли. Думал: медведь. Стали бить – думаю: люди, – отвечал охотник, потупясь и словно бы стыдясь чего-то.

– Тебе нечего стыдиться! – продолжал Аргас. – Это моей старой спине придется испытать боль и срам ударов луком за глупые проступки моих неразумных нукеров! Пошли вон! – указал он кнутовищем наугад, и нукеры, как побитые, поспешили скрыться, прячась один за другого.

И тут, к своему изумлению, разгневанный Аргас услышал вкрадчивый голос старого охотника:

– Мы – люди тайги, тетеревиные люди. Они – люди войны, живые чужой кровью люди. Рана моя мала и не обидна – прости мальчишек, воин. Не наказывай их строго… Ратным людям как не быть строгими?

– Тебя не спрашивают! – строго прервал его Аргас. – Сегодня бьют беспомощного старого охотника, а завтра… – он задумался. Чего ждать от них завтра? Разохотившись и не встречая отпора и надзора над собой, будущие арбанаи и тойон-сюняи станут сеять бесполезную смерть, а затем, став во главе войска, будут уничтожать мирные племена и народы. Сила должна быть контролируемой, оберегаемой, как нож имеет ножны. – Завтра они отца родного остригут, как овцу… Как твое имя?

– Шо´но меня зовут.

– А я – Аргас. Зови меня так.

– Аргас, – послушно повторил охотник.

– Чем ты еще занимаешься кроме охоты?

– Дикий лук беру, кедровые орехи беру, бруснику-клюкву беру… Сети крапивные плету – на рыбу ставлю… Заморы лажу – рыба в котец идет. Рыбу беру…

– Как же хорошо-то! – Аргас улыбался. Заулыбался и охотник, сорвал у ног листочек ведомой ему травы и приложил к разбитым губам. – Ты, старый, и не знаешь, как я тебе завидую!

– Бывает и голод! – поспешил добавить охотник, не зная, чем обернется для него зависть большого человека. – Умный бурундук вешается, бывает, если голод!..

– Ты живешь так, как хотел бы жить я, – словно не слыша его, продолжал Аргас. – Свободно. Твой день как мой год.

Испуг не отпускал охотника.

– Кончится война – освободишься… Пойдешь домой, воин! – обнадеживал он Аргаса. – Конь: топ-топ… хрум-хрум… домой, домой, воин!

«Хочет домой, – подумал Аргас. – Боится, что живым не вернется. Не за себя боится старик».

– Я не стану спрашивать, где живет твоя семья, – начал он, и охотника словно прорвало:

– Лучше убей меня, убей!.. Не скажу, где дети, где внуки, где старуха! Умру один – им зачем? Убей меня – не спрашивай!

– Остынь! – окоротил его Аргас. – Не жди, пока на тебя плюнут!

– Ох, ох, – закряхтел старик. – Ох-ох-ох!..

– Я о другом хочу тебя повыспрашивать: раз ходишь по всей тайге – не видел ли мэркитов, которых мы преследуем?

– Ох-ох… Вам не скажи – вы убьете, вам скажи – те убьют.

– Те убьют и так и эдак, если мы их прежде не обезглавим. Терять им нечего – они выжгут и вырежут все на бегу! Так что говори, Шоно!

– Скажи мне, Аргас: кто вы такие? – спросил Шоно, с лица которого словно бы сошла маска страха. Так бывает, если человек готов к худшему. – Уж не вы ли – люди Чингисхана, слухи о котором дошли и до нас?..

– Ты верно думаешь, Шоно. Если б ты был помоложе, то я взял бы тебя в свое войско: ты ведь можешь лебедя на лету улучить, а?

– Раньше мог, – все еще осторожничал Шоно. – Давно.

– Наш Чингисхан хочет устроить новый ил, большой ил, самый лучший из всех, ранее бывших во Вселенной. В этом иле каждый большой и малый человек будет иметь истинную свободу, подчиняясь одному закону – Джасаку!

Шоно отнял от губ целебный лист и пробормотал:

– Всяк толкует про лучшую жизнь… Про хорошую – молчат… Воины, что до вас проходили здесь, тоже называли себя лучшими… Словно лучшая жизнь лежит у них в переметной суме! А сами разбойничали, как бешеные волки!

Встрепенулся и насторожился Аргас, почувствовав след:

– Чьи воины, Шоно? Как они себя называли?

– Нукеры Джамухи, говорили они о себе.

– Джамухи?! Повтори, Шоно!

– Джамухи.

Аргас вынул из-за пазухи свистунку и показал Шоно, спрашивая:

– Не видел у них таких наконечников?

– Не до того было! – с горечью отвечал Шоно. – Глаз поднять боялись, Аргас!.. Они десять дней как ушли, а мы все еще по норам сидим! Тут вы. Они туда – вы оттуда.

– Туда – оттуда! – нетерпеливо заговорил Аргас. – Говори внятно: в какую сторону ушли люди Джамухи?

– Вниз, – махнул рукой Шоно в сторону степи.

– В степь?! – не удержался от удивления Аргас. «Но можно ли верить этому старику? – размышлял он. – Да и от мэркитов с Джамухой надо ожидать самых хитроумных уловок!»

Он спросил Шоно:

– Ты какого роду-племени?

– Я – урангхай.

– Урангхай? – поразился Аргас. – Как же так: ведь и я урангхай! Слышишь, догор?

– Да, догор. Слышу и не верю своим ушам. Ты из каких урангхаев? – спрашивал уже Шоно, и они словно бы поменялись местами. – Не из тех ли, что…

– Из тех, что кочевали долинами рек Онон и Керулен! – ответил Аргас. – Мы – степные урангхаи!

– А мы – горные! – воскликнул Шоно. – Тут и охочусь! И уж не раз спасался именем нашего знаменитого рода! Нужда бывала – родичи помогали: коня дадут, а то и едой снабдят, да еще и навьючат… Я им, бывало, пушнины подвезу. Ягоды моченой! Так живем, Аргас.

– Во-о-т! – радовался Аргас, обхаживая Шоно так, словно тот был иноземным скакуном. – Вот так и надо жить! А мы, урангхаи, всегда выручали своих. Потому и расплодились, растеклись широко по степи, лесам и горам, а?

– Люди говорят, что наших много и у Чингисхана? Так это, Аргас-догор?

– Так, догор Шоно. Есть и великие тойоны, незаменимые воины, отбрасывающие долгую тень. Каково тебе это слушать?

– Слушать одно, а видеть – другое, – остудил его Шоно.

– Давай сядем, – сказал Аргас. – О чем ты говоришь?

– О той доброй воле, которую, по слухам, вы несете. А кто видел, говорят: кровожадные волки! Вороны, разоряющие чужие гнезда.

– Это черные выдумки наших врагов! – вскочил Аргас. – Это люди Джамухи пускают впереди нас черную саранчу подобных слухов – ты убедишься в этом и расскажешь другим, догор!

– Расскажу, – согласился Шоно, трогая смуглой рукой губу, но, догадавшись, что Аргас неправильно истолкует его невольный жест, попросил: – Ты уж не наказывай парней-то, Аргас. В них сила играет.

– Да забудь ты о них, Шоно. Расскажи, как выглядели люди Джамухи?

– Видно, плохи их дела. На мой костер выскочили человек десять и убили бы, думаю, но мясо помогло!

– Какое мясо? Как это?

– Накинулись на мой запас сушеного мяса, на рыбу – рвут один у другого… Ну я – в кусты! Они и поостереглись в темноту от костра. Непривычный человек делается безглазым, если его от костра и в темень…

– Знаю! – перебил его Аргас. – Не заговаривай! Говори главное. Как ты узнал, что они люди Джамухи? Я так и не понял!

– Я ведь не бегал по лесу, как заяц. Зная, что в темноте преследовать не станут, я тихо влез на сосну и слушал обрывки разговоров. Судя по ним, Джамуха сам был где-то неподалеку или даже вместе с ними.

– Неужели их так мало? – озадачился Аргас. «Кто знает, – думал он в растерянности. – Может, они разбились на маленькие отряды и так им легче выскользнуть из капкана? А может, старик говорит не все? А может, Джамуха – сам по себе, а мэркиты – сами по себе?»

– Если мы их не выловим, то вскоре они вам тут зададут лиха! Подраненный хищник – это кровь и месть, понимаешь? Тогда совсем забудешь, как разгуливать по тайге со своими погремушками! Память-то тебе вышибут, а то и снесут вместе с башкой! Где мэркиты?

Шоно вздохнул и закивал:

– Правильно, догор… Творю грех, чтоб не свершился более тяжкий. Не по злобе, а во имя спасения сородичей. Нам ни до кого дела нет, лишь бы самим остаться целыми в этой заварухе…

– Ну?! – прикрикнул Аргас.

– Стоят они в трех местах, эти мэркиты, – помявшись, начал Шоно после тяжкого вздоха и выложил все, что знал. И того, что он знал, пока хватало.

* * *

Суток не прошло, как вернулся гонец от Чимбая. Гнедая кобылка его роняла пену с удил, а глаза ее заткались кровавой паутиной безумия. Сам же гонец был весел и легок в походке: видно, привез бодрую весть и нес ее в сурт Аргаса, не боясь расплескать.

Аргасу не терпелось, он словно омолодился в этом походе и готов был выскочить навстречу обратному гонцу, однако усидел на кошме, выбивая кнутовищем барабанную дробь.

Вошел гонец и преклонил колено.

– Говори! – велел Аргас.

Вошедший заговорил:

– «Такое поведение гур хана можно объяснить тем, что он готовит не одну ловушку. На него непохоже, что подобно бродягам-разбойникам он обживает глухомань с горсткой полуголодных нукеров: одной прислуги вместе со свитой и рабами у него несколько сюнов. Может быть, что с разгромом найманов ход мыслей его изменился: слышно, что от него оторвались даже те роды, которые были ему верны со времен пращуров», – говорил гонец, уставив взгляд в никому, кроме него, невидимые иероглифы памяти, написанные где-то над головой Аргаса.

Голова же Аргаса была подперта рукой, а лицо и лоб укрыты большой черной ладонью, опоясанной сыромятью нагайки.

– «…Со времен пращуров. Может быть, Джамуха с небольшим отрядом ходил в разведку и обнаружил вас, чтобы внезапно напасть уже с бесчисленным войском. С осторожностью иди, Аргас, по его следам, ищи их и разгадывай. Старайся не распылить силы, не вступать до поры в мелкие стычки. Веди его. А мы исполним то, зачем сюда пришли: захватим всех до единого мэркитов. Иди за Джамухой…» Так сказал Чимбай! – произнес гонец, и взгляды их с Аргасом встретились: один – опустошенный, второй – полный решимости.

– Он сказал – я услышал! – встал во весь рост Аргас. – Иди к котловым и возьми с собой еды. Поспишь в седле – скоро выступаем.

Шоно почувствовал себя муравьем, стоящим у подножия скалы, когда глянул на войско Аргаса, готовое к походу.

В плотном строю нукеров не прозвучало ни единого слова, выражающего чью-либо радость или недовольство или непонимание, пятнадцати-семнадцатилетние юноши-нукеры готовились по слову тойона двинуться лавиной в любом направлении и смести со своего пути всяческое сопротивление. «О, юность поистине не знает страха смерти! – поежился Шоно, глядя на людей, готовых принять гибель свою как послушание. – И рыба одета в кольчугу, – думает он, глядя на доспехи нукеров. – Но рыбак умеет поймать ее и завялить, сделать безглазой щепой…»

На многих из воинов сияли доспехи из тонко кованных и связанных между собой ремешком железных пластинок. Некоторые красовались в панцирях из многих слоев кожи, промазанной смолой.

«Я имею вильчатый наконечник на птицу тетерева, я имею многошипные наконечники с разведенными острыми жальцами – на рыбу, – продолжает думать зачарованный воинской мощью Шоно. – На лесного быка-сохатого у меня есть крупные и остроклювые… Не спасают ни жесткая чешуя, ни быстрые оленьи ноги, ни гулкие полые перья от метко пущенной стрелы, и кровь красна у всех. Клинки закалены в воде, смешанной с солью. Юноши уверены в их разящей силе. И они не думают, что на той стороне похожие на них молодые нукеры так же надеются на свой клинок, стрелу, на свою удаль. Да-а-а… Кровь красна у всех, но что их всех гонит? Меня, Шоно, гонит голод… Я могу убить теплокровного о четырех лапах и поесть сам, накормить семью, насушить мяса… Могу обменять пушнину на серебряное блюдо с насечкой…» И Шоно размечтался о будущем, которое снова дарила ему жизнь. «Жи-и-знь… Вот задерет меня медведь-дедушка и что станет с моими детьми-охотниками? Хожу я в тайгу, а моя ли она, если налетают… бьют… грабят… Кто встанет на мою защиту? И с ними, с моими детьми, никто считаться не станет… Уйдут и они из этого мира, подобно маленьким жучкам-короедам – вот тебе и воля, Шоно. Вся твоя воля на острие стрелы заезжего нукера, в лапах еще и не родившегося медведя, в речной глубине или на дне горного ущелья… Так-то, Шоно…» – говорил он сам себе, глядя на ровные ряды нукеров.

Он вздрогнул, когда услышал голос Аргаса и увидел его сидящим в седле.

– …человека с вопросом! Согласен? – дошло до его сознания сказанное Аргасом и обращенное к нему. – Согласен?

Шоно замотал головой, стряхивая оцепенение, и попросил:

– О, не гневайся, великодушный догор Аргас, – я не расслышал твоего разговора!

– Как же тебя с твоим слухом медведишка не порвал? – засмеялся старый воин. – Я сказал: до встречи, Шоно-урангхай! Мы уходим! Если к тебе прибьется мой человек – расскажи ему, что услышишь, и передай, что увидишь, – согласен?

Конь танцевал под Аргасом – конь тоже жаждал боя.

Шоно ответил:

– Пусть будет так, догор, – и легонько стукнул по сапу коня Аргаса, который норовил укусить его за плечо. – Приезжай осенью, если тебе по душе моя воля. Осенью дичь нагуляет жирок.

– Эх-хе! Ух-се! – только и вздохнул Аргас. – Кто же воевать будет?

– Зачем? Ты старый, надо сойти с чересседельной кошмы!

– Каждому – своя воля, Шоно-догор! Твоя – жить в лесу и остерегаться эха, моя воля – воля моего Чингисхана. Отпустит, приеду к тебе на охоту.

– Повтори же: чего он хочет? Я расскажу людям, догор!

– Он хочет единого закона для всех во всей степи и во всей Вселенной, который бы равнял и защищал всех, невзирая на богатство или нищету, а установить его нам помогут руки, ноги, голова и боги!

– Захотят ли все одного закона? Ведь каждый, даже зверь, норовит по-своему. А человек…

– Все тело слушает голову и подчиняется ей – тем и живо, – смеясь, ответил Аргас. – Так?

Шоно ответил бы вопросом на вопрос, но видел, что догору не до пространных разговоров, кивнул:

– Так, Аргас! Пусть будет по-вашему. Пусть боги помогут добрым помыслам!

Отъезжая, Аргас вздыбил коня и, оборачиваясь, крикнул:

– Там, на месте моего сурта, я оставил тебе кумыс и оружие! Прощай! «…А-а-ай» – ответило эхо, и войско тихо ушло во тьму военной своей судьбы.

«Они хотят вырастить кедр до неба, – понял Шоно. – Не будет ли он деревом с пустой сердцевиной? Вырастет ли это дерево на мертвечине?.. Лишь могучие деревья дают могучие плоды, в их дуплах ютятся птицы и зверушки, под их сенью возрастают кустарники с налитой соком ягодой и долго не тает благодатный снег. Вот сейчас на глазах моих бесшумно исчезла огромная тьма народу, не оставив за собой ни звука, ни остатков еды, ни признаков ночлега, являя образец выучки, – кто их устрашит? А я не могу защитить и укрыть свой род. Я, охотник Шоно, с большими усилиями собрал осенью три десятка своих охотников на облаву, а уж ор и торги стояли такие, что слышно было и медведю, залегшему в спячку…»

Шоно потянулся рукой и взял тот лук, что оставил Аргас, и сразу почувствовал его оленью гибкость и тигриную силу, понял: лук творил знатный мастер, склеивая его из тонких слоев древесины.

«Что видел я на своем веку? – увязывая поклажу, думал Шоно. – Пустые раздоры при дележе добычи… И почему я все же радуюсь, что жив и возвращаюсь к своим?»

Он услышал цокот лошадиных копыт, разогнулся и увидел, что во весь опор мчится к нему молодой Маргай, тот самый Маргай, которому нравится бить стариков по губам. В голове старика мелькнула мысль: «Убьет!» – и он рухнул на охотничий тючок, укрыв голову руками.

Громче колесницы Тэнгри – небесного грома – прозвучал над повергнутым в трепет и оцепенение Шоно голос всадника:

– Почтенный старец! Я преклоняю пред тобой колено и признаю свою вину!

Шоно открыл один глаз, потом второй и, распрямившись, увидел коленопреклоненного Маргая. Воин встал и помог подняться охотнику.

– Прими же в знак прощения моего заводного коня, – сказал Маргай и, отвязав пристяжного, вложил повод в онемевшую от ужаса руку Шоно. Затем легким махом вскочил в седло и умчался без прощания.

Словно во сне, потрясенный Шоно навьючил скакуна охотничьими пожитками. Скакун нетерпеливо бил копытом, фыркал, еще не привыкший к новому человеческому запаху, и солнце играло на его драгоценном убранстве.

Долгонько ехал в направлении севера разбогатевший Шоно. Он тревожился, боясь грабежа, но постепенно пообвык и незаметно для себя стал напевать тихую подорожную песню. Но, словно учуяв хищника, конь вдруг стал танцевать на месте, косить глазами и возбужденно фыркать раздутыми ноздрями. На что Шоно какой-то хищник, если у него есть мощный дареный лук и случай проверить этот лук в деле! Шоно соскочил с седла, привязал коня к дереву и, крадучись, потянул к оврагу с оружием наготове.

Столько мертвых Шоно не видел прежде: человек на человеке, проколотые копьями, порубленные пальмами и ссаженные стрелами лежали на дне оврага – то были останки мэркитов.

У бедного охотника руки и ноги сделались словно деревянные. Он еле добрел до поваленного дерева, сел на него. Он никогда не видел столько убитых людей, его вырвало.

«О боги, мои боги! Что будет со мной? – сокрушался Шоно. – Это я указал монголам на убежище этих, чьи души покинули срединный мир! И это не все…»

Шоно рвал траву и вытирал ею рот, грудь. Внезапно конь фыркнул и застыл, уставившись в сторону оврага. Шоно глянул туда, где происходило побоище, и увидел десяток верховых. За ними неспешно шли три громадных верблюда, нелепо выкидывая шишковатые ноги.

Караван спустился в овраг, и Шоно понял, что пришла похоронная команда, чтобы навьючить верблюдов военной добычей и убрать убитых. Он взял коня под уздцы, перевалил гребень сопки и по другому овражку направился в ту сторону, где оставил своих. Подальше от страшных людей, бок о бок с которыми ходят кровь и горе. Не стоит с ними близко водиться, не стоит идти ни на какие сговоры: человек не должен убивать человека, человеческая кровь – священна.

«А ведь я даже позавидовал им: множество, слитое воедино, подчиненное одному слову и одной воле! Они околдовали меня этой силой порядка, где есть место всякому сироте! Но ведь и мэркиты в недавние времена были силой: медведем, рысью, волком и орлом, слитыми воедино! И вот остатки их прячутся по лесным оврагам, как мыши, тарбаганы и кроты! Те самые мэркиты!»

Так думал охотник Шоно, еще вчера ходивший по тайге, как юноша, а сегодня сгорбившийся в седле, как дряхлый старик. Тот самый Шоно…

А конь не мог сказать, кого ему легче возить: охотника или воина. Тот самый конь, подаренный охотнику воином.

Глава шестая

Путь и распутье

Из предметов снаряжения каждый воин обязан был иметь при себе: пилку для острения стрел, шило, иголки, нитки, глиняный сосуд для варки пищи (хотя при нужде мясо елось и в сыром виде) и кожаную баклагу («бортохо») вместимостью около двух литров для запаса кумыса, молока или воды. В двух небольших седельных сумках («далинг») возился неприкосновенный запас пищевых продуктов и запасная смена белья. Неприкосновенный запас состоял из монгольских консервов – сушеного мяса и сушеного молока, которые употребляются и до сего времени.

Войска, если тому не мешали соображения стратегические, задерживались на местах, обильных кормами и водою, и проходили форсированным маршем районы, где этих условий налицо не было. Каждый конный воин вел от одного до четырех заводных коней, так что мог на походе менять лошадей, чем значительно увеличивалась длина переходов и сокращалась надобность в привалах и дневках. При этом условии походные движения продолжительностью в 10–12 дней без дневок считались нормальными, а быстрота передвижений монгольских войск была изумительна. Во время венгерской кампании 1241 года Субедей прошел однажды со своей армией 435 верст менее чем в трое суток.

Эренжен Хара-Даван. XX век

Гур хана влекло в степь, которая уже вовсю зеленела и искрилась талыми водами, кое-где расцвечивалась пятнышками цветов. Горы хоть и располагались ближе к небу, но снег в затененных распадках все еще темнел, уплотнялся, истекая ручьями в степные долины.

В сопровождении шести недавно принятых молодых турхатов-телохранителей, которым отдал предпочтение перед испытанными воинами, Джамуха ехал вниз по южным склонам гор и, казалось, никуда не спешил. Возможно, так оно и было: Джамуха никогда и никому не выказывал и не высказывал своих личных намерений. Он уже привел в недоумение многих своих приближенных, когда спешно разослал подальше от себя своих верных старых турхатов по заведомо пустячным поручениям, которые был способен исполнить любой мальчишка. Кое-кто заикнулся об опасности подобного распыления сил, но Джамуха метнул такой взгляд, который мог и самого красноречивого сделать заикой. Он умел подавлять чужую неугодную волю.

Гур хану видней! Всякий знал, что даже с самыми близкими Джамуха не позволяет полной откровенности, отделывается шутками, недомолвками, иносказаниями, которым не каждый может обучиться. Никто не знал, каким будет его следующее решение, даже если Джамуха собирал курултай. Однако он умел побеждать, а кто же ослушается победителя? И вот он разослал всех неведомо куда, оставшись с шестью молодыми турхатами, и вот он подошел, таясь, к южным границам Верблюжьей степи и укрылся за нижним гребнем скал.

Он знал, что делает.

Он должен был погибнуть один, понудив своих людей уйти под девятихвостый штандарт андая и продлить свои дни в служении большему из ханов – такова, видать, воля Бога-отца Тэнгри-тойона и его сына Христа.

Отослав турхатов на охоту, Джамуха усаживался на любимый черный камень, прогретый солнечным теплом. Этот черный, глянцевитый камень не казался Джамухе жестким, от того ли, что вбирал в себя тепло срединной весны и, не остывая за ночь, отдавал это тепло мышцам и суставам воина. Или от того, что ощущение незыблемости древних гор передавалось гур хану, оттягивало боль души. Он глядел в степь, куда ему нет возврата, где не чувствовалось присутствия человека даже в ясный день. Только ночами далеко на юго-востоке мерцали неясные огоньки.

Жизнь вождя превращалась в смерть, день – в ночь.

По ночам его подручные пускали в степь усталых лошадей, и те жадно хрупали свежей зеленью. Отощали резвые, исхудали без сменных. То же и люди: даже лесная дичь ушла в сочную степь, а на похлебке из сушеного мяса и сам высыхаешь. Пять дней рыскали турхаты Джамухи по лесистым горам и возвращались без добычи. А днем в степь идти опасно. В пылу погони легко угодить в плен, что является позором для турхата. Турхат стоит намного выше не только рядового нукера, но и сюняя-сотника, и добровольная сдача для него предпочтительней, чем пленение в бою. Среди шести турхатов старшим по возрасту был Халгы-джасабыл, однако за разъяснениями к гур хану – если в них была нужда – отсылали самого младшего, Дабана. Знали: только с одним Дабаном хан разговаривает миролюбиво, но не менее туманно, чем с остальными. На днях он сказал Дабану:

– Мой андай Тэмучин – человек-крепость: никогда не поймешь, что за ее стенами, пока не войдешь внутрь. А внутрь мне хода уже нет. Как ты думаешь, Дабан, почему Тэмучин не мирволит тем, кого настигает при отступлении или вылавливает в укрытиях? Тех же, кто сдается добром, исчерпав все возможности в открытом бою, он не трогает, принимает в свои ряды и, сказывают, даже возвышает? Что скажешь?

Дабан ответил, подумав:

– Где мне понять, если ты, великий гур хан, затрудняешься понять своего андая? Можно подумать, что Чингисхан выдумал новое оружие. Это оружие сильней, чем китайский огонь…

– Ну-ну! Продолжай, Дабан! – поощрил Джамуха, но юноша с трудом владел собой: можно ли говорить правду, не боясь ответить за нее головой. Однако ему было стыдно останавливаться на половине дороги и лестно, что с ним советуется гур хан. Он продолжил:

– Это оружие длинней, чем самое длинное копье: Чингисхан лишает людей воли к сопротивлению одними лишь слухами о своих милостях!

Джамуха пожевал губами в раздумье. Глаза его заблестели:

– Как, должно быть, злится андай, теряя мои следы! – воскликнул он, глядя на Дабана с хитрым прищуром. – Куда только не гонит он своих черных псов, а я – под самым его носом. Я как колючка вцепился в их песью шерсть и укрылся в ней! Сколько бы должностей и чинов получил тот, кто схватил бы меня и бросил под стопу Чингисхана! Ха-ха! Ведь так, мальчик?

Дабан отвернулся от гур хана. Лицо его пылало стыдом и гневом, обидой и скрытой яростью.

– Ты думаешь, великий гур хан, что я способен на предательство? Так убей меня! – сказал он, поборов норов и устремив взор на вождя.

«Ах ты, глупый утенок, – кивал в подтверждение своих мыслей Джамуха. – Разве я смогу научить тебя тому, чему научит Тэмучин! А из тебя вышел бы сильный военачальник. Как же с вами быть, мои волчата? Как же вас – несмышленышей, спасти?»

– Отрезать бы тебе язык за твою дерзость, – словно и не угрожая, а размышляя, произнес Джамуха. – Ты знаешь, как я привязан к тебе и как ценю твой ум и преданность. Я вспоминаю нашу с Тэмучином заединщину в юные годы… Однажды мы поклялись никогда не расставаться, но я… я стал воевать с ним, а получилось, что я воевал против самого себя! Вот что такое нарушенная клятва, мое тщеславие и воля богов. Они дали ему взор, прозревающий толщу времен и человеческую душу: даже самые никчемные из моих людей стали у него полезными и славными. Я не замечал ни Боорчу, ни Джэлмэ, ни Мухулая, ни Хубулая – чем они отличались от таких же скуластых, как тысячи других… Ну, кто-то носил косичку толще, кто-то тоньше. А он всех помнил в лицо и поименно еще когда был мальчишкой! Слышишь, Дабан? И они бьются за него, как голодные соколы…

В глазах Джамухи воин видел нестерпимую муку и усталость. Глаза просили ответа, сулящего облегчение. Что за слова и что за дела могли облегчить муку гур хана? Дабану не по силам понять это, и он сказал:

– И мы умрем за тебя, гур хан!

Джамуха лишь усмехнулся в ответ, и попробуй пойми, что обозначала его усмешка: недоверие к сказанному Дабаном или неверие в себя самого…

И этот взгляд, и эта усмешка не давали покоя Дабану: он не мог обрести ясности мыслей. Стрела его жизни летела мимо цели, в ее полете словно бы не было силы, а в хвосте – оперения. Он изнемогал, как изнемогает талая вода, не достигшая большого потока. И когда, стоя в карауле ранним утром, он увидел внизу с южной стороны конный разъезд, то вместе с дремотой его покинула и путаница мыслей. Словно холодный дождь в ясный день окатил его голову и он поспешил в сурт Джамухи.

– Гур хан! Я вижу всадников!

– Где?

– Едут понизу далеко на востоке!

– Сколько их?

– Не более десяти.

– Один арбан…

Быстро и гибко поднялся Джамуха с кошмы, оделся и поднялся на гребень горы. Солнце хорошо освещало бескрайнюю степь. Джамуха видел арбан всадников в полном вооружении и с легкими щитами, бликующими в утренних лучах солнца. У каждого всадника имелся пристяжной конь.

– Это разведка, – сказал Джамуха. – Это рука андая – властелина Степи.

– Может, охотники? – высказался Дабан, облизывая пересохшие от волнения губы.

– Нет, – покачал головой Джамуха и положил руку на плечо молодого воина. – Смотри: они не желают видеть ни уток, ни гусей, ни зайцев, ни куланов, которых сейчас полно в зеленой степи. Они даже голов не поворачивают вослед.

– Да, – согласился Дабан. – Похоже, они охотятся на людей.

– Иди и тихонько подними своих! – мрачно произнес Джамуха. – Пусть поглядят, что за бойцы на стороне андая! Вот это строй! Вот это соколы!

Вскоре пришли турхаты, устроились рядом с гур ханом в укрытии, а чуть позже приблизился и разъезд. Уже можно было разглядеть безусые лица всадников, их особую осанку, которую можно назвать горделивой. Все они казались пучком стрел, изготовленных одним мастером. Они сидели на лошадях не как во время обычных кочевок: расслабленно, бочком, горбатя спину. Они были похожи на легких птиц, готовых вспорхнуть, когда надобно. И птицы эти – хищные, выученные, знающие вкус кровавых побед, пьянящую влагу сечи. Они похожи потому, что едины. Потому, что требования Чингисхана понимают как божеские веления и принимают их безропотно, а исполняют неуклонно.

Джамуха посмотрел на осунувшиеся лица турхатов. Он видел горечь, которая, как дорожная пыль, легла на эти лица. «Я отпущу их жить…» – в который уже раз сказал он самому себе. Он снова перевел взгляд на приближающихся нукеров Чингисхана, но взгляд его затуманился, а мысли полетели далеко впереди черных нукеров, вызвавших зависть его лучших турхатов. И сам он словно улетел в неведомые земли, где горели крепости и мычал скот в горящих загонах; где черные тьмы войск, подобно саранче, сокрушали и опустошали все на своих путях; где несметные богатства были дешевле ненависти и гнева; где слово «свобода» было забыто за ненадобностью: служение закону великого хана стало заменой мелким распрям и разноголосицам; где не было внутри единого народа драк, убийств, конокрадства и грабежей; где никто уже не поражает друг друга ножами и саблями из-за брошенных неосторожно слов. О, свобода свободе рознь! Свобода – это такая птичка, что может и золотые яйца нести, а может и глаза выклевать!

И в который уже раз припомнил Джамуха свои давние споры с Тэмучином, эту возвышенную болтовню неглупых молодых людей, как могло бы показаться зрелому человеку. Джамухе казалось, что он придерживается простой и ясной линии: свободен тот, кто владеет правом выбора пути, кто едет куда хочет, берет, что хочет, и никто ему не указ.

– Такая свобода называется одиночеством, – жестко и как по писаному отвечал андай: видно, много думал о предмете этого спора, о свободе человека. – А одинокий человек слаб, чтобы он о себе ни мнил, какие б сказки о своей силе ни придумывал, выпив кумысу! Сила человека в единстве с другими себе подобными. А к этому их надо понуждать силой. Так думал и мой предок Бодончор, а он был поумнее нас с тобой!

Джамухе было лень думать, но упрямства его хватило бы, чтобы переупрямить бодучего комолого теленка.

– Видишь птицу! – указывал он в небо. – Она свободна!

Андай тоже горячился, отмахиваясь и от птицы, и от Джамухи нетерпеливым жестом:

– Птицы сбиваются в стаи, когда летят к гнездовьям. К тому же Творец создал нас людьми и дал нам землю, а не дал небес! И дикие животные собираются в стада, где завелся сильный вожак, а в стаде есть свои незыблемые законы, которые веками позволяют выживать множеству, но не единицам! Ты, Джамуха хороший воин, но никудышный мудрец… Ты – раб самого себя…

– Да?! – съехидничал Джамуха. – Это как, объясни мне, глупому? Дай своего ума мою пятку помазать!

– Помажь ее знаешь чем, – отвечал андай со смехом. – Тем, что у овечки под хвостом!

И они схватывались врукопашную, долго, до изнеможения, до тошноты, упорно боролись наравне, хотя Джамуха мог бы запросто положить на лопатки младшего друга, но не делал этого, оберегая его неуемное самолюбие.

Вон сколько зим и лет, дней и ночей прошло, а они все еще противоборствуют, любя друг друга. И снова Джамуха вспоминает слова андая, они летят вслед за ним, как брошенные в спину камни, нагоняют и причиняют боль, обессиливают и уже не будят яростного желания доказать свою упрямую слепую правду.

«Одинок бывает не только человек, но и род, и племя… Даже народ бывает одинок… А народ создают вожди и войны, – говорил Тэмучин. – Чем сильней буду становиться я, тем больше союзов будет возникать против меня. Чем сильней будет становиться мой народ, тем больше врагов будет объединяться против него. А избежать этого можно, лишь опираясь на добрую волю иных народов, принявших единый закон сильного правления…»

Неужели он был прав? Во всем прав? Он никого не принуждал к союзу с собой, а союз этот растет, как гибкий молодой побег, обещая стать могучим тенистым деревом.

Ах, как все обидно! Скрипнул зубами Джамуха, ударил себя кулаком по колену, с головы скатилась тяжелая шапка, покатилась по склону, точно пустая голова. Добро разъезд уже удалился – не то и впрямь бы покатились головы. Осторожно спустился вниз и снял шапку гур хана с кусточка шустрый Дабан, принес ее, бережно обдул и отдал Джамухе.

Джамуха махнул турхатам: уходите. Он не смотрел на них, и турхаты уходили, не глядя в глаза друг другу как пристыженные.

Гур хан надел шапку, украшенную золотым знаком власти. «Кто вышел из нашего джаджиратского рода? Из колена в колено – ни одного хана, кроме меня… Только с избранием меня гур ханом вошли джаджираты в череду великих вождей, но у меня не оказалось большой мысли. Мои воины богатели и завшивливались в своем достатке, оплывали самодовольством. Кто виноват? Я и мое низкое родство. Что ж теперь? Умереть, как овца, что и под ножом жует жвачку? Прятаться в пазухах Алтайских гор, как ушастая летучая мышь? Что делать?..»

Многие люди обладают знанием, о котором не знают они сами.

Это – провидение судьбы. Словно сигнальный флажок опустился в душе гур хана: он увидел свою смерть в сонме куцых, лихорадочных мыслей. Выхватив из этого кружения одну, он будто поднес ее к глазам, и картина собственной гибели встала перед ним во всех подробностях. Она возвысила его, униженного, и, наконец, успокоила, как глоток студеной воды из колодца вечности.

Глава седьмая

Новая невеста

Поистине диво!

Настали подлые времена.

Дитя не признает родителей,

Родители отвернулись от детей.

Что защищать, за что стоять?!.

Но неумолимо, как и в прежние

Добрые времена,

В силе крепость решения –

Высоких владык оно окончательно.

По решению Одун-хана

Определили ей быть женой,

По указу Чингисхана

Постановили ей мужа.

Из олонхо П. Ойунского «Нюргун Боотур Стремительный»

Теплое местечко разжалованной младшей невестки пустовало – Ыбаха была отдана другому и ничем уже не напоминала о себе: ни мрачным видом, ни пустой сплетней, ни наушничеством. И когда Усуйхан-хотун передали, что ее кличет в себе Ийэ-хотун[6], то при ее врожденной сметке нетрудно было догадаться, что близятся смотрины новенькой. Она надела ичижки из отбеленной выворотки и, сдерживая бурю чувств, хотела было бежать к сестре Усуй, чтобы наговориться всласть о девушке-мэркитке, что станет младшей ханшей, которой пока остается она, Усуйхан. Она заметила, что в сердце полыхнул детский жар ревности – так, наверное, бывает с маленькими неразумными детьми, когда в семье рождается еще один. И этот жар понудил ее переодеться в простые одежды служанки, чтобы не быть скованной нарядами ханум, которые не позволяют резвиться, хохотать и дурачиться, а привлекают к себе внимание челядинцев.

В этой простой одежде молодуха подбежала к сурту старшей сестры Усуй-хотун и уже потянулась рукой, чтоб отодвинуть полог, но караульная девушка перекрыла вход копьем. Тогда Усуйхан ловко поднырнула под копье и юркнула мышью в сурт, где и открыла перед сестрой лицо, сияя улыбкой и не обращая внимания на переполох, поднявшийся по ее вине. Усуй не удивилась ее проделке и быстро успокоила охрану.

– Я мэркитская до-о-очь! – завывала Усуйхан. – Я пришла к вам взять частичку вашего му-у-у-жа-а-а! Где он? Отдайте мне его усы-ы-ы!

Старшая сестра смеялась.

– Проткнули бы тебя копьем – вот и повеселилась бы мэркитская до-о-очь! Ыбаха бы тоже пора-а-а-довалась!

Нахохотавшись, сестры сели на кошму и какое-то время испытующе глядели в глаза одна другой.

– Да-а-а… – вздохнула старшая. – Она перед нами до сих пор кривляется, а уж новенькой-то от нее доста-а-нется… Надо будет помочь ей освоиться, да?

Младшая насмешливо поиграла бровью и полюбопытствовала:

– А скажи мне, сестра: почему нас должно так будоражить замужество чужой девушки?

– А потому, сестра, что чем сплоченней будем мы – жены хана, тем неуязвимее будет он, – отвечала Усуй. – И не вздумай соперничать в открытую, ревновать… Нечего выпячивать грудь вперед, тем более она у тебя маленькая.

– У меня – маленькая?! – возмутилась младшая и округлила глаза. Однако старшая знала, что это возмущение было притворным, что Усуйхан нужно играть. А потому не поддержала игру, а продолжала свое:

– Хан – солнце. Он дает силу и смысл бытия всем. Не будет его – мир всех его подданных потускнеет. Мы, его жены, должны это знать и понимать свою роль в жизни государства, особенно в устранении малейших недоразумений между племенами и народами, чтоб они не переросли в крупную распрю.

В одном из походов Усуйхан была с ханом и ни разу не получила от него порицания за что-либо неумное, или неумелое, или недостойное. Она вздохнула, вспомнив, как расчесывала золотые волосы хана в том походе, и как давно уже не видела его: ему некогда нежиться в ставке – он в степных разъездах.

– А то будет как с Ыбахой! – продолжала она, обращаясь к Усуйхан.

Та насторожилась и на мгновение стала сама собой – девчонкой-несмышленышем, чье единственное счастье – игра в куклы. Но тут же лицо ее приняло выражение ленивого равнодушия, и в голосе ее прозвучала как бы простая вежливость:

– А что же случилось с Ыбахой?

– С ней случилось то, чего я не желаю никому, – сегодня на смотринах ее место будет пустовать.

– Да-а? Ух-се!

– Будешь кривляться – пойдешь вслед, и я тебе не заступница…

Усуйхан стала серьезной. Даже усталой. Глаза ее увлажнились, когда она подняла взгляд на старшую сестру и, словно прося сочувствия, сказала:

– Я ведь только с тобой такая. Обними меня, Усуй. Мне почему-то стало холодно и страшно… Как хорошо, что нас двое…

– Сколько раз тебе говорю? Нас не двое у хана, а четверо, и все мы родные…

– Ладно-ладно. Потом нас будет пятеро, шестеро…

* * *

В урочное время невестки отправили Ожулун свои подарки, а повара унесли лакомые яства. Потом невестки и сами предстали пред очи матери-хотун, поклонились ей, усаживаясь каждая на свое место. Первой вошла отяжелевшая с годами Борте, за ней, по старшинству, Усуй и Усуйхан. Пустовало место младшей невестки Ыбахи, и в глазах остальных нескрываемо светился страх.

Ожулун понимала, что ни для кого не тайна участь Ыбахи, и без излишних словопрений сказала:

– Это делается не только ради сегодняшнего мира в семье, а для устранения дурных корней в потомстве хана. Вам понятно?

– Лучше отсечь гниющую руку, чем лишиться жизни от огневицы, – сказала и Борте.

– Так… Да, так… – робко отвечали младшие невестки.

– Ну и все об этом, – отмахнула рукой мать-хотун и, отведя эту же руку чуть назад, отмахнула еще раз: – Введите новую жену великого хана!

И та вошла, церемонно ведомая двумя служанками, почувствовала на себе оценивающие взгляды чужих женщин, нашла добрый взгляд Борте и остановила на нем раскосые черные глаза. В ее детском облике появилось выражение внутреннего достоинства и света.

– Как тебя зовут? – спросила Борте и улыбнулась девушке уголками губ.

Та ответила:

– Хулан… – и вопросы посыпались, как дождь из тяжелой тучи.

– Сколько тебе лет?

– Осенью будет семнадцать…

– Сколько у тебя матерей?

– Одна…

– Почему?

– Мы крещены перед Иисусом Христом…

– Сколько братьев-сестер?

– Нас пятеро. Один младший брат и три старших.

– По-монгольски понимаешь?

– Не совсем. У нас запрещали разговаривать по-монгольски.

– Ты приехала по своей воле или привезли насильно?

– Отец привез меня на смотрины. Стать женой великого вождя – вершина счастья для смертной. И я не хочу, чтоб меня отвергли!

Женщины оценили эту бойкость, зашептались, одобрительно кивая и улыбаясь, когда новенькую увели.

– Я думаю, что хан не станет подвергать сомнению наш выбор, – сказала Ожулун. – И впредь вы сами должны решать: на ком будут жениться ваши сыновья и внуки. Тогда благосостояние ханского рода будет стоять вечно, как богатырский курган.

А с наступлением нового утра Усуйхан занялась обучением новой невестки столь же новой для той жизни. Та стала жить в ее сурте, и это было по душе обеим.

* * *

Степь кажется бескрайней. Человеку, родившемуся в степи и выросшему в обычаях своего племени, мнится, что иного мира не бывает, а свой – незыблем. Таковой была и Хулан. Но, как ревностная ученица, она принялась учить язык монголов, чтобы правильно понимать все остальное. Люди говорят, что лучший учитель тот, кто сам недавно чему-то выучился, и Усуйхан, которая сама еще не так давно говорила лишь по-тюркски, с неменьшим рвением занималась с новенькой. И когда однажды утром прискакал нарочный с известием о том, что в гости к молодым невесткам затеялись идти мать-хотун Ожулун и Борте с Усуй, то они, как встревоженные квочки, заметившие кобчика, стали шумно метаться по жилищу, не зная, за что схватиться и какое угощение приготовить, – все их время до того было отдано обучению языку, а не умению готовить любимые блюда хана. Однако догадливая мать-хотун тайком передала через служанку, чтобы невестки готовили «исконное», и Усуйхан полегчало.

Черный работник притащил в плетеной ивовой корзине три только что выловленных рыбины немалых размеров, и две молодые хотун решительно подступились к ним с разделочными ножами. Серебристая чешуя сыпанула в траву, но не успела принять мертвенный радужный оттенок, как живые еще рыбы ударили перьями хвостов, туго затрепетали в тонких руках и ответом на этот трепет был истошный визг, вопли ужаса, на которые сбежалась вооруженная охрана. Рыбы бились в изумрудно-зеленой траве – хотун в объятьях друг друга, смеясь и плача. На помощь пришли девушки-служанки, и вскоре общими стараниями, будто при разделке туши верблюда, дело было завершено, и Хулан едва подавила в себе омерзение при виде разваленных внутренностей рыбы. Никогда ранее она не видела ничего подобного – ее племя не ело рыбы. Лицо ее было бледным, расширившиеся зрачки сверкали, как рыбьи чешуйки.

– Меня в первый раз вытошнило, а ты молодец! – похвалила Усуйхан. – А уток у вас тоже не едят?

– Я только слышала о таком… – пыталась улыбнуться Хулан, не зная, куда спрятать руки, и держа их перед собой на весу. – Слышала, что где-то дурные племена едят рыбу, уток, какие-то травы и листья деревьев…

– Давай-ка я полью тебе на руки из кувшина… – сказала Усуйхан. – И расскажу то, что было вначале… Эй, девушки! Воды!

И она стала рассказывать то, что рассказывали ей не так уж и давно:

– В далекие времена, когда умер Джэсэгэй-батыр, племена, признававшие его своим вождем и жившие совместно, бросили свою хотун с пятью малютками, а сами разбрелись куда ветер ни подует…

Хулан с тревогой посмотрела на свою наставницу:

– О! Что будет с нами?..

Усуйхан плеснула воды ей в лицо:

– Успокойся, несмышленыш: что даст небо, то и будет. И учись слушать, когда тебе говорят старшие… Так вот… Теперь подумай сама: как и чем она могла прокормить своих детей и не дать им умереть голодной, мучительной смертью? Каково было материнскому сердцу? Если б они могли съесть его, это сердце, она вырвала бы его и скормила им, а потом и сама умерла! Но она была нужна детям живой… И благодаря славной служанке Хайахсын, которая умела кореньями и травами, рыбой и дичью напитать деток, они все выжили. А мы должны научиться с благоговением вкушать пищу, спасшую этих великих и дорогих нам людей. Понятно тебе, Хулан?..

Та часто кивала.

– Жребий твой брошен, – продолжала Усуйхан. – Теперь ты – ханша всех мэркитов. И они признают тебя, если ты научишь себя быть ею. Все. Утирай лицо, руки… Идем к огню – пора готовить дичь…

Если бы сейчас Хулан увидела себя, то удивилась бы перемене в выражении лица. Перемену эту творили глаза, а они светились спокойной решимостью и счастьем.

Глава восьмая

У истоков Великого Джасака

Никого нет в срединном мире

Подобного доброму молодцу-удальцу,

Предназначенному от Одун-хана,

Служащего Чингисхану.

Во всякое время

Добронравный, светлоликий

Добрый молодец-удалец

Не поддается печали,

Не сгибается перед тяготами испытаний.

Все готов стерпеть,

Все вынести, верен предназначению.

Вот таков он, добрый молодец.

Якутская народная песня

Уже давно отгромыхали густые звуки вечернего барабана, играющего отбой. Подчиняясь режиму, все улеглись, никто не имеет права после отбоя передвигаться по главной ставке. Но не спал один человек. Сон не шел к хану… Мысли как непокорные скакуны, их не загонишь силком в стойло…

«…Ок-се! Эти стреломётные мэркиты! Этот ненасытный огонь, который питается кровью и просит все новой, молодой, глупой! Едва подует на костровище ветерком – и вскидывается пламя чужекровной вражды: роды, никогда не жившие вместе, не знавшие обычаев иных родов, всякое проявление такого незнания оборачивают поножовщиной. Так усуны, охраняющие ставку, однажды не по злому умыслу, а по незнанию нарядили мэркитов на рыбалку, а те искони не только не едят рыбы, а испытывают к ней отвращение до рвоты – что с ними поделаешь! Так в огонь бросают прошлогоднюю траву, и она шумно и ярко горит, не давая тепла, лишь чад, который щиплет и застит глаза. Мэркиты приняли рыболовный наряд как утонченное издевательство над своими обычаями и вспыхнули. Усуны же, эти медлительные барсуки, так ничего и не поняли. Ходят теперь, как стреноженные, да глазами похлопывают: а мы-то, де, причем? А мэркиты – птицы, которые глохнут, когда начинают петь, закатывая глаза, ухватились лапками за обычаи, как за ветки дерева. Только песни-то у них все боевые…

И татары не могут видеть себя со стороны. Вроде бы мирно сидят за общим столом, едят, пьют, веселятся и хохочут по всякому пустяку. И вдруг по такому же пустяку хватаются за ножи и сабли – лети, голова! распускайтесь, кишки! Однако стоило щелкнуть жестким, но единым для всех, поэтому справедливым бичом, и татары успокоились, забыли, снова веселятся как ни в чем не бывало. Мэркиты же затаят злобу и месть. Они копят мелкие обиды и приращивают их к обидам предков, словно богатство или скот, а лица их рано испещряются морщинами и шрамами. Их обычай кровной мести, разрушающий основы совместной жизни многих народов, нужно искоренить навсегда, пока он не испепелил их самих бессмысленной ненавистью. Иначе нельзя, ибо опробованы все иные разумные пути. Когда дурной обычай переходит разум, остается одно: во имя спасения многого выжечь малое огнем и мечом. Как их всех объединить, когда кэрэиты – несториане, найманы – и несториане, и буддисты, татары и джирджены – шаманисты, тангуты – «красные буддисты», уйгуры – буддисты-хинаянцы, несториане, «лесные народы» – тюрки и мы, монголы, с древних пор исповедовали Тэнгри – отца небесного и потому осуждаем нарушение клятвы, обман доверившегося и предательство.

Этого не велит делать нам всевышний Тэнгри. Так почему же не объединиться в великий ил вокруг одного закона – справедливого и благородного, основанного на древних, обкатанных временем обычаях, общих для многих народов или близких по духу, и быть послушными ему. Пусть каждый поклоняется своему богу-сыну, но все подчиняются единому порядку. Почему бы не вложить в этот закон все лучшее, что вынесли с собой народы из тьмы веков? В чем-то образцом могут служить и найманы, которые воспринимают даже устное распоряжение своего начальника как неукоснительное. А с тех пор, как Гурбесу-хотун назначена верховной правительницей всех найманов, стало возможным отзывать в ставку любого беглого и скорого на ноги наймана письменным распоряжением. И он придет, где бы ни находился его конь, или бык, или сурт – он привык подчиняться закону без принуждения: кнута или волосяного аркана. Он доверяет закону. Он привык жить по закону, как китаец.

Но как, скажите мне, верные тойоны, вознести новый общий закон на такую высоту? Силой? Уговорами? Объяснениями и разжевываниями? Ведь человек быстро понимает спиной, а головой – долго… Значит, для исполнения закона необходимо устрашение: смертная казнь отступникам?.. Значит, прошить этот закон нужно человеческими сухожилиями, а написать – человеческой кровью во имя того, чтобы она не текла реками в беззаконии?.. И на кого же опереться, умные мои тойоны, чтобы утвердить закон, соединяющий лоскуты племен и родов в крепкий тканый ковер? Где герои и богатыри, отборные скакуны, которые дадут отборное племя?

Да, человек, он и во сне человек…

Он и во сне боится воровства, подлости, вероломства, предательства, боли, страха за родных и близких. Всюду, даже в воровском обществе, среди разбойников в чести верность данному слову, прямота поступка, правдивость и надежность в деле, каким бы незначительным оно ни было. Это так. Значит, есть скрепы для закона. Есть и то, что Христос, Магомет, Будда, Тэнгри-отец – все они завещали своему творению добро, праведность, чистоту помыслов и дел. Значит, есть заповеданный свыше призыв к исполнению закона, джасака.

Все в иле подчинится порядку по доброй воле. Всходит солнце, и заходит солнце, и всякая птица поет в свое время, и поет вместе с другими, и замолкает: кто навечно, уловленный хищной птицей, а кто – до утра, чтобы вскормить птенцов и научить их попранию воздуха крыльями, но разве заметит мир, что кого-то из певчих не стало? Так же всходит и заходит солнце, так же поет природа, где все устроено в строжайшем, а потому и высоком порядке…

Трудная досталась мне доля… Тяжко быть правителем в этом грязном, наполненном подлостями мире. А стать праведным правителем еще труднее.

Можно быть очень простым, одним из многих. Жить спокойно, лишь бы самому было хорошо, да с соседями ладить. Но как стерпеть земную несправедливость, что творится вокруг? Как не возмутиться, не вмешаться, как не попытаться привнести добро и справедливость в мир, в котором господствует произвол, а не Божий суд…

Изначально нечто толкает меня в эту пропасть… Где, я знаю, пропаду когда-то, проклятый… Но это выше моих земных сил… Или… Или провидение толкает меня на вершину мировой славы… исполнителя Божьей воли… воли всех богов-сыновей и их отца».

* * *

Когда созывал на совет своих близких, хан не особенно рассчитывал на понимание ими ханских мыслей. Но и те, на кого он рассчитывал в своем видении будущих перемен, отозвались на его зов без промедления.

Командующий левого крыла Мухулай, заплетающий радужную косичку из сыромятных ременных полосок, потряс ею в теплом воздухе, говоря:

– Всевышний Тэнгри-отец всего и всех! Услышьте слова Чингисхана, как мы услышали их! Так и есть: нельзя жить вместе и быть порознь! Теперь у нас в подчинении так много земель и инородных людей, что они способны растворить нас самих, если не будет надо всеми вечного и единого для всех джасака! Над нами всеми – небо, единое небо, орошающее землю для всходов! А на небе – боги!

Тяжело поднялся командующий правого крыла брюхатый Боорчу. Встал сопящей горой, приковывая к себе внимание. Он сказал:

– Великий хан, ты глубоко прав! Людям нашего ила помогут выжить в веках только единые для всех племен и родов уставы. Спросите старика Усун-Турууна, он скажет, что такое управляться с многочисленными, как мошкара, племенами! Все знают, что он, Усун-Туруун, начальствовал над войском ставки, которое и было клубком мошкары!..

– Сколько всего родов было в этом войске, почтенный Усун-Туруун? – спросил Чингисхан, выискивая взглядом во тьме сурта старого полководца.

– Тридцать один, о, мой хан! – отозвался совсем рядом Усун-Туруун и встал чуть слева от ханского очага, теребя одной рукой седую поросль бородки, а вторую засунув за кушак.

– Ух-се! – удивленно воскликнул Хорчу. – Зачем надо было столько разнородного народа согнать в одно стадо, ответь?

– В стадо их согнали пастухи, – старик указал на Джэлмэ, потом на Мухулая. – А я хоть с трудом, но сумел сделать из них если не войско, то стаю хищников!

Мухулай согласно закивал:

– Мы основали секретную запасную орду. Вот и надо было, чтоб там находились представители всех наших родов. Шла война. Мы делали как сподручней… По разнарядке отозвали по два арбана с рода. Да и отправили к Усун-Турууну. На все ушло едва ли не двое суток. А уж как он их сплотил, да еще и провел без потерь в отдаленные места – это спросите у него сами.

Чингисхан увидел на лице старого воина довольную улыбку: кто ж не бывает доволен, когда люди отмечают и отличают его.

– Поучи же нас уму-разуму, почтенный старец!

– Ста-а-а-рец! – загоготали молодые тайоны, особенно любившие аксакала. – Этого старца еще женить да женить!.. – гудели голоса, перемеживаемые острыми шуточками:

– Старик-то старик, да не одну овечку остриг!..

– Не тот стар, кто сед, а у кого пустой кисет!..

– Наш старичок как хороший лучок: что ни девка – то и в цель!..

Хан властно остановил гомон движением руки и спросил Усун-Турууна:

– Почему они так говорят? Ты женолюб?

Старик невозмутимо отмахнулся от смолкшего, но еще висящего в воздухе смеха:

– Они шутят, мой хан… Людям надо пошутить… А о чем и как, зависит от того, что у них больше всего в голове.

Тогда хан поторопил:

– Рассказывай же, почтенный, свои секреты правления!

– Слушаюсь, мой хан. Отвечаю: секрет прост. Он таков: кем бы ты ни был, все равно не сможешь угодить всем тридцати с лишком родам! Будь ты о девяти косичках, а времени на сю-сю-сю и ля-ля-ля не сыщешь! Мне во время похода некогда было ходить в няньках, я распоряжался только исходя из насущных потребностей, только из соображений общей безопасности, хан.

Чингисхан встал, подошел к старику, который вместе с шапкой едва доставал ему до плеча, и попросил, а не приказал:

– Говори еще!

– О, мой хан! Есть в человеке нечто, стоящее выше рассудка. И сколько я ни думал, а решил так: всем не угодишь… Кто, из какого рода впереди, кто слева, кто справа, кто замыкает – не важно. Важно, чтоб их возглавляли, прежде всего, справедливые и только затем достойные тойоны. Такие, кто имеет волю все мелкие распри усечь, придавать им свойства раннего снега, который тает на крупе горячего жеребца… Тот, кто не доводит до слуха вышестоящего начальника сведения о дрязгах, а сам пресекает в зародыше.

– И где же ты нашел таких молодцов? – проявлял нетерпение хан, постукивая рукоятью камчи по левой ладони. – По каким признакам выделил тойонов?

– Всякий, имеющий голову, отличит кобылицу от верблюда, а умелого воина – от бабы, сидящей за выделкой кошмы…

– Справедливость… Сказать легко, но кто определит, где, по какой черте она проходит? Она неуловима… Но нужно вывести русло, вознести высокие берега из законов. Как? Вот это уже другая задача, – взгляд хана остановился на командующем всеми войсками Хубулае. – Как ты понял нашего старца, Хубулай?

В сурте стало тихо, как в дозоре: все онемели, зная сложность и неоднозначность таких вопросов. Но Хубулай считался одним из любимцев хана, и голову его не стягивал обруч страха, а язык не опухал от ворочания угловатых слов неуверенности. Он сказал не торопясь, с расстановкой, как бы приглашая других к размышлению:

– Один и тот же человек преображается в дни мира и в дни войны. Старый полководец Усун-Туруун управлял людьми в тяжелое и краткое время войны, а на войне, как ни странно, понять суть человека проще. В мгновения опасности он открывается и сам для себя, и для пытливого взора товарища. Но и лучший воин во времена мира становится иногда суртом, где живут злые духи, – ты замечал, хан? Значит, чтобы закалить и выковать народ, нужно, чтоб он многие годы подряд, многие десятилетия чувствовал запах опасности, саму опасность! Если ее нет на самом деле, то кто-то должен сеять зерна тревоги в благодатную жизнь! Только бой, хан, только война сделают нас большим, единым народом…

Чингисхан с каким-то новым интересом оглядел Хубулая, и камча в его руках успокоилась. Зато народ загалдел вразнобой.

– Боорчу! – повысил голос хан и нахмурился, восстановив тишину.

Боорчу встал, опершись на плечо сидящего перед ним Чимбая. Он улыбнулся, отдавая тем самым дань остроумию Хубулая:

– Хубулай хорошо сказал: во время войны, когда гремят барабаны подобно грому, а стрелы хлещут подобно ливню, – все делаются дружными и понятливыми, кроме самых бестолковых… Но и те вроде бы подтягиваются! А как только приходит мир, подобно полуденной истоме, человек словно засыпает, а просыпаются в нем жадность, злоба, зависть! Так это, хан!

Чингисхан снова обвел взглядом своих советников, и этот острый взгляд, как стрела, сбил наземь взметнувшиеся было из уст людей возгласы одобрения.

– Да… Это так, – сказал словно бы самому себе. – С сытой собакой не охотятся… И что же ты посоветуешь, Боорчу?

– Я тоже рассуждаю, что ни к чему брать в расчет эти различия… Нужны новые и одни для всех джасаки, хан… Мы с Джэлмэ вчера вечером долго толковали. Спроси его – он поязыкастей меня!

– Говори, Джэлмэ, – кивнул Чингисхан, садясь на кошму и показывая, что готов к длинной речи.

Однако Джэлмэ произнес всего лишь несколько слов, да и те были округлыми и считаными, как козий горох:

– Родов много – все их прадедовские погремушки во время ссор гремят, как боевые барабаны, и рассудок глохнет. Джасак же должен быть прост и понятен каждому, велик и нерукотворен, как смена времен года. Иначе как потребуешь от человека выполнить то, чего его рассудок, желудок его ума, не способен переварить? И для начала мы должны четко обозначить понятия добра и зла, а на них основать джасак. Так я думаю, хан!

Гул одобрительных возгласов, казалось, выплеснулся из-под сводов сурта:

– Отделить дурное от хорошего!

– Так! Верно-о-о!

– Где порок, а где достоинство-о-о!

На этот раз Чингисхан дал волю духоподъемной волне людских чувствований и сидел, потупясь взором, словно отсутствуя.

– Все? – спросил хан. – Загалдели, как вороний выводок… Что же, по-вашему, нужно утверждать и множить? Скажи, Джэлмэ!

– Бесстрашие, верность слову, простоту, правдивость… – сказал Джэлмэ, загибая пальцы, и стоило лишь ему призадуматься, как разгоряченные видением великой цели тойоны вступили в разговор, бросая в него слова, как в общий котел:

– Выносливость!

– Доброту! Спокойствие!

– Умение не терять рассудка в рискованном деле!

– Щедрость! Честность! Правдивость!

– Скромность! Взаимовыручка!

Уже перешли к обличению пороков, шумно, пылко, с воздеванием рук к хану и к небу, а хан, уверовав в своих людей и подкрепив их горячим участием свои замыслы, смотрел на белый войлок, которым был выстлан сурт, и видел строки великого Джасака, словно писанные по нему кровавой киноварью…

* * *

– Мы должны поставить дело так, чтобы люди сами приняли и одобрили джасак, который прежде всего стал бы гарантом справедливости, но без чрезмерных принуждений, и был бы не противен человеческой природе, – решил Чингисхан, давая указание Джэлмэ и Мухулаю собрать на совет ханских родственников. – Вы оба придите тоже, но держитесь в тени: вы знаете, как заносчивы некоторые из моих кровных… Будут коситься на вас, сердиться на меня, это будет мутить их мысли… А что я без вас? Бык на гладкой наледи…

И когда собрались родственники, то Чингисхан едва отыскал в тени сурта лица Джэлмэ и Мухулая, хотя и обладал острым по-соколиному зрением. Он заметил решимость на лице брата Хасара и его нетерпеливое поерзывание на кошме, увидел бледного от волнения Хачыана, покусывающего крепкими зубами хвост косицы; увидел и невозмутимую, но огненноглазую Ожулун-хотун, которая способна понять и большое, и малое в человеке. Он начал говорить, словно бы оттолкнувшись взглядом от родного лица матери – так журавль перед тем, как взлететь, отталкивается ногами от пустынной степи:

– Вы, наверное, уже слышали от наших болтунишек о новой ханской затее, но что это за затея – пустомели не объяснят. Скажу вам коротко, уважаемые родственники: чтобы выжить в веках, нужно в корне изменить нашу жизнь и ее неписаные обычаи и нравы на писаные, то есть незыблемые, единые для всех джасаки, законы. Моя цель – сделать единым народом союз племен, но пока ближняя цель – все подчинить военной организации: войска – передний край, все остальное – тыл. Все должны подчиниться единому закону, как бы ни назывался их род, их племя, их народ… А над законами будем думать вместе. Я сказал!

Гибко вскочил Хасар, и Чингисхан подумал: «Вот изжога!»

Озирая званых лихорадочно блестящим взглядом, Хасар начал говорить, обращаясь к ним:

– Я поддерживаю попытку брата изменить степную жизнь и укрепить ее единением… И как не понять, что нельзя жить по-старому! Мы, твои родственники, Чингисхан, были с тобой еще тогда, – он наконец-то сцепился взглядом с ханом, – когда не имели другой плети, кроме собственных хвостов, и не имели других нукеров, кроме собственных теней!.. Мы бедовали и побеждали вместе с тобой, мы не щадили ни тела, ни души, ни коня, ни жены, ни времени жизни, и по сей день мы верно служим тебе! И какая же нам за это награда, наш хан?! – Послышался ропот, в котором трудно было разобрать: осуждают ли, поощряют ли Хасара многочисленные родичи хана. Но хан молчал, и младшой продолжил:

– Ты прославился, тебя знает всякий в Великой Степи и за ее зримыми очертаниями! Вокруг тебя мухота – степные разбойники и безродные бродяги, осыпанные чинами и почестями! Даже те нищие пастухи-голодранцы, кому их бывшие господа, знавшие всю их подноготную, не доверяли даже овечью отару, стали у тебя ходить в мэгэней-тойонах! Видано ли такое? Это добром не кончится. Но пусть и так, пусть! Такова твоя воля! Но что имеем мы, твои кровные родичи? У нас нет ничего, кроме должностей, которые мы заслужили своим черным потом, крепостью сухожилий, остротой зубов и сабель! Справедливо ли это, Чингисхан, брат мой? И ты прав: пора жить по-иному! Пусть будет пастуху – пастушье, господину – господское! Я сказал!

И, еще раз оглядев знакомые лица, но не желая встречаться взглядом с глазами матери, Хасар сел с видом человека, свершившего дело всей своей жизни. Ропот возник снова, но встал младший брат хана, обычно бессловесный и исполнительный, и все удивленно замолчали: глядите-ка, у него, у Аччыгыя, тоже есть язык!

– Я ничего не скажу! – сказал он и сел, поправив на голове шапку так, словно проверял, на месте ли сама голова.

– Пусть скажет Хачыан! – крикнул Хасар.

И Хачыан поднялся, оправляя дорогой халат на широких плечах.

– Скажу коротко: я, Хачыан, понимаю, что небо не дало мне особых талантов и душевных сил… Я обычный человек! Но в моих жилах течет та же кровь, что и в синих жилах Чингисхана, – так великий Тэнгри разлил ее по нашей родове! Но я родной брат великого Чингисхана! Почему же тогда я не чувствую этого в отношении ко мне приблудных степняков, а?! Поэтому я согласен с Хасаром: в новом джасаке нужно определить лучшие места для близких. Для дальних, для очень дальних – установить, кто из них кто. И чего стоит ханская родня, если она перебивается, как нынче, едва-едва… – тут Хачыан понял, что перетянул тетиву и она может лопнуть на смех окружающим. Он вдруг смялся, глянул на мать и, усмотрев в ее глазах неодобрение, завершил свой наскок: – Ну, а что я еще могу сказать? Все…

И заговорили все разом, словно степная пыль взметнулась, и каждый боялся, что, принимая новые джасаки, обойдут его полной чашей. Слова их бились, как мухи в паутине, как рыбы в котле, опутанные корыстолюбием и тревогой.

– …мы, как верблюды – едим мало, а тяжести переносим большие!

– …и вымрем, и много будет валяться наших костей, чтоб их собирали в кучи и указывали путникам дорогу во время больших снегов!

– …и ноги опухнут, и зобы на шее вырастут! – мешанина выкриков и воплей, возгласов скорби и хихиканья, как нечто живое, шевелилось в мешке сурта. Один Сиги-Кутук, человек, знающий грамоту и пути звезд на небесах, пытался сказать, что задуманный Чингисханом джасак – это тропа в будущее, это сила, которая сотворит из глиняного месива с соломой и кизяком народ, но никто не стал слушать его со вниманием, ибо многие живут одним днем, а вся их жизнь так и остается одним днем, пусть она и многолетняя. Сиги-Кутук прозревал во тьме и бесконечности времени…

«Корысть… Вот туман, затмевающий даже самые светлые умы… Когда вмешивается личный интерес, теряешь разум… Именно это обернулось бедой, разрушившей многие государства.

Вот они сидят – потомки славного рода борджигинов, славу которого, начиная с Бодончора, умножали целые поколения ханов и полководцев. Неужели для того, чтобы сегодня их потомкам ощущение собственной родовитости, достоинства заслонило глаза, не давая увидеть истину? Неужели родовитость тоже может стать помехой на определенном этапе? Но ведь именно родовитость вызывает доверие других, служит гарантом основательности и силы рода. Значит, для дурака родовитость лишь повод для спеси, камень на шее, а умному она дает крылья. В то же время родовитость – это и большая ответственность, ведь во всем нужно соответствовать славе и достоинству своего рода. Значит, нужно ввести такой порядок, когда родовитость не дает возможности возвыситься…»

* * *

Чингисхан молчал, и на лице его нельзя было прочесть даже признака участия. Он был готов, как птица, кормящая кукушат, откармливать до конца этих желторотиков, самых близких людей: он любил их, но им не по силам стать ему опорой в государственном устроении. То ли дело дележка бараньих отар, верховых лошадей, вьюков, челядинцев и работников! Им подавай все и сразу – это куцеумие и дробит, ссорит, разделяет степные племена, так похожие одно на другое. Раздражение и горечь приходилось сдерживать, и Чингисхану казалось, что в его груди закипает кровь, как вода в казане. Он не мог встать и уйти, тем самым нарушая древний обычай, он не мог встать и заговорить, не надеясь произнести нечто жестокое и непоправимое. И когда поднялась мать, у него отлегло от души еще до того, как она произнесла:

– Когда я вернулась в нашу степь из несказанной дали, с берегов Байхала, я была окрылена счастьем от известия о победе моих сыновей над найманами. Это был могучий враг – все вы знаете. Но высокая радость от победы уже померкла в вас. Видя такое ваше настроение, я негодую, дети мои… Ведь перед нашим родом, перед всеми племенами, носящими имя монголов, лежит большой звездный путь: вести за собой, как одну семью, все степные народы, все лесные и горные племена… Когда караваны идут через пустыню – я слыхала от людей, – навьючивают харчами и товарами многих сильных ослов и верблюдов. А коли поедают харчи до перехода, так убивают ослов и верблюдов и едят их! Пора в путь, пока мы не поели не только наших коней, но и один другого! Пора в великий и долгий путь, а если мы ослушаемся высшей воли, то все поодиночке будем сброшены в пыль веков, как слабые конники со спин сильных скакунов! С вершины славы скатимся в бездну бед и унижений! Слушайте моего сына, имя которого – Чингисхан, повелитель Вселенной! Не вы ли на курултае дали ему это славное имя?

Она посмотрела на Хасара:

– Отчего это ты голову в плечи втянул, как черепаха, скажи, Хасар? Может быть, ты, Хачыан, возглавишь всех монголов: ты ведь самый умный наедине с овечками и лошадьми! Слышишь меня?

– Слышу…

– Скажи: слышу, мама!

– Слышу, мама! – ответил Хачыан, сверкая зубами в улыбке. – Ты мне кипятку за шиворот плеснула!..

– А ты мне гадюку к сердцу поднес! Мне гадостно понимать, насколько мелки русла ваших мыслишек… И насколько тонка оболочка ваших мозгов… Камус у вас еще короток, торбаза ваши еще болтаются у щиколоток, халатишки до пят… Может, грудью вас не докормила? Иди, подудонь материнскую грудь, Хасар! Пусть люди потешатся! Иди, я дам тебе подзатыльника, чтоб ты вспомнил: где мы были несколько лет назад, когда царили здесь тангуты, мэркиты, найманы, татары! Не от них ли я укрывала вас своими лохмотьями, и казалось, что нет укорота на их лихоимство… Со страху люди убегали в пустыню и усыхали там до костной белизны, люди ели древесную кору и пили мочу животных – забыли? Коротка же память жирных! Теперь, когда одержана победа над великанами, вы снова превращаетесь в карликов и норовите делить добычу от однодневной охоты, и по норкам – не так? Вы посмотрите на тех, кого покорили: они многократно превосходят вас в знатности, в богатстве, в знаниях… Так как же вы долго думаете удерживать их, находясь под хмельком случайной победы? Чем вы думаете их удержать: силой? Унижениями? Потачками? Судя по вашим рожам, мои слова озадачили вас, вот что удивительно! Значит, еще не все потеряно… А, Хасар? Что важнее? Чья-то обделенность или думы о будущем?

Хасар вскинул руки, словно защищая лицо от удара плетью.

– Нохолор… Я презрительно называю вас – нохолор… Так обращаются к несмышленышам и слугам… Но я продралась через большую нужду, как через безводную пустыню, но я – госпожа, оттого, что мне тесны ваши мысли. Мой старший сын Чингисхан хочет вывести вас к новым законам нового ила, которые будут намного живительней прежних, которые ни один большой или малый народ, племя или род не станут отталкивать или держать на обочине большого пути, он хочет сделать вас великим народом… Откажитесь от личных амбиций, готовьтесь к жертвенническому служению ради искоренения несправедливости и зла на земле… Все вы знаете, как делается сухое молоко, густое, как тесто… Сначала надо выбить жир из молока… Так вот и нам всем предстоит порастрясти жир в большом котле, простирающемся от моря до моря… А я устала… – неожиданно для всех, потрясенных и просветленных такой душевной силой, закончила Ожулун-хотун и вышла из сурта, задевая юбками понурые головы сидящих мужчин.

* * *

«…Никому, кроме считанных, я не могу открыться полностью! Никто не узнает до времени мои мысли и не обернет их во вред моему делу, не исказит их и не извратит! Но как же они теснят дыхание, учащают биение сердца, туманят взор, эти мысли: я одинок, я отловлен ими, как редкое диковинное животное, и сижу в клетке этого одиночества, позволяя рассматривать себя, но не мысли свои и намерения! А в детстве мы катились по степи малыми горошинами вслед за небесным журавлиным клином и кричали: «Последние, выйдите вперед, последние, выйдите вперед!» Ах, сбросить бы с себя это тяжкое ярмо Первого и уйти, подобно предку Бодончору, в горы! Но – прочь слабость, Тэмучин… Посмотри в грядущее: видишь город? Подле этого города – долина, а в ней тьмы куропаток и перепелов… Ты прикажешь – и для их откорма люди-землепашцы засеют поля просом и гречихой, гаоляном и чумизой… И никому не будет дозволено собирать эти посевы, чтобы корма для птиц всегда хватало. Много людей будут сторожить птиц, чтобы их не переловили охотники, эти люди и зимой будут кормить птиц просом и приручать, чтоб они слетались на свист. По моему приказу люди настроят много птичьих суртов, где те будут ночевать до света, до первых своих посвистов. И когда я ни приду в эту долину – они будут петь и садиться мне на плечи, на шапку, на ладони, а если буду далеко, то пусть их привозят ко мне на верблюдах… Так и взнузданные народы должны жить в иле спокойно и без возмущения. Но люди – не птицы… О нет, они не птицы… В человеке смешано все, что живет на земле: трава и деревья, вода и небо, птица-сокол и зверь-лис, в нем смешаны мужчина и женщина, высокое и низкое, червь и бабочка! Так что же ты, человек? Кто владеет твоей душой и что понуждает ее? Зачем легкомысленный и смелый Тайчар, брат Джамухи, затеялся угнать у нас табун? Зачем пошел на баранту? Ведь не алчность же сподвигнула его к разбою, а удаль! И он упал с перебитым хребтом, куда вошла стрела табунщика, и три тумэна монголов оседлали коней и пошли мстить за конокрада, возглавляемые андаем Джамухой, и семьдесят плененных им юношей из рода Чонос были сварены живьем в котлах, и голова Чахан-Увы, бывшего товарища, прыгала по кочкам, привязанная к хвосту коня Джамухи… Была ли баранта причиной войны или лишь поводом к ней? Вот в чем вопрос… А если бы были джасаки единые для всех и обязательные для исполнения? Посмели бы джуркинцы напасть на беззащитных старцев и детей-несмышленышей, ограбить их до нитки и перебить добрый десяток? Нет. По их понятиям, так разочлись они за свое поражение, так устроено их бытие. Потому и Сэчэ-бэки, и Тайчу не понимали: за что же Чингисхан казнит их при поимке? А с чего началось? А с того, что старухи избили Сэчэ-бэки. За что? За то, что на пиру налил своей молодой жене раньше, чем старшим… Тут же, в то же время прибежал Бэлгитэй и донес, что поймал вора, который хотел стибрить оброт с коновязи. Тогда джуркинец Бури-Боко схватился за нож, вступаясь за своего воришку, и началась драка, где джуркинцам намяли бока. Где причина и где повод? Об этом не нужно было бы думать, будь джасак один на всех…» – так думал Чингисхан, собирая долгие советы со старцами и грамотеями. Просиживали на них от ранних пташек до звездных дождей. Терпеливый и изощренный в прядении мыслей из лохматых ворохов сказанных слов, Джэлмэ мотал и мотал эти нити в клубочки будущих джасаков…

– Что вы думаете о воровстве? – спросил их Чингисхан.

И мудрецы набрасывались на мясную кость, обгладывая ее добела.

– Китайцы за воровство отрубают пятерню, – говорил кто-то из знатоков. – А некоторые народы так и голову сносят! А уж в ямах-то сколько воров сидит, а сколько изгоняются навечно!

– Воров надо убивать: один вор заражает десяток слабых душ! – говорил кто-то из прямодушных.

– Что ж это: за всякую уведенную овечку – голову с плеч?! – ужасался кто-то, у кого не уводили последней овцы. – Что-то шибко размашисто… Этак головы будут прорастать по всей степи, как одуванчики!

– А чего переживать-то? – возражал Джэлмэ. – Среди монголов ведь совсем нет воровства – разве это плохо? Разве недоумок какой-нибудь пойдет и украдет. Тогда пусть его казнят.

– Это так! – говорил кто-то из разумных. – Но мы живем не одними монголами: большой пучок стрел в нашем колчане, а мастера их делали разные! Каких только пороков не дано людям, о высокие Божества, о Айыы Тойон Тэнгри! И как их искоренить, если не рубить голов?..

Его поддерживали зачастую шумно, с огоньком:

– Монголы извечно презирали обжор, а ведь к воровству толкает обжорство, воруют, чтобы обжираться! Обжора всегда голоден, он коня за день съест и мозговые кости высосет, тьфу!

– Вон они, барыласы: их сколько ни корми – даже жирком не схватятся, все тощие, но все время жуют! Чуть скотина в сторону от гурта – сразу ловят и в рот, жевать, жевать, жевать.

Плевать на землю древние законы не велели, и люди лишь делали вид, что являло собой выражение крайней степени неприязни.

– Захват чужого скота, принадлежащего людям ила, приравнивается к воровству, – решительно говорил Джэлмэ. – Иначе все мы превратимся в сторожей и гуртоправов вместо того, чтобы оставаться нукерами. Так?

– Только так! – отвечали ему едва ли не хором. – Лучше уж отчекрыжить бестолковые головенки двум-трем нечистым!

– Когда не ворует вождь – не ворует и народ, – так сказал Боорчу, обычно не словоохотливый, и Чингисхан обратил внимание на то, как эти слова сверкнули червонным золотом. – Сытый человек в здравом уме не украдет. Если он украл, значит, с головой у него не в порядке. А если голова не в порядке – сноси ее с плеч!

– Ха-ха-ха! Охо-хо-хо! – покатывались со смеху тойоны, не ожидавшие столь яростной простоты мысли. – Ой, бедные наши головушки-и-и! – И, как расшалившиеся дети, они укрывали головы руками, клацали якобы от ужаса зубами, строили один другому страшные глаза, выпучивая глазные яблоки так, что те готовы были упасть на войлоки.

Джэлмэ и Чингисхан переглянулись: пусть их протрясет, пусть люди облегчат души смехом.

Когда мало-помалу все утихло, Джэлмэ произнес:

– Это был не смех, это была зараза, сумасшествие! Бедняги… Но как быть с настоящими заразными и сумасшедшими, у которых это никогда не проходит? Можно ли позволять уродам, больным и гнойным плодиться? Скажи, умный Боорчу.

– Надо очиститься и от них, – отвечал Боорчу.

– То есть? – с неприязнью глянул на него Мухулай.

– Рубить головы, – без нажима и как бы без чувства отвечал товарищу Боорчу. – Мы должны думать не о сумасшедших и гнойных, каких немного, а о здоровых и чистых – в этом благо для целого народа, а не в твоей жалостливости!

На это Мухулай ответил глубоким вздохом, который обозначал: ну-ну, давайте, давайте!

– Что-то многовато казней у вас получается… У всех несчастных есть мать и отец… Надо всеми одно солнце… – пробурчал он, ни на кого не глядя, а глядя как бы внутрь самого себя, туда, где совесть и стыд.

И Джэлмэ осек его:

– Если мать и отец сотворили отверженного – это их беда. А мы обязаны предпринять меры, чтобы зараза не распространялась на весь народ. Нельзя множить нечистых и больных… Потому что мы сегодня больше должны думать не о благородстве, а о благополучном будущем своего народа.

Недавно женившийся Дагайма отозвался:

– Кто бы что ни сказал – мне все кажется умным и правильным, я бы примкнул ко всем… Наверное, я не умен настолько, чтобы рассуждать о великом…

Чингисхан за время этих сумбурных, но стремительно проясняющих цель курултаев говорил мало слов. Чаще молчал, сам становясь как памятный камень, на котором высекал надписи древний тюркский властелин…

Но как высчитать приливы и отливы в настроениях племен?

Как заставить вчерашних врагов поверить в могущество ханского замысла и влить это могущество в их плоть и кровь?

Пути человеческие полны капканов греха и силков заблуждений – как выйти на праведный путь Бога-отца – Айыы Тойона Тэнгри?.. И… И его сыновей.

Глава девятая

Думы о татарской доле

И для имеющих головы на плечах и без оного, для умных и безмозглых, для славных и бесславных, правитель – Божий дар. Только кажется, что его выдвинули снизу. На деле он изначально избранник Господа Бога. Бога – отца Всевышнего, всемогущего, единого.

Вот поэтому правитель иногда кара несчастному народу, иногда – удача счастливого народа.

Легенды о древних правителях

Не счесть лет татарского владычества над Степью. Будучи союзниками Алтан-хана, татары были верными псами и надежно пасли разноплеменное стадо степных народов, рьяно надзирали за ним, не давая никому поднять головы, дабы в ней не завелись крамольные мысли. Однако в опущенной голове быстрее приливает кровь, и многие племена и люди готовы были к неутолимой вражде с жестоким опекунством татар, хотя и помалкивали, боясь доносов и бессмысленных жестокостей, которые за сим следуют. Всякий народ имеет толстых и имеет тонких, имеет зрячих и имеет слепых; среди татарских вождей были такие, кто понимал, что вода и камень точит, что гроздья гнева вызревают в отсутствие солнечного света, а наливаются унижением и обидами. Таковым был отец Усуйхан и Усуй, чье имя Экэ-Джэрэн.

Из шести крупных татарских родов тутукулатаи и чаганы сторонились и чурались общей недальновидности. Они примкнули к противостоящим Алтан-хану силам, когда их сородичи совсем утратили страх и осторожность, что равно утрате рассудка, и взяли название небольшого, но древнего рода монголов. Вместе с набирающими силы племенами джаджиратов и кэрэитов они выходили из подчинения Алтан-хану, и тот, понимая, что их содружество становится опасным, снарядил огромное войско для подавления отщепенцев. Однако к этому времени возникла кровавая распря среди оставшихся преданными джирдженам четырех татарских родов, а некоторые звали даже выступить против джирдженов, чье войско состояло в основе своей из пеших китайских воинов. Стало быть, без татарской конницы оно становилось немощным, и лишь привычка к безнаказанности и вседозволенности гнала их и влекла к желаемой победе. В пылу гнева джирджены напали на мирные татарские курени, истребив обитателей вплоть до грудного младенца. Татары, не ожидавшие подобного от своих союзников, в панике кинулись в глубь степи, где, мстя за прошлые утеснения, их встретили во всеоружии монголы Чингисхана и кэрэиты Тогрул-хана.

Лишь короткие панические повизгивания обозначили гибель вождей и знати родов алчы, чуйун, тэрэт и тэрэйчин, которые славились особой жестокостью и кровавой ненасытностью, особым пренебрежением к степным обычаям и нравам. Тутукултаи и чаганы, вовремя отделившиеся от безумцев, купно с остатками битых сородичей были взяты под крыло Чингисхана и во времена нужные могли выставить до десяти мэгэнов воинов. Но чтобы особо отметить тутукулатаев, сделать их главными среди татарской родовы и усмирить ее, Усуйхан и Усуй произвели в хотун-ханы. Две единородные сестры, две татарки стали великими ханшами и татары забыли свой неправедный гнев, свое всенародное поражение в слепой борьбе за владычество в Степи. Они утишили свои нелепые споры о том, кто заслуженнее и сильнее, сплачиваясь вокруг вождей, проявивших житейскую мудрость и дальновидность.

Однако мелкая рябь старых повадок нет-нет, но мутила тишь да гладь. Татарские аксакалы побаивались тайного сговора к восстанию, что стало бы непоправимой бедой, концом татарской истории, лишением лица. Горше участи и вообразить себе нельзя.

Татарские аксакалы думали.

* * *

Разумные из татар, лишенные суетного тщеславия, понимали, что обязаны старому Экэ-Джэрэну своим спасением. А когда его дочери стали хотун-хан, Экэ-Джэрэн словно бы засиял солнечным блеском, слепящим глаза. Его защита и покровительство давали надежду жить с мечтой о ясном завтрашнем деньке. Сам же старик не обольщался созерцанием внешнего глянца, который играл на лицах сородичей, отражая свет его, Экэ-Джэрэна, величия. Он прожил долгую и натужную жизнь в зыбком лоне вечных распрей, смут и взаимного недовольства татар, от которых только тутукулатаи да чаганы отличались, может быть, врожденной уравновешенностью мыслей и чувств, присущих человеку. Им не казалось, что они одни у Бога на земле и что поножовщина – владыка мира и оплот порядка. Что посеяно, то взойдет: кровь всходит кровью, пот – благом. Как могло пройти без возмездия убийство монгольских послов отцами и дедами нынешних татар? или пленение Амбагай-хана, ведущего свою дочь-невесту к будущему мужу, и предание несчастного в руки Алтан-хана, неумолимого его врага? Достойно ли так поступать? Любой степняк, боящийся кары небесной, ответит, что подобная низость должна осуждаться. И до конца дней своих не забыть Экэ-Джэрэну, огрубевшему в кровопролитной повседневности, как прыгали по склону горы отрубленные головы былых товарищей, с кем ходил на охоту и в опасные походы. Может быть, эти головы еще успели позавидовать зеленой траве на склоне и теплому равнодушному камню, попавшемуся на последнем пути.

В прах повержен род Алчы. Обезглавлены даже юноши-джасабылы, подневольные порученцы, будущие батыры.

Тайман-батыр, старший брат Усуй и Усуйхан, командовал объединенным войском бесславных татар. Только волей неба он вырвался ночью из окружения и укрылся в сурте отца, Экэ-Джэрэна, едва сдерживал икоту – признак подавленности и бессилия. В тридцать три года Тайман-батыр стал насельником большой кожаной сумки, где прятался от соглядатаев. Только ночью он выходил из тьмы в тьму, чтобы напитать кровь целебным воздухом степи, и клял себя за то, что не погиб в бою. Было нечто, что в мгновение ока отводило от него острие стрелы, пики, лезвие сабли.

«О, Всевышние Айыы!.. Не допустите недоверие к моим родным из-за меня!» – взывал он безгласно. «Лучше б я предстал пред вами с головой под мышкой, чем жить в страхе за своих ни в чем не повинных сестер и отца! Я мерзок сам себе, но зачем-то же ты, Всевышний Тойон Тэнгри, сохранил мне жизнь? Так зачем? Скажите мне, управляющие людскими судьбами?» – глядя в россыпи звезд, вопрошал он сокрушенно и обнимал себя руками за плечи, словно пытаясь укутаться в черный полог ночи. «Девять лет мне было, когда я сподобился стать посыльным внутри ставки, – была война… С тех пор я не выходил из нее, шел в походы на равных со взрослыми… Был конником, посыльным, караульным, а в тринадцать стал нукером, в четырнадцать – арбанаем, в пятнадцать – сюняем, в семнадцать – мэгэнеем, а в двадцать – тумэнеем. Как мне завидовали! Мое раннее восхождение к славе не давало покоя многим. Но лучшая доля – пасть на поле сражения, устроив себе ложе из трупов врагов, мне не досталась.

Но на слове «враги» мысли батыра спотыкались, лишенные той ярости, которую вложила в это понятие сама прошлая жизнь. Если раньше слово «враг» вызывало мысленный образ чужака, то нынче лицо чужака было неразличимым, зато за спиной его маячили явственно лицо отца и улыбки сестер Усуйхан и Усуй.

«…Погибла моя жена Уйгу-хотун, которую мне дали, оказав честь родством с самим Хабыр-ханом, ее отцом, и пожаловав высшее воинское звание батыра. Она погибла от стрелы, как воин, и теперь наш малыш, изнеженный, как ручной зайчонок, растет у двух своих теток-хотун. О белое мое солнце Элляй, ты уже не узнаешь своих родителей! Стрела лука-хойгур[7] унесла дни твоей родительницы, а твой отец, в двадцать пять лет ставший батыром, в тридцать три сидит, как мышь, во чреве кожаной сумы. Когда-то это чрево извергнется и родит простого старика Таймана, оставив в своих недрах звание батыра! Он ждет указа о помиловании! Он – вождь из великого рода, весть о спасении которого способна всколыхнуть к восстанию униженный народ! Разве можно ему надеяться на послабление кары, которую Чингисхан низверг на вождей татарских родов, Элляй? Скажи, сын мой!»

Маленький Элляй смеялся, указывал пальцем: уходи! Тайман-батыр пошел бы добровольно в руки врагов, но поздно: это повлекло бы гибель всех родственников и Эллэя в том числе. Монголы не переменятся и не умягчатся, они не выпустят из рук то, за что крепко ухватились. Река времени станет течь согласно с их волей.

Тайман-батыр зябко вздрагивал и уходил в большую кожаную суму, так и не решившись к какому-либо шагу, могущему изменить его жизнь.

Стоило Экэ-Джэрэну вспомнить о сыне, Тайман-батыре, как он замолкал на полуслове, темнел лицом и, чтобы скрыть причину своего замешательства, начинал потирать старые раны: монголы могли заподозрить неладное. Много ночей он не спал, много дней взгляд его ощупывал окоем, словно ища щелку в пространстве и времени, куда бы мог ускользнуть его сын, достойный лучшей судьбы.

Вся родня вздохнула облегченно, когда удалось переправить Тайман-батыра с верными людьми в горы.

Доверенный Экэ-Джэрэна тойон Ньырта пустился в путь на север, чтобы перегнать табуны лоснящихся лошадей на нетронутые еще пастьбой луга. С ними ушел незамеченным и Тайман-батыр, привязанный накрепко к днищу арбы и заваленный просаленной кошмой. Он спасся от удушья лишь потому, что каждый глоток вольного воздуха был целебней застойного воздуха несвободы.

Там, далеко в горах, где нет чужих глаз и ушей, Тайман-батыру показалось, что он начал прибавлять в росте, как малое дитя. В одном сурте их было трое: один глух, как обломок скалы, второй нем по Божьему замыслу, третий – глух и нем по своему разумению, жаждущий одного: пути все дальше и дальше на север, за пределы кипящей, как вода в громадном казане, новой степной жизни, не принявшей его.

Усуйхан и Усуй еще надеялись на отмену тяжкого ханского указа, через всевозможные уловки они пытались выведать замыслы своего могущественного мужа, но надежды не было. Указ о татарах, как и любой другой указ, мог быть отменен только в том случае, если бы нарушал в какой-то отрезок времени общий замысел нового мироустройства в государстве. Этот указ хоть и имел, наверное, перехлесты в сознании мирянина, но отрубленные головы к шее уже не прирастут, а всякое отступление от его исполнения могло бы пошатнуть веру в святость и непогрешимость высочайших решений. А такая вера – основа незыблемости государственных устоев.

Тяжко Тайман-батыру, в котором только еще пробуждались крупные мысли, воля и ум незаурядного правителя, оказаться в оболочке изгоя. Еще вчера его воле подчинялись сотни не самых худших людей, а сегодня он сам подчинился воле судьбы и рад тому, что не столкнул в пропасть небытия своих близких и что по-прежнему не боится смерти, но и не ищет ее, потому что даже от опознания его трупа может вздрогнуть степь…

* * *

Усуйхан и Хулан, младшие невестки Ожулун, сблизились и сплелись, как две пряди волос в хорошо заведенной косичке. Это грело Ожулун и подтверждало безошибочность ее выбора. А вот признают ли девчонку своей хотун такие упрямцы, как мэркиты, – это вопрос. А влиятельные упрямцы есть не только среди туполобых мэркитов – из них можно крепости воздвигать, если собрать в одну кучу. Такую крепость чем возьмешь? Только гибкостью, сабельной гибкостью ума, змеиной его изворотливостью и мудростью, широтой немелочной, самоотверженной души – задатки всего этого в молодке просматривались, и они сближали Хулан с татарскими женами Чингисхана. Многие были обескуражены тем, как быстро сумели сестры Усуй и Усуйхан поставить свою власть над всеми шестью татарскими родами и как бестрепетно те приняли эту власть. Внешние мягкость и спокойная рассудительность являлись лишь оболочкой чего-то жесткого и своевольного, понуждающего к необидной покорности и смирению. Такой волей обладает умная жена счастливого мужа.

Воочию давала о себе знать кровь предков Кюл-Тэгинов, что возглавляли великий ил древних тюрков. Каким бы знатным ни казался окружающим их повелитель, но в те мгновения, когда нужно принять жизненно важное для судеб народа решение, только древнее и благородное происхождение водит рукой этого повелителя. Только порода может прозревать последствия своих решений или чувствовать благородной душой правомерность своих действий. Есть великие роды, избранные Господом для исполнения своей воли в подсолнечных улусах, и которые связаны с Господом невидимыми поводьями.

А вот пресловутая Ыбаха – притча во языцех – не такова.

Ее кэрэиты – не татары, воссоединение с ними, казалось бы, пройдет безболезненно. Но хотун – черная кость, она вела себя не как ханша, а как челядинка: шепталась по зауглам с недовольными, учиняла разногласия и явно плодила смуты. Род кэрэитов издавна имел обычай поносить и принижать лучших своих людей, каждый считал себя ничем не хуже заслуженного человека, каждый разрушал и оплевывал свой дом в меру своих не обузданных сердечностью сил. Но жалок разделившийся дом. И пока зараза из него не переметнулась вместе с наушничаньем и тихими шепотками на остальных, нужно пресечь ее пути, протоптанные неуемной Ыбахой.

«Надо все же взять другую девушку из рода кэрэитов и вместо Ыбахи возвысить ее… Впредь я не ошибусь ни в происхождении, ни в характере!» – размышляла мудрая Ожулун и утверждалась в этом намерении с каждым прожитым часом. «А о татарах надо поговорить с Экэ-Джэрэном: довольно маяться прошлыми грехами – пора подумать о настоящих достоинствах, о будущем иле… Теперь нас много, и у каждого в прошлом свои пути… Экэ-Джэрэн остался единственным главой этих выходцев из древнего тюркского каганата, а выглядит как человек, которого точит червь тяжких сомнений. Нет, почтенный! Щепка не может плыть против течения. И копание в гнойных ранах былых обид до добра не доведет, а до огневицы – может. Нужно соединить силы – и будущее наше будет бесконечно…»

Думали не только татарские аксакалы – думала и Ожулун, чьи волосы начинали седеть, но глаза, теряющие земную зоркость, видели далеко в вечности. И она еще была полна сил. Во всяком случае, ей так мнилось…

Глава десятая

Печальная песня

Почему, когда летят головы у одних, другие становятся разумнее?

Почему никогда не оценивается доброта и простота? Почему они служат основой для обид, мести?

Почему жестокость обрывает корни всех недоразумений?

Легенды о древних правителях

– Турхаты разохотились, – смущаясь чего-то, доложил Дабан. – Снова собрались на охоту, – пожал он плечами.

«Вот оно!» – Джамуху словно обдало жаром пустыни средь горной прохлады. Но голос его не дрогнул, когда он спросил Дабана:

– Что – заметили дичь?

– Вчера вернулись пустые. Сказали, все пусто, как чума прошла: ни рябчика, ни зайца, ни зверей никаких.

«Заговор строят, умники», – решил Джамуха и сказал Дабану:

– Отправляй их. Пусть ищут удачи, но берегут коней. Кони-то отощали совсем. А ты – останешься со мной: с этого часа твоя дорога расходится с их дорогой! Иди…

По вялым движениям Дабана и остальных можно было судить, как упал боевой дух турхатов. Вот он, как замороженный судак, как оглоушенный щуренок, повернулся, чтобы идти, но сначала сунул в рот древесную смолу-жвачку. То есть сознание его затемнено: месяцем раньше разве посмел бы он в присутствии гур хана забивать рот этой вонючей серой? Так ведь и есть хочется мальчишке.

«…Пусть откроется сознание твое, запоминай знаний больше, умей слушать неслышимое, видеть невидимое, полагать неочевидное. Пробей дороги добра, иди тропами святых деяний. Будь умен и мудр, силен и терпелив», – вспомнилось Джамухе старинное благословение, когда он смотрел в спину уходящего Дабана, как тот, прыгая с камня на камень, удалялся в сторону скрытого караула. «А так ли я умудрен, чтоб давать советы юношам? Сам-то я сумел увидеть невидимое?..»

Дабан тревожился, и причиной тревоги считал все более ощутимую отчужденность турхатов, которая высвечивалась, как у всякого неискушенного, в какой-то подчеркнуто правильной и чрезмерно дружелюбной окраске их перебрехиваний. Так с улыбкой иной сует руку за пазуху, а достает оттуда кукиш.

– Отправляйтесь! – передал Дабан товарищам разрешение гур хана. – Велено беречь коней, и все. Я остаюсь в охране.

– Сам-то гур хан никуда не собирается? – спросили его.

– Сидит на том же черном камне…

Турхат, уже сидевший на коне, съехидничал, сделав глаза простодушными:

– Сам-то не почернел?..

Этого Дабану было достаточно, чтобы ясно увидеть содержимое их пазух, и он сказал с угрозой:

– Скорее твой красный язык почернеет, когда вывалится из вонючей пасти твоей отрубленной башки!

Остальные турхаты зашикали на неосторожного остроумца, загарцевали вокруг того на разномастных лошадях, покрикивая:

– Жуй свою жвачку да помалкивай!

– Язык-болтунок – ему место между ног!

Опростоволосившийся турхат посмеивался, отмахивался, а потом вздыбил коня, гикнул и пустил его вскачь, увлекая за собой товарищей.

«Он и заводила!» – унимая сердцебиение, подумал Дабан. Поднял с земли прохладный камень, приложил его ко лбу. Когда камень впитал в себя жар, Дабан разжал горсть и глянул на камень. «Таким должно быть сердце? О, Всевышний на вечно синем небе! Почему?» Он швырнул камень в небо и увидел большущую стаю гусей-гуменников, которые снижались на невидимое лесное озеро. Это зрелище озарило душу Дабана горячим азартом и радостью, оно, как дуновение ветерка в душный полдень, освежило ее и унесло полынную горечь только что происшедшего разговора – он побежал к Джамухе, с трудом сдерживая крик: «Гуси! Гу-си-и-и!» Бежал он ловко – ни один камень не стронулся с места под ногой, ни один сучок не хрустнул. Только полосатый бурундук проскользнул вверх по стволу кедра, словно играя с Дабаном в прятки.

И он услышал, как Джамуха поет.

…Много дорог предо мной,

Но не нашел опоры нигде.

Широки степи родные,

Но нет мне приюта нигде.

Я как облако в высоком небе –

Несет меня ветер,

А кругом пустота…

«Гур хан поет…» – в растерянности затаился за каменным валуном Дабан. Он посмотрел на замшелый бок валуна, словно бы обращаясь к тому за советом.

«И я запою, если меня стронуть и пустить вниз по склону», – ответил камень. «Таким должно быть сердце?» – спросил Дабан. Он закрыл глаза и приложил ухо к морщинистым губам камня. Камень молчал.

…Среди людей я не нашел друзей,

Не встретил соратников… –

тихо пел, завывая, Джамуха.

«А я? Кто я?» – мысленно спрашивал вождя Дабан.

…Народ мой забудет имя мое,

Останется лишь песня моя –

Моя последняя опора,

Мой единственный посох.

Она будет сторониться счастливых,

Она пойдет от костра к костру,

Будет гостем одинокому,

Будет другом сироте…[8]

«А ты сирота… – сказал себе Дабан. – Нет отца-матери, нет вождя… Зачем жизнь? Зачем стрелы в колчане?..» Он сосчитал их каленые оголовья и, ступая тише хорька, тронулся вниз по ущелью, к маленькому озерку, куда, по его соображениям, сели дикие гуси. «Порадую гур хана жирной дичью…» – думал он, освобождаясь от тугих пут непосильных мыслей.

* * *

Джамуха и черный камень словно врастали друг в друга: камню отходило тепло гур ханова тела, а Джамухе – спокойствие камня. Джамуха смотрел на свое отражение в зеркальной кривизне серебряного щита: век бы никуда не уходил отсюда! глаза бы мои никого не видели! уши бы никого не слышали! Но мужество вождя – не в выборе жизни, а в выборе смерти и времени для нее. Главное – вовремя.

«Ты неплохо жил в этом срединном мире, Джамуха… – тихо пел вождь, не остерегаясь чужих ушей. – Народ твой со времен твоего младенчества принял тебя, как повитуха, в свои ладони. Он нянчил, пестовал тебя, он не давал тебе познать и малого золотничка нужды – ты всегда был богат, в отличие от андая… Но обманул ли я их надежды и упования? Полунищее племя, со времен древних тюрков не смевшее поднять глаза к звездам небесным, я вывел в избранные и стал первым великим вождем этого народа, соперничая с великанами! Но Господь Бог Христос дал мне хорошего щелчка, как насекомому, возомнившему себя императором ослиной шкуры до той поры, пока удар ослиного хвоста не прервет его царствования и самой жизни… Бог не дал мне потомства, а народ предал меня, чувствуя, что судьба его в руках слепца… Ты слепец, Джамуха. Ты никогда не хотел понять, что всякая вещь имеет изнанку, что друг и враг бывают случайны, как попутчик на караванной тропе. Ведь считали же мы друзьями мэркитов, Тохтоо-бэки, найманов, Кучулука, кэрэитов… Пока наша сила не подвергалась сомнению, пока были уверены, что шутя разгромим монголов Чингисхана и разделим их добро – до тех пор шелестели слова славословий, как низкая трава у входа в сурт, и гремели бубны клятв в преданности и верности мне… Где все это теперь? Древние правители говорили: «Для имеющих головы и без оных, для славных и бесславных – владыка – Божий дар. Только кажется, что его выдвинули снизу. На деле он избранник Господа Бога Отца, всевышнего, всемогущего, всеединого. Вот почему владыка иногда – кара несчастному народу, а иногда – удача счастливого народа»… Так что на все воля Божья. И я в Его воле, и мне отвечать за содеянное пред лицом Господа… А Дабан – у него все впереди… Он мог быть моим сыном, а станет сыном Тэмучина. В наше время нет человека, подобного моему андаю, а других времен я не знаю. Он поверил в наш народ и народ поверил в него, о Господи! А народ наш подобен благородному белому хрусталю, и он достоин жить в благородных белых кибитках – так я скажу Дабану. Я скажу ему: ты не будешь питать ненависть к человеку, который знал тебя как друга своего врага, но все же пригласил тебя к себе и оставил при тебе оружие! А ведь именно так поступит Чингисхан! Запри это у себя в уме, скажу я, но противостояние наше с андаем – это борьба наших окружений за владычество над Степью. Оказалось, Тэмучин – богатырь из рода монголов, а я, твой гур хан – всего лишь главарь шайки, азартный игрок в кости… Иди к нему. Иначе где и как ты можешь завоевать славное имя настоящего полководца? Твои задатки могут принести плоды только под благодатным крылом великой личности, каковой и является андай…»

Джамуха отложил в сторонку свой серебряный щит, через голову снял с груди ханский ярлык, носимый в особо важные моменты бытия, и завернул его в чистую рубашку из китайской чесучи, которую надевал перед сражениями. Сверток и нож с ножнами он сунул в пустой узороченный колчан, сам встал и с хрустом потянулся, словно пытаясь дотронуться руками до неба, куда рассчитывал скоро прийти к Божьему суду.

* * *

После того, как поели гусиной похлебки и Джамуха утер губы лоскутом из цветной ткани в знак окончания трапезы, он попросил у Дабана нож, выстругал острую спичку из стланика и стал чистить ею зубы. Дабан, уминающий мясо со львиной яростью, вдруг перестал жевать и уставился на пояс гур хана.

– А где же твой нож в золотых украшениях? – спросил он, и кадык его задергался, освобождая от пищи рот и проталкивая ком мяса в туго набитую утробу.

– Ешь, ешь! – ответил гур хан. – Много будешь знать – мало станешь есть!..

Однако Дабан уже запил съеденное архи, чтобы взбодриться, вспугнуть сытную сонливость, и тоже утер губы пестрым лоскутом ткани.

Джамуха с видом бездельника все еще чистил зубы, с прищуром глядя на юношу. Наконец сказал:

– Ты отправляешься в ставку, – и, протянув руку к узороченному колчану, взял его. – В этом колчане – мой ханский ярлык и золотом убранный нож. Отвези его своей хотун…

– Да! Но как же…

Джамуха, казалось, не слышал этого мышиного писка. Он снял свой лук:

– Это мой подарок тебе, верный Дабан, сын мой… Ты знаешь, что оружие – самое дорогое, что имеется у воина…

– Так зачем же ты отдаешь его мне, недостойному, гур хан?!

Они стояли друг против друга, и в руках каждого лежал один конец лука. Только руки Джамухи уже не сжимали изогнутую под тетиву излуку, а руки Дабана еще не сжались, принимая священный дар.

– Бери! – приказал вождь.

– Ты сказал! – ответил воин.

– Это знак моей веры в тебя, сынок. Мне уже не уйти от судьбы, твой же путь еще только начинается. И что бы ты потом ни услышал обо мне – вспомни мои слова: стыдись быть бедным и незнатным, когда народ дает тебе путь; стыдись быть знатным и богатым, когда народ в беде… Когда-то я отправил в дар андаю своего конюха Хорчу – теперь, говорят, он уже в чине тойона-тумэнея. Из ставки поедешь к нему и скажешь от моего имени: «Хорчу-тойон! Мой Хорчу! Отблеск твоей славы осветил темноту моих последних мучительных дней, умаслил мою черствеющую душу. Потому отправляю тебе мою последнюю радость – Дабана. Веди его по своему пути, сделай славным полководцем». А чтобы Хорчу не усомнился в твоих словах, передай ему вот это старое огниво, золото на оправе которого потускнело, как и жизнь твоего гур хана…

Голос Джамухи дрогнул. Он наклонился к Дабану и понюхал его лоб:

– Скачи, сынок! Я посмотрю тебе вслед…

И отвернулся в южную сторону, куда простиралась привольная степь, куда удалялся цокот копыт Дабанова жеребчика. И стоял, пока сыновний лучик равноденственного солнца не сверкнул на остроконечном железном шлеме последнего его, гур хана, всадника.

* * *

Джамуха снял золотой пояс, подаренный ему некогда андаем, и положил его на землю, словно поклонился ей. Попробовал на вес и ощутил тяжесть отделанной серебряной сканью и золотой насечкой сабли – положил ее туда же, а сверху водрузил высокую ханскую шапку.

Никого вокруг! Как же свободно дышится!

Он раскинулся на своем теплом черном камне и уснул, как умер.

«О, несчастье! Оно является опорой счастья. О счастье! В нем притаилось несчастье», – так говорили древние китайские мудрецы. Джамуха проснулся на закате дня, разбуженный тревожными возгласами турхатов: внизу, на берегу озерца шириной в два полета стрелы, расположились на ночевку несколько сюнов монгольских воинов. Можно было подумать, что это ставка мэгэна Чжаохури, охраняющего границы степи. Именно такое почетное звание получил некогда Тэмучин от цзиньского министра Ченсяна за помощь, оказанную цзиньцам в походе на татар. Тогрул-хан тогда же был удостоен титула «ван-хан». Все это вспоминал Джамуха и думал, что судьба идет ему навстречу, давая возможность сойти вниз и без хлопот сдаться мэгэней-тойону. Если Джамуху узнает кто-нибудь из старых советников, то быстро переправит его в ставку Чингисхана.

– Ну, как добыча? – спросил он своих турхатов, которые выбились, видимо, из сил окончательно. Они не обращали внимания на сложенные в кучку пояс, оружие и шапку гур хана. Чем были заняты их мысли? – Садитесь есть, в котле гусиная похлебка…

– О-о, гур хан! – и они набросились на варево, как заморные мальки бросаются к жерлу проруби за глотком воздуха. – О-о! Гусь! – стонали они. – Гусь… Гур хан… Гур хан… Гусь… Гу… Гу…

О, был бы гур хан гусем! Он бы улетел от вас к Ача-хотун. Она взяла бы хур и запела своим волшебным, не то что у Джамухи, голосом! Ее голос хочется потрогать как перо павлина, как серебряную иглу, в ушко которой вдернуты разноцветные китайские нити! О, Ача-хотун, сирота, так и не спевшая колыбельной над упругим тельцем их ребенка…

Спит на привязи собака,

Спит корова в теплой стайке.

Спи, малыш мой… Спи, любимый,

Баю-баюшки, мой милый.

Коновязь – коню подруга,

Одинок колчан без лука.

Спи, малыш мой… Спи, любимый,

Баю-баюшки, мой милый.

Отдыхает меч в ножнах,

Пыль дорог на стременах.

Спи, малыш мой… Спи, любимый,

Баю-баюшки, мой милый.

Мудрость жизни – у людей,

Слава у богатырей.

Спи, малыш мой… Спи, любимый…

– Что с тобой, гур хан? – спросил кто-то из турхатов. – Ты молишься?

О, был бы гур хан гусем – вы б его съели!

– Я пою… – тихо отвечал Джамуха. – Пою колыбельную для вас, дети… Прежде чем уснете – не забудьте потушить костер, скоро стемнеет и его станет видно издалека. – Он обвел глазами лоснящиеся гусиным жиром лица юношей и повысил голос: – Завтра всем надеть парадную одежду. Приведите ее в надлежащий вид.

Турхаты озадачились: во время походов «парадное» означало «боевое». Куда же они завтра отправляются? Не готовит ли гур хан впятером атаку на вражеский курень?

Джамуха ночью не сомкнул глаз, а утром, когда солнечные лучи едва коснулись на северо-востоке снеговых горных шапок – гольцов, он поднял парней. Накануне воины выдраили песком и начистили жирным войлоком свои доспехи. Они матово-ало отсвечивали в робких лучах нового дня, когда турхаты встали перед гур ханом в ряд и опустились на колена в готовности слушать и исполнять приказ.

– Мы в ловушке, – ошеломил их Джамуха первой же фразой. – Нет проку шакалами в поисках падали слоняться по горным ущельям. Сейчас же ведите меня к людям Чингисхана и сдайте им своего гур хана. Они уже наверняка стерли пятки, гоняясь за мной. Дело мое проиграно, а тело – вот оно, берите его – и вам воздадут почести, чины и подарки. Только не удумайте пойти к своим джаджиратам: они станут мстить вам. Проситесь в какой-нибудь небольшенький чужой род – там вас с радостью примут…

Джамуха видел, как уткнулись очесами в землю его турхаты: он вскрыл их тайное желание, он ошеломил и обезоружил их. Казалось, они прервали дыхание и не хотят верить своим ушам. Никто не вскинулся оскорбленный, не зашумел, протестуя и призывая к смерти в бою. Из скольких же достойных выбрали вот этих шакалов в охрану гур хана? Им так хочется жить, что они забыли о том, как поступает с предателями андай Джамухи – Чингисхан.

Джамуха продолжил:

– По прибытии туда объявите, что будете разговаривать только с мэгэней-тойоном. Пусть карачаи сколько угодно выкручивают вам руки – не снисходите к ним и не вступайте в переговоры. Тойону же мэгэнею ты, Халгы-джасабыл, скажешь так: «Мы вручаем вам, вверяем в ваши руки кровного врага Чингисхана Джамуху гур хана. А сами, мол, не ждем от вас никакой иной награды, кроме счастья быть сопричастными служить великому Чингисхану своими копьями, стрелами и пальмами! Повтори!»

Халгы-джасабыл памятлив. Повторил слово в слово наказ гур хана. Интересно, сколько еще проживет его память, гнездящаяся в широколобой голове? Джамуха невольно погладил рукой черный камень: спасибо, брат, за науку.

* * *

Шли туда, куда был провешен зримый изгиб радуги – к ставке монголов, кое-где – вброд, кое-где – спешившись, но шли напрямик.

Первые же заставы, ничему внешне не удивляясь, пропускали всадников вглубь расположения. Джамуха заметил среди разнородного этого войска динлинцев с жемчужными серьгами в ушах и понял, что они из давних сторонников андая: этот жемчуг был среди даров цзиньского императора Тэмучину; он видал и низкорослых, широколицых и скуластых монголов с тощей растительностью на лицах и щелками быстрых глаз без ресниц; встречались рыжеволосые джирджены-нучи, ранее обитавшие между реками Нонни и Сунгари и разбитые, покоренные Тэмучином год назад… Видать, к победителям в их крупноячеистую сеть попались многие большие и малые, знатные и безродные.

При подходе к главному сурту встали в ожидании монгольского тойона-мэгэнея, окруженные пестрой толпой людей, что собрались поглазеть на смиренного Джамуху и громко произносили его имя. Джамуха не опускал головы, и губы его искривила легкая невольная усмешка.

– Разве покойники улыбаются? – язвительно спросил кто-то, жаждущий встретиться взглядом с плененным тигром, но тигр лишь щурился по-кошачьи и не желал снисходить до взгляда в сторону ничтожного. На крикуна зароптали, зашикали, но тут вышел из белого сурта мэгэней-тойон в сопровождении свиты и наступила тишина.

На него Джамуха взглянул открыто и в который раз удивился юношескому облику этого начальствующего, одного из многих, в ком андай прозревал великое будущее! Усунтаю не было и двадцати, но стать, выражение достоинства в каждом повороте головы и мановении рук говорили о породе. В окружении командиров много старше его годами еще более выявлялись Богом данные чистота, свежесть, здоровье и гибкость стана, перетянутого золототканым поясом. Этот юноша был послан командовать охранным войском на границе, и его воле подчинялось здесь все, кроме восхода и заката солнца. Скажи он – и покорные ему люди перекроют течение реки и повернут ее бег вспять. Но откуда опыт? Ведь любая его ошибка грозит неисчислимыми бедами! Нет, подумал Джамуха, я бы такого назначить не рискнул… Потому я здесь, окруженный предателями.

Джамуха опустил взгляд, и наблюдавший за ним Халгы-джасабыл понял этот знак. Он поднял правую руку, на запястье которой висела униженная бессилием камча, и, дождавшись тишины, произнес слова, заученные накануне. Потом спешился и, расстелив перед своим ровесником лоскут пестрой китайской ткани, положил на него пояс и шапку своего гур хана. Люди ахнули как по команде и как по команде же смолкли, видя, что их молодой тойон остался невозмутим. К нему приблизились два старца из числа приближенных и тихо заговорили о чем-то. Выслушав старцев, молодой тойон сделал шаг в сторону Джамухи и заговорил сочным, звучащим медью голосом:

– Джамуха гур хан! Я преклоняюсь перед твоим славным именем и храбростью одинокого волка! Я молод, но твердо запомнил, что почтение к чинам и заслугам еще никому не вредило. Потому без распоряжения Чингисхана я, мэгэней-тойон Усунтай, не имею права принять высокие знаки гур хана – его шапку и его пояс. Возвращаю их тебе, а чуть позже мы отрядим тебе приличествующую свиту и проводим тебя до верховной ставки. Однако это не относится к твоим турхатам! Прикажи им сдать нашей охране шапки и пояса, как того требует боевая обстановка и древний обычай. А мы – люди маленькие. Мы только встретили тебя. Судить же будет совет высших, гур хан. Я сказал, вы услышали!

Народ восхищенно загудел, когда два почтенных старца с поклоном надели на голову Джамухи ханскую шапку и опоясали его. Шапки же и пояса турхатов были сброшены, и тем, кто смотрел на них, казалось, что пояса эти по-змеиному хотят уползти от срама, а шапки напоминают могильные курганы.

* * *

Джамуха боялся одного: снова захотеть жить, снова посвататься к капризной красавице, чье имя – жизнь. А потому окаменел, как жемчуг в раковине, заткнул уши изнутри и проклял свое песенное сердце. Ему заменили коня, увели его турхатов и в сопровождение дали целый сюн воинов в полном боевом снаряжении. Однако любопытство точило камень раковины: он и нехотя замечал, что каждый воин в сопровождении имел при себе пористый камень для острения наконечников стрел, иголки, шило, нитки для шорных работ, глиняный сосуд для варки мяса и кожаную баклагу-бортохо под кумыс, молоко и воду. Каждый имел две небольшие седельные сумки-далинг для походного белья и сушеной еды про запас… И не желающее умирать сердце Джамухи полнилось восторгом и завистью: о, Тэмучин! На твоей стороне попутный ветер судьбы!

Ехали степью, ярилось солнце, жгло Джамуху: детское недовольство своим положением зависимости от непонятных взрослых овладело им. Что за торопыги? Поднялись в путь, а глотка воды не дали! Не все у тебя, андай, в порядке… Нет, не все…

Но не успел Джамуха разбередить свое недовольство, как впереди показался столбик дыма от костра. А старик, стоящий сусликом-тарбаганом у этого костерка, встречал верховых кипящим чаем и сваренным в небольшом котле-олгуе мясом.

Гомоня, сошли наземь. Разминая ноги и спины, неспешно окружили костер, осмотрели сурт с голубым узором по белой кошме, заговорили о диковинном.

– Еще много бедных народов живет в полуночной стороне, где рождается холод… Нет предела тому северному углу, никто его не знает! А у нас хорошо… – говорил пожилой воин со скрюченной кистью правой руки.

– Никто не знает предела потому, что кому ж охота туда соваться? – мудро отвечал хозяин сурта, чей вид и голос показались Джамухе знакомыми. – Кому охота подвязывать себе к ичигам отполированные кости и гоняться на них по льду за птицей и зверем? Упадешь и примерзнешь удом к этому льду – детей не будет!..

– Ну ты и болтун! – смеялись нукеры. – Тебе ли уж бояться, что детишек не будет?

– Как знать? – спокойно отвечал старик. – Есть чудовищные люди и страны. Есть Луковые горы[9], где берет исток Желтая река… Есть страна Ангаман, где люди жрут людей, а сами – и мужчины, и женщины – словно звери ходят голыми, ничем не прикрываются… То-то у тебя глазки-то загорелись! – ткнул старик пальцем в сторону молодого нукера, который перестал жевать мясо.

Молодой смущенно возразил:

– Ты не можешь этого знать!

– Люди говорят, – развел руками старик, высасывая костный мозг. – Купцы… Есть богатые страны и зверь саламандра, который не горит в огне, а живет в нем… Все наше будет! Храни, о вечно синее небо, Чингисхана!

«О Господь Бог!» – снова подумалось Джамухе. – За что мне выпала такая судьба! Почему я остался в стороне от большого пути, как осел, повредивший ногу на караванной тропе, остается среди безводных барханов и иссыхает аж до белых, губчатых костей! Ведь я от всей души верил, что выбрал единственно верный путеводный огонь впереди, и с радостным трепетом отозвался на призыв вождей других родов встать против Чингисхана! Не ты ли, всеединый, вложил в мою грешную голову мысль о том, что только Джамухе по силам сломить Чингисхана, который уже никому во всей степи не дает поднять глаза!.. Но я вижу его народ, устремленный к большой цели, и мне, знавшему этот народ, кажется, что его подменил заезжий китайский фокусник – это новый, молодой народ! Значит, ты пожертвовал мной, Господи, в назидание другим… Значит, ты выбрал Тэмучина и, как всегда, не ошибся, ибо никто и никогда не узнает твоих замыслов заранее, Господи…»

– Берут по тридцати жен и по сорока, если есть богатство. Держат их, как отару овечек. А коли кто увидит, что жена нехороша или заподозрит в ней неладное – изгоняет ее в дикое поле, не пускает в кошару, никто ему не судья! Женятся и на двоюродных сестрах, и на отцовых женах – за грех не почитают, живут по-скотски, бесстыдно, – услышал Джамуха и подумал: «Экое благочестие! Ну и ну!..» На его глазах вызревал, выковывался в войнах новый древний народ. А кочевая жизнь лишь усиливала дух этого народа – он не обоготворял имущества и удобства существования в оседлости, ибо сладкая жизнь делает человека маломощным и слабодушным.

* * *

Верблюжья степь еще никогда не цвела с такой яростной силой, с такой первозданностью. Земля вволю напиталась талою влагой больших снегов – каждая степная низина выглядела озерцом, серебристая чешуя водных копытец посверкивала аж до самого стыка земли и неба. Такого еще не было – так думал Джамуха, – а если и было, то лишь в незабвенном детстве, когда жизнь казалась нескончаемой, пестротканой лентой, уходящей в синее небо. Или походные дымы застилали глаза? или последние земные дни так чисто промывают усталые от вида крови глаза? И тогда они видят пирующих на водной глади птиц, табуны гладких коней, отары тонкорунных овец, одиноко двигающихся верблюдов… Они видят, что за всем этим стоит человек, установивший порядок всему сущему в пространствах Верблюжьей степи.

«Он уже знает обо мне, поверженном… Уже многие, ненавидящие меня, забыли о пище и сне, вынашивая яд отмщения… – грузно сидя в седле, думал Джамуха. – Уже спорят: рубить ли мне голову или поставить себе на службу то, что имеется в этой голове… И сердце Тэмучина твердит ему одно, а рассудок – другое… Бросится ли он мне навстречу, понюхает ли мой глупый лоб? Нет, – ознобило Джамуху. – Нет, не подойдет… Скорее всего, уедет подальше и вернется, когда участь моя будет решена… И мы уже не поговорим, как в прошлом, ночь и две ночи, три… Сколько же мы в пути? Третий день?» Он хотел было сосчитать, но уже с вершины холма, куда кони вынесли кавалькаду, завиднелись сурты, груженые арбы, всадники и девятихвостое бунчужное знамя главной ставки… Жаркая волна озноба окатила сильное тело Джамухи. До его слуха долетали обрывки разговоров спутников, которые, словно желая досадить, рассуждали о различных наказаниях, каким он будет подвергнут.

За спиной дудел невидимый говорун:

– …Суд творят вот так: кто скрадет немного – тому за это семь палочных ударов, или семнадцать, или двадцать семь, или тридцать семь, или сорок семь, и дальше – больше, до трехсот семи… Ты столько выдержишь?

Было отвечено звонко:

– Я не краду. Никто в нашем роду не крал…

– Ух-се! Я же и не говорю, что ты вор. Просто от тех ударов многие помирают и не дергаются, не сучат ногами. А кто украдет коня, или вола, или овцу – того мечом рассекают надвое!..

«О ком это они? О сарацинах?» – не может не думать Джамуха, и не хочет думать о пустом.

…Встретили его со всеми почестями, как хана.

Внутри сурта, куда его сопроводили, горел огонь в каменном очаге, пахло вкусным варевом, горели жирники, освещая пространство. Удивляло еще и то, что никого из крупных чинов Тэмучина он еще не видел, перед глазами суетились лишь те, кто командует челядью да рассыльными. Никто не хотел объяснить, где большие тойоны, ссылаясь на свою ничтожность и неведение.

Ужинал Джамуха в одиночестве. Потом крепко спал на мягком войлоке сном сытого человека – тяжелым и вязким. А утром спросил старика, что командовал охраной:

– Скажи, почтенный: куда подевались мои турхаты?

– Мне этого не положено знать, Джамуха гур хан… – отвечал тот. – Не моего ума это дело.

И прошел еще день, и лишь к вечеру из степи показались с десяток верховых. Умудренный опытом Джамуха сразу определил, что это не свита великого хана, а джасабылы-распорядители по его душу. Так и оказалось: они посадили Джамуху на коня, окружили его плотным неразрываемым кольцом и, понукая коней криками и плетями, все поскакали на запад. После длительной скачки, обойдя походную ханскую ставку стороной, добрались до высокого и пологого склона сопки, где плотными рядами было построено несметное воинство, а перед ним на богатых подстилках сидели тойоны в остроконечных, украшенных павлиньими и фазаньими перьями шапках. Все они вскочили, когда подъехал Джамуха со своим суровым окружением.

Он поискал взглядом андая: так и есть – андая не видно. Его не будет в ставке – Джамуха отдан на расправу. Такова воля избранника небес – великого хана. Но почему же встали тойоны? Перед человеком, которому вот-вот усекут голову, вставать нет нужды… Что же происходит? Джамуха узнал Джэлмэ, Мухулая, Хубулая, Боорчу – как же давно они не виделись! Как изменились эти жалкие оборванцы, некогда заикающиеся от холода в своих рямках! А на каких жалких вислогубых клячонках спешили они по велению Тэмучина исполнить его поручения! Он не увидел заику Хорчу, подумал, что тот не вошел все же в тесный круг великих тойонов и прячется где-то в задних рядах, затерялся на этом склоне, сверкающем щитами и военными доспехами… Напрасно Джамуха верил слухам об удачах Хорчу. Эх, Хорчу! Ты хотел из пыли да в были?..

Джамуха видел, как тот самый молодой мэгэней, который принял и доставил его сюда, подошел к цапленогому Мухулаю, опустился на одно колено, рассказывая о сдаче Джамухи. Джасабылы, стоящие поодаль, громко повторяли его рассказ слово в слово, чтобы слышали все: малые и большие, старые и молодые, все должны были знать, как пишутся сказания новых времен, какова в них цена верности и предательству, победы и поражению…

Мухулай выслушал донесение и шагнул на открытое всем взорам место, отмахиваясь от людского гомона:

– Мы передали судьбы этих людей на рассмотрение Высшего суда. Послушайте решение Сиги-Кутука, главы этого суда!

Сиги-Кутук унял одышку, свел брови к переносице, устрашающе обвел глазами колышущееся море шлемов, шапок, головных повязок и пропел зычно и гортанно:

– Зна-а-а-ая… всюю-ю-ю-у-у…

Народ удивленно притих. А Сиги-Кутук рявкнул на этот народ:

– … подноготную этих людей! – он указал на турхатов Джамухи рукой, не поворачивая к ним головы, и на пальцах его радужно сверкнули драгоценные перстни, – …скажу вам! Они привели своего хана и сдали его мэгэнею Усунтаю со словами: «Мы сдаем вам кровного врага Чингисхана и просим у вас одного…» – Сиги-Кутук поднял вверх указательный палец, брови, даже шапка на его круглой голове, казалось, вздыбились от ужаса неслыханности того, о чем просили турхаты: «…примите в свои ряды, дайте и нам быть причастными к великим деяниям Чингисхана своими копьями и пальмами…» – указательный палец Верховного судьи повращался над его головой. Сам же судья свирепо дернул себя за ус и пожевал губами, как бы ища внезапно утерянные слова. – Нам известно, что сам Джамуха гур хан попросил за своих турхатов, говоря, что они лишь выполнили его волю! Но…

Яростный взгляд Сиги-Кутука метался с одного лица на другое, и обладателям этих лиц хотелось в ужасе спрятаться за плечи впереди стоящих.

– …Но обычаи и нравы наших великих предков гласят: турхаты, предавшие своего владыку, чью жизнь должны были хранить ценой своих ничтожных жизней, и клятву которому они давали, заслуживают смерти!

И Сиги-Кутук рубанул воздух ребром пухлой ладони, продолжая:

– Пусть сами имена их будут навечно преданы проклятию! Пусть несут на себе несмываемый позор! Мы – сказали!

– В-в-в-а-а-а-а! – приветственно взревело войско, поворачивая головы в ту сторону, откуда ввели турхатов Джамухи. Лица их были как черные камни, ноги – босы, шеи – обжаты деревянными колодками. Их поставили на колени лицами на восход – и пять голов скатились вниз по склону, а кровь из усеченных тел забулькала, убегая и впитываясь в рудные жилы земли, в ее плавильные котлы, в ее таинственные горнила.

В толпе вскрикнул и согнулся в приступе рвоты юный нукер, но толпа лишь радостно и ликующе загоготала, зашлась в победном реве и клекоте: торжествовала честь, главенствовал долг! Так это и понял Джамуха, на лице которого разлилась снеговая белизна. Само его лицо было белым и ровным, как зимняя степь, когда он смотрел на долгие предсмертные судороги сильного джасабыла Халгы. С усилием перевел он взгляд на Боорчу, который вышел на середину площадки-тюсюлгэ, поднял на толстячка отяжелевшие ненавистью веки. Тойон Чингисхана, которого Джамуха помнил сопливым, голодным пащенком, был одет дорого и скромно.

– Джамуха гур хан! – сказал он во всеуслышание. – Мы, воины всего монгольского народа, преклоняемся перед твоим мужеством и славным именем, перед величием твоих дел – знай это! Знай и то, что, отправляясь в степь Кэрэмэс, Чингисхан оставил такое послание…

Но чтобы ни сказал андай, Джамуха изжил свой срок: кровь юных турхатов переполнила чашу Джамухинова бытия. Душа его словно бы переплавилась в огне земных страданий, бесплотное тело отвергало само себя – все его части, казалось, враждовали меж собой. Оно не стремилось жить.

– …такое послание: «Мой андай Джамуха! Господь Бог опять свел вместе два наших пути. Друг, я хочу сказать тебе вот что: в самом детстве мы дали друг другу клятву верности, у нас были одни друзья и одни общие враги, выносливость была нашим единственным наследством, мы были одним телом и одной душой. Мы должны быть преемниками славных Хобыл и Хутула ханов. Забудем же наши распри и воссоединимся. Нет во мне и самой малой крупицы вражды к тебе, а к тому же я не забываю, сколько раз ты спасал меня из тенет истинных, а не мнимых врагов моих. Я, Чингисхан, сказал…»

– Ты, Чингисхан, сказал. Я, Джамуха гур хан, услышал. Да, сегодня на моем вороте виснут несчастья, осыпает белым пеплом мои черные волосы позор, сердце прокусывают острые белые зубы измены. Но и со мной когда-то – помнишь? – стремились встать рядом лучшие из лучших, и я танцевал на острие копья, а лунный серп не раз был соглядатаем моих побед! И вот имя мое рухнуло, распалось на мелкие крошки звуков, чин мой съежился от позора! Но ты не оставил меня одного и не обнес добрым словом, мой андай, мой великий друг! Я бы хотел жить, но мне никогда не стать таким великодушным и сильным, как ты! И мне незачем жить. Раньше оболочка жизни была мне тесна – теперь она велика мне. И, взвесив неоднократно свои слова на весах жизни и смерти, я прошу тебя, андай: отпусти меня отсюда в страну предков… Довольно плутать Джамухе по этому срединному миру… Спаси мою честь и даруй мне честную смерть. Спаси, андай, отпусти… Я сказал…

В торжественной тишине, которая казалась преддверием вечности, гур хан опустил глаза и ему увиделся муравей, ползущий по аксамиту его кафтана. Он подставил ладонь – муравей забежал на нее, покрытую давними, еще детскими шрамами и рубцами, новыми роговыми мозолями. Муравей остановился у окопа линии судьбы – встал. Джамуха поднес ладонь к лицу и мысленно спросил муравья: «Ну как там, брат?»

Глава одиннадцатая

Судный день

Власть монгольских правителей в покоренных странах была ограничена; им не было предоставлено право предания смерти без предварительного суда. Взимание налогов производилось на основании строго определенной системы; особенными установлениями регулировалось несение государственной службы; всегда вводились казенная почта, административные реформы. Иногда во главе управления отдельных частей государства оставлялись свои, туземные, правители; так, например, по покорении Северного Китая он был разделен на десять провинций с китайскими чиновниками во главе. Орхоны (высшие войсковые начальники) могли производить в чины не выше, как тысячника, в войсках своего племени. В монгольской армии имелось учреждение вроде нашего Генерального штаба: чины его носили название «юрт-джи», а главный начальник соответствовал современному генерал-квартирмейстеру. Главную обязанность их составляла разведка неприятеля в мирное и военное время. Кроме того, юрт-джи должны были: распределять летние и зимние кочевья, при походных движениях войск исполнять обязанности колонновожатых, назначать места лагерей, выбирать места для юрт хана, старших начальников и войск. В землях оседлых они должны были лагеря располагать вдали от засеянных полей, чтобы не травить хлеба.

Для поддержания порядка в тылу армии имелась особая стража с функциями, близкими к тем, которые исполняются нынешними полевыми жандармами.

При войсках состояли особые чины по хозяйственной части – «черби».

Эрэнжен Хара-Даван

Просьба Джамухи была подобна ушату воды, выплеснутой при ясной погоде в кишащий муравейник. Народ, со свойственной черни чувствительностью, чуть ли не пал перед ним на колени – высшие тойоны искали в его поступке подоплеку. В ставке начался раздрай.

– Вот он весь Джамуха! – ворчал остроугольный Мухулай в кругу военачальников. – Где он – там смута! Подумать только: сам великодушный Чингисхан дарил ему за одно лишь краснобайство должность второго человека в иле! хан сказал, и я слышал, что голова должна быть о двух глазах: один глаз – он, второй – Джамуха! И то, как… как… – он отмахнулся, давая понять, что у него нет слов в попытке выразить причины упрямства Джамухи. – Уму не-пос-ти-жимо!..

Боорчу, пропуская из руки в руку витой из конского волоса шнурок аркана, словно намекал на готовность к расправе. Он сказал:

– Довольно икать от страха… В скором времени хана ждать нечего, надо пользоваться случаем и уважить, ублажить Джамуху в его… м-м… посмертном… гм… последнем желании…

Мухулай хихикнул и пояснил:

– Горло что-то перехватило!

– Вот-вот! – многозначительно покивал Боорчу и попробовал аркан на крепость, подергивая шнурок за два конца. – Как не перехватить… Перехватит…

Даже Джэлмэ загорячился и нахмурился, оглаживая лицо ладонями, словно умываясь:

– Погодите, погодите!.. Если уж делать такое, то так, чтоб и вода не просочилась от его, Джамухина, мокрого места… А вода, как известно, дырочку найдет. Что за нас? То, что Джамуха не принял предложение Чингисхана…

– Раз! – Мухулай загнул мизинец. – Два: сам напросился на казнь! – загнул безымянный. – Три… – он задумался, разжал пальцы и почесал ими в затылке. – Три…

– Десять: нужно отправить вестника к Тэмучину и передать, что Джамуха не принял его слов к сердцу, что попросил казнить себя, что его судьбу вершит Высший суд, но гонца снаряжать с таким прицелом, который не позволит встречному приказу поспеть вовремя, – сказал Джэлмэ, снимая со своего халата из синей дабы невидимые человеческому оку пушинки.

– Ух-се! – воскликнул Боорчу и тоже снял невидимую пушинку с халата Джэлмэ. – Голова ты наша золотая! Да ведь ты знаешь, как копается в подноготных Сиги-Кутук! Скорее мой ишак родит слоненка, чем Сиги-Кутук родит нужное нам решение. Мы думаем о безопасности ила, а Сиги-Кутук – о… о божественной справедливости… Да что вы, не знаете Сиги-Кутука!

Но Джэлмэ непросто было сбить с мысли, если уж он ее высказал.

– Каким бы ни был буквоедом наш славный Сиги-Кутук, он будет делать свое дело, а мы – свое. Иного не дано, – сказал Джэлмэ и добавил весомо: – А больше мне нечего сказать.

С каким-то внутренним стоном и щенячьими повизгиваниями, которые обозначали душевные муки и сомнения, Мухулай утвердил:

– Значит, решили так…

Каким же решительным рубакой он был в походах, каким толковым полководцем! А вот долгих умствований боялся и бежал их при возможности.

– Решили, – согласился Боорчу. – Предаем его в разбирательство Сиги-Кутука… А сами пока выпьем архи да подумаем о вечном!

* * *

«Многие из тех владык, кто мнят себя орудием Божьей кары, нечувствительны к людской скорби, к человеческим слезам… Они говорят, что Бог исторг из их сердец чувства сострадания и жалости. Но такие черты присущи шайтану, а не мудрому и дальновидному владыке, – думал Сиги-Кутук, вызывая посыльным в суд старика Аргаса с дальней окраины степи. – Верша суд, надо мудро разобраться в жизни Джамухи… А старик Аргас знает его с незапамятных времен…»

Сиги-Кутуку не было еще тридцати лет, и недавно женившийся Аргас казался ему глубоким старцем.

Когда прибыл посыльный, едва не запаливший жеребчика, Аргас с пастухами был на пастбище, где метил своим тавром кобылиц, быков и коров, которых у него насчитывалось множество. Крупные, жирные овцы и козлы с метками Аргасовых отар уже паслись на равнинах под приглядом пастухов.

Старик напоил посыльного кумысом, вернулся в сурт и, переодевшись в чистое, немедленно тронулся в путь. Молодая жена по имени Малтанай долго шла с узелком, в котором лежала жирная пища, вслед своему всаднику, но муж не замечал ее. Он пустил коня сначала легкой рысцой, потом – размашистой иноходью, и Малтанай остановилась, концом нарядного белого платка утерев с лица пыль.

Аргас не щадил коня – слишком важен был вызов к Сиги-Кутуку. А ведь лет двадцать назад именно он, Аргас, нашел этого Сиги-Кутука во время схватки с татарами. Крепко бились копьями и мечами, уворачивались от непреклонных дротиков и ножами отсекали арканы, резали тела, убивали коней и всадников с обезумевшими в кровавой сече глазами; грома Божьего было не слыхать от нечеловеческого ора и стонов раненых в этом смертельном месиве; время для кого-то останавливалось и уходило в землю, аки молния. Аргас тогда привязал коня в лесу, взялся за лук-ангабыл, достал стрелы и, выцеливая самых отважных рубак из татар, метко ссаживал их с седел. Ему казалось, что он слышит в этом смерче хриплых голосов их свистящие на выходе души, видит их жестокие раны. Аргас с холодной ясностью озирал бранное поле, когда увидел, как из-под груды сорного хлама вышмыгнул и припустил к лесу маленький мальчик. Он бежал прямо на Аргаса, и Аргас ловко поймал его. Малец ладился укусить воина, норовил ударить ногой в пах, но быстро обессилел и притих. Под собольей дохой его виднелась кольчуга из мелких колечек, на золотом поясе с орленой пряжкой были подвешены нож, кресало и три кожаных киски, что указывало на знатное происхождение. Потому и отвез его впоследствии Бэлгитэй к своей матери Ожулун– хотун, чтобы отдать в приемыши. Теперь он вырос и стал великим тойоном в двадцать семь лет, теперь шестидесятитрехлетний молодожен Аргас едет к нему на допрос. Спросил бы тойон Аргаса: тот ли он, Аргас, что был двадцать лет назад? И ответил бы Аргас, что нет в нем прежней удали и спорости мышцы, а его еще и женили на смех воронам на юной вдове Дармаа, старого друга, как и завещал Дармаа, умирая от ран. Что делать? Поначалу-то Аргас бодался и взбрыкивал, противясь новой женитьбе, но старуха его оказалась такова, что сама поехала и привезла себе эту подружку в жены любимому мужу. А старая и раньше крутила Аргасом так хитро, что он и не замечал, и тут решила за него. Когда ему было размышлять о нраве своей старухи, если то война, то служба, то охрана угодий от волка и вора-отщепенца! Что говорить, если через три дня после того, как старуха привезла молодуху, Аргаса снарядили на подавление мэркитского восстания и он с облегчением душевным пустился в путь с основным войском. Да забыл, что старуха-то у него – курултай: она скорехонько собрала подружку Малтанай и отправила вслед за единственным их мужем! Все те три месяца, что жили с войском в поверженном Тайхале, молодая преданно служила Аргасу. Как бы поздно он ни воротился под свой кров – там и чай, и горячее мясо, и постель, пахнущая бодрыми степными травами.

Но Аргас упрям. Он ел, сидя спиной к той, кого подкинула ему судьба, полосатая кукушка, а спать уходил в арбу, где, засыпая, слышал едва различимые шаги юницы, терпеливо ждущей мужниного зова.

На той самой арбе однажды опрокинулись, переходя вброд быструю в каменистом русле речонку. Вымокли до нитки сами, поклажа отяжелела от воды. Пришлось набить возок сеном и голыми лежать вместе, прижавшись телами, чтобы сберечь тепло.

Но и в этом шалаше Аргас не размяк, нутром иссыхающим почуял запах юной плоти, истекающий от новой жены. Он едва не дрогнул, и оттого непонятное раздражение вскипело в душе, саднившей при любом покушении на ее волю или ощутившей нечто противное своей природе. Одно дело воинское, когда подчиняешься воле вождя и не думаешь о справедливости или богоугодности своих деяний, а другое – супружеские обязанности: разве он, Аргас, животное? племенной бык? косопузый манзя?[10] разве он желал этой женитьбы?.. Вот об этом обо всем расспросил бы молодожена Аргаса большой тойон Сиги-Кутук – тут бы и поговорили. Да не государственное это дело: спиной к жене или лицом к ней ложится спать старый воин.

– Й-й-й-ах-х-х! – криком подстегнул коня Аргас.

– Йок – йок… Йок – йок… – отвечала ему лошадиная селезенка. «К утру доберемся…» – знал Аргас, оборачиваясь на заходящее солнце.

* * *

Сиги-Кутук как золотоносный песок промывал множество сведений о Джамухе, получаемых от людей, когда-либо соприкасавшихся с гур ханом, – он искал блестки истины почище ревностного старателя. Вот и Аргаса он вызвал из дальней степи в надежде получить от него сведения, которые могли бы склонить чашу весов правосудия в ту или иную сторону, к жизни или смерти подследственного.

Прежде чем войти в сурт Сиги-Кутука, требовалось пройти через окуривание пахучими травами, а на пороге – сесть задом наперед на конский череп и произнести: «Клянусь говорить истинную правду. Ничего не утаю и не прибавлю из того, чего никогда не было!»

Аргас прошел через обряд – скрывать ему было нечего, и когда нырнул во тьму сурта, то при свете жирников увидел смутно краснеющее лицо Сиги-Кутука, а за ним, одетый в золоченые сукна и шелк, виднелся некто, напоминающий Джаргытая, отца Джэлмэ и Сюбетея. «И великий кузнец здесь!» – мелькнуло в мыслях Аргаса, и ему стало не по себе, словно уличенному в низости.

– Сколько тебе лет? – прозвучал вопрос.

– Шестьдесят три! – с некоторым удивлением в голосе ответил Аргас. «Это они хотят знать: в своем ли я уме!» – объяснял он себе.

– Где впервые встретился с Джамухой?

– На войне с мэркитами, великий тойон. Мы их победили!

– Какой у тебя был чин?

– Никаких чинов еще не было! – продолжал доказывать свое здравомыслие Аргас. – Их еще не учреждали, – он прилежно убеждал своих дознавателей в незамутненности своей памяти. «Кто-то наклепал Сиги-Кутуку, что я сошел с ума, женившись на молодой!» – Я, как сейчас помню, командовал охранным арбаном, ездил порученцем – мне той осенью пошел тридцать первый год…

– Что ты думал о Джамухе?

– Я? – растерялся Аргас. – Когда думать? Разве он девушка?

– Я спрашиваю – ты отвечаешь! Каким ты видел его?

– Я видел веселого, приветливого, достойного уважения молодого предводителя. Он любил петь, умел рассказать старину, был удачлив на облавной охоте… Я в своем уме и все помню! Однажды на него пошел вепрь…

– Остановись, Аргас! Вепрь пошел, а ты остановись и отвечай: ты был вместе с Джамухой в сражении на Далан-Балджи?

– А как же? Я…

Сиги-Кутук начал терять свою хваленую выдержку:

– Не спрашивай меня ни о чем, старик! Здесь спрашиваю я, а ты – отвечаешь: да или нет! Все! Разве ты не знаешь, что сказал мой державный брат? Он сказал: «Сиги-Кутук! Теперь, когда я только что утвердил за собою все народы, будь моими ушами и очами. Никто да не противится тому, что ты скажешь. Тебе поручаю судить и карать по делам воровства и обманов: кто заслужит смерть – того казни смертью, кто заслужит наказание – с того взыскивай, дела по разделу имения у народа ты решай, решенные дела записывай, дабы другие не изменяли». Понятно?

Но на Аргаса будто морок напал – упрям был старик, отвечая снова вопросом на вопрос:

– Чего ж не понять? Ты грамоту знаешь, письму обучен… Пиши!

– Ух-се-о-о! – изумился Сиги-Кутук, округляя смеющиеся глаза. – Ну, Аргас! Не помнил бы я, как ты меня спас – отправил бы тебя вожаком в баранье стадо! До чего ж ты упрям, а! – повернулся он к старому кузнецу, шепча тому на ухо какие-то слова.

Послышался шуршащий, как ход змеи, голос кузнеца, и Аргас стал послушным.

– Ты слышал приказ Джамухи о том, чтоб сварить детей тойонов рода Чонос в семидесяти котлах?

– Слышал.

– Видел?

– Видел.

– Что ты об этом думаешь?

– Мир не знал дотоле подобного зверства.

– Почему Джамуха совершил этот тяжкий грех?

– Когда гур хан в ярости, он как бы впадает в безумие…

– Ну вот, – сказал Сиги-Кутук, ласково глядя на Аргаса. – Коротко и ясно. Иди, Аргас…

Седлая коня, старый воин с душевной теплотой думал, что чин не испортил Сиги-Кутука; что владеющий великим просветлением Чингисхан не зря пригласил к себе в ил великого учителя письмен и восемнадцать его умных учеников для составления письменных законов, как у китайцев. Вот и Аргас после судейской выволочки почувствовал себя человеком значительным, содействующим большой, но еще не установленной справедливости.

* * *

Чулбу-тойон уже два года служил монголам и стал чувствовать доверие к себе после таких дел, как подавление мятежа или преследование беглецов в горах – везде он проявлял себя умелым сюняй-тойоном. Он любил войну и оружие. Оружие, сделанное искусными мастерами, чаровало его и затмевало свет в его глазах своей красотой, своим изяществом. Иногда Чулбу-тойону казалось, что он способен придумать совершенное оружие и доспехи. Почему бы, например, не вшивать в легкий стеганый халат-тегиляй кольчужную сетку-кебе? Почему бы по-новому не сплести из стальных пластин-яраков чалдар – доспех, защищающий грудь и открытые бока коня так, чтобы вражеская стрела застревала в кольчужных колечках? Тогда сам вид коня, утыканного стрелами, сеял бы страх в рядах неприятеля! Он мог часами любоваться работой умелого шорника и думал о том, как можно сшить высокое седло-арчак, которое бы раскладывалось в походное ложе… Ему, Чулбу-тойону, привольно жилось с монголами – людьми простыми и бесхитростными, не понимающими мелочной злобы заковыристых людей. Они судили людей по делам их. Чулбу-тойону нравилась монгольская легкость на подъем: сигнал – и они готовы в поход, а новый человек еще и подпругу-то подтянуть не успеет; нравилось то, как они ведут бой по договоренности: двигаться врозь – драться вместе, что требовало большой выучки и оборачивалось малыми потерями под дождем стрел; нравилось, что монгол, вскормленный на звериной охоте, и к войне относился со спокойной хладнокровностью и даже обыденно, как к охоте и добыче, и ни в коем случае не горячится. А плохому охотнику лучше дома сидеть. Но и женщины монголов ездили верхом и стреляли из луков на зависть иным неумехам. Чулбу-тойон сам видел, как монголы пьют кровь из рассеченных вен своих лошадей, если кончаются запасы еды, а потом перевязывают эти раны жильной ниткой; он ел хлеб, испеченный в подбрюшье обозного верблюда, закусывая им лакомую конину, если были убитые лошади.

Чулбу-тойону полюбилась служба на стороне монголов, здесь он по-новому открыл войну – она совпадала с его внутренним состоянием и была понятной ему. Хорошо, когда каждый нукер знает: им дорожат, а основной показатель успешного боя – малое число потерь. После боя все тойоны предстают перед своими начальниками и отчитываются за каждого потерянного воина, кто и почему погиб. Поэтому даже найманы, недавно вошедшие в боевые порядки монголов, перестают чувствовать себя чужаками. А потому, когда вместе со звуками утреннего барабана-накара к Чулбу-тойону прибыл молодец-вестовой с известием о вызове к Сиги-Кутуку, тойон не подумал ничего дурного: ему нечего было бояться и его внутренний человек спокойно принял вызов к Верховному судье.

Он прошел через очистительные огни туда, где его ждала горчащая от дыма костра встреча с прошлым.

– Какой ты имел чин у Тайан-хана? – спросил Сиги-Кутук, а грамотей, сидящий у огня, изготовился увековечить ответы тойона записью.

– Был тойоном-сюняем. Выше чинов не было.

– Какую должность занимал?

– Был помощником командующего войском, – нажимая на слово «был», отвечал Чулбу.

– Уточни: в чем помогал? Какие обязанности исполнял?

– Устраивал советы начальствующих. Следил за точным исполнением приказов высокого командования.

– А Джамуху часто видел?

– Не часто, но видеть приходилось. Тайан-хан мало кого слушал, но с Джамухой очень считался. Потому и другие тойоны спешили сблизиться с Джамухой. Хотя его никто не любил.

– Это твое наблюдение?

– Да. Не надо быть умным, как трехголовый змей, чтобы заметить это: в присутствии Джамухи все лебезили, а стоило тому отлучиться – начинали выбивать мозг из его косточек. Несчастный гур хан!

– Оставь свои чувства, Чулбу-тойон, – нестрого, впрочем, посоветовал судья. – Скажи лучше, чем можно объяснить особое отношение Тайан-хана к Джамухе?

Чулбу-тойон призадумался, глядя неподвижно на носки своих ичиг.

Никто не мешал ему думать, не торопил. Было слышно, как где-то пела женщина, брехали собаки, потрескивал жир в светильниках. И Чулбу-тойон, наконец, заговорил:

– Только один Джамуха мог обротать многочисленное сборище тех бродячих племен. Ему подчинялись беспрекословно, хоть и шептались за его спиной.

– Мы знаем, что Тайан-хан слыл суровым и грозным вождем мощного войска, которому не было равных в степи. А по твоим словам, он не надеялся на это войско! Из-за чего? Не из-за соперничества ли, внутренних интриг своих вождей?

– К сожалению, так.

– Почему же ты сожалеешь об этом? – насторожился Сиги-Кутук или просто решил припугнуть тойона, проверяя того на крепость духа.

Но Чулбу смог объясниться. Он сказал:

– Всегда жаль вождя, окруженного мелкими холуями. Они всегда что-то делят. Сначала и не поймешь, что именно: славу? богатство? власть? Потом понимаешь, что комар, насосавшийся крови, уже не видит опасно занесенной над ним руки; муха предпочтет погибнуть в меду, а властелин, окруживший себя льстивыми холуями, гибнет от лести: она выклевывает ему глаза, но открывает уши. Что случилось тогда? Кучулук зарвался, пытаясь одержать легкую победу и одному пить пьянящий напиток славы! Тогда Тайан-хан двинул вперед Джамуху, но Джамуха сослался на нехватку лошадей, а сам не захотел быть прикрытием для нукеров Тайан-хана и ушел от боя. Тут и выступил сам Тайан-хан, не желая допустить торжества Кучулука от легкой победы, не понимая, что торжество это нам тогда не грозило ни при какой расстановке. Они не предвидели мощь монгольского войска, и даже Джамуха был слеп!..

– По какой причине Джамуха ушел от столкновения с Чингисханом на стороне найманов?

– Этого я знать не могу. Когда Джамуха в ярости, он может пойти один против всех и никакое слово, никакая верность обычаям его не остановит. Значит, тогда он был спокоен и рассудил как мог, но по-своему…

Сиги-Кутук остался доволен ответами молодого тойона. Он ободряюще сказал:

– Ты мудр не по годам, Чулбу. Умеешь трезво и верно рассуждать. Это немало. Мы ценим искренность, честность и верность! Служи Чингисхану от души – и ты будешь замечен! Иди!

Шел седьмой и последний день следствия, решавшего судьбу Джамухи. Но Чулбу-тойон не знал этого: окрыленный словами Сиги-Кутука, приемного брата самого Чингисхана, он пустил коня, словно кречета, устремившегося к стае перелетных уток. Он недолго скакал степью, когда увидел человека, копающего землю. Любопытствуя, Чулбу-тойон приостановил бешеную скачку и направил коня к землекопу. Это был немолодой манзя. Он оперся о заступ, давая отдых усталой спине.

– Чем это ты занимаешься? – спросил Чулбу-тойон.

– Моя не понимай, – улыбаясь, ответил манзя. – Моя ходи-ходи. Понимай нет, – и поклонился Чулбу-тойону. Потом поклонился коню Чулбу-тойона.

Всадник спешился и подошел к яме, выкопанной манзей. Глиняная обмазка внутри ямы, циновки на ее дне напоминали внутренность сурта. Чулбу понял, что это погребальная яма, над которой вскоре вырастет курган, куда положат глиняную посуду с угольками и посмертные дары какому-то непростому воину, что яму эту обкурят дорогими благовониями, а в чашах-курильницах зажгут очистительный огонь. Ведь свою жизнь и жизнь своих предков кочевник представляет как длинный, до седьмого колена ряд людей, которые обитают среди богов. Чья кибитка будет уходить отсюда в небо?

– Кто будет здесь лежать? – спросил Чулбу-тойон манзю.

– Моя ходи-ходи… Не понимай… – кланялся гуттаперчевый китаец.

«А кто понимает?» – вскакивая в седло, думал воин. – И я не понимаю: для Джамухи ли эта кибитка? или для меня?»

* * *

Похоже, что-то изменилось в норове Аргаса, когда он вернулся домой, проехав в раздумьях более десяти кес. Малтанай встретила его и провела в урасу, натянутую из полос ткани по-походному. Дорогой он вдруг понял, что привык к молодой жене, и встревожился, когда вообразил вдруг ее, смертельно раненную копытом необъезженного жеребца, укушенную змеей, растерзанную волками, – потому и гнал коня. «Бедняжка Малтанай! За какие грехи ей, сироте, такая судьба? Ни матери, ни отца, муж Дармаа, хоть какой ни старый был – и тот погиб… И я старик, да еще и лютый! Кто она у меня: жена? служанка?»

Уж не шаман ли напустил эту жалость на Аргаса? или вступает он в новую пору своей жизни и сердце его готово к мирным трудам и утехам?..

Он украдкой, как юноша, в котором зреет мужчина, косился на Малтанай, когда она подавала ему еду, и какая-то забытая радость и покой созерцания подвластного ему мира трав, табунов, легконогих овец и кострового огня занимала его существо. В этот вечер ему не хотелось есть одному, но, даже слыша голос жены, разговаривающей со своим конем за стенкой сурта, он все не подзывал ее, а лег спать один, еще не веря в свое пробуждение иным человеком.

А утром, когда Малтанай развела костер, чтобы вскипятить воду для чая, он положил в кипяток кусок сушеного мяса.

– Схожу на рыбалку… – сказал он, увидев вопросительный взгляд жены. – Сказывали, что эти озера – истинное кочевье рыб! Проси духа воды – пусть позволит нам с тобой попытать счастья в рыбалке!..

И как ветром сдуло Малтанай – она бежала к озеру, счастливая первой мужниной просьбой.

– Тише! Ти-и-и-ше! – кричал он ей вслед. – Куда ж ты, сломя голову-то?

Он достал из пыльной кожаной сумки два хороших костяных крючка, которые были цельными, и один составной железный с бородкой на жале – все это, завернутое в тряпицу, он проверил и почистил. Для пахучести смазал маслом, привязал к лесе, витой из сухожилий сохатого, приладил грузила из камня с дырочкой. Потом пошел на озеро и терпеливо просидел там до предзакатной поры, будучи человеком упрямым. Однако рыба оказалась упрямей Аргаса – то срывалась с крючка, то безнаказанно лакомилась наживкой, то, дразня рыбака, взыгрывала над поверхностью розовеющей воды, охотясь на мошку. Но неудача не огорчила Аргаса, мурлыча что-то, он вернулся к вечеру домой и лишь у огня почувствовал, что продрог. Но как хорошо сиделось у огня новому старому человеку! Малтанай, чтоб не дать угаснуть огню, собирала в степи сухие кизяки, а он пил чай, обжигая нутро, и уже все более открыто смотрел на гибкую, сильную фигурку жены, на ее неустанные поклоны земле, на то, как она поправляет выпадающие из-под шапки пряди черных волос, впервые за полтора года чувствуя на себе его долгожданный взгляд – взгляд мужчины.

Ночью он лег с ней и по дыханию понял: не спит.

– Ничего не поймал, – сказал он, чтоб завязать разговор.

Она посоветовала:

– Нужно было грузила намазать пахучей смолой.

– Откуда тебе знать? – спросил Аргас несмышленую.

Она ответила:

– Если бы я была рыбой, то клюнула бы!

– Ух-се! – удивился он, и оба они рассмеялись. И таким легким, таким очистительным был этот смех.

– Сколько ж тебе лет, что ты такая глупая? – спросил жену Аргас.

– Осенью будет восемнадцать… – ответила она, растопыривая перед собой пятерню. – Время идет…

Аргас снова тихонько рассмеялся: ишь, время у нее идет! Послушайте, люди, а? У нее идет время!

– Чему ты? – спросила она с мягкой улыбкой, которая как бы светилась в темноте. – Ты умеешь смеяться… ничему?

– Я смеюсь оттого, что все хорошо… – отвечал правдиво Аргас. – Скажи, где твоя мать? Отец погиб на войне, Дармаа умер от ран. А где же твоя мать?

– Она погибла… Был сильный джут… Буран… Она замерзла в степи… Я с пятилетним братом жила у родственников. Потом кэрэитов завоевали ваши люди, и меня взял себе в жены Дармаа. Год жила с ним – и год он был в походе. Сейчас я твоя жена.

– А я не старый? – Аргаса будто кто за язык дернул, но Малтанай ответила спокойно:

– Ты сильный, – и Аргас, взволновавшись жалостью к ней, нежно тронул ее плечо, нюхая теплый завиток волос на затылке женщины.

После близости с ней он слышал, как бухает в груди еще мощное сердце, как всплескивает крупная рыба на притихшем озере, как гомонят в камышах утки, и не слышал далекого боя боевых барабанов, сопровождающих на казнь Джамуху; он не видел, как Джамуха целовал икону в руках несторианского священника, как несли казненного бескровно гур хана шесть турхатов на белой кошме и надевали на остывшую голову ханскую шапку…

Аргас спал сном счастливого человека, чья жизнь и старость оказались обогреты солнцем любви и серебряно-лунным отсветом почета… Он спал потому, что Сиги-Кутук не стал звать его на казнь Джамухи, где собралось все войско, считая его старым и заслужившим отдых аксакалом… Пусть будет так.

Глава двенадцатая

Противостояние

Как дойдешь до вражьего стана, смело выступай против войны, воздавай хвалу миру во всем мире.

Найди тех, у кого горе, и жалостью к жертвам обнажай их кровоточащие раны. Пусть все с ненавистью восстанут против войны, пусть все восславляют мир, дружбу и добрососедство.

Приписывай темные помыслы их правителям, пускай о них злобные слухи. Пусть подданные ненавидят своих правителей, а оскорбленные правители отвернутся от своих подданных.

Сей вражду между северными и южными, восточными и западными, пусть будут распри между родами и улусами.

Пусть молодые воины будут подвержены тоске и печали. Пусть душераздирающие песни пустят глубокие корни в их душах. Пусть одолевают сомнения и неопределенность.

Пусть никто не знает пути к спасению.

Пусть все стремятся к разрушительным путям.

Наставление лазутчику древних правителей

После блестящей победы над Тайан-ханом и найманами всякий глава даже захудалого племени, желавший носить на плечах голову, а на голове – ханскую шапку, стал призывать Чингисхана на курултай. Однако даже шапка Чингисхана могла облысеть от невыносимых мелочей, которыми наполнилась голова ее владельца, возьмись он разъезжать с курултая на курултай. И хан обычно отправлял на эти события кого-нибудь из своих великих тойонов, соблюдая видимость интереса к возне племен и вежливость, к которой, как он считал, понуждало само новое положение его народа в степи.

Но от Алахыс-Хоро-Тэгина, главы онгутов, прибыло три подряд приглашения, весьма туманных по смыслу. Чингисхан понял, что тот пытается предупредить его о чем-то чрезвычайно опасном и важном, но боится передавать сообщение открыто. Эту южную кость монголов, что занимала пространство от Байхала до Великой китайской стены, китайцы называли «белыми татарами». Онгуты некогда имели обязанностью пасти цзиньские табуны, однако пастух быстрее становится воином, чем воин – пастухом, а степь бесконечно воевала, племена грызлись меж собой и принимали чью-либо сторону. Два года назад Тайан-хан отправил послов к Алахыс-Хоро-Тэгину, государю онгутов, с предложением заключить военный союз против Чингисхана, но уже тогда мало кто верил в сомнительное счастье вождя найманов.

«Говорят, что в этих пределах явился выдающий себя за нового царя по имени Чингисхан. Мы знаем только точно, что на небе есть двое: солнце и луна, но каким образом будут два государя царствовать на этой земле? – вопрошал Тайан-хан, обращаясь с посланием к властелину онгутов. – Будь ты правою рукой моею и помоги мне войском, чтобы мы могли взять колчан Чингисхана, его ханство…»

Тогда восходящая звезда монгольского хана светила Алахыс-Хоро-Тэгину гораздо более соблазнительным огнем, чем огонь в походных кострах Тайан-хана, и он донес замыслы последнего до сведения монгольского владыки. И теперь, веря своему доброжелателю, Чингисхан в окружении турхатов отправился в путь, памятуя об участии Алахыса в разгроме найманов. Но привычка к осторожности, воспитанная с молоком матери, побудила его незаметно пустить стороной три мэгэна своих нукеров. Так они шли порознь, чтоб не привлечь любопытства ни пастуха, ни купца, ни малого дитя, держащегося за подол старухи. Облаченный в боевые доспехи порученец поскакал в западные степи, где на ранней весенней зелени откармливались табуны двух тумэнов, способных вмиг оседлать своих свежих коней, сняться и двигаться в сторону тех же онгутов.

Без шума и пышных церемоний принял Тэмучина хан Алахыс. Сразу приступил к сути дела. А получалось так, что западные соседи – тангуты, по слухам, начали подготовку к военному походу и поход этот известно против кого. Удалось узнать и мотивы этого намерения: «…если сегодня не усмирим Тэмучина и его псов, вскормленных человеческим мясом, если не рассечем их медные лбы, не вырвем шилообразные языки и железные сердца, то придет конец нашей свободе, все превратимся в его челядь. Нужно объединиться и напасть на них врасплох! Они разбегутся на десять сторон! Нельзя упускать победы из рук! Пусть поможет нам Бог…»

– Это Лунг-Судургу старается? – догадался Тэмучин. – Всякое старание да будет вознаграждено! А ты почему не с ним, Алахыс?

Алахыс жевал кончик уса, что говорило о крайней его возбужденности и беспокойстве. А скрывать ему было нечего: слишком уж бурно шел передел Степи и ее людей. Нужно было принимать сторону здравомыслия. Алахыс был не глуп, когда выбрал союзником Тэмучина. Не совершил он глупости и в этот вечер, говоря искренне то, что думал:

– Лунг-Судургу обошел меня своим посланием, хан. Я вижу за этим справедливое недоверие ко мне, и первое, что он сделает, – нападет на нас, онгутов! Разве ты не так думаешь?

Тэмучин поощрительно кивал: это очевидно. Мысли его уже заострились и изготовились к вожделенному бою, и он уже слушал собеседника вполуха, пока не вспыхнул весельем взгляд, осмысленный каким-то важным решением.

– …Я с трудом удерживаю согласие между племенами своего народа: бесполезные споры стали любимой потехой моих людишек! Скорей успокоятся ослы, связанные хвостами и гонимые в разные стороны, чем два наших заядлых спорщика поймут: чего же они хотят? И у каждого – своя правда! Как мы будем воевать с тангутами, если они навалятся? Путь к спасению один: союз с тобой. Я дал тебе слово – отдал тебе голову. Назад она не прирастет! – говорил Алахыс, играя темляком сабли, сработанной китайскими мастерами. – Горе вождю, который в смутное время правит разнородным и обольщенным гордыней народом.

– Они уже забыли, что ты спас их от найманов, когда заключил союз со мной?..

– Ты ведь знаешь: людская память – дырявое сито… Многие – за союз с тангутами! Спорят, хватаются за сабли, забывают, что тот, кто достал саблю из ножен больше, чем на треть, обязан пустить ее в дело! Так скоро дойдет и до кровопускания!

– Кто хочет во имя неведомого лучшего промотать привычное хорошее, тот всегда получает лишь кости обглоданные и лохмотья драные, – усмехнулся Тэмучин, поблескивая глазами и поерзывая от нетерпения: он быстро постигал суть и все в нем требовало поступка. – Ты ведь пригласил на курултай Лунг-Судургу? Мне хочется почитать на этом лице знаки его хитромудрой судьбы!

Оба хана посмеялись от души.

– Лунг-Судургу должен вот-вот приехать! Конечно же, я пригласил этого лиса, чтобы показать ему: я его будто бы не опасаюсь, – все еще улыбаясь, сказал Алахыс. – Мне с тобой ничего не страшно, Тэмучин…

«Такое мог сказать лишь очень доверяющий мне человек», – подумал Тэмучин. – Такой, кто не боится сознаться в слабости…»

«Я не прошу мне верить… – говорил ясный взгляд Алахыса. – Время и дело – они все расставят как надо…»

* * *

И вот два вождя – Лунг-Судургу и Чингисхан, которым ближайшее время сулило смертельную схватку, сели рядом на один белый войлок. Оба они понимали свое грядущее противостояние, но беседовали спокойно и миролюбиво, боясь неверным словом повредить тонкую ткань многовековых обычаев: оба они были гостями в сурте Алахыс-Хоро-Тэгина. Как бы из соображений вежливости Лунг-Судургу поинтересовался нынешним положением найманов, подробностями гибели Тайан-хана, тем, какая участь ждала бы его среди монгольского народа, будь он сегодня жив.

Тэмучин ответил как есть: найманы остались жить своим укладом и на своих землях, а Тайан-хан, если бы его участь была иной и он не покинул срединный мир, остался бы правителем найманов. Но его улус стал бы частью большого ила.

Коричневые в крапинку собачьи глаза Лунг-Судургу, когда он забывал следить за их выражением, смотрели на собеседника хитро, словно говорили: ври-ври… Все врут, и ты ври… Ври и дай соврать другому, раз уж такая у нас игра… И все же его смутило то, что услышанное из первых уст точь-в-точь совпадало со слухами, рыскающими по степи. Так что же это: правда или красивая байка, изготовленная и распространяемая самими же монголами?

Тэмучин забавлялся с ним, ни единой гримасой не выдавая свое-го веселья: лицо его было торжественно-печальным и озабоченным.

– Что слышно о Джамухе? – спросил Лунг-Судургу.

– За два дня до моего приезда сюда Джамуху сдали моему мэгэну, стоящему на южной границе…

– Как?! Кто?! – в знак искреннего удивления Лунг-Судургу прижал правую руку к сердцу. – Вот это новость!

Тэмучин пояснил хладнокровно:

– Его сдали свои же предатели-турхаты.

Алахыс сидел, смиренно опустив глаза, и только рука, потирающая руку, могла выдать его волнение, которое, впрочем, и не нужно было скрывать.

– О, небо! – сокрушался Лунг-Судургу, постукивая себя кулаком о колено и поцокивая языком: – И я когда-то встречался с Джамухой на курултае у найманов! Могу сказать: великого ума человек!

Алахыс счел нужным сказать:

– Ум может вознести человека, как беркут ягненка, высоко-высоко, а потом сбросить вниз! Джамуха – сухой хворост вблизи костра: дунет ветер посильней – он и вспыхнет. А красным словом он может из песка пустыни веревки вить – это да… Ты бы доверился ему? – обратился он к хану тангутов.

Тот ответил без раздумий:

– О да! Если бы его стреножить! – уже хотел засмеяться своей шутке, когда Тэмучин продолжил:

– Я приказал снести головы его турхатам. Они осмелились поднять руку на собственного гур хана. Им не надо жить больше…

– Ух-се! – сглотнул слюну Лунг-Судургу и поджал губы стремечком. – Это не совсем правильно: кто же станет приводить к тебе твоих врагов? Враг должен быть наказан сильным властелином!.. А? – и он обернулся к Алахысу, но тот повернул лицо к огню очага и сказал:

– Вождь, возносящий предателей, – сам будет предан…

Казалось, что Лунг-Судургу утратил всю свою многозначительность и чинность, его глаза заметались словно черные мышата, свалившиеся в яму.

– А как же ты обойдешься с самим гур ханом? – не удержался он от любопытства. – Его ты не числишь среди предателей, Тэмучин?

– Он слишком простосердечен для того, чтобы быть предателем, – как нечто само собой разумеющееся и известное всем ответил Тэмучин. Потом сделал паузу и в упор глянул в глаза Лунг-Судургу. – А я слишком хорошо и очень давно знаю гур хана Джамуху… Если бы я не верил ему, то не верил бы и себе… Утолено твое любопытство, хан?

– Ты предложил ему мир и… должность? – уже не стеснялся столь бурно проявляемого желания знать Лунг-Судургу. – Если так, то, уверяю, м-м… это опасно… м-м…

– Не опасней, чем жить на земле. Джамуха прямодушен, чист и правдив – что же в этом опасного? Для кого он опасен? Вот и твое имя – Судургу – означает «простой», «бесхитростный». И я думаю, что ты достоин этого имени. Или я ошибаюсь?..

Лунг-Судургу опомнился и словно бы свернулся в клубок, как ласковая собачка у ног хозяина.

– Я надеюсь, что ты не ошибаешься! – улыбнувшись, ответил он.

А Тэмучин, приструнив его, продолжал:

– Ваше, тангутов, отличие от нас, монголов, и от онгутов в том, что веками вы живете оседло и выращиваете свои хлеб да капусту. Ваши горы Аласа известны богатой пушниной и дичью. Но вдруг – засуха, наводнение или какая беда земная – что тогда? Вы ведь не можете сняться и уйти кочевой тропой. Почему вы крюками вцепились в гору, которая тоже может оскудеть живностью, и почему вы ставите свой скарб… м-м… – он тоже споткнулся, как недавно Лунг-Судургу, ища нужное слово, – выше такой простой вещи, как честь? Вот что страшно потерять, на мой взгляд! Честь!

Лунг-Судургу пропустил оскорбление мимо ушей либо не заметил его, спеша выказать ум и здравомыслие:

– Ничего не растет и не приумножается, если к нему не приложит свои руки человек: чем больше орошаешь поля и унавоживаешь землю, тем больше пожнешь плодов своего труда! Следим, чтоб скот посевы не вытоптал… Точно так же и нашу гору Аласа бережем, а как вы думаете! Когда наступает пора размножения живности – ни один охотник не должен к ней приближаться под страхом наказания!

– И подчиняются? – язвительно спросил Алахыс.

– Кто ж сам себе враг? – обтекаемо ответил Лунг-Судургу. – А осенью – иди, охоться! Не-э-э-т! Оседлая жизнь – это лучше, чем кочевать всю жизнь… Кочевник ничего не наживет.

Чингисхан презирал оседлые народы. Ему были отвратительны их привязанность к хламу, к тому, что они считали богатством, их песья привычка вилять хвостами перед сильным и облаивать слабых, их не подкрепленные делами и поступками словеса, посеянные по дороге к власти, которые восходят изменой, предательством, отказом от своих слов, сказанных ранее… Кочевник же все самое дорогое носит в душе, жизнь его полна опасностей, преодоления, бессребреничества – ради чего он, кочевник, станет кривить совестью?

Но, не желая спорить с нечистым человеком, Тэмучин сказал:

– Кто знает? Таким, как мы, так нет ничего лучше, чем привычная кочевая жизнь… Иного мы даже не можем себе представить.

И Лунг-Судургу торжествующе развел руками: что, мол, с вами, недоумками, поделаешь?

«Рабы… Я уничтожу вас, пачкающих землю… – провожая Лунг-Судургу и его свиту, думал Тэмучин. – Рабы тепла… Рабы вещей… Рабы страха за свою мошну… Всякий раб изначально лжив и продажен, как ты, Лунг-Судургу, и убивать вас надо как животных: не перерезая горло, а распарывая брюхо».

* * *

Хоть и не считался Алахыс-Хоро-Тэгин сильным вождем, влияющим на жизнь Степи, но то, как он наладил разведку, вызывало восторг и уважение Тэмучина. Потому, когда уехали тангуты, ханы вызвали разведчиков и выяснили, что у тангутов уже вовсю развернута подготовка к войне: в ближних, граничащих с онгутами горах, скопилось невиданное войско, а еще несколько дней назад там гнездились непуганые птицы – улары и фазаны. Разведчики сказывали, что караваны навьюченных верблюдов беспрерывной вереницей тянутся к приграничным ущельям.

Разве этого недостаточно, чтоб понять общий замысел врага?

– Твои тревоги не были напрасными, друг-догор. Они устроили большой военный сбор и готовы выступить на меня…

– Так и на меня тоже! – напоминал тревожно Алахыс, словно боясь, что Тэмучин вдруг позабыл об их союзничестве. – Куда же нам бежать? Стоит мне пуститься в бега, как мои люди тут же разбредутся по степи… Или перебегут к тангутам! Давай строить оборону здесь!

Однако Тэмучин высказал уже принятое им решение.

– Я поступлю с ними так, как поступил некогда с найманами: я не стану дожидаться их выступления, а сам нападу на них. Пока их корова телится, наш теленок бычком станет. Скажи, какая их часть выступает на конях? – спросил он одного из разведчиков.

– Одна пятая часть, – уверенно ответил тот.

«Это хорошо… – подумал Тэмучин. – А у найманов было две пятых части…» Он спросил:

– Как выглядит их пешее войско?

– Их много больше, чем нас. Они покрыты щитами, как черепахи, и щетинятся копьями, как дикобразы! Если станут стеной, то ее и бревнами не прошибить, что говорить о простых стрелах?

«А это не твоего ума дело, мальчик… Нашим лукам нет равных в дальнобойности, а если еще и хороший попутный ветер да стрелять сверху вниз, то по два-три человека на одном вертеле будут запекаться!» – знал Тэмучин и снова спрашивал:

– Значит, их строй войска подобен китайскому?

– Да, мой хан!

– А ты был в их стране? Если был, расскажи, что они за люди?

– Народ молится разным Богам Тэнгри – Отцу, Мухаммеду, Будде. Есть и христиане… Скажу вам еще, что когда мертвого несут из дома туда, где его станут сжигать, то по дороге родные его строят деревянный дом, покрывают тот дом шелковыми и золотыми тканями и несут мертвецу архи и еду – чтоб и на том свете мертвецу были почет и уважение… – сбивчиво рассказывал разведчик, пораженный увиденным. – А иной раз покойника не сжигают и держат в доме то неделю, то месяц, а то и полгода, и пока колдун не скажет, что можно сжигать… все лежит он в ящике из досок толщиною в ладонь и даже не воняет под тряпками, которые пропитаны какими-то благовониями…

– Перестань, а? – жалобно попросил разведчика Алахыс. – Этот покойник имеет отношение к завтрашней войне?.. Как бы нам самим покойниками не стать и не завонять на радость стервятникам!..

Тэмучин, успокаивая их, засмеялся и сказал:

– Эх, Алахыс, добрый мой друг! Не сей-ка ты панику! Тангуты – богатейшее племя: знаешь, сколько ушей и глаз следят за нами? Потому даже тебе пока я не скажу о своем плане, но прошу верить мне: мы их повернем, рассеем и покараем за подлость! – И махнул разведчику: – Иди, друг. Ты хорошо знаешь свое дело… Я тебя не забуду!

Алахыс молча следил за Тэмучином настороженными, ждущими глазами. А Тэмучин уже тосковал по своим тойонам, по ставке, где каждое утро начинается мысленным озарением, где каждый вдохновенно ищет какой-нибудь новый военный маневр и жаждет применить его в деле.

– Ты не доверяешь мне? – спросил наконец Алахыс.

– Я не доверяю своих замыслов даже горному валуну, пока не придет время… Вот если бы можно было вызвать сюда моих тойонов! Но если они сразу все поднимутся в путь, то разведчики тангутов заподозрят, что планы их военачальников открыты! Давай-ка придумаем хорошую уловку, Алахыс, чтобы их завидущие глаза видели только то, что мы им покажем…

– Покажем, – повторил Алахыс за Тэмучином, но все выражение его лица и движения глаз на этом лице говорили о сильном беспокойстве, о горячечном пребывании мыслей и гнетущей раздвоенности между желаемым и действительным.

Тэмучина бодрило и веселило чтение мыслей Алахыса. Он с отчетливостью представлял себе расстановку своих сил и сожалел, что не взял сюда с собой Джамуху. Поток мыслей и образов уносил в опасное будущее, но картин мира он не видел: всадники, сабли и стрелы, огни и пожары, кровь и страх, наполнявший глаза многочисленных врагов, – вот череда бесплотного, неощутимого пока еще обозначения его жизни. «Передовые отряды составлю из татар… Они умеют воевать!» – подумал он, удивляясь утренней ясности мысли. – От них исходит столько бешеной энергии, что они на кого угодно наведут страху!» – И Тэмучин отхлебнул архи из тонкостенной чашки китайского фарфора, которым богаты онгуты, любящие и шелк, и серебро, но не любящие долгого, терпеливого ратного борения. «Оседлые думают, что им может принадлежать весь скарб мира – пусть заблуждаются… Нам же ничего не принадлежит, кроме оружия, нам полагается умереть на войне, но лишь кочевым на самом деле принадлежит сам мир, ибо мы берем от него лишь то, что нам необходимо для доброго кочевья. Берем, когда хотим, потому что у нас не ржавеет оружие…»

Возможно, Тэмучин еще не знал силы вещей.

* * *

На пятый день после хитроумного курултая Тэмучин получил из ставки весть о решении суда казнить Джамуху. Боорчу, который примчал ее, упирал на самоличную просьбу андая о бескровной казни и ни в какую не говорил вразумительно о том, можно ли было избежать казни.

– Так решил Верховный суд… – мямлил он. – А мое дело какое? Мое дело передать тебе как есть!.. Об остальном и знать не знаю и ведать не ведаю… Я не судья какой – я воин. Тебе ли не знать, мой хан?..

Только тогда понял Тэмучин, что потерял единственного равного себе, в соперничестве с которым мужал и оттачивал клинок воли, приобретал гибкость разума. Зачем Господь Бог-Отец столкнул потоки двух сильных судеб? или это человеческий злой умысел, но бремя печали согнуло Тэмучина: он с хриплым стоном уронил голову в жесткие ладони рук – о силы небесные! О коварство судьбы! О безмозглые люди! О беспомощность властелина пред своими же законами… Сейчас, когда новый ил начинает обретать стержень, хану нельзя влиять на ход судебного решения – оно справедливо потому, что законно… Что же делать для спасения андая? Вызвать сюда Сиги-Кутука, а его подручного, старика Джаргытая, срочно отправить к подошве горы Тимирдэх – Железной, на поиски серебряной и железной руд? Надо разъединить сочленения судебного зверя, распустить карателей до времени, а народ отвлечется на будущую войну с тангутами.

Принятое решение облегчило душу хана слезинкой, что ударилась о подножный войлок словно капля расплавленного серебра.

* * *

В ставку спешно поскакали турхаты Тэмучина с его приказом, но ни один из троих порученцев не знал приказа полностью. Они выехали с отставанием в полдня один от другого: первому велено было передать начало, второму – продолжение, третьему – окончание этого приказа. А заключался он в том, что хан требовал в дополнение сил еще два тумэна в полном снаряжении и знал, что Мухулай с тойонами сумеют распорядиться так тихо, как требует того военная хитрость.

Из молодых командиров хан позвал Джэбэ и Сюбетея, а конюший Бэлгитэй погонит со своими конюхами и пастухами многоглавые и сытые табуны разномастных лошадей в западные степи к назначенному месту и обговоренному сроку. Времени пока с запасом, и оттуда лошадей без лишнего шума и сорочьего стрекота доставят сюда.

Через десять дней все четыре боевых тумэна соберутся здесь в кулак, и кулак этот станет способен разметать врага стремительными ударами. Главное – сохранить в тайне этот замысел, и военная удача окажется впереди войска на белом иноходце-скакуне.

В один из дней Алахыс пригласил Тэмучина на сбор всех вождей племени онгутов. Вид у Алахыса был отнюдь не внушающим бодрость духа, напротив.

– Похоже, что блоха запрыгнула к тебе в ухо… – заметил Тэмучин. – А может быть, твоя любимая кобылица родила верблюжонка о двух головах и безгорбого? Что с тобой? – спросил он, доверительно положив руку на покатое плечо страдальца Алахыса. Того прорвало:

– Хан, мне совестно перед тобой! Я построил особый сурт для сугуланов-советов, я думал о великом! Но посмотри на их верблюжьи морды, послушай их бабьи пересуды, узнай их рыбью безмозглость и ослиное упрямство! – Голос Алахыса уходил то в тигриный рык, то в свадебный стон медведицы, то срывался на балабаний клекот. – Они же все умники, каждый тянет воз в свою сторону, рвет постромки на себя – о безмозглые козлы! о пыль за арбой Господа Бога! О…

– Чья вина? – сказал Тэмучин и дернул на себя кушак Алахыса, дабы отвлечь его от пустых излияний. – Как можно поносить такой бранью кровных своих, а? Ты вождь – они твое стадо. Пошли разберемся…

«Знакомо… – думал он по пути к сурту, где их ждали тойоны онгутов. – Все это и со мной было». Но уже в который раз убедился, что и привычное имеет новизну, когда, не выдержав гвалта и бестолковщины, тихонько сбежал со сбора с единственным желанием положить голову на подушку, которая набита травами, – их собирала Ожулун, они снимали морок и усталость.

А было так.

Сначала, как и подобает людям, когда им грозит опасность нападения врага, все решили обдумать пути ее отражения и пути к победе. Но ежеминутно вспыхивающие споры, когда спорщики готовы вцепиться один другому в бороды, когда взоры их способны воспламенить войлок, а брызги слюны кажутся ядовитыми, вели в никуда.

– Где нам осилить тангутов? – ревел тойон в сурочьем треухе и с сурочьей же дремой в глазах. – Они нам, как паутам, соломинки в задницы-то повставляют и далеко не улетишь!..

Толстомордый, весь набыченный старик, словно готовый боднуть подремывающего сурка, размахивал камчой у самого его лица и фистулил:

– А мы-то, а мы-то тут при каких казанах с похлебкой, а? Прицепились к длинному хвосту монголов и дали им обротать себя! А виной тому – Алахыс и больше никто! Правильно я говорю-у-у-у?

– У-у-у-у! – эхом отвечал сбор единоплеменников.

– Если бы он послушался нас и примкнул к найманам – не было бы войны-ы-ы!

– Ы-ы-ы-ы!

– Ты-то, ничтожество, кем себя возомнил? – обратился к Алахысу толстяк. – Разве ты не потомок худого хоринского рода, который веками жрал непотребное бегающее и плавающее? Теперь ты затеялся наше добро по ветру пустить – так?! А мы не монголы-перекати-поле – мы великие онгуты и в пасть к тигру тангутскому мы не пойдем!

– Ом-м-м-м! – гудело в голове Тэмучина, когда он через потайной выход в стене сурта выскочил на свежий вечерний воздух. «Вон ка-а-ак…» – гудело в вечернем воздухе, когда он шел по бережку стремительной узкой речки. «Как же бесхитростны и открыты мои люди, если сравнивать с этими!» И от мысли о том, что через несколько дней они будут готовы принять и выполнить любой приказ своего хана, он ощутил в душе веселое спокойствие.

Стоя на берегу, он кидал в стремительную воду гладкие окатыши. Сквозь шум текущей воды был слышен звук каждого падающего в нее камня. Вода – время… Человек – окатыш… Бог управляется с ними по желанию своему вышнему. «Чего он хочет от меня?» – мысленно спросил Тэмучин и не захотел думать дальше потому, что устал… Устал и не заметил, как подошел Алахыс, присел на корточки. Не сразу Тэмучин спросил:

– Как можно сносить такие слова? Ведь они избирали тебя главенствовать!

Алахыс посопел, думая над ответом.

– Судьба заставляет человека привыкнуть к чему угодно… Они, к сожалению, такие… А иного народа у меня нет… Что может заставить их одуматься?

– Война, – сказал Тэмучин. – Монголы сговорчивы и обучены послушанию не потому, что умней онгутов или найманов, а потому что больше лишений выпало им. Больше нужды и унижений… Вы, онгуты, долгое время жили возле торгового пути, по которому на запад и восток купцы везли и везли дорогой китайский шелк… Вы веками не знали голода и войн… Люди, привыкшие к безоблачному небу, сердятся на редкую каплю дождя, если она попадает им за шиворот… Они сердятся на солнце, дающее жизнь всему живому, когда оно слепит им глаза… Они мнят себя равными всемогущему Богу и порастают заносчивостью и чванливостью, как лежачий камень порастает мхом… А на что годны они в бою, если их мысли заняты лишь заботой о своем скарбе и о захвате чужого имущества, посмотрим, Алахыс… Война очистит твой народ, хан…

Алахыс согласно кивал, но лицо его, едва различимое в темноте, было еще темнее, он не чувствовал за собой властной силы.

* * *

Хоронясь днями в степных ложбинах и лесных зарослях, а ночами под прикрытием тьмы, четыре тумэна Тэмучина собрались в условленном месте. Разведчики Алахыса принесли весть о том, что тангуты начали посевную и ни о чем не подозревают. И ждать, пока они прозреют, ни к чему: нужно начинать военное наступление, сеять дождь стрел с небес и сажать лес пик на земле. Давно оседлый народ и забывший ратную страду подвержен быстрой панике – он побежит, трусливо потряхивая жирными курдюками.

Тэмучин уловил, что онгутские тойоны избегают его, однако это посчитал мелким и незначительным перед лицом большого дела. Он собрал людей, которые хорошо знакомы с землей Хосун, населенной тангутами, и они соорудили из камней и песка маленькое ее подобие, состоящее из больших и малых речек, степи с ее впадинами, с горами и перевалами. Они обозначили речные броды, природные укрытия и боевые укрепления. Они дали представление о расстояниях и приметных местах, разделенных этими расстояниями в кесах. Только после этого Тэмучин собрал своих военачальников, заранее зная, что им скажет. А скажет он о том, что решил начать войну. Скажет, что по предупреждению людей, неустанно желающих монголам добра и связывающих жизнь своих племен и народов с монгольским блистательным будущим, далеких от монголов по расстояниям и по родству, но близких по устремлениям, произвел разведку. Разведка выяснила, что вождь земли хосунской Лунг-Судургу, встревоженный тем, что, вчера еще голопузые, монголы сегодня набирают силу, разослал гонцов к джирдженам, уйгурам, кыргызам, китайцам, хоро-туматам с тем, чтобы объединить их в военный союз против монголов.

Он скажет, что решил не дожидаться их усиления, а напасть на народ Лунг-Судургу внезапно, хотя до сей поры ни на кого не нападал первым. Мы победим, скажет он, но бойтесь оставлять после себя семя вражды и гнева, нам еще не раз предстоит вернуться сюда, на землю, которая станет нашей. Нашими должны стать и люди этой земли. Равными нам, а не черными рабами. А потому обходите стороной каждый клочок земли, засеянный ими, лошадей пасите вблизи водоемов. Малочисленные войска тангутов рассеивайте, но не преследуйте: пусть бегут к своим и множат панические слухи. Большое войско, скажет Тэмучин, стремитесь окружить на открытом месте и также рассеять и обратить в отступ или бегство. Остерегайтесь потерь в своих рядах – нас мало, но мы имеем поводья за спиной сынов солнечных Айыы, и мы претворяем на земле волю Божью. Он наблюдает за нами, он охранит нас и умножит наши силы…

Так он и сказал на военном совете.

* * *

На заре следующего дня монголы ударили по земле хосунской разом в нескольких направлениях.

Как целеустремленные путники, как слепни, загоняющие в болотную трясину крупного зверя, держась прямо намеченного пути и стремясь только вперед, многие боевые мэгэны уже вечером исполнили задачу. Оставшиеся же бились всю ночь и к следующему, столь же неуклонному восходу солнца, подтянулись.

Суровость битв и слаженность невесть откуда обрушившихся на тангутов воинов вызвали в них, отвыкших от баталий, неудержимую панику. Однако и они смогли бы подняться до сопротивления и отвержения себя, если б их жилища подверглись грабежам, а женщины – насилиям. Обескураживало отсутствие оного. Казалось, что воинам монголов нет нужды в грабежах, а их спокойствие и непроницаемость лиц, видимость, что они не воюют, а опасно путешествуют, делали их еще более грозными и неуязвимыми в глазах тангутов. Словно стая волков с домашними псами расправлялись монголы с крупными соединениями провозглашенного «непобедимым» тангутского войска, как уверенный ветер сметали разрозненные части его.

Пешие ратники тангутов при стычке с нападающими сразу же сбивались в плотные монолитные ряды, занимали круговую оборону, щетинясь опасными иглами копий из-за стены щитов. Но монголы не ярились, не пытались проломить стену лбами, а кружились вокруг вороньем, и пущенные мощной тетивой лука то одна, то другая бронебойная стрела-ангабыл выбивали из рядов тангутов беспомощно вопящих и пришпиленных к собственным скорлупкам щитов ратников. Хрипели и тужились другие, кого внезапно опоясывал аркан-маут, вброшенный в круг, и кто еще не понимал, какая сила влечет его из этого круга к полону или погибели. И если у многоногого войска есть общая душа, то паника проникала до самых ее глубин: не понимая, что происходит, передние из тангутов начинали пятиться и теснить людей внутри круга, смешиваться с ними, ломая боевые порядки, а монголы, хищно кружившие на неуязвимом отдалении, расступались. Они нарочно давали пути к отступлению, но, чтобы понять это, нужно было находиться вне боя и вне, может быть, времени. И люди в силу присущего им жизнелюбия устремлялись в эти проходы, как пар из кипящего котла прет в любое отверстие.

Монголы истребляли бегущих с поля боя, а сдающихся забирали в плен. У тех, кто не оказывал сопротивления, забирали только тягло – верблюдов да боевых коней, а стада испуганных коров и отары ко всему равнодушных овец оставляли нетронутыми. Коней и верблюдов пленные гнали на восток под немногочисленной охраной.

Но жителей «злых» поселений изгоняли из жилищ, забирали имущество, вьючили на их же верблюдов – и караваны с трофеями тянулись в восточные степи.

Лунг-Судургу в бессилии велел отрубить головы семидесяти семи высшим военачальникам. Он не мог бестрепетно снести позора от поражения своего многократно превосходящего монголов войска. Но это его бездумное и жестокое решение еще более потрясло тангутское войско, оно уронило и без того низкий боевой дух его. Ведь умные люди, которые есть в любом народе, понимали, что самые кровопролитные битвы еще впереди, ведь основное войско, схоронившееся и сохранившееся за каменными оградами крепостных укреплений, оставалось почти что в целости.

Лунг-Судургу понимал, что боеспособность подчиненных низка, что они чувствуют себя в растерянности, когда кому-то из воинов не хватает в походе привычной в быту безделушки, и отвыкшие от походных лишений люди становились капризны, как китайские барышни. Но он надеялся, что сухая ветвь оживет, если ее полить свежей кровью. Он собрал у подошвы горы Аласа войско в пять конных мэгэнов и двинул его встречь монголов. Но те были спокойны, как гора Аласа, с разницей в том, что гора не расступалась, а монголы – да, расступались в стороны, уклонялись от столкновений и не принимали боя лоб в лоб. После каждого подобного маневра они оказывались на возвышенности, а тангуты – в низине, и каждый раз на упрямцев, утративших семьдесят семь военачальников, сверху лил дождь стрел. Своими маневрами монголы разъярили баловней оседлости: три дня изнуряли те себя безуспешной погоней и опустошающими ряды стычками. Лошади тангутов стали падать от изнурения, тогда как их противник имел на каждого по несколько сменных, заводных.

Это был неминуемый конец. Остатки полуистребленного тангутского войска вынуждены были сдаться на милость врагу.

Лунг-Судургу со своей ставкой отступил к горе Аласа, где было множество оврагов и пещер, куда, как он полагал, монголы не пойдут. Монголы и впрямь не стали его преследовать, а осадили знаменитую своей неприступностью крепость Лигили с помощью наконец-то подоспевших онгутов Алахыса, многим из которых уже стала нравиться война и сами монголы. В запальчивости они кинулись штурмовать Лигили, но тангутские воины из крепости остудили многие горячие онгутские головы.

Тэмучин остановил этот нелепый и неподготовленный штурм. Он объехал вокруг стен Лигили протяженностью едва ли не в кес, но нигде не приметил слабого места. Он был подавлен, зная от купцов, что во всех великих странах строятся крепости и придумываются хитрые орудия для их взятия и сокрушения. Почему же он, Тэмучин, чувствует себя слабым и неразумным ребенком перед этой надменной мощью крепостных укреплений? Говорят, что у Алтан-хана немало хитрых орудий, что могут метать камни и огонь через крепостные стены. Копьями и пальмами тут не повоюешь.

Тэмучин несколько дней наблюдал, не скрываясь, но на расстоянии чуть больше полета самой сильной стрелы, за тем, как через железные ворота крепости выезжает сторожевой отряд на объезд крепости. Ворота наглухо замыкались за спиной последнего всадника и мгновенно распахивались навстречу возвращающимся из дозора. Охотничье чутье подсказывало хану, что слабина в поведении жертвы нащупывается. Можно было подумать и о приманке. Хан повелел своим людям не нападать на тангутов, а отступать при виде дозорного отряда, что несказанно удивило осажденных: будто бы непобедимые монголы каждый раз при появлении врага давали деру на своих мохнатых конягах. Однако неосознанная боязнь какое-то время удерживала тангутов от преследования пришельцев и понуждала их возвращаться в надежную крепость. Но азарт погони все же сказался, и крупный отряд дозорных влетел в железные клещи монголов. Многие пали под беспощадной прицельной лавиной смертоносно жалящих стрел, а еще большая часть сдалась.

Не теряя времени, монгольские воины переоделись в доспехи тангутов и, сверкая на солнце тангутскими доспехами и щитами, поскакали во весь опор в сторону крепости. Как охотничья свора летели за ними несколько монгольских мэгэнов и покусывали преследуемых за пятки, исполняя задумку Тэмучина. Стража еще издали увидела, что за спасительные стены мчится всего лишь треть дозора, и стала бодрить своих криками и призывными взмахами рук. Стражники распахнули ворота, намереваясь сплотить их створки перед мордами монгольских коней. Но стража была перебита и погибла.

Монголы ворвались в крепость.

Тангуты, ошеломленные случившимся, побросали оружие и сдались, утратив волю к сопротивлению.

План Тэмучина осуществился и укрепил в его воинстве боевой дух и веру в ратную удачу.

* * *

В сухих и надежных подвалах крепости Лигили нашлось все, что помогло бы выдержать многолетнюю осаду: запасы еды, одежды, оружейных заготовок. Здесь можно было прокормить, одеть в боевые доспехи и вооружить десятки свежих мэгэнов. Крупы, мука, сушеное мясо, тюки китайского драгоценного шелка и слитки серебра, золотые дщицы, испещренные невиданными знаками, бочки с солью и пряностями, кипы тонкой рисовой бумаги и пергамента – всего многое множество.

Взятое с боя богатство воодушевляло Тэмучина и его воинов.

Было приведено столько верблюдов, сколько можно было собрать из окрестных поселений, и Тэмучин видел, как горят глаза победителей при виде добычи. Он видел, с каким трудом сдерживают они себя, чтоб не наброситься на нее. Он понимал, что только жесткость приказа удерживает людей от алчных единоборств. Хан уже поделил мысленно паи, которые получит каждый, но сперва нужно все подсчитать и создать запас, с чем должен справиться ученый Сиги-Кутук.

По прибытии из ставки Сиги-Кутук несколько раз пытался прорваться к хану, однако хан находил предлог, который помогал уклониться от этой встречи: он остерегался разговора об андае. А что получилось? Они в судебном рвении уже похоронили тело Джамухи, прежде чем выехать на войну. Основанный Тэмучином законный суд не отступил от буквы закона. Под тяжестью его сломался хребет андая, и тяжесть эта пробила брешь в душе Тэмучина, когда он, прогнав советников, катался по белой кошме и выл по-волчьи до тех пор, пока из глаз его не хлынули слезы, пока не зашуршали легкие шаги по полу и не легла на ханский затылок теплая и детская ладонь Усуйхан.

– Только ты один можешь выдержать это, – шептала она. – Только ты – повелитель племен и народов…

О, прекрасная птица Усуйхан!

Какое благородное божество вызвало тебя из тьмы небытия?..

* * *

Весть о том, что монголы заставили сдаться крепость Лигили, которая в течение веков не преклоняла колен перед врагом, облетела все страны. А царь тангутов почувствовал себя мальчиком пред лицом сурового учителя. С горы Аласа он отправил Тэмучину свой царский пояс с полным вооружением и шапку, снятую с неразумной головы.

Слова, которые передал его посланник Тэмучину, были таковыми:

– Царь великих монголов, покоривших необъятные и опасные просторы, Чингисхан! Я, Лунг-Судургу из ничтожного рода тангутов, со всей страстью души поверил в то, что справедлива воля Господа Бога, создавшего тебя по своему подобию, чтобы ты правил миром единолично, и наделившего тебя божественными поводьями за спиной. Так не разрушай же моего родного дома и не рассеивай по миру мой народ! Смилуйся, Богоподобный! И пусть мой народ станет отныне твоим народом, а мое богатство – твоим богатством! Теперь каждый свой шаг я буду делать, только сверив его с твоей божественной волей. Пусть земля древних тангутов, окаймляющая гору Аласа, будет частью твоих владений!..

Ни для кого война не сбитое масло, если она длится бесконечно.

Монголы с восторгом приняли слова Лунг-Судургу: не раз они побеждали в сражениях, но еще никто не признавал власть Тэмучина над собой высшей властью. Это признание ставило их в ряд с такими великими народами, как кара-китаи, как джирджены, как сартыалы.

И Тэмучин ответил Лунг-Судургу такими словами:

– Сказанное тобой умерило гнев моей души. Ты прав: зачем множить наши степные беды из-за мелких разногласий и незачем копить вражду, как лишенный рассудка копит глиняные черепки, считая их серебряными слитками. Если следовать твоим словам и слить воедино народы наших илов, то наши потомки станут жить в крепко стоящем на земле сурте. Нынче же я отдаю приказ о приостановке боевых действий. Мы соединим свои мысли и станем править общим умом. Я не намерен бросать тень на твое высокое имя, лишать тебя заслуженных чинов и должностей – распоряжайся своим народом, своими тангутами, как и до сих пор. Но в военное время будем подчиняться единой цели, в мирное – жить по начертаниям Верховного суда, которые должны признавать все до единого в нашем общем теперь иле. А через двадцать дней приезжай на курултай в честь этого нового ила! Я сказал.

И слова, сказанные двумя вождями, нужные люди донесли до ушей монголов и тангутов, что исполнило обнадеживающей новизной каждого простого человека: так необычно кончилась война и наступил обновленный торжественный мир.

Часть тангутов по-змеиному шипела, болезненно оскорбленная тем, что их вождь, который всего несколько дней назад считал себя пупом земли, сдался на милость голытьбе, степным разбойникам, сброду, не имевшему своего пристанища.

Тогда Лунг-Судургу повелел отрубить головы пяти тойонам, которые не только шипели, но и пытались ужалить, говоря о своем недовольстве открыто. Лунг-Судургу и сам был недоволен тем, что слова покорности Тэмучину как будто невольно вылетели из его уст в минуту паники, но от своих слов отказываться был не намерен. Ему оставалось одно: принять решение о том, как выжить. И он собрал у себя мудрых.

Мудрые пришли, пряча взгляды, отводя глаза.

Какое-то время Лунг-Судургу сидел молча и с мрачным выражением лица, на котором прибыло морщин столько же, сколько добра убыло к монголам. Вошедшие рассаживались, сопели, кашляли притворно, рассматривали что-то на халатах и кафтанах друг друга словно в поисках насекомых. Тишина наступила, когда Лунг-Судургу ударил рукоятью камчи подвернувшегося под руку черного игривого щенка и тот кинулся к выходу. Все смолкли, проводив щенка взглядами.

Лунг-Судургу сказал:

– Кто скажет мне, что такое великий ил, о мудрейшие и избранные? – в том, как он это сказал, чуткие уловили насмешку и горечь. – Можете не отвечать, я продолжу. Это значит, что в военное время все должны подчиниться воле Чингисхана и принимать в войне равное участие. Но что значит жить, руководствуясь начертаниями какого-то Верховного суда в мирное время? Кто мне растолмачит, о, хорошо откормленные верные псы?

Псы чесали в затылках кто рукой, кто камчой, а кто и ножнами – никто не жаждал без разведки настроения хана высовываться и умничать. Только купец Сархай, знаменитый своим состоянием и верблюжьими караванами, которые долгими путями доходили до всех известных и неведомых стран, ответил:

– Вели мне сказать, о, хан!

– Говори.

– Монголы выстроили у себя в иле суд, чтобы вершить все крупные тяжбы и решать, сколь тяжелой будет мера наказания за всякого рода проступки.

Тут уж загомонили, закивали головами, зацокали и зацыкали все мудрецы, но Лунг-Судургу грозно привстал и приближенные снова потупились.

– Продолжай, Сархай, и скажи: разве творить суд уже не удел хана?

Купец задумчиво сказал:

– Видно, хан не хочет причащаться к сомнительным и свойственным даже умному человеку ошибочным решениям. Говорят: одна голова хорошо, а две лучше…

– Что еще говорят? – желчно спросил Лунг-Судургу.

– Умные люди говорят, что государь должен уподобиться двум тварям: льву и лисе. Ничто не может внушить такого почтения к хану, как победоносная война – львиное дело. Но в мирных делах он должен уподобиться хитрой лисе, которая умеет обходить ловушки. Тэмучин отдал судебную власть Верховному суду, создал один закон для всех, тем самым нисколько не ограничив свою власть единоличную. Он по-лисьи свободен от стаи.

– И сам он тоже обязан подчиняться общим законам? – искренне удивился Лунг-Судургу, – виданное ли это дело? Быть как все?!

Сархай пожал плечами:

– Думаю, он должен не подчиняться закону, а попросту не нарушать его… Быть образцом для других…

Лунг-Судургу вдруг громко захохотал, запрокинув голову. Глядя на него, захихикали, зашлись в смехе, загоготали мудрецы, указывая пальцами на купца Сархая. Тот не смутился, а, дождавшись передышки в общем гомоне, сказал:

– Я человек маленький и не военный… Может быть, я не все понимаю в происходящем. Но Верховный суд ила недавно судил Джамуху гур хана и тот был казнен бескровно. И сделано это было вопреки желанию Тэмучина…

Под сводом сурта прокатилось округлое:

– О-о-о-о… – и установилась мертвая тишина.

И в этой тишине скрипуче прозвучал голос вождя тангутов:

– Так это не слухи?

– Это правда? – тоненько, по-щенячьи вслух усомнился кто-то невидимый в темноте.

– Как и то, что я стою пред вами, – невозмутимо ответил купец Сархай.

Кровь бросилась в лицо Лунг-Судургу – оно потемнело, и, подняв руку в знак призыва к тишине, хан попросил купца продолжать.

И Сархай не заставил себя ждать. Он продолжил:

– Нынешней весной Джамуха– гур хан был на охоте, когда его пленили собственные турхаты и отдали в руки монголов…

В паузе, которую он искусно выдержал, Лунг-Судургу с гневом обозревал понурые головы своих советников.

– …Чингисхан тут же велел отрубить головы предателей своего вождя…

В паузе Лунг-Судургу оглядел своих советников торжествующе.

– … он сделал это. Несмотря на заступничество гур хана, который говорил, что он сам просил своих турхатов выдать его. Чингисхан предложил своему андаю развязать узел вражды миром и править илом на равных, быть двумя глазами одной головы, но сам вскоре уехал на курултай онгутов. Тогда Джамуха сам напросился на казнь, говоря, что не может со своими грехами более жить на этом свете. Он просил отпустить его в мир иной. Что оставалось делать Верховному суду?

– О-хо-хо! Ух-се-э-э! – завздыхали в сурте, заерзали, зачесались, задумались.

– Вот-вот… – вздохнул и Сархай. – И великие тойоны монголов впали в смятение! – голос его окреп, и казалось, что он рассказывает высокому собранию старую детскую сказку. – хана нет – раз! Когда ждать его, никто не знает – два! По всем признакам близится война – три! Вот они и решили: «Мы передали слова хана Джамухе, но Джамуха не принял их – раз! И теперь его судьбу решит Верховный суд – три!

– Два! – поправил его кто-то из грамотеев, на что Сархай и глазом не моргнул: кто смеет сказать купцу, что тот не знает счета? И он сказал: – Три! Потому что для Джамухи все кончилось…

И в который уже раз наступила тишина, а подпирала этот столб тишины мрачность Лунг-Судургу, который впал в тяжкие раздумья: кто же теперь будет слушаться его, вождя, если судьбы его подданных будет решать какой-то монгольский суд? Как он может быть справедлив к своим и чужим в равной мере?

Жестом он указал своим людям, чтоб уходили.

И долго смотрел на огонь очага, чтоб обрести утраченное спокойствие.

«Время покажет путь», – говорил ему животрепещущий огонь.

Глава тринадцатая

Великий курултай

Пусть откроется сознание твое,

Запоминай знаний больше,

Умей слушать неслышное,

Сумей видеть невидимое,

Полагать неочевидное.

Пробей дороги добра,

Открывай направления святых деяний,

Будь умен и мудр, силен и терпелив.

Благословение по-якутски

Утренние барабаны числом более тридцати зарокотали так, что вспугнули окрестных птиц, а всадники, одновременно пущенные, как стрелы, на восток, север и юг, переполошили стада сайгаков. Одинокие зайцы вскидывались едва ли не из-под копыт лошадей.

Берег Онона высветило солнце, и из отверстия суртов, усеявших этот берег накануне курултая, к солнцу потянулись отвесные дымовые столбы.

А на курултай съехались почитаемые люди всех родов, вошедших в ил Чингисхана, и каждому роду во избежание тесноты и путаницы были отведены заранее уготованное место, дрова для костров, посуда и утварь. Ждали часа своего заклания сотни молодых бычков, табуны лошадей и овечьи отары, определенные для угощения. Тревожно метались, клубились, сбивались в горстки и бесполезно звали они покровителей своих судеб на помощь. Лишь бараны и овцы с доверчивыми глазами жевали жвачку.

И все это – в день, когда щедрое солнце играло на золотых ярлыках, полученных великими тойонами для обозначения их мест в главном круге. Но какими бы заслугами они ни обладали, первым вышел в круг ужасный шаман Тэб-Тэнгри, которого тайно боялись или ненавидели многие. Он рухнул на колени так, словно ушел по колено в землю, и воздел руки к синему чистому небу, и людям показалось, что небо затмилось.

Шаман испрашивал у высоких божеств позволения приступить к делу. Ему оставалось еще бросить в огонь костра пучок конских волос, чтобы дать всем почувствовать бодрящий запах жженого, а потом произнести слова простого алгыса[11] и отстраниться от действа. Однако шаман, сотворив обряд, громко возопил:

– Достопочтенные мои! Я, шаман Тэб-Тэнгри, несущий в себе земное доверие высших божеств, сегодня перед великим нашим курултаем имел видение! Слышите меня?

Нечто похожее на овечье блеяние было ответом на столь непривычное поведение шамана. Но он словно и не нуждался в ясном ответе на свой вопрос и продолжал:

– В этом видении верхние доверительно сказали мне, своему детищу: «Вы, монголы, собрали много родов воедино и тем положили исток великому илу. Мы, Верховные божества, назначаем вашим хаганом до поры до времени Тэмучина, известного под славным именем Чингисхан. Передай это», – сказали они!..

Люди еще больше стали похожи на овец – они смотрели один на другого и в оцепенении не видели ничего, кроме такого же тихого оцепенения на знакомых лицах. Не все поклонялись одному Богу, но любому из них полномочия шамана Тэб-Тэнгри, якобы полученные им, как кусок сушеного мяса от хозяйки, прямо от «верхних», казались сомнительными, а речь его – предосудительной. Сообразительный Джэлмэ широким шагом выбрался в центр круга и, высоко подняв правой рукой бунчужное знамя, левой рванул шамана к себе за спину и оттеснил в сторону. И внимание людей было приковано уже к новому штандарту – они указывали на него корявыми пальцами, шумели, цокали, сосредоточив на священном бунчуке всю страсть к походам и битвам, все надежды и опасения, свое прошлое, настоящее и будущее. Джэлмэ же, как китайский чревовещатель – не открывая рта, прошипел на ухо шаману:

– У-у, гадина линючая! От имени Бога, говоришь? Погоди, верхние перешибут тебе хребет за такую болтовню! Вон отсюда, мерин! – и шаман, придав лицу спесивое выражение, но испугавшись нешуточной ярости Джэлмэ, раздвинул толпу и отступил к ближнему сурту, где хранились его бубны и погремушки для камлания.

Все это длилось несколько мгновений, и Джэлмэ уже улыбался, еще выше подняв древко бунчужного знамени своей сильной рукой. Он выкрикнул:

– Тойоны! Здесь, на этом счастливом тюсюлгэ[12], нет посторонних – мы связаны единым ремнем. Смотрите на ваше новое знамя – оно будет вести нас к великим победам, если мы останемся в связке, если будем всегда о девяти ногах, как древко этого белокошного знамени, на котором вечно будет парить серый сокол батыра Бодончора!

Люди радовались. Лавина одобрительных возгласов и хлопков ладонями о колени только утяжелилась, когда в круг вышел Боорчу и с ленцой повел богатырскими плечами как бы в предощущении непременных сражений.

– Мы – свободные дети бескрайних степей! – слова его полетели, как брошенные катапультой камни. – Есть ли среди всех ста двадцати родов, которые собрались сегодня здесь, хоть один, кого принудили это сделать? Отвечайте мне!

Толпа смеялась, давая понять, что он говорит невообразимое, что все собрались по доброй воле. Люди выкрикивали что-то одобрительное, бодрящее. Восторг единения и ясность цели – все это рвалось из упрятанных во тьму душ тайников и сливалось в рев, способный испугать глубинную рыбу в Ононе.

Боорчу говорил:

– Все мы помним бессмысленные междоусобные сражения в этой нашей степи – кто выигрывал в них? Хищники, поедающие падаль! Мы только взаимно ослабляли друг друга, ибо всякой силе противостоит другая, более сильная. Но сильнее единой силы, заостренной для общего блага, нет. И мы, главы всех ста двадцати родов, собравшиеся здесь, воссоединяемся в общий ил. С этого дня кто бы ни пришел на нас со стороны – встретим так, что неповадно станет! Мы примем закон – джасак, единый для всех. Перед ним не будет ни великих, ни малых племен, ни прошлых заслуг, если пойдешь против, ни знатных родственников! А другие сами потянутся к нам, и мы будем прирастать день ото дня!

Но и он постарался умягчить выходку Тэб-Тэнгри, а потому жестом остановил возгласы одобрения и сказал:

– Вот только что шаман сказал, что воля Всевышнего Белого Аар-тойона велит нам избрать хаганом над нами Тэмучина, подтвердив имя Чингисхан. Так ли это, я не знаю, я не знаком с божествами. Но великие тойоны и без того посоветовались о грядущем. Мы решили то же самое. Согласны ли остальные?

Рев курултая говорил о согласии. Нового хана можно было возводить на престол. Повернувшись в сторону белого сурта, Боорчу воздел руку.

И под покров синего бездонного неба, где жили славные пращуры, в сверкающем боевом одеянии вышел Тэмучин, а за ним, словно невесомые тени, мудрая Ожулун, преданная Борте, ласковая Усуй, добродетельная Усуйхан и по-детски очаровательная Хулан.

Всем казалось, что вслед за Тэмучином шествуют его громкие победы, которые увенчаны золотой шапкой и увязаны золотым поясом на тонком стане человека, которого сейчас усадят княжить на белый священный войлок.

* * *

«Мы вознесли тебя на белом войлоке над собой и под Богом, присвоили тебе имя Чингисхан, посадили на великий помост. Мы отдали в твои руки свои земные и небесные судьбы. Преклонив колена пред твоим величием, мы клянемся тебе священной клятвой верности, говоря, что ни одно слово твое не упадет впустую, что каждый твой указ будет неукоснительно исполнен! Когда поразим противника, то самых прекрасных дочерей чужих племен и самых горячих скакунов будем приводить к тебе, а в мирное время из чащоб черной тайги, из гладких степей мы пригоним тебе лучшую дичь – правь нами! Если в кровавой сече мы не сможем стать твоим щитом и обороной – усеки нам головы, чтоб они упали с позором! Если в мирное время ослушаемся тебя, прогони нас из куреней наших в голые песчаные пустыни, где живет одноногий глиняный великан, пожирающий людей, как куропаток!» – твердил про себя юноша Элий Чусай, восхищенно глядя на происходящее и боясь поднять глаза на Чингисхана, казавшегося ему спустившимся с небес божеством. И когда Чингисхан заговорил, юноша едва не утратил дыхания, затаив его в груди.

Густой, как смола, и хрипловатый, как клекот старого сокола, голос хагана пронизывал людей, стоящих на малых и большом тюсюлгэ.

* * *

Он сказал:

– Монголы! Мы собрались по доброй воле во имя прекращения распрей, во имя обустройства великой державы, подобной которой еще не было. Но не будем отбрасывать наши копья, наши пальмы, наши луки и стрелы, не будем превращать в унылых кляч наших боевых коней. Великие народы, окружающие нас, не потерпят нашего усиления – мы нужны им слабыми и разобщенными. С востока – нучи, джирджены, с юга – кара-китаи, с запада – сартыалы и сарацины, а с севера – мохнатые таежные люди зорко выглядывают каждый наш шаг. И уцелеем мы лишь тогда, когда не станем ждать беды, а сами дадим событиям нужное нам направление, когда будем упреждать наших недругов в их помыслах. Тойоны! Один Господь знает, сколько до нас родилось и прожило в этих бескрайних степях замечательных по уму и деяниям людей! Что осталось от них? Каменные истуканы да курганы… Но вот вам слово человека, которого вы только что вознесли на белом войлоке, на которого надели золотую шапку, сделанную кузнецом Джаргытаем, и которому присвоили священное звание хагана: мы объединяемся не для наживы или господства над другими! Степь велика, в ее лоне пока еще всем хватает места, а мы люди не привередливые, нам требуется только пища да сочный воздух для дыхания, славящего Господа. Но все трудней стало в степи спокойно преклонять голову, не рискуя быть убитым, ограбленным, угнанным в неволю! И мы должны стать народом, а не сухим кизяком в топке времен! Так я говорю?

– Мы едины навеки-ы-ы! – рвалось из сотен глоток.

– Слава-а-а!.. Илу-у-у! – кричали люди с блестящими глазами и красными от волнения лицами. И что-то было во всем этом не только от бурного половодья, но и от черной распутицы: многие тойоны чувствовали, что приходит предел их тиранической власти над родичами, но как без нее жить? Власть даже над малым стадом дает человеку радость всемогущества и вседозволенности… Если это болезнь, то болезнь неизлечимая без вмешательства грубой силы. А хаган еще усиливал ясность своей речи, и воля его подавляла высокое собрание степняков. Он говорил:

– Пусть никто из вас не думает, что мы намерены ломать привычное течение ваших обычаев и порядков. Нет. Я буду делать все, чтобы каждый род делался богаче и множился числом. Но надо выжигать все глупое и враждебное. Какому тыквоголовому может быть по душе привычка бэситов постоянно дробиться на маленькие враждующие меж собой орды? или татарская скорая поножовщина? или кражи, убийства своих единоплеменников? Всем будет единый суд, Верховный суд, и его поводья я вручаю ученому Сиги-Кутуку. Я сказал!

– Ты сказал – мы услышали-и-ы-ы!.. – отозвались монголы.

– Завтра девяноста пяти выдающимся полководцам будут присвоены звания мэгэней-тойонов. А сегодня я, Чингисхан, угощаю всех вас и зову вас радоваться! Радуйтесь и торжествуйте!

– О-о-о-о! – охнуло в живом лесу, к которому обращался хан.

– У-у-у! – взвыло в его дебрях.

– А-а-а-а! – прокатилось эхо, словно отраженное от высокого синего неба.

* * *

Через многие годы и земли несли оставшиеся в живых память об этом…

С какой-то озаренностью на лицах вспоминали: «Вот тогда, на Великом курултае…»

А пока гости, приглашенные издалека, чтобы смогли удовлетворить свое любопытство к быту и настроениям монголов, чтобы разнести большую новость по миру, не могли не почувствовать всю скрытую мощь свершившегося объединения. Разведчики великих и сильных стран, привыкшие видеть в степняках полудикарей, были заметно озадачены. К тому же эти разнородные полудикари, назвавшие себя отныне монголами, приняли своих гостей с невиданным размахом, начиная от богатых даров и невольниц до облавных охот и диковинных рыбалок. Чингисхан рассчитывал, что, разъехавшись по своим царствам и государствам, эти люди разнесут молву о гостеприимстве, миролюбии и предсказуемости нового народа. Однако хан не мог не предполагать, что, рассказав чужим владыкам правду, они не расскажут ее народам, ибо зачем смущать народы? Но Джэлмэ, по чьему замыслу и были приглашены послы, внес ясность в мысли хана, заявив, что истинные вести по земле разносят не послы, а купцы.

– Увидишь, хан, так и будет! – сказал он, назначенный к службе по ведомству связей с внешним миром. – Наиболее смелые и угнетенные люди потянутся к нам, как воробьи на свежий навоз! А уже из них мы соберем черное войско, но лучших из них будем отбирать и приближать, доверять и возвышать.

– Да, Джэлмэ… нам не лишний и десяток воинов… Но дойдут ли вести?

– И вести дойдут, и люди придут, – уверял Джэлмэ. – Верь моему лисьему чутью…

И хан уже по-иному посмотрел на сотни веселящихся у костров нукеров, во взгляде его читалось спокойствие сытого тигра, который наблюдает за играми детенышей.

А люди пировали до утра у костров и засыпали кто где, но в полдень, когда тени стали ложиться в сторону севера, их сон нарушили бой кимвалов и со стороны главного тюсюлгэ – заунывная песнь нескольких хуров, цоканье копыт коней под порученцами, посланными Чингисханом. Они мчались с приглашением к главам родов, к почтенным и почитаемым старцам, ко всем тойонам, кто чином выше сюняя, прибыть на главный тюсюлгэ.

И вскоре в воронку тюсюлгэ были втянуты столько верноподданных, что Чингисхан не мог скрыть своего чувства: он улыбался, когда выходил в круг, и тщетно пытался спрятать это выражение, пощипывая усы. А воины уже притихли, ожидая слов повелителя. Он начал:

– Тойоны! Сегодня я, Чингисхан, присваиваю девяноста пяти тойонам чины мэгэнеев!

Каждое произнесенное им слово передавали из уст в уста, чтобы они дошли до последних рядов без искажений.

– Звание это я присваиваю старику Мунгулуку… Боорчу… Му-хулаю-Ке-Вану… Хорчу… Илигэю… Джиргедею… Хунану… Хубулаю… Джэлмэ…

Они выходили разные, чтобы стать равными по чину, и становились слева и справа от хагана или прямо за его спиной. Их ряды уплотнялись.

Хаган открылил правую руку:

– Командовать войском правого крыла назначаю тойона Боорчу – оно расположится вдоль подошвы горы Алтай! Я сказал!

– Ты сказал – мы услышали!

– Командовать левым крылом войск, – хаган открылил левую руку, – будет Мухулай-Ке-Ван! Его войско будет стоять в стороне гор Харайар! Я сказал!

– ы-ы-ы – ша-ли-ы-ы!

– Основное центральное войско возглавит Най-тойон! Хубулай будет главенствовать над всеми военачальниками и всем военным делом! Я сказал!

– а-а-а-а-ли-и-ы-ы-ы!

Хаган обводил взглядом своих черных псов, своих бьющих соколов, своих испытанных вояк, с которыми ему придется идти по грани между жизнью и смертью, славой и позором, честью и бесчестьем, – глаза тойонов выражали преданность, сопряженную с молчаливым достоинством. Хаган опустил глаза долу, потом возвел их горе, будто раздумывая, говорить ли самое важное или не говорить. Потом пощипал кончик уса, в котором еще не проблескивали серебряные жилки седины, и сказал:

– У нас есть четыре глубокочтимых старца… Всей жизнью их была война. Вы знаете их имена: это Хунан, это Кех-Джос, Дэгэй и это старик Усун-Туруун. И вы, великие тойоны, прислушайтесь к моим словам: любое свое важное решение принимайте только после обговора с нашими старцами… Ибо только глупцы и гордецы не признают опыта уходящих… Я сказал!

– Ты сказал – мы услышали!

– И еще одно! – продолжил хаган. – Джучи – мой старший сын, моя первая надежда! Потому тебе, почтенный Хунан, я велю подчиниться Джучи, приняв на себя звание тойона-тумэнея кэнигэсов. Я сказал!

– Ты сказал, я услышал!

– Да будут уши твои открытыми и сердце готово принять мое решение. Я продолжу. У нас с давних времен существовал обычай, который недобрым не назовешь. Сын нашего далекого предка Бодончора именем Баардый положил ему начало. А обычай был таковым: из его потомков выбирали самого почитаемого старца, присваивали имя «Бэки» и надевали на него белые одежды. Потом усаживали на белого коня и он благословлял рождение каждого нового месяца, смену каждого времени года. Этот обряд делал простые жизни наших предков исполненными высокого смысла. Так давайте же выберем старика Усуна нашим бэки, ведь мы все преклоняемся перед ясностью его ума и простотой его души. Я сказал!

Люди закричали, приветствуя нового бэки, когда он, ведомый под руки юными нукерами, выходил в круг, где на него надели белые одежды и усадили на белого коня. И люди, готовые идти путем доблести, еще вчера говорившие по каждому случаю «я», в тот день и час не заметили даже, как стали говорить «мы», радуясь этому и обнадеживаясь этим новым, еще неведомым ощущением свободы в подчинении воле сильного.

И когда хаган одарил особо отличившихся тойонов дорогими подарками и освободил каждого из них от ответственности за девять тяжких проступков, то эти достойные люди подумали каждый про себя, что никогда и не совершат их во имя оправдания своей свободы и ханского доверия. Эти незаурядные люди подобно столбам и стропилам понесли на своих плечах кровлю великого ила, под которой нашли свое пристанище народы и люди.

* * *

Элий Чусай сам напросился в отряд, который Алтан-хан снарядил на курултай. Он услышал, что требуется толмач, и предложил себя. А шел ему, худющему и длинному, как деревце в густолесье, семнадцатый год. Его, потомка верхушки древнего и почитаемого китайского рода хань, с младенчества приохочивали к разным научным премудростям, учеником Элий Чусай оказался благодарным. Из древних книг он узнал о разнообразии видимого мира и зажегся желанием повидать этот мир.

На его счастье, отец работал в те времена в посольской службе Алтан-хана и время от времени отсылался в дальние земли для исполнения важных поручений. Тогда Элий побывал с отцом в землях хоро-туматов, корейцев, в Южном Китае, что назывался страной Сун, и у тангутов. Шесть лет тому назад они приехали к татарам. Он легко запоминал вязь чужого языка и диковинные обычаи чужеземцев. Но только впоследствии отец узнал, что привезли они с сыном угрожающее татарам письмо Алтан-хана. Оскорбленные содержащимися в письме указаниями на некое нарушение договоров, горячие и необузданные в гневе татары схватили тогда все посольство Алтан-хана числом двенадцать и всем надели на шеи деревянные колодки. Разгневался и Алтан-хан, узнав о таком обхождении со своими людьми – он тут же отправил на татар лавину огромной китайской армии во главе с беспощадными джирдженами. Татары остыли и дрогнули, отступив на запад. Тут встретил их старинный враг Тэмучин-хан и запер в ущелье меж двух гор, а потом и разгромил наголову.

Люди Алтан-хана возликовали, когда освободились от позорных колодок и восседали на победной тризне Тэмучина дорогими гостями-мучениками, принявшими муки от общих ненавистников. Они чувствовали себя сопричастными к этой победе монголов, и в их сердцах осталась память о чудесном избавлении от рабства, а сами монголы стали казаться людьми особого склада ума, совести, мощи. И вот прошло будто бы не шесть, а все шестьдесят лет – так стали они могущественны и богаты, эти монголы. И строй их новой жизни был не похож ни на один известный. Посланники Алтан-хана, люди бывалые и неглупые, не могли не заметить этой особицы. Иное дело их нынешние цари – потомки немногочисленного, но могучего духом рода джирдженов, которые сто лет назад завоевали Китай, но до сих пор не дали ни одному из народов поднять к небу глаза.

Джирджены – воины. Люди умудренные, они не снисходили до мелочей жизни покоренных народов. Стоило одной голове подняться – она слетала, поднимались десять голов – слетали, так и не донесши до властей причины своего неповиновения. Джирджены всякое неповиновение топили в обильной крови. Люди радовались самому виду восходящего светила, потому лишь что дожили до утра.

Джирдженов местные народы Китая называют нучами. На самом деле за сто лет эти нучи давно кровно смешались с китайцами, приняли их язык и постигли науки, но все равно считали себя высокородными, а всех остальных – подлыми людьми. Почти в каждой семье уже несколько поколений или отец, или мать были из местных народов, но рядом с китайским начальником, какими бы выдающимися способностями тот ни обладал, непременно ставили нучу. В принятии решений даже пустое слово нучи всегда перевешивало золотое слово китайца, а суд нучи был быстр и жесток. Так можно ли, не будучи рыбой, дышать в этой мутной воде? Можно ли, не будучи птицей, улететь из клетки подхалимства, доносов, мелких подлостей? Можно ли равнодушно слышать, как нучи говорят: «Китайцев много, и чем больше мы казним неверных, тем чище будут наши ряды?»

И взрослеющий Элий Чусай был покорен миролюбием монголов, их равным отношением ко всем людям разных племен и наречий, а ведь он, Элий Чусай, прочел уже немало книг, повествующих о живших прежде него народах. Ничего похожего на устройство великого монгольского ила он в этих книгах не встречал. Он читал о римлянах, которые завоевывали много стран и учреждали свои колонии, и покровительствовали слабым, но не смешивались с ними и не давали войти в силу, чтобы не нажить себе врага, не вскормить змею на своей груди. Римляне умели обуздывать сильных и не допускали проникновения чужих влияний в завоеванные ими страны. Монголы же, признав всех равными перед единым джасаком, словно бы делились сухой лепешкой, а не заслугами и силой. «Странные люди, – думал о них Элий Чусай. – Даже у хуннов и тюрков, которые славны своими мудростью и выдержкой, пришлый человек получал полное воинское снаряжение только после многолетней службы, доказывающей его преданность новым царям. Первое время такого приблудного держат на заготовке дров, он собирает кизяки для костров, работает кожемякой, чтоб выбиться в помощники кострового или повара, потом он работает помощником при черном войске или посыльным, и этим ему уже оказана определенная степень доверия. Только лет через пять черных трудов ему дают копье, затем – пальму, а уж лук-то со стрелами – добудь в бою… Лет семь он не имеет права садиться на коня. И стать простым нукером, свободным воином по прошествии времени – предел мечтаний пришлого человека…»

Элий Чусай, обладающий для подобного рода размышлений хорошим запасом книжных и житейских знаний, не мог не отдать дань восхищения Чингисхану за его отличие от иных завоевателей хотя бы в том, что он провел грань между военной и мирной жизнью своего народа. Окончание всякой войны подтверждается особым указом, и тогда никто уже не смеет обнажить саблю и всуе размахивать ею – оружие зачехляется и вместе с этим изменяется норов людей: они становятся более открытыми и спокойными. Ведь замечено, что люди, которые вчера еще бились меж собой, по прошествии времени садятся за один стол с улыбками на лицах. Они могут со смехом вспоминать дни минувшей войны, как праздничное соревнование силачей или соперничество из-за девчонки. Злоба и месть засыхают, как засыхает пролитая кровь. Юноша отметил и то, что после войны монголы особо чествовали не тех военачальников, которые держались молодцом и являли чудеса владения оружием, а тех, кто, полагаясь на свою голову, без потерь мог хитро и неожиданно провести боевой маневр. Еще удивительней то, что монголы после войны собирали в круг противоборствовавших недавно тойонов и расчленяли сражения на составные, чтобы указать каждому на его ошибки и промахи, с каким бы самодовольным видом он ни кичился. Смывались слои на картине боя, и многое уже виделось иначе тем, кто остался в живых. Так выяснилось, что в самом лютом бою нельзя расстраивать свои ряды, а каждый нукер обязан знать свое место, как на облавной охоте, только тогда бой становится управляемым, как дамасский клинок в умелой руке. Выяснилось и узаконилось, что приказы тойонов-сюняев нужно всем выполнять одновременно и четко, не раньше и не позже других – тогда любое, самое многоглавое войско становится змеей, всегда готовой ужалить. По команде это войско поворачивает влево или вправо, вперед или вспять во время самой бешеной скачки, чтобы первым оказаться на возвышенности или с наветренной стороны – там, где выгодно, там, где победа. И у монголов уже все получалось. Успех окрылял всех от мала до велика, объединял разноязыких и разноплеменных в единую необоримую силу.

* * *

На второй день курултая Чингисхан послал за людьми Алтан-хана, которыми водительствовал тойон по имени Сюйкэ.

– Мы польщены, что из всех подданных Поднебесной империи именно нам выпал жребий, который позволил принять посильное участие в столь великом собрании, – после долгих церемоний сказал Сюйкэ, толстый нуча, чья упитанность говорила о знатности, – мы собственными недостойными глазами видели, как под вашей могучей дланью, о Чингисхан! – родился ил, равных которому не знали живущие в Поднебесной!..

Хаган терпеливо выслушивал множество подобного славословия, давая переводчику возможность не спешить, задавал вопросы, далекие, казалось бы, от происходящей церемонии. Когда пришло время ответного слова, оно прозвучало на удивление скромно, что поразило толмача Элия Чусая скрытым достоинством, которое присуще, может быть, богам. И звучало это так:

– Передайте повелителю великой Поднебесной империи, что мы только начали сливаться воедино и что рано еще возносить до заоблачных высот ил, еще не окрепший и не вставший на ноги. Четыре года назад мы с досточтимым Алтан-ханом победили супротивных татар и заручились обещанием взаимной выручки и помощи. Так пусть же Алтан-хан считает, что со стороны заката еще защищает надежная стена наших копий, наших пик и стрел. Я горжусь тем, что имею такого друга и союзника, как великий Алтан-хан!

Низко поклонился Сюйге, прежде чем ответить:

– Мы передадим нашему повелителю добрую весть о том, что вождем могущественного ила стал брат из братьев Алтан-хана – Чингисхан и что он стремится только к добру и миру!

Сразу же после этих церемоний нучей повели на угощение.

Элий Чусая повел, держа за руку, однолеток его младшего брата – третий сын хагана по имени Угэдэй. Рослый, с намечающимся мощным разворотом плечей и живыми глазами юноша спросил толмача:

– Ты не помнишь меня? – И глаза его хитро поблескивали. Видя смущение и замешательство Элий Чусая, он не стал длить муку и объяснил, что они встречались во время освобождения отца и сына из татарского полона.

– Я бы не узнал тебя, – еще больше смутился юный толмач. – Ты ведь тогда был не выше бараньего курдюка! Уж не сочти за невежливость, но я говорю правду! Теперь-то ты выше меня, а я не маленького роста!

Угэдэй тихонько и счастливо заулыбался и сказал словно бы невпопад:

– А я ведь свободно говорю на языке хань! – И продолжил на родном языке Элий Чусая: – Старуха Хаохчинь просила привести тебя, хочет повидаться и поговорить с тобой. Мы называем ее бабушкой Хайахсын. Она всех нас вынянчила и рассказывала много о старине…

– Да, парень, с языком у тебя лучше некуда, – похвалил Угэдэя опытный толмач и не удержался от дружелюбной улыбки.

Тот принял похвалу с ответной улыбкой и поспешил поинтересоваться:

– А сколько языков знаешь ты, Элий Чусай?

– Я говорю и на языке нучи…

– То есть на языке джирдженов?

– Верно. А еще могу говорить и понимать по-тюркски и по-монгольски.

Зеленые глаза Угэдэя округлились, в них погас отсвет улыбки:

– Как же ты, а?.. – растерянно и удивленно спросил он, замедлив шаг, а через миг и вовсе останавливаясь. – Как же ты смог?

Элий тоже остановился и сказал:

– Но ведь и ты смог… А к тому же у нас сызмальства обучают языкам, как у вас выездке. Чему же тут удивляться? В детстве кажется, что все это ни к чему, а потом понимаешь, что знание за плечами не носишь, оно само впереди тебя бежит.

Элию понравилось в пареньке то, что он думал, прежде чем говорить. Вот и сейчас он помолчал над сказанным, а потом согласился.

– Да, – сказал он. – Это, похоже, так… Ты умный. Вас учили, однако, не только языкам?

– Нас учили многому. Рассказывали о том, как жили наши предки, об учениях древних философов, о секретах воинской науки, об азах строительства, о жизни растений. Время от времени наши знания испытывали, чтобы проверить, может быть, способности каждого к наукам… Но знания не есть ум. Ум – это умение приложить знания и вырастить их, как полезное дерево. Ведь плоды знаний часто бывают ядовитыми…

Угэдэй, не удержавшись от бурного проявления чувств, ударил ладонью о стегно:

– Ух-се! Как ты рассуждаешь! Пошли скорее к бабушке Хоахчинь, пусть она обрадуется такому сородичу! – И, схватив Элия за руку, поволок его, и вскоре старая Хайахсын поспешила ему навстречу, понюхала лоб, говоря:

– Вот так вымахал, дитятко! И всего-то за четыре года. Вы только посмотрите!.. Ну и ну!..

Под ее ласковое бормотание Элий думал о том, что речь ее на языке хань такова, словно она лишь вчера покинула родину, а не полвека назад. Он и не заметил, как выскользнул из сурта Угэдэй, стараясь не мешать разговору сородичей. А Хайахсын дотошно расспрашивала о знакомых местах, о том, не изменились ли обычаи, так ли идут дожди и растут овощи, как это было в ее розовом сне, называемом девичеством.

– Да-да-а… И меня считать учили, – говорила она, держа в своих пергаментно поблескивающих ладонях руку юноши. – Вот я и считаю: весной истекло ровно пятьдесят два года с тех пор, как я рассталась с родиной… Половина моего сердца там, половина здесь, а болят обе… Бедная моя земля! Неужели чужаки будут веки вечные править в Китае, а, сынок? Всем распоряжаются нучи: и жизнь ваша и смерть ваша в их кулаке… Так?

Элий Чусаю отчего-то было стыдно перед старухой. Словно это он сам впустил нучей на родину и словно в его силах изменить ход времен, а он, Элий, не хочет или ленится.

– Да, бабушка, всем распоряжаются нучи. А если кого заподозрят в непослушании, истребляют весь род, бабушка… Это так.

В лице старухи проступили мужские черты – так показалось Элию в какое-то мгновение, так падали отсветы очагового огня на ее лицо. Она сказала:

– И раньше было так… Живы ли мои родные? Ведь у меня несколько младших братцев и сестер… Мы, китайцы, помалу не плодимся…

– А где же вы жили?

– Город Джунду знаешь? Недалеко от него на берегу реки стояла наша фанза. Рис выращивали, чумизу выращивали, гаолян выращивали, – кому мешали? Тем и кормились… Как только моя косица до пояса отросла – отдали учиться на царский двор. Я, сынок, смышленой девчуркой была. Вышла в служанки, поставили меня приглядывать за одеждой хотун… Все мне нравилось. Потом царь вызвал нашего тойона и отправил наместником своим к татарам. Звали нашего тойона Чунхаем, добрый он был человек, хороший хозяин. Тогда ученому нуче совсем не хотелось ехать на жительство к дикому степному народцу, но царское слово – закон. И взял он жену с детишками, горстку слуг да и поехали все мы на север. Прожили у татар семь лет, и тогда схватили они монгольского хана Амбагая. Ты знаешь, что с ним сделали?..

Элий знал, что Амбагая отправили на казнь Алтан-хану, тем самым подкинув хворосту в огонь вражды. Хворост заполыхал – вражда превратилась в войну. А Хайахсын рассказывала:

– …Однажды войско монгольского батыра Джэсэгэя прорвалось в ставку татар, началась рубка, пошла сеча, головы летят, все горит, не поймешь, кто кого ломит… Да… вот тогда начальник татарского войска Тэмучин-батыр попал в плен…

– А что стало с Чунхаем? Его убили?

– Этого я уже не знаю, деточка. Слышала стороной, что отпустили, как человека Алтан-хана. Монголы уже тогда не трогали чужестранцев во время войн.

– Как же ты-то к ним попала?

– Судьба… Нас, то есть всю челядь, пригнали куда-то, потом приспособили к делу. Меня приставили к жене Джэсэгэй-батыра Ожулун-хотун. И что ты думаешь? На третий день моей службы она родила сына, который зажал в правом кулачишке сгусток крови! Это и был Чингисхан. Как тут все озарились! По приметам выходило, что родился человек, способный нас всех оградить и защитить, ведь шаманы и прорицатели за много лет предсказали рождение этого человека, равного которому не было и не будет в веках.

– О-о! – уважительно покачал головой Элий. – Слух об этом коснулся ушей каждого… И все же удивление не проходит. Все предсказано, все написано в книге человеческих судеб!

И Хайахсын взволнованно закивала: да-да… там на небе все известно наперед… И после молчания произнесла:

– Оказывается, у монголов издавна рождаются большие, очень большие шаманы… Да-а-а, деточка… Очень-очень могущественные шаманы у них рождаются от обычных женщин…

– А тот, кто говорил слово на тюсюлгэ курултая, он верховный, да? Глаза у него, как у рыси ночной, бабушка… Глянешь в них – и смерть увидишь, да-а-а!

– Э, нет… Есть и поболе этого… Большого шамана сразу не заметишь… Это черная лошадь в ночной степи… А этот больше кривляется. Наверно, он себе кажется настоящим шаманом. Но я его мальчишкой помню – все норовил к себе внимание привлечь, что ему ни дурно – то и хорошо… и на курултае он лукавил, показывал всем свою близость к Богам. Однако когда я перевела его слова нучам, у них аж лица повело, как от лимона!

Хайахсын утерла слезу и улыбнулась устало:

– Есть нерушимые обычаи. Ханом становится только тот, кого признали добровольно вожди всех племен и поклялись ему в верности и покорности. Они поднимают хана над собой, но под Богом – понятно? Шаман, как и все остальные, знал наверняка, кого признают ханом. Старайся вникать в подобные хитрости, у тебя ума хватает, как я вижу. Наверное, и твои нучи тут находятся не напрасно, а вникают. Так?

– Да уж они-то сами считают, что своей выгоды не упустят. Они ведь уверены, что соль Вселенной – земля Цзинь, а сами нучи избранный Богом народ, сошедший с небес, чтобы устроить мир, бабушка… Они уверены, что истинный порядок жизни в Китае начался девяносто шесть лет назад, со дня основания династии Цинь. Народ же хань жил, по их разумению, как стадо неразумных тварей… Они горы бумаги исписали. Все о том, что они главный народ земли… Ох, бабушка, бабушка! Язык не поворачивается, сердце изнывает, глаза их видеть не хотят!

– Молодые увидят другую жизнь, – сказала Хайахсын и легко, молодо вздохнула, облегчив душу беседой с земляком. – Мы потомки великих народов хань и кидань. Не нужно испускать дух прежде времени…

– Но посмотрите, посмотрите! – загорячился Элий. – Здесь, за сотни ли от ушей и глаз нучей, мы с вами, эджиэй, разговариваем шепотом… Насколько же мы пали духом!

На это эджиэй ответила:

– Все проходит, как дождь… Дитя, которое я нянчила на своих руках и кормила жамками, стал властелином многих земель. Мы знали нужду и ели тарбаганов, лесные коренья, рыбу, которую ловили в озерах мальчишки… Но последние станут первыми, если у них есть цель… И если они не пьют много архи… Ты пьешь архи?

Элий Чусай смешался, не зная, что ответить: он как раз сегодня собирался отведать этого бодрящего напитка по уговору с Угэдэем. Но тут за пологом сурта кто-то кашлянул, обозначая присутствие, и этим человеком оказался сам Угэдэй.

– Иди-ка, иди-ка сюда, – поманила стоящего у порога, как слуга, отпрыска Чингисхана. – Иди-ка сюда, мой быстрый мышонок, мой глупый осленок, мое незакатное солнышко! Скажи мне, мой неразговорчивый каменный истукан, куда вы собрались с Элием?

– На рыбалку, сети осмотреть… – смущенно отвечал Угэдэй. – А ты что подумала, эджиэй?

Старуха погрозила ему пальцем.

– Смотрите! Не такие деревья валились! Выпейте, да понемногу!

– Да мы понемногу, эджиэй! – подхватил Угэдэй. – Для радости и веселья!

– Зайди ко мне прежде, чем тронешься обратно, – сказала старуха Элий Чусаю и махнула рукой, отпуская юношей восвояси.

* * *

Элий с Угэдэем поели жареной на рожнах жирной нельмы у рыбаков, у охотников – свежего косульего мяса и выпили архи столько, что поутру их подняли не лучи жаркого солнца, а незнакомый парень с каким-то странно сверкающим железным щитом.

– Вставайте, эй! Всех зовет к себе хан! Вставайте, медведи!

Но встать было не так-то просто.

Элий едва добрался до заднего войлока сурта – в голове его плавилось некое неведомое вещество. Предсмертно стонал Угэдэй, но добрался до большого чана, наполовину вкопанного в землю, и, зачерпнув фарфоровой чашкой ымдана, нашел в себе силы дать напитка вначале Элий Чусаю, а потом уже полную чашку выпил и сам. Через какое-то время полегчало и тому, и другому.

…Когда пришли в стан хана, многие из нучей еще не сыскались, а на лица отысканных было больно смотреть – на месте глаз светились узкие щелочки и распухшие носы казались искусанными дикими пчелами.

Полегоньку собрались все тяжелобольные и непонятно где ночевавшие гости белого сурта Чингисхана. Он встретил этот сбор вместе с Джэлмэ и Мухулаем.

– Я хочу послать Алтан-хану тайное донесение, – начал хан, вопросительно глядя на главного из нучей – толстого, лысого, как арбуз, мужчину, который часто икал и прикрывал рот пухлой ладонью. – Слушайте и запоминайте! «Великий правитель величайшей страны Алтан-хан! После нашего похода на племя шести татар, забывших исполнять твой указ, с целью их укрощения, мы с твоим полководцем тойоном Чинсаном обменялись обещаниями всегда быть заедино. Придерживаясь данного слова, я крепко наказал тангутов – твоих, а значит, и моих заклятых врагов. Теперь же, услышав, что жители северных земель хоро-туматы, нарушив данное тебе слово, решили отделиться от тебя окончательно, я разгневался и решил, не откладывая надолго, усмирить отщепенцев. Я буду твоей бьющей рукой, но и буду рад получить от тебя муки, круп для питания моих людей и тканей для одежды…»

Глава четырнадцатая

Эллэй

Завоевывая какую-либо область, он не обижал населения, не нарушал его прав собственности, а только сажал среди них несколько своих людей, уходя с остальными на дальнейшие завоевания. И когда люди покоренной страны убеждались, что он надежно защищает их от всех соседей и что они не терпят никакого зла под его властью, а также когда они видели его благородство как государя, они тогда становились его преданными слугами. Создав себе таким образом огромную массу верных людей – массу, которая, казалось, могла бы покрыть все лицо земли, он стал думать о всемирном завоевании.

Марко Поло. XIII век

Усуйхан, неугомонная Усуйхан – ты ли это валишься с ног от одуряющей усталости? Устало не только тело, но и нечто скрытое в сосуде тела – вино, называемое душой. Несметные богатства крепости Лигили, какие и во сне не могли присниться, так и стоят перед глазами, как от долгого созерцания речной воды, когда смеживаешь веки. Девушки-служанки двигаются как осенние мухи, они тоже устали, но голоса их еще полны серебра и взоры сверкают самоцветами. Им нравится разбирать несчетное богатство и кто знает, о чем мечтают они за этим занятием? И Усуйхан не намерена обделить оставшихся в ставке хотун подарками. Она запасла для каждой пусть небольшой, но дорогой подарок: или украшение из драгоценных лалов, или алый коралл, или золотую подвеску, или серебряный кубок с тонкой, как стан девицы, ножкой, с оправленным в скань искрометным рубином. Для перевозки подарков для каждой из хотун понадобилось по два верблюда и по три двухосных арбы. И еще смышленая Усуйхан разделила между хотун слуг – девушек и парней, которые умели готовить диковинные яства.

Для матери-хотун Ожулун она отыскала двух искушенных знахарей и отправила в ставку вместе с женами и отпрысками, вместе с запасами бальзамов и снадобий, серебряных игл, целебных камешков.

Для хотун Борте и ее многочисленного окружения Усуйхан плотно набила мелкими украшениями из индийского жемчуга, из золотых монет четыре дорожные котомки – пусть у той будет всегда под рукой гостинец для любого, кого она захочет одарить. Но особый чайник с двойным днищем Усуйхан повезет с собой: чайник таков, что кипяток в нем долго не остывает, если между первым и вторым днищами заложить горячие угли. То-то диво, подумают, а ведь на самом деле все просто!

Но что делать с Ыбахой-хотун, которую хан подарил Джаргытаю? Что делать с хотун Гурбесу, которая взята лишь потому, что нужно было приручить найманов? Если одаришь подарком, который как бы приравняет их к другим хотун, – обидятся эти другие. Если вызовешь недовольство малостью дара, то возможная обида будет тлеть тайно и неизвестно еще – не сожжет ли этот уголек все более значительное вокруг себя? Подумав, Усуйхан решила приготовить все, как считает нужным, а в ставке посоветоваться с Ожулун-хотун. Она возликовала, восторженная простотой решения. Оставаясь одна, она позволяла себе быть подростком. Ее утомляла необходимость на людях казаться строгой хотун, ей трудно было скрывать живость взгляда и яркую лучистость глаз. Она хоть и пыталась во всем подражать старшей сестре Усуй, но иногда забывалась и впадала в ребячество. Да ведь они с Усуй даром что сестры, а нрав – разный. Усуй – прирожденная хотун и умом, и статью. Усуйхан – былинка в сравнении с сестрой, собранная родителями из каких-то остатков. Одно, может быть, хорошо, что сообразительная и смешливая. Но и при всей своей смешливости Усуйхан, как и ее сестра, ни на миг не забывает, что несет в себе надежду шести татарских родов с того самого момента, когда возлегла на высокое ложе хотун. Хоть и строго запрещена всяческая распря между родами и племенами, но на всех выходцев из татарских племен все же некоторые смотрят словно говоря: «А-а! Так ты из того самого татарского племени, которое не нашло себе прибежища во всем огромном мире!» Поменьше бы за ножи хватались, но ведь своя кровь-то, и кто их, глупых, защитит, кроме Усуйхан– хотун? Кто их, горячих, остудит кроме легкого смешка Усуй-хотун? Что с этим поделаешь? Как бы то ни было, а все-таки и она, Усуй, избранница высших Айыы, потому-то Бог-отец Тэнгри определил ей путь избранных…

Надо стараться. И Усуйхан старалась.

* * *

Ожулун-хотун-хан не побоялась возложить на узенькие угловатые плечики Усуйхан-хотун заботу обо всем внутреннем строе жизни стана в военное время. Малая мошка громче звенит и больней кусает. И Усуйхан – крутой кипяток, не болотная жижа – забурлила, к ней потянулись, как к горячему и чистому ключу, к целебной воде, но силы ее еще не окрепли – она могла и надорваться. Но сообразила: на всех направлениях своих забот поставила джасабылов-распорядителей, и сразу же жизнь пошла, как спокойная речка меж пологих берегов. Вот тебе и татарская дочь! А восьмидесятилетний старец Алгыдай стал ее главным советчиком и главным же над всеми джасабылами стана. Напрасно говорят, что старость глупа. Глупость – подруга всех возрастов. Это верно, как и то, что возраст ума не прибавляет, а вот мудрость – это возрастное. Этот Алгыдай, казалось, мог предвидеть течение жизни, со многими ее воротами, перекатами и шиверами. Он выручал юную хотун и был безгранично предан ей, словно благодаря за наполнившуюся смыслом жизнь.

Примчавшись из Лигили и спешившись, он стряхнул пыль с подоткнутых за кушак пол дорожного халата, привязал коня к коновязному столбу и постоял с закрытыми глазами, словно бы прокручивая в мыслях то, что предстоит сказать хотун. Потом вошел в сурт и после недолгих церемоний и радостных возгласов женщины сказал:

– В Лигили обнаружили еще два богатых схрона. В одном – двести пятьдесят тюков китайского шелка, к радости нашей: из них сто двадцать два – чесуча! Будут нам подкольчужные чесучовые рубашки!

– Надеюсь, ты отдал распоряжение, чтобы чесучу положили отдельно? – спросила Усуйхан-хотун, подавая старику чашу кумыса. – Выпей с дороги, Алгыдай… Я спросила, зная наверняка, что ты все сделал, как подобает мудрому хозяину…

– Да, моя хотун… Твое дело спросить, а мое…

– А твое – выпить кумыса… – постаралась смягчить свою невесть откуда прорвавшуюся подозрительность юная хотун. – Пей, а потом расскажешь…

Кадык Алгыдая заработал, как хорошо смазанный жиром – ни одна капля кумыса не пролилась на его грудь. Хотун взяла из его рук порожнюю чашу и поторопила:

– Ну-ну!..

– Во втором схроне, моя хотун, оказались маленькие серебряные котелки, и я подумал, что они будут полезны для наших доблестных арбанов! Все же остальное – это щиты, боевые доспехи, разные копья и копейца, луки, колчаны! Такие щиты и пальмы, что глаз не оторвешь! Но копья нужно укорачивать – они чересчур длинные для нашего пешего воинства, слишком неуклюжие.

– Раздадим черному войску, – сказала Усуй-хотун.

– И то справедливо! – согласился Алгыдай.

– Скажи: могут быть еще необнаруженные схроны?

– Мне кажется, что из съестного мы обнаружили не больше трети, – прищурился Алгыдай и как бы показал свое истинное лицо – лицо не глупого человека. – Они ведь рассчитывали на долгое сидение в крепости.

– Ищите!

– Хорошо, – сказал старик и глазами показал хотун, что у него есть недосказанное тайное. – Ты сказала, я услышал…

Усуй-хотун не стала отсылать из сурта челядь, чтобы не было разговоров о ее тайнах с Алгыдаем. Она поняла старого лиса.

– Мне бы хотелось осмотреть добычу… Поеду сама, – заявила она.

* * *

Старик Алгыдай по мелочам не стал бы строить глазки хотун и намекать на важность недоговоренного, которое на поверку оказалось бы верблюжьей жвачкой.

– Хотун-хан, – шепнул он, когда вышли из сурта, – я приготовил одну арбу сушеного мяса для Тайман-батыра… А кроме того, простую, но теплую одежду… Мы-то будем в теплых рубашках из чесучи даже под кольчугами, а ему-то сейчас снег да буран – страшней шайтана с шайтаненком! На обратном пути заедем к нему… – И громко добавил: – И никакое золото не заменит хорошего боевого коня!

– А как же конюхи? – шепотом же спросила хотун. – Попадем в подозрение! – и громко добавила: – Вам, воинам, видней!

Старик округлил глаза и, сдерживая улыбку, поджал губы – игра забавляла его, но он справился с внезапным приступом смеха и шепнул успокаивающе:

– Конюхи все спрячут в горах в приметном месте. Это мы делаем запас на всякий черный день. Что в этом плохого? А уж запас-то и медведь может разорить, и бурундук потратить! Понятно? – И громко добавил для приближающихся конюших: – Есть кони поумней людей! Мой такой!

Хотун заторопилась, зашептала горячо:

– Тогда увезем еще и мешочек золота! – И добавила: – Может, он у тебя не конь, а лис?

– А вчера привели ко мне отборных скакунов, – зашептал старик. – Их привели с подножия горы Аласа, а выращивали по-особому! О, хотун, какие это кони! Тут уж не до шуток, когда увидишь серого жеребца! Он похож на того, который носил на хребте нашего командующего, хотун! Не могу забыть, как он обнимал голову серого, когда тот пал от стрелы-ангыбал! Пусть хоть порадуется, глядя на его близнеца!

– Тихо… Остынь! – не разжимая губ, приказала хотун и громко добавила: – Чего ты все молчишь, Алгыдай? Расскажи что-нибудь! Дорога не близкая!

– Да что уж я помню? – усмехнулся Алгыдай, оглядывая свиту. – Старая память, как рваная сеть: зайдет рыба, потянул, ан рыбы-то и нету!.. Так, нукеры?

Кто-то из незнакомых Усуй-хотун конюших ответил вежливо:

– Ты большой человек – тебе видней!

– Мне-то видней, да тебе-то вкусней! – рассмеялся, уже не таясь, Алгыдай и тронул коня: – Впере-о-о-д!

* * *

«Даже жалость и доброта на земле, оказывается, должны иметь меру…» – покачиваясь на рысистом ходу жеребчика, грустно думала Усуйхан, губы ее подрагивали. «Если жалость затмит рассудок, то недолго и до большой беды… Иногда большой сухой ветер менее опасен, чем ползучий сквознячок… Ведь сколько мы помним себя с сестрой Усуй, всегда мы гордились славой Тайман-батыра. А сейчас только вспомним про его изгнание – и солнце меркнет, о брат! Не понять нашим умом волю Господа, нет, не понять – только это и утешает! Только сияние славы его одного – командующего всеми татарскими войсками озарило величием весь род Алчы и возвысило над другими родами! Только поэтому мы стали хотун-хан, а не другие – и на то воля Господа! Надо выдержать все, о брат, даже в личине черного раба, и настанет день светлого торжества! Но кроме нас с сестрой нет защиты у шести татарских родов и тебе наш махтал, о брат наш батыр… Пойми нас!..»

* * *

В тот кровавый и скорбный для татар год, когда была вырублена лучшая их людская поросль, Эллэю исполнилось семь лет и семь зим.

Мать пала, сраженная стрелой хойгур, а отец – командующий объединенными войсками всех татарских родов, пропал без вести. Его останков не нашли ни татары, ни монголы, и стало ясно, что он утонул при переправе через реку в своих тяжелых доспехах.

Так и стал Эллэй круглым сиротой. Не оттого ли, что никого из родителей не сыщешь, когда хочется понюхать их запахи и уронить голову в растворенные, как лоно, руки, которые помнишь, как солнце и как воздух – отродясь. И сестры баловали его, но скрепа это слабая, и цена этим баловствам могла упасть сама и уронить человека, который ни в чем не знал ограничений и привык, что его походя и по привычке жалеют.

В девять лет Эллэй отправился на войну в числе конников. Хотели было тойоны не брать его, боясь за жизнь отпрыска благородного семейства, но старшая сестра Усуй была тверда:

– Он мужчина, и его место в строю! – сказала она. – Пусть служит хану копьем и пальмой – и хан отметит его почестями!

Закон крови дал себя знать – в любом бою мальчик оставался хладнокровным и невозмутимым, мужественным и стойким. Вдобавок к этому, в нем проявилась удивительная способность запоминать картину и ход боя с яркими и важными подробностями. Он умел пересказать увиденное так, что это увиденное выглядело стройным и цельным. Этот маленький лопоухий мальчуган, стоя перед стариками, вещал о минувшем сражении так, словно сидел на облаке прямо сейчас, а перед ним разворачивалось боевое действо. И его стали приглашать, чтобы разрубить узлы путаницы и разночтений. Ему удивлялись, как удивляются редкому дереву в саду, и предрекали славу крупного военачальника.

– Нашему хану не важно, из какого рода человек – важно то, какую пользу он несет илу! – говорили старые мудрецы. – Джэбэ, Най – возьмите хоть их! Кем они были? А они были мэгэнэями у наших супротивных! Но Чингисхан сохранил за ними чины и дал им волю! Не тронул он никого и из найманских тойонов. И пусть Эллэй будет хоть сыном шайтана, а великие тени его теток, да еще дар, которым он обладает, выведут мальчишку на великий путь.

Эллэй слышал эти разговоры, так как беседы шли при нем, но не понимал их смысла, ибо для него самого жизнь была такой, какой она ему казалась. Он еще не понимал, чем отличается от других, кроме возраста. Едва вставало солнце – вставал и он и находил себе заделье наравне со взрослыми, чтобы вечером замертво свалиться от усталости и не видеть снов. Это было его детской игрой – взрослая жизнь. Но ни с чем не сравнимый пыл войны уже овладел навсегда его существом. Два-три мальчика под крылом какого-нибудь старика или смелой женщины содержали во время боя сменных коней для десятка нукеров одного арбана. Примчавшись из самого пекла сечи во весь опор, нукеры бросали поводья в руки мальчишек и сходу перескакивали на свежего коня, чтобы вновь рвануть туда, где горячо. А взмыленных, храпящих от страха и возбуждения коней тут же нужно было мыть, вытирать, вычесывать – готовить к продолжению службы. Эллэй понял, что нужно знать норов каждого из коней и помнить его. Он ухватил и закономерности маневрирования с лошадьми во время сражений, в соответствии с которыми то нужно было следовать за своими, то отступать подальше, то укрываться в каком-нибудь овражке или в расщелине, или под завесой дымокуров. Так, еще не зная жизни, он свыкся с картинами смерти в страшных рубках и сечах, когда людская и конская кровь смешиваются воедино. Просто ему казалось, что все это он уже где-то и когда-то видел. А что касается сиротства, то он сразу поверил в россказни теток Усуй и Усуйхан о том, что его отец с матерью уехали далеко-далеко за высокие горы и живут в глухом лесу под названием тайга. И никогда он не расставался с мыслью, что станет взрослым, сильным, могущественным и поедет в ту родительскую даль, и понюхает их – своих отца и мать.

* * *

Эллэй с утра до полудня стоял в карауле. Он ослабил постромки своего рыжего и пустил его пастись на приколе. Похоже, что коню в радость было хрупать траву, и он занимался этим упоенно, закрыв от удовольствия лиловые глаза. Когда солнце стало западать за линию горизонта, с востока задул свежий ветерок и слегка полыхнул стоячую жарынь.

Эллэй бдительно исполнял службу и все смотрел в пустынную степь, пока с удивлением не заметил, что давно уже смотрит на маленькую фигурку одинокого всадника, которая все увеличивалась с приближением. Для смены караула еще не наступило время, да к тому же караульный всегда прибывал с сопровождением и имел приказ ехать мелкой рысью, а не в намет. Что же это могло значить? Война?

Быстро подтянув подпруги и свернув длинную бечеву, которой привязывают коня, Эллэй вскочил в седло. Кто бы ни прибыл, а караульный обязан встретить его верхом на коне, прямо выставив копье с привязанным пучком конского хвоста. Так и сделал Эллэй, встречая всадника из степи. Им оказался Морой – верный заединщик и друг.

– Эй, Эллэй! – начал тот, еще не уняв коня. – Твоя тетя Усуйхан прислала за тобой! Ты зачем-то понадобился древнему джасабылу по имени Алгыдай!

И хоть в степи некому было видеть их, но по уставу ребята приняли серьезный вид, чтоб выполнить обряд в передаче караула.

– Я вручил, – сказал Эллэй.

– Я принял, – ответил Морой, взяв из рук товарища копье и завидуя пути Эллэя в ставку. – Хорошо тебе с такими тетками! Мне бы таких, так уж я бы… Да где уж… Все лето тут, однако, простоим! Уж хоть бы к горам поближе перевели, а?

– Уж – не змея, да иной раз кусает, – посмеялся Эллэй и дал коню ходу.

«Где уж он этих прибауток наслушался?» – подумал Морой, глядя вслед удаляющемуся юному нукеру. «Да такая уж у него память…»

Старик Алгыдай готов был увезти мальчика тут же, по его приезду. Голому-то собраться – только подпоясаться: побросал в котомку нехитрый скарб и готов. С коня на конь скакали всю ночь и к рассвету въехали в главную ставку-орду.

Эллэй устал так, что уснул прямо за едой, и старик отнес его на подушки.

А вечером в большом белом сурте собралось множество важных персон. На груди некоторых из них сияли ярлыки высших чинов ила. Эллэя поставили в строй вместе с десятком других малых, но и те были выше его ростом и старше возрастом. Но когда вошла хотун в сопровождении вельмож, то равно все упали пред госпожой на одно колено. Вскоре выяснилось, что люди собрались, чтобы чествовать юношей, показавших себя в последних сражениях мужчинами и воинами.

Кто ожидал такого? Вот она, новая жизнь. Алгыдай-джасабыл поведал всем о поведении юношей в боях и ставил их имена рядом с именами тойонов-арбанаев и сюняев, многие из которых были овеяны славой. Потом хотун одарила каждого из мальчиков. Глаза ее горели гордостью, когда она подходила с подарком к Эллэю – она не ждала увидеть его здесь, это было еще одной тайной старика Алгыдая. Тойоны тоже не поскупились на памятные подарки, и каждый гордился своим молодым бойцом. После шумных здравиц и взаимных славословий стали расходиться, и тогда старик Алгыдай тихонько дернул Эллэя за рукав и сказал:

– Останься, сынок. Я отведу тебя в сурт твоей тетки.

Дальше все происходило для невыспавшегося Эллэя как продолжение сна: он предстал на обозрение всех старцев рода алчы-татар, восседающих в сурте Усуй.

– Посмотрите, – обратилась она к старцам и кивнула на племянника. – Вот то единственное, что смогли мы сохранить от нашего старшего брата Тайман-батыра. Сегодня я, никак не ожидая того, увидела его среди доблестных юношей ила. – Усуй обняла племянника и поцеловала, отчего тот едва не заплакал, противясь проявлению нежности. – Не вздумай захлюпать! – шепнула она на ухо Эллэю и обвела старцев взглядом: – Не хочет ли кто из почтенных сказать свое мудрое слово в назидание безусому герою?

Старики загомонили, закряхтели, завозились, переглядываясь меж собой, и, наконец, тяжело поднялся один из них с лицом печеночного цвета, обрамленный серебряной жидкой бородкой, и сказал:

– Не мог Господь Бог прервать течение великой крови рода! Это нас, простых смертных, как травы в степи, и что бы ни случилось с каждой травинкой в стогу сена – это не повлияет на прожорливость овцы-судьбы… Но стог не стоит без шеста, и каждую осень вокруг того шеста – я видел у оседлых – собирается новый стог… Дитя мое! Будь нашим солнцем и луной! И даже когда тебя закрутит водоворот войн и молодости, когда заплутаешь в ночной безлунной мгле душевного одиночества – не забывай, что ты один несешь в себе светлое упование всех шести татарских родов! Благословляю тебя, пусть хранит тебя всемилостивый Господь!

Эллэю не по силам было ответить старикам, он не был обучен словопрениям, и тетя зашептала ему на ухо то, что он вслух повторил:

– Почтенные старцы шести татарских родов! Я, сын татарского Тайман-батыра именем Эр Соготох[13] Эллэй, принимаю ваши слова с благодарностью. Даю вам твердое и нерушимое слово служить в оправдание ваших надежд и упований. Вы сказали, я услышал!

Тетушка дернула его за кушак и шепнула, чтобы встал перед стариками на колено. И это у него получилось. Он встал на одно колено и склонил голову, а когда поднял ее, то увидел перед собой белоснежного скакуна с великолепной статью и в серебряночеканном уборе. Думая, что уснул, Эллэй ущипнул себя, но тетушка уже отдала ему повод и напутственно шлепнула по спине. Мальчик прыгнул в седло и иноходью понесся в предутреннюю степь, а тетка взглядом позвала к себе Алгыдая-джасабыла.

– Эллэй поедет с тобой. Все ли готово?

– Все готово, хотун.

– Пусть почувствует свободу, порыбачит, поохотится по пути. Покажешь его отцу, но, как и договорились, мальчику не говори, что Тайман-батыр – его отец. А брат пусть укрепится духом, видя свое продолжение… Пусть видит, какой у него сын растет…

* * *

Алгыдай отобрал табун более чем в три сюна, двести восемьдесят презрительно жующих верблюдов и, свернув к северу, пошел со своими подопечными по нетронутым пастбищам и нехоженым степным увалам, которых все больше становилось по мере приближения к предгорьям. Сам старик ехал то лежа в крытой арбе, давая отдых спине, то скакал впереди всех к путевому знаку, который ведом лишь одному ему. В арбу запряжен тот самый серый скакун, которого хотун-хан снарядила брату. Скакун побелел от дорожной пыли, он укрыт рваным, тронутым плесенью чепраком и, словно подавленный оскорблением собственной сути, идет, понурив черногубую голову. Идет не спеша. Да никто и не торопит его, поскольку гурты скота по пути должны щипать траву и спешить им ни к чему. Так и шли, верстая в день по два – два с половиной кес. Оторвавшись с гуртами на приличное расстояние к северу, старик Алгыдай и Эллэй стали уходить вперед каравана на расстояние двух-трех дней пути и становились на отдых в ожидании гуртоправов. Серого скакуна и белого иноходца брали в пристяжку и не навьючивали. Эллэй берег своего иноходца, глаз с жеребца не спускал и просыпался ночью, чтобы свистом призвать того, и вскоре жеребец стал отзываться на свист тихим ржанием. Мальчику постоянно хотелось говорить со стариком об иноходце. И старик понимал, что в мальчике вызревает воин, а потому терпеливо сносил эти разговоры.

– А я смогу на нем догнать оленя? – спрашивал мальчик.

– Да на нем кулана догнать можно и за хвост ухватить! – отвечал старик. – Такой войдет в пору и вровень со стрелой лететь будет, вот увидишь сам! А может, и не увидишь…

– Как это не увижу? – испуганно смотрел на старика мальчик.

– Так ты же будешь на нем верхом! Будешь видеть только встречные стрелы!

– А-а… – спохватывался Эллэй и смущенно улыбался своему недоумению.

Однажды вечером они уткнулись в рваный тордох двух пастухов там, где уже начинался подъем в горы и откуда видны были островки леса вдали. Все в тордохе – и утварь, и одежда, и остатки съестного – говорило о бедности пастухов. Обычно Алгыдай сторонился людей нужды, но на этот раз решил обустроиться неподалеку. Эллэй с удивлением отметил, что обычно грозный старец, понукающий простыми людьми, вдруг словно бы обмяк.

Один из пастухов оказался глух и нем. Второй был выбрит наголо и череп его напоминал черный речной валун, до глянца оглаженный водами. Он был широкоплеч, высок, ладен и собран в движениях. Нос его с горбинкой, казалось, готов был рвать живое мясо, а холодные, выбеленные и опустошенные глаза смотрели на окружающий мир с гибельным спокойствием.

Немой пребывал в непрестанных трудах, мычал что-то барашку, которого забил. Но и второй мало чем отличался от немого и даже больше был похож на немого, поскольку тот хоть мычал, а этот все стоял, молча опершись на батог, и смотрел на дальние лесные острова. Эллэю показалось, что один из пастухов – раб, а второй господин. Немой раб ловко отвалил ножом куски мякоти от бараньей туши и варил в казане, а на рожне уже запекались сердце и печень, завернутые в лоскуты сала. Он был большим искусником – Эллэй понял сие, когда ел потроха, набитые в бараний желудок: вкуснее он не едал ничего даже на пиру у тетушки. Ели все, кроме лысого – он молчал, не отрывая глаз от костра, а старого Алгыдая словно подменили: он и говорил вполголоса, и часто оглядывался, и дышать, казалось, боялся, кидая на лысого то ли виноватый, то ли заискивающий взгляд. Эллэй сразу невзлюбил лысого и проникся теплом к немтырю, с которым, как с равным себе, Алгыдай оживленно общался с помощью жестов. Когда поспела еда, лысый сместился ближе к гостям, налил в деревянную чашу кумысу, но первому сделать глоток предоставил почему-то Эллэю. Удивленный мальчуган не посмел отказаться – кто знает: какие здесь обычаи? – и взял чашу. Алгыдай-джасабыл, человек высокого чина, будто сделал вид, что ничего особенного не происходит и отвернулся, прислушиваясь к звукам степи. Но это не укрылось от пытливого Эллэя, и он решил, что полудикие люди таковы, как и полудикие животные – их нельзя винить в том, что они не знали другой жизни. Глотнув пенного кумыса, Эллэй передал чашу немому, чтоб тот налил еще, но лысый перехватил сосуд и сам наполнил его и протянул Эллэю, а потом внес постель путников в тордох, где расстелил ее поверх лошадиных шкур. И тут вдруг сонливость навалилась на юного воина с такой мягкой и теплой силой, будто добрая толстая старуха взяла его в охапку и стала баюкать и бормотать сказку… Он не помнил, как уснул. Он не видел, как стоял над ним лысый, и не чувствовал, как тот гладил его жесткие волосы. Он не слышал, как коленопреклоненный Алгыдай-джасабыл говорил своему командующему:

– Господин мой Тайман-батыр! Позволь сперва выполнить высокое поручение и исполнить обряд! Потом поговорим, хорошо?

– Слушаю.

– Называя твое высокое имя, младшая из твоих сестер Усуйхан-хотун-хан передала такие слова: «Лучший из братьев Тойон-батыр! С помощью Господа Бога мы живем в благополучии и благоденствии. Усуй осталась в ставке. Мы с Эллэем, победно завершив войну, возвращаемся домой с радостью, с поклажей, имея что гнать впереди себя и чему – следовать за нами. Эллэй обрадовал меня, получив похвалу военачальников. Велико наше желание, чтобы мальчик стал заметным людскому глазу человеком, способным возглавить шесть татарских родов. И хоть кости его еще не окрепли, мы все же намерены отправлять его в дальние походы и опасные путешествия, ибо сироте приходится мужать и познавать горькое раньше сверстников. Но о твоей тяжкой судьбе мы ему пока не говорим, чтобы не раздирать на части цельную детскую душу.

Брат мой! Мы ничего не забыли, помним все. И марево прошлого нет-нет да и затянет победное золотое сияние сегодняшнего дня. Мы не забываем пролитую кровь нашего рода, но вся прошлая жизнь канула в пропасть времен и настали другие времена. Мы свидетельствуем величие нашего мужа Чингисхана. У него неслыханно добрая воля и намерения укрепить в мире добро. Он стремится к тому, чтобы никто не творил произвол и беззаконие, чтобы никто никого не порабощал, не обижал несправедливо, не убивал вероломно, чтобы все спорное решалось Верховным судом и общим советом. Быть рядом с ним в такие времена – счастливая доля. Я понимаю, что такие слова о твоем кровном враге бередят твою душевную боль, но правда – выше обиды. Подумай об этом сидя и лежа, в пути и в покое. Мы – простые смертные. Наши ошибки с удачами – родные сестры. И один Бог знает, где истина, сокрытая от наших глаз нашим неведеньем.

Не думай, что сестры забыли о тебе, когда стали хотун-хан. Сегодня не только мы – все шесть татарских родов гордятся твоим именем и верят, что испытания не сломят твой дух. Теперь, когда перед их глазами пример Чингисхана, они поняли всю жалкую бесполезность своих былых склок и жалеют, что не сподобились признать своим хаганом тебя – Тайман-батыра, и потому приняли вековой позор на свои головы. Теперь они грезят о таком, как ты, вожде.

Недавно Тэмучин-хан спросил меня о тебе, и я едва не обмерла от страха, что кто-то донес на меня и указал на нашу с тобой связь. Но оказалось, что он любопытствует по причине иной. Он учится на опыте великих полководцев и хочет учить их опыту своих военачальников. Он сказал: «Ваш брат Тайман-батыр – человек, подобный богам. Такие приходят в наш мир нечасто. Родись он в другом, более удачливом на умных людей роду – и многих войн удалось бы избежать, много смертей предупредить. И я потерял великого полководца, потеряв Тайман-хана». Брат мой! После этих его слов я поверила, что наши мольбы достигают слуха Господа Бога, что ты вернешься к достойной тебя жизни! У монголов решения, принятые Верховным советом, – нерушимы, а сейчас старая вражда с татарами забыта, они стали неотъемлемой частью монгольского войска, а во главе Верховного суда стоит Сиги-Кутук, родом из татар. Это ли не указывает на безграничное великодушие нашего мужа? И приказ об уничтожении всех военачальников татар когда-нибудь станет прахом, поскольку все понимают, что мир лучше вражды.

Брат мой дорогой татар Тайман-батыр! Я, твоя младшая сестра Усуйхан-хотун-хан, отгоняю к тебе жеребца по прозвищу Серый скакун, чтобы ты мог свободно скакать степью и дышать хоть вечерним, хоть ночным настоем воли. Не отдай себя тоске, и твое славное имя выведет тебя на свет. Этот день наступит. Пусть поможет тебе Бог! Я сказала».

Наступило молчание. Где-то в степи тявкнул лис. И тогда угрюмый Тайман-батыр, который все время сидел, зажав в тиски могучих рук постыдно голую голову, глубоко вздохнул, задержал дыхание, словно собирался нырнуть в речную воронку, и, резко выдохнув, спросил:

– Так она и сказала? Ты ничего не напутал?

– Вот моя голова, – поклонился Алгыдай. Потом с трудом поднялся с колен и, чуть подволакивая занемевшую ногу, зашагал в сторону пристяжных.

Он сбросил со спины Серого скакуна рваный чепрак и потертое бедное седло, а из дорожной своей сумы достал другое, оправленное золотыми бляшками и позументом, оседлал коня и, подведя его к своему тойону, вложил поводья во властные руки. Что-то живое высветилось во взгляде Тайман-батыра, когда он гладил Скакуна, когда тот весело заржал, принимая умелую ласку. Через мгновение его новый хозяин кинулся в тордох и вышел оттуда в черных сафьяновых сапогах и гладких портах, в лисьем малахае и просторной чесучовой рубашке. Одним прыжком вскочил он в седло, и конь, подобно ветру, полетел в сторону закатного солнца, багрецом окрасившего легкие перышки облаков.

Там, на холме, стоял каменный истукан.

А второй истукан – едва не окаменевший в изгнании человек – валялся у его изножия, и тяжко стонала оживающая в груди человека душа и по-звериному вопила, не веря в свою живучесть.

Косил огненным глазом конь и всхрапывал, улавливая ноздрями душистые потоки степной жизни. Он мотнул головой. Звякнули золотые бляшки уздечки. Золотые звезды проступили на фиолетовом, как знамя Чингисхана, небе.

Вот и все свидетели рождения молодой души немолодого уже человека – Тайман-батыра.

Глава пятнадцатая

На Север

Только нравственная власть пользуется уважением.

Бедность – корень беспорядков в стране.

Сила обязательно приводит к мирному правлению, а отсутствие силы обязательно приводит к беспорядкам; сила обязательно приводит к знатности, а отсутствие силы обязательно приводит к низкому положению, нищете и голоду.

Мо-цзы. V век до н. э.

Когда Чингисхан услышал послание царю народа нуча Алтан-хану, то подумал, что его печень лопнет от ярости – слова этого творения Джэлмэ с Мухулаем показались ему раболепными, а люди, донесшие эти слова до его слуха, жалкими побитыми псами.

– Ответьте мне – что вы за людишки? – в сердцах выкрикнул он. – Какая вам приспела нужда выказывать Алтан-хану этакую покорность, а? Я просил вас об этом, дети верблюдицы и зайца? Вы бросили тень на мое имя! И это теперь, когда мы стали владычить в Великой степи! Я никогда не лизал нучам лица, я, еще не будучи ханом, уводил из-под их плоских носов добычу! Кем же вы меня выставляете?!

Тойоны уставили взоры в землю, словно бы впервые видели ее – они ждали, когда гнев хана достигнет своего пика и перевалит через него. Они знали, о чем идет речь.

… Однажды Тэмучин и Джамуха, еще не окрепшие и безвластные, уговорились угнать горную дичь из-под каменных стен Тайбея – крепости нучей. По всем обычаям дичь становилась добычей тех, на чьи угодья она забрела, и бить ее можно только с соизволения тамошних жителей или делиться с ними добытым. Но Тэмучин с Джамухой оказались не из тех, кто просит. Они схватили бедного землероба и отправили с ним в крепость такое издевательское послание: «Мы, вольные вожди бескрайних степей, великие Джамуха и Тэмучин, извещаем вас о том, что соизволили прибыть на охоту в окрестности Тайбея».

Облава была в самом разгаре, когда примчался всадник из крепости и устно передал послание управителя. Звучало оно так: «Сейчас же убирайтесь восвояси! Если поймаем, будем судить как разбойников и воров! Все, что добыли, немедленно свезите в крепость и сдайте управителю, а потом повинитесь перед ним!»

Юноши продолжили церемонию обмена любезностями, которыми любили щеголять нучи. Они передали с посыльным: «Сперва найдите, потом догоните, потом схватите ветра в поле, а потом и добычу делите!» Посыльный поскакал в крепость, дрожа от ужасающих душу грубостей, кои ему придется произносить перед лицом высокого начальства.

Так они и вернулись к Ожулун-хотун с богатой добычей. Все помнили этот случай. Помнил и Джэлмэ. И он сказал, подняв взор от земли:

– Хан, остынь! Тогда ты был песчинкой в бархане, а теперь о тебе не слышали только глухие и не говорят только безъязыкие!

– Чем богаче и многочисленнее мы становимся, тем медлительней и неуклюжей, – высказался и Мухулай. – Вот возьми Алтан-хан да и нагрянь прямо сейчас со своим громадным войском, которое громадней песчаной бури – и что мы станем делать? А ему ведь нужен только повод. Не думаю, что ему по нутру наше усиление!

– Ух-се-э-э! – хан хищно прищурился и побуравил своих советников острым прищуром. – Какая морока-а-а! Что же нам, бедным кочевникам, делать? Как бы штаны сменить? А я, сколько помню себя, все пытался угодить своим могущественным сородичам, все подлаживался под них: что взять с сироты! Но этому должен быть положен предел – все! Сколько еще ждать до поры, когда мы сможем открыто изъявлять свою волю? Ну-ка, расскажите мне, разжуйте! Скажи, Джэлмэ!

Джэлмэ отчего-то улыбался.

– А-а! – понимающе сказал хан. – У тебя сегодня пра-а-здник! Тебе ве-е-село!

– Мне весело оттого, что мы уже можем громко разговаривать со всем миром, – поспешил объясниться Джэлмэ, боясь, что хан разгорячится и его трудно будет образумить. – Но я не пойму: что ты имеешь в виду, когда говоришь про прямоту и правдивость… Жизнь – это переход над пропастью, да еще и по скользкой веревке…

– Может быть и так! – умягчился хан. – Но когда же мы станем жить по-своему? Скажи мне ты, Мухулай! Ну?

– Но что мы можем? Все устали от походов… А ведь вспомни – некогда нашим заклятым супротивником был один лишь Таргытай Кирилтэй и мы думали: вот расправимся с этим кровопийцей и сразу настанет благоденствие… Но мы становимся как камень-тягун, который притягивает боевое железо! Чем он больше, тем сильней к нему это железо льнет! Еще рано, мой хан, уподобляться верблюду во время гона, когда он становится…

Хан устало поморщился и отмахнулся от слов Мухулая:

– Знаю… Знаю, каким становится у тебя ядовитый язык…

– Он становится чванливым и плюется на все стороны света, на людей и на ветер, – несло Мухулая. – Надо, чтобы никто не сомневался в нашем миролюбии.

– Замолчи! – прорычал хан, но, видно, доводы тойонов были ему небезразличны. – В конечном-то счете все решается войной! Все едино никто не верит в наше миролюбие!

– Таковыми созданы люди, – кивал головой Джэлмэ. – Возьми кэрэитов: ведь мы их не стали истреблять, приняли как своих… И что? Они восстали и могли бы наворочать вьюков, если б не наша сторожкость… Те же найманы – чем отличаются? Верхней одежкой да говорком, а копье да пальма – говор общий для всех, все его понимают… Слаб человек, думая что он всесилен, если вооружен… А с другой стороны – без оружия человек боязливей мыши… Я думаю, что людей покоренных нужно либо все время или по шерстке гладить, или искоренять!

– Вот тебе на-а-а! – округлил рысьи глаза хан. – А я о чем говорю? В чем же я не прав, по-вашему, говоря, что нечего лизать лицо Алтан-хана!

Джэлмэ посмотрел на хана с недоумением и поднял руку, как бы предлагая всем помолчать, и сказал:

– Если судить по мэркитским племенам, то, несмотря на их злопамятство, о котором известно всем, они ни разу не восстали против нас. Не потому ли, что племена, которые были нами обезглавлены и выкошены, тихи и покорны до сих пор! А те, с кем мы сюсюкали, готовы взъежиться, как только их укусит шальная муха!.. Но это не значит, что нужно вырезать всех поголовно!

– А что это значит? – едко спросил хан. – Как же тебя, умника, понимать?

– А понимать меня надо так, что каждый случай решается особо и взвешенно, хан. Купец Сархай рассказывал мне как-то ночью во время осады про больших завоевателей и говорил, что удержать в повиновении большую страну со своими обычаями и порядками можно, лишь переселившись туда на жительство, – так сделал турецкий султан с одной из приморских стран. Ты хочешь осесть в Китае? Не хочешь, я знаю… можно посадить наместника, но людей, подобных тебе самому, ты вряд ли найдешь во всей Поднебесной…

– Ну-ну!.. – поторопил его хан. – Продолжай, Джэлмэ!

– … Можно разместить там большое количество конников и пеших, но их содержание будет разорять жителей покоренной страны, а если мы будем содержать это войско, то оно обойдется нам дороже, чем приобретение новых земель! Правы были римляне, которые, завоевывая страну, потакали слабым, которых все больше, и обретали в этом большинстве союзников, но в силу им войти не давали!.. О-о, хан! Много было до нас войн и походов, но всегда проигрывал тот, кто не думал о завтрашнем дне и шел на поводу у сильных чувств!..

– Если будешь по пустякам гневаться, – ввернул Мухулай, – а особенно когда тебе говорят правду, то правда все меньше будет достигать твоих ушей, хан. Вот успокоишься, обдумаешь все в тишине – тогда и примешь решение…

Хан вдруг расхохотался и, глядя на замешательство советников, сказал, отерев усы:

– Устаю… Могу же я хоть с вами покукситься, покричать, поговорить открыто? У меня нет людей ближе. Понятно? Как мало сливок на поверхности молока, так мало людей, с которыми я откровенен. Хорошо, что вы у меня есть.

– Хорошо, что ты есть у нас, – едва ли не разом ответили тойоны.

А Джэлмэ продолжил:

– Будем жить, как жили: умным – совет, а непослушным – камча… Не придавай особого значения тону своего послания к нучам, если он кажется тебе чуточку подобострастным… Владыки сильных стран от вседозволенности глупеют и понимают только лесть. А нам еще нужно выиграть время и окрепнуть…

* * *

Тэмучин знал порядок своих действий внутри ставки дней на десять вперед – все вплоть до мест его ночлега согласовывалось с большими тойонами, с Ожулун и Борте.

Очень хорошо думалось ему в сурте Усуй. И беседы с ней, как хороший ветерок с озера, легко разгоняли угарный чад сиюминутных дел. Когда хан пересказал ей суть своего давешнего спора с Джэлмэ и Мухулаем, она осталась сидеть в раздумье, но глаз с лица Тэмучина не сводила, словно по писаному читая недосказанное, словно смывая пыль с лошадиной шкуры, чтобы определить ее истинную масть.

– Нелегко, – не то спросила, не то подтвердила Усуй. – Последствия блага, будто свалившегося с неба – масло… Оно хоть и вкусное, но может прогоркнуть, может растаять, на нем можно поскользнуться и дающему и берущему… Его помнишь, когда оно кончается, а когда есть – привыкаешь и хочешь чего-нибудь иного, диковинного… Так я по-женски, по-хозяйски думаю.

– И каков же твой совет? – спросил Тэмучин, радуясь и удивляясь тому, с какой простотой она отвечает на вопрос, который изматывает все его силы: что ждет ил под пологом новых джасаков.

– Людей так же много, как птицы в лесах или рыбы в озерных глубинах… И, несмотря на внешнюю похожесть, все они разные. У птиц есть вожаки, и у рыб есть вожаки, есть они и у людей – так устроен мир, – говорила Усуй, словно сказку. – Но среди животных достаточно силы, чтобы стать вожаком, среди людей важен еще и ум и разум. А ум и разум – не двойняшки, нет… Ум можно купить лестью и развратом, разум – это от Бога и его не купишь за деньги… Вот ханы шести татарских племен были умны и сильны, они держали себя по-царски, но кто их окружал? Их окружали люди, умеющие сказать и посоветовать то, что желают слышать уши ханов. Даже высокопоставленный тойон не мог бы пробиться к их слуху через колючий кустарник, которым окружили ханов подлые и корыстные люди… Даже когда они метались в поисках выхода для своего народа и самих себя, на глазах у них были шоры, надетые приближенными, а уши уже перестали быть чувствительными к незнакомым голосам, какие бы здравые слова ни были произнесены этими голосами… Твои советники – любящие тебя и верные тебе люди, им не откажешь и в уме, и в разуме. Но умей слушать и дальних. Верить или не верить им – твое ханское право, но умей слушать, хан. Как умел слушать, не будучи еще Чингисханом.

– Какая ты умница! Что тебе подарить? – восхитился Тэмучин, взяв Усуй к себе на колени.

– Подари мне сына-сокола, – шепнула она.

И они возлегли, и Тэмучину казалось, что это случилось с ним впервые…

* * *

Кто на запад, кто на восток разъехались званые на курултай.

Тэмучин приступил к отбору войска для отправки на север. А чтобы гости на обратном пути не отвлекались на то, что не положено, на всем протяжении пути каждого Тэмучин приказал держать наготове сменных лошадей.

На севере проживали во множестве мелкие племена, перебивающиеся охотой и рыбной ловлей, но среди них заметно выделялись окрепшие хоро-туматы со своим вождем Дойдухул Соххором. Он ухитрился объединить в один ил два старинных племени хоро и туматов, которые за время многовекового соседства накопили столько вражды и злобы одно на другое, сколько запаршивевшая собака не имеет блох. Сам же Дойдухул Соххор, сын хана племени хоро, женился на дочери туматского хана, которую звали Суон Ботохой.

Дойдухул Соххор изловчился поставить торговлю пушниной с Алтан-ханом и корейцами, что заметно обогатило его ил, где люди зажили сытнее, а оттого и разобщенней. Если хоро издревле были известны своим долгим дыханием и упорством, то туматы славились заносчивостью и несговорчивостью. Разноцветные китайские и корейские ткани, сладкая мука и батат – сладкий китайский картофель – это внезапное изобилие стало точить людей изнутри, каждый заглядывал в рот каждого и пускал слюну уже не голода, а вожделения и чревоугодия, жадности и ненасытности. Это внезапное изобилие стало растлевать людей изнутри, неутолимая жадность вела только к зависти, которая продолжала разъедать как зараза, стало корнем возникающих распрей. И они, ранее никому не угрожавшие силой, сподобились устроить в горах засаду на тюсюмэлов[14], что направлялись к ним на переговоры от самого Алтан-хана. С дикими воплями они накинулись на послов, ссадили их с лошадей и, деля скарб тюсюмэлов, передрались между собой с таким шумом и яростью, какого не стоит и весь скарб мира. Алтан-хан взъярился и собрался направить карательное войско в земли хоро-туматов, когда получил весть от Чингисхана и понял, что чужими руками расправиться с безмозглыми куда как хорошо. Он передал Чингисхану свое согласие и помог одеждой, лошадьми и провизией, а тот без затяжек решил двинуть войско в северные горы.

Командовать войском предназначалось старшему сыну его – Джучи. Ему нужен был боевой опыт, в этом-то, пожалуй, и заключался тайный смысл готовности Чингисхана к защите интересов вождя нучей.

* * *

Сыновья подрастали незаметно, но заметно удлинялись их пути, захочешь найти кого-либо из них в ставке – посыльные с ног собьются, языки вывалят, прежде чем найдут. И Чингисхан оповестил сыновей загодя. Вечером они собрались в сурте Борте, где нашлось место и для дочери Алтынай. Она помогала матери в приготовлении разносолов с пряностями и многообразными китайскими специями, в которых разбиралась получше Борте и приготовить которые было дано не каждому повару так, чтобы понравилось неприхотливым монголам.

«Ничего», – думал Чингисхан, оглядывая застольное изобилие. «Прищучит, так и траву жевать будете…» – и снова вспоминал ветки да коренья, которые довелось есть в детстве. Он видел четырех своих сынов, что сидели рядком, и Угэдэй, как всегда, уже подтрунивал над старшим братом Чагатаем. Тому хоть и не занимать железа для начинки духа, но и простодушия в сердце – тоже. Самый старший из братьев Джучи, хоть и стал уже отцом, но с младшими ладит и снисходит к ним, часто поощряя их проделки понимающей улыбкой. А самый малый – Тулуй – уже жует. Последовали его примеру и старшие, а когда насытились, то Борте разлила архи по малым пиалам.

Отец сказал:

– Дети, вы так быстро становитесь взрослыми. Растете так, что отцовский глаз не замечает – все кажетесь детьми. Но приходит время мужать, и сегодня я возлагаю на Джучи – старшего моего сына, о котором слышал от людей много хорошего, часть своей боевой ноши… Знаю, что он хороший воин и вожак, а потому назначаю тебя, Джучи, главой войска, которое пойдет на север. Верю, что ты не только силен, но и умен. Я сказал!

– Ты сказал, я услышал!

– Вижу, что вы завидуете Джучи, – усмехнулся отец, видя, как заблестели глаза младших, – но придет и ваш черед, если будете учиться у вашего брата собранности и терпению, обуздаете свои дурные наклонности, которых нет, может быть, лишь у каменного валуна. У всех людей они есть, да не каждый может сжечь их в огне походных костров и в тяжелой работе ума, желающего понять законы этого мира. А Джучи еще послушает, что я ему скажу: помогай своим воинам личным поведением, заботься о еде и спокойном сне нукеров, но держись с ними на расстоянии удара камчи… Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Мне понятно, отец. А Угэдэя ты отпустишь со мной?

– Нет. Никому из братьев ехать не нужно… Опасна не столько сама битва, сколько путь через высокие горы и горные реки… Угэдэй еще слаб для таких переходов.

Угэдэй не удержался:

– А вот и нет!

– «И это я?» – спросила змея, когда ее располовинили мотыгой, – засмеялся хан. – Повремени. Придет и твой час.

– И мой, и мой! – заявил Тулуй, и хан подумал, что младшой не в меру избалован. Его ласкают все: и братья, и матери, и бабушка, но старики с самого млечного возраста стали угадывать в Тулуе только им понятные приметы великого полководца и воина. А вот Чагатай излишне холоден и суров – не скрывается ли за этим нерешительность и слабость? Надо бы присмотреться к нему, но когда? Лучше всего человек познается в бою, там Чагатай был на высоте. Стало быть, он таков и есть – холоден и суров, а мягок только с младшими, от которых не так далеко и ушел…

Вот Алтынай приютилась поближе к матери и делает вид, что слушает молву мужчин, а сама так и поглядывает: у всех ли горяча еда, не полить ли махан горячей луковой подливой, не подать ли кому чаю – молодец Алтынай. Видно, правильно люди говорят, что девчонки взрослеют быстрее пареньков. Не заметишь, Алтынай, как пролетит времечко и повезут тебя в белой арбе к вождю какого-нибудь народа, и будешь ты ему женой, а монголам – заступницей и ходатаем в трудные, не дай Бог, времена…

«Как хорошо, что я еще молод! – подумал хан. – И я еще смогу поднять их на крыло, если на то будет воля Всевышнего…»

* * *

После назначения Джучи главнокомандующий Хубулай пришел к хану со своими соображениями:

– Северные земли простираются широко до самых вечных льдов. Там нашли прибежище много племен. Есть там люди, называющие своих батыров – мергенами и уверенные, что их мергены могут превращаться в ястребов. Не пустить ли нам на этих ястребов наших соколов-балабанов? Не направить ли на север не одно войско, а два.

– Что за нужда? – Поначалу хану не хотелось вникать в умозаключения Хубулая, а его слова показались сказанными от скуки и бездействия, которые одолевают воина вне войны.

– Так я же говорю: земля на севере обширная, к тому же дорога измотает наших нукеров и на все эти горы, леса, переправы – знаешь, сколько сил уйдет? Земли там трудные, и одно войско может кануть в них, как в трясину – ищи-свищи! А туматов ты знаешь – они легко не уступят, будут жрать кизяки и твердить, что ничего вкусней отродясь не ели!

Что-то в его напоре было такое, чем хан не мог пренебречь, и поторопил:

– Так-так! И зачем ты все это мне талдычишь?

– Зачем нам толмачи, великий хан? Сдается мне, что нужно бы направить на север и еще одно войско из бывалых бойцов, которым нипочем долгое противостояние в горах и в лесах! Вот смотри! – Хубулай кончиком камчи стал чертить на войлоке невидимые линии. – Готовый к выступлению тумэн Джучи правым крылом направим по левому берегу озера Байхал на запад. Там обретаются два больших племени ойуратов и кыргызов, кроме того мелочь – буряты, борохуты, урусуты, хапханасы, хакасы, тюбэ. А хоро-туматы владеют почти всем побережьем Байхала. Вот туда и направим Хорчу и Хордоя-Бэки во главе с Борохулом! Они выходцы из тех мест и привычны к горам, как архары! И пока мы будем препираться с хоро-туматами, войско Джучи не должно привлекать к себе внимания нучей, и они обо всем узнают, когда будет уже поздно из дохлой овцы варить похлебку!

Хан оценил доводы Хубулая.

– Надо посоветоваться с большими тойонами, – сказал он, хотя знал, что предложенному Хубулаем нет цены.

* * *

Борохул остался доволен тем, что хан дает ему войско в поход на север. Ему пришлось всего только раз, и то во главе небольшого отряда, да еще вместе с Мухулаем, Боорчу и Чилау, принять посильное участие в спасении людей Тогрул-хана из смертельных объятий Кехсэй-Сабараха. А нынешнее дело уже настоящее, и Борохул собрался быстро и, заскочив к приемной матери на чай, двинулся к Хорчу и Хордою-Бэки, готовым выступить в северный поход. Ожулун огорчилась тем, что названый сын не останется у нее на ночлег, но смирилась, зная, что мужчина может устоять перед красивой негодницей, но не перед войной, и, прижавшись носом ко лбу Борохула, шлепнула его легонько: иди.

Двигаясь без привала два дня и две ночи, Борохул нагнал войско Джучи, вставшее лагерем у подножья лесистых гор, и заметил, что у людей Джучи прыти поубавилось. Хордой-Бэки махнул рукой в сторону гор:

– Как большому войску перевалить их? Втянемся в ущелье – попадем в засаду… Будем стоять тут – достоимся до окружения… А другой-то дороги нет – перевал один… И это – гибель, если мы на него сунемся!

Наутро Борохул с двумя сюнами пошел на разведку перевала и понял всю справедливость опасений своего тощего друга Хордоя-Бэки, налетев на низко натянутую веревку с шумящими подвесками. Значит, где-то рядом в скрадке хоро-туматские караулы. Если даже их нет и все эти ловушки сооружены охотниками, не говорит ли это о том, что местность не настолько дика и пустынна, как им казалось в теплой ставке. И он отправил людей на восток и на запад на поиски другого пути через горы.

Глава шестнадцатая

Покорение непокорных

Если же какие-нибудь татары будут на войне сброшены со своих лошадей, то их тотчас же следует брать в плен, потому что, будучи на земле, они сильно стреляют, ранят и убивают лошадей и людей. И если их сохранить, они могут оказаться такими, что из-за них можно получить, так сказать, вечный мир и взять за них большие деньги, так как они любят друг друга.

Джованни дель Плано Карпини. История монголов. XIII век

В те времена, когда шаман Тэб-Тэнгри был еще мальчиком по имени Хохочой, одногодки смотрели сквозь него, как сквозь степное марево: они не замечали его – до того тот был болезнен, худ и золотушен. Он привык к одиночеству и обидам, и если б не Тэмучин, которого по причине великодушия, присущего истинной силе, тянуло на защиту слабых, то кто знает, дожил бы будущий шаман до зрелых лет. Но одинокий камень заметней груды камней. Так и угрюмый, тощий, надменный Хохочой возвысился над муравьиным кишением людей, даже не участвуя в походах и набегах. Вечно полеживающий в своем сурте, он прослыл тем не менее человеком, могущим общаться с высшими небесными силами, могущественным знахарем, и когда облачился в шаманские одежды, то люди приняли его воплощение с готовностью. Теперь Хохочой только и успевал перепрыгивать с коня на коня, чтобы поспеть к больному или к несчастной роженице, или к беспечному охотнику, которого помял зверь. Он не отказывался камлать, но, бывало, и отказывался, если видел, что тьма уже намертво ухватила страдальца. Шаман был весьма не глуп. А когда – бывало и так – человека уже заживо похоронили, но он вдруг ухитрялся перепрыгнуть в седло жизни и продолжить свой земной путь, – слава Хохочоя пересаживалась в сотни седел и скакала впереди него в разные стороны. Слов нет: Хохочой знал слабые людские души и, предсказывая кому-то будущее, умел сказать то, чего человек ждал от жизни, подавая этим надежду и убивая тревоги.

Все это Ожулун знала, и ее не озадачили слова, сказанные Хохочоем на курултае под белым знаменем Чингисхана. Она сомневалась, что хан верит в чудеса, как и сам Хохочой, но и не находила похвальным поведение великих тойонов, едва не заклевавших шамана своим осуждением, которое чуть не дошло до пинков и тумаков. Только слепой, с выеденными черной оспой глазами, мог не видеть влияния Хохочоя на умы многоязыкого народа. Понятно, что тойонов задело вмешательство шамана в земные их дела и обычай провозглашать хана с согласия вождей всех племен, а вовсе не по предвидению колдуна с бубном. Но почему бы не использовать объединяющее влияние шамана впредь, когда ил будет разрастаться и становиться все менее управляемым? Ожулун еще не знала, какую оплеуху закатил шаману Тэб-Тэнгри тойон Боорчу и как сунул тому, сбитому оплеухой наземь, под нос кулачище размером с его голову. Она не слышала как шаман, закатив глаза, взывал к небесам: «Хой, хой! Где вы, предшествующие мне и следующие за мной?! Если вы далеко – приблизьтесь!..» Она не видела, что Боорчу зажал рот шамана и тот едва не отлетел в верхний мир, суча ногами, но благородный Джэлмэ отнял бессильное тело Хохочоя и, бросив его поперек седла парня-вестового, отправил в стан. Она знала лишь, что после курултая шаман долго болел и не поднимался с постели. И что находясь в излюбленном своем положении на боку, Хохочой крепко призадумался над новыми законами, которые запрещали строго-настрого насилие друг над другом. Осознав это, он стал жаловаться на поругание закона и самоуправство Боорчу своим многочисленным посетителям. Люди сострадали ему и шли жаловаться хану на рукоприкладство Боорчу, унижающее божьего человека Тэб-Тэнгри. «Как гибкое тело дерева точит наглый червь, так и самый хороший закон может быть источен толкователями и обращен к торжеству зла». Так думала Ожулун, советуя Тэмучину пригласить шамана к себе и напомнить ему о том, кто защищал его в детстве – не будущий ли Чингисхан?

– Он не должен наваливать на твои плечи поклажу чужих склок! – сказала она. – Успокой его, пообещай разобраться с грубияном Боорчу… А еще лучше – дай ему какие-нибудь земли во владение, но пода-а-а-льше от караванных троп!

– Ты знаешь: я на него сердца не имею, даже думаю, что он полезен мне, но мучаюсь оттого, что не могу предвидеть его вывертов… Смотрю ему в глаза – там глухая стена. И я думаю, что при разговоре с ним тоже надо выстроить стену внутри себя, сделать вид, что ничего особенного не произошло – люди не сразу привыкают к ярму закона…

– Вот-вот! – одобрила Ожулун. – Пригласи его к себе, и одного этого ему хватит, чтобы показать всем свою сановитость. Он из одного этого будет иметь свою выгоду…

* * *

Само приглашение к Чингисхану – знак особого почтения. И Хохочой взял от этого приглашения и мясо и перо, как охотник от рябчика. День встречи, предложенный ханом, он отверг, сославшись на дурной сон, где ему явились черные волки с лошадиными хвостами. Но на следующий день явился в сопровождении более чем сотни всадников. Однако Чингисхан уже предвидел увертки и уловки шамана, поскольку понял все возрастающую силу не самого Хохочоя, а и любого другого посредника между земным и небесным мирами, но все же турхаты встретили кавалькаду шамана у внешнего кольца охраны ставки и никого из всадников, кроме самого Хохочоя, дальше не пропустили.

Когда он размашистым шагом и с отчаянной решимостью труса влетел в сурт Чингисхана, то прямо-таки возопил:

– Так-то вы принимаете человека, ниспосланного самим Всевышним владыкой?! Может быть, вы решили заточить меня в колодки? Я не удивлюсь! Кто мне объяснит: что все это значит?

На что Джэлмэ незамедлительно ответил:

– А ты у владыки небесного спроси, ведь вы с ним, по твоим наглым словам, неразлучны, как паут с коровой! А еще испроси у него вразумления! Может быть, он раскроет тебе твои наглые глаза и ты увидишь – где ты стоишь! А стоишь ты перед Чингисханом, щенок, тявкающий от страха!

Но, видно, Хохочой накрепко вбил себе в голову понятие о своем небесном покровителе, а потому, не снижая голоса, понесся дальше и ткнул пальцем в тойона Джэлмэ:

– Ты кто такой?! Ты – сорная трава на пути глупого ветра! Я ведь не к тебе обращаю свой вопрос, а к равному себе! Ты должен молчать, как пустая изнутри тыква, пока по ней не стукнут палкой!

Охнули почтенные старцы, сидящие на мягких войлочных подушках. Старик Усун-Туруун не дал тишине перерасти в ссору и попытался усовестить шамана:

– Что это с твоей головой, парнишка Хохочой? Я старше твоего отца, Мунгкулук-Хонгхотоя, но, сколько помню, тот даже после бурдюка кумыса никогда прилюдно не опорожнялся! Иди, подойди к воде, глянь на свое отражение с высунутым языком: может, он у тебя слишком длинен?

– Гром небесный на ваши гордые головы! – не унимался Хохочой. – Вы забыли обычай, но чаша грехов скоро переполнится – это вам не в альчики[15] играть, это с небом шутки шутить – играть таким человеком, как я!..

– Молчи, болван! – побледнел обычно сдержанный Джэлмэ. – Прикуси свой язык, тень сухого дерева! – Но вдруг не выдержал и расхохотался.

Смех, как степной пал, охватил всех, кто был в сурте. Люди смеялись, икали, плакали, прятали лица в одежды друг друга. Чингисхан напряг всю свою выдержку, чтобы не впасть в это наваждение, он понимал, что нужно предпринять нечто, позволяющее всем выйти из наваждения без потери лица.

– Что ж, – сказал он, успокаивая жестом. – Ты показал свою силу, Хохочой, напустив на нас чары повального смеха. Не смеялись лишь двое: ты и я. Значит, мы сильнее чар, напомнить об этом здесь присутствующим нелишне… – Он со значением глянул на тойона Джэлмэ, и тот с пониманием покивал: да-да-да. – А пригласил я тебя, чтобы наделить прекрасными пастбищами, Хохочой, брат мой… Чтобы дать тебе богатые дичью горы на левом берегу реки Селенга, там, к западу от степи, где когда-то жили мэркиты…

Что-то детски беспомощное на миг проглянуло в лице шамана, но тут же исчезло под покровом маски угрюмого отшельника. Он сказал, отмахиваясь:

– Я – божий человек: где хочу, там и живу! Ты хочешь отправить меня в опалу – так и скажи!

– Мы все божьи люди, – доброжелательно продолжал хан. – Но у всех у нас есть свои земли, где можно пасти скот и содержать челядь. А у тебя стало в последнее время многовато и того и другого – или это не так, божий человек? Одних нукеров с тобой прискакало больше сотни…

И тут уж Хохочой поспешил повернуть развитие разговора:

– Если хочешь мне добра, то прикажи наказать сурово одного тойона, – и его колени задрожали от ненависти. – Ты знаешь, о ком я веду речь?..

– Ах, ты про тойона Боорчу, однако? Я отправлю его на войну, туда… – махнул указующе хан, – на север!

То, что для воина является наградой, из уст хана звучало как обещание кары. Только трус Хохочой мог воспринять и воспринял эти слова Чингисхана на свой лад. Он знал, что на войне убивают, хотел гибели Боорчу и раскрылся в словах:

– А если его не убьют?

– Так ведь и он тебя не убил!

– Хотя надо было… – сказал Джэлмэ, не удержавшись, но Чингисхан гневно глянул на него, и Джэлмэ поправился: – Я говорю: надо было шаману просить небо о вразумлении Боорчу – вот и все… Чего стоит по-дружески попросить Бога? – и при этом лицо тойона был столь простодушно невинным, что Хохочой скривился лицом и вышел вон из сурта.

Старики переглянулись между собой.

– Вы только поглядите на этого тюфяка! – сказал кто-то. – Кто ему позволил уйти?

– Да-а… Этот малый превзойдет всех шаманов вместе взятых.

Хан чувствовал, что если все оставить как есть, то надо ждать беды.

Раньше говорили, что у человека тем короче век, чем длиннее его язык, и с пустобрехами дело решали простым усекновением главы. Противостояние с Хохочоем не сулило судьбе ила ничего хорошего, и, слушая ропот старцев, Чингисхан не мог найти решения, которое устроило бы всех: в голову шли мысли о самом простом и надежном – о казни Хохочоя. А тут и Джэлмэ плеснул масла в огонь:

– Прикажи, о великий хан, и мы с Боорчу найдем способ отправить его к небесным товарищам!

И таким искушением явились эти слова тойона, что Чингисхан аж челюсти стиснул, чтобы не высказать скоропалительного согласия. Он чувствовал, как высох язык во рту, как высохла глотка. И, помолчав, в каменной тишине, он сказал ожидающим его решения тойонам:

– Кто же после этого будет верить мне, о мои верные псы… Такие дела должен решать Верховный суд. Не будем пачкать чистое дело своей неправедностью… Пусть бы лягушка квакала, а цапля открывала клюв! Но не получится ли так, что слава о силе Хохочоя возрастет среди черни стократ и он станет для нас недосягаем?

– Уж и так, – прорычал гневно Усун-Туруун, – сколько людей к нему от тойонов перебежало! Этак можно и войско собрать!

– Войско не войско, а с теми, от кого ушли люди к Хохочою, поговорить бы надо! – сказал Джэлмэ, уже пришедший к своей обычной рассудительности. – Никто не знает о пропаже лучше бывшего хозяина. Что за люди уходят к Хохочою? Не больные ли? Не сумасшедшие ли? Какой достойный человек предпочтет Богу – шамана с его духами и абасы-чертяками? Может быть, это такие же дармоеды, как и сам Хохочой: гной всегда собирается вокруг занозы! Может быть, надо дождаться, когда нарыв созреет, и чикнуть его ножичком!

– Не было бы поздно чикать, – тихо сказал старец, сидевший рядом с ханом, и как бы только для ушей хана. И хан понял, что опасения его не напрасны.

* * *

Через наблюдателей и слухачей, снаряженных в стан Хохочоя, стали поступать тревожные известия. Там образовалось какое-то подобие школы шаманов: более четырехсот людей сбежали к Хохо-чою, все ночи напролет в нескольких суртах камлают шаманы, вызывают духов и говорят пророчества о черной болезни и засухах, о великом голоде и гибели младенцев. Эти отщепенцы ловят для жертвоприношений любое приглянувшееся животное из чужого стада, а владельцы этих животных помалкивают, боясь проклятий. Хохочой был не глуп и разбил стан у единственного в степи озера. А куда идти скоту на водопой, известно – к озеру. Тут кому-то из рогатых и карачун.

Тогда Джэлмэ своим именем приказал, чтобы все главы родов пригнали обратно из стана Хохочоя тех, кто самовольно ушел туда. Но Хохочой осыпал изощренной бранью тех, кто явился за своими людьми, а некоторых велел бить плетьми. Некоторые из ищущих схватились было за оружие и могли посечь всю хохочоевскую рать, но джасак Чингисхана строго-настрого запрещал применение силы оружия внутри ила. Нарушение запрета грозило смертью. И большие тойоны возвращались с позором восвояси, а в сердцах их копились обида и гнев, что не сулило ничего хорошего в ближайшем будущем…

В это же время с севера пришли вести.

Весть от Борохула, что направился через реку Амыр к хоро-туматам, не могла считаться хорошей. Он доносил, что внезапно отошел к праотцам Дойдухул Сохор и власть прибрала к рукам сама Суон Ботохой, а на предложение о единении родов она оскорбилась, говоря, что до них не дошли руки даже великого владыки Поднебесной Алтан-хана, а что говорить о каком-то Тэмучине? Она сказала дословно: «Если вы решили испугать одинокую вдову и показать свою силу, то и на вас у меня имеются копья да пальмы. Пусть будет сражение!»

Отправив весть об этом в ставку, Борохул вновь стал искать проход через горные хребты, но уже понимая, что без потерь провести огромное войско не получится. Хоро-туматы, которые знали эти места не хуже лесных зверушек, на всех больших тропах понаставили засад. Выходило, что на пробивание нового перевала может уйти не один месяц, да и останется ли эта суета тайной для хоро-туматских разведчиков? Войско монголов встало, упершись в стену гор.

Борохул отощал и усох от тревог, объезжая места возможного броска через горы, а часть войска спрятал в лесах, выставив усиленные караулы. Он подумывал и об отвлекающей перестрелке на одном из горных перевалов, куда можно было бы стянуть немногочисленные, но занимающие выгодные вершины, силы противника. Чтобы не приковывать к себе внимания лазутчиков, Борохул разъезжал без охраны, и это стоило ему и двум его тойонам жизни – они попали в засаду и были убиты.

Только на третьи сутки эта тяжкая весть пришла в ставку.

Чингисхан был оглушен скорбью и разгневан неудачей: сам он был трижды ранен в походах, Хасар с Бэлгитэем по два раза мечены и саблей и стрелой, но гибельная чаша пока обходила их стороной. Чингисхан не знал твердо: что делал бы он на месте павшего Борохула. Возможно, то же самое, и лежал бы теперь под могильными камнями в чужих горах, но кровь от жажды мести прихлынула к его глазам – он приказал готовить пять мэгэнов, которые вознамерился повести сам, чтобы воздать должное хоро-туматам. Ярость туманила рассудок, и он едва не изгнал из сурта Сиги-Кутука, который вещал здравое:

– Тебе не обязательно ехать самому, хан. Негоже кречету гонять воробья. Вспомни: за осень и зиму мы потеряли двух знатных военачальников из-за того, что они утратили страх и разъезжали без охраны! Так погиб Чимбай в самом цвете своего мужества! И тебе надо не на коня прыгать и скакать, размахивая саблей, а издать указ об охране военачальников, обязательный к исполнению! Обезглавленное войско – стадо баранов, один вожак стоит мэгэна таких баранов!..

Хан зашипел, как раскаленное железо, если плеснуть на него водой, но постепенно остыл. Он думал, как сказать матери о гибели Борохула. И Сиги-Кутук, словно читая мысли своего властелина, сказал:

– Не ходи один. Пойдем вместе.

Молча поднялся и встал рядом старик Усун. В его молчании угадывалось полное согласие со словами Сиги-Кутука. И хан почувствовал, как отлегло от сердца нечто, не зависящее от его ханской воли. Издревле считалось, что павший на боле брани принадлежит Богу как лучший из людей, но почему же, почему так невыносимо трудно терять близких, и каково сердцу матери, если она, перенесшая столько сердечной боли, рухнула на руки Тэмучина, когда он еще не успел сказать ни слова? Как она почувствовала скорбную весть? Каким ветром ее принесло? Какая звезда мигнула матери бессонной ночью перед тем, как навсегда угаснуть?

– …Бурджун, бурджун, побереги себя. Что поделаешь: погиб воин… – то по-китайски, то по-монгольски щебетала Хайахсын. – На все Божья воля, бурджун…

– Внуки заменят его тебе, мать… – говорил Тэмучин, прижимая к своей груди седую, как летний ковыль, голову матери. – Ты нужна им… Не надкусывай своего теплого сердца…

Но Ожулун вдруг завыла, как не выла даже в полной лишений юности. Она не знала в себе этого воя, подобного волчьему, и в нем были не только печаль со скорбью, но и неукротимая ненависть…

* * *

Место Борохула во главе северного войска занял тойон Дорбо-Дохсун из рода джурбенов – так решили на военном совете. Ему было позволено взять на поддержку пять отборных сюнов из числа джурбенов, а все люди этого рода были рослыми и привычными к походам, они знали любую известную в степи работу, и она, казалось, никогда не была им в тягость.

Чингисхан так напутствовал его, когда они остались наедине:

– С помощью Всевышнего старайся не забивать миролюбивых хоро, а клади побольше туматов – они колобродят и множат своею спесью непокорство остальных. Не забывай о строгом порядке в войске: леса на севере – гуще, чем шерсть на собаке, и враги могут прятаться в них, как блохи в собачьей шерсти, как клещи на горле лесных птиц. Они будут кусать и жалить отбившихся. Береги людей и за каждого убитого из засады руби безжалостно десяток вражьих голов. Ты знаешь, чтобы попасть в дальнюю цель из лука, нужно брать много выше. Чем круче первый кипяток, тем легче ощипывается перо. Проявишь жесткость сразу – меньше крови будет литься потом… Купец Сархай рассказывал мне, что все вооруженные пророки побеждали, а невооруженные – гибли. Пусть поможет тебе всевышний Бог!

…Когда Дорбо-Дохсун прибыл в ставку северян, войско встретило его в полной растерянности по той причине, что потеряло всех своих крупных тойонов. А случилось так, что после гибели Борохула тойоны Хорчу и Хордой-Бэки решились на переговоры с возгордившимися туматами. Начало этих переговоров не предвещало тревоги и было вполне обыденным, но до тех пор, пока Хорчу не стал перемывать имена своих тридцати жен и путаться в них. Довольно простодушные туматы косяками повели к Хорчу своих девственных дочерей, спеша не упустить возможности вот так быстро и надежно породниться с великими монголами. Тут польщенный и распустившийся подобно дикому подсолнуху Хорчу закапризничал и отказался от двух дочерей двух весьма влиятельных тойонов, которые показались ему лишенными некоего перчика. А объяснить свой отказ Хорчу не сумел потому, что не хотел. Тойоны возмутились, и лица их стали печеночного цвета. Недолго думая, а лишь переглянувшись меж собой, они приказали своим холуям схватить и Хорчу, и Хордой-Бэки, привязать их к деревьям сыромятными ремнями с душком, который привлекал к себе мух-кровожорок и тучно клубящийся гнус. Все шло к неутолимому побоищу, но по приказу самого Хорчу-тойона сюны-алгымчы отвели своих нукеров за ограду и избежали потерь, оставив своих военачальников в руках разъяренных туматов.

Оглядевшись на месте и поговорив с умными людьми, Дорбо-Дохсун уразумел, что вести расстроенное войско по торным тропам значило потерять его большей частью, а долгая война мрачно отразится на участи тойонов, которых порядочно изъели лесные насекомые и которые теперь находились заложниками-аманатами у туматов.

В строжайшей тайне он приказал рубить новую дорогу через отвесные скалы, по звериным тропам, усеянным колючими кустарниками и заваленным буреломом, где даже гаду земному протиснуться непросто. Люди быстро уставали, толстые худели на глазах, у тощих вваливались животы и глаза, ленивые мечтали о смерти, а выносливые – о воде, но усталые сюны быстро сменялись свежими. Сородичи Дорбо-Дохсуна безропотно и бессменно отдавались черной работе, чтобы не дать повода к ропоту. Сам военачальник предпринимал попытки переговоров, но ни одна из сторон уже не верила другой и подозревала ее в коварстве.

Несмотря на свою молодость, а Дорбо-Дохсун не пропустил ни одной заварухи в последние десять лет, он достаточно изучил норов многих племен, с которыми ему приходилось вступать в дело. Он знал, что самый упрямый из верблюдов не сравнится в силе упрямства с обычным туматом. И если нар еще может пойти на уступки при виде остола или суковатой палки, то тумата не образумят никакие доводы, если он вбил себе в голову, что его намерены обмануть. Однако вот и о шести татарских родах рассказывали, что по самому ничтожному поводу они устраивали кровавую поножовщину, а при ближайшем рассмотрении оказались довольно добродушными людьми. И Дорбо-Дохсун, который и сам по молодости мог вспыхнуть, как сухая трава, глушил в себе гнев и обиду и вел переговоры, чтобы тянуть время, не торопить рубщиков, ибо они в спешке могли стать менее осторожными и поставить под угрозу срыва весь маневр. И переговоры приносили свои плоды: выяснилось, что Хорчу и Хордой-Бэки живы. А на всякий случай он сказал туматам, что оба пленника являются близкими родичами самого Чингисхана. «Может быть, все и обойдется», – думал Дорбо. «Ну, придется Хорчу иметь не тридцать жен, а вдвое больше – это ли беда?» А однажды после привычных пустых разговоров один из туматских тойонов объявил, что их приглашает на курултай сама Суон Ботохой-хотун и они доведут до ее слуха всю явную и тайную суть переговоров, а ее ответ передадут по возвращении. Словно поклажа свалилась с могучих плеч Дорбо, когда топот туматских коней сменился топотом копыт кобылицы вестового с порубок.

Просека была готова.

* * *

Лес для степняка враждебен и притягателен.

Любопытство порой осиливало осторожность, но путь не приносил коварных неожиданностей и люди широко раскрытыми глазами взирали на ветхие развалины землянки-карамо, вырытой в склоне горы. Они трогали толстые, источенные жуком бревна стен и лоскуты покрытия из бересты, вываренной до шелковистой податливости в рыбьей ухе, как говорил проводник, и сшитой нитками из оленьих сухожилий.

– Тиски называется, – говорил, подслеповато щурясь, старый таежник, тыча пальцем в мягкую бересту, которая была подвешена на палке над полуразвалившимся входом в жилище. – Тут жили люди мось – дети медведя…

Нукеры переглядывались, посмеивались, цокали языками.

– Мось… Хе-хе! – удивлялись непонятно чему. – Мось так мось! А где ж они теперь?

Проводник говорил, жуя какую-то траву и сплевывая жвачку в матерчатый лоскуток:

– Улетели, однако… – и махал рукой.

Снова смеялись нукеры, говоря, что человек не может летать вверх, а только вниз. Тогда проводник осуждающе замотал головой:

– Они могли оборачиваться птицами!.. У них был лымбель-куп – мог летать орлом… У них был хозель-куп – мог порхать, как кедрушка, сэнгиль-куп – становился глухарем… А оземь ударится – человеком шагает! Мурсисне-хум мог становиться гусем!

– Ух-се! – удивлялись нукеры и с почтением озирались вокруг. – Из такого гуся похлебку не сваришь!

– Так, однако… – соглашался проводник, жующий какую-то траву.

Шли дальше через подпираемые стрежневыми водами протоки, в которых трудно было определить направление течения, но которые говорили о том, что перевал преодолен и войско вышло на равнину.

Одним броском смяв благодушествующие туматские сюны в караулах, войско Дорбо-Дохсуна застало врасплох и полонило собранных на курултай всех значительных людей этого племени. Не оказав никакого сопротивления, они оказались в мешке, и нукеры их были спущены в овраг с отвесными склонами. Руки нукеров были привязаны к лежащим на шеях палкам, как раскинутые крылья.

– Глядите-ка, – смеялись покорители, – они тоже превратились в птиц!

– Вон глухарь!

– А вон и петел!

Однако Суон Ботохой-хотун вместе с другими великими туматскими тойонами содержали в отдельных белых суртах. Первое же, что сказал Боорчу, когда его развязали, звучало так:

– Уж лучше вообще никогда не жениться, чем пережить такое!..

На что Дорбо-Дохсун ответил:

– Как же легко ты отказался от своего заветного желания! Поздно! хан вряд ли отменит свой указ и быть тебе еще тридцать раз женатым!

Через пять дней вернулся посыльный из ставки Чингисхана и передал, чтоб туматов не унижали ни казнями, ни битьем, ни поборами, а оставили их на родовых землях, заручившись крепким согласием войти в состав нового ила. Хорчу же было велено взять в жены тридцать девушек из лучших туматских родов. Дорбо-Дохсун получил приказ переправиться с основным войском обратно и встать на ключевых высотах, не приближаясь к укрепленным рубежам владений Алтан-хана.

Старые воины понимали – зреет большая война.

Глава семнадцатая

На Запад

В высоких горах направляйся к переходу;

В широком море направляйся к переправе.

Не тревожься, что далеко: пойдешь – доберешься;

Не тревожься, что тяжело: станешь поднимать – поднимешь.

Зубы, чтобы есть мясо, – во рту,

Зубы, чтобы грызть человека, – в душе.

Силою тела можно победить одного,

Силою духа можно превзойти многих.

Из завещания Чингисхана своим сыновьям.

Лубсан Данзан, «Алтан Тобчи» («Золотое сказание»)

За все время после ухода войска Джучи на северо-запад лишь раз присылал он сообщение о благополучной переправе через реку, да еще раз – о прибытии к подножию Алтайских гор. И уже больше месяца от него не было известий.

– Сердце ребенка – в камне горы, – сокрушалась Ожулун, слепнущими глазами высматривая что-то за чертой небосвода. – Ничего не меняется в людях, когда бы они ни жили. Пока за юбку бабкину цеплялся – бабка нужна, а как сел в седло да опоясался сабелькой – все, бабка: чихни и забудь!

– Бестолковая голова у твоего внука! – говорил и Тэмучин. – В кого он такой, шайтан знает! – говорил не в сердцах, а для поддержки Ожулун. Сам-то он отчетливо понимал всю тяжесть управления огромным войском в первом большом походе, а потому пояснял Ожулун: – Ты не убивайся так. Подумай, ведь края, куда снарядился Джучи, не близкие и живут там десятки незнакомых племен… Искать с ними единства – мудрому старику не всегда по силам! Вот и тянется время, как остывающая смола… Дурные вести без крыльев летят быстрей птицы, без ног обгоняют иноходца, так? И если их нет, значит, все ладом! И, может быть, Джучи будет молчать все лето.

Он был прав. Оказалось, что Джучи встретился с ойуратами и после долгих бесед с их ханом Худухай-Бэки уговорил того добровольно войти в ил. А ойураты были племенем крупным и уважаемым. Одного конного войска насчитывали почти тумэн. Племена мелкие, что таились в складках и распадках Алтайских гор, потянулись вслед за ойуратами – и это означало, что цель похода достигнута. Но слиянию малых рек часто предшествует половодье. И на сей раз все произошло не с бухты-барахты.

Джучи разделил войско на три крыла и стремительно объял подножие Алтайских гор. Когда разбили полевой стан, то даже бестолковые поняли, что продвижение это не осталось не замеченным ойуратами. Джучи подумал, что вскоре с той стороны прискачут гонцы или его люди начнут гибнуть от стрел, пущенных из укромных засад, что означало бы войну безо всяких церемоний. И вот дождались: от ойуратов явился человек с непроницаемым лицом, похожим на личину из красной глины и, переведя тяжелое кислое дыхание, озвучил послание своего вождя. Он сказал:

– Худухай-Бэки хочет говорить с начальником вашего войска, чтобы знать, каким ветром вас принесло и по какому умыслу вы разворошили наш муравейник – тихую и спокойную жизнь этих великих мест.

Джучи не замедлил с ответом:

– Лошади общаются ржанием, коровы – мычанием, птицы пересвистом, а люди находят понимание в разговоре. Я готов к разговору.

Худухай-Бэки был похож на двухлетнего тарбагана с глазами столетнего старика. Снизу вверх он смотрел на долгошееего Джучи так, что казалось, шапка из огненной лисицы вот-вот упадет с его умной головы и прожжет кошму на полу сурта, и лицо его не могло найти нужного ему выражения. Но, наконец, он придал ему вид мрачного удивления.

– Откуда родом? Какой крови? Какого племени? – спросил он по праву старшего по возрасту.

– Приветствую тебя, вождь, – отвечал Джучи, вежливо и спокойно глядя в напряженно прищуренные глаза Худухая-Бэки. – Может, слышал ты, а может, и нет, что все мы, многоязыкие племена с берегов Селенги, Керулена, Онона, из песков пустыни Гоби – мы объединились в могучий ил и стали зваться монголами. У нас нет намерений никого теснить и применять силу, которой у нас теперь в избытке.

– Не знаю, чего у вас в избытке, – напряженным голосом произнес ойуратский вождь. – …Не знаю, не видел… Может, хитрости и коварства у вас в избытке. Говоришь про мир, а явился с войском… А войско ощетинилось пиками да пальмами. Выходит, сначала припугнуть нас вознамерились, а уж потом мозолить языки в переговорах.

– Чужая страна – чужие обычаи, – усмехнулся Джучи. – Мы едем, никого не трогаем, но, согласись, с оружием как-то поспособней!

Худухай-Бэки рассмеялся на усмешку Джучи и не без душевного труда придал лицу глуповатое выражение:

– А-а-а! – понятливо закивал он. – Так вы любители покататься на спинах вьючных животных по имени боевые кони?.. А пиками вы рыбу добываете, а стрелами дырявите тучи, когда вам хочется дождя!

– Приятно поговорить с неглупым человеком, – сказал Джучи и осмотрел приближенных ойуратского князя: те стояли, каменно уставившись в пол, будто ждали решения своей участи. Что ж, может быть, так оно и было. – Отдаю должное твоей рассудительности. Так рассуди до конца: мы, конечно, не купцы, которые спят на горбах своих верблюдов, как на руках кормилиц. И чего ждать от неведомой дороги безоружному, кроме постоянной опасности?

– Говори правду, воин, – посоветовал Худухай-Бэки. – Ночуйте здесь, а утром, когда солнце взойдет, снова встретимся здесь же и сравним твою правду с моей. Согласен?

Джучи слегка поклонился в знак согласия.

* * *

Солнце едва подрумянило небо над чертой горизонта, и первые лесные пичуги, словно не веря в ежедневно свершающееся чудо, робко нарушили тишину, чтобы через несколько мгновений грянуть во все многоголосье. Джучи уже встал и разбудил советников.

Не спал и Худухай-Бэки. Он, может быть, не спал и ночь, поскольку у его сурта догорал костер, и кипящая вода из большого черного казана выплескивалась через край и шипела на головнях костра. Худухай-Бэки ждал чая, сидя на подстилке из драгоценных собольих шкурок.

Джучи не стал доставать из торбы привычную свою подстилку, которая была куда скромней собольей, и уселся на гостевую, что приготовили для него челядинцы хозяина. Она была лисьей, но вполне устраивала пока Джучи, который уже смотрел на самого Худухая-Бэки как на своего подчиненного, чье имущество и сама жизнь принадлежат или будут принадлежать Чингисхану.

Начал тот, кто старше:

– Как обитатель этих благословенных мест, я спрашиваю у тебя, пришлого человека, первым: как это ваше ничтожно малое племя так быстро овладело всеми людьми бескрайних степей? Я слышал, что вы развеяли великие племена найманов, мэркитов, тангутов, что вы бросили их лицом вниз и отняли у них все богатства, а самих превратили в челядь, как такое могло случиться?

– Такое случилось, – сдержанно отвечал Джучи. – Можно продолжать?

– Конечно, конечно, – заволновался собеседник. – Но как?

– Тогда я продолжу. – Джучи посмотрел на него так, словно хотел запомнить каждую морщинку, и глубоко вздохнул, предвидя долгий разговор. – Мне кажется, что дерево не может сразу давать тень – оно произрастает из семечка и само дает семена. Ты говоришь, что мы – ничтожно малое племя, и это заблуждение мутит тебе рассудок. А ведь на знамени моего отца Чингисхана – серый кречет Бодончора, нашего великого предка. Ты слышал о таком?

– Да, я слышал… – с неохотой признал Худухай-Бэки. – Этот кречет позволил выжить вашему роду…

– И не это главное! – повысил голос Джучи. – Эхо искажает звуки, люди искажают суть. А она в том, что первые – станут последними, а последние – первыми. Пойми попробуй, что идет за чем – рассвет за ночью или ночь за рассветом? Но когда я говорил о дереве, то хотел сказать, что доброе семя даст только доброе дерево. Вот что хотел я сказать тебе о нашем роде: пришло наше время – время Чингисхана, сердце которого вмещает в себя весь подлунный мир, а ум которого вмещает всю мудрость предыдущих колен степняков! И он решил объединить сорные племена в один народ и прекратить мелкие междоусобицы, которые размечут этот сор по ветру времени, понятно?

– Хэй! – с деланным недоверием воскликнул в ответ Худухай-Бэки. – Ты говоришь так, что нужен ученый китаец, чтоб за тобой записывать все премудрости! А ты мне лучше ответь попросту: на каких это безгрешных людей вы рассчитываете? Как истребить в нас крысиную алчность, глупую обидчивость, слюнотечение перед чужим добром и еще тьму пакостей? Чем?

– Силой закона, общего для больших и малых, – отвечал Джучи. – И мы приняли такой закон.

– Хэй! – горячился Ходухай-Бэки. – Страхом вы только загоните эти пороки внутрь людских утроб, и они будут вечно там, как жалкие овцы в горящей степи! А этим объединением вы сольете всю людскую низость в одну лохань, только и всего-то! Именно в силу этой неистребимой низости в таком краю, как наш Алтай, где дичь кишит, как черви в черноземе, где трава на пастбищах – хоть людей паси и сыты будут, где даже ненасытная саранча, обожравшись, падает замертво – даже здесь люди не могут жить миром! Они так и силятся искусаться вусмерть и обокрасть нищего! Ну, что: где-то есть другие люди? Ответь мне!

И тогда Джучи сказал главное. Его собеседник не мог возразить ни слова, а лишь открыл в удивлении рот и не собрался скрывать этого своего удивления. Джучи сказал:

– Если людей одного ила начинает портить мир, значит, им нужна объединительная и большая война. Тогда перед многими из них открываются ранее недоступные возможности, тогда в составе большого ила они могут идти в походы на изумрудный юг, на бирюзовый запад, на соболиный север и на золотой восток…

Не сразу после сказанного Худухай-Бэки закрыл рот и не сразу вспомнил о выражении своего лица. Он глядел то на Джучи, прищурив глаз, чтобы мысль не покинула его, то поглядывал на своих советников, прищурив другой глаз, из которого исходил свет легкого презрения. Он словно хотел сказать им: куда вам до нас с Джучи, до людей большого ума. Потом сказал Джучи:

– С этого и надо было начинать! – и приказал слугам: – Несите кумыс! – и обратился к Джучи: – Но мы с тобой, сынок, ни о чем не договорились.

* * *

Два войска так и остались в противостоянии и тревожном ожидании боевого боя барабанов. И если монгольские воины могли знать о предстоящем ходе событий и были готовы к кровавому их повороту, то и ойураты, видя, как их вождь проскользнул тенью в свой сурт, рассудили, что мира не получается, что надежды на согласие между ними и монголами стали еще более призрачными. Многим предстоящие сражения были не по нутру: ойураты давно не воевали и начальники их стали жирными, как каплуны.

Худухай-Бэки в предчувствии опасности смотрел на них новыми глазами и думал: могут ли его сыновья сравниться с Джучи, сыном Чингисхана? От двух первых жен он имел двух дочерей, и в страхе, что у него не останется наследника, Худухай-Бэки подыскал себе третью, которая и родила двух сынов. Ыналчай жил уже двадцать лет и на пять лет меньше жил Терелчюн. Он в росте обогнал старшего брата на целый кулак, будто они не одну пищу ели и не одно молоко пили. Мать говорила про него, что на губе уже взошло, а в голове – еще не сеяно. И все же отец позвал к себе обоих. Оба молча и бесшумно возникли перед ним, стараясь не выдать своей тревоги, с деланным равнодушием шмыгали носами. А был ли кто-то, кто не тревожился в эту ночь в стане ойуратов?

Раздражаясь на это шмыганье, отец произнес:

– Главе монгольского войска, похоже, лет не больше, чем тебе, Ыналчай! А мне казалось, что я говорю с мудрым и ученым старичком… В чем загадка? Он – как лук! Силен, гибок, а мысли его, как стрелы, улучают цель без промаха! Как я ни петлял, как ни путал след – он идет к моему логову, к моей норе, и я чувствую себя толстым ленивым барсуком, с которого могут вот-вот спустить шкуру! Да! Я уже не волк – мои клыки притупились, мои полководцы отвыкли от войн и тоже обарсучились! А ты, ты, Ыналчай, ты мог бы возглавить войско и привести его к победе, скажи, сын мой!

– Я готов погибнуть за тебя, отец, – ответил юноша с легким оттенком обиды в голосе. И обида эта не была надуманной. – Ты ведь до сих пор не давал мне командовать даже сюном… Ты все считаешь меня несмышленышем…

– Даже на посредничество между хабханасами и тюбя, когда между ними была война, ты его не отпустил! – встрял младшой, и отец тут же прервал его: – Цыц! – Однако Ыналчай был по-своему прав и Худухай-Бэки понимал это. Он как бы смягчился, говоря:

– Пахай[16], разве можно назвать войной кутерьму, эту возню между хабханасами и тюбя, имеющими каждый по полтора ничтожных сюна? Так мальчишки возятся и пыхтят и пукают, а потом подерутся и размажут кровь по рубахам, чтоб пострашнее выглядеть! А настоящая война… – отец поджал и без того тонкие губы, меченные морщинами. – Настоящее дело такое, что нам нынче его не одолеть…

Юноши переглянулись, а Терелчюн стал грызть ногти, чтобы не дать воли языку, кончик которого уже щекотали вопросы, могущие показаться отцу неуместными. Молчал, предчувствуя хрупкую кость будущего, и Ыналчай. Отец сказал:

– Я решил присоединиться к монголам, глядя на вас. Благодарю вас за это. При нашем жизнеустройстве все пути, кроме этого, ведут в тупик… Из вольных птиц мы превращаемся в домашних индюков, которых хозяин волен зарезать, как только ему захочется. Монголы сегодня – это вольные птицы, выбирающие путь по звездам, и влиться в их стаю – это освежить и взбодрить кровь. И тем из тойонов, кто будет противиться единению, я самолично сломаю хребты вот этими вот руками! У нас с монголами одна праматерь Алан-Куо. У нас один язык. Они сильнее нас, но пришли с открытой ладонью. С ними и вы, мои сыновья, станете настоящими багатурами в битвах на юге и на севере.

И старший не выдержал:

– А как же наша свобода?

– Свободен только сильный, – произнес отец давно выношенное, – а сильны единые, которыми повелевает лучший. Так я скажу моим тойонам.

– Понятно, отец! – сказал повеселевший Ыналчай.

А младший добавил:

– Ок-се! Как просто!

– Просто – это когда на заднице короста, – одернул его отец. И дети, не сговариваясь, смущенно прыснули, а потом стали уже открыто смеяться, указывая пальцами друг на друга.

Улыбался и отец, завидуя невольно юношеской отзывчивости на шутку.

Но шутки кончились.

* * *

Джучи отправил людей в тыловые мэгэны, чтобы растолковать начальникам план боя в случае удара ойуратов и повеление пока не приближаться к передовым отрядам, чтоб не вызвать у противника тревоги, а просто хранить боеготовность. Потому же он велел выдвинутым вперед конным ослабить подпруги у лошадей, а самим изобразить картину отдыха, не снимая, впрочем, кольчуг. И ойураты приняли игру – их ряды, сверкавшие щитами, тоже стали ломаться, уставшие от напряжения нукеры ложились на траву и давали отдых затекшим спинам. Похоже было, что туго натянутая тетива ослабла.

Дозорные монголов блаженно и сонно созерцали работу крупных лесных шмелей на разнотравье, когда со стороны лагеря ойуратов показалась летящая во весь опор горстка всадников.

– Три… четыре… пять… – считал Джучи. – Это послы. Надо ехать им навстречу. Эй, Боорчу! Эй, Беге! Хунан! В седло – и за мной!

Монголы и ойураты встретились, но не сшиблись, хотя и те и другие были готовы к этой сшибке. Худухай-Бэки спешился, и вслед за ним спешились его люди. Это обозначало, что грядет мирный разговор, а то, что всадники сошли с лошадей, – приглашение к нему.

– Идемте на вершину кургана, – предложил Худухай-Бэки. – Оттуда хорошо видно во все стороны…

– И что же там видно? – спросил Джучи, ведя коня в поводу и следуя плечом к плечу с ойуратом. – Дымку мира или копоть войны?..

– Хм… хм… – кашлянул Худухай-Бэки. – Надо хорошо сесть, чтобы хорошо съесть, а чтобы хорошо поговорить, надо мяса наварить. Согласен?

Джучи похлопал своего жеребчика:

– Скажи мне, мой быстрый сокол, ты не против, чтоб я дал отдых твоей спине? Нет, он не против…

– Ок-се! – притворно возмутился Худухай-Бэки. – Видно, тебе все же иногда своя голова кажется меньше мышиной, раз ты советуешься с большой головой коня:

– Не гневайся, хан! – улыбнулся Джучи. – Но иногда лучше сидеть на мягкой траве, чем на спине любимого коня… И я согласен, как ты сам уже понял. Тебе-то ума, я вижу, не занимать…

Взошли на вершину кургана и церемонно сели.

Помолчав в ожидании чего-то важного, глядели друг на друга не ставшие врагами Джучи и Худухай-Бэки, все казалось и без слов понятным, однако слова должны быть произнесены, как клятва. И ойурат сказал на понятном всем языке:

– Мы, как люди одной крови, имеющие одних с вами предков, хотим делить с монголами их путь и судьбу…

– Уруй![17] – закричали старые Беге и Хунан. Они вскочили с мест и воздели руки к небу. – Пусть будет уруй!

– Я привел с собой своих тойонов, – сдержанно и монотонно продолжал вождь ойуратов. – Вот глава нашего войска Хайгас-сегун[18] и наш домовитый тюсюмэл Ойуун-Кюн.

Оба названные опустились перед Джучи на колено. А их вождь все так же неспешно и смиренно говорил:

– С этого дня мои сыновья – твои братья. Взгляни на них!..

Оба сына опустились перед Джучи и наклонили лобастые головы, но широкие плечи обоих были напряжены, как крылья на отлете. Боорчу крякнул от удовольствия созерцания богатырей – он питал благорасположение к людям крупного раскроя, под стать самому себе.

– У меня им будет тесновато, как ты думаешь? – с нескрываемой грустью спросил отец. – Их зовут Ынылчай и Терелчюн. Первый – старший.

И Джучи сказал громко, чтобы все слышали и знали, как он ценит в молодых – будущее, а в старых – прошлое:

– Для того, чтобы братья подучились править войском, я отдаю их тойону Боорчу – для ума. А потом они пройдут обучение в мэгэне тойона Аргаса – для доблести. Я сказал!

– Ты сказал, мы услышали! – ответили братья.

«Этот самого Чингисхана превзойдет!» – довольно думал тойон Боорчу, слыша распоряжения молодого Джучи и видя двух крепышей-ойуратов, которых ему предстоит наставлять на путь истинный. Он махнул им рукой и по-медвежьи косолапо направился к лошадям. Юноши молча пошли за ним.

Южные тьмы монгольских войск стояли перед громадой Великой китайской стены, восточные – на границе с владениями нучей, северные – выдвинулись за озеро Байхал.

Монголы прирастали землями и народами.

* * *

Несколько последующих ночей на Худухая-Бэки навалилась бессонница. Да и сам он не то чтобы постарел, но эту ярую до ломоты в висках и с чувством отставания мяса от полых костей бессонницу он уже не мог повалить на кошму вместе с женщиной, насытившись которой, западал в небытие. И то забытое счастье тоже можно было назвать бессонницей потому, что раньше Худухай-Бэки не помнил снов, а лишь иногда догадывался о них, как слепой догадывается о внешнем мире. Эта медведица все же не изломала его – он кормил ее плотью своих новых мыслей. Мысли он помнил, и они бурными ручейками сходились в одну спокойную, но еще неведомую реку, куда предстояло добровольно броситься вождю ойуратов, чтобы объединить малые лесные племена под крыло монголов. Только ему это было по силам. Только так можно обойти, обтечь резню, размахивание булатом и пиками, обагренными кровью людей. Он думал разослать по отдаленным родичам множество своих людей с щедрыми подарками, пусть невестки и зятья, сестры и братья, дочери и сыновья скачут по всем станам и кибиткам, проясняя цель Джучиева прихода в леса. И начать надо с кыргызов, способных выставить против монголов полный тумэн войска и погибнуть только потому, что кто-то вознамерился порушить их привычный, застоявшийся быт. Надо рассказывать им, что сила монголов – в их ясном законе обустройства жизни. А кыргызов не напрасно побаиваются все мелкие племена в пределах звучания их имени, которое произошло от слова «кырт» – истреблять, воевать, уничтожать. Если они взбунтуются, то десятки местных племен, тысячи людей прислонятся к ним, а что от них останется и что они будут отстаивать? Медленное угасание огня в крови… И хорошо, что он, Худухай-Бэки, каким-то озарением понял эту по сути своей простую истину: в большом лесу – больше корма, в большом озере – всякой рыбе вольно, у большого ила – большой путь, если в нем заведен один для всех порядок. И хорошо еще, что троих своих дочерей он выдал замуж за кыргызских свирепых тойонов. Есть надежда на благополучный исход переговоров с ними. Ведь известно, что кровная узда – самая крепкая.

* * *

Войска монголов и ойуратов начали готовиться к броску на запад.

Худухай-Бэки в который раз уже осознал, что все гладко в замыслах, а на деле – ухаб на ухабе. Ведь он может выглядеть предателем в глазах пограничных соседей, если его войско, как хорошо знающее местность, пошлют передовым. А какой же он предатель, когда хочет соседям добра и процветания? И когда мудрый и проницательный не по годам Джучи сказал ему, что пока нуждается только в проводниках и посредниках с его стороны, то ойуратского хана даже пот прошиб от горького напитка стыда, смешанного с гордостью: не зря он, Худухай-Бэки, уже разослал своих верных по самым затерянным в тайге племенам. Их языки должны были сеять добрые слухи о монголах, а в головах вождей – восходить надежды на мир и согласие. Поверят ли его людям? Но как бы то ни было, а в черепе каждого зародится мысль о том, что война с монголами хуже, чем мир.

И Худухай-Бэки посоветовал Джучи малыми силами, опережающими основное войско, двинуться к борохотам и бурятам, а потом уже к тюбэ и урсутам.

– Если привьются к тебе эти крепкие племена – за ними, как овцы, пойдут и бесчисленные малые… Хорошо, если бы так оно и стало! – сказал Худухай-Бэки, когда они с Джучи уже сидели на конях. – Однако я шибко стар, чтобы бестрепетно лить чужую кровь…

– Может быть, она и не такая уж чужая, – с пониманием ответил на это Джучи. – Никто не знает, с чьей кровью сольется кровь наших детей… И все же я не хочу, чтобы моя голова болела от подобных мыслей. Они не нужны воину… И ты до времени оставь их – не так уж ты и стар, хан.

От этих слов Худухай-Бэки почувствовал облегчение, словно перевалил тяжелую поклажу на покатые плечи этого монгольского юноши в сверкающих доспехах.

* * *

Худухай-Бэки взял в поход только трех знатных военачальников, десять мэгэнеев и одного тюсюмэла – сыновья ушли с людьми Аргаса. Ойуратский хан неустанно восхищался вслух боевой выучкой и порядком, властвовавшими в монгольском войске будто бы сами по себе, без расчета на охрипшие глотки старших. Достаточно было устного приказа командующего, чтобы через день в час выступления вся эта кишащая прорва суровых людей неуклонно, собранно и едино сжалась, как тело змеи, и по-змеиному же волнообразно, текуче двинулась в путь. С этого часа война считается начатой и законы мирного времени теряют силу, а все проступки становятся преступлениями и жестоко караются.

Он поглядывал на своих псов, стараясь понять: видят ли они то, что видит их хан, замечают ли, оценивают ли? Ведь у ойуратов считалось, что раз на войне бунтует кровь и кипит мозг в голове, то от нукера требуется лишь одно – быть беспощадным к противнику. Все же остальное – мелочи. Видят ли они, как стремительно течет монгольская лавина, не останавливаясь по двое суток и меняя лошадей на ходу? Замечают ли, как на места предполагаемых привалов заранее наряжаются люди и готовят горячую похлебку с мясом, а облавная охота – у них рядовое походное дело?

Когда они проходят пастбища, рассредоточившись на мелкие отряды, то в обозначенное место сбора прибывают с таинственной точностью одновременно и не трогают по пути ни единой головы из нагулявших жирок стад домашней живности. Они не считают их добычей воина. По следу же ойуратского войска и трава не растет. От него спасаются резвым безоглядным бегством, от него прячут скот, и глаза воинов наливаются кровью голодной слепой жестокости. Ну и дела!

Примечают ли его тойоны эту великую разницу?

Не потому ли она возникла, что война для монголов – долгий бег за черту небосвода, становой хребет их жизненного уклада, а для ойуратов всего лишь редкая и бесшабашная вылазка? Не потому ли, что ойураты выбирают для этих вылазок удобное время, а монголам все равно – зима в степи или лето?

В каждом арбане – нукер, в сюне – арбан, в мэгэне – сюн знают свое место.

Наблюдая за стройными рядами двигавшихся между бараньих отар монголов, Худухай-Бэки вспоминал слова Боорчу: «Неразумие людей таково, что они считают человека войны самым свободным, что войско грязью не забросаешь. Такие мысли – змеиный яд и колдовское обаяние: мы – люди порядка и цели…»

С одним привалом в два броска они прошли расстояние почти в двадцать кес – виданное ли дело! И вот прибились к подножию большой горы – владычице мест, где обитали буряты, тюбэ и хабханасы, с которыми Худухай-Бэки намеревался найти согласие. Еще по дороге он объяснил Джучи, что с этими людьми не надо хитрить и мудрить, но слова, обращенные к ним, должны быть простыми и прямыми, а найти простые и недвусмысленные слова о мире трудней, чем жахнуть из лука-ангыбала по бегущему оленю и попасть. А после совета уже на привале решили, что Худухай-Бэки не следует все же идти в чужой стан в одиночку, что с ним пойдет Боорчу-тойон.

* * *

По пути в стойбище правителя бурят их даже не остановили караульные, видимо, посчитав, что от двух всадников беды ждать негоже. Однако это неприятно задело Худухай-Бэки, что-то родственное стыду за порядки бурят шевельнулось в его сердце. Но как бы то ни было, а прискакали прямо в ставку, где, к их вящему удивлению, их спокойненько поджидал Олдой-Сегун, ушей которого не миновали слухи о вторжении монголов. Худухай-Бэки подумал даже, что это его гонцы делают дело. Олдой-Сегун заметно удивился только, что эти двое явились без свиты, хотя, похоже, ему это пришлось по душе, и он лишь из вежливости спросил:

– Почему же столь великий вождь бродит по свету подобно ребенку-сироте? И усох ты как-то… Словно бы тебя вдвое меньше стало! Прибаливаешь никак?

– Какое там! – отмахнулся ойурат. – Нам ли с тобой болеть, когда такие невесты этой весной народились!

– Да-а-а уж! – поощряюще сказал бурятский вождь и тоже отшутился: – Старый конь все тропки знает!

– А помельчал-то я в сравнении с большим тойоном Чингисхана Боорчу! Вот он, – показал Худухай-Бэки. – А прибыли мы к тебе с одним важным делом… Надо посоветоваться, что ты на это скажешь?

– Скажу, что заяц спрятался, а хвост торчит! – отвечал Олдой-Сегун. – Скажу, что кукушка кукует, а эхо толкует! А еще скажу, что лучше видеть кречета, чем его тень! Тебе понятно?

Худухай-Бэки приступил к главному. Он сказал:

– Убай[19], я знаю тебя с десятилетнего возраста и не помню, чтоб мы враждовали или не умели, или не захотели понять друг друга… Так?

– Говори, говори, – кивал Олдой-Сегун, печально и по-доброму глядя на товарища.

– Прибыл я к тебе от имени людей, к которым примкнул по своей воле и которые способны открыть перед нашими народами новые пути. Свежий ветерок дорог – целебней душной норы, а…

Олдой-Сегун проявил нетерпение и сказал:

– Ты сам вызвался влиться в новый ил вместе со своим народом или монголы пришли и позвали тебя?

– Велика мудрость твоя, убай! – потупился Худухай-Бэки вежливо. – Ты сразу постигаешь суть головоломки! Вот сидит тойон Боорчу, как сопящая гора, могущая извергать дым и пламя, пусть скажет он, а ты послушай!

– Пусть, – согласился Олдой-Сегун. – Но огня не надо – нынче лето.

– Ты очень умный старец, – сказал Боорчу, и он не лгал: быстрота ума и простое достоинство старого вождя были ему по душе. Он уже знал, что переговоры будут окончены согласием, однако мысль об этом как бы освободила его язык от табу и он заговорил, обнаруживая в себе способного ученика премудрого Сиги-Кутука: – И наверное, у тебя бывают бессонные ночи потому, что на твою грудь давит груз людских судеб, вверенных тебе небом… И у тебя, наверное, бывают смутные дни при ясном солнце потому, что твои глаза не могут указать людям путь к размножению и благополучию, а вечные распри, от которых не защищает даже кровное родство, подтачивают корни дерева, а семена уносит черный ветер в зловещие пустыни смерти… Еще недавно и мы, монголы, грызли собственную плоть во взаимных распрях, еще недавно мы не видели им предела, пока не пришел Чингисхан и не сказал нам, чтобы объединялись под одну его твердую руку… Каждый, кто примкнул к нам, принимает не одни только заботы, запреты и ограничения в своеволии, но и избавляется от безделья потому, что круглый год занят в походах! – Боорчу внезапно умолк и, словно встревоженный своим красноречием, искательно глянул на Олдоя-Сегуна, который всем своим видом выражал полное доверие и понимание сказанного. Тогда подхватил, как припев стремянной песни, и Худухай-Бэки:

– Что скажешь, убай?

– Времена меняются, – качнулся, словно в седле, Олдой-Сегун. – Все меняется, и мы не можем быть столь беззаботны, как прежде… Не придете вы – придут другие, чужие, дерзкие… Наш путь – с вами, ибо прочная власть – подарок господа Бога и дается она, как милость. Я сказал!

– О, убай! – воскликнул, вскакивая на ноги, Худухай-Бэки. – Я знал, что мудрость твоя безгранична, как небеса! И мы сейчас же поскачем к сыну Чингисхана – Джучи-хану, чтобы скорей доставить ему такую добрую весть: буряты с нами!

Глаза старого вождя раскрылись удивленно и брови над ними заходили, как крылья летящей птицы. Он хотел просить гостей остаться на той, но Боорчу упредил его:

– Прости нас, хан, за спешку и не сочти за непочтение, но мы в походе и удовольствия пока не про нас. Я думаю, ты поймешь, как понял все остальное, – и тоже встал.

Олдой-Сегун кивнул:

– Скачите! Пусть ваши кони, как летучие мыши, и ночью найдут путь!

* * *

…И сердца молодых сладко трепетали в предвкушении походов в дальние страны и в мыслях о богатых сокровищницах, о гибких девичьих станах и диковинном оружии, о боевых почестях и шрамах – никто не думал о смерти.

…И душа бывалых воинов наполнилась новым ароматом воздуха с горчинкой полевых костров и запахами свежей человеческой крови, смешанной с лошадиной, – никто не думал о жизни.

…И кто-то, довольный тем, что имеет, засуетился, пакуя свой скарб, и откочевал подальше под покровом темной ночи, а кто-то, одолеваемый гордыней, звал к сопротивлению и хорохорился – никто не думал о своей малости.

…Четыре тойона кыргызов – Едей, Ынал, Элджер и Елбек-Тыгын шептались сутки напролет: они не знали, поддержат ли их в случае сопротивления племена хэстин, сибир, байат, тухас, тюнгкэлик, телес, таас и баяга. Без поддержки этих племен их выступление против войск Чингисхана, усиленных ойуратами и бурятами, было обречено на бесславный исход. Монголы уже стояли на том берегу реки Ийэ-Сай, потому, когда прибыл сват всех четырех тойонов Худухай-Бэки, то тойоны уже готовы были принять законы Чингисхана, о которых были наслышаны от проезжих людей.

Так оно и случилось. Худухай-Бэки сосватал им сначала дочерей, а теперь и монголов. Всем хотелось, чтоб их сыновья сидели на высоких подстилках нового ила.

Глава восемнадцатая

Думы о грядущем

Если огнем и мечом не загонишь вместе, эти безмозглые не скоро поймут необходимость спасительного объединения.

И впредь, видать, будут властвовать на земле распри, разделение, вражда между ближними, зависть.

В пустыне встретятся две сироты, два отщепенца, но и там они начнут тяжбу, соперничество.

А в небесах мириады звезд уживаются мирно, каждый имеет свое место, определенное Богом, каждый имеет свой путь.

Легенды о древних правителях

Время от времени Ожулун словно бы окунали в ледяную воду и озноб пробирал ее до костей – она предчувствовала уже холод земного вечного покоя. Это потусторонние сквозняки касались ее существа своими невидимыми крыльями, и сушили кожу натруженных рук до пергаментного глянца, и осыпали кожу лица коричневыми метками близкой кончины. Когда-то давно мать говорила маленькой Ожулун, что родинки на человеческом теле – это отпечаток звездного неба, под которым зачат человек, и что у вечности нет повторений. А по старческим родинкам, говорила мать, мудрые звездочеты могут узнать день и час ухода человека с земли… Нынче старая Ожулун пыталась прочесть по своим рукам свои сроки, но не в силах была угадать это, лишь чувствовала: ее курган не за горами. И не грядущая неизвестность тревожила ее, а судьбы детей, которые еще не знали жизни без материнского догляда и еще мнили о себе как об имеющих начало, но не имеющих конца. Они еще глупы, как подросшие щенки, которые нет-нет да ткнутся в материнскую грудь на призрак млечного запаха, но они уже клыкасты и в пустячной ссоре способны порвать и окровенить шкуры своих же братьев.

Так было на днях, когда по заведенному Ожулун правилу к ней поодиночке приходили невестки для беседы и вразумлений. И едва она разговорилась с Усуйхан о сокровенном, как увидела, что в сурт скользнула со двора старая Хайахсын. Такое своеволие не дозволялось даже ей, и хотун-хан прервала беседу с молодухой, догадавшись, что произошло нечто, вынудившее ее наперсницу к подобной срочности.

– Говори! – повернулась она к Хайахсын.

– Моя хотун, только что из ставки прискакал Кучу: требует, чтоб я немедленно устроила ему встречу с тобой!

– Куда спешить такому юнцу? Уж не жениться ли собрался? – пыталась шутить Ожулун, но встревожилась, побледнела, едва не положила правую руку на левую половину груди, где билась о ребра усталая вечная птица: она знала, что младший из ее приемных сынов Кучу, спокойный и молчаливый, как полуденный камыш, не станет суетиться из-за малого. – Ну, зови, зови…

Усуйхан, сидевшая сложив ноги калачиком, вскочила и, сказав, что придет завтра, исчезла, умница, едва не столкнувшись у полога с Кучу, который диковато глянул ей вслед и жевал губами, хмурился под материнским взором до тех пор, пока та не спросила тихонько:

– Ну? Покажи-ка язык! Скажи: ма-ма…

– Мама…

– Ну?!

– Мама! Хасара это… Ну…

– Ну же!

– Говорят, его увели в ставку хана под охраной! Вот услышал и сразу кинулся на коня – к тебе, мама! От своего пастуха услышал, мама!

– Перестань мамкать и говори вразумительно: как это случилось? – Ожулун ухватила сына за отвороты кожаной безрукавки и легонько тряхнула. Он округлил глаза и сказал «ой, мама», но продолжил уже без запинки:

– Конюх-то мой и говорит, что утром его, сонного, поднял Хасар с двумя нукерами и спросил дорогу к озеру. Вроде скакали на охоту, и у Хасара был на перчатке сокол-сапсан. Ну, пастух дорогу им указал, и они удалились далеконько уже, а тут им наперерез десять конных! Окружили, заставили спешиться, сняли с Хасара шапку, пояс и увели с собой… Тогда конюх ко мне, а я – к тебе, мама… Так вот… – Кучу грустно выпучил глаза, а Ожулун нагнула его лоб к своему носу и понюхала в знак благодарности.

– Все, сынок. Больше никому ни слова. Даже камню на дороге. Понял? Дождемся сумерек – и в путь…

* * *

Скакали всю ночь, взмокли даже заводные кони, а новенькая арба скрипела всеми сочленениями так, будто ей не дали умереть и она страстно молит о смерти.

К рассвету миновали несколько внешних кругов караула. Турхаты скрестили пики перед Ожулун у самого входа в ханский сурт. Она, не замедляя шага, отвела их ладонями и ворвалась в сурт, оставив турхатов в растерянности и смущении: они узнали ее.

– Плохо дело с твоей разведкой! – заявила Ожулун Тэмучину прямо в его широко раскрытые от удивления зеленые глаза. – Плохи твои тойоны! – И тойоны попытались втянуть головы в плечи, спрятаться от гнева матери хана.

К ней кинулся Сиги-Кутук, обнял за исхудавшие плечи, шепча: «Мама, мама», но и сына Ожулун оттолкнула от себя. Она выхватила из-за голенища нож и, шагнув к связанному Хасару, перерезала бечеву на его руках. Все следили за ней в полном замешательстве, а она подливала чадящее масло в огонь и, оборотясь к Тэмучину, словно хлыстом обожгла его вопросом:

– Чем это вы тут занимаетесь, детки? – вопрос поверг великих воинов в панику. Вслед за Тэмучином, спеша обогнать один другого на выходе, кинулись они в степь, и копыта их лошадей выбивали пыль из травяного ковра, удаляясь все дальше и дальше от гнева матери. А Ожулун упала на кошму и завыла в голос – запас ее мужества иссяк. Хасар бормотал:

– Мама… Матушка… Успокойся… Ведь мы помирились уже…

Однако ноги его все еще были связаны. Мать подползла к нему и разрезала путы все тем же ножом, не переставая выть.

– Мама, не сердись… – говорил Хасар, становясь перед матерью на колено. – Мы с Тэмучином поняли, что нам нечего делить и ни к чему враждовать! Нас снова стравил шаман Хохочой, мама! И мы окоротим этого зверька! Слышишь?

Ожулун привстала, опершись на руку.

– Знаешь, почему он играет вашими головами, как бычьими пузырями? Потому что умен, а вы глупы и чванливы! Он играет на ваших слабостях, на вашем недоверии друг к другу, на зависти, которая вцепилась в ваши сердца, как клещ в горло глухаря! Ты видел, как глупая собака лает на колесо едущей арбы, так и вы лаете на колесо судьбы, в котором каждая спица на своем месте! На том, куда поставила ее судьба, – и не вам менять эти спицы местами: у вас один обод, один след, одна тяга влечет вас, неужели непонятно? А Хохочой… Он умен своей подлостью, ему не нужно, чтобы вы были в одной упряжке…

Хасар вдруг вскинулся, губы его затряслись и побелели:

– Я отрублю голову Хохочою и мозг его выброшу собакам!

Ожулун стукнула сухим кулачком по голове сына:

– Сперва очисти свои мозги! Свои! Свои глупые мозги! – и увидела, что голова Хасара припорошена сединой. Это поразило ее: – Сыночек! – заплакала она тихонько. – Бедненький мой! Какие же страсти тебя сжигают!..

– Виноват, мама… Прости…

– Оба! Оба виноваты!

– Оба, мама, оба… Как хорошо, что ты приехала! Как хорошо, что у нас есть ты!.. – шептал Хасар, а Ожулун вдруг захотелось, чтоб ее пожалели, как малую девчонку, поранившуюся невзначай. И Хасар уложил ее голову на свою грудь, гладил ее волосы, и целовал их, и нюхал.

– А если б меня, старухи, не стало? Вы б что, глотки друг другу перегрызли?

– Мама, не надо… Не говори так… Ты будешь всегда… А этот Хохочой – ну что с ним делать, а?

– Не будет Хохочоя – будет другой. Так будет до тех пор, пока вы с братом не поймете, что ваша сила – в братстве, что судьба у вас – одна, как и та кровь, которая течет в ваших жилах… Скоро меня не станет, сынок. Но если подопрут вас чьи-то козни, если вы снова схватитесь за оружие друг против друга, то вспомни слова праматери нашей Алан-Куо, сказанные ею пяти сыновьям, – слышишь? И своим детям завещай их!

– Ты сказала! Я услышал!..

Она гладила жесткими ладонями седеющую голову сына и сердце ее сжималось в тисках тревоги: «Выходит, все мое благоденствие, плоды всей моей жизни могут обернуться горечью в один миг и отравить остатки дней! Надолго ли замирились мои дети, способные схватить один другого за глотку по наущению шамана, сила внушения которого особенно сильна осенью и по весне. Сегодня они испугались меня, старухи, эти люди, пред именем которых приходят в трепет сильнейшие из земных владык – они так и остались детьми, что ли? Может быть, пока жива мать, им не суждено стать взрослыми, так не пора ли мне уйти? Но что же, что будет с ними, зависящими от козней сумасшедших? Значит, нужно принять жесткий, даже жестокий джасак… Такой, чтобы впредь никто из живущих не осмеливался замахиваться на престол великого хана ни словом, ни делом, ни лжепророчеством, ни лжепредвидением. Предвидят мудрецы, а не шаманы».

* * *

Путь, который она проскакала всего в одну ночь, в обратную сторону тянулся три полных дня с ночевками. Когда Ожулун добралась до своего белого войлока, то казалось, что жизнь в ней нужно вздувать, как угли в угасающем костре.

Первые двое суток лежала, слившись с войлочной кошмой побледневшим лицом, изнуренным телом, не желающим принимать пищи. Казалось, что и мысли кончились, и вместе со слабыми ударами сердца в голове толчками мерцало, как надежда на выздоровление: Хайахсын… Хайахсын… Хайахсын…

Подруга не смыкала глаз и не отходила от Ожулун. Она известила о том, что примчались Тэмучин с Хасаром, что ждут облегчения в болезни свекрови и невестки, что Хасар добыл молоденьких куропаток и уже варится похлебка из их мяса, которую всегда любила хотун-хан. Ожулун впервые за несколько дней почувствовала голод и выпила взвар из куропаточьих крылышек, сознавая, что жизнь в ней снова затлела. Надолго ли?

Как запах дыма, почти невидимый, но ощутимый, втянулся в сурт Хасар. Жалобно смотрел под ноги, боясь поднять взгляд на мать. «О, чистая ты душа! Другой бы, пользуясь заступничеством матери, пытался еще больше заручиться ее поддержкой перед братьями, а этот виноватится… Его же всего насквозь видно, как прибрежную воду в ясную погоду. Как злым людям не воспользоваться этим и не замутить воду? Может, он таков из-за плоского затылка, из-за того, что седеющие волосы на этом затылке чуть мягче, чем у других сыновей? Он и в горячности своей простодушен, все меряет на свой аршин. Все, как недоросль, хвастает силой и меткостью, все норовит установить одному ему ведомую справедливость и не может отличить науськивания и подстрекательства от товарищеских жалоб».

– Сколько тебе лет, а ведешь себя, как глупый тарбаган, – слабым голосом молвила мать. – Дать бы тебе по лбу как следует, да вот сил нет, все силы вам отдала…

– Я, мама, уж и ночами не сплю: думаю…

– До чего же додумался, сынок?

– Обещаю больше никогда не…

Ожулун знала, что пытается сказать Хасар, и повелительным жестом прервала его: зачем говорить матери то, что не утешит ее. Она сказала:

– Ты думай не обо мне, а о судьбе ила, Хасар… Что мама? Мама поймет, простит и самого негодного из своих детей… Если дети глупы, то мать виновата… Ты вот над чем задумайся: твой брат старше тебя всего лишь на один год, а ведь он несет на загорбке не вязанку дров и не тушу улученной козы, на его плечах бремя потяжелей нашего с тобой! Кто ж ему поможет – китайский император? Нет. Шайтан из глухомани лесной? Нет. Брат Хасар? Тоже нет! Это как же так получилось? Не хватит ли соперничать с ним и открывать уши чужим шепоткам? А ты задумался над тем, как жестоко расправятся со всем нашим родом, если мы ослабеем в распрях?

Голова сына клонилась, как под ударами, на которые нельзя ответить. Ожулун поняла: хватит, многословие – враг смысла. И закончила так:

– Вспомни, сынок, как я отправляла людей на далекий Север, в недосягаемые края, чтобы, пока вы воюете с найманами, обустроить тайные ставки. Такие, о которых не знает ни зверь, ни птица. Для чего? Чтобы уйти туда в случае поражения и не быть вырезанными под корень! Думать надо наперед, Хасар, – она погладила сына по голове, понюхала его лоб. – Иди и помни.

И если в сурт Хасар втянулся как струйка дыма, то высвободился оттуда как клуб горячего пара, – он кинулся к своему вороному и, обняв его, спрятал в гриву пылающее лицо. Ближние старались не глядеть на него, однако это у них плохо получалось, и Тэмучин подошел с нарочито грубоватым вопросом:

– Ну как, не притупился мамин язычок?..

– Да уж, – прятал лицо брат. – Похлеще твоей камчи.

– Ох-ох… – перевел дыхание Тэмучин. – Ну что ж. Напакостили, надо ответ держать. Так, брат?

– Да уж, – покачал головой Хасар. – Иди, получи свое.

И Тэмучин, сделав несколько легких шагов, поднял лицо к небу, словно прося у него защиты, откинул полог сурта и нырнул в отверстие, но споткнулся о кошму у входа и показал родичам пятки ичиг. Невестки едва сдерживались от смеха, но глядя на вовсю смеющегося Хасара, дали себе волю. Смех омыл их чистые лица, и, отсмеявшись, они глядели друг на друга с новой надеждой и доверием.

А Ожулун уже не имела сил на внушение для Тэмучина. Она слышала веселый смех за пологом сурта, видела покрытое потом стыда лицо сына и сказала ему:

– Посиди со мной, сынок мой любимый. Все будет хорошо.

* * *

Ей уже снились путеводные сны, земное время Ожулун источилось.

Приходил Джэсэгэй.

Он приходил в ее сны и раньше, но неясно и не тревожно. Теперь он приходит ощутимым, в полном боевом наряде, начищенный песком металл доспехов манит, притягивает сердце жены. Джэсэгэй наклоняется, нюхает ее лоб, и она чувствует холод куржака на его бороде, тонкая ткань платья пропускает холод его кольчужки. И она не поймет, готова ли идти за ним? Просыпается и не может уснуть до тех пор, пока не потускнеют звезды в отверстии дымохода сурта – тогда вздремнет.

А недавно пришел Борохул.

Пришел таким, каким она увидела его привезенным из ставки джирдженов, пятилетним мальчуганом в той же, кажется, одежде и с указательным пальцем в уголке рта. Он стоял и плакал, как плачут взрослые: молча, только носом похлюпывал. Ожулун чувствует, как саднит у нее изболевшееся сердце, она тянет руку, чтобы погладить его по волосенкам, но стена неведомого и невидимого разделяет их. «Борохул, сыночка! Иди же скорей сюда… Ну?» – зовет Ожулун, но малыш призывно шевелит пальцами правой ладони, и по движению его губ можно понять слова: «Иди ты ко мне, мама… Ты… Ты…»

Проснулась от собственных рыданий, с прикушенной больно губой и увидела неясное сквозь слезы лицо Хайахсын. Думала, что продолжение сна, но та заговорила:

– Бурджун… Бурджун… Хотун моя, проснись, успокойся, – и тянула к губам Ожулун туес с холодным кумысом. – Это сны. А это – кумыс. Сны проходят, а кумыс остае-оо-тся, попробуй-ка…

Но что осталось от Ожулун, которая могла в молодости разом выпить два таких туеска! Сейчас лишь пригубила. И говорит подруге, с трудом переведя дыхание:

– Кажется, отжила свое, отбегала…

«Мне и там быть рядом с тобой, – так думает Хайахсын. – Ничто нас не разлучит, моя хотун», – и успокаивает, как водится:

– О-о, нет! Не каждому сну суждено сбыться. Один китаец мне рассказывал, что увидел сон: рядом с ним лежит дочь императора Цин – справа, а слева – торба с золотыми слитками. Проснулся – хвать! Справа – черная собака выкусывает блох, а слева – конская глызка! Сухая, как его старуха!

Посмеялись – и то хорошо.

– Болтушка ты, сорока ты лесная, сойка ты трескучая! – утирает слезу Ожулун. – Все как молодая!

– Да куда ж тебе сбираться-то? Дети, посмотри, еще несмышленые! Нет уж, погоди лиса в капкан – охотник жениться уехал!

– Сухое дерево до первого ветра стоит… А дети уж пусть позаботятся сами о себе и о народах, что пошли за ними… Все решит судьба, и мы над нею не властны.

Она впервые сказала такое вслух, сняла с себя тяжкую ношу, решилась – и померкший было белый свет словно бы прояснился. Но и сила жизни ушла из нее с этими словами: казалось, подуй тот самый ветер – и унесет ее, как цветочную пыльцу, как пуховый клочок, выпавший из шерсти линючей верблюдицы.

И когда совсем уж собралась умереть, собрала к себе всех близких.

Первыми пришли приемные сыновья Сиги-Кутук, Кучу, Кекетей – сели в ряд перед ее одром. Ожулун поставила на крыло Тэмучина, Хасара, Хачыана, Аччыгыя, но продолжала жить своим двором, чтобы воспитать вот этих приемышей, и теперь ими можно гордиться – они в числе девяноста пяти облаченных высшими чинами воинов ила. И что те хлопоты перед сознанием радости, когда возле нее такие соколы!

– Борохул пал на далекой войне, дети, – сказала она, прикрывая глаза ладонью. – Хорошо ли вы помогаете семье вашего брата? или вам нужны указания матери? Скажи, Сиги-Кутук!

– Мы навещаем невестку нашу Алтану. Мы договорились, мама, что с каждой войны будем привозить равную долю добычи семье Борохула, – ответил Сиги-Кутук.

– А теперь слушайте внимательно и запоминайте навечно: вы – братья великого хана, вы один кулак. Никогда – слышите? – не завидуйте друг другу. Зависть – мать всех бед… Земли наши становятся всё обширнее – всем найдется удел и забота по плечу. Каждый палец на руке не лишний, но знайте, что не будет вам счастья на земле, если вы забудете о кулаке. Люди обычно идут путями, проложенными другими… Так не забывайте о Бодончоре, о Джэсэгэе, о своих великих предках, но сейчас путь прокладывает Чингисхан – помогайте ему, сыновья. – Ожулун устала. Ей уже и говорить было не по силам. И вместо того, чтобы по обычаю закончить словами «я сказала», она молвила: – Я устала…

И тихо обрадовалась, что дети поняли ее, когда ответили:

– Ты сказала! Мы услышали!

«Услышали…» – успокоилась Ожулун, впадая в забытье.

Глава девятнадцатая

Внутренние разногласия

Героизм и человеколюбие – почти одно и то же. Но стоит чувству этому хотя бы немного сбиться с пути, и любящий человечество герой превращается в свирепого безумца: освободитель и хранитель делается притеснителем и разрушителем.

Энтони Эшли Купер Шефтсбери. XVII век

Горе семьи, вызванное потерей Борохула, чуть смягчилось радостью возвращения в уорук[20] Джучи-победителя. Он покорил необъятные земли, не потеряв ни единого нукера, не покалечив ни одного боевого коня – остротой ума и силой слова он приобрел в дальних краях могущественных друзей и новых родичей. И Чингисхан отдал сыну под крыло все земли в окрестностях великой Алтай-горы со всеми живущими там племенами, птицами, зверем, рудой и водой. После праздничного тоя, после славословий и криков «уруй» в честь Джучи и нового ила, отец и сын остались наедине. Лишь теперь Джучи мог обговорить с отцом подоплеку похода и отделить масло от обрата – полезное от уже изжившего себя. Ночь шла, как резвый иноходец, и уже к утру Джучи напомнил отцу:

– Помнишь, когда ты провожал меня, то сказал, чтобы в походе я платил за добро – еще большим добром, за верность – еще большей верностью, и что лишь тогда я смогу окружить себя надежными людьми?..

Чингисхан ответил, что помнит, что рад и хорошей памяти сына. И Джучи тогда лишь сказал:

– Моя победа, отец, не была бы такой бескровной, если б не один мудрый человек… Зовут его Худухай-Бэки, он глава племени ойуратов… Не знаю, чем бы завершился этот поход, если б не он, – это правда. И если б ты особо отметил его, то слухи о нашем умении быть благодарными за добро как ветром по свету разнесет! Ведь так? Но мудрость Худухая-Бэки переполняет сосуд малого народа и малой земли, этот человек способен стоять на самых верхних уступах ила… Ведь способных размахивать пальмами да пиками у нас немало, и это хорошо, но управлять ими должны мудрецы, знающие язык душ. Чтобы окончательно приблизить к нам Худухая-Бэки, отец, нам неплохо было бы выдать за двух его сыновей двух моих сестренок, а твоих дочерей – как ты на это посмотришь? Чегейген – за Ыналчая, а Ойхулан – за Терелчюна!

Как на это смотреть? Чингисхан слушал Джучи со спокойным сердцем. Он не мог не быть доволен тем, что сын его возмужал не только как воин, но и как вождь и полководец. Ему хотелось обнять сына – он еще помнил молочный запах сыновнего тела, хотелось даже пожаловаться Джучи на усталость и на тревогу, но Чингисхан был еще очень силен и очень боялся проявлений того, что даже близкие люди могут посчитать проявлением слабости. Он сказал:

– Где же парни? Надо бы глянуть, что за родня!

– Я отправил их на выучку к старику Аргасу, отец, – склонил голову Джучи, как бы ожидая наказания за самоуправство. Но это было всего лишь жестом почтения и уважения к отцу. И это отметил хан, глаза его заблестели молодым огоньком: это вождь. Он взял Джучи за плечи, встряхнул его сильно и весело:

– А не ускакать ли нам на соколиную охоту, Джучи?! То-то повеселимся, а?!

И сын ответил ему согласными кивками и широкой белозубой улыбкой.

– Только дождемся Аргаса, отец. Он к вечеру будет, расскажет нам, достойны ли сыновья ойуратского вождя быть нашей родней. Но как скажешь ты, так и будет, соколы жаждут крови!

* * *

В прошлом году, сразу же после большого курултая, хан раздавал большим своим людям земельные наделы и поручал их опеке малые племена. Тогда Хасар, как всегда, остался недоволен полученным: ему отломилась доля, равная с какими-то неведомыми людишками, а он считал себя вторым человеком в иле после Чингисхана. И кому он мог высказать свою обиду? Только старой Ожулун, которая и сама-то рассуждала схоже: ей с младшим сыном досталась земля пустынная и далекая, одним словом – неудобица. Тогда старший сын смог объяснить ей свой замысел:

– Ты говоришь, что раздел земель не обдуман и кое для кого унизителен, что тебе даны окраинные земли, а Хасару – рядом со ставкой даны земли, иссеченные дорогами…

Ожулун напомнила:

– И племя будаа – непочтительное, мрачное, росточком мелконькое, как рубленый конский волос. Ф-ф-фу на него, оно и развеется!

– Этот дележ не навечно – пойми! – устало говорил Чингисхан. – Надо видеть дальше кончика своего носа! Ну что мне с вами делать?

– Ишь ты, умник какой! – возмутилась Ожулун и поджала губы, готовая, впрочем, слушать доводы сына, зная, что тот ничего попросту не делает. – Так сошли нас в пустыню к глиняным людям, мы это заслужили!

Чингисхан поморщился, будто собирался чихнуть. Зеленые глаза его потемнели.

– Дай же мне сказать… Я ведь тоже не из железа… Ты спроси меня: когда я в последний раз был на охоте или заходил в сурт какой-нибудь из жен! Поймите, чем мы отличаемся от других, – мы знаем большую цель! И чем дальше будет идти жизнь, тем шире будут прирастать к нам земли. Кого я мог наделить землями, порубежными с хоро? Вот я и дал их тебе, эти северные земли, с мыслью: вдруг твоя мудрость сделает хоро нашей опорой на севере? А вдруг они без войны присоединятся к нам, ведь это крепкое и уважаемое племя! А что касается Хасара, – желваки заиграли на широких скулах Чингисхана. – Что касается брата Хасара, так я его искренне люблю… Но ты же знаешь, что он легковерен и простодушен, как молодой бяшка! Можно ли отдалять его и оставлять без догляда? Это первое. А второе: почему бы будаа и икирэсам – этим стадным людям – не иметь над собой такого жесткого правителя! Их ведь надо держать в крепком загоне! И в-третьих, пусть люди видят, что у меня нет любимчиков, что моя кровная родня довольствуется тем же, что дается всем остальным. До цели еще ой как далеко! Люди смотрят на нас и что видят: мы не ладим между собой, живем одним днем, чего же им от нас ждать? Каждый норовит урвать – и в сторону! А Хохочой так и бдит, его люди доносят ему о каждой заусенице на моих стрелах, разве не так?

«Так… – мысленно соглашается Ожулун, но все еще сохраняет маску недовольства и строгости. – Что с ним делать, с этим Хохочоем? Чего он хочет? Умен ведь, звереныш!» Она вспоминает, как тот играет на слабостях Хасара – хур бы ему в руки! Вот задурил недавно головы доброму десятку челядинцев Хасара – те и перебрались к нему в стан на жительство. И расчет оказался верным: взбешенный Хасар прыгнул в седло и один, без охраны, прискакал за ними вслед, ворвался в сурт шамана и – ну трясти за грудки. Тот стал вопить и взывать к силам небесным, а десяток его нукеров-телохранителей украсили Хасара такими синяками, что и впрямь, как в поговорке, мать родная Ожулун его сразу и не признала. А хитрец давай камлать, закатил глаза, ударился оземь. «Беда… – шипит. – Беда бездонная, черная, мертвая!» Люди всполошились: «Что? Что тебе боги сказали, о великий шаман Хохочой?» А боги ему якобы сказали, что после Чингисхана следующим вождем монголов станет Хасар и править будет огнем и саблей, что уже вскоре собирается он напасть на Чингисхана, перебить всех и взять повода судьбы монголов в свои руки. Он знал, что творит, – весть о заговоре Хасара полыхнула по всей степи. Дошла она и до великого хана, и воины тех мэгэнов, которые Хасар готовил для отмщения Хохочою, уже считались заговорщиками. Казалось, они ждут только первых звуков тревожного барабана, чтоб выступить.

Тогда Чингисхан в строжайшей тайне собрал на совет Боорчу, Мухулая и Джэлмэ. Уговорились взять Хасара на дознание. В который раз привели его с взлохмаченной головой, с перекошенным от ярости лицом и горящими глазами. Два турхата стояли позади него, и он исхитрился ударить одного из них локтем под ложечку так, что тот громко икнул, схватившись за живот. Однако Хасара все же поставили на колени перед ханом и разложили на белом бязевом полотне его шапку, пояс, саблю, нож и огниво. Мухулай, Боорчу, Сиги-Кутук уселись кругом и хотели было приступить к допросу, но Хасар яростно замотал головой и прикусил губу так, что по подбородку потекла руда. Кровь могла уйти в землю, и Чингисхан крикнул: «Утрите ему кровь, живо!» Однако Хасар мотал головой и хрипло говорил: «Твой разум помрачился, Чингисхан! О горе! Горе-э-э!» Чингисхан, зная бесхитростность Хасара, сказал недоуменно: «А не твой ли, брат, рассудок оседлал шайтан?» «М-м-м! – стонал Хасар. – Вместо того чтобы заступиться за брата, когда его избивают черные слуги, ты меня хватаешь, как хунхуза, и велишь тащить на правило! О беда-а-а!» Постепенно выяснилось, что все снова угодили в тенеты шаманских козней. И задумались о корне смуты. Корень нужно было вырывать.

Все это снова вспомнила Ожулун, глядя в прошлое затуманенным взором. Она уже не слышала, о чем говорил Чингисхан, а лишь корила себя за то, что житейская мелочность свойственна и ей, матери великого человека. «Как же ему жить средь нас?» – подумала она, и слух ее, и зрение ожили, когда она подняла взгляд на хана.

– … Боорчу просил, чтобы Хохочоя препоручили ему! – говорил он. – Но как обойтись без нарушения законов?

– Прости, сын… Совсем оглупела твоя наседка, – понурилась Ожулун. – Делай и поступай, как велит тебе небо.

* * *

И все же с тяжелым сердцем хан разговаривал наедине с Мухулаем. Он словно не понимал до конца смысла происходящего, но чувствовал, что другого случая пресечь козни шамана ждать не следует: может грянуть гром средь ясного неба, а молния поразит невинного. Один ученый китаец рассказывал о великих завоевателях и основателях царств. Он твердил, что судьба посылала им всего лишь один-единственный случай и не обладай эти мужи решимостью – случай явился бы напрасно.

От Мухулая пахло конским потом и кислым кобыльим молоком, но сам он был чист, свеж, как жених, и ногти его были ровно обгрызены. В глазах поблескивали огоньки веселой готовности исполнить любое дело, коли того пожелает хан.

– Поезжай и проследи, чтобы Боорчу не наследил ни на земле, ни на воде… Ты знаешь, он верен и честен, но простоват и свиреп. Иногда чрезмерно, – хан прищурился, ожидая ответа на вопрос, которого Мухулай явно не ожидал.

– Всех нас допёк этот шаман, – уклончиво сказал тойон. – Надо спустить его черную кровь!

– На этот раз пусть будет без крови! – тоном доброго совета молвил хан, но такого совета мог ослушаться лишь безумец. – Я сказал!

– Ты сказал – я услышал!

…В стане Боорчу жизнь бурлила, как похлебка в казане. Люди сновали подобно переполошившемуся птичьему базару. Однако не сторонний взгляд отметил бы во всей этой сумятице подготовку к боевой вылазке. Да и главу ила – Мухулая – заметили сразу и провели его к своему тойону, который сразу же заявил, что намеревался отправить конного за Мухулаем.

– Я шел на север, да решил дать крюка и завернул к тебе. Нас никто не слышит?.. – Мухулай огляделся скорее для порядка, нежели опасаясь за соблюдение тайны, он знал, что Боорчу не из ротозеев.

– Если кто нас и слышит, так это Хохочоева смерть! Как бы ее не вспугнуть! – мрачно усмехнулся тойон. – А уж я знаю, как с ним посчитаться!

Мухулай тоже усмехнулся, спросив:

– Ну и как же ты, старый пес, намерен вырвать жало этого подлого змея? Насчет мыслишек-то у тебя под шапкой всегда было не густо. У иного чаще вошь в голове заведется, чем у некоторых тойонов мысль. Правда?

Боорчу не обижался на подначки старого товарища и даже любил его манеру общаться так, чтоб у собеседника начинала играть кровь. И он тут же отшутился:

– Правда то, что у каждого кобеля сзади то, что у мужчины спереди! Вот такую правду я знаю, а другую знает один Бог! Так послушай лучше умного человека и раздвинь мох в своих ушах: мы воспользуемся его же, Хохочоя, оружием!

Мухулай съязвил:

– Бубном, что ли?

Однако Боорчу уже не замечал или не хотел замечать подковырки друга и продолжал:

– Аччыгый-тойон претерпел от этого змееныша не меньше Хасара. Одних работников потерял добрый сюн! Разве не так? И мы завтра же отсылаем к шаману человека с известием, что Аччыгый-тойон с несколькими мэгэнами идут, чтобы учинить кровавую бойню в его стане!..

– Так он просто сбежит, как сайгак, – и ищи-свищи его по степи! – не понял замысла Мухулай, на что Боорчу не преминул обратить особое внимание.

– Да, старик, – сказал он, – ослаб ты головой, едва только стал главой ила! Не стало зубов в твоей некогда прожорливой пасти, – как дитя радовался своему хитроумию Боорчу, – но я тебе разжую!.. Да. Он известный заяц, и он сбежит. Но куда – вот вопрос!

– И куда?

– Да уж не к китайскому императору за плошкой риса, а к Чингисхану за помощью и защитой! – выпалил заветное Боорчу, и по лицу его разлилось выражение полного блаженства, вызванное сознанием своей исключительной сообразительности. Однако Мухулай поторопил:

– Ну и что дальше-то? Прибежит он в ставку, ну и что?

– А дальше для слабоумных. Аччыгый-тойон вскинется на шамана: «Ах ты, барабанная шкура! Еще несколько дней назад твои подлые слуги по твоему ничтожному указанию избили меня, ханского брата! А теперь ты еще и жаловаться сюда явился, хорек вонючий! А раз так – идем к хану вдвоем, пусть он нас рассудит!» – превосхищая недоумение Мухулая, Боорчу поднял руку, остановил готовый вылететь изо рта главы ила очередной вопрос. Затем продолжил: – Они направятся к хану, но сидящие в сурте тойоны изгонят их с криками: «Нечего тут, в великом сурте, околачиваться! Без вас тут у хана забот невпроворот, а вы тут толчетесь, обиженные нашлись, беззащитные выискались!» Тогда Аччыгый вытащит змееныша из сурта на волю, а тут уж и я его, дружка моего, встречу и угощу!

Мухулай судорожно перевел дыхание. Замысел Боорчу ему нравился, но почему он думает, что все так и будет, как в бабушкиной сказке?

– А если увидит кто? – нашелся он. – И почему ты уверен, что этот шакал на сей раз обойдет падаль?

– А куда ему деваться? – простодушно спросил Боорчу и повторил: – К китайскому императору?

– Смотри, на его стороне нечистые силы, – улыбнулся Мухулай, внутренне одобряя устройство западни по Боорчу. – И хан просил обойтись без крови.

– На его стороне – шайтан с шайтанятами и шайтаниха с семихвостой камчой!

– Эй, эй, распустил язык-то! – испугался Мухулай. – Накличешь беду!

– Ка-а-ак же! – самодовольно отмахнулся Боорчу и захохотал, предчувствуя конец козням Хохочоя. – А он… ох! А он… считает нас недоумками! Ха-ха-ха!

* * *

И как ни внушал народу Хохочой, что все земные дела ему наперед ведомы, а в ловушку угодил плотно.

Хорошо зная норов Аччыгыя, который учился упрямству у пасомых им лошадей, шаман был уверен, что тот совершит задуманную отместку и сломает ему хребет, а челядинцев умоет кровью. Если Хасар вспыхивал, как сухой валежник, и быстро гас, то пастух Аччыгый в упрямстве был настойчивей племенного быка. Бежать от него тоже бесполезно: он знал степь, как собака блошиные места на своей шкуре. Спасти мог только Чингисхан, он один мог остановить мах занесенной сабли.

И хонгхотои, ведомые шаманом, прикочевали в уорук обозом из более чем сотни повозок со скарбом, женщинами и детьми, с мычащим и блеющим скотом, со всеми погремушками для камлания. Однако предупрежденные о подобной картине внешние караулы не впустили это кочевье внутрь территории уорука. Вместе со всеми приехал и Мунгкулук-хонгхотой с семью своими сыновьями. Старший из них оказался меньше остальных ростом и сидел в арбе на высоком сиденье невзрачный, сухонький, в чем душа. Остальные с виду не робели, скорее наоборот, вели себя вызывающе, уверенные в силе и славе своего старшого. Старый же Мунгкулук, обычно невозмутимый, как замшелый пень, время от времени прицокивал возмущенно языком и многозначительно поглядывал на Хохочоя.

«Да они все стронулись не только с насиженного места, но и тронулись умишками!» – подумал выехавший им навстречу Мухулай, глядя, как люди шамана пытаются напролом войти в уорук, но их попытки жестоко пресекаются молчаливыми турхатами.

Мухулай подъехал и рыкнул, как старый медведь:

– Эт-т-то что за муравейник?! Зачем явились?! Кто звал?!

– Мы бежим к хану, чтоб спасти свои животы! – выкрикнули несколько голосов. – У кого же нам искать защиты?

Мухулай почесал затылок:

– Кто же вас гонит? Кара-китаи или сартелы-сарацины с косами? Может быть, сам Алтан-хан хочет вами поживиться? Кто ответит?

– Это мы скажем только самому Чингисхану! – тонко крикнул взбешенный Мунгкулук, чтоб не ударить лилцом в грязь перед сыновьями. – А уж никак не простым турхатам мы скажем об этом!

– Это кто простой турхат? Я простой турхат?! – лицо Мухулая перекосилось от ярости. – Встань! Перед тобой глава ила! Ты что – слепой?

«Хорошо, если бы они на меня набросились!» – думал Мухулай в то время, как семейство Мунгкулука вытягивалось в струнку.

– Я… я… не о тебе, о великий тойон Мухулай! – едва не теряя сознания от ужаса, лепетал отец семейства. – Нам бы к самому Чингисхану!

– А ему не до вас, – почти ласково, по-отечески сказал Мухулай. – Разве вы не знаете, что подобными мелочами он не занимается! Но коль уж вы настаиваете, да и Хохочой – великий шаман с вами, я вижу, то я прикажу пропустить. Но не всех, а лишь уважаемого Мунгкулука с сыновьями и великого шамана… – Мухулай едва не сказал, заигравшись, «…с погремушками», однако заставил себя прикусить язык и резанул честолюбивых беглецов вопросом: – Оружие есть?

– Не видишь разве? Нет оружия!

– А на арбах?

– И там нет!

– Обыскать! – рявкнул Мухулай, и сто его турхатов расшвыряли людей шамана и скарб на повозках. Они отыскали худые ножи, пальмы из потускневшего от времени железа, захудалые луки, с которыми кто-то из приезжих не хотел расставаться.

Мухулай взял в руки охотничий нож с рукоятью из рога архара и спросил Хохочоя с издевкой:

– Значит, вы в ханский уорук пробирались с оружием? Уж не вздумали ли вы худое против самого Чингисхана?

Беженцы в ужасе затихли, а шаман выпучил глаза и словно лишился дара речи, но нашелся, наконец:

– Ну… Ну, Мухулай-тойон! Пеняй на себя!.. Ты еще умоешься слезами!..

Но Мухулай уже провел игру – судьба на его стороне. И он знал слабые места шамана, то, например, что Хохочой боится Сиги-Кутука.

– Я-то умоюсь, – сказал тойон, – вот ты-то когда в последний раз умывался? На этот вопрос можешь не отвечать, можно догадаться, что не позднее прошлого новолуния. А скажи мне, – повысил он голос, – зачем явились в ставку со спрятанным оружием?! И на этот вопрос, шайтан с тобой, можешь не отвечать! – И, увидев, что Хохочой высокомерно улыбнулся, добавил: – Ответишь самому Сиги-Кутуку. Я передам тебя в его праведные лапы! Уж его-то не заговоришь!

Улыбка шамана превратилась в гримасу ужаса и стыда. Он залопотал, стараясь, чтоб не слышали родичи:

– Ладно… Ладно, Мухулай-тойон… Давай обо всем договоримся…

– Что ты там бормочешь себе под нос? – громко спрашивал Мухулай. – Не слышу! – И, отвернув своего коня от скукожившегося в седле Хохочоя, угрюмо осмотрел растерянных хонгхотоев. Встретился взглядом с главой рода и объявил: – Из уважения к тебе, почтенный Мунгкулук, я пока воздержусь от передачи вас, как предполагаемых заговорщиков, в Верховный суд и пропущу тебя с семью сыновьями в уорук. Остальным – стоять на месте и ждать распоряжений!

– Ты настоящий человек, Мухулай-тойон! – отозвался старый Мунгкулук и виновато покосился на старшего сына – Хохочоя. Тот сердито хмыкнул, а лицо его постепенно приобретало выражение надменности и спеси.

* * *

Турхаты у входа в ханский сурт застыли, как каменные истуканы.

Зато громкоголосые хонгхотои ходили с развернутыми плечами, и казалось, что они тут находятся ради одолжения и пьют теплую воду неодолимой скуки. Как вел себя их плюгавенький родич Хохочой, так держались и остальные братья. Похоже было, что эти люди прибыли получить ничтожно малые награды за неимоверно большие заслуги и заранее пренебрегают этими наградами.

Старый Мунгкулук открыл полог входа в ханский сурт перед своим старшим сыном и вошел вслед за ним. Хохочой с независимым видом прошел внутрь и уселся справа от Чингисхана, на место, куда не смел садиться ни один смертный, – спесь шамана не знала границ. Темная тень легла на лицо тойона Хубулая, что как главнокомандующий возвышался слева от сидящего хана. Он глянул на Сиги-Кутука, словно желая сказать: «Каков наглец!» – но верховный судья весьма задумчиво смотрел на игру огня в очаге, казалось, кроме этого, ничего на свете его не занимает. Тогда возмущенный Хубулай глянул на Чингисхана. Брови хана были подняты, словно в недоумении, а изо рта его вырвались слова:

– Что за гурьба? Откуда взялись? Кто впустил?

Мухулай с готовностью пояснил:

– Я впустил, о великий хан! Я пожалел! Эти люди объявили, что ищут спасения своим животам, а от кого бегут, а кто им грозит – молчат. Говорить намерены лишь тебе, о великий хан!

Тогда Чингисхан обратился к беглецам:

– Кто будет говорить? Слушаю!

Старик отец заговорил затверженно:

– О хан! Нет ничего опаснее, чем замена старых порядков новыми, ибо неизвестно, кому что выгодно, а со взбаламученного дна подымается всяческая нежить.

Послышался глубокий бас Хубулая:

– Это про вас! Еще недавно вы были другими людьми…

Однако Чингисхан жестом прервал словесный поток праведного гнева и сказал в сторону Мунгкулука:

– Давай-ка, старик, говори прямо, мне некогда слушать пустые рассуждения! Говори: кто вам грозит?

И лишь сейчас, когда нужно было назвать имя обидчика, брата Чингисхана, старик почувствовал смертельную опасность, но, запинаясь, продолжил:

– Нам… стало быть… стало известно, что Ач… Аччыгый-тойон держит в боевой готовности несколько мэгэнов, чтобы… чтобы пустить нам кровь! Есть люди, готовые подтвердить эти… эти слухи, о великий хан!

– И почему же он так рассвирепел?

– Из-за мелкой ссоры с Хохочоем, моим старшим сыном!

– Давайте сюда Аччыгыя! – приказал хан. – Он утром приехал к Джэлмэ для суглана!

И когда вышли Мухулай с Хубулаем, в сурте установилась грозная тишина. Первым не смог вынести этой тишины шаман.

– Ты, Чингисхан, умножаешь свои грехи, совершая одну ошибку за другой! – хриплым от волнения голосом сказал он. – Собираешься совершить еще одну?

Хан легко и весело засмеялся:

– Ошибкой больше, ошибкой меньше! А вот твой грех – то, что ты меня не удерживал от ошибок, хоть ты и провидец!

– А ты меня на совет приглашал?

– А разве ты полководец? И разве не долг любого верноподданного предупредить своего повелителя о возможных опасностях?

Послышались громкие голоса, и в сурт ввалился пьяный Аччыгый, сопровождаемый тойонами. Он весело завопил:

– Ого-го-о-о! – и полез обниматься со стойкой сурта.

Хохочой, не скрывая своего злорадства, сказал:

– Оказывается, для пьяных дорога к Чингисхану открыта, братья мои! – но едва успел он произнести эти слова, как его вздернули с кошмы мощные руки Аччыгыя.

– Шаманишка-а-а! – удивился он и потрогал своим лбом лоб прорицателя. – Ты мне не снишься? Пойдем один на один, а? Без… этих… как они?.. Которые меня били… палками! Палками! – проревел вдруг он, как раненая медведица, и тряханул шамана, как бубен.

– Остановите! – взывал Хохочой, чье лицо едва виднелось из-под натянутого на голову халата. – Держите его-о-о!

И братья вскочили было с мест, но застыли наподобие караульных турхатов-истуканов под грозным взглядом рысьих глаз Чингисхана, сидящего недвижимо.

Народ загомонил, но все покрыл рык Хубулая:

– А ну-ка, выметайтесь оба из сурта! Разбирайтесь сами, кто там кого обидел! Вон пошли! Вон, я сказал!

И уже не похожий на пьяного Аччыгый утащил из сурта трепещущего и пукающего шамана, как кобчик цыпленка. В сумерках того подхватил мощный Боорчу и стал мять, как азартная собака мнет подраненную утку. Через мгновение послышался хруст костей и глаза Хохочоя закатились вместе с его звездой. Боорчу оставил жертву и исчез так же тихо, как и появился. Аччыгый же вернулся в сурт, обиженно сопя. Хубулай спросил его:

– Что, помирились уже?

– Этот трус, этот зеленый лжец притворился больным и не стал бороться! Куда ему против меня. Я могу коня кулаком – и с копыт: бац! А он: пук-пук…

Старик отец кинулся из сурта к лежащему Хохочою, приник ухом к груди, где еще недавно билось столь беспокойное и неугомонное сердце.

– А-а-а! – вскричал Мунгкулук. – Сыновья мои-и-и! Го-о-ре-е! Они убили, убили его-о-о!

Снова вздыбились было крепкие его сыновья в глубине ханского сурта, но были скручены и связаны телохранителями Чингисхана. Старика же, стоящего на коленях у тела сына, велено было не трогать.

* * *

«С непокорным народом трудно совладать, а вот с их вождями расправиться легче, – думал Чингисхан, уйдя в себя и не замечая суеты вокруг. – А достигается желаемое – народ обезглавлен…» И когда выпроваживали хонгхотоев, он во всеуслышание сказал:

– Кто виноват в смерти Хохочоя? Он сам. Человек, возомнивший о себе, как о равном Высоким Айыы, обречен изначально. Он поплатится за это. Скажите: кто возносил Хохочоя много лет, кто подзуживал его и внушал ему мысли, несвойственные разумному человеку? Кто из потного муравья сделал взмыленную лошадь? Вы сами. Идите к своим повозкам – я отпускаю вас и надеюсь, что слова мои, влетая в ваши уши, задержатся в ваших головах на какое-то время… Обдумайте их, пока не поздно!

Мухулай удивился:

– Отпускаешь их? А что делать с тем сбродом в их становище? Там их сотен пять, не меньше! И с каждым днем это число прибывает, хан!

Хан был готов к ответу:

– Отправьте этих хонгхотоев в их исконные земли на Селенгу… А те – сами разбредутся к прежним хозяевам. Сколько твоих ушло к ним, Аччыгый?

– Двенадцать, хан. Может, я негодную мысль высказываю, такую худенькую мыслишку…

– Так не жуй – говори!

– Я бы истребил этаких безумцев. Тогда, может, и дурной крови среди людей поубавилось впоследствии! А кто как не ты должен думать о благоденствии всего ила?

– Иногда не вредно и вместе подумать. А, Джэлмэ? – повернулся Чингисхан к своему доверенному. – Пора и тебе слово молвить!

– Благодарю, хан… – сказал тот и отвел глаза. Все ждали его слова и долго ждать он не заставил: – Сдается мне, Аччыгый с Мухулаем правы, как ни тяжко говорить такое, если речь идет о каре своих же людей… Заразу надо истреблять огнем и стрелами. Это как каменное масло: чуть – и вспыхнет! Один голодный год. Один мор. Одна засуха – и эта нечисть понесет недовольство в народ, а тогда крови прольется куда больше, о хан!

– Так, Джэлмэ! – рыкнул Хубулай.

– Та-а-а-к! – прокричали остальные.

– Ти-хо! – приказал Чингисхан.

И когда установилась тишина, он поглядел в небо и вымолвил:

– Да поймет и помилует нас Господь!

Глава двадцатая

Проводы Хотун-хан

Лучше всего характеризовал монголов человек, который их прекрасно знал, – Марко Поло. Когда он сидел в генуэзской тюрьме и диктовал свои воспоминания соседу по камере, тот его спросил, почему у великого хана так много людей и сил. На это Марко Поло ответил: «Потому что во всех государствах, христианских и мусульманских, существует жуткий произвол и беспорядок, не гарантирована жизнь, имущество, честь и вообще очень тяжело жить. А у великого хана строгий закон и порядок, и поэтому если ты не совершаешь преступлений, то можешь жить совершенно спокойно».

XIII век

Кончился год Змеи[21], и время перешло в год Мерина[22].

Внучки Ожулун корпели над своим приданым: старшая из девочек Ходжун-Бэки, которую прочили за Тусахы-беге, внука Тогрул-хана, ныне обещана сыну вождя икирэсов Буту-Кюргэну, вторая – Чечейген-Бэки, предназначалась старшему сыну Худухая-Бэки по имени Ыналчай-Кюрген, третью, названную Олуйхан, отдавали за Терелчюн-Кюргэна[23], брата Ыналчая, четвертая едет к младшему брату главы онгутов Алахыс-Хоро, носящему имя Сенгтуй-Тэгин, а самая малая и несмышленая еще Алтынай тоже имеет озабоченный вид и наравне с сестрами хлопочет над скарбом.

Вся эта веселая суета подняла с ложа Ожулун-хотун. Опираясь на руку Хайахсын, она стала выходить во двор и вдыхать ненасытно воздух новой весны. На пергаменте ее лица написано, что она всем довольна: и тем, что приходит в холодную степь весна, и тем, что разлетаются ее птенцы – кто на охрану отдаленных рубежей растущего ила, кто замуж, и тем, что снова увидит вернувшихся из теплых стран птиц…

Со времен некогда туманного, а теперь словно бы прояснившегося детства Ожулун любила наблюдать за птицами и со свойственной человеку завистью следить за их полетом, выслеживать те невидимые ниточки, которыми связаны пернатые существа с тремя стихиями – небом, землей и водой. Так стала понимать, что птицы предсказывают погоду не только на день вперед, но и еще отдаленней. Ожулун знала, что птица топорщит перо к непогоде, а ощипывается – к ветру, что купается в пыльных барханах – к дождю, что большие стаи перелетных птиц – к хорошему раннему лету. Бывало, соберутся маленькие сыновья на промысел, а Ожулун им: «Куда же вы перед дождем-то навострились?» – «Мама, открой глаза – солнце-то в полнеба!» – «Ну, идите, идите!» Приходят обратно мокрые до косточек: «Мама, откуда ты знала про дождь?» И она их учит: «Если птицы чистят перья – быть дождю. Если коршун зависает в поднебесье, потом падает вниз и скользит с раскинутыми крыльями над землей – быть дождю. Если птицы поют до рассвета и медленно возвращаются на гнезда – быть дождю…» – «Ну, а зимой, мама?» – «И зимой надо смотреть… Перед бураном птицы жмутся к людям, к жилищам – они ищут у людей защиты… Будто бы не боятся людей: буран-то пострашней! А вы за воробьями поприглядывайте или за ласточками: к хорошей погоде ласточки веселятся, едва ли не садятся на спины пасущихся лошадей…»

И, глядя на хлопотуний-внучек, она думает: «Разлетаются мои ласточки, веселятся, на лошадей садятся… Раньше невест выдавали за шесть-семь дней пути, а теперь и в гости-то запросто не съездишь в такую даль». Но мысль эта не омрачает тела Ожулун. Заботит ее другое: не рассеются ли ее кровинки по столь обширному полю жизни и не растворятся ли в нем до полного исчезновения…

Ожулун с ласковой благодарностью думает о подруге своей Хайахсын, которая воспитывала ее сыновей и внуков в умении скрывать свои мысли и намерения от чужих, говоря, что мысли хана не должны знать даже самые доверенные. Тогда окружение его не угодничает, тогда колеса не спешат опередить арбу, тогда люди – как камешки на ладони.

Печально, что одни и те же наставления каждый воспринимает на своем уровне. Дураку лишнего не втолкуешь…

Вот Хасар… Если старший с присущей ему жаждой новых знаний до мозга костей проникся мудрым учением, то Хасар по легкомыслию и нетерпению так ничего и не понял.

Тэмучин в любом горячем споре умеет слушать других со стороны, не обнаруживая своего расположения к одним или неприязнь к другим, поэтому все стараются выложиться начистоту, даже не пытаясь воздействовать на его слабости, воспользоваться этим, а отстаивая свое мнение, свою точку зрения.

А у Хасара тайных мыслей и быть не может. Он сперва говорит и только потом думает. Потому в его окружении крутятся одни льстецы, готовые поддержать его в любом сумасбродстве, любые его абсурдные мысли. Благо никаких усилий и не требуется, чтобы угадать их. Они всегда на слуху… Потому Хасар никогда и не слышит правдивую речь.

А девочек Хайахсын ни во что не ставила: лишь бы мужу угождали, какой с них спрос. И если мальчики из уст своей наставницы знали историю императорских династий Китая, свободно читают мудреные иероглифы Ван Чуна[24], то девочки частенько пускались в рев, когда их шпыняла за бестолковость та же Хайахсын, однако, по части утвари и нарядов, обычаев и порядков китайского императорского двора были доками.

Кажется, Хайахсын что-то говорит. Ожулун, погруженная в свои думы, поняла это, лишь когда та замолчала, поняв, что хотун ее не слушает.

– Что ты сказала, подруга? Я не расслышала, – мягко спросила она.

– Сегодня мальчики аж три раза приходили и ушли ни с чем.

– Нехорошо получилось, но ведь еще не готово приданое девочек. Да и горюют они очень перед разлукой, страшатся, и мое присутствие помогает им держаться, хотя помощи от меня никакой.

– Незачем им так спешить, время есть еще. А мальчиков ждут войска, ведь они у нас тойоны большие, хлопот и дел не в пример больше. Надо бы обязательно завтра принять, не задерживать перед дальней дорогой. Им тоже нужны твои наставления, благословение…

– Хорошо, пусть завтра придут с утра пораньше, ко второму бою кюпсюров.

– Слушаю, моя хотун.

Когда Хайахсын вышла, Ожулун улыбнулась: у каждого свои слабости…

«Вдруг нырнул внутрь огромной вороньей стаи ястреб и, еще немного покружив, отвалил восвояси… Любая птица, отбившаяся от стаи, была бы растерзана им. Так хорошо ли то, что птенцы мои отбиваются от стаи? – думала Ожулун, прислушивалась к своему сердцу, но ослабевшее это сердце не предвещало тревоги… – Нет-нет, стая еще только начала сбиваться. Ил – вот наша стая!»

* * *

Хан, остерегаясь, что мать может не дожить до осени, задержал войска, давая внукам проститься с Ожулун. Пришла пора прощаться и с внучками. Он заметил, что та спокойна за старшую, Худжун-Бэки, поскольку девушка отправлялась хоть и за тридевять земель, но все же к давним союзникам монголов – икирэсам. И за Чечейген с Олуйхан родные сильно не тревожатся – они идут к ойуратам. Будущий муж Олуйхан – Терелчюн сразу же уедет с назначением мэгэнеем в восточную армию, стоящую горной засадой на рубеже с землями Алтан-хана, и девушка засобиралась было с ним, но обе матери воспротивились ее намерению, говоря, что не дело начинать супружество на бранном поле. Тогда разгорячившийся от нового неведомого чувства Терелчюн стал испрашивать у отца месяц отсрочки от службы с тем, чтобы увезти юную жену на родину, но Худухай-Бэки разгневался и прикрикнул на сына:

– Никуда от тебя не денется твоя красавица! Терпи до зимы! Ишь ведь какой нукер: из-за юбки и службу оставить рад! В твои-то годы получить такой чин – это иные и за всю жизнь не удостоятся, а он за юбку схватился! Чтоб я больше не слышал таких слов – башку снесу!..

Как холодной водой окатило женишка.

Когда он был просто сыном хана небольшого, но самостоятельного народа, ему дозволялось почти все. Что могло ждать его впереди? Отцовский трон, погрязший в мелких междоусобных дрязгах? А для этого ждать смерти брата?

Теперь же он – молодой полководец великого войска, хотя и один из многих, а для таких, как он, в строю немного свободы. Зато все существо его звенит как натянутая струна в ожидании удачи, побед, признания. И он уверен, что все это будет.

* * *

Ожулун тревожилась лишь за Алахай-Бэки, которая едет к онгутам.

Онгуты – род разноречивый и поперечный. Хоть и склонились они к союзничеству, благодаря воле вождя Алахыс-Хоро-Тэгина, но были как глухой урман, в котором степняку всегда неуютно и тревожно. Потому и выделил отец три отборных сюна на службу лично ей. Вместе с челядинцами верных людей насчитывалось больше мэгэна.

Сборы в дорогу шли неуклонно, как время, и уже близились к концу, когда от владыки уйгуров Барсах-Итикута прибыли два посла – Атхарах-Бичиксит и Дарбай-Бэки. Они привезли устное послание, которое прозвучало для Чингисхана долгожданной мелодией вечернего хура:

«Чингисхан! Мы, твои сторонники, радуемся светлой радостью, слыша, как растет и ширится твоя слава, подобно солнечному свету, подобно реке, ломающей и вспарывающей толщи льда, чтобы разлиться во всю ширь! Если бы ты обратил на меня свой благосклонный взор и дал возможность принять посильное участие в твоих величайших и мудрых деяниях, я стал бы тебе пятым сыном, как в сказе о почтительном сыне Шуне!»

В обратный путь послы отправлялись с подарками, которые несли на горбах восемь вьючных верблюдов. Чингисхан благодарил за союзничество вождя уйгур, которые, равно как и китайцы, были народом грамотным и богатым.

А Итикуту он повелевал передать вместе с подарками такие слова:

«Твои слова – бальзам для моей души, о, Итикут! Ты знаешь, какое тяжкое бремя мы, монголы, взвалили на свои плечи и на спины наших коней! Мы хотим навсегда искоренить кабалу произвола и притеснения на этой солнечной земле серединного мира – и мы совершим это по воле Божьей! Каждый, кто рожден для жизни, – Божий человек и равен всем остальным по праву рождения и наследования свободой и всем тем, что дарует ему земля, небо, огонь и вода. Но есть гордецы и народы, мнящие себя избранными, – мы укажем им их место в общем строю, на безудержных накинем узду, усечем головы непокорных! Ибо как бы ни хорош был каждый из нас в отдельности – вместе мы лучше, когда признаем один закон для больших и малых. И скорее скала начнет источать воду, нежели единых победят розные. Ты помнишь уничтожение уйгурского государства в Ганьсу тангутами и не забыл, как уйгуры стали данниками кара-китаев. Такое не должно повториться, если мы будем едины. В знак нашего союза и моей признательности за то, что владыка уйгуров готов подставить свое плечо под мою тяжкую ношу, отдаю тебе мою любимую, лелеянную дочь Аал-Алтынай. Когда станут дороги, приезжай, погоняя перед собой, ведя за собой, со свитой по обе стороны, и забирай ее в жены. Я сказал!»

– Ты сказал – мы услышали!

Говоря послание, Чингисхан видел, что посол по имени Атхарах-Бичиксит обмакивает в краску кисточку и водит ею по глади хрусткой рисовой бумаги. Он подошел и, не скрывая любопытства, глянул из-за плеча писца на изощреннейший рисунок письма. Удивился:

– Это все мои слова?

– Одно в одно, великий хан! – с готовностью отозвался Атхарах-Бичиксит.

И не в силах сдержать восхищения, Чингисхан улыбнулся и помотал одобрительно головой.

* * *

Ожулун в эту ночь не просыпалась, как обычно, от любого шороха, а проснулась только с первыми звуками утренних кюпсюров.

Ожулун оделась и вышла из сурта. Стояла, смотрела на алеющий горизонт чистейшего неба, осторожно вдыхала полной грудью прохладный весенний воздух, словно пила из стремительного течения холодную воду…

Осознавая, что близится день расставания с срединным миром, Ожулун снова и снова перебирала в памяти те мысли и думы, что, став привычными за все эти годы, раньше вроде и не затрагивали сознания.

Как будто в первый раз любовалась несказанно прекрасным, горящим алым пламенем восточным горизонтом.

Красоту рождения нового дня замечает каждый, кто не слеп и имеет сердце. Так почему же мало кто понимает величие занимающейся над степью зари новой жизни? Противников и хулителей же много… Возможно ли привести к единому правдивому суду-джасаку, к единому началу народы, до сих пор жившие по-своему, создать для всех людей спокойное благоденствие под солнцем, уму непостижимо…

Великая задача, до которой не дойдет своим мозгом обычный человек. Разве уступят добровольно свою неограниченную власть многочисленные правители, каждый из которых считает себя подобием Всевышнего на земле? Неужели захотят они расстаться с привычкой править как вздумается, поступать как захочется, не боясь ничьего суда, и идти в подчинение к кому-то?

Разве только докажешь свое неоспоримое превосходство и в силе оружия, и в глубине ума. Но и тогда это возможно, если только Бог будет благосклонен к тебе…

В нос ударил запах дыма. Значит, Хайахсын внутри уже развела огонь, поставила чай. Ожулун продрогла, но не могла никак надышаться. Небо прояснялось, вырисовывалась перед глазами степь.

В сурте тепло. Прихлебывая чай, разлитый Хайахсын в фарфоровые сосуды, говорили обо всем сразу и ни о чем конкретно.

К восходу солнца опять заговорили кюпсюры, но на этот раз звук был не такой глухой, звонче и раскатистей.

Хайахсын, не дожидаясь, когда замолкнут барабаны, выскочила из сурта, чтоб встретить своих любимцев, но мальчики пришли раньше, уже дожидались у входа.

Первым вошел Джучи, за ним Чагатай, потом Угэдэй с Тулуем, сели рядышком перед бабушкой.

– Ну что, в путь собрались? – Ожулун оглядела внуков. Какое все-таки это удовольствие: наблюдать, как маленькие мальчики, угловатые подростки превращаются в мужчин, приобретают особую мужскую стать и красоту…

– Собрались. На днях отправляемся, – ответил за всех Джучи.

– Это хорошо, чего воинам сидеть на месте. Как поедете, вместе или врозь?

– Я должен отправиться на запад к уйгурам, Чагатай – на север к хоро-туматам, Угэдэй – к восточным рубежам ила, где джирджены, а Тулуй вместе с отцом – на юг, к Великой китайской стене.

– А когда обратно? В далекие края едете… даже слишком… – Ожулун вздохнула своим мыслям. Доживет ли она, дождется ли возвращения внуков? Скорее всего, нет…

– Наверное, только осенью, когда выпадет снег.

– Бабушка, мы для тебя добудем в далеких краях много разных лекарств, лекарей отправим, а осенью еще привезем, – совсем по-детски выпалил Тулуй.

– Отрадно слышать, но я должна вам одно сказать, – Ожулун улыбнулась. – Запомните, подарки – в первую очередь для каждой из матерей. Заранее выпытайте, кто чем увлекается, ищите подарки соответственно этому. Вся ваша семейная, домашняя жизнь в их руках. Они же будут решать, на ком и когда женить каждого. Решение, принятое матерями, выполняться должно неукоснительно. Конечно, что-то вам не понравится, кое-что вызовет протест, но вы не имеете на это права. Знайте одно: все это они делают для вашего счастья и благополучия ила. Время обязательно докажет их правоту. Я сказала…

– Ты сказала, мы услышали!

– Разъезжая по далеким странам, увидите немало прекрасных женщин, возжелаете их…

Внуки покраснели и опустили глаза, но она даже не улыбнулась.

– У истинного правителя, настоящего мужчины воля должна быть твердой, душа устойчивой, страсть, вспыхнувшая и ослепившая на миг, пройдет, а жизнь долгая. Нельзя осквернять свое имя, свой род невоздержанием. Невмоготу станет – женитесь. Но только через решение матерей. Им видней, какая девушка достойна ханского ложа. Запомните, не мужское это дело – поиски невесты.

– Мы понимаем, бабушка.

– Это одно. А теперь хочу сказать о сестрах ваших. Вы не раз, наверное, с ревностью думали, что их любят и лелеют больше, но, признайтесь, хоть раз задумывались, почему? Вы – воины. Известно, на войне трудно, но вы постоянно находитесь среди своих, вместе с кровными родственниками, на глазах почтенных старцев. Годами можете топтать чужие земли, но в конце концов обязательно вернетесь на родину, домой… А сестры ваши навсегда расстаются с родными местами и родней, поселяются среди чужих незнакомых людей, окруженные лишь горсточкой слуг и помощников. А ведь они должны всю жизнь проводить там нашу линию, претворять наши долгие мысли, становясь объектами многолетней тайной ли, явной ли ненависти, зависти, коварства, притеснений. Вынуждены будут постоянно дрожать за собственную жизнь. И не к кому будет им обратиться за советом, сочувствием и поддержкой. Там, в логове совершенно чуждых нам людей, в таких условиях они должны будут родить и воспитать истинных монголов по уму и разуму – будущий наш оплот в чужом краю, правителей, способных править там согласно нашему уложению. Вот почему мы стараемся дать им побольше тепла, пока они еще дома, напитать нежностью и любовью на всю жизнь. Тогда они никогда не отвернутся от нас, не перейдут на сторону врагов, не пойдут против родных… Помните о моих словах, нежьте и хольте своих дочерей, берегите их как хрупкий сосуд. Народ, не способный использовать ум и способности своих женщин, теряет половину от половины своей мощи. А как далеко может уйти такой народ или племя? Как вы думаете?

– Ты права, как всегда, бабушка…

– В-третьих, велю вам быть дружными между собой. Время от времени вспоминайте слова нашей праматери Алан-Куо. Правитель должен высказывать свои сокровенные мысли, только взвесив и рассчитав все, что было и будет. За каждым из вас стоят огромные войска, множество племен, так что разногласия между вами станут настоящим бедствием для ила, пройдут по всем нашим людям, подобно силе, разделяющей их сперва на соперничающие, а затем на враждующие группы. Ну, вот и все. Я сказала… Вы услышали…

– Ты сказала! Мы услышали! – все четверо преклонили колени перед бабушкой.

Ожулун обняла, поцеловала внуков. Они будто поняли, что видят бабушку в последний раз, у всех на глазах заблестели слезы, а Тулуй, обняв ее, и вовсе не выдержал, всплакнул…

* * *

«Судьбу значительного человека и рода решает Джылга-хан по велению всевышнего Господа Бога, и все, что кажется земной твари случайностью – есть воля небес…» – размышлял Чингисхан, уехавши в степь, которая со дня на день готова была выткаться разноцветьем, родить цветы и травы. Конь волновался, и по огненной шкуре его пробегали волны горячего озноба. «…И от моих дочерей родятся ханы и хотун, на которых с надеждой и упованием будут смотреть народы… Но в мире все же правят судьба и Бог, и никому не дано знать своего завтра… Там, на чужбине, маленькая Алтынай будет немало горевать и мучиться, страдать от одиночества, но всю жизнь будет нести свою нелегкую службу. Ее будут сторониться, тонко обижать – но она родит детей, которые усвоят знания и науки уйгуров, но оставят в себе наше родовое: выносливость, силу духа, верность слову, данному раз и навсегда, а этого у уйгуров нет… Мы сохраним наш великий род, ибо наши заспинные поводья-нити, невидимые для других, но окружающие нас, тянутся в небеса… Однако же надо ей подсказать, чтоб запомнила: судьба судьбой, но тот, кто опускает руки, целиком полагается на волю судьбы или, наоборот, отходит от предначертанного, пытаясь идти своим путем, не может выстоять перед ее каверзами и ударами! Нужно, чтоб внуки мои знали это, чувствовали натяжение небесных поводьев и закаляли свой дух воздержанием и одиночеством…»

– Как, Орхон, правильно? – потрепал он коня по шее. – Ответь, большая голова!

Не ответит конь – ответит время.

А вождь уйгуров Барсах-Итикут, едва прочитав послание Чингисхана, велел готовить караван в несколько сот верблюдов, навьюченных дарами, и после недолгих приготовлений тронулся в путь за невестой. Слухи о несметных богатствах его оказались верными. Он вез с собой золотую и серебряную посуду, дорогую конскую упряжь и боевые доспехи, жемчуга и самоцветы, тюки кашемира и парчи.

Но наступало неумолимое время боевых походов.

После его недолгого гостевания в ставке Чингисхана стало тихо: сам отправился на юг, к Великой китайской стене, а старый Усун-Туруун принял временное главенство внутри ставки, перестали мельтешить всадники, как муравьи перед дождем, перестали глухо и тревожно рокотать кюпсюры-барабаны, а увядающая Ожулун уже почти не вставала с одра, и ее нутро отказывалось принимать пищу.

После проводов внуков она словно уже и не хотела видеть людей, все уже привыкли к ее новому состоянию, но однажды она попросила Хайахсын пригласить невестку Усуйхан-хотун.

– Поешь сначала, наберись сил, – ворчала подруга. – Вот я рыбу на рожне пожарила – помнишь, как дети приносили рыбу? Ты любила на рожне! Поешь, а? Вот я глухарку-курочку потомила в горшке! Помнишь, как Хасар с Тэмучином гуся в силок изловили? И мы его в горшочке потомили – запах шел на всю черную пещеру Хара! Помнишь?.. Поешь, моя хотун, солнце жизни моей, поешь, а!

– У меня уж и зубов нет, а ты все мне их заговариваешь! – слабо смеялась Ожулун. – Зови Усуйхан – я кому сказала!

«По правилам-то нужно сначала Борте позвать… – недоумевала Хайахсын, но не перечила воле госпожи. Любит она свою невестку Усуйхан…»

Ожулун и не скрывала ни от кого своей особой приязни к подвижной, смышленой и расторопной невестке. Та умеет и мужу угодить, и людьми распорядиться, и в руках у нее все горит, а про усталость и слов, казалось, не знает. У таких людей в голове дурных мыслей не заводится, ибо там нет пустого места. Вот прилетела легкая, как пушинка одуванчика, и сразу:

– Слушаю, моя хотун! – присела на корточки. Глядит прямо в глаза и, кажется, что не дышит. «Ах ты, моя деточка!» – с нежностью думает о ней Ожулун и берет невестку за белую руку, смотрит на ладонь, сжимает ее в кулачок своей жесткой кистью, давая понять, что ласки кончены – пора к делу.

– Слушаешь, так слушай… – умиротворенно и негромко говорит Ожулун. – Все на свете имеет свое продолжение. Я хочу, чтобы ты после меня стала тем человеком, которому я вверяю попечительство о всей нашей родове… Да, да… – пригасила она слова, готовые сорваться с языка невестки. – Я знаю, что ты хочешь, скромничая, сказать: есть, мол, Борте-хотун, Усуй-хотун… Но, сказав так, ты дашь мне понять, что я старая глупая овца и ничего не понимаю в людях! Говори же!

И Усуйхан испуганно помотала головой: нет, нет.

– Я выбрала тебя, – говорила далее Ожулун, – и я знаю, что не ошиблась. А для начала возьми себе мою горькую думу: что с людьми, которых я отправила на поиски северной тайной ставки во время войны с найманами? Может, они уже вымерли от морозов или от голода – там ведь Север, полунощная страна! Шесть лет прошло, а от них и голубь не прилетал! Отбери-ка ты выносливых и умелых людей из разных родов, это обязательно. Главным поставь молодого и умного мужчину! Он должен быть там, на месте, главой тайной – заметь: тайной! – ставки! хан даст ему золотой ярлык на власть. Но прежде чем отправлять это малое войско на Север, поговори со стариком Усун-Турууном. Пусть он растолкует тебе, каким путем проще и безопасней двигаться. Все храни в глубочайшей тайне. Понятно?

– Да, моя хотун!

– Иди и занимайся делом. А ко мне кликни Усуй и Борте, я скажу им, кто здесь будет главным после моего ухода… Не волнуйся, они поймут… Слава Богу, у моего сына нет глупых жен после Ыбахи!

* * *

Она старалась жить и не спешила уходить – то не сделано, это не сказала, о том не предупредила. Но уже путались в ее сознании явь и навь. И сказано ей было сердцем, чтоб ждала Джэсэгэя. Однажды Ожулун вскочила с ложа и в несколько легких прыжков достигла выхода во двор, откинула полог тыльной стороной ладони – глядите-ка, приехал! Стоит молодой и держит в поводу двух белых кобылиц – о, радость! О встреча! И сели они на теплые попоны седел, и взялись за руки, и сплели ласково пальцы его правой и ее левой, и ехали так до заставы. На заставе их встретили рослые воины, одетые в кованые рубахи, в шлемы с личинами. Джэсэгэй снял свою островерхую богатырскую шапку, снял пояс с ножнами и с огнивом, с гибкой саблей и отдал все это турхатам.

Говорит с пониманием:

– Там оружие ни к чему, отвоевались, жена, – и остается в тонкой чесучевой рубашке, что носят под кольчугой. Ветер играет его светлыми кудрями. Тихим светом сияют его зеленые глаза. И снова берет ее за руку, и ведет сквозь туман к незнакомому, неведомому сиянию.

Она слышит слова:

– Вы исполнили благословение, дети! – и сияние поглощает их.

* * *

Ожулун похоронили на выбранном ею месте. Обрядом погребения занимался старик Усун-Туруун, но когда уже вернулись в ставку, то он вдруг уронил голову на шею всхрапнувшего коня и умер.

Люди восхитились этой смертью и говорили, что хотун забрала его с собой.

Наверное, так и было.

Люди часто поминали его. Все вспоминали, когда и что он говорил, как поступал в сложных случаях. Он стал легендарной личностью, образцом истинного служаки.

– Счастливый! – завидовали ему. – Какую жизнь прожил! Всю земную жизнь прослужил около великой госпожи и получил высшее повеление служить ей и дальше в небесах…

Глава двадцать первая

На южных рубежах

Главное в любой заварухе –

Не нарушай строй, не теряй свое место.

В страсти не опережай других,

Но и не отставай от них никогда.

В бою будь свиреп, как лев,

Быстр, как тигр.

В мирное время

Среди родных и близких

Будь ласков, как жеребенок.

Наставление древних правителей

Спеша не упустить время дружной весны 1211 года, хан вел войско, куда был включен мэгэн Аргаса, на юг, навстречу лету.

Обошли со стороны восхода земли онгутов, продрались через пустыню Гоби, пока еще ее не обезводило солнце, пока еще кони могли ухватить травы под ногами, и стада, гонимые пастухами вслед за войском для его кормления, не начали падать от бескормицы. Но бескрайние пески уже струились, как вода, и пыльные бури крепли и подавляли слабовольных, что пускали коней вскачь, стараясь быстрей пересечь гнетущее однообразие, и кони падали. Весна в пустыне скоротечна.

Встали у поистине Великой китайской стены, что змеилась по гребню горных отрогов и казалась нескончаемой и неприступной. Много столетий назад задумал выстроить ее император Цинь Шихуанди. Был он сыном неба из созвездия Льва и любил наблюдать свою прародину с помощью хитроумно расставленных зеркал. Люди говорили, что пришлый чародей предрек завершение строительства стены тогда, когда в ней будет захоронен человек по имени Ван или десять тысяч человек. Император нашел человека с таким именем, убил его и замуровал в стену, а уж сколько погибших строителей захоронены в ее кладке – несть числа. Стена прошла от Цзяюйгуна[25] до залива Ляодун через горы, расщелины, через пустыни и болота.

«Не богоподобные ли люди возвели ее! По силам ли такое человеку! Но если это так, то что заставляет этих китайцев столько лет терпеть кабалу нучей? – размышлял Аргас, опершись о луку седла. – Говорят, что отцом китайцев был Пхан Ку, который родился из «небесного яйца» и прожил тысячу восемьсот лет; что из его праха появились земли и горы, деревья и реки, птицы и звери, а из его блох – все прочие китайцы. Мы – люди длинной воли, люди бунта и боя, но просуществуем ли мы во времени столько, сколько эти долготерпеливые китайцы? Не терпение ли – высшая мудрость бытия? Ведь говорим же мы ребенку, поранившемуся об острые камни: терпи, умей терпеть боль! А чем отличается боль от боли?.. Не тем ли, что раны, нанесенные унижением, не заживают и взывают к отмщению! Смотрите: нучи поработили этот многочисленный народ, они отнимают у него урожай, дев, юношей – он молчит. Молчат даже кидани[26]. Алтан-хан дает им надсмотрщиков из числа их родственников – они молчат. Надзирающие родственники доносят нучам на своих, и те казнят их бестрепетно – и тишина. Что это и как называется?.. Как может греть солнце тех, кто у себя на земле живет изгнанниками?»

Мысли заводили Аргаса в непролазные дебри, он пытался понять то, что называется Божьим промыслом, и оттого чувствовал себя полным глупцом, заходя в тупик, где спасительной мыслью звучало: «Мне-то что? Я воин… Моя воля – воля моего хана. Таких, как я, у Бога много, а таких, как Чингисхан, больше нет во всей Поднебесной. Он собрал сюда все силы, нас поддерживает князь Ляодуна, но победим ли мы цзиньцев, имеющих катапульты, тетивы которых натягивают две сотни людей, и чугунные заряды, сеющие ужас среди кочевников! Да, их боевые колесницы с запряжками в двадцать лошадей устарели, но порох! У них есть волшебный этот порошок, имеющий силу грома и рождающий смертоносные молнии!.. И если нас побьют, то это развяжет руки нашим западным и южным недругам, а это капкан… Это капкан… Вся надежда на Чингисхана и силы небесные…»

Аргас до слез напрягал глаза, всматриваясь в очертания величественной стены, словно пытаясь найти в ее мощном монолите трещину, куда можно вогнать боевой клин. Он понимал, что нужна глубокая разведка.

«А как думает хан?» – с некоторой опаской, словно боясь, что чужой услышит его, подумал Аргас. – хан-то осведомлен получше, чем мы, смертные…»

Его мэгэн стоял на пологом скате лесистой горы. Рассчитывали на долгую бивачную жизнь: лес укрывал от постороннего глаза и от палящих лучей солнца. Когда же наступит летняя жара, то можно уйти в тенистые расщелины, где его четыре с половиной сюна разместятся, как у кормилицы за пазухой.

Вернувшись на бивак, Аргас поднял два арбана и повел их на разведку окрестностей.

* * *

Только древние тюрки до монголов не грабили и не убивали, не жгли и не насиловали в поселениях, что попадались на пути следования войска, справедливо полагая, что и волк не охотится вблизи логова и что ни к чему у себя в тылу множить число своих врагов. В точности исполняя указания Чингисхана, разведка старалась обходить китайские деревеньки, но места у «пристенка» были столь густо заселены, что маневр удавался не всегда. И тогда кочевники удивлялись муравьиному копошению огородников, одинаково одетых в синие кофты и штаны мужчин и женщин, ближние из которых при виде конников Чингисхана бросались ничком на землю, а дальние пускались бежать, сея вокруг переполох и панику. Они ведь не знали приказа, согласно которому нукерам запрещалось брать у населения что-либо, пусть и зубочистку из утиного пера, дабы не портить нравы воинов. Нарушение приказа чревато судом и строжайшими карами.

Разведчики видели в долинах зелень заливного риса, таро и сахарного тростника, шелковистые всходы овса и ячменя, они видели в горах стада буйволов и коз, отары тонкорунных овец, табуны пасущихся лошадей, что особенно радовало и вселяло надежду на благоприятный для монголов исход боевых действий.

Разведчики искали подходящий участок для перехода Великой китайской стены, который можно преодолеть с малыми потерями в людях и лошадях. Укрепление это, конца которому не мог видеть глаз, от самого пересечения с Желтой рекой до пригородов северней Енкина[27] являло собой две неодолимых, на первый взгляд, преграды: наружную и внутреннюю стены, прикрывающие собой китайскую столицу с северо-запада. Вторая отстояла от первой на расстоянии двух с половиной дней пути. Меж ними паслись многочисленные отборные табуны императорских лошадей. проход же через внутреннюю стену на перевале Цзюй-юнь-гуань был надежно охраняем войсками цзиньского полководца Даши.

Видно было, что появление монголов у стены не явилось неожиданностью для цзиньцев, однако все их надежды покоились на уверенности в ее неприступности, а это могло стать слабостью.

Монголы тщательно изучали местность.

Возвращаясь из глубокой разведки, Аргас устало подремывал в седле под негромкие разговоры своих нукеров. Пораженные увиденным, молодые воины словно забыли о трудностях пути и возможных опасностях, они говорили оживленно и горячо. Аргас различал голос юноши Салбара, который любил петь после сытного ужина. Салбар немного знал китайский и рассказывал о том, что выведал у землеробов:

– На западе есть река Хуанхэ – Желтая, а по-нашему – Харамурэн – Черная. Она многоводная. И стрела, пущенная из лука-ангыбал, не долетит не то что до другого ее берега, но и до середины не достанет. А течет эта река к морю, потому по ней стоят богатые города с большой торговлишкой! Понятно?

Ему отвечал Дабан – еще один певец, с которым Салбар негласно состязался уже не первый день:

– Много шелку, имбиря, драгоценного оружия, дев!..

– Ух-се! – торопили распаленные желаниями юные нукеры. – Говори, Салбар, говори!..

Тот продолжал с интонациями знатока и очевидца:

– За той рекой на запад – два конных перехода до города Качиан-фу. Вот там, говорит манзя, и шелк ткут, и золотые материи… Бамбуки в тех местах уходят вершинами в небо… От одного узла до другого – не меньше пяти пядей… А тамошний государь ездит на прогулки, запрягая в коляску самых красивых девиц…

И снова загомонили молодые:

– Ух-се! Ай-ай! Ой, какие люди – девок вместо коней!..

– А ты бы не отказался, Тохту?

– Не-э-э-т! Только я бы их сперва… того…

– Пощади девиц, Тохту! – смеялись юноши.

Однако Салбар успокоил разгоряченных товарищей:

– Нельзя ржать над запретными мыслями. Вдруг вас, дураков, на грех потянет.

Перекрывая громовой хохот из молодых глоток, Аргас крикнул:

– Ти-хо!

Все мгновенно притихли, ожидая, что же последует за этим начальственным возгласом. И Аргас для острастки сказал:

– Вы что, на сабантуе? Почему расшумелись? Забыли о войне? Забывчивая голова – телу обуза! А ты, Салбар, расскажи, что говорят китайцы о нас?

– О-о-о! – сказал юноша и засмеялся. – Об этом и язык мой не повернется…

– Расскажи, расскажи, – поторопил Аргас, и нукеры подхватили.

– Говори всю правду, Салбар! Чем мы хуже их?

Но юноша шепнул Аргасу, что не все должны слышать то, что говорят китайцы о монголах, и Аргас согласился:

– Приедем в ставку – расскажешь мне, это важно. А пока запевай… Мы уже почти на месте… Пой, пусть молодежь успокоится!

Первым завел песню Салбар, а парни подпевали ему довольно слаженно, но как-то робко, потому песня сперва получалась какой-то печальной, что не соответствовало ее содержанию:

Ржет мой горячий конь –

В путь-дорожку отправляться пора.

Бьется в жилах горячая кровь –

К схваткам жестоким я готов!

Постепенно песня набирала темп, наливалась силой, и вместе с ней выпрямлялись, оживали нукеры.

Кто стремится вперед – тот счастлив,

Врага низвергнувший – тот силен,

В походе, битве и на войне –

Я есть частица силы неумолимой!

Аргас с удовольствием смотрел на своих парней.

В песне на самом деле заключена какая-то удивительная сила, способная проникать в сокровенные глубины души, вернуть силы и надежду. Только что тусклые от усталости глаза вновь засияли силой и молодостью. Теперь их хоть в бой, хоть в огонь и воду.

В походе, битве и на войне –

Я лишь частица силы великой!

Вскоре показались тянущиеся к небу столбы дыма – это нукеры опять разожгли костры, чтобы посидеть, поговорить, благо дров не приходится жалеть. Здесь не степь и не песчаная пустыня.

Они оставили коней у наружной заставы и подошли к ставке пешком.

Здесь тоже слушали песню. Да с таким волнением и увлечением, что не заметили их.

Детство мое и юность моя,

Вы остались далеко-далеко

На подножьях Алтай-хана,

В прекрасных долинах-степях.

Я о счастье уже не мечтаю –

Пусть мечтает юнец безусый,

Я, как льдина в водовороте,

Становлюсь холодной водою.

«Да это же песня Джамухи, – понял вдруг Аргас. – У него даже в песне обязательно должны присутствовать стенания, плач и кручина…»

Заунывные, плачущие звуки хура еще больше наполняли песню невыразимой скорбью.

«Грех какой! Разве можно так? Ну почему такие безусые юнцы так любят подобные песни, чем они могут так завораживать их?»

Единственный спутник мой – одна песня,

Отрада души моей – только песня,

Надежда моя – только в песне…

«Бог мой, кто же поет с таким чувством?» – поразился Аргас и, подойдя поближе, заглянул в круг.

Оказалось, пел Дабан, прибывший к ним недавно. Хорчу-тойон перед походом на север за своими тридцатью женами специально приходил, чтоб упросить взять парня.

– Е-если хо-хорошо об-обучить, большой тойон получится из юноши.

– Вон даже как? Если хорошо обучать, то из любой посредственности тойона можно сделать, – привычно подшучивал над другом Аргас. – Раз ты та-такой умный, учи сам.

– Ладно-ладно, не издевайся. А ведь на са-самом деле хороший ма-малый, сам п-посмотри.

Вспомнив, как смеялся Хорчу по поводу его женитьбы на молодой Малтанай, Аргас решил вернуть должок:

– Нохо, каким же образом ты собираешься удовлетворять тридцать молодых женщин? Может, у тебя особенный какой-то?

– Ты не с-смейся, прошу. Са-самому с-страшно, но ради имени… Слово у-ушло – голова у-ушла…

Песня затихла, замолк и хур. На мгновение зависла тишина, нарушенная восторженными голосами:

– Какая песня!

– Дабан, спой еще!

И только теперь кто-то заметил Аргаса-тойона, сдавленно воскликнул:

– Аргас-тойон!

Уличенные в пении запрещенной песни, нукеры быстро разошлись.

Возле костра остался лишь Дабан, виновато понурив голову и теребя в руках хур.

– Это ты? После ужина – ко мне.

Когда Аргас ушел, к Дабану подошли Тулуй с Салбаром.

– А ты, оказывается, так хорошо поешь, Дабан. Жаль, я только конец услышал, – сказал Салбар.

– Такую песню каждый бы спел хорошо, – Дабан вздохнул. – Накажут, наверное… А ведь в моем положении это ни к чему. Жаль.

– Так мы же упросили, а ты уступил нашим просьбам, – сказал Тулуй, обняв Дабана за плечи. – Не грусти. Аргас – старик великодушный. Не станет слишком строго наказывать. Я попробую объяснить…

За ужином было тихо, говорили почти что шепотом.

– Не понимаю, почему нельзя петь такую хорошую песню?

– Кто знает. Она всегда была запретной.

– Да ведь это песня Джамухи.

– При чем тут Джамуха? Джамуха Джамухой, а песня песней.

– Ведь Джамуха наш враг. Значит, и песня его – тоже враг. Потому и запрет.

– Кто знает…

* * *

Накормив проголодавшегося мужа сытным ужином, старуха Дарайа выжидающе смотрела на него в ожидании новостей. Но откуда было взяться большим новостям?! Привыкшая к сражениям, быстрой смене обстановки, старуха скучала. Малтанай, родившая, на этот раз осталась в ставке распоряжаться хозяйством.

Сынку скоро должен стукнуть год, наверное, только начинает ковылять на крохотных ножках. Но уже успел завоевать сердца всех домочадцев и челяди, теперь солнце для всех восходит только с него. Но больше всех прикипела сердцем к маленькому старшая жена, может, еще и потому, что кроха удивительно похож на их первенца, погибшего двадцать лет назад в битве. И теперь часто повторяет: «Скорей встал бы на ножки, сама бы нянчилась, никому не доверила».

«Да, поход уж больно неудачный получается, – думает она про себя. – Придется возвращаться к Малтанай без хороших гостинцев. Хорошо хоть старик Джаргытай здесь, отец Сюбетея. Мастер он искусный, уж он-то сумеет отлить из отнесенного вчера серебряного седла украшения для Малтанай и крохотную кольчужку для мальчика. Пусть приучается ходить в кольчуге, это настоящая одежда для воина, спутник жизни и защита. Что ни говори, жизнь пошла худая. Вместо того, чтобы добыть на стороне, приходится из собственного переделывать… Неужели так и простоим здесь в карауле все время? Хоть страшна война, да, видать, привыкли мы к ней, не обойтись без нее, – от этой неожиданной для нее самой мысли старуха даже оглядывается, ошарашенная. Дожила, старая, войну ей подавай. Но мысли бегут вперед. – С войны с пустыми руками не возвращаются. Но ждать сражения не приходится. Вот что значит привычка, жизнь без войн кажется пресной, что еда без соли и приправ. Хоть бы раз еще принять участие в большом сражении, чтоб было что вспоминать до конца дней… Старость-то вот она уже, скоро совсем ослабею… Слава богу, хоть женщина хорошая подвернулась. А старик-то артачился, не хотел жениться, теперь вон каким орлом ходит, а ведь хиреть уже начал было. У меня же – дите малое, утешение и забава на старости лет».

Но вслух она ничего не говорит. У старика и без того хлопот хватает. Нелегко в его возрасте дни напролет крутиться наравне с молодыми. Не каждый бы сумел это выдержать, да и старик держится больше по привычке… ведь всю жизнь возился с молодежью…

* * *

Караульный доложил, что пришли Дабан и Тулуй.

Аргас сразу понял, для чего явился Тулуй.

– Ну, я вас слушаю. Что скажете? – Аргас строго смотрел на парней, покорно опустившихся перед ним на правое колено.

– Я скажу, Аргас-тойон, – первым вызвался Тулуй.

– Ну…

– Дабан не виноват, он отказывался, но мы упросили.

– Хм… И кто же тогда виноват?

– Мы.

– Мы – это кто?

– Мы… – Тулуй в замешательстве посмотрел вокруг, но тут же поправился: – Я виноват, это я просил его спеть.

– Вот это другое дело. Впредь говори, только когда определишься точно. Ты хан, а не простой тойон. Одно слово хана может решить судьбу целых народов. Ты всегда должен иметь это в виду.

– Я понял…

– А ты что скажешь? – Аргас повернулся к застывшему Дабану.

– Я… Я сам виноват… Никто не заставлял…

– Ах вон какой ты у нас, оказывается, покладистый, – Аргас воскликнул с деланным удивлением. – И в чем же ты виноват, объясни.

– Так… Песня Джамухи…

– Ну и что?

– А Джамуха наш враг…

– Хм… – Аргас понял, что парень в замешательстве выдал свое потаенное, но не стал обострять на этом внимание.

– Потому нельзя было петь его песню, песню врага.

– Ну, это ты загнул, друг. Никто этого не утверждает. Джамуха на самом деле был осужден Верховным судом. Как и что там было – не нашего ума дело, да только никто еще не объявлял Джамуху врагом, никто не накладывал запрета на его песни.

Парни удивленно вскинули глаза.

– Но ведь тебе не понравилось…

– Я действительно не люблю песни Джамухи. А почему? – Аргас с усмешкой посмотрел на ребят. – Потому что есть песни, заряжающие энергией, прибавляющие ума, с очищающей и возвышающей силой. А насколько энергичнее и возвышеннее становится человек от песен Джамухи?

– Н-нет…

– Вот так. Последние силы могут отнять эти песни, захочется завернуться да лежать. А одному из вас предстоит стать ханом, второму – большим тойоном. Таким людям не дано права руководствоваться собственными симпатиями. Поймите, воину суждено постоянно находиться вдали от дома, родных. А у каждого из них остаются дома старые и малые, больные и сирые. Мало ли у кого какое может быть горе или несчастье. Теперь представьте, человека и без того одолевают тревога и тоска, или он теряет силы от горя, а тут еще песня Джамухи. «Стремление мое к красоте и добру вместе с вечерней зарей сгорело, угасло, растворилось, пропало». Не воскресит ли она, не растревожит ли боль и горечь в душе? Наказывать я вас не буду. Просто вы должны знать, когда и какие песни нужны.

– Аргас-тойон, спасибо за науку, – Тулуй склонил голову в поклоне. – Как просто ты разрешил мои сомнения.

* * *

Вернувшись после очередного объезда ближних гор в поисках железной руды, по просьбе старика Джаргытая, Аргас застал старуху в хмуром настроении.

Оказалось, днем приезжал с богатыми дарами местный вождь, пытался всучить. Мудрая старуха из осторожности отказалась принять, отослала обратно, хоть и далось ей это нелегко. Вот и сердится.

Назавтра Аргас съездил в ставку главы войска Сюбетей-тойона, получил разрешение на контакт с местными, принимать от них дары, но только в виде нужных для хозяйства и войска вещей, особенно одежды.

На обратном пути встретил караван купцов, устраивающихся на ночлег неподалеку от их стана. Услышав об этом, старуха Дарайа бросилась собирать всякую золотую и серебряную мелочь и умчалась к купцам.

* * *

Через три дня в полночь пришел устный приказ от Сюбетея поднимать людей и на рассвете идти на запад к истоку трех речек: восстали тангуты. Скорый на сборы Аргас без барабанного боя поднял в седла алгымчы[28] и назначил его тойоном юного отпрыска Чингисхана Тулуя.

– Найдете по пути места для привалов. Так, чтоб и лошадей напоить, и чтоб люди без горячей похлебки не отощали. Пастбища чтоб посочней, но укромные, как у мамки под мышкой, – напутствовал Аргас, чувствуя собственное нетерпение и понимая горячность молодых. – Меньше болтайте в дороге. Останавливайтесь только выкурить трубку, попить чайку и мало-мало пожевать вяленого – потом отдохнете, когда мы подтянемся… – Предощущение близких боев ожило в Аргасе, как похмелье. – Салбара пока оставь со мной, Тулуй. Пришли его ко мне – и в путь!..

Алгымчы ушел впереди войска ночью.

Сюн за сюном вышли на рассвете в поход, держась друг от друга на таком расстоянии, чтоб не терять из виду спины всадников передового отряда.

* * *

У выступа горы Аласа в урочное время встретились три мэгэна Чингисхана и три – Сюбетея. Разведка донесла, что силы тангутов в двенадцать мэгэнов пешего войска и в три конного остановились в пятнадцати кес отсюда на берегу малого озера, но с разных направлений движутся части подкрепления. А это значило, что бить их нужно безотлагательно, пока не собрались в кулак.

По отточенному в походах порядку выслали впереди основного войска конюших со сменными лошадьми и, проскакав за день почти весь путь, заночевали в горах, чтобы перед восходом солнца напасть на полусонных. Однако первым на тех и других напал обвальный ливень.

Громовые стрелы неба ужасали слабодушных и ярили смелых.

Где-то рвануло дерево.

– В белую сову метило! – сказал Аргас, глядя на то, как спешно конюшие прячут в пещеры и расщелины лошадей, как нукеры ловко укрываются за скальными навесами и большими валунами. – А может, в демона-чотгора![29]

В скальной нише стоял рядом с ним и Салбар. Он полюбил Аргаса по-сыновьи преданно и, когда его не гнали, старался быть около тойона. Он вежливо поддержал разговор:

– Небесный стрелок Хухедей-мерген и тот промахивается!

– Намекает! – поправил Аргас. – Учит уму-разуму, как я тебя! Семьдесят семь небесных плешивых кузнецов куют ему стрелы! Те же, которые не попадают в цель, – возвращаются на небо. Почему же не промахнуться разок-другой! А у нас один старый Джаргытай на всех!

Всегда готовый посмеяться, Салбар заметил:

– Но мы-то в укрытиях, а каково же сейчас тангутам! С нами, выходит, небесные силы! Они же сейчас, как утки: кря-кря-кря!..

– Крякаешь ты неплохо, парень! – подначивал Аргас. – Почти как кузнец, когда кует! Может, тебе пойти в подручные к Джаргытаю – то-то бы помог илу!

– Когда стану таким же хорошим воином, как ты, и пойму, что выше – некуда, тогда можно и в кузницу! – зубоскалил Салбар, и неизвестно, сколько бы это продолжалось, но поступил приказ – атаковать тангутов во время ливня.

И решение это оказалось победоносным.

Ошеломленные тангуты жались к озеру и гибли от стрел, сабель и еще холодной озерной воды. Частью рубились, уходя от гибельного берега к стенам крепости Халахай, частью сдавались. Всего три мэгэна прорубились сквозь плотное кольцо двух ливней: стрел и дождя. Они ушли в крепость сильно потрепанными и подавленными.

Трижды отправлял Чингисхан гонцов к стенам крепости, предлагая тем, кто внутри, сдать ее. Тангуты упорствовали – крепость оказалась «злой»[30]. Однако в их среде зрел раскол, и ночью кто-то из сторонников Чингисхана из числа оборонцев напал на караульных и отпер ворота крепости. Вынужденные сдаться без боя, тангуты были поголовно приговорены к смерти. Весть эта мгновенно облетела всех и всех привела в трепет.

Но когда наступило время исполнения приговора, то освободили священников, купцов с челядью и родственниками, ничего не изъяв из их товаров. Зато больших и малых баев обязали половину имущества отдать в казну монгольского войска и тоже освободили. Последними отпустили тойонов с семьями, не позволив взять ничего из имущества. Придержали ремесленников, а калек, дряхлых стариков и нищих погнали в степь под охраной пожилых нукеров и обозников. Молодым этого видеть было нельзя. Их дело – убивать в бою.

Аргас тоже выехал в степь, за крепостные стены, уже не кажущиеся неприступными, как вчера. Спешился, повел коня в поводу, чтобы тот насладился молодой травой. А вскоре услышал ужасающий вой и стон над весеннею степью. Вчера ее омывал благодатный дождь, сегодня – потоки человеческой крови.

В эти дни он видел своих питомцев в деле. И с сердечным теплом восстанавливал в памяти поступки Тулуя, младшего сына Чингисхана от Борте-хотун. Не заглянув внутрь горшка, не узнаешь, что там налито: молоко или вода. Но в ратном деле Тулуй был смел и не безрассуден. Ни в чем не хотел уступать ему и певец Дабан – рубился, как песню пел: легко, красиво, играючи. Когда его сбили с коня, он тут же сшиб с седла зазевавшегося тангута своим копьем с крюком на древке и, добив его ударом сабли, вскочил в седло.

Снова худым воином, не годящимся в тойоны, выказал себя тот самый Маргай, что избил старого охотника у крепости Тайхал. Он снова, как шакал, догрызал раненых и спешенных, находя в этом какое-то утоление жажды крови.

«Маргая и еще двоих отправлю арбанаями в черное войско… подальше от передовых отрядов», – решил Аргас безо всяких сомнений.

Из-за стен крепости доносилась песенная разноголосица.

В степи стих последний стон.

Глава двадцать вторая

С Божьей помощью

Первая статья Чингисова кодекса-джасака гласила: «Повелеваем всем веровать в единого Бога, творца неба и земли, единого подателя богатства и бедности, жизни и смерти по Его воле, обладающего всемогуществом во всех делах».

Впрочем, по утверждению Лэма, у которого мы заимствуем эти данные, приведенная замечательная статья не была опубликована во всеобщее сведение, – вероятно, по той причине, что император не желал вносить в среду своих подданных элементов религиозного раздора, что нельзя не признать мудрым решением.

До столь широкой веротерпимости, которая господствовала в царстве Чингиса XIII века, Европа дошла, и то лишь относительно, в XVIII веке, – после того, как она пережила крестовые походы для массового истребления «еретиков и язычников», и после нескольких столетий, в течение которых пылали костры инквизиции.

Эренжен Хара-Даван

Исчезали в вечности тангутское царство Си-ся и киданьская империя Ляо.

Порабощенные джирдженами китайцы не хотели воевать и уходили в горные леса и укромные распадки. Племена мань, ицзу, яо, лоло, как многие другие, переметывались к монголам под сень джасака Чингисхана. Хорошо, что подавляющее большинство всех народов, натерпевшись от произвола своих бывших всемогущих правителей, с радостью приняли новое уложение. Для них джасак – это порядок, который карает смертью за убийство безоружного, за прелюбодеяние мужа или жены, за любую кражу, за разбой и грабеж, за то, что купил или продал краденое, за укрывательство беглого раба, колдовство и чародейство ради корысти, за невозвращение долга или оружия, утерянного нукером в походе, за отказ путнику в пище и питье, за неоказание помощи своему соратнику. Были введены телесные наказания и ссылки в захудалые местности, далекие от караванных троп, пеня за убийство мусульманина или китайца. В холодной купели закона крепло и выживало новое государство. Люди, не любящие подчиняться, начинали думать и действовать в соответствии с общей, бурной лавиной жизни, взятой в гранитное русло ханской воли. И главным правилом были добрые отношения с соседями по семье. Но были и такие, для кого джасак был лишь карой, тяжелым ярмом, обуздывающим их своенравную волю, и они затаивали обиду, которая подталкивала к бунтам. Поэтому, во имя сохранения спокойствия большинства, предателей, сбивающих народ с истинного пути, подталкивающих к бессмысленному сопротивлению, наравне с убийцами посланных небом гостей искореняли вместе с детьми, ибо дурное семя дает дурное племя. Однако может ли живой человек измениться раз и навсегда, если даже очень захочет этого? Человек упорствует в привычном. И восстание тангутов еще раз подтвердило правильность ханского решения о разделении этой зимой тангутского войска на четыре части – иначе их непослушание вылилось бы в большую кровь с обеих сторон. Вместе они были ядовитым зубом змеи, а порознь – пастью старой собаки. Добро тангутов на отнятых у них же волосатых быках отправилось в главную ставку Чингисхана. Эти низкорослые быки были сильны и тянули за собой целые сурты тангутов.

…Собираясь на охоту, Чингисхан ходил по верхушке кургана, заложив за кушак большие пальцы больших рук. Смотрел на свою длинную тень, на каменные зубцы скал, на упругие излуки реки и лесные острова с непролазными дебрями – на благодатный край, избранный и обжитый тангутами. Чего им не хватало при таком изобилии?

Он вспоминал повествование Сиги-Кутука о древних государях: почти все они пали оттого, что в ясную погоду не думали о громе небесном. Не судьба и не боги были виновны в их падении, а собственные слабости, ибо они всего лишь люди об одной голове, стоящие пред многоглавой толпой. И надо не крепости возводить, а не возбуждать ненависть народа, которому всегда вложат в руки оружие чужеземцы. Как не польститься на такую богатую и щедрую землю!

«Мы скребли пустое лоно голодных степей и стали веревкой из сыромятной кожи, которую не разорвут и четыре вола – север, юг, восток и запад, которой не страшны ни мороз, ни зной. Мы познали страданья гонимых и возжелали оградить свои народы от прозябания, от боязни развести открытый огонь в степи, от тревожных взглядов на линию небосвода – не мчатся ли разбойные всадники! Тогда почему кэрэиты Тогрул-хана, найманы Тайан-хана, те же мэркиты, которые, войдя в наш ил, не потеряли ни одной овечьей отары, все же таят на нас обиду и горделиво держатся в стороне, как великородные аманаты? За несколько лет их скот умножился, они стали есть жирную пищу и утирать руки не о шаровары на острых бедрах, а о халаты, обтягивающие толстые животы, – и все же чем-то недовольны. Чего они хотят? Восстание мэркитов, заговор найманов, отворот тангутов – все они давали слово верности, и как с ними быть: кровь? Мухулай сказал однажды:

– Мы, как маленькие детки, играющие с блестящим колечком, а это колечко – ядовитая змея!.. Разве ж можно пускать в свой дом людей с оружием, которые намедни с этим домом и воевали? Они что: шутки шутили? Китайские фокусы показывали? Свататься приходили? Их, пустоголовых, надо было перебрать, как хозяйка крупу… Узнать, кто и чем дышит, накрывшись кошмой аж с головой, как делают мусульмане… Рассадить их по ямам в колодках – пусть сначала подумают своими тухлыми мозгами: во что и зачем ввязались!.. Процеживать их надо, а не вот так, как мы: заходите, гости дорогие!..

Тогда один Джэлмэ взял сторону Чингисхана:

– Не слушай, Тэмучин. Как ни кинь – всюду клин… Правда – она посередине. Разве люди повинны в том, что мы излишне полагаемся на ясность их куцых умишек? Я хорошо усвоил, что живут они сегодняшним днем. Что с них возьмешь? Видно, то, что происходит, – неизбежно, а линию ты взял верную. И если мы мыслим дальше других, то давайте не торопить события. Каждый получит свое, а нам важно не утерять остроту и новизну жизни по справедливым законам… Да, будет литься кровь, в большинстве кровь невинная, но только ли на крови стояли все великие империи и царства?.. Главное – ради чего эта кровь лилась, Тэмучин. Как молоко отстаивается в жбане слоями, так и народ, попадающий в сосуд новых порядков. И не надо противиться жестоким законам Божьего мира, пытаясь ввести в него свой закон. Они должны совпадать. Иначе обернется большой бедой.

– Но неужели будем истреблять, как того требует Боорчу, четверть каждого завоеванного народа? – желая прояснить сказанное, спросил тогда хан. – Неужели только устрашение удержит народ от возмущения? Я не хочу этого. Но что же делать?

– Истребим столько, сколько надо, чтобы другие жили в ладу. А предложение Боорчу… Оно не годится, иначе мы повторим гибельный путь татар. Карать надо, но нельзя умножать кровную обиду. Кровь, она всегда смывается еще большей кровью. Нельзя этого допустить, – твердо, чеканя каждое слово, сказал Джэлмэ. – Решения придут, когда этого потребует жизнь… Правда – посередине…

Чингисхан тяжело вздохнул и поднял руку, давая понять, что больше слов не надо.

– Но где эта середина, мы не знаем! Некоторые говорят, что врага нужно принимать в свои ряды, лишь напрочь подавив его волю, помучив, подержав в рабах. Нет, говорю я, Чингисхан! Наши предки тюрки так и поступали, где они сейчас, скажите, грамотеи? Сломленные люди – самые опасные, лживые, трусливые и подлые. Готовые к измене. Мы будем строить ил по доброй воле людей. И пусть будет то, что будет! Ибо от смут и мятежей страдает большинство людей, а от моей кары – будут страдать лишь отдельные виновники, закваска этих смут! Я буду расточать чужое и прибавлять себе славы, но буду беречь наше, свое и прибавлять себе любви единоплеменников. Любовь выше славы… Но слава – упряжная лошадь любви…

Чингисхан ходил и вспоминал все, что касалось разговоров о будущем. Время шло, тень его укорачивалась, и солнце уже на длину мизинца востекло над одной из сопок, когда пришли и сказали, что соколы готовы.

Предстояла соколиная охота.

Хану подвели охотничьего коня в узорчатом чепраке и легкой сбруе. Нетерпеливо брехали, чуя волю, розовокудрые борзые.

Чингисхан помнил до мельчайших подробностей, до стука камешков, что осыпались из-под босых ног, до посвиста камышовок и полуденного звона в ушах, как лазали они с Хасаром к соколиным гнездам за добычей. На горе Бурхан-Халдун, под деревом с огромной шапкой гнезда, они подъедали остатки соколиной трапезы, когда взрослые птицы улетали на охоту. Потом Хасар ловко взбирался до края гнезда орлана-белохвоста по гладкому стволу и рассматривал испуганно вжавшегося в выстилку гнезда соколенка, а Тэмучин напряженно всматривался в небо, чтобы упредить криком лающий крик подлетающего орлана и предостеречь брата об опасности. А Хасар, изъяв у соколенка или жирного сома, или утиную грудную кость, или щучью голову, исхитрялся еще и погладить притихшего в ужасе птенца по дрожащей теплой спинке. Однажды под Хасаром подломился сук и он упал с высоты четырех человеческих прыжков. Он долго не мог сделать вдох, а хватал воздух судорожными глотками, но добычу из рук не выпускал. Лежал так до начала заката, когда небо стало розоветь. Рядом, обняв брата, лежал Тэмучин – он решил умереть вместе с Хасаром. Но тот, наконец, сказал слабым голосом:

– Смотри, смотри! – и указал на сокола, несущего что-то весомое в когтях.

Они вскочили, когда сокол уже опускался в гнездо, – азарт победил боль. Они завопили, замахали руками. И сокол испустил вниз струйку полостной жидкости, выпустил из когтей добычу, чтобы облегчить свой вес и мощными гребками крыльев набрать высоту. Тогда их добычей стала жирная кряква…

Сколько же раз следил потом юный и нищий сын багатура Джэсэгэя за охотой соколов как заколдованный, пока не взял в горной пещере первого в жизни птенца сокола-балобана и не посадил его на перчатку. Сокол этот бил и фазана, и утку, и гуся, и горлицу, он все время возвращался на зов, и сердце Тэмучина таяло от этого гордого доверия усталой птицы. Он презирал луней, канюков, осоедов и даже орланов – в них словно бы не было породы, линий, как в сапсане, или кречете, или беркуте. Был у него и красавец-тетеревятник, глядя на которого во время охоты Чингисхан любил жить. Он стал заядлым сокольничим.

Глядя на него, все большие и малые тойоны обзавелись птицами. Ему несли дань соколами. Белыми кречетами он считал своих сыновей, чьи птицы били столько лебедя, что приходилось раздавать народу.

О, какое же здесь приволье для охоты!

Весь мир, казалось, распластался под ударами его соколов.

Глава двадцать третья

Легенда об Илдэгисе

Первая статья Чингисова кодекса-джасака гласила: «Повелеваем всем веровать в единого Бога, творца неба и земли, единого подателя богатства и бедности, жизни и смерти по Его воле, обладающего всемогуществом во всех делах».

Впрочем, по утверждению Лэма, у которого мы заимствуем эти данные, приведенная замечательная статья не была опубликована во всеобщее сведение, – вероятно, по той причине, что император не желал вносить в среду своих подданных элементов религиозного раздора, что нельзя не признать мудрым решением.

До столь широкой веротерпимости, которая господствовала в царстве Чингиса XIII века, Европа дошла, и то лишь относительно, в XVIII веке, – после того, как она пережила крестовые походы для массового истребления «еретиков и язычников», и после нескольких столетий, в течение которых пылали костры инквизиции.

Фахр ад-Дин Мубарахшах

Илдэгис жадно вбирал в себя картины нового мира и рассказы о нем бывалых воинов. Он был очарован новой своей жизнью, которая многим из многих показалась бы жизнью, лишенной свободы, а значит, и смысла. О, такие не знали, что такое иго нищеты и однообразие дней в заботах о похлебке!

Когда вчерашних рабов, а ныне воинов Масуд-султана повели куда-то через безводную степь и через каменные отроги, когда босые ступни людей, изодранные о жесткое будылье и изрезанные о камни, привыкли к боли и стали тверже верблюжьих, Илдэгис заметил, что не один он доволен своим положением раба, а и десятки других, чьим единственным ремеслом была война. Шли долгонько, и старые псы войны говорили, что где-то далеко живут сарацины по реке Итиль, которая течет с севера из Великой Булгарии к югу и впадает в неоглядное озеро, чье водное пространство не покроешь и за несколько месяцев опасного пути. Есть еще и река Танаид, что вливается в Понтийское море со многими другими, текущими из Персии. Если идти на юг, говорили они, то уткнешься в величественные горы. На их склонах, нисходящих к пустыне, живут черкесы и аланы-христиане. Там есть Железные ворота в горах, куда Искандер в древние времена загнал иафетов, и горы сомкнулись, оставив узкий проход, который великий полководец и перекрыл воротами. Среди двух рек – Итиля и Танаида – жили некогда кипчаки.

Все вбирал в свою чистую память Илдэгис.

Когда в один из вечеров увидели дальние огни костров стана, то многие словно ослабели в предчувствии горячей пищи и воды и, когда добрались, – попадали с ног и мертвецки заснули. Только утренний барабанный бой разбудит любого воина.

Алпамир-бэсиэлджит сам обошел вновь прибывших и отделил одних от других по причинам, ему одному понятным. Он трогал, щупал, заглядывал в зубы, давал в зубы, заставлял приседать многократно и прислонял свое ухо к груди будущего нукера, слушая бой его сердца.

Остался вне всех один ледащий, как фитилек, Илдэгис, увидев которого бэсиэлджит насладился собственной желчностью, спрашивая?

– Ты что за выродок? Каким ветром твою мать надуло? У тебя есть имя, я спрашиваю.

Мальчик не отвел глаз и гордо ответил:

– Мое имя Илдэгис. Я сегодня мал, худ и несчастен, но я – кипчак из ханглы.

Бэсиэлджит округлил глаза, словно увидел ярлык на княжеское происхождение от верблюжонка о трех горбах:

– Кипчак? Из ханглы? Ну… мал, худ, но ничего… еще подрастешь! Счастье – дело наживное. Мы, ханглы, имеем доброе имя! А в этом мире это главное. Мы заслужили его своей доблестью и верностью слову и службе. Значит, ты нашей кости? Да?.. Сколько ж тебе лет-то, барсенок?

Илдэгис бесстрашно прибавил себе год и сказал, что ему тринадцать.

– Мал ты для военных доспехов. Твои руки так тонки, что их можно продергивать в игольное ушко. Начинай изнутри, как из материнской утробы. И я ставлю тебя мыть котлы – там всегда будешь сыт. Ешь почаще!

И сталось.

Илдэгис мыл медные, бронзовые и глиняные котлы, в которых можно было сварить полтора десятка таких Илдэгисов зараз. Он никогда не выказывал усталости и не чурался никакой грязной работы. И старый кипчак Нурсул, кашевар, у которого он ходил в подручных, без Илдэгиса стал чувствовать нехватку чего-то важного и по-отцовски сблизился с мальчуганом. Он хотя и слыл человеком угрюмым и недоверчивым, но кому на таянье лет не хочется передать секреты кухни достойному и способному ученику? Так и Нурсул незаметно для себя приоткрыл любознательному мальцу тайны приготовления особых блюд, половецкий плов Илдэгис стал готовить лучше учителя. Кто знал, что в судьбе Илдэгиса именно это умение станет едва ли не главной тягловой силой. Умные люди говорят, что знание и умение за плечами не носить – этой поговорки Илдэгис не знал, но по природе своей был восприимчив к труду и знаниям.

– Христиане ведут отсчет времени от Рождества Христова, – говорил старик отроку. – А что, разве раньше на земле не было людей, а стало быть, и времени?

– Не знаю, – пожимал плечами Илдэгис, если плечи были не заняты. – Наверно, были.

– Наве-е-рно… – орудуя ножом, делал недовольное лицо Нурсул. – У всякого растущего дерева есть корни: разве его воткнули в землю, как копье? А вначале было семечко. Откуда оно взялось, скажи?

– От другого дерева!

– Ха! – Нурсул воткнул нож в землю. – А самое первое дерево откуда?

– Откуда? – готовился Илдэгис узнать эту великую тайну, но Нурсул вздыхал:

– Не знаю… Говорят, Бог сотворил… И нам с тобой дал свет, и нашим корням, и нашему семени… Мы давно живем… У нас было царство Дешт-и-Кипчак – царство городов, вся Великая степь, священная земля Тэнгри до пустыни Гоби… Да… Были времена. Весь мир мы держали как котел. И мы были главными кашеварами этого котла. Но почему мы не удержались?

– Ума не хватило. Возомнили себя богоизбранными, а всего-то были кашеварами… Ведь что главное в этом мире – это знать свое место… Иначе беда! Да-а-а… – и замирал, словно боясь мыслью заблудиться в воображаемых пространствах и потерять свое место. Потом одергивал себя: – Хватит! Разболтались! А кто работу делать будет!..

Шло время.

Следуя за войском, Илдэгис объехал множество земель. Видел многолюдные базарные площади, где ел огромные груши, которые внутри белы, как хлопок. Пробовал виноград и жирную рыбу, что привозили промысловые люди на продажу, стал различать пряности, драгоценные камни и диковинные жемчуга, выросшие на дне моря в створках раковин. Он видел умелых в искусстве прельщения женщин и женщин, упрятанных в паранджу, он наблюдал врачей и астрологов, умеющих читать судьбы людей по расположению звезд на ночном небе. И предощущение своей непростой планиды становилось в нем все острей. Он словно бы ждал перемен, перерастая свою стезю подручного кашевара. «Мы – кипчаки!» – думал он, когда становилось невмоготу от переизбытка сил.

И явился однажды Алпамир-бэсиэлджит.

Ничего не объясняя, он распорядился перевести Илдэгиса от кашеваров к конюшим. «Так! Начинается!» – окатило жаром Илдэгиса, который ждал судьбы, иначе зачем Господь подарил ему свет. Ведь он хотел быть воином, а конюшие – люди, близкие к войску, они движутся вместе с войском и не ходят по базарам, и день у них равен ночи.

Привычный к самому черному труду, к своим новым обязанностям он относился как к подарку свыше, и со временем почувствовал себя знающим лошадей человеком. Несколько раз он ходил в недальние походы вместе со свитой Алпамира, а по прошествии времени изменился рост Илдэгиса, определились черты его лица, походка. Руки стали способны удержать на аркане дикую кобылицу.

Как-то бэсиэлджит поманил его пальцем, объезжая табуны. Илдэгис подошел и встал перед ним на одно колено.

– Встань, кипчак! – доброжелательно молвил тойон. – Сегодня ты напомнил мне одного славного воина ханглы именем Байталай. Это был знаменитый мэгэнэй: силен, умен, красив и доблестен!

Боясь, что тойон спросит – не родственник ли юноша Байталаю и придется лгать, Илдэгис поспешил отвести этот предполагаемый вопрос своим.

– Что же с ним случилось? – с любопытством спросил он. – Он погиб?

– Кто знает! Тела его никто не видел… А в плену такого тойона держать бы не стали: он стоит многого золота мира! Богатство у его ног – лишь прах…

Илдэгис не остановился в расспросах:

– Что же, Тэнгри взял его живым?

– Зачем знать тебе то, что не вмещает человеческий жалкий умишко, а? Ты вот получше смотри за жеребятами! Они так же похожи один на другого, как ты на Байталая – смотри, не перепутай!.. – сказал хитрый бэсиэлджит, и Илдэгису стало страшно, что тот догадывается о его кровном братстве с Байталаем. – А Байталай пропал бесследно. Даже его мертвое тело было бы предметом торга. Ибо султан в пример другим его похоронил бы с великим почетом.

– Я бы тоже сражался за такого мудрого правителя, как Масуд-султан! – поспешно, но искренне сказал Илдэгис. – Только добиться бы доверия на службу, встать в строй.

На что тойон так же искренне ухмыльнулся:

– Подрасти сначала, барсенок! Жизнь умней нас с тобой! Станешь нужен, будешь востребован.

Так они и расстались, а спустя недолгое время Масуд-султан вызвал Алпамира в Иран и послал его командовать западной армией. В Арран же, где коноводил юный Илдэгис, выслал полководца по имени Суджурум.

Опечалился парень, надеющийся на покровительство Алпамира.

Мало ему, взрослеющему, было той работы, которая была ниспослана судьбой, он по-прежнему хотел стать воином. Но оказалось, что новый военачальник получил от старого кое-какие наказы. Он вызвал к себе Илдэгиса и на кипчакском наречии с произношением ханглы спросил:

– Сколько тебе лет?

– Тринадцать, – ответил Илдэгис.

– Как так, если тринадцать, по словам Алпамира, тебе было в прошлом году?!

– Простите меня, о тойон, но тогда я прибавил себе год, чтобы мне дали работу! – Он склонил голову в знак признания вины.

– А сейчас говори правду! Ты в самом деле вызвался быть отданным в рабство?

– Да. Я хочу старанием и терпением выйти в люди. На родине мне места нет.

– Ты что, умнее всех? А?

– Я не могу знать мысли всех – я знаю свои мысли и отвечаю вам чистосердечно, – отвечал Илдэгис. – Я не боюсь говорить это, потому что верю вам, своему соплеменнику, и знаю, что ниже рабства только смерть. Так чего же мне бояться?

– Только такие вот сопляки и не боятся смерти, – проворчал довольный, судя по выражению лица, бэсиэлджит. – А не лучше ли быть черным человеком у себя на родине, чем султаном на чужбине?

– Султаном быть лучше. Ибо ни один султан не станет мечтать о рабстве, а раб не откажется стать султаном. И совсем необязательно знать их мысли, чтоб понять это, глядя на неправедный серединный мир, который не всегда воздает почести по истинным заслугам, но где истину и признание легче добыть мечом, чем усердным трудом.

– Ишь ты, старичок! – уже не скрывал своего удивления и приязни тойон Суджурум. – Не худо бы знать: сколько такая тонкая шея проносит такую умную голову! Хорошо, хорошо… Посмотрим, посмотрим…

И с тех пор Суджурум-бэсиэлджит всюду брал с собой смышленого мальчугана, поначалу как диковину, потом по привычке и из-за возникшего, казалось бы, ниоткуда чувства чистосердечного опекуна. Он видел, что мальчик всюду заслуживал похвалы за свое трудолюбие и усердие, был бескорыстен и словно бы обладал чем-то, что выше рассудка. Да, в своем краю он оставался бы черным нукером. Но что же может разбудить от спячки их кипчакский народ? Может, вот такие мальчишки, которым становится тесно в рабстве застойной свободы и они выбирают пусть подневольную, но свободу служения большому общему делу? Это понимает только тот, для которого утеря смысла – непоправимая беда, а служба – обретение смысла…

Илдэгис всякий раз с восхищением смотрел на плотные ряды воинов. Ему хотелось встать в строй, раствориться в нем, словно дождевой капле в большом озере, и слиться с этим строем своей судьбой и сутью.

Он еще не знал, что в будущем разобьет войско грузин, станет правителем Аррана, потом важным вельможей – атабеком, опекуном сына султана, а его потомки будут править Западным Ираном.

Он еще ничего этого не знал, а лишь тянулся в строй, чтоб всего-то стать частью целого и настоящим воином.

Было в его сердце нечто, что выше ума, – талант верности долгу, дарованный Тэнгри.

У него был путь.

Перевод с якутского Н. Шипилова

Книга третья

Глава первая

Легенда о Бодончоре

«Миф о примитивном обществе, т. е. в его первичных живых формах, не просто рассказываемая сказка, но проживаемая реальность. Мы находим в нем не только дух изобретения нового, свойственный романам наших дней, но живую реальность, в которую безусловно верят, т. е. верят в то, что она имела место в изначальные времена и продолжала затем оказывать влияние на мир и судьбы людей… Это не те истории, жизнь которых сохранена благодаря суетливому любопытству, изобретательности и правдивости. Напротив, для аборигенов они являются утверждением первичной, более великой и более важной реальности, которая управляет современной жизнью, судьбой и деятельностью человечества, и знание о которой дает людям, с одной стороны, мотивы для ритуальных и моральных актов, а с другой – указания к их исполнению».

Бронислав Малиновский, «Миф в примитивной психологии»(об исследовании на Тробианских островах)

Как жизнь превращается в легенду, а легенда – в историю? Этого никто в точности не знает, да, пожалуй, и знать не может.

Дни бесконечной вереницей следуют за днями и один год неуследимо перетекает в другой, и хотя течение времени порой кажется совершенно монотонным в сезонной своей повторяемости, одномерным, но все вокруг постепенно, не торопясь меняется, просто жизнь не сразу выказывает новое в себе.

Какими долгими казались дни в детстве! Как мучительно долго длилась суровая зима, и казалось, что уж не дождешься благословенной весны. До сих пор не покидают его, уже старого человека, воспоминания о тех страшных испытаниях, что пережил он в год одинокой зимовки на речке Тюнгкэлик…

Но потом, чем старше и умудреннее жизнью становишься, чем больше опыта преткновений о жизненные преграды и невзгоды, тем быстрее мчатся в трудах дни и недели, просто диву даешься. Чем азартнее работаешь, больше собираешь вокруг себя родов и племен, чем шире размах твоих деяний, тем быстрее мчатся месяцы и годы.

И не зря же испокон веку мудрейшие из людей – как правило, пожившие – в обиде были на краткость и мимолетность времени, уподобляя жизнь человеческую мгновению, за которое промелькнет в окне птичка…

Объединение в один прочно связанный Ил еще совсем недавно наставлявших, как глупые бараны, друг на друга рога мелких кочевых племен принесло Бодончору такие многосложные, запутанные задачи и осложнения, о которых он раньше и думать не мог.

Подобно древнему великому тюркскому предводителю, оставившему потомкам надпись на памятном камне: «Стремясь объединить тюркский народ, ни днем не сидел, ни ночью не спал, пролил столько черного пота и крови», – он тоже немало лет трудился, не покладая рук, чтоб слить воедино племена близлежащих степей под одним началом. В конце концов, ему удалось уговорить большинство их объединиться на добровольных началах в один Ил.

– Корень всех наших бед в нашей малочисленности и разбросанности по степям, так что объединим силы, сплотимся вокруг одного могущественного Ила, подобно нашим предкам тюркам, и только тогда враги начнут остерегаться нас, – постоянно твердил Бодончор своим старшим братьям. Борьба всей его жизни, наконец, увенчалась успехом, цель, для достижения которой он пожертвовал едва ли не всем, достигнута. Казалось бы, живи теперь мирно, отдыхай от трудов, благодари судьбу.

Только у многоликой и непредсказуемой жизни испытания и трудности никогда не кончаются, едва решишь одну задачу, как тут же возникают, к великой досаде, две-три новых. Оказывается, чем сильнее, чем грознее для соседей становишься ты, тем могущественнее появляются и враги. И если идти наперекор всем, затевать войну с каждым вызвавшимся соперником, то этим кровопролитным сварам не будет конца. Но ведь всему есть свое время – как войнам, так и миру. Для разумного человека предпочтительней мир, и нормальная жизнь возможна лишь тогда, когда вступишь с могущественными своими врагами в благоразумные мирные переговоры, заведешь с ними обоюдовыгодную торговлю, дружеские, добрососедские отношения, а то даже и родственные. Нет, добром можно сделать куда больше нужного, чем любым оружием.

* * *

Если оглянуться назад теперь, когда все уже позади, сколько же бед ему пришлось пережить и сколько других, грозящих, пресечь, сколько сил и здоровья потрачено, чтобы народ свой, родичей сохранить, с наименьшими потерями довести до сегодняшнего дня. Это теперь прошедшее можно вспоминать спокойно, а тогда было немало таких моментов, когда напряжение становилось уже непереносимым, кажется, и через пропасть неминуемой гибели приходилось перебираться по самой тонкой жердочке, убегая, еле-еле избегая ее, конечной беды. И во всем этом явственно чувствовалась невидимая помощь Вышнего Духа, Всемогущего Тэнгри, без нее бы пропали.

Но не дает покоя иная мысль, которая свербит. Почему? Зачем? Ведь у Всевышнего не мы одни, все мы, верующие и не верующие, правые и заблуждающиеся, в его длани…

Но почему он из сонма народов выбрал нас? Зачем? Значит, не зря, но для чего? Что за миссию он хочет возложить на нас? И сможем ли мы осуществить и исполнить Его высшую волю?

Первое время после восседания Бодончора на ханский ковер почти каждый год они голодали, считай, кое-как перебивались, жили скудно и неумело, как-то расхлябанно. Он получил в управляющие руки настолько бедные племена, что люди их не способны были думать ни о чем другом, кроме как не перемерзнуть бы лютой зимой, не умереть от голода, а летом – как бы убежать от испепеляющей жары и бескормицы в горы.

А теперь он дал всем родам и племенам сытую, богатую жизнь, одел многих в разноцветные и тонкие, струящиеся шелка, всю степь от края и до края заполнил стадами и табунами. Как говорится в пословице предков, наделил рабов своих собственными рабами, даже черные работники – чагары – обзавелись своими работниками.

Только мало кто ему за это теперь благодарен. Всем кажется, что это они сами все обрели, всего достигли своим умом и трудом. Но где же вы, спрашивается, были до этого, почему жили подобно бродячим, вечно голодным собакам, поджав хвосты и тощие животы?..

Да, мало кто понимает, что все это достигнуто ценой неимоверных усилий их навсегда забывшего о спокойном сне хана и немногих его ближних сподвижников. Ведь чем дальше развивается, уходит от былой нищеты жизнь, чем она благополучнее становится, тем все больше одолевает людей самомнение, глупое убеждение, будто все это происходит само собой, как воздаяние им за некие их заслуги.

Но что толку огорчаться по поводу того, насколько узок и беден стадный человеческий ум, без конца сетовать на это… Редко кому дается способность проникнуть в первопричины явлений, понять, что, откуда и как начиналось и почему вышло так, а не иначе.

Однако, не лишенный и сам человеческих слабостей, все равно огорчаешься то и дело, начинаешь думать: неужели я столько претерпел, столько выдержал трудов, падая от изнеможения, не знал ни отдыха, ни покоя, терпел порой унижения, света белого не видел – и всё ради вот этих самых тупых тварей, не умеющих отличать добро от зла, заслугу от вреда, правду от лжи? Не любящих и не желающих думать? Но потом и раздумаешь: а их ли это дело? Пусть себе живут, плодятся и богатеют под твоей рукой пастуха, под недремлющим приглядом твоего разума… Да ведь и ты – что ты сам без их численной силы, исполнительных рук, расторопных в мелких делах мозгов, без их готовности к подчинению? Нет, каждому – своё…

А можешь ли ты и сегодня со всей уверенностью сказать, что окончательно обеспечил благоденствие своего народа, устроил для них навсегда крепкую, надежную жизнь? Навряд ли. И не только из-за опасностей впереди, но и потому, что желания людские и чаяния ни на чем надолго не останавливаются, а всё растут, алчут лучшего и большего, жадно завидуя соседу по сурту или государству. И опять вспоминается грустная мудрость поживших, все перевидавших людей: сколько бы ни сделал для человека добра, никогда не дождешься от него вечной благодарности, и человеческую жадность ничем не насытить… Истинный смысл людской неблагодарности Бодончор понял только теперь, почти прожив свой век… Но и это имеет хорошую сторону. Если бы он еще в молодости понял все это, то не стал бы надевать на свою шею столь тяжкое ярмо, оставил бы все как есть и опять пустился с немногими верными в путь, в дальние края, ища места поспокойнее и посытней. Но тогда бы не было и мощного, хорошо обустроенного и богатого Ила…

А ведь даже и старшие братья, которые так просили, умоляли его, столько всевозможных слов говорили, лишь бы убедить его стать ханом, не скажут теперь слова благодарности.

У человека, не умеющего смотреть далеко вперед и предвосхищать события, не прибавится этого дара и с возрастом, богатством, могуществом, границы ума от этого, увы, не расширяются, а скорее уж наоборот, как это видно по братьям. Они уже и забыли, благодаря чьим усилиям, чьей организующей воле появилось у рода их и у них самих все это богатство. Вместо понимания от них можно ожидать лишь укоров, что их заслуги не оценены по достоинству, что не возданы им должные почести, не оплачено сполна их радение…

Ну, а в великом стаде, им пасомом, как во всяком множестве есть все: и неприятие, и понимание. Но даже там, в среде не больно-то думающих, лучше его придворной челяди понимают, что жизнь под крылом большого, крепкого Ила намного надежнее и благополучней, чем в себялюбивом раздроблении.

* * *

Если долго сидишь на месте вождя, владыки, то жизнь все больше начинает напоминать панораму степи с высокой вершины каменной горы. Как-то предугадываешь, кто куда сейчас двинется, как поступит и даже – о чем помышляет. Из-за этой благоприобретенной дальнозоркости начинает мниться уже, что можешь увидеть, предугадать будущее на глазок, без старого, хорошо опробованного набора способов разведки и осмысления сложившегося положения, основываясь лишь на витающих вокруг тебя разных придворных слухах и предположениях, доверяя с излишком мнению засидевшихся тоже рядом с тобой мудрецов. Дальнозоркость оборачивается тем, что начинаешь хуже видеть вблизи, вокруг себя, и оттого тут незаметно пристраиваются всякие, которых ты вчера еще и видеть не хотел… Еще одна незамечаемая напасть – стараться делать всё самому. Кажется, что без тебя уже ничего не получится, никто ни с каким делом не управится. Да и люди твои начинают думать так же, привыкают не брать на себя ответственность… Увериться и в этом тоже – вот начало беды.

Такой вождь долго на ханском ковре не просидит. А если и усидит, то принесет своему народу много разочарований и бедствий.

Чтобы не случилось этого, нужно не стремиться руководить всем лично, а отбирать и приближать к себе лучших из твоих людей, умеющих думать о будущем и отыскивать пути к нему. И дать им время и средства, чтобы раскрыть свои возможности, а потом в полной мере использовать их выдающиеся способности, таланты. Только имея под рукой таких верных и умных сподвижников, сможешь управлять всем громоздким обозом Ила, предвидеть события и принимать своевременно меры, чтобы не оплошать перед будущим, не упустишь из виду подлинные угрозы и выигрышные обстоятельства.

К долговременному и прочному бытию народа никогда не дойдешь легкими путями, таковых попросту нет. Такие устойчивые сооружения строятся только в итоге многолетних и тяжелых, на грани возможности, усилий. И ты обязан своих людей, способных мыслить широко и далеко, держать в стороне от тех джасабылов, кто способен проворно решать мелкие, не самые важные жизненные задачи, скорых на подъем и соображение. Ибо они никогда не совпадают ни по образу мышления, ни по характеру, начинают лезть в дела друг друга, оспаривать первенство, враждовать. А дела-то их, по сути, несопоставимы и находятся на разных уровняхгосударственной работы. Те, кто работает на будущее, всегда медлительны и неповоротливы в повседневных мелких заботах, которые играючи решают джасабылы, и потому остаются в проигрыше. Их предназначение – выполнение сложных, далеко идущих по своим целям поручений, задач, порой не имеющих однозначного решения, достигаемых поступенчато, исподволь.

Если сможешь найти взаимопонимание и установить правильные отношения с такими людьми, то они ни перед чем не остановятся ради достижения поставленных тобой перед ними целей, пойдут на любые испытания, ибо они уже считают эти цели и своими тоже. Но ты должен никогда, ни на птичий шажок не нарушать границы и значение личности и должности каждого из них. Даже во гневе, в великом недовольстве не должен принижать их до уровня какого-нибудь мелкого слуги, они к этому очень чувствительны и могут из верных союзников превратиться в тайных врагов. Надо всегда помнить и соблюдать иерархию, никого излишне не возносить перед другими за случайное достижение и не унижать за столь же случайный промах. Трудно, конечно, с должной точностью придерживаться этой заповеди, и сама по себе наисложнейшая задача – верно определить возможности человека. Не существует в мире одного такого мерила, для каждого нужно свое. Особенно важно это при очередном присвоении чинов и назначении на должности; тут уж, стараясь быть крайне осторожным, стремишься решать все лично. И порой приходится все это делать, решать срочно, чтобы не упустить время – в тех же сражениях, например, в горячке боя, назначая вместо убитого темника другого. А сколько порой зависит от одного лишь тумэна…

И какими бы мучительными ни были иной раз такие раздумья, но вопросы, от которых зависит прочность и устойчивость Ила, должны решаться так скрупулезно, чтобы не было допущено никаких ошибок. Ибо слишком дорого они стоят.

Все четверо старших братьев Бодончора, хоть и прожили до преклонных лет, но ума большого так и не нажили, мудрости себе не прибавили – изрядно, впрочем, прибавив в весе, в обширности чрева. Двое старших в молодости имели иссиня черные волосы, а двое других были такими же светловолосыми, как и Бодончор. Но потом, когда все они поседели, стали даже и по внешности совершенно одинаковыми и заходили к нему гуськом, одинаково переваливаясь с боку на бок, как откормленные селезни.

Но никогда, даже в мелочах, они не были согласны друг с другом, постоянно спорили. И Бодончор совершенно не может понять, зачем им нужно так упорно отстаивать свое личное, но мало чем отличающееся от других мнение, как будто это имеет хоть какое-то значение. Может, так выражается их застарелая внутренняя неудовлетворенность из-за того, что им пришлось в крайне трудное время поставить над собой самого младшего? Теперь-то, на всем готовом, каждый из них рад бы взгромоздиться на ханский ковер… Но можно было не опасаться их заговора против него. Даже двое из них не могли бы прийти хоть к какому-то согласию, не то что все четверо. Да это и к лучшему для них же самих. Хотя кто знает, кто может заглянуть поглубже даже и в эти маленькие, заплывшие жиром мозги?..

Любой разумный владыка, сделавший многое для своего народа, хочет услышать в свое время правильное, непредвзятое толкование своих деяний, ждет мудрой и взвешенной оценки их. Но такие трезвые голоса немногих, если они даже и есть, безнадежно тонут в громком гуле пустых славословий, лживых восторгов придворных льстецов и подпевал. Куда ни повернись, ни шагни – везде они подкатятся к тебе с заранее заготовленными угодливыми речениями, обволакивающей лестью, переживаниями. Со временем все чаще замечаешь, что те, кто когда-то действительно были твоей опорой, надежными соратниками, немало сделавшими для общего нынешнего благополучия, постепенно превращаются в вязкое окружение, отгораживающее тебя от твоего народа и отрезающее народ от тебя. И потому никого почти не видишь, кроме них, и никого, кроме них, не слышишь. Под видом заботы о твоей безопасности, твоем ханском величии и шагу не дадут ступить без охраны и без их назойливого сопровождения, отслеживая до малейшего жеста все твои поступки, ловя на лету каждое слово, проникая в твои намерения. Вот и получается, что, по сути, лишаешься права свободного передвижения, попадаешь в своеобразную, сопровождающую тебя повсюду, тюрьму…

Охраняя твой покой якобы для высших государственных раздумий, для решения судьбоносных задач, они решают за тебя, с кем тебе встречаться и беседовать, а кого не допускать, они даже определяют тему разговора, разрешая просителю говорить одно и запрещая другое, особенно же не любя независимых, смелых и думающих. И в результате ничего, кроме того, что хотят преподнести они, ты не знаешь и не слышишь; и если бы ты даже и захотел думать по-другому, то как разглядишь то, что тебе не дали увидеть, и угадать то, что не дали услышать, понять? Тем самым ты, не замечая того за собой, позволяешь им как угодно управлять твоими мыслями, выполняешь их волю, идешь у них на поводу, как взнузданный конь…

И сколько уже владык из века в век попадало в такое положение, в придворное непробиваемое окружение, как в тюрьму, ими же самими для себя созданную… Но разве что единицы из них, подобно Бодончору, сумели вовремя понять это и вырвались из страшного, губительного для государственного дела кольца, разорвали его. Да и впредь, похоже, большинству властителей в мире не избежать этого превращения в домашних, дворцовых узников, игрушку своих приближенных, каковой те будут вертеть как им угодно.

И тяжело думать, что судьба целых народов зависит чаще всего от доброго ли, дурного ли нрава и ума единственного человека, ставшего правителем… Можно ли при этом ожидать, что когда-нибудь наступят добрые для всех времена? Нет, конечно. Видно, так задумано все это Великим Тэнгри, и с ним не поспоришь. Можно только кое-где, в отдельных владениях смягчить это разумным управлением, не более того.

Что и говорить, много огорчительного в жизни на этой срединной земле. Есть только одна бессловесная наука для всех до одного глупых народов – страдания, да и их действие недлительное, иначе бы не повторялись бессчетно. Мало чему учится человек, причем доброму не чаще, чем злому. Видя то, обо что спотыкался семяжды семь раз, все равно пытается бездумно, наудачу перешагнуть… Видимо, короткая память людей – проклятие Демона дурной стороны неба. Нечего и спрашивать, будет ли все это вечно повторяться, наслаиваясь и умножая зло, в несчастное наследство переходя от поколения к поколению, из рода в род…

– И разве может быль о моей жизни, о моих блужданиях, поисках и обретениях, мои мысли, к которым пришел ценою огромных страданий и усилий, превратиться в правдивое предание и сохраниться во благо наследующих нам, послужить добрым примером какому-нибудь далекому потомку, мудрому вождю… Кто знает?.. Кто знает…

Так, говорят, стенал в конце своей земной беспокойной жизни великий и мудрый Бодончор.

Глава вторая

Межвременье, или В преддверии нового года

«Из главы «Забота о государстве»:

У-цзы сказал: – Причин, по которым начинается война, – пять. Первая – борьба из-за честолюбия, вторая – борьба из-за выгод, третья – накопление вражды, четвертая – внутренние беспорядки, пятая – голод.

Названий войны также пять. Первое – война справедливая, второе – война захватническая, третье – война личная, четвертое – война насилия, пятое – война против самих себя.

Когда пресекают насилия и спасают свою страну от беспорядков – это война справедливая. Когда нападают, полагаясь на многочисленность своей армии, – это война захватническая. Когда поднимают войско из-за своего гнева – это война личная. Когда отбрасывают всякую законность и гонятся за одной выгодой – это война насилия. Когда поднимают всю страну и двигают многочисленную армию, в то время как в стране беспорядки и люди изнемогают, – это война против самих себя.

Для прекращения каждой из этих пяти войн имеются свои пути. Справедливая война непременно прекращается законностью; захватническая война непременно прекращается смирением; личная война непременно предупреждается искусной речью; война насилия непременно преодолевается обманом; война против самих себя непременно преодолевается искусной тактикой».

У-цзы, «Трактат о военном искусстве» (IV в. до н. э.). Из книги Н.И. Конрада «Избранные труды» (ХХ в.)

Год белого мерина, а если быть точным, то год 1210 от Рождества Христова, промелькнул быстроногим скакуном в бесконечных тревогах и хлопотах.

Как всегда в канун нового года – года хой, или иначе, года овцы, – Чингисхан собрал в Ставке старейшин и военачальников на совет. Но разве могли они сами выбирать и решать, что им делать в предстоящем году? Верховный властелин хоть и находился до сих пор в неподвижности, но глаза его цепко следили за всеми и каждым, заставляя смелых робеть, а горделивых вытягиваться в струнку. Сама судьба на этот раз срывала с их языков хвалу небесам, которые давали Великому Хану силы после его тяжёлого недуга, и самому Вождю, при котором только можно было жить так свободно и счастливо под этими небесами.

Приближённым хана действительно было грех жаловаться на жизнь. С той поры, как нашли управу на давних, но излишне возомнивших о своем значении, союзников тангутов, степь вновь была под контролем. Шли новые подати. Из глубинок Алтанского улуса дни и ночи напролёт тянулись к окраинам пустыни Северного Хобо (Гоби) караваны верблюдов и лошадей, навьюченные провизией и товаром.

При этом у собравшихся в Ставке на совет воителей и мудрецов не было прежней уверенности, когда они вмешивались в малейшие волнения в степи, зная, что, не прилагая сил, одним тумэном могут, что называется, нащёлкать по носу любому «расшалившемуся» народу. Теперь особенно настороженно приходилось оглядываться на джирдженов, которые могли собрать и обеспечить довольствием войско несметное: они имели множество родственных племён и народов. Поэтому даже в самых отдалённых районах монголы проводили массовый призыв в войска всех боеспособных мужчин.

* * *

Обездвиженный Чингисхан всё видел и примечал: истинное обожание в глазах одних и корыстную лесть в устах других, пустомельство третьих и молчаливое многоречие четвертых. Но более всего его волновало то, что джирджены на протяжении Великой стены, тянущейся вдоль окраин пустыни Хобо, сосредоточили крупные военные силы, навезли провизии.

Теперь они могли напасть на монголов одновременно с разных сторон совершенно самостоятельными частями. Тогда без того малочисленному монгольскому войску придется ещё более раздробиться, превратившись в крупинки военных соединений, которые джирджены в каждом отдельном случае легко подавят численным превосходством.

Чингисхан еще не заговорил, когда стал услышан. Тойоны враз словно проглотили свои восхваления и перешли к делу. Было ясно, что выжидать для монголов проигрышно во всех отношениях. Требовалось опередить события, ударить первыми, как делали они чуть ли не всегда. Но разница заключалась в том, что крупные войска найманов или тангутов превышали таковые монголов численностью в два, в три раза, а на этот раз предстояло сразиться с противником, в десятки раз превосходящим числом! Но когда народу, имеющему характер, грозит истребление, то путь остается один: смерть или победа.

Промедление было хуже смерти, ибо тогда их ждало еще и бесславие. Алтан-Хан найдет общий язык с кара-китаями и Мухаммет-Султаном, что нападут с запада. Объединенное войско покроет степь, как песок в суховей. Монголы должны были напасть первыми, пустив впереди себя слух, будто Мухаммет-Султан хочет подмять под себя Алтан-Хана, а вместе они считают себя выше кара-китаев, которым, в свою очередь, и знаться-то с первыми зазорно.

Чингисхан также понял, что ему не избежать встречи с Алтан-Ханом, которой, до сей поры, удавалось избежать. Наступал решительный миг, когда «степь» должна была потягаться силами со всем иным миром.

* * *

Вот уже более десяти лет великий тойон Джэлмэ, отвечавший за отношения с внешними странами, вёл тайную слежку за Алтанским улусом.

За это время монгольские лазутчики пустили глубокие корни в китайскую землю: они сумели распространиться повсюду и проникнуть в самые разные слои населения, а также в средние звенья руководства.

Большинство из них – торговцы или люди, близкие к торговым кругам, вхожие в знатные семьи, умеющие провернуть разные сделки на всех уровнях.

В любой стране, даже при жестоком деспотическом режиме, торговец всегда пользуется определёнными льготами, ему предоставлено больше свободы, чем другим, к нему бережнее относятся власти. С торговцами нельзя поступать вероломно, ибо они люди, широко известные в народе: всё, что с ними происходит, быстро становится достоянием общественности, но главное – может отразиться на обороте денежных потоков. А какому правителю хочется остаться с пустой казной и тощим карманом?

Купец разъезжал повсюду, его караваны добирались до самых отдалённых уголков, следовательно, многое в мире знал и видел. Он был не только торговцем, но и вестником, носителем всего нового, законодателем моды. Поэтому прибытие купца для любого стана, улуса или городища становилось событием, собирало множество народа со всей округи, перерастало в празднество.

Джирджены от роду были людьми прямыми, бесхитростными. Им самим бы и в голову не пришло извлечь из разъезжающих по их земле купцов какую-нибудь иную выгоду, кроме купли и продажи товаров. Но китайские мудрецы надоумили простодушных властителей работящего и воинственного народа, чтобы те приблизили к себе крупных купцов, превратив их в осведомителей.

Встревоженные и напуганные подобными предложениями, купцы сразу же послали людей к Джэлмэ. Мудрый Джэлмэ, после недолгих раздумий, пришёл к простому решению: он разрешил всем купцам дать согласие джирдженам работать на них. Но как работать – другое дело.

После этого купцы из монголов или примкнувших к ним народов стали своими людьми в землях джирдженов, перед ними открылись все дороги. Им даже разрешили торговать за Великой стеной, углубляться в пределы Китая. Многие военачальники и даже правители округов постепенно оказались их приятелями.

* * *

Купец Игидэй, некогда росший вместе с Тэмучином, совершенно обжился среди найманов. Торговал он в основном скотом. Это было хлопотное дело, требующее больших разъездов. Перегнать стада баранов, табуны лошадей или караваны верблюдов, чтобы те не потеряли в численности, а по пути нагуляли вес, что называется, не мёд хлебать. Нужен постоянный надзор и ещё раз надзор не только за животными, но и за целым сюняем пастухов, надсмотрщиков, лекарей, торговцев и прочего работного люда.

Игидэй всегда завидовал Сархаю, продающему оружие, или Махмуду, торгующему китайским шёлком. Им был не страшен мор животных или падёж. Они могли остановиться, отложить дела в распутицу или иное межвременье, переждать, отдохнуть. А скот и на день не оставишь без присмотра, не запрёшь на замок. Ему нужен корм с утра до вечера, а для этого требуются всё новые и новые пастбища, вечные сборы, короткие стоянки и нескончаемый путь.

Слава Всевышнему Тэнгри: как только найманы примкнули к монголам, можно было не бояться воров или вождей мелких племён, так любивших прежде промышлять разбоем на дороге. Уводили целые стада! Так что в качестве охраны купцу приходилось содержать вооружённых и обученных воинов.

Раньше у найманов воровство было делом обычным: отобьется от стада животное – не стоит даже искать! Кто первым увидел, тот себе и присваивал, будь это овца или верблюд. И каждый военачальник или вождь в пути обкладывал купца данью, какой ему вздумается. А если кто-то осмеливался им противоречить, противостоять, такого смельчака могли пустить по миру, отобрав всё. Или просто убить вместе со всеми сопровождающими людьми.

Теперь же всё изменилось. Купцы старались вести караваны по тем путям, где располагались части монгольского войска. Здесь, во всех округах, царил железный порядок. Еще бы: по законам Великого Джасака воровство и разбой карались нещадно – так что человек с отрубленной по локоть рукой или переломанным хребтом не вызывал в Степи никакого сочувствия. Все знали цену его увечья.

Торговля стала процветать. Купцы платили разумную дань и водили караваны в полной уверенности, что не потеряют и малой толики своего имущества, если, конечно, не прогневят Господа, и тот не нашлет на них силы небесные.

Монгольские тойоны-юрджи были не только заложниками порядка. В пору, когда добыча от охоты становилась скудной, они покупали немало скота, причём расплачивались сразу же: так у них было заведено.

Прослышав, что постаревший, подуставший от бесконечных разъездов и начавший прибаливать Игидэй надумал отойти от дел, хан пригласил его к себе.

Игидэю доводилось бывать в ставках великих ханов и во дворцах императоров. И везде его поражали благолепие и роскошь царских покоев, среди которых мал казался он себе и ничтожен со всем его накопленным за жизнь добром. Песчинка в пустыне. И также всякий раз Игидэя изумлял непритязательностью сурт владыки Степи, повелителя народов Чингисхана. И, как ни странно, скромность утвари и строгость убранств Далай хана заставляла трепетать больше, нежели любое богатство.

На этот раз хан пригласил друга к себе в небольшой походный полотняный сурт.

Поинтересовавшись по обычаю житьем-бытьем, хан изучающе оглядел круглое одутловатое лицо друга детства, его расплывшееся, дряблое тело. Как человек, осведомленный о его намерении отойти от дел по причине болезни, спросил прямо:

– Что, Игидэй, решил осесть? Не рановато ли опускать руки?

– А что делать? Мочи нет! Дальние дороги уже не по силам стали, ослаб, одряхлел, понял, что пришла пора…

– А чем займешься?

– Если выделите землицы, вернулся бы на родину, на берега родимой Селенги, где прошло детство, держал бы кое-какой скот по силам, не замахиваясь на большое дело. Пожил бы свободно, сколько еще отпустит Бог…

– Как хорошо! – вырвалось у хана.

Игидэю показалось, что в облике этого великого человека на какое-то мгновение проглянул образ того впечатлительного мальчика, которого когда-то знал он: далекие, тоскующие огоньки пастушьих костров вспыхнули в его глазах.

– Бывает, что и мне кажется, будто и я рано или поздно вернусь к такой вольной жизни… Видимо, это зов крови.

– Странно из ваших уст слышать о вольной жизни. Вы Далай хан, и нет в мире человека, который был бы более волен, нежели вы.

– Властелин никогда не принадлежит себе, иначе он перестаёт быть властелином.

– Так, может, вместе всё бросим: я свой караван и торговлю, а вы – всю созданную великую империю, и отправимся в пастухи?! – со смехом воскликнул Игидэй.

– Как было бы хорошо! – неожиданно по-молодецки потянулся, раскинув руки, Великий хан. – Выйти ранним утром в степь, наполненную гомоном ранних птиц и тварей всяких, напоенную прозрачным свежайшим воздухом… Хотя бы несколько дней пожить так, никуда не спеша, ни о чем не задумываясь… свободно…

– И это говорит повелитель вселенной, единственного движения руки которого достаточно, чтобы одни народы были стерты с лица земли, а другие возвели новый Ил! Никогда бы не поверил, если бы не слышал своими ушами!.

– А ты сможешь подыскать того, кто займет мое место? – то ли в шутку, то ли всерьез спросил хан.

Игидэй почувствовал, как захолодало в коленках.

– Что вы?! Это совсем другое дело… От того, что один купец решил отойти от дел, сойти с дороги, поступь жизни нисколько не замедлит ход, ни на миг не остановится. Его нишу тут же освоят и займут другие. А если Далай хан сойдет с большого, проторенного им пути, Степь вновь захлебнётся в крови.

– Да будет тебе прибедняться, – улыбнулся хан. – Может, купец на твое место и найдется, но таких осведомителей, как ты, умеющих не только выявить слабые или сильные стороны противника, но и вовлечь его в путаницу по нашему плану, надо поискать! Тут я многое теряю.

Чингисхан замолчал. Задумался, словно и забыл о присутствии Игидэя.

Купцу и самому показалось, будто его нет, и никогда не было. А кто он такой, в самом деле: заурядный человек, который всю жизнь пекся об одном себе, заботился лишь о собственном благе.

Еще подростком оторвался он от родной земли, прибился к чужому племени найманов, вырос, возмужал в постоянной борьбе за существование. И хорошее, и худое в торговом деле в основном зависит от тебя самого. Купцу нужно уметь видеть людей насквозь, подмечать изменения в их умонастроениях, предвидеть желания, и всё это во имя того, чтобы быстрее других понять, где и на что возникнет спрос, кому и чего в ближайшем будущем будет не хватать. А потом суметь расторопнее иных, и первым завезти все это населению, алчущему приобрести твой товар. Только тогда купец в выигрыше, когда он очень много думает о других, но ради своей выгоды, своего барыша!

Игидэй застыдился, что в такое тяжелое время обременяет Великого хана своими ничтожными хлопотами, да еще и цену себе набивает, зачесал затылок, опустив глаза. И уж, было, хотел пойти на попятную, отказаться от просьб, от всех сладких мыслей о спокойной оседлой старости. Чингисхан вздрогнул, словно стряхивая с себя некий груз, даже виновато как-то, от души, сказал:

– Ну, ладно, хорошо. Разве могу я отказать, когда просит старый друг.

Господи! Как затомилось сердце Игидэя! Как захотелось до неистовства, будто в юности, забыть обо всём личном, и только служить, со рвением служить Великому хану!

– Выделю тебе земли в родной твоей Селенгинской стороне, как ты и просишь, – хан говорил, будто это он сам собирался на Селенгу. – Перекочуете туда со стариком Соргон-Сура. Старик, как и ты, пришел ко мне, и тоже выпросил наделы в тех краях.

Игидэй вышел из сурта хана, не чуя ног от радости. Только потом до него дошло, что хан так и не сказал, зачем вызывал. Ему стало неловко. Наверняка, хан хотел поручить ему что-то, попросить о чем-то, но так и не смог сказать, промолчал, потому что Игидэй с самого начала повернул разговор в другое русло.

А о чем же мог хан попросить его, что хотел поручить?

Черт дернул его перебить хана.

Вот с такими неспокойными мыслями Игидэй тронулся в сторону Селенги – выбирать себе земельный надел.

Поселился по соседству со стариком Соргон-Сура. Оказалось, старик хорошо знал отца Игидэя – Оргой-тойона, воевавшего с джирдженами во времена Джэсэгэй-батыра. А когда стали разбираться, и вовсе вышли родичами, чему Соргон-Сура несказанно обрадовался.

А Игидэй, рано, ещё в детстве покинувший родину, просто души не чаял в старике: тот был первым на его жизненном пути человеком, близко знавшим, хорошо помнившим отца!

– Тогда мы все, я, Джэсэгэй и твой отец были подростками примерно одного возраста, – начал свой рассказ Соргон-Сура, поглаживая лысую голову. – Или им на роду так было написано, или Высокие Божества так хотели, но они еще тогда все бредили битвами, рвались в бой. А я же, наоборот, очень боялся этого. Тянулся к простой, черной работе. Не знаю, чья жизнь была краше или правильнее, но теперь и косточки их, наверное, уже сгнили, а я вот дожил до восьмидесяти. Хоть и одряхлел, а все же вон, ковыляю, копчу небо, хотя не знаю, зачем.

Старик тяжко вздохнул, глаза его наполнились слезами. Он вспоминал своего сына Чимбая, в юности добившегося чина мэгэнэй-тойона. И погибшего, как и многие доблестные воины, в самом зените славы.

– И два моих сына с самого детства росли совершенно разными. Старший, Чилайин, пошел по моим стопам, так же предпочитал возиться со скотом, лошадьми, а младшенький, Чимбай, как только появилось разумение, стал стремиться сначала на охоту, после на войну. Так распорядилась судьба. Старший – жив, дал потомство. А вот жизнь моего любимого младшенького сынка оказалась очень короткой…

– Война – занятие жестокое.

– Так-то оно так, но человек, для которого война – дело жизни, работа, не только не страшится, не боится этого, но даже скучает без войны, не может без неё. Как я старался приучить своего Чимбая к спокойной человеческой жизни, к работе, к скоту! Смотришь: вроде и работает наравне с братом, ни в чем не отстаёт, а такая тоска в глазах! Не человек рядом, а одно обличье. Человек с жаждой подвига в крови в мирной жизни хиреет. А только забил накар, загудели трубы войны, Чимбай – как переродился! В глазах – огонь, в каждом движении – сила! Такой человек не может усидеть на одном месте, постоянно рвется в дорогу. Все лишения походной жизни, все тяготы дорог ему нипочем. Разве можно удерживать такого человека? Вздохнешь невесело, да и отпускаешь сына, пусть живет, думаешь, как ему хочется, как душе его угодно, хотя идет на смерть.

– Судьбу не переменишь.

– Это так. Но и мысль не запрешь. До чего только не додумаешься: если б я так сделал, а что, если б так поступил. Все время мучаешься, что мог еще что-то предпринять, что-то изменить… – старик помолчал какое-то время, потом продолжил: – Раньше все боялся, что умру рано, не успею детей на ноги поднять, оставлю их одних и будут они плутать в жизни, мучиться, терпеть обиды от людей и лишения, всего остерегался. А что получилось? Всю жизнь кланялся этому несносному Кирилтэю, готовил кумыс ему. Но этим детей своих не осчастливил больше других… Младший только начал подниматься, смерть вырвала его из рук, муж дочери моей Хадан погиб на войне, осталась она вдовой…

– Как знать, если бы не воевали твой младший и твой зять, может, ни старшего бы, ни его потомства не было сейчас, а были они убиты или порабощены врагами.

– Чилайин мой предпочел жизнь бирюка, все по пустым степям скитается…

Сколько тебе лет было, когда погиб отец?

– Семи еще не было.

– Вот так. А ты помнишь его хоть немного?

– Смутно.

– Конечно, что может запомнить семилетний малец? Хм, но все равно ты, гольная сирота, стал человеком! Не каждому под силу стать известным купцом среди такого развитого, грамотного и сильного племени, как найманы. Правду говорят, что ты аж до Китая доходишь, там тоже торговлю держишь?

– Правда.

– А чего же не хватает богатым китайцам, у них, небось, все есть, чем же можно торговать там?

– Нужды людей везде одинаковы. Везде требуются орудия труда, домашние вещи, еда, одежда. В основном, они выращивают зелень, зерновые, а скота у них мало, так как не хватает пастбищ. Поэтому я пригонял им лошадей для езды, рогатый скот на мясо. Оттуда же вывозил муку, ткани разные.

– Сколь нужно труда затратить, – закачал старик головой. – Сколько дорог пройти! Не всякому по плечу! И как так получается? Вот ты встал прочно на ноги, оставшись без отца, оказавшись на чужбине. Теперь возьми Тэмучина. После смерти отца остался девятилетним мальчонкой, а каков человечище получился?! Величайший из ханов! Поневоле задумаешься: чего я добился, проосторожничав всю свою жизнь, протрудившись в поте лица? Может, и мне надо было пасть на войне, и без меня, горяча свою кровь моими подвигами и желанием отомстить за отца, дети мои стали бы людьми не хуже меня, а лучше, и большего бы добились?!

– Ну, что ты, Соргон-Сура! Во имя чего было бы воевать, или, к примеру, чем бы я мог торговать, если бы кто-то не пас, не выращивал скот, а ты не делал кумыс? – Игидэй постарался взять веселый тон, отвлекая старика от горестных мыслей.

– Хе, таких, как я, пруд пруди. Не было бы меня, были бы другие. Никто обо мне не вспомянет и не расскажет. Жизнь-то прошла как бы стороной, будто облако, не давшее дождя. Такое творилось, вечно воюющие народы в степи встали в единый строй, а я ни на пядь не отходил от чанов с кумысом. Прожил свою жизнь подобно самому последнему из рабов. Жил ли я? Может, это мне только приснилось?

Стенания старика какой-то смутной тревогой отозвались в сердце Игидэя. А жил ли он? Чем его вспомнят люди? И правильно ли вздумал осесть, выбраться из стремнины жизни и прибиться к тихому берегу?

– Так или иначе, уважаемый Соргон-Сура, это не ты, а я пришел к тебе, оставив былые пути-дороги. Это я слушаю тебе и ищу утешение. Это я вернулся и прибился к тебе, пытаясь обрести ту жизнь, которую прожил ты. Такая жизнь мне увиделась основой.

Игидэй, преодолевая сомнения, принялся целенаправленно, как все, что он делал, обустраивать свое жилье. А задумал бывший купец заняться выращиванием лучших беговых скакунов! И еще он решил – разводить верблюдов, все еще редких в этих краях, но столь удобных для перевозки груза на дальние расстояния.

И скоро, словно предвестье новой молодой жизни, Селенгинская сторона огласилась нетерпеливым ржанием породистых степных жеребцов и молодых кобыл, а через два-три года здесь уже паслось множество табунов.

Первое время Игидэй, забыв обо всем, с головой окунулся в претворение мечты всей своей жизни. С такой увлеченностью, казалось, он не работал даже в юности.

Но минул еще год, прошли весна, лето, осень, опять наступила тягучая зима, клубясь снегами. Тоска, белая, как все вокруг, стала одолевать долгими зимними вечерами. Обнаружилась накопившаяся за многие годы усталость. Ее, так же, как и жажду, можно было утолить несколькими большими жадными глотками: водами привычной жизни, среды. До смертного ужаса тянуло, обуревало желание отправиться в долгий путь, видеть новые и новые страны, идти и идти, выплетая под небом земные узоры. Монотонность бытия, повторяющиеся изо дня в день заботы приедались, как еда без питья, все больше и больше докучая скукой.

Игидэй, сколь себя помнил, вечно тосковал по родине. И вот он развернул свою жизнь, оставил то, что в глубине души всегда считал ущербным, вымороченным людской прихотью делом, вернулся на родину, к первоначальному своему земному предназначению, к исконному бытию, и что же?! Глядя отсюда, с кромки необъятного земного крыла, которое обошёл он, водя торговые караваны, купеческое занятие выглядело даже очень привлекательным, крупным и важным делом для целых народов. А разве он не помогал людям, удовлетворяя их желания? Восполняя недостаток того, чего им не хватало? Причем товары, которые Игидэй привозил из одной стороны в другую, были, как стало видеться теперь, не самым главным из того, что людям требовалось. Сейчас он хорошо понял, почему навстречу каравану дети бежали вприпрыжку, а у ветхих стариков юношеским светом загорались глаза. С караваном прибывала частица иной жизни, иного духа. Смыкались пространства.

Человеку трудно жить, когда граница зрения очерчивается линией горизонта, а душа не ведает пределов. Лишь один человек, из всех встреченных Игидэем на жизненном пути, кажется, умел видеть то, что обозримо небесами. Как посмел он, простой смертный, на долю которого выпало счастье стать другом этого великана, уйти, уехать, так и не узнав, чего от него хотел сам Чингисхан, повелитель вселенной?!

О чем мог попросить хан купца?

Игидэй не обольщался насчет себя, знал, что относился к мелким, ниже среднего достатка, торговцам. Масштабы купца определяются размерами торгового оборота, расстояниями, на которые простираются его интересы, количеством знатных и рядовых покупателей, привлеченных им.

Скажем, в обороте таких купцов, как Махмуд и Сархай, охватывающих своими торговыми сетями одновременно несколько стран, находятся огромные средства. Куда бы те ни прибыли, их встречают верховные вожди. Помогают тягловой и рабочей силой, стараясь угодить, а порой и заискивая перед ними. За честь почитают водить дружбу с такими купцами, хорошо понимая, что значит их слово в других странах. Махмуд и Сархай, благодаря богатству и обширным связям, стали влиятельными особами, власть которых распространяется даже на иных великих ханов. И самые передовые, образованные люди, поэты, звездочеты, ученые также стремятся пообщаться с этими купцами, устраивают встречи с ними и сочиняют в их честь оды.

А кто такой он, Игидэй? Торгуя одним лишь скотом, сильно не разбогатеешь.

Игидэй думал так по дороге к ближайшему соседу Соргон-Сура, конечно же, по особой склонности торговых людей, немножко прибедняясь. Сладко быть сирым, когда знаешь, что даже самому Далай хану ты, при случае, способен одолжить деньжат. Игидэй подстегивал коня, и в порывах жалости к себе, ему казалось, что жало кнута сечет его самого. Ведь мысленно он продолжал вымерять своё положение по знатнейшим из купцов, тогда как сам уже купцом не был. Он скотовод, пастух. И такой тоской наполнилось сердце от одной этой мысли! Стадо его баранов паслось неподалеку. Что с ними делать, если их не перегнать в другую страну, где мало пастбищ, а значит, и скота? Верблюды тупо жевали траву, наращивая горбы для дальней дороги. Лишь кони радовали душу! Как прекрасны отборные скакуны, как резвятся тонконогие жеребята! Вот бы показать их здесь охочему до лошадей хану! Можно было бы набить цену.

В стане мастера-кумысодела коптились развешанные над огнями конские шкуры, из которых потом изготавливали громадные бурдюки для хранения кумыса.

– Поехали, уважаемый Соргон-Сура, ко мне, – издали еще вскричал Игидэй, – посмотришь моих лошадей.

– Да что же мне на них смотреть, сынок? – изумился старик. – Я всю жизнь провел у чанов с кумысом, откуда мне разбираться в лошадях? Раньше я за версту кумыс чуял по запаху: мог сказать, хорош или плох. А теперь рядом с чаном не могу унюхать, – Соргон-Сура склонился, приоткрыв горловину кожаного мешка. – Беда ведь у меня, однако? Кумыс перестал бродить? Понюхай-ка, чуешь, нет?

В воздухе висел густой запах коптящейся кожи. Игидэй еще раз глянул на развешанные шкуры, на женщин, одни из которых втирали масло в потемневшую внутреннюю часть выделок, другие – сшивали готовые куски кожи, мездрой внутрь, в огромные сосуды.

– Нынче лето сильно запоздало, потому и не бродит, холодновато еще, – не принюхиваясь, пояснил он.

– На своем веку и не такую погоду видал. Я знаю секрет изготовления тридцати видов кумыса, погода мне не указ!

– Тридцати! – изумился Игидэй, которому тоже доводилось пивать разные виды кумыса. – Можно было бы торговлю наладить: способами изготовления.

Старик некоторое время смотрел на бывшего купца с разинутым от недоумения ртом, а потом безнадёжно махнул рукой.

– Я ему про дело, а он… – Соргон-Сура повернулся к чанам.

Разговор дальше не клеился. Игидэю впору уже было возвращаться восвояси. Хорошо, вовремя подъехал старик Аргас. Оба ему обрадовались, на удивление, слаженно вздохнув и всплеснув руками: словно только его и ждали.

Соргон-Сура засуетился, стал усаживать гостей за стол, потчевать кумысом.

– Откуда ты, куда путь держишь? – церемонно расспрашивал Игидэй.

– С севера еду, лошадей собираю. Отсюда прямиком в китайские земли направляюсь.

– Все еще молодежь воспитываешь?

– А как же. Видимо, пока жив, не отлучиться мне от этого дела, – старик Аргас рассмеялся. – Лучше скажите, может, у вас тут какой-нибудь яркий молодец затерялся?

– Шустрых и смелых у нас немало, – прищурил глаз Игидэй. – Но ведь тебе нужны, как я понимаю, не просто ловкие и сильные, а какие-то особенные?

– Конечно. Моя задача – искать и находить молодежь, способную впоследствии взять в свои руки правление людьми, способную стать тойонами.

– Видишь, – изумился Соргон-Сура, – каким он делом занимается! А ведь росли вместе!

Старик при этих словах невольно взял лежащую рядом шкуру и, жалостно вздохнув, принялся выщипывать остатки шерсти.

– Знаем, – улыбнулся Игидэй. – Наслышаны, что подопечные Аргаса, самое малое, становятся тойонами-сюняями.

– Ну, не каждый, но все же… – сдержанно улыбнулся и Аргас. И повернулся, очень смутившись, к Соргон-Сура: – А я ведь к тебе с отдельной просьбой.

Аргас несколько раз коротко, в страшном замешательстве, оглянулся на Игидэя. Потом решительно наклонился к оттопыренному уху Соргон-Сура, что-то прошептал.

– Ок-сиэ, догор! – Соргон-Сура, вопреки своей привычке бить на жалость, на сирость свою и нищету, распрямился и воскликнул с большим воодушевлением, хлопнув в ладоши: – Конечно, получится, сумею!

– А когда будет готово? – тихо спросил Аргас.

– Если начать прямо сейчас, то дня через два-три выпьешь, и сразу семнадцатилетним юношей себя почувствуешь, так загудит удалью все тело!

– А что это за напиток? Кумыс или снадобье? – заинтересовался Игидэй, пытаясь уловить суть дела.

– Тебе до него еще жить и жить. – Соргон-Сура ехидно рассмеялся. – Я в твоем возрасте как жеребец был!

Только теперь Игидэй понял, к чему относится просьба Аргаса. Старый воин недавно обзавелся молодой женой, и если меч его рука еще держала крепко, то, знать, другое орудие уже непросто было вынимать из ножен.

– Но пить мой настой будешь осторожно, – наставлял воина Соргон-Сура. – Если переберешь, – у меня как-то было! – и молодуху свою изведешь, и всех старых!..

Всегда такой медлительный, сопровождавший каждое свое движение стоном или возгласом боли, Соргон-Сура удивительно легко вскочил с места, почти подпрыгнув, снял висевший высоко кожаный мешок, достал из него вязки трав и множество замшевых пакетиков. Стал колдовать. С шаманским приговором высыпал в фарфоровую чашу щепотку измельченной травы, положил какой-то лист, опустил туда же красноватый, с золотистыми крапинками корешок, нечто, напоминающее труху, залил всё пенистым кумысом, перемешал. Перелил снадобье в походный кожаный бурдюк, несколько раз энергично встряхнув, протянул Аргасу.

– Приторочь к лошади, не снимай даже ночью, через два дня доспеет. Пей к вечеру, по чарке. Но помни, что я тебе говорил, – строго поднял указательный палец старый Соргон-Сура. – Это тебе не простой кумыс, не архи, а сильное снадобье, переберешь – о-о-о! – схватился он за голову.

– Конечно, конечно, – старый Аргас растерянно потоптался. – Надеюсь на тебя, потому и приехал.

– Ты вот что, сообщи мне потом с кем-нибудь, помогло ли тебе это снадобье, – сказал Соргон-Сура.

– Конечно-конечно. Обязательно сообщу.

– Для меня, для человека, занимающегося лекарствами, изучающего разные составы, это очень важно. Если же эти травы не подействуют, может, я в следующий раз заварю кое-какие другие травы, отправлю тебе.

– Ну, друг мой, сверстник, благодарю тебя… Я в долгу не останусь. Отплачу добром за хлопоты. Ты меня знаешь.

– Скажешь же такое! – Соргон-Сура рассмеялся, поглаживая сверкающую макушку. – Тебе спасибо, что приехал. Порадовал меня, выходит, что мы еще век не отжили! Кое-чего еще можем! – выставил он кулак.

– А как же иначе! На долю нашего поколения выпала редкая участь: по велению Чингисхана мы прошли далекие земли и страны.

– Да я-то ведь не отлучался от чанов с кумысом…

– Мы пили твой кумыс с тойоном Чимбаем, когда окружали Тайхал. Мой мэгэн тогда входил в состав тумэна, которым он командовал. Кумыс веселил нам кровь, и мы зажали врага, как петля аркана затягивает шею кулана.

– Мне трудно понять: зачем нужен Тайхал, если мой бедный мальчик убит…

– Чимбай был прирожденным воином. Необыкновенным, выдающимся полководцем. Он останется в памяти потомков.

– Лучше бы он остался живым. Был бы сейчас со мной, унаследовал бы моё дело: кумыс у него получался лучше, чем у меня, – Соргон-Сура опять прослезился, вспомнив сына. – Без Чимбая жизнь для меня потеряла всякий смысл…

– А как же Чилайин? – Аргас, пожалев, что задел незаживающую рану несчастного старика, постарался повернуть разговор в другое русло. – Ведь у тебя еще есть старший сын?

– Что с Чилайином сделается, живет, ходит, – махнул Соргон-Сура, грустно вздохнув. – Ничем не интересуется, никогда ни о чем не спросит. Заедет – молчит, к нему приедешь, – тоже молчит. Будто чужой. Из-за него на старости лет и живу бирюком. Ни себе, ни людям не в радость.

– Да будет тебе! – Аргас шутливо боднул друга детства плечом. – Может, тебе тоже снадобья своего выпить, да молодуху завести?!

При этом старый воин подмигнул Игидэю, который словно пригорюнился в сторонке.

– Скука – это еще что! – вдруг оживился тот. – Главное же в том, что без людей, без их интереса и любопытства к тебе, начинаешь тут же чахнуть, как травы и деревья в засуху. Вот, возьми меня. Казалось бы, водил по дальним странам караваны, а теперь здесь начинает казаться, что это было не со мной, и главное, что я не смогу этого сделать, не получится.

– Вот и у меня почему-то кумыс перестал получаться такой, как прежде… Кислятина какая-то!

– Неужели? – чуть не поперхнулся Аргас. Снова пригубил пиалу, почмокал губами. – Я лучше кумыса во всю жизнь не пивал!

– Да и я… – Игидэй поддержал Аргаса. – Кумыс отменный.

– А-а, – безнадёжно махнул старый кумысодел. – Не разбираетесь вы ни в чём… Вам лишь бы в голову шибало! А у кумыса привкус должен быть, при-ивкус!

– Что касается меня, – ударил себя в грудь старый вояка, – то я согласен: мне что в рот легло, то и хорошо. Но Игидэй за столом у великих ханов кумыс пивал! Он-то уж знает толк!

– Аргас, ты, едва взглянув на подростка, – был непреклонен Соргон-Сура, – сразу определишь, выйдет из него тойон или нет. И какой важности тойон может выйти: арбанай или мэгэней. В этом нет тебе равных. А вот Игидэй в деле торговли обставит любого.

– Ну, не любого…

– Ну, нас с Аргасом?

– Это уж как пить дать.

– Так и я в кумысе кое-что понимаю лучше некоторых. Сила кумыса зависит от закваски. С осени её надо приготовить, и тоже вовремя. И добавлять её надо в парное кобылье молоко, когда оно еще с пенкой. А чуть добавил зернышко ячменя, или другой какой растительности, вкус уже иной. Опять же высушенные лошадиные сухожилия – смотря, откуда взять, с лодыжки – один вкус, с хребта – иной. А можно и козьего молока для особого запаха добавить. В какой чан залить – старый, новый – все на вкус влияет!

– Ты – талант! – бывший купец заметно повеселел.

– А поедем со мной! – воспрял духом и Аргас, готовый к любым действиям уже и без снадобья. – Ты, мой старый товарищ Соргон-Сура, будешь готовить кумыс для моих парней. А ты, Игидэй, будешь торговать недалеко от нас.

Наступала та пора, когда, увеселенные зельем, люди не хотят расставаться, и жизнь им кажется простой и легкой.

– Разве это возможно? – засомневался по своей привычке Соргон-Сура, но по всему было видать, что он был воодушевлён и мог отправиться в путь хоть сейчас.

– Я не говорю вам сегодня же отправляться, – вдруг, насупив в сосредоточенности брови, разумно и сдержанно проговорил Аргас. – Определитесь со скотом, челядью, потом приедете, пусть даже через месяц, через два или три.

– Нет, завтра же! – торговый человек, привычный не торопиться с решениями, на этот раз согласился быстро.

– Не знаю, не знаю… Слишком неожиданно… И в то же время… – Соргон-Сура беспомощно и радостно поглядывал по сторонам, всё поглаживая лысину.

– Какую удачную сделку я провернул, а! – Аргас, радуясь от сердца, потер себе бедра. Понимая, что разговор может повернуться вспять, он вскочил:

– Ну, на том и порешим! Мне, путнику, некогда. А вы оставайтесь, только долго не тяните, и собирайтесь. Игидэй, ты старика подталкивай, помоги увезти с собой всю утварь, кожаные сосуды, необходимые предметы, ну а что не возьмете, найдем на месте.

Аргас, не забыв захватить бурдюк со снадобьем, выскочил наружу.

– Жили – не тужили… и на тебе… Выходит, мы на войну с тобой собрались? – сказал Соргон-Сура, помолчав какое-то время.

– Эх, была, не была, я привык к бродяжничеству, – Игидэй рассмеялся. – Первый раз в жизни здесь, с тобой по соседству, прожил больше года на одном месте.

– А я как раз наоборот, до сих пор не выходил за пределы долин рек Онон и Керюлгэн, думал, тут и закончу свою жизнь, а получается, вовсе в Китай собрался.

– Не тужи, старик! Мы с тобой свободные люди. Если не понравится, устанем или надоест, тут же повернем обратно. Так что, давай, без всяких проволочек, поедем, посмотрим чужие края, поглядим, как другие люди живут.

– Пусть так…

Глава третья

Впереди Чагаан-Хэрэм[31]

«По состоянию 1-го года нашей эры отношения хуннов с китайцами были стабильные. На границах было спокойно. Китайцы старались приобщить хуннов к китайской культуре и за хорошую оплату привлекали к военной службе.

В армиях Китая обязательно полагался штат доносчиков, а хунны, находившиеся на китайской службе, этого не терпели и раскрытых доносчиков убивали. У хуннов основная пища была мясная и молочная, а у китайцев больше рисовая. Разными были семейные обычаи и традиции. Поэтому хунны не воспринимали китайскую культуру. Китайцы и хунны считали: надо стараться жить мирно, но порознь. Китайское правительство старательно поддерживало мир».

Р.Н. Безертинов, «История великих империй» I том (ХХ в.)

Словно торопя их, затянутое тучами небо враз прояснилось, холодные ветра перестали дуть, заморозки отступили, засияло весеннее солнышко. Тут же начал таять снег, шумно побежали множество ручьев и ручейков, низины наполнились талыми водами.

После отъезда Аргаса Игидэй с Соргон-Сура совсем захлопотались, неожиданно для себя готовясь к путешествию.

Игидэй велел выбрать лучших коней, чтобы перегнать их в Китай для продажи. Хотелось закупить больше выделанных коровьих и лошадиных шкур, но времени было в обрез. К тому же все семьи уже перекочевали с зимников следом за зеленью, только-только начинающей проклевываться на солнечных местах. К наступлению самой жаркой поры они должны будут достичь северных гористых степей.

– Давай двигаться! – старик, по его словам, тяжелый на подъем, оказался более быстрым в сборах. Расторопно закончив свои дела, он торопил соседа: – Время уходит. Макушка весны уже начинает убывать. А пока мы доберемся до места, уже будет лето. Сейчас самое выгодное время для перехода. А как начнет солнце жарить, так пески пустыни Гоби напитаются солнцем, самое настоящее пекло будет, ни одна живая душа не выдержит.

– Откуда тебе знать, как там, в Гоби? Ты же всю жизнь провел здесь, возле чанов с кумысом, – удивлялся Игидэй.

– О-о, мил человек. Я за этим столом, угощая людей кумысом, столько разговоров наслушался, что кажется, будто везде побывал и всё обо всем знаю.

Игидэй смотрел на ладно упакованные тюки, сложенную утварь, и едва сдерживался, чтобы не рассмеяться: кто бы мог подумать, что прикипевший к месту человек на старости лет так будет стремиться в путь?!

– Да ладно тебе, ходил я в Китай. Пусть летом всю дорогу солнце припекает, зато сейчас на пути столько луж: море разливанное! – Игидэй нарочно припугивал старика. – Вброд придется идти, а то и вплавь!

– К чему такая спешка? – убеждали старика и люди из челяди. – В самом деле: сейчас даже самые маленькие речки полны воды, не перейти. Лучше дождаться, пока вода на убыль пойдет.

– Ничего, – горячился Соргон-Сура, – где на верблюдах переправимся, а где вплавь! Чай не соль, в воде не растаем.

– Так, холодно еще!

– Кумысом крепким погреемся, молочной водкой: сколько у меня её наготовлено! Застудился – ноги, руки растёр, внутрь чарку, другую принял, и ступай себе дальше!

– Да этот старик торопится поскорей до места добраться, чтобы успеть кобыл подоить, кумыс завести! – Игидэя все-таки разбирал смех. – Мы холодной воды не боимся. Сядем на двугорбых, и будем на свои отражения любоваться. Как гуси!

– Смех смехом, – начинал строжиться старик, – а раз такое приглашение получили, такой, – он поднимал указательный палец вверх, – почет, нечего рассиживаться! Нужно побыстрей добраться до места, пока зелень еще не пожухла.

Небеса благоволили к путникам. Пока караваны Игидэя и Соргон-Сура двигались по перелескам и степи, грело ласковое весеннее солнце, суша водные разливы и оголяя твердую землю. Так что, если и приходилось переправляться вплавь, то это было вполне по силам. В громадных кожаных мешках, которые в избытке имелись в скарбе кумысодела, переплавляли вещи и утварь, таща на привязи за лошадьми и верблюдами. На такой непромокаемый мешок усаживался и сам Соргон-Сура, и под ликующие возгласы сопровождающей челяди, выходил сухим из воды! А как подошли к первым, словно вылезшим на лакомую степь, языкам песков, с севера поднялись огромные тучи, которые, как древние защитники их племени драконы, медленно проплывали над головами, прикрывали солнце, защищая от жары. Тучи уходили, опережая людей, туда же, на юг, зазывая своим величественным высоким полетом.

Скоро навстречу попались конные: оказалось, что один из самых уважаемых людей в Великой степи Аргас не просто пригласил Игидэя и Соргон-Сура в гости, а так их ждал, что послал своего сюняя по имени Курбан, чтобы тот помог им в пути и проводил до места.

Аргас к их приезду уже собрал несколько сот молочных кобыл. Соргон-Суре весьма по душе пришлось это начинание. А кобылы в здешней местности были словно налитыми, сытыми, удойными.

Неспроста же веками здесь селилось столько людей. Природа великой страны, словно румяная лепешка, пылала растительностью, обильной и прекрасной.

Старика стало не узнать. Обычно неторопливый и неповоротливый, любящий поворчать по любому поводу, он теперь дни напролет даже не присаживался толком, весь погрузился в заботы и хлопоты.

На черных, подсобных работах здесь были заняты китайцы. Работниками они оказались очень терпеливыми, старательными – мало кто мог бы сравниться с ними в труде. Стоило им дать задание, объяснить, как и что, и можно быть спокойным: все будет в лучшем виде. Да и говорящих по-монгольски среди них тоже оказалось достаточно. Так что где-то на пальцах, где-то на словах, но объясниться было можно.

Однажды вновь прибывших именитых монголов специально повезли показывать Великую Китайскую стену. Игидэй хоть и видел её не единожды, но все равно был взволнован. Могуществом и величием стена поражала воображение: не верилось, что это дело рук человеческих!

А Соргон-Сура и вовсе лишился дара речи при виде высившейся бесконечной каменной стены, оседлавшей вершины высоких гор от горизонта до горизонта.

– Говорят, эту стену строили пятнадцать веков, – рассказывал старик Аргас, лично сопровождавший их. – Высота стены, как сами видите, более десяти маховых саженей. А ширина такая, что две арбы могут свободно разминуться.

– Тыый! – удивлялся и восхищался Игидэй.

– Длина же пятьсот кес – пятьсот пеших дневных переходов, – продолжал Аргас, временами косясь на, казалось, окаменевшего старца Соргон-Суру.

Мастер кумысодел повел головой, будто пытался охватить взором всё это необъятное расстояние, невольно дернул узду, как привороженный, направляясь к основанию стены. Старый воин остановил его, указав наверх, где наготове, с заложенными в луки стрелами, стояли стражники: было ясно, что эти ребята шутить не приучены.

На обратном пути Соргон-Сура несколько раз натягивал повод, чтоб остановить коня и снова посмотреть на стену.

– И что, неужели на всем протяжении этих пятисот кёс живут китайцы? – вымолвил он наконец.

– Да. Это такой многочисленный народ, будто искрошенный конский волос.

– Зачем же тогда, соорудив надежную крепость, они перебираются сюда, селятся по другую сторону стены?

– Так их много, что не хватает земли.

– Не могут вместиться на протяжении пятисот кёс?

– Выходит, так.

– Они же оседлый народ? А для оседлых, не кочующих, подобно нам, людей много земли не требуется, – Соргон-Сура был глубоко задумчив. – Во сколько тогда раз их больше, чем нас?!

– Во множество раз! – Аргас вопрошающе посмотрел на Игидэя. – Может, более, чем в десять раз?

– Ну что ты-ы! – умилённо протянул Игидэй. – Более, чем в сто. Только в одной этой местности живет людей больше, чем всех монголов вместе взятых!

На этот раз Соргон-Сура ничем не выразил своего крайнего изумления. Молча выслушал, и до самой Ставки молча, словно оглушенный, сидел в седле, всё думая о чем-то..

Только вечером, после ужина, заговорил:

– Скажи-ка, – повернулся он к Аргасу. – Или я чего-то не понимаю, или вы не в своем уме?

– О чем ты, друг?

– Вот вы… – Соргон-Сура кончиком пальца ткнул Аргаса в грудь. – С чего это вы решили, что сможете завоевать столь многочисленный и великий народ? Какими силами, и каким таким умением? Численностью вы с ними тягаться и близко не можете, сноровка у них не хуже. Умом своим, распорядительностью? Это спрашиваю я, знающий вас прекрасно. И хотел бы выслушать твой ответ.

– Что я могу сказать? – Аргасу почему-то было весело. – Что могу знать я, старик, всю жизнь не слезающий с седла? Я плетень невысокий.

– Так я тебе и поверил, что ты ничего не знаешь, не слышишь и не понимаешь! Разве половина военачальников всего Ила не твои воспитанники?

– Так-то оно, так. Но я человек военный, прикажут встать – встаю, сесть велят – сажусь. Великий хан приказывает воевать – не размышляю.

– О, несчастные! Неужто вы в слепоте былых побед не способны себя трезво оценить? Не с нашим рылом Китай воевать!

Испугавшись неожиданной правой ярости старика, все молча опустили глаза.

Ярясь еще больше, и этим себя подзадоривая, Соргон-Сура продолжал:

– На что надеются, о чем только думают, добровольно лезут в пасть смерти!.. Хана, видите ли, они имеют непобедимого. Дурни! Да я-то хорошо помню, как ещё вчера ваш хан ходил с деревянным ярмом на шее, с головой в его дырке! Да и всех нас недавно еще никто за людей не считал, а уж в глазах китайцев-то мы вечно были не лучше скота!

Рядом с любопытством помалкивал купец. А вокруг сидели молодые воины.

– Ты прав, уважаемый Соргон-Сура, – Аргас не стал перечить старшему по возрасту, начал издалека. – Ты многое помнишь, немало повидал на своём веку. Но ведь и я не юноша. И я тоже часто думаю подобно тебе: жить бы тихо, мирно и вольно дышать на своей земле, не высовываясь, никому ничем не угрожая, не ввязываясь ни в какие войны. Но я не помню, чтобы рядом с нами жили мирные соседи. Нас всегда хотели захватить, поработить, истребить, уведя наших женщин и детей. Скажи мне, если бы в свое время мы побоялись одних, казавшихся более сильными, уступили другим, более многочисленным, если бы не бросались бесстрашно первыми в бой, то смогли бы сейчас у Великой стены распивать чай? Я помню, у тебя погиб любимый сын, герой и настоящий воин. Но если бы не такие, как он, если бы мы не рвались в бой, опережая противника, разве бы мы все не стали пищей степных стервятников?

– Это было в прошлом. Мы воевали с большими и сильными народами, но даже все вместе взятые – они не были Китаем! Сегодня разве мы не становимся на путь верной гибели, нападая на народ, в сотни раз превышающий нас численностью? – отвечал старец вопросом на вопрос.

– Может быть. Но другого пути для нас нет. Нет никакого сомнения в том, что стоит нам сложить руки, начнут наступать они. – Аргас продолжал, не повышая голоса. – Китай только снаружи кажется единым. А на самом деле, эту великую страну раздирают распри изнутри. Она раздроблена на десятки осколков, стремящихся к первенству, старающихся вытеснить друг друга, готовых растерзать друг друга за маленький лакомый кусочек. Страна почти столетие живет под гнетом джирдженей, которые не дают всем остальным поднять головы. Стоит нам нагрянуть со стороны, тут же развяжется узел многолетней вражды и ненависти. Большинство восстанет и пойдет с нами против ненавистных джирдженей.

– Кто знает, – размереннее заговорил старец. – Уж больно просто, по-твоему, выходит. А мне кажется, что у народа, сто лет находящего под гнетом, наверняка, воля подавлена давно: они пойдут за теми, кому привыкли подчиняться.

– Великий народ не приходит в упадок, даже когда кажется, что он сломлен. Разве есть еще где-то в мире столь же выносливые, терпеливые люди, как хани? Но стоит повеять вольному ветру, они тут же выпрямятся, поднимутся с колен.

– Ах да, как же это я не понял сразу, вы, оказывается, к своим седлам приторочили свободу для ханей? Ты, выходит, освободитель Китая? – Соргон-Сура опять закипятился.

– Да, и я тоже. – Аргас прямо посмотрел на старика.

– Смотри, не загордись. Там, у юрты, лужа сверкает. Выйди, внимательно всмотрись в свое лицо, с каким ты направляешься дать свободу Китаю. Когда возвеличишься, и в гордыне станешь забывать свое имя, посмотришь на себя вновь, и может, вспомнишь, зачем ты сюда пришёл.

* * *

Игидэй с большим интересом слушал этот непростой разговор. Сначала по сиротской доле, позже благодаря избранному делу ему довелось обойти и объехать немало земель, встретиться и познакомиться с огромным количеством людей, и уж, казалось бы, столько разных речей наслушаться, чтобы никогда уже ничему не удивляться. Но на этот раз какая-то странная тягучая тревога стала вселяться вовнутрь его и онемением пробегать по телу. Два близких ему немолодых человека беседовали непривычно откровенно. Запрета на подобные разговоры не было, но никто вслух не выражал тех мыслей, которые спокойно произносили Аргас и Соргон-Сура. Это могли подразумевать, об этом думалось. Но язык не шевелился заговорить: не перевелись люди, которым слаще сладкого передать услышанное верховным тойонам или приспешникам хана, преувеличивая всё во сто крат. А там пошло и пошло, так что до ушей правителей дойдет великой крамолой. А быть в опале, на худом счету никому не улыбается. Поэтому умные люди, пекущиеся о своем будущем, привыкли выражаться скупо, осторожно, укорачивая свой язык.

Купец даже поймал себя на том, что невольно тайком поглядывает по сторонам и чуть отстраняется от друзей, как бы показывая, что он к этому разговору отношения не имеет. Превозмогая себя, Игидэй усмехнулся: ведь беседовали почитаемые всеми монголами старейшины: что и кто им могут угрожать?

Вообще, людские раздоры имеют странную особенность рисовать мир иным, чем он оказывается на самом деле. Когда Игидэй скитался по чужбине, всегда с радостью и гордостью выслушивал вести о монголах. Их имя звучало грозно, а победы были громкими. Но приходил в знакомые монгольские земли, и видел ту же сирость, какая удручала его еще в детстве. Ровно то же самое случилось, когда он попытался вернуться на родную Селенгу. Ему помнился рокот стремительных волн реки с её бурлящей мутной водой, и рассказы повстречавшихся на путях-дорогах людей, которые бывали на Селенге, рисовали буйство жизни, редкие красоты природы. Всё это наращивало тоску, пока, наконец, влекомый мыслью о возвращении к подлинной, дарованной от роду жизни, он не напросился, не прибыл в родные пределы. Только тогда он понял, почему, восторгаясь, говорили: «Суровый край». Холодно, неприветливо. Одиноко и жутко.

А ведь когда-то дед ему так и говорил:

– Внук мой, пока не поздно, уходи из этой степи, превратившейся в логово Сатаны, пока еще не сделали из тебя палицу, которою замахиваются или бьют других, пока не стал разменным товаром за чужой интерес, иди, куда ноги ведут, – советовал единственно родной человек на свете. – Мир под солнцем велик, белый свет открыт, может и подхватит тебя течение жизни, как щепочку, авось и пристанешь к прочному берегу. Никогда не оборачивай назад свои мысли, забудь, что у тебя есть родина. Здесь для честного человека не стало другой судьбы, кроме, как стать навозом. В здешних степях жизнь скоро не наладится. Так что, не теряй времени, лучше карауль двери чужих стран. Добрый человек, хоть соринку найдет, посмотрит милостивыми глазами. Запомни, выбирай такие края, где заночевало счастье, и которые избрало пристанищем изобилие: как говорится, от большого достатка хоть крохи, а бедняку – роскошь. Никогда не приставай к обездоленным, не водись с несчастными и увечными. Голод приставуч, худое заразно, так что обходи далеко стороной все это.

И тогда Игидэй ушел. Уже понимая, что маленькому сироте без многочисленной и сильной родни никогда не избежать участи раба и слуги, не видать иной доли, чем доля челяди. А в бесконечных междоусобных распрях между племенами и родами, на тропе вражды первыми жертвами всегда становятся именно такие черные нукеры, как он.

Игидэй все время шел прямо на запад, выбирал непроходимые, глухие места, обходил стороной многочисленные поселения, заходил отдохнуть на несколько дней, набраться сил к пастухам, когда становилось совсем невмоготу терпеть. Потому что имущие, богатые почему-то, как правило, оказывались наиболее безжалостными и скупыми, а бедные в большинстве своем – добрыми и нежадными. Временами хотелось остаться у пастухов на лето или осень, но слова деда будто подгоняли вперед.

Чем больше отдалялся он от родной земли, тем яснее становилась голова, и дышалось все свободнее.

По пути как-то встретил караван, состоящий из сотен верблюдов, как теперь он понимает, перевозивший рулоны шелков и множество всякой всячины из Китая. Первое время он служил подручным у найманских купцов за одно только пропитание.

Постепенно всем по душе пришелся этот шустрый смышленый мальчуган, всегда первым кидавшийся выполнять поручения, в любом деле проявлявший старательность. Сколько степей и пустынь он промерил вдоль и поперек босыми ногами, служа днем грузчиком, погонщиком скота, а ночами охранником. И своей прямотой, честностью, преданностью завоевал доверие. Ему давали самые важные поручения, обучали.

От природы наделенный способностями к вычислениям парень быстро освоил премудрости торговли, сам тоже начал постепенно набирать силу. Заметив это, взял его к себе в помощники купец Хайдар, потом он стал его доверенным человеком.

Один из самых влиятельных людей Найманского ила, купец Хайдар, мог бы сосватать свою единственную дочь за отпрыска самого знатного рода, но почему-то выбрал сироту Игидэя. Сколько ему пришлось выдержать нападок, стерпеть насмешек в ту пору от равных ему! Но мудрые – оценили его выбор. Поняли, что старый хитрец Хайдар поступает с дальним умыслом: знатный жених, привыкший жить на широкую ногу, не станет уважительно относиться к купцу, разбросает нажитое годами добро налево и направо. А скромный, без запросов, но очень работящий и толковый зять и голову в благодарности вечно будет склонять, и богатства только приумножит.

Даже став зятем богача, Игидэй все так же забывал за хлопотами о сне и еде, трудился от темна до темна. Ложился позже своих работников, а вставал раньше их. С тех пор, как взял Игидэя в зятья, пространство торговли купца Хайдара ширилось, будто река в половодье, а богатство разбухало, словно тесто на доброй закваске.

Обшаривая все закоулки ближних и дальних стран, купец Хайдар, как прозорливый человек, не ограничивался одной куплей-продажей. Он целенаправленно наблюдал за обстановкой, за настроениями и обучал этому Игидэя:

– Каждый умеет видеть видимое глазом, слышать слышимое ухом. А умный человек должен улавливать невидимое и неслышимое, предвидеть то, что только еще должно произойти.

– Хм, тогда нужно было родиться шаманом? – не понял Игидэй.

– А торговый человек, как и настоящий правитель, должны быть в своем роде шаманом. Научиться пропускать мимо ушей и глаз то, что тебе навязывают или предлагают в суете дня, и уловить важное для тебя, для твоего дела. А в том или ином событии установить первопричину явления, нащупать его корни. Только тогда научишься распознавать по неброским, незаметным для других признакам начало грядущего, так, чтобы события завтрашнего дня были неожиданностью для кого угодно, но не для тебя. Торговля может развиваться, если будешь шагать в ногу с жизнью: замешкаешься, не осилишь скорости течения, тут же всё начнет стопориться: то исчезнет сбыт, то не станет нужного товара.

Игидэй слушал тестя, не всегда понимая, иногда даже делая это для виду. Но со временем все слова его отложились в сознании и стали весьма значимыми. Что могло быть интереснее, чем стараться поймать миг, когда иные еще дремлют, и повернуть дело в неожиданную сторону, или вдруг начать осваивать торговое пространство там, где и копыто верблюда не ступало! И опять приходилось порой насмешки слышать, сладко тая в себе ухмылку, или даже раскатистый смех, которым пока еще для людских ушей не пришло время.

– Купец, думающий лишь о близкой выгоде, живущий одним днем, никогда не развивается, не разбогатеет, – говорил видавший виды Хайдар, глядя так, что казалось, он видит зятя насквозь. – Умный торговец должен подняться выше уровня простого обмена, жульничества и видеть оборотную сторону людских мыслей далеко вперед. Почему и к чему стремятся люди? Какая нужда наступает? Если правильно предположишь это, угадаешь их желания, получишь в десятки раз больше, нежели, если словчишь.

Теперь, когда старика нет в живых уже лет десять, можно только поражаться его дару предвидения.

Своим родным найманам он давно предсказал участь «недолговечных, пропащих людей». Говорил, что предпринимаемые меры обеспечат лишь скорый закат и полный крах: связали всех и каждого по рукам и ногам крепкими путами и решили, что нашли спасение. Заставить народ делать одно или другое принудительно можно ненадолго. А про вражду Тайан-Хана с братом своим Кучулуком однажды сказал так: «Эта вражда приведет потом к расколу всего народа, близкие роды пойдут друг на друга и страна погибнет».

Про кэрэитов, на взгляд Игидэя, весьма могущественных, выразился: «Будут жить одним Илом, пока цел этот старик, Тогрул Ван-хан, или поп Иван, как его еще называют. Помрет, сразу же распадутся». По поводу мэркитов, казавшихся непобедимыми, предупреждал: «Сторонитесь их, не надо там держать большие богатства, их непокорный, строптивый характер неминуемо приведет к беде».

Зато о монголах, которые тогда ещё воевали друг с другом, разделившись на десятки мелких враждующих групп, и близки были к вымиранию, заявил, что за ними – будущее. Недоверчивый ко всем правителям, он поверил в Тэмучина, как только пошла о том молва: «Монгольский вождь поднял знамя древнего закона, единого для всей степи. За ним – непреодолимая сила». Это сейчас для всех очевидно, а в те годы его слова многими воспринимались как старческий бред или даже предательство. И уж совсем казалось это немыслимым делом, когда Хайдар, возвращаясь из Китая, нарочно сделал крюк, чтобы встретиться с Тэмучином, а потом почти никому еще неизвестному, юному хану, сильно пострадавшему в войне с кэрэитами, стал помогать деньгами и товаром.

– Пусть другие говорят, что хотят, а я вижу: выдающийся отрок подрастает! Стоит ему окрепнуть, стать на ноги, – равных Тэмучину не будет! Чем раньше люди это поймут, пойдут за ним, не оглядываясь, тем лучше. С Тэмучином мы, худые монголы, можем высоко подняться! Только бы дожить до этого, не пасть где-нибудь.

Это сейчас все стали называть себя монголами. А в те времена гордились принадлежностью к совершенно разным народам, несмотря на легендарную Моголджин хотун – общую праматерь. Игидэй тогда с удивлением услышал, как старик причислил себя монголам, так и сказав: «мы, монголы».

С той поры купец Хайдар начал выспрашивать у Игидэя про Тэмучина, его окружение, родных, происхождение, хотя, как скоро выяснилось, он и сам всё знал прекрасно.

Теперь стало ясно: старик заранее предвидел, куда повернет история, именно потому и выбрал Игидэя в зятья. На самом же деле, ничем он особым не отличался: таких, как он, у Хайдара было хоть отбавляй. Правдивый, честный, простой и верный данному слову Игидэй превосходил других одним: кровной близостью с Тэмучином.

Купец Хайдар был стариком видным, молчаливым, подавляюще действующим на окружающих людей.

Раскрывался редко: заводил разговор обычно только во время дальних путешествий. Однажды, подгадав такой момент, когда старик был в особо хорошем и приподнятом настроении, Игидэй спросил у него:

– Ты по чему, по каким признакам предрекаешь Тайан-Хану бесславный конец? На мой взгляд, сидит он прочно. Если не считать их мелкой размолвки с Кучулуком, кажется, нет никакой силы, способной противиться ему.

Старика, кажется, заинтересовал вопрос зятя. Помолчав какое-то время, вроде бы невпопад ответил:

– Чем человек могущественнее, чем больше жизней находятся у него в подчинении, тем больше скрывается истинное отношение к нему, тем больше выпячивается ложь, лесть для замасливания глаз. Ты же видишь, как по-разному относятся люди даже ко мне. Пока меня нет рядом – одно, но стоит мне войти – сразу всё меняется. А ведь я всего-навсего купец. А каково положение тех, кто распоряжаются судьбами людскими, решают, кому подняться, кому упасть, кому жить, а кому умереть?

– Я и вправду вижу, как пытаются подлизываться к тебе, стараются угадывать желания, чтобы быть на хорошем счету. А как быть с этим?

– Что можешь ты, если сам Бог создал людей такими. Но мудрый человек должен знать, замечать это, давать правильную оценку, главное, не обольщаться. Если не поймет, почувствует себя таким, каким якобы видится в глазах окружающих, он – слепец! А поводыри найдутся. Уведут туда, куда им выгодно, и вчерашний великий правитель или удачливый купец потеряет способность различать добро и зло, правду и ложь, подхалимство примет за уважение – станет ничем!

– Значит, Тайан-Хан не понимает…

– Я этого не утверждаю. Видел-то я хана всего несколько раз, однако по манерам, по его речам, предполагаю, что, по всей вероятности, он мало знает о жизни собственного ила, не владеет положением.

– А говорят, он человек очень жестокий, крайне жестко обращается со своими подданными.

– Я тоже слышал подобное, – купец Хайдар горько усмехнулся.

– О, почему так? Неужели все великие правители таковы?

– А я думаю, что так поступают бессильные правители. Брать горлом, лить кровь направо и налево проще и легче. Ну, ладно, сынок, хватит об этом. Судачить о правителях – небезопасно. Наше дело купеческое – угождать всем на своем пути. Тогда до старости будешь водить караваны, – сказал купец Хайдар и рассмеялся.

Глава четвертая

Судьба беглого хана

«Из главы «Забота о Государстве»:

У-цзы сказал: – Путь есть то, что обуславливает обращение к первооснове и возвращение к первоначалу. Долг есть то, что обуславливает совершение поступков и достижение результатов. Рассудительность есть то, что обуславливает удаление от вреда и приобретение выгоды. Сообразительность есть то, что обуславливает поддержание дела и сохранность сделанного.

Если действия человека не согласуются с Путем, а поступки не согласуются с долгом, то пусть этот человек и находится среди великих, пребывает среди знатных, все равно – беда непременно настигнет его.

Поэтому совершенный человек посредством Пути приводит людей к быту, посредством долга управляет ими, посредством норм руководит их действиями, посредством гуманности привлекает их.

Где эти четыре добродетели осуществляются, там – подъем; их отбрасывают, там – упадок».

У-цзы, «Трактат о военном искусстве» (IV в. до н. э.). Из книги Н.И. Конрада «Избранные труды» (ХХ в.)

Говорят, почтенные старцы-мудрецы, хранители вековой памяти, способные видеть жизнь под курганами лет как настоящее, всегда считали, что секрет развития или разрушения любой страны, народа зависит от его нравственных и моральных качеств. Почему так? Без нравственности и морали человек, может, и живет некоторое время в веселье и удовольствии, но его заживо словно бы разъедает тля, порча: будущего у него нет!

Нравственность настраивает человека на завтрашний день, на созидание, дарует образ будущего, без которого сегодняшнее теряет смысл; мораль оттачивает человеческие поступки, и в результате – появляются «люди длинной воли», способные к великим свершениям. Рождается общенациональный подъем.

А так ли всё просто? Ведь, чем выше возможности человека, тем больше его прихоти? Нет ли тут двойной морали?..

Старый Кехсэй-Сабарах, доверенное лицо всех владык Найманского ила, начиная еще с самого гур хана Ынанча Билгэ, за свой век был и ханским советником, и сегуном – военным главнокомандующим, занимал и пост тюсюмэла – руководил ведомством, которому были подвластны все промысловые люди страны.

Еще не так давно, каких-то лет сто назад, его предки владычествовали над всем Великим Китаем: их уважительно и подобострастно величали Великими Киданями, они держали под тяжелой пятой все досягаемые пределы, и не было никого в среднем мире равных им по мощи, богатству и возможностям. Казалось, так есть и будет всегда. Кидани жили, как хотели, делая то, что запрещали другим, ни в чем не зная ограничений. Но именно это стало началом конца.

Себялюбие породило вражду, на почве распутства и вседозволенности взросли козни и коварство, двойная мораль со временем разбила на два лагеря войско. И выстроились кидани в две шеренги друг против друга, и сразились в непомерной гордыне, теряя лучших сыновей своих, поливая землю братской кровью. А в это время третьи, худшие из рода, в мстительной жажде первенства привели к власти доселе покорных, плативших исправно дань джирдженов.

Когда воины этого прежде тихого народа вошли в раскрытые ворота крепостей, то в одно мгновение превратились в невиданных злодеев и разбойников. Пригласивший их для установления мира Китай потонул в реках крови.

Джирджены, взяв власть в свои руки, не разбирались, кто на чьей стороне. Истребляли, прежде всего, цвет народа: самых талантливых, умных, образованных!

О, китайский народ! Разве может быть народ лучше, терпеливее, простодушнее, трудолюбивее, чем хани, безмерные числом и верные данному слову?!

Они копошатся, будто муравьи, живут по какому-то своему, даже им самим неведомому, закону, и каждому, сумевшему угнездиться на широкой спине этого великана, кажется, что он стал здесь хозяином, всё в его власти, тогда как на самом деле – он всего лишь одуванчик, весело возвысившийся в степи над другими травами. Дунет свежий ветерок – и нет головы!..

Народ хани силен не столь числом, сколь твердыней внутренних заповедей.

Бедные китайцы, и во времена киданей не знавшие ласки и доброго отношения, не слышавшие доброго слова, хоть и попали в еще более жестокую беду, но по своей привычке противопоставлять любым напастям безграничное терпение ради выживания, так и остались жить, не поколебав устоев своей жизни, сделав вид, будто покорились новым хозяевам.

А кидани разделились на четыре части, избрали четыре сомнительных пути. Одна группа, сумевшая организовать ряд восстаний против джирдженов, была истреблена под корень. Вторая – целиком и полностью признала власть победившего народа, став его бьющей рукой, лягающей ногой и кусающими клыками. Третьи – разбрелись во все стороны, большей частью растворились среди тангутов, монголов. А четвертая группа, объединившая восемь киданских родов, под предводительством достопочтимого гурхана Энийэта ушла на северо-запад за триста-четыреста кес – безастоновочных дневных переходов, – и прослыли они найманами и кара-китаями. Найман, по-монгольски, означало «восемь», а кара-китаи – «северные кидани».

* * *

Издавна для найманов бóльшими бедами оборачивались внутренние распри их вождей, чем козни внешних врагов.

Родные по крови люди соперничали, разъедаемые завистью друг к другу, и никто никому не хотел подчиниться или смириться с участью равного, словно чье-то проклятие лежало на этом народе. Каждый раз к закату жизни очередного правителя возникало новое противостояние, всегда кончавшееся кровопролитными распрями. Если у вождя было два сына, то народ делился на два лагеря, если же трое, то на три, а если больше – по количеству наследников, чтобы с оружием в руках оспаривать первенство. Иногда победитель выяснялся в результате нескольких молниеносных сражений. Иногда же борьба растягивалась на десятки лет. И каждый раз на полях сражений народ терял лучших своих сыновей. Сомнительные, серые людишки, умевшие отсидеться за чужими спинами или, еще лучше, ловко извернуться, вовремя оказать услуги будущему сиятельному властителю, предав ближнего, добивались высоких должностей, богатства.

Энийэт, подобно своему отцу, уселся на ханскую подстилку, окропив его кровью трех родных братьев. Благополучно дожив до старости, он оставил после себя сыновей Тайана и Буйурука. По завещанию отца его место занял Тайан. Младший брат тут же отделился от него, ушел со своими людьми. Тайан-Хан не противился решению брата, не пытался его удержать, зная нравы своего рода. Потом он несколько раз выражал желание по-братски сблизиться, предлагал высокие государственные должности. Но Буйурук так и не примирился с участью второго, не дал своего согласия, не просил помощи, даже погибая от рук монголов.

Тайан-Хан был первым, кто сумел сплотить свой горделивый народ, превратил в единую силу с мощным организованным войском, равным которому не было в округе. Найманы вернули себе былую славу их предков, Великих Киданей. Во всех войнах, в которых принимали участие или которые развязывали сами, они выходили победителями. Разбогатели, стали могущественными. И вновь всё возвращалось на круги своя: пришла уверенность в постоянном успехе и в то, что благополучная, сытая жизнь – неизменные спутники военных побед. Как властных ханов, так и сам народ охватила вера в собственную избранность и непобедимость. Найманы постепенно превращалась в спесивых, пресыщенных людей, не способных ни к радости, ни к удивлению. Неспроста же они, услышав о победах монголов над многими, говорили: очень хорошо, значит, не придется нам распыляться, одним ударом подомнем под себя обширные земли.

Вместо того, чтобы готовиться к войне, найманы заранее начали делить ещё не добытые земли, считая собственную победу делом само собой разумеющимся. Иные ханы, опережая друг друга, предприняли одиночные вылазки, опираясь лишь на силы своих улусов, дабы побить монголов и стать хозяевами над ними. И поступив так, сами сунули головы в пасть беды. Одни были полонены, войска других – разбиты.

Тайан-Хан собрал и повел найманское войско также в большой уверенности, что идет наказать этого монгольского выскочку Чингисхана: он был уверен в легкой победе и настраивался на показательные учения, а не на войну.

Кучулуку тогда было четырнадцать лет, но отец уже выделил ему пять боевых мэгэнов, и во главе их юноша стоял позади основного войска, в резерве. Как ему хотелось скорее ринуться в бой, впереди всех, разбить наголову врага, но судьба тогда уготовила Кучулуку другую участь.

Отец его, непобедимый и великий Тайан-Хан, с основными силами попал в окружение. Сторонники найманов – татары, кэрэиты, хатагы, ойураты, дурбуены, салджиуты, воевавшие под началом мэркита Тохто-Бэки, – тут же бросились врассыпную, что называется, дали деру. Большинство из них потом собрались и двинулись следом за джаджыратами Джамухи, предавшими Тайан-Хана ещё до начало сражения и ушедшими в Алтайские горы.

А Кучулук с Тохто-Бэки убежали на запад, к берегам Иртыша.

Племена, ушедшие в сторону Алтая под предводительством Джамухи, вскоре перессорились между собой и, если не передрались, то расстались, разошлись разными тропами. Наиболее разумные их них вернулись в восточные степи, влились в рать Чингисхана: тот великодушно прощал вчерашних врагов и ставил в ряд со своими воинами.

Найманы Кучулука прожили бок о бок с мэркитами четыре года. Весной года Желтого Дракона[32] по их следам нагрянули преследователи – монголы во главе с Джучи. Тохто-Бэки погиб, мэркиты были почти полностью истреблены. От найманов же Кучулука выжила лишь половина, да и те разбежались. Сам он в сопровождении всего лишь нескольких воинов сумел уйти к кара-китаям.

* * *

В начале года Серого Зайца[33] умер хорезмский правитель Ил-Арслан. Вместо него на престол сел отец Мухаммета Тэкис, одержав победу над младшим братом Баргы. В этой борьбе он обратился за помощью к тогдашней царице кара-китаев Чэн-Тэнь и завоевал трон, благодаря ее поддержке. Тэкис обещал царице Чэн-Тэнь умножить дань, которую правители Хорезма издавна платили кара-китаям.

Получив в наследство слабую во всех отношениях страну, Тэкис мучительно размышлял над путями ее укрепления. С одной стороны, собственные его владения состояли из нескольких областей со своими, мало зависимыми от него, вождями, с другой – на нем висело тяжкое бремя ежегодных податей кара-китаям.

С целью укрепить свое войско он взял в жены дочь кипчакского хана-кочевника Дженкира – Турхан-хотун. В качестве калыма вместе с хотун в Хорезм прибыла великая числом диковатая тюркская рать, противостоять которой никому в соседних странах было не под силу.

Обретя такую мощь, Тэкис теперь мог не бояться своих господ. И он не преминул тут же подмять под себя Бухару, Нишапур, Рей, Мерв, находившиеся доселе под пятой кара-китаев.

На западе Тэкис подчинил себе восточную часть Ирана. Таким образом, у Хорезма по обе стороны выросли крылья. Воодушевленный победами, Тэкис решил углубиться дальше в Иран, чтобы захватить центр исламского халифата Багдад.

Но, уже собрав все войско, двинувшись в поход, внезапно заболел на территории Сахристана и умер 13 июля года Такыкая – Обезьяны[34].

Тогда-то на трон Хорезмского ила и взошел сын Тэкиса от Турхан-хотун Мухаммет. Молодой султан оказался достойным своего отца. Первым делом он захватил земли курдов, простирающиеся вплоть до Индии. Став правителем такой громадной страны, равной которой не было в землях сарацинов – народов, исповедующих ислам, – Мухаммет посчитал, что не подобает великому повелителю мусульман выплачивать дань каким-то ничтожным людям, поклоняющимся богу Тэнгри. Он решил дать бой кара-китаям, к которым в трудные времена прежде всегда обращался за помощью.

В год Белой змеи[35] встретились лицом к лицу две силы, два огромных войска, не знавшие на то время поражений. Три дня и три ночи шел жестокий бой, лилась кровь так, что земля превратилась в красное месиво. А на четвертый – сарацины оказались в сжимающемся, словно удавка, кольце. Мухаммет был вынужден сдаться. Но что не под силу оружию и воинской доблести, то подвластно материнской любви и женскому сердцу. Турхан-хотун не пожалела никаких средств, чтобы устроить побег султанского сына.

Султан Мухаммет оказался человеком упорным. На следующий год, собрав достаточно сил, он нанес кара-китаям сокрушительный удар.

* * *

Кучулук прибыл к кара-китаям накануне этих событий.

Если бы он приехал к ним в прежние, благополучные, полные достатка и уверенности в своих силах, времена, вряд ли здесь встретили бы его, нищего бродягу-изгнанника, приветливо. А то могли и прогнать без всяких разговоров, несмотря на благородное происхождение!

Отправляясь на аудиенцию к правителю такого могущественного народа, как кара-китаи, почти единовластно царившего на благодатной земле Семиречья, ставшей центром вселенной, Кучулук достал единственную реликвию, оставшуюся от предков – золотой шлем своего деда Ынанча Билгэ Хана.

Пользуясь тем, что до сих пор все переговоры от имени Кучулука вел старый Кехсэй-Сабарах, и его никто в лицо не знал, перед тем, как отправиться к гур хану, найманский вождь поменялся одеждой с молодым джасабылом. Они были ровесниками, друзьями с детства, и теперь, глядя друг на друга, хохотали от души.

– Теперь я Хан Кучулук! – оглядывал себя джасабыл в ханском наряде.

– Да, но если гур хану найманы были не по душе, то это он тебе велит отрубить голову!

– Зато меня похоронят с ханскими почестями, а тебе всю жизнь придется быть обычным командиром или даже простым воином!

Кехсэй-Сабараху их шутки не нравились.

– Не подобает в игры играть в серьезном деле! – укорял он. – Как бы худом это не обернулось! Мы же прибыли в великую страну за решением своей судьбы.

– Понадеемся на милость Господа Бога нашего Иисуса Христа! – перекрестился ряженый «Кучулук».

– Если сами себя подведем, Бог не спасет! – молвил Кехсэй-Сабарах.

– Чему суждено быть, того не миновать, – не унывал Кучулук-«джасабыл».

Так, смеясь и веселясь, молодые люди и отправились к нарядному сурту гур хана Дюлюкю.

Чуть впереди – «Кучулук» джасабыл, рядом, отстав на полшага, – «джасабыл» Кучулук.

Он и держал перед собой на вытянутых руках дар гур хану – сияющий шлем своего деда.

Суровые, надменные тюсюмэлы, которые в обыденной жизни бровью не поведут без взятки, приподнимались, вставали, сгибали спины и мягчали лицом при виде боевого старинного шлема. Прислужники гур хана с неожиданной резвостью и подобострастием распахивали доселе неприступные двери.

Тем не менее, иноземных гостей продержали перед вратами, ведущими в покои Великого Хана, время, за которое можно сварить баранину. И пока джасабыл «Кучулук» важно прохаживался туда-сюда под чужими взглядами, настоящий Кучулук внимательно наблюдал за поведением тюсюмэлов, которые входили к гур хану, издали начав отбивать поклоны, и выходили, пятясь спиной, и всё кланяясь до земли. Судя по всему, кидани далеко отошли от своих исконных простых, бесхитростных обрядов и близко приняли обычаи и традиции страны западных сартелов.

Сначала тюсюмэлы немного поспорили между собой: вползать ли гостям на коленях, или все же Кучулуку, как преемнику древнего ханского престола большого народа, а значит, избраннику небес, можно войти во весь рост и, склонив голову, опуститься перед гур ханом на колено.

– Сам ничего не спрашивай, – строго предупредил один тюсюмэл переодетого в хана джасабыла.

– Ничего не проси! – грозно добавил другой.

– Ты можешь лишь давать подробный ответ на вопросы гур хана! – учил третий.

– Как только гур хан даст знать, что разговор окончен, тут же оба должны выйти, пятясь назад. И ни в коем случае не поворачивайтесь к нему спиной!

На это «Кучулук-Хан» ничего не ответил, только смотрел угрюмо исподлобья. А вот «джасабыл» вдруг гонористо стал напоминать про знатность и родовитость «своего» хана, но Кехсэй Сабарах незаметным и весьма ощутимым тычком в бок осадил его велеречивый порыв.

Становилось ясно, что старик был прав, но теперь уже ничего нельзя было исправить, и оставалось лишь продолжать легкомысленно затеянную глупость, за которую и впрямь могли отправить на плаху.

* * *

Найманы были оглушены и поражены необыкновенно торжественной обстановкой, какой им не приходилось видать даже в прежние победные времена. Чего тут только ни было!

От золота и драгоценных камней слепило глаза. Стены ярко освещенного сурта казались сотканными из молока. Выстроившиеся по обе стороны от дверей люди в разноцветных одеяниях беспрерывно дули в трубы, издавая протяжный звук разной высоты.

– Ух ты!.. – переодетый ханом джасабыл согнул колени и, чуть присев в оторопи, выдал в себе холопского сына.

Кучулук, подняв над собой старый помятый шлем деда, в столь беспощадном блеске показавшийся жалковатым, шагнул вперед в качестве сопровождающего господского слуги, превозмогая стыд. Вошли внутрь, ступая по разостланной на полу мягкой, пестротканой материи.

Десятки глаз стоящих вдоль стен сурта высших сановников, будто по шаманскому заклятью, впились в шлем, который Ынанча Билгэ Хан надевал в своих победоносных сражениях. Слава давно почившего легендарного героя словно одушевила шлем: подернутое налетом времени, истончившееся местами золото вдруг засияло, а потускневшие, только что казавшиеся омертвевшими драгоценные камни вдруг так брызнули россыпью искрящихся огней, что затмили сверкающие богатства роскошного ханского сурта.

– Ух, ты! – теперь восхитились тюсюмэлы.

– Вот это да! Настоящее, изысканное творение старых великих мастеров!

– О, какой жемчуг, как прекрасен этот алмаз!.. – раздавались восторженные голоса, произносившие совершенно незнакомые Кучулуку слова.

К нему, «джасабылу», удивительно легко и грациозно подскочил человек в длинных черных одеяниях, напоминающих одежду священника, только почему-то увешанный бесчисленными золотыми и серебряными подвесками. Похожий на ворона человек осторожно, кончиками пальцев взял шлем, положил перед гур ханом.

Гур хан взял шлем в руки, долго разглядывал, поглаживая каждый камень. Было заметно, как стали подрагивать кончики его пальцев. Вдруг властительный хан снял с головы венчавшую её корону, как ребенок, сверкнув глазами, примерил боевое убранство. Шлем оказался ему велик, сполз набок, словно надетый на палку.

– Головастый старик был, оказывается! – гур хан восхищенно поцокал языком.

– Этот шлем принадлежал не только Ынанча Билгэ Хану, – будто невзначай, повернул речь в нужное русло мудрый Кехсэй-Сабарах. – Когда-то его надевали в сражениях наши общие предки, киданские цари, когда они владели Великим Китаем. Ынанча Билгэ Хану он достался по наследству, чтобы ныне обрести другого всевластного повелителя.

Шлем перешел в руки сидящей рядом с гур ханом старшей жены. И тотчас вокруг боевого убранства защебетали, восхищенно восклицая, касаясь длинными пальцами, младшие жены и дочери его, все казавшиеся на одно лицо. Гур хан улыбался среди девичьего царства, покачивая головой, словно хотел сказать, мол, все вы хороши, да нет среди вас парня. Неужели у него не было сына?

Вдруг гур хан изменился в лице и посмотрел на гостей тяжелым, испытующим взглядом:

– Ну, рассказывайте. Кто из вас хан, и кто – слуга?

От этих слов Кехсэй-Сабарах чуть сквозь землю не провалился. Беда! Какой позор! Выходит, гур хан сразу разгадал их маскарад!

В то же мгновение Кучулук мужественно шагнул вперед.

– Я – прямой потомок царей Великого Китая, внук Ынанча Билгэ Хана, единственный сын Тайан-Хана, Кучулук-Хан.

Люди загудели, удивленные явлением вошедшего в качестве слуги вождя найманов. Затем наступила напряженная, угрюмая тишина, готовая разразиться громом.

Но, к счастью, вместо ожидаемых громовых раскатов, послышался заливистый смех.

– Забавляетесь, добрый молодец, – разом снял напряжение гур хан. – Я в молодости хорошо знал твоего деда. Несколько раз гостили друг у друга на Курултаях по приглашению. Увидев тебя, я сразу догадался, кто ты. По внешности, по стати ты – вылитый дед. Породу не спрячешь. Для пытливого взора она заметна и в лохмотьях раба, – с подчеркнутой гордостью заявил гур хан, оглядывая свиту.

– Великий гур хан! Прошу, не думайте, что от безделья озорую или так поступил от неуважения к вам, не забавлялся я, наоборот, поостерегся, как человек, находящийся в крайней нужде. Мало ли что могло случиться. Не гневайтесь, плохого не думайте, – просил Кучулук, стараясь сгладить неприятный осадок, оставшийся от выходки, недостойной родовитого наследника.

– Хорошо, – со сталью в голосе произнёс гур хан, как бы показывая, что устал от общения с шутом. С почтением обратился к Кехсэй-Сабараху. – Судя по внешнему виду, ты, старик, за жизнь немало повидал. Чем занимался на своем веку, кому служил, какого призвания?

Кехсэй-Сабарах, шагнув вперед, упал на колено:

– В молодости я на самом деле немало побродил по свету. А призвание у меня одно – с тех пор, как помню себя, – я воевал. Война стала делом моей жизни… моим единственным занятием.

– Имя?

– Кехсэй-Сабарах.

– Да ну! Вон как! – воскликнул радостно гур хан. – Вот ты каков, оказывается, тот самый знаменитый, прославленный Кехсэй-Сабарах.

Повелитель вскочил, приблизился к старику, положил руку ему на плечо.

– Приятно слышать, – вдруг задрожали губы старого воина и навернулись слезы на глаза. – Думал, что проторенные мною тропы давно уже исчезли с лица земли, поросли травой, предано забвению имя мое.

– Мы, народы, оторванные от родных исконных земель, даже во сне не расстаемся с оружием: войной живем, из войны извлекаем средства к существованию, поэтому высоко чтим славных воинов, – гур хан похлопал старика по плечу. – Ну, хорошо! Скажи мне, в чем ваша нужда? Я дам тебе все, что захочешь!

– Все предназначенное мне на этом свете я получил сполна. О чем теперь могу еще просить? – сказал Кехсэй-Сабарах и, указав на своего молодого тойона, продолжил: – Одного прошу: чтобы вы посмотрели милостиво на моего молодого правителя Кучулук-Хана, внимательно его выслушали. Он отпрыск знатного рода, потомок славного племени, хоть и находится сегодня в крайней нужде. О, если бы вы дали ему возможность, помогли крепко встать на ноги, он мог бы стать верной опорой и надежным союзником.

– Хм!.. Ты задал непростую задачу. – Гур хан несколько раз многозначительно кашлянул, испытующе глянул на Кучулука. – Сегодня он пришел ко мне в чужой одежде, хотя шел просить помощи у самого гур хана. А не изменится ли его личина, когда твой молодой тойон Кучулук-Хан получит из моих рук власть над людьми и наберется сил?

– Среди здешних народов бытует древняя пословица, что яблоко падает недалеко от дерева, на котором росло. Точно так же Кучулук, хоть и балуется по молодости лет, подобно молочному жеребенку, но никогда и ни за что не отступит с дороги своих великих предков. Я склоняю перед вами, перед вашим величием свою седую голову, которую не склонял еще ни перед кем, кроме своих ханов, – сказал Кехсэй-Сабарах дрожащим голосом и, опустившись перед гур ханом на правое колено, поклонился ему до земли.

Гур хан вскочил, подхватил старика за подмышки, поднял и растроганно воскликнул:

– Не надо, не надо! Если есть человек, который по-настоящему понимает и ценит твои выдающиеся победы над грозными врагами, добытые для своих ханов, твою великую мощь и громкую славу, которая грозным эхом катилась по Степи, укрепляя основы Ила, то это – я! Мы решим так. Ты, великий воин, не роняй сегодня своего победного имени ради какой-то мелкой просьбы. Пусть будет так, что ты мне не кланялся, а я этого не видел.

– Почему?.. Почему, гур хан?.. Я прошу потому, что пришел крайний случай, нет иного выхода. Что значит эта пустая былая слава, преходящая, словно проплывающие по небу облака? Наши победы, сверкнувшие на мгновение и угасшие, подобно сорвавшейся с неба звезде? Теперь, когда все уже позади, оказываешься перед леденящей душу истиной: в настоящем не имеет значения, кто победил или кто потерпел поражение в минувших смертных боях.

– Нет-нет! Не говори так! Хоть и не по нраву пришлась мне глупая шалость молодого человека, но не могу отказать тебе! Пусть будет по-твоему! Мы признаем Кучулук-Хана как единственного найманского хана и подтверждаем это! Я сказал! Бичиксит! Пиши указ.

Все, кто находился в сурте, упали перед гур ханом на колени.

– А вы… – гур хан повернулся к своим тойонам и сказал тихо совершенно другим, жестким голосом. – А вы посмотрите на этого великого старца. Как он, забыв обо всем, защищал своего хана!? Пусть это послужит наукой для вас. Он даже перед Чингисханом на колени не становился. Более того, когда Величайший, желая видеть его в своих рядах, предложил ему чин и должность, не принял, вернулся к своему неокрепшему еще, слабому, но исконному хану. Вот это и есть верность данному слову, нерушимость произнесенной клятвы! – На какое-то время гур хан замолчал, оглядывая столпившихся вокруг придворных, людей из свиты. – Вас бы так испытать. Как бы себя повели? Я не уверен, – повернулся он к Кехсэй-Сабараху, – чтобы кто-то из них поступил, как ты. И от этого мне очень и очень горько…

В сурте наступила тишина. Тойоны, каждый из которых считал себя большим человеком, не четой какому-то старику-бродяге из угасшего племени, с обидой восприняли эти слова. Но все они молча опустили глаза.

– А что делать с этим слугой, переодевшимся в одежды хана? – гур хан указал в сторону джасабыла, и без того отупевшего от стыда. – Тот, кто проник в мои покои под видом другого человека, может покинуть их только без головы.

Молчавшие до сих пор тюсюмэлы зашептались одобрительно, зашумели, будто обрадовались этому странному объявлению.

Кучулук шагнул вперед.

– Великий гур хан! Если вы признали меня ханом, то мой джасабыл оделся в эти одежды по велению хана. Так что виноват во всем я. Признаю свою ошибку, допущенную не по злому умыслу, а по молодости и глупости. И нижайше прошу, усмирите свой гнев, проявите милость, – теперь Кучулук упал на колено и низко склонил голову. – Я преклоняюсь перед вашим высоким именем и благодарю за великодушие ваше! Пусть я сегодня сирота бесприютный, но даст Господь Бог Христос сил, вдесятеро отплачу за добро ваше!

– Хороший ответ. Первое испытание ты прошел: не оставил друга, пусть он всего лишь твой слуга. Мои люди соорудят для вас стан, достойный твоего ханского звания.

* * *

Вот так за столь короткое время в покоях Великого Хана Кучулук несколько раз попадал из огня да в полымя.

Он возвращался в сурт, куда определили его с товарищами на постой, молча. Хорошо было на душе. Даже чуток слишком. Все-таки получить поддержку самого гур хана, которая означала признание и подтверждение его высокого звания, – это многого стоит! Кучулук думал о том, как он оправдает доверие, будет истово служить, и видел себя на белом коне впереди большого войска. Шедшие следом за ним друзья также за всю дорогу не обронили ни слова, видимо, разделяя его чувства. И лишь когда вошли в сурт, Кучулук с удивлением обнаружил, что у верных его товарищей понурый вид.

Джасабыл снял с себя ханское одеяние, из-за которых чуть не поплатился головой, переоделся в свои привычные боевые доспехи, и только тогда облегченно вздохнул, тотчас упав перед своим ханом на колено:

– Кучулук-Хан, пока жив, буду благодарен тебе за то, что спас меня, заслонив собой!

– Не говори ерунды! – отрезал Кучулук. – Нас осталось так мало, что если не будем беречь друг друга, защищать, а уж тем более, предавать, подставлять друг друга, то все перестанет иметь какой-либо смысл! А не будет нас, перестанет существовать великий народ. А пока мы есть, пока мы вместе – найманы живы, и у них есть будущее!

Кучулук улыбнулся, чуть застыдившись своей слишком возвышенной речи.

– Ладно, – добавил он просто, – иди, лучше поесть добудь. Мы должны есть хорошо.

Джасабыл опрометью бросился исполнять поручение.

Кехсэй-Сабарах, глядя на молодых друзей, щурил благодушно глаза. Однако так ничего и не сказал, оставшись наедине с ханом. Оба сидели неподвижно, глядя в разные стороны, одинаково прислушиваясь к чему-то пронзительно гудящему в душе каждого из них Кучулук-Хан с удивлением обнаружил, что ломит кости и горячо жжет в груди. Немудрено: в свои семнадцать лет он столько отведал горького и сладкого, пережил взлеты и падения, большой чаркой хлебал беды и радости, прошёл-проехал такие расстояния и встретил на пути своем столько народов, что другому человеку вдоволь хватило бы на три жизни! Чудом вырывался из цепких когтей смерти, оказываясь зажатым в кольце врага; не раз обдавала леденящим холодом пролетевшая на волосок от него шальная стрела; грозное острие копья скользило по его виску. Страшно бывало – мурашки бегали по спине! Но такого чувства опасности не было! Там требовались смелость, смекалка, быстрота! А здесь… думать надо и думать. Как говорится, держать ухо востро.

Здесь все решают острый ум и бойкий язык. Высказанная вовремя умная мысль, веский довод, верное слово могут в корне изменить твою судьбу. Странно, но пышная, благодушная придворная жизнь таит в себе особую опасность. И как выматывает она, и как заставляет бояться даже его, который доселе казался себе бесстрашным человеком!

– Да, в трудную переделку попали, – Кучулук покачал головой, обращаясь к Кехсэй-Сабараху. – Не знаю, что было бы с нами, не будь тебя рядом. О, не зря, оказывается, говорят, что громкая слава открывает крепостные ворота! Старик гур хан ценит тебя! Видел и помнит моего деда, потому сразу же узнал меня. Кого я хотел провести! И как только он простил меня! А ведь вы предупреждали, да я, глупец, не внял вашему совету. Теперь, задним числом, и сам не пойму, зачем, из каких соображений я так поступил? Больше никогда не буду перечить вам! Я сказал!

– Ты сказал, я услышал, – Кехсэй-Сабарах усмехнулся горячности мальчишки. – И если ты готов следовать моим советам, не горячись! Не давай обещаний, которые завтра могут помешать тебе. Что значит, никогда не буду перечить тебе? Да, я больше повидал, знаю побольше, но все же я – лишь твой советник. А ты – хан. Ни на миг не забывай, что ты хан. Сегодня у тебя один советник, а завтра – их будут десятки. И у каждого по одному вопросу могут быть разные мнения. Как бы ни доверял мне, что получится, если будешь следовать лишь советам одного человека?

– Хм… Что я тогда должен был сказать? – Кучулук усмехнулся и, подобно маленькому мальчишке, почесал затылок.

– Скажи, что всегда будешь внимательно выслушивать мои советы и взвешивать их. Для меня этого достаточно.

– Но ведь я и так, вроде, почти всегда слушаю тебя, – хан опять почесал затылок.

– Правильно, слушаешь. Но часто, именно «вроде». А на самом деле, если что-то не по тебе, пропускаешь мимо ушей. А вот если что-то по нраву, конечно, слушаешь всем сердцем и принимаешь. Вот и кажется тебе, что слушаешь, считая это за заслугу.

– Что правда, то правда. Признаюсь! – хан засмеялся, совершенно став похожим на провинившегося ребенка. И снова царапнул затылок. – Почему я такой?

Кехсэй-Сабарах грустно вздохнул, глянув на парня. Довольно долго молчал. Несколько раз старик даже набирал воздуху, порывался что-то сказать, но получился лишь вздох.

– Я должен знать причины своего поведения, – помог заговорить ему хан. – Понять свой характер, чтобы управлять им. Понимать ошибки, уметь их признавать, сдерживать чувства. Без этого меня могут называть ханом, но настоящим ханом я не буду.

– Вот это дельные слова! – помутневшие глаза Кехсэй-Сабараха загорелись, лицо посветлело. – К широкому пути приведут лишь мудрые решения. Ну, раз ты сам просишь, сам желаешь услышать… Истину знает лишь Всевышний, лишь высшие силы способны узреть ее! А смертные люди могут судить да предполагать, исходя из жизненного опыта, из того, что от людей слышали да из преданий узнали.

Старик с радостью увидел, как внимательно, совершенно по-новому слушает Кучулук. Прежде молодой хан уже бы нетерпеливо ерзал на месте, улыбался из вежливости и потряхивал головой, мол, все понятно, старик, давай покороче! Его манила степь, где подростковые забавы текли вперемешку с грозными взрослыми делами. Кехсэй-Сабарах даже иногда с опаской подумывал, что да, хорош парень, и ловок, и смел, боец удалой, но сомневался: получится ли из него предводитель и повелитель? Теперь Кучулук восседал на пестрой подстилке, будто сокол перед охотой. Крутой лоб словно нависал над лицом, а в глазах отражалось каждое слово учителя. Как он в эти мгновения был похож на своего отца!

Старый воин спрятал улыбку умиления и продолжил суровую речь.

– Любой человек должен понимать, что его характер и внешность передаются ему от предков, как древесный ствол растет из корней. У глупца, произошедшего от рода никчемного, случайного, и судьба обретает случайный характер, подобно щепке, плывущей по течению. А тот, у кого благородные, знатные предки, прежде, чем совершить тот или иной поступок, может воспользоваться своей родовой памятью, как копилкой, заранее взвешивая все достоинства и недостатки своего характера. Он имеет возможность просчитать, основываясь на опыте предков, возможные ошибки и сделать выводы. Родовитый человек, даже самого пылкого нрава, всегда ведет себя осторожно, руководствуется разумом. Тогда ему удается преодолевать многие преграды, уходить из расставленных недругами ловушек.

– Потому я должен знать не только легенды, воспевающие величие нашего рода, но также всю его подноготную. Только ты один можешь поведать мне всю правду, не искажая ее ни в чем, – сказал Кучулук, вскочил и заметался в маленьком сурте, словно зверь в силках. – Ведь сам я еще не выстроил своей судьбы, и все мои достоинства и недостатки – наследство предков?!

– Истинную правду говоришь, – Кехсэй-Сабарах во все глаза смотрел на своего мальчишку, еще не веря, что хан так быстро уловил суть его слов. – Жизнь человеческая подобна наконечнику длинной стрелы, выпущенной из лука.

– Все зависит оттого, из чего сделан, кем и как был натянут лук, и верно ли заточен и насажен наконечник? Так откуда пошла стрела моего рода и какова она?

– Ты думаешь, что готов выслушать правду, выдержать и понять?

– Выбора не дано. Я должен знать правду о своих предках, какой бы она ни была. Я рожден ханом.

– Это слова настоящего Правителя!

– Давай для ясности рассмотрим то, что произошло сегодня. Сейчас мне самому понятно, что я, в шутку переодев джасабыла Арсыбая в собственные одежды, не считаясь с твоим советом, рисковал не только своей жизнью, но и судьбой нашего народа. Теперь спрашиваю прямо. Только я такой уродился или в отце, в деде тоже были похожие черты?

– Хм… – Кехсэй-Сабарах долго мялся, крякнул и заговорил опять иносказаниями: – Если покопаться в прошлом, то из старого сундука многое можно вытащить…

– Правду! Ты должен рассказать все по правде! Не бойся, что бросишь тень на святые лица моих предков или обидишь меня. Нет здесь никого постороннего. Ты говоришь только мне. А я должен знать это!

– Хорошо-хорошо. Только ты не наседай на меня так. Не горячись. Я уже не молод, надо собраться с мыслями. Думаю, как тебе объяснить….

– Говори прямо, – замер напротив старика Кучулук.

– Теперь я вспоминаю, что и дед, и отец твой на самом деле обладали нравом вспыльчивым, горячим, что вело иногда к опрометчивым поступкам. Очень часто в угоду своему характеру стремились воплотить в жизнь даже случайно влетевшие в голову мысли, а это почти всегда оборачивалось несчастьем.

– А если это были случаи, когда нужно было мгновенное решение, надо было ловить момент?!

– Бывало и такое, бывало. В решительные моменты они вели себя, как герои. Но это не всегда оборачивается крупными победами. В жизни ничего не решается однозначно. Одно дело – уметь принять решение. Это очень важное качество для повелителя. Вот бедного Тогрул-Хана погубила его привычка слишком долго раздумывать, не принимая решения в неотложных вопросах, сомневаться именно в такие моменты.

– Я тоже слышал про это.

– Но это одна сторона. Другое дело – поймать удобный момент. Этот момент в девяти случаях из десяти нужно уметь подготовить! Пусть иные говорят: «Как ему везет!» Но ты о своем везении должен уметь позаботится сам.

– Выходит, медлительность все-таки лучше горячности?

– Выходит, так. Но еще лучше – взвешенность суждений. Не зря есть выражение: золотая середина.

– Значит, только тот, кто ходит по середке, сможет прожить свой век без больших ошибок и упущений? – Кучулук усмехнулся и опять уселся на подстилку, нахохлился, став похожим на хищную птицу. – Но ведь середка, она и есть – середка. Может, это и спокойная долгая жизнь, но – по середке! Без больших, и уж тем более, выдающихся побед и завоеваний!

– Как сказать… Лично я предпочел бы долгую, размеренную жизнь глупой смерти по собственной дури. А сколько на моих глазах сильных племен и родов оказывались истребленными под корень из-за большой горячности и пыла своих предводителей. О, таким орлам укорачивали крылья те, кто с виду казался телком. Но – обладал осторожностью и расчетливостью. Да можно ли вести войско по чужой стране без опаски, без оглядки?! – у Кехсэй-Сабараха от волнения даже задрожал голос, и он невольно перенесся мысленно в прежние, счастливые для найманов времена. – Я делал переходы с войском в сотни мэгэнов!..

Кехсэй-Сабарах вдруг осекся, застыдившись, что позволил себе погордиться.

– Я знаю, мне не раз говорили, – поддержал его ученик, – что ты ни разу не попадал в засады и не оказывался в неожиданных положениях.

– Ладно, что прошлое ворошить, – старику все же было неловко. – Прошло безвозвратно. Как будто ничего и не было.

– Но, по рассказам людей, тебя знавших, воевавших с тобой, выходило, что ты не был таким уж осторожным военачальником?

– Что теперь скрывать, дело давнее, – старик усмехнулся: – Я был хвастуном.

Этого Кучулук никак не ожидал услышать.

– Да ну?! – не поверил он.

– Правда, сынок, правда. Уж я-то знаю, – старик вздохнул. – Когда хан хвалил, а люди возносили хоть малейшую мою удачу, мысли мои парили, язык развязывался. Признание людей окрыляет любого, даже самого посредственного человека. А если я видел, что хан не понимает, не поддерживает меня, делает замечания или ругает, я терял всякую способность думать, падал духом.

– Видимо, это было так. Даже я помню, как огорчились тойоны, когда хан тебя отстранил от руководства войском перед самым сражением с монголами, и ты не стал спорить, – Кучулук заговорил с укором. – Молча и покорно согласился с его решением.

– С решением хана не спорят. Нельзя спорить. Если хан будет менять свои решения, то люди перестанут в него верить.

– Пусть так. Но слишком дорогой ценой заплатил отец и все найманы за это решение. Если б ты настаивал, я уверен, отец понял бы и послушал тебя. Тогда, возможно, не случилось бы столь страшной беды, – Кучулук, во власти вспыхнувшей досады, стукнул себя по колену.

– Задним числом мы все умны. Я сам не раз думал об этом и жалел. Хотя уверен в другом: до той поры при Тайан-Хане найманы не знали поражений, и он решил, что ему нет равных на всем свете. И никто, никакие доводы, никакая сила не заставили бы его изменить свое решение.

– Неужели мой отец Тайан-Хан был так самолюбив, что не стал бы слушать тебя, самого лучшего своего полководца, которому действительно не было равных? – теперь в голосе Кучулука послышались грозные нотки.

– Никогда не имей привычку судить о прошлом с высоты сегодняшнего дня! – поднял голову Кехсэй-Сабарах.

– Высотою сегодняшнего дня ты называешь черные дни, когда мы находимся в крайней нужде, вынуждены просить милостыню у чужих людей, пряча глаза от стыда?! – Кучулук смотрел в упор на своего старого советника.

– И, тем не менее, это так. Высота или ничтожность времени никогда не определяется ни богатством, ни счастьем. Ты на две головы стоишь выше своего отца.

– Каким это образом я, превратившийся в нищего, могу стоять над временами моего отца, прославившего найманов?! – Кучулук пожал плечами, широко раскинув руки. – Я, все войско которого состоит из трех нукеров, тогда как мой отец имел свыше двух сотен мэгэнов?! Все мое богатство вмещается в две сумы, а у отца были табуны, золото, у него было невиданное ханство!

– Ты еще имеешь выжившего из ума советника, нерасторопного, туповатого джасабыла…

– Да ты смеешься надо мной, старик?! – гневно воздел руки Кучулук. – Как смеешь ты потешаться над ханом?!

– Вот теперь я узнаю потомка Тайан-Хана. А ты еще хочешь, чтобы с таким нравом он стал слушать меня, своего подчиненного. Тайан-Хан не стал бы менять своего решения, потому что никто из нас тогда и представить не мог, что монголы, еще недавно маленькое, жалкое племя, могут в считанные годы сделаться сильными и опасными! Никто не мог представить в полной мере то, что сегодня понятно каждому: воинское величие вождя монголов Чингисхана! И это первое, что делает тебя выше твоего отца: наш опыт. А второе… Как ты думаешь, что – второе?

– Ну, говори уж, не тяни душу!

– То, что ты рано познал нужду, лишения.

– Ты полагаешь, это возвышает хана?!

– Ты знаешь, что такое – беда целого народа! А твой отец даже предположить тогда не мог. Тайан-Хан, подражая сарацинским султанам, считал себя «земным отражением Господа Бога», а потому до глубины души, истово верил, что Бог должен вызволить его из любой беды. Он и поплатился за грех гордыни, который не водился за нашими древними предками. Расплата легла и на твои плечи. Теперь дело в тебе: ты встанешь выше на три головы, если сделаешь выводы.

– Выводы я делаю! – с горечью воскликнул Кучулук. – Только, что толку?! Если за мной – никого! Хан – без ханства! Искра, одиноко метнувшаяся в небо из догоревшего костра! Вой сраженного марала, несущийся эхом по горному распадку!

– Не гневи Бога, спасшего тебя. Подумай: зачем Ему было угодно вывести тебя из огня?! И спасти меня, последнего из войска предков, послав с тобою?!

* * *

Кехсэй-Сабараха мучила бессонница. В голове по кругу неслись тревожные мысли о волнениях последних дней. Вспомнилось, как в детстве, разбуженный кем-то среди ночи, он всегда видел деда, сидящего у костра. Тогда ему казалось, что деду просто нравится смотреть на огонь!

Старый воин улыбнулся во тьме. Вздохнул. Сомкнул веки, силясь погрузиться в сон, но из кромешной тьмы выплыло широкое, бородатое, перекошенное гневом лицо Ынанча Билгэ Хана. Кехсэй-Сабараху даже почудилось, что на щеку ему попали брызги слюны грозного правителя.

Дед Кучулука богатырь Ынанча Билгэ Хан по внешнему виду был совсем иным, чем его бледнолицый, жидкобородый сын Тайан-Хан. Они были разными и по характеру, но при этом тот и другой обладали таким нравом, что людям рядом с ними даже дышать становилось трудно. Оба умели подавить волю человека.

Дед умер еще до рождения Кучулука. И отца он видел немного. Но кровь есть кровь: Кучулук с юных лет поразительно похож и на деда, и на отца.

Кехсэй-Сабарах после бесполезных попыток уснуть поднялся и вышел из сурта.

Небо было сплошь затянуто облаками. Больше прежнего придавливало душу. Кехсэй-Сабарах подставил ладонь, пытаясь определить, моросит ли? Но руку овеял странный сухой ветер, которого, казалось бы, не должно быть при таких тучах. И в этом тоже померещился знак: ни дождя, ни просвета. Ни в чем не было ясности!

Кровь кровью, но бедняга Кучулук, еще не созрев умом, попал в столь страшные передряги, встретил столько унижения, что вряд ли на его месте и отец, и дед выстояли бы духом. А парня беды только закалили.

Сейчас старый воин сожалел лишь о том, что он, водивший в бой тумэны, никогда не занимался воспитанием. Это был громадный, самый значительный просчет всех найманов. Монголы в этом преуспели. Кехсэй-Сабарах вспомнил разговор с великим стариком Аргасом, которому Тэмучин доверил обучение десятилетних подростков – отпрысков знатных родов. Когда Кехсэй-Сабарах увидел этих ребят во время состязаний на лучшего мергена – самого меткого стрелка, – то испытал восхищение и оторопь. Казалось, будто под юными лицами, словно под масками, скрыты взрослые мужи. Сильные, умелые, хваткие, расторопные и вместе с тем – степенные, когда надо, спокойные. Счастливые люди, пришедшие править на века!

Старик Аргас старался вникнуть в любые вопросы, говорил с ними на равных, направлял их мысли и стремления в нужное русло, умел развить лучшее в них. Был добр и вместе с тем строг, заботлив и суров.

«Вот бы, – не раз сожалел Кехсэй-Сабарах, – Кучулук попал в такие руки, какой бы из него получился правитель»!

Обучение будущего полководца ли, правителя ли – дело тонкое! Это высокое мастерство не каждому дано. И боевой навык – не всегда здесь пригоден. Нужно что-то в душе иметь, любить воспитанника, и при этом уметь верно оценить любой поступок его. И себе не давать покоя, с себя уметь спрашивать. Так что, неизвестно, кого он, Кехсэй-Сабарах, сейчас больше воспитывал: Кучулука или себя? Постоянно, почти каждый миг он видел себя со стороны, как бы глазами монгола Аргаса: он уж и сам иногда начинал казаться себе Аргасом.

Аргас умел добиваться отличных итогов – ученики на него не обижались, когда он был строг, не ленились и не теряли выправки, когда становился мягок. Но Аргас владел словом, зная, кроме воинского искусства, бесконечное множество преданий и книг. А что бедный Кучулук может получить от него, косноязычного вояки? Ведь, по большому счету, он ничего не знает, и память его мало что сохранила, кроме походов, битв и сражений. Вся жизнь – поход и сражение. А мирное бытие – это парение в пространстве, где нет видимых троп, перевалов или ущелий. Как научить птенца орлиному полету?

Глава пятая

Чао-Линь

«Из главы «Забота о Государстве»:

У-цзы сказал: – Правя государством и управляя армией, надлежит учить общественным нормам, воодушевлять сознанием долга, внушить чувство чести.

Когда у людей есть чувство чести, в большом государстве этого достаточно, чтобы защищаться.

Поэтому и сказано: когда государства Поднебесной воюют, то у тех, кто победит пять раз, случается несчастье; кто победит четыре раза, тот ослабевает; кто победит три раза – тот становится первым среди князей; кто победит два раза – становится ваном; кто победит один раз – становится верховным властителем. Мало таких, кто овладел Поднебесной частыми победами, но много таких, кто от этих побед погибал.

У-цзы, «Трактат о военном искусстве» (IV в. до н. э.). Из книги Н.И. Конрада «Избранные труды» (ХХ в.)

Давно подмечено, что в решительные моменты избранникам судьбы помогают свыше неведомые силы, оставляя в живых там, где, казалось бы, их ждала неминуемая гибель, позволяя одерживать победы, когда все шло к поражению. Небеса словно ведут этих редких людей, вкладывая в их головы и сердца недоступные обычному человеку разум и страсть; или же Божьи избранники сами вырастают духом своим до шири и глубины небес.

И тогда ведомое таким избранником никому не известное слабое племя вдруг сплачивает под своими знаменами прежде соперничавшие или даже кровно враждовавшие друг с другом народы, которых начинает вдохновлять собственное единодушие, и они стремительно распространяются по белу свету, перелицовывая его на новый лад.

А иные племена, будучи многочисленными и некогда дружными, вдруг без видимой причины рассыпаются на сотни групп, хиреют. Так случилось с великим, в течение многих веков безраздельно властвовавшим в пределах досягаемых земель народом хань, при одном имени которого вожди больших стран опускали глаза. Хани распались, близкие и родные по крови люди стали соперниками или даже врагами и, как следствие, сначала оказались покоренными воинственными киданями, а потом – доселе мало заметными и кровожадными джирдженами.

Что же это такое?

А что может быть, кроме воли Божьей? Но как человеку не удивляться и не поражаться этому?

Однако, если перебрать по крупицам хаос былого, вытягивая, как нить из пряжи, череду поступков и событий, то всему находится объяснение, жизнь сплетается в обозримый единый ковер, и в нем открываются недостающих клеточки, в которые словно провалились целые народы и страны.

Полвека назад, после того знаменательного совета Ила, кажется, на следующий год, весной, привели к Алтан-хану плененного вождя одного из вечно враждующих между собой татарских родов Амбагай-хана.

Амбагай-хана захватили в нарушение всех обычаев и неписаных законов, не задумываясь о последствиях: в мирное время прямо на свадьбе его собственной дочери. В дополнение к содеянному бесчинству Алтан-хан велел распять пленника на столбе, и так возить тело повсюду, выставляя, как чучело, напоказ и на поругание.

Может, никто и не понял и не оценил сразу, насколько эти деяния были оскорблением достоинства не только для племени Амбагай-хана, но и для всякого народа, почитающего обычаи предков.

Втоптать в грязь понятия, впитавшиеся в кровь степняков за долгие века, не считаться с ними – удел сброда, не имеющего прочных корней, обреченного на короткую жизнь. А для владыки великой страны – подобное было втройне непростительным.

Как бы то ни было, что могло породить обречение на позор вождя, любимого своим народом, кроме лютой враждебности и жажды мести?

Говорят, Чингисхан, которому вот уже несколько лет нет равных во всей бескрайней степи, близкий кровный родственник Амбагай-хана. Это, наверняка, правда. У тюрков и пришельцев, которые называют себя «монголами», ханами становятся только отпрыски одного древнего рода. Так что не ошибешься, если назовешь всех этих монголов, стремительно носящихся на своих неприхотливых лошадях, людьми, вскормленными на ненависти и чувстве мести, настоявшимися на этих сильных чувствах, как кумыс на закваске.

* * *

На китайские земли во все времена любая беда приходила с севера. Ибо с запада и юга их защищали неприступные горные вершины, а с востока – океан. Не зря же предки выстроили Великую Стену в качестве надежного щита от северных недругов.

Долгое время неукоснительно выполнялся указ: никого не выпускать за пределы Стены! Но постепенно, когда народу при спокойной жизни наплодилось слишком много и не стало хватать провизии, мужчинам разрешили покидать пределы Стены. Потому что знали: стоить выпустить женщин, люди начнут вить семейные гнезда, обосновываться, множиться, появятся поселки и, может быть, города.

Так и произошло, когда во времена джирдженов суровый запрет был смягчен, женщины подались за ворота Стены вместе с мужчинами, и скоро на вольные земельные просторы хлынул целый поток народу. Конечно же, казалось, ничего плохого в осваивании новых площадей, расширении границ имеющихся владений не может быть. Наоборот, страна прирастала пахотными и охотничьими угодьями! И запоздало пришло понимание, что в ограничениях, некогда введенных особым указом, было свое здравое начало.

В запретном указе заключался простой, но мощный залог безопасности страны: закрыл ворота – и живи спокойно. В тесноте, как говорится, да не в обиде! Теперь на севере, по ту сторону Стены, были свои, и при нападении врага их надо было или защитить, или успеть впустить, оставляя добытчикам выращенный ими урожай и живность.

Великая Стена в течение более чем тысячелетия определяла направление жизни всего Китая. И эту зависимость в век, другой – не поломать! За Стеной человек тут же начинал чувствовать себя мишенью для подготовки мэргэна – умелого стрелка. Тем более, что по соседству несло охрану границ монгольское войско. Поэтому те, кто остался за Великой Стеной, кем бы они ни были и как бы ни были вооружены, стали дрожать от страха, когда ворота, по особому разрешению впустив или выпустив путников, вновь наглухо запирали.

Так поступать было нельзя, но Чао-Линь, как ни силился, как ни напрягал мозги в поисках путей спасения своего народа, ничего иного придумать не мог. Ворота захлопнулись, и среди людей по ту сторону Великой стены начались нешуточные волнения. Появились вожаки, призывавшие бросить все нажитое и сообща вернуться восвояси. Казне такой поворот дела был невыгоден: подати с новых земель приносили доход, кормили стражников. Да и что, значит, вернуться? Потеснить кого-то, кто живет по эту сторону Стены, а это повлечет новые волнения! Наконец, какой хозяин может отказаться от освоенных земных владений?

Глава улуса Чао-Линь покашлял, покряхтел, но вдруг застыл от неожиданно мелькнувшей мысли: а что, если ему со всеми улусными тюсюмэлами выехать и на виду у всех поселиться за Стеной?! Неужели и тогда люди не обретут уверенность?

Была одна опасность.

Не заподозрят его ли люди Алтан-хана в сговоре с монголами? В таком случае нужно представить дело так, будто он действует не по своей воле, а согласно распоряжению сверху.

Когда Чао-Линь подошел к Стене, ворота крепости были наглухо закрыты, будто война уже началась. Потребовал начальника поста, но стражник-джирджен не тронулся с места, заявив, что тот занят. И тогда Чао-Линь, несмотря на ночь, отправил своих людей к Алтан-хану.

Через два дня от Алтан-хана пришло письменное распоряжение о немедленном переезде Чао-Линя со всеми тюсюмэлами за Стену. Не мешкая, Чао-Линь с придворными и челядью выехали за ворота.

С появлением Чао-Линя тревога людей, живших за Стеной, действительно, несколько улеглась, население почувствовало себя увереннее, и жизнь до поры до времени вроде вернулась в прежнюю колею.

Монгольские войска при этом мирно стояли неподалеку, на видимом расстоянии, не приближаясь к Стене, далеко не отлучаясь из своего лагеря, не растоптав на обихоженных китайцами землях ни травинки.

Некогда паниковавшие жители постепенно и сами попривыкли к монголам, будто так и надо: стоит в сторонке чужое войско, да и пусть себе стоит.

Дней через десять почти с тремя тумэнами пешего войска в крепость прибыл новый глава охраны – Джен-Джемин. И тут же выгнал бывшего военачальника Сун-Чоя за стены вместе со всем старым гарнизоном.

Что тут началось! Воины, годами томившиеся в крепости, вырвавшись на свободу, по привычке к мздоимству начали грабить и мародерствовать, не зная меры. Потерпевшие бежали жаловаться к правителю.

Чао-Линь попытался объясниться с Сун-Чоем. Но тот, вместо того, чтобы урезонить своих подчиненных, принялся хохотать во все горло:

– Пусть потерпят всего несколько дней свое собственное войско! Ведь мы за них же будем жертвовать своими жизнями!

– Да ты что, друг, не говори так! Ведь вы сами выбрали судьбу воинов. Люди-то в этом не виноваты.

– И мы ни в чем не виноваты! – Сун-Чой будто не замечал, что перед ним сидит ровесник его отца. – Почему же мы должны воевать и умирать ради вас?!

– Я не нанимал вас в качестве войска, так что ты передо мной не заносись! Не забывай, что давал клятву перед Алтан-ханом, что будешь защищать свой народ, свою землю! Хочешь вымести на беззащитных людях злобу на нового командующего, выгнавшего тебя из крепости?

Услышав имя Алтан-хана, Сун-Чой вмиг замолчал. Но, судя по тому, как задрожал выпирающий клинком подбородок, он не смирился, а просто затаил злобу.

* * *

Всю ночь моросил мелкий дождь. Но к утру прояснилось, солнце засветило еще ярче. Поблекшая было от засухи природа опять ожила, заиграла всеми цветами. По влажному воздуху плыли густые ароматы разных трав и деревьев.

Чао-Линь отправился в путь до рассвета, чтобы застать нового главнокомандующего, так что вошел в крепость к пробуждению людей. По влажным каменным ступеням поднялся наверх. Хорошо знакомые узкие каменные коридоры вели в светлую комнату с высокими окнами.

Джен-Джемин оказался совсем молодым человеком, что было неожиданно для военачальника с такой высокой должностью. Вышел навстречу, как ученик, встретил старика поклоном. Это тоже удивило Чао-Линя, но он хорошо понимал, что это дань его возрасту, доброму имени, не запятнанному за многие годы правления этой областью.

После дежурных фраз, подобающих случаю, за чаем повели неспешную беседу.

– Мне очень понравилось, что ты сам выехал за Стену, тем самым успокоил взбудораженных жителей. Потому и велел Сун-Чою выехать из крепости, чтобы стал тебе подмогой. Да и монголы будут вести себя осторожнее рядом с таким войском.

– Монголы ведут себя так тихо, будто нет в той стороне живой души. Никого не трогают, конные же части даже посевы объезжают, чтобы не топтать. А что касается нашего войска, то радости от его защиты не испытываю.

– Почему?

– Едва выйдя из крепости, воины Сун-Чоя тут же начали мародерствовать, грабить собственный народ. Окончательно расшатали и без того неустойчивое положение. Да и уж больно обидно терпеть унижения от собственного войска!

– Выясним! – еле выдавил из себя Джен-Джемин, изменившись в лице. Какое-то время он молчал, отвернувшись к узкому окну. Вновь заговорил уже пылко и яростно: – Ну вот! Другие народы набирают в свои войска самых достойных людей, лучших из лучших. А у нас, наоборот, нарочно отбирают всякие отбросы, жуликов, тех, кто ни к чему не приспособлен. И откуда после этого взяться хорошему войску? Вот где лежит корень наших бед! К доброму, разумному они глухи, им понятен лишь язык кнута!

Чао-Линь в очередной раз поразился смелости высказывания и остроте ума столь юного полководца.

Понимая, сколь опасными могут быть последствия подобных выводов для начальника такого ранга, достигни они ушей командования джирдженов, он тихо произнес:

– Это уже давно удручает меня. Но пусть твои сетования останутся между нами. Вряд ли они понравятся правящей верхушке.

– Пусть! Сейчас идет война. Пришло наше время. Теперь они вынуждены слушать нас, считаться с нами.

С досадой и горечью Джен-Джемин смотрел в пространство, и взгляд его преображался. Похоже, там, вдали, виделось ему иное войско, с иным, разумным строем рядов и гордой статью ратников.

– Война не продлится вечно. Скоро придет ей конец. И опять настанут бесконечно долгие дни торжества всяких доносчиков, интриганов, шептунов. Вот о чем я печалюсь.

– Это еще не скоро. Ты правильно предупреждаешь, как старший. Но разве не станут куцыми и сами мысли, если постоянно говорить с оглядкой, прикусывать язык, так и не сказав вящего слова? – прищурился Джен-Джемин, будто от боли.

– Умный человек пойдет далеко, если только не будет попадаться в разные ловушки, сумеет заранее предугадать и обойти опасные места. Я прожил на свете немало, хорошо это знаю. Напролом идти всегда невыгодно и опасно. Всегда лучше найти обходные пути, если есть такая возможность.

– Благодарю за совет. Вы первый, кто мне говорит открыто обо всем, предостерегая от опасности. А мне нужен хороший советник, который бы честно и прямо указывал на мои ошибки или неудачные ходы.

– Хорошо. Но не покажется ли тебе, что я пытаюсь поучать столь высокое лицо, каким ты являешься, не станешь ли обижаться? – Чао-Линь испытующе посмотрел на молодого человека, похожего на прилежного ученика.

– Буду всегда стараться понять предупреждения старшего, пытающегося меня защитить, уберечь, желающего мне добра, – сказал Джен-Джемин. – Есть еще одна просьба. Хоть и кажется, что у меня много разведчиков и лазутчиков, но утверждать, что знаю истинное положение вещей, трудно. А мне необходимо постоянно знать, в чем сила и слабость врага. Вы не могли бы как можно ближе сойтись с монголами, познакомиться с ними? Потому что такому мудрецу, как Вы, достаточно глянуть краем глаза, услышать краешками ушей, чтобы потом делать глубокие выводы.

– Да… возложил ты на меня тяжелую и опасную задачу… если услышат об этом верховные власти, неизвестно, в чем они заподозрят меня…

– О нучах разговор отдельный. Сейчас мы не должны отвлекаться на страдания по поводу возможных последствий наших поступков, мы должны думать лишь об одном: как вызволить из этой беды наш народ, страну без потерь. А если это неизбежно, то хотя бы уменьшить несчастья.

– В корне будет неправильно ставить задачу выхода без потерь. Потому что на войне нет ничего опаснее, чем недооценивать истинные возможности врага.

– Хотите сказать, что монголы настолько опасны? – Джен-Джемин удивленно посмотрел на старика. – Ведь их в десятки раз меньше нас! У меня достоверные данные.

– Пусть. Немало было случаев, когда многочисленное, но неорганизованное, расшатанное войско терпело поражение от малочисленного, но сплоченного и уверенного в себе войска.

– В любом случае, много – это всегда много… Хотя, я, может, чего-то недопонимаю? Надо разобраться в этом внимательно. – Джен-Джемин молча смотрел на Чао-Линя с задумчивым видом. Потом продолжил: – По правде говоря, я всегда удивлялся монголам: на что рассчитывает эта горстка, наступая на такую могучую страну?

– Не надо делать окончательные выводы. Война всегда имеет какие-то тайные законы, неподвластные человеческому разуму. Не зря ведь во время войны часто происходит что-то непонятное.

– Но почему так?

– Кто знает… Можно только догадываться, что в ход войны, видимо, вмешиваются какие-то невидимые силы, Высшие Божества.

– Хм… – Джен-Джемин был озадачен, но промолчал. Просто посмотрел на старика. – Возможно.

– Так что могу посоветовать лишь одно: перед боем нельзя ни на что полностью полагаться и нужно быть готовым к любому повороту событий, всегда быть начеку.

* * *

Чао-Линь возвращался из крепости воодушевленный, обнадеженный. Казалось, будто все вокруг стало краше. Какой парень! Как хорошо, что есть он – светлый мыслями, наделенный способностью так вольно и свободно, по-настоящему смело рассуждать! Вот тебе, старый ворчун, приунывший, что многолетнее верховенство чужого народа окончательно подавило саму способность думать! Есть люди! И всегда будут! Пусть хоть как гнетут, но подобно тому, как из-под кучи навоза пробивается яркая зелень, ничто не может остановить развитие! Да будет так!

Нужно помочь этому мальчику, чем только возможно, нужно его беречь!

Конные воины из сопровождения, скакавшие впереди, попытались разогнать нагайками толпу, перегородившую дорогу. Подъехав, выяснили, что люди поджидали его, чтобы пожаловаться в очередной раз на воинов Сун-Чоя, сегодня опять угнавших прямо на глазах хозяев несколько голов скота.

Как бы ни гневался про себя Чао-Линь, промолчал, зная, что ничем не сможет помочь. Наверняка, скот уже забит, съеден, не вернуть.

На следующий день из крепости выехала группа высокопоставленных тойонов, около тридцати человек. Выстроили войско Сун-Чоя на поле, вывели из строя около сотни виновных в разбоях за последние дни. Привязали их к столбам, повесили на груди таблички с иероглифом «вор», целый день возили по селениям напоказ, а к вечеру всех казнили. Обезглавили.

* * *

Чао-Линь пригласил к себе купцов из числа сартелов, монголов, уйгуров и других племен, давно уже имевших торговлю здесь, угостил на славу, оказал почести. Расспрашивал о состоянии дел, о том, чем торгуют, сделал заказы на следующий год, перечислив, в чем остро нуждается улус, какой товар будет пользоваться спросом, будто ничего не случилось.

Сразу чувствуется, что купцы прекрасно осведомлены, какие наступают дни. Суровые, уверенные и хитроумные люди, из любой обстановки извлекающие для себя выгоду, умеющие вовремя отойти в сторонку, получив свой куш. Кажется, для настоящего купца не существует таких понятий, как родина, родной народ.

Подобно птицам-падальщикам, их становится особенно много перед грядущими войнами и после них. Но стоит начаться самим сражениям, они словно растворяются, затаившись где-то в ожидании.

Что поделаешь, такова уж купеческая природа.

В любое время без купцов не обойтись, как иначе удовлетворить запросы улуса? Чао-Линь прекрасно понимал это, так как постоянно имел дело с ними.

И на этот раз по изменившимся повадкам и поведению своих гостей, до приторности проявляя к ним любезность, будто находясь рядом с больными, он понял, что купцы полностью уверены в неминуемой и скорой победе монголов. Чао-Линь также старался быть подчеркнуто вежливым и спокойным, скрывая обескураженность и откровенный испуг.

Увы, это была не та обычная азартная игра равных соперников, в которой, выведывая тайны, одерживал победу более искусный! Купцы трезво оценивали положение, избегали откровений, говорили с оглядкой, будто монгольские тойоны находились прямо за их спинами. Если купцы так опасались монголов, значит, те действительно очень сильны, имея крепкое основание быть уверенными в победе над войском, в сотни раз превышающим по численности их собственную рать.

Нужно срочно довести эти сведения до Джен-Джемина.

Глава шестая

В чем корень беды?

«Конфедерация 546 г. до н. э. представляла собой новую попытку спасти китайское общество от опасности перманентой войны, которая не только не ослабла, но и стала всеобщей братоубийственной войной. На сей раз две великие державы, которые в течение восьмидесяти восьми лет сражались за гегемонию, подчинились авторитету Сун – самого старого и наиболее уважаемого из маленьких государств центра. Они были вынуждены отказаться от взаимных претензий и согласиться с коллективным главенством Центральной конфедерации на платформе взаимного равенства. Так мудрая государственная дипломатия действительно обеспечила передышку для уже изрядно подорванных социальных тканей Китая».

Арнольд Джозеф Тойнби(1889–1975)

Теперь Джен-Джемин лично со всеми своими приближенными вышел из крепости, чтобы поближе рассмотреть монгольское войско. Выслушал отчеты наблюдателей, специально расставленных, чтобы следить за каждым шагом монголов, делать сводку донесений, обобщенные итоги которых регулярно отправлялись в столицу. Сун-Чой получил такой нагоняй, что со страху превратился в заику. Так, стуча зубами, дал главнокомандующему слово: завтра же принять срочные меры для поднятия боевой подготовки и морального настроя в войске.

На обратном пути Джен-Джемин заехал к Чао-Линю. В доме, говорят, и стены слышат, поэтому управители окраинного улуса отправились в чистое поле, чтоб поговорить без посторонних ушей.

– Монголы стоят смирно, не похоже, чтобы они собирались немедленно начать сражение. Да и маловато их, кажется. Может, торопимся мы поднимать тревогу по первым донесениям разведчиков? – посмотрел в монгольскую сторону Джен-Джемин.

– Боюсь, не оказалось бы поздно, – туда же поглядывал и Чао-Линь. – Монголы в повседневной жизни кажутся чрезмерно спокойными и даже медлительными. Но они легки на подъем, действуют, словно единый организм. Необыкновенно чутки. Вроде спят глубоким сном, но стоит загрохотать барабанам, как целый тумэн уже стоит строем в полной боевой готовности.

– В самом деле?! – воскликнул Джен-Джемин.

– Я говорю то, о чем точно знаю, и что видел своими глазами, – старик глубоко вздохнул. – В сравнении с ними наши люди могут выглядеть расторопными: суетятся, бегают, но стоит пробить тревогу, будут копошиться полдня, пока их соберешь и построишь.

– А почему так получается? Почему мы расторопны, когда дело касается нас лично, и так медлительны и неповоротливы, когда речь идет об общем деле?

– Когда-то наши предки были необыкновенно сплоченными: шутка ли – сумели построить такую стену! – Чао-Линь повел рукой вдоль Великой Стены, показавшейся в этот миг исполинской. – Потом, это уже на моем веку, нучи из забитых и тупоголовых вдруг стали сметливыми и быстрыми. Не зря же они одолели нас. Развивающийся народ всегда бывает более напористым, сильным.

Джен-Джемин все смотрел на Стену, будто видел ее впервые.

– Да, истинно, такое под силу только Богам! – Он с прищуром коротко глянул на старшего друга. – Значит, ты хочешь сказать, что настало время монголов?

– Но ведь складывается так по всем признакам. – Чао-Линь понизил голос и оглянулся, хоть и было их всего двое в поле. – На мой взгляд, при малом числе, крепко сбитые в стаю, смелые, воинственные, хорошо обученные, монгольские воины смогут победить армию, превосходящую в десятки и, может быть, в сотни раз.

В глубокой задумчивости Чао-Линь вновь посмотрел в сторону монголов.

– Неужели?! Неужели такая горстка монголов сможет одолеть нас? – прошептал Джен-Джемин ошеломленно. – Да не может этого быть, не может быть!

– Смогут ли они одолеть нас, я не знаю. Война – не мое ремесло. Я стал хозяином улуса еще до твоего рождения. Всю жизнь руководил людьми, занимающимися земледелием. Так что, могу и ошибаться. Мне самому очень хотелось бы ошибиться! Но вижу, что монголы очень, чрезвычайно опасны. Меня особенно поражает их нечеловеческая дисциплина. Ну, не может человек с оружием в руках среди чужого народа быть таким смирным, послушным!

– Согласен. Как бы там ни было, мы с тобой условимся ничего друг от друга не скрывать. – Джен-Джемин опять огляделся вокруг. – Чтобы принять верное решение, мне нужна правда, какой бы горькой она ни была. Хорошо?

– Хорошо.

* * *

В тот вечер порадовали купцы. Старик не знал, что бы такое придумать, чтобы, не вызывая подозрений, каждый раз самому не приглашая их, а как бы ненароком выведывать сведения. Он уж им и по дороге «совершенно случайно» встречался, заранее узнав намеченный ими путь, и товары приходил рассматривать, будто приценивался. Но бестию-купца не проведешь! Он товар-то показывает, расхваливает, заодно не теряя надежду, что под сурдинку удастся всучить тебе какой-нибудь завалящий хлам, а сам улыбается, отлично понимая, зачем пожаловал глава улуса. И вдруг купцы явились сами, без приглашения.

И были среди них такие важные персоны, как Игидэй, Сархай, Махмут. Давние знакомые!

– Закрыли ворота Великой Стены, ограничили свободный торговый оборот, мы терпим большие убытки, – заговорил от имени всех купцов Игидэй.

– Мы попытались поговорить со здешним военачальником Сун-Чоем, – поддержал его Сархай, – да ничего не получилось. Он, как это свойственно молодым воинам, к торговым людям относится с небрежением. Даже разговаривать не пожелал!

– Зато сразу затребовал провизию! – добавил Махмут.

– Друзья, чем я-то могу помочь? – стал на купеческий манер хитрить и Чао-Линь. – В спокойное время, – пожалуйста. Это было в моей власти, решить: открывать или закрывать ворота. А теперь, когда, как вы сами видите, существует военная угроза, это – дело военных, – Чао-Линю хотелось, чтобы купцы заговорили про военную обстановку.

– Ты, старый человек, сам прекрасно понимаешь, что ограничение свободной торговли ничего никому хорошего не может принести, – гнул свою линию Игидэй. – Уже сегодня не хватает продуктов, товаров. А завтра – пойдут народные волнения и недовольства.

– Понимаю, понимаю, – вздохнул Чао-Линь. – Так что нам лучше действовать сообща! Я завтра же отправлюсь в крепость вместе с вашими представителями, попробуем переговорить с военачальником. Он человек, действительно, молодой, новый, прибыл всего несколько дней назад, но, на мой взгляд, очень разумный. Обратимся к нему с вашей просьбой

– Спасибо тебе, – поклонился Сархай.

– Будто гора с плеч, – вздохнул Махмут.

– Мы пойдем с радостью! – оживились купцы. Стали собираться к выходу, понимая так, что дело на сегодня кончено.

Но у Чао-Линя были свои планы.

– Благодарить меня пока рано, – сложил он руки на груди, улыбаясь. – А уж раз пришли в кои-то веки, будет не по-китайски, выпроводить гостей, не напоив чаем. А у меня чай особый! Прошу вас в комнату для чайных церемоний, друзья, посидим, поговорим спокойно, не спеша!

Одним чаем не обошлось. Были и пельмени цзунцзы, сложенные из бамбуковых листьев, начиненные рисом, кусочками свинины, солеными каштанами и чесноком: по поверью, цзунцзы ограждали людей от разных напастей. Подали и вино, смешанное с растолченным алым камнем реальгаром, имеющим целительные свойства.

– Китайская земля испокон веков славится развитой торговлей, может, потому Китай и стал так велик, – начал издалека Чао-Линь. – По моему мнению, страна с суровым отношением к купцу становится на путь упадка, а развитие торговли укрепляет устои жизни, дает толчок развитию мысли.

– Это так, – масляно зарделся Сархай. – Но не каждый правитель улуса так глубоко понимает значение торговли в жизни народа и государства. Не каждый бывает так радушен! Спасибо тебе за почет и угощение.

– Мы очень рады и бесконечно благодарны тебе, что ты сразу по-нял нашу нужду и поддержал нас, – кротко склонил голову Игидэй.

– Но не часто удается собраться вот так, – сладко улыбнулся Чао-Линь, поворачивая ход беседы в свою сторону. – Вы, путешественники, ездите по всему миру, многое видите, знаете. А мы, люди оседлые, не двигающиеся с места, подобно лежащему черному камню, врастаем в землю, покрываемся мхом и плесенью, живем в неведении о новостях иного мира. Что там, как? Единственная возможность что-либо узнать, это услышать ваши рассказы о житье-бытье в чужих краях.

– Что-что, а рассказывать-то нам есть о чем! – приосанился один из молодых купцов. – Вот недавно…

– Вы правы, почтеннейший, ездить приходится немало! – не дал ему развить мысль, снизив тон, Махмут. – Пословицу про волка, которого ноги кормят, люди, наверное, придумали про купцов. Чем больше у купца троп, тем шире его возможности.

– И шире возможности торгующих народов…

Чао-Линь, подчеркнуто проявляя внимание, одобрительно кивая, наблюдал за именитыми купцами и удивлялся их спокойствию и выдержке. Можно было подумать, будто гостей вовсе не волнует все растущее напряжение военной обстановки, и причина закрытия ворот для них совершенно не важна, а тревожит лишь благосостояние царей и народов, которое может уменьшиться из-за нарушения отлаженной системы торговли. Ну, не могли они не понимать, что возможные грядущие события, а проще говоря, война, не приведет к гибели одной из сторон. Купцы даже были уверены, знали почти наверняка, какой именно. Если не случится чудо! Поэтому он заговорил напрямую:

– Мы, скрывать не буду, сильно встревожены сосредоточением в этих местах невиданных доселе по численности монгольских войск. Что будет дальше, чем все это обернется? Не зря же монголы стягивают сюда войска, перебрасывая их даже через пустыню Гоби?

– Тревога ваша обоснованна, – купец Сархай еще больше вытянул свою гусиную шею. – Война ничего, кроме беды, никогда не приносит. Везде и всюду войну сопровождают смерть, слезы и голод.

– Но никто разрешения начать войну у нас не спрашивает, – сказал Чао-Линь. – Это всегда как гром с небес или дождь: нужно исходить из обстоятельств. Но во время ливня хорошо тому, кто захватил с собой зонт, или заранее присмотрел дерево, под которым можно спрятаться.

– Вот так всегда! – потряс Сархай кулаком. – Хотим добра, думаем о богатстве, и ведь каждый здесь скажет, что не только для себя: хотим, чтобы все жили в сытости и достатке. А чуть эти воины взялись за мечи, наострили копья и стрелы, помираем от страха, будто мы твари бездумные и бессловесные! Да кто они такие без нас, кто им дал право так с нами обращаться?!

Гневная тирада Сархая не вызвала у друзей никакого отклика. Только Чао-Линь чуть кашлянул в сложенную ладонь.

– Здесь, вблизи Великой стены, на рубеже страны, – заговорил он, скосив глаза куда-то в сторону, – приходится хорошенько подумать, прежде, чем сказать. Вам, иноземным купцам, может казаться, что если кто-то не нуждается в вашем товаре, то не обращает на вас внимания. Не сомневайтесь, что каждое ваше слово берется на учет, как бусинки нанизываются на нить.

Купцы накрепко сомкнули губы, сгорбились, как по команде: стали похожи на сусликов у дороги. Теперь кашлянул Сархай. Распрямился, как селезень перед гусыней.

– Пока жив человек, нельзя запретить ему думать и высказывать свои мысли. Там, где руководствуются запретами, жди беды. На страхе долго людей не удержишь. Страна, где все подданные вслух говорят лесть, а гадости прячут глубже в душу, обречена на гибель. Это истина, в которой я не раз убеждался за долгие годы странствий. Я всю жизнь торгую оружием, хорошо знаю военных. Для них война – главный смысл жизни, средство наживы, возможность добиться чинов и должностей. Если мир длится долго, они начинают вырождаться. Так что расплодишь слишком много военных – они все сделают, но обязательно доведут дело до войны. К тому же, видя, как множится твое войско, соседи тоже начинают спешно вооружаться из предосторожности.

– Ну, что мы-то можем сделать?! Протестовать?! – рассмеялся купец Махмут. – Собака лает – караван идет!

– Пусть! Но собака должна лаять, корова – мычать. А человек должен вслух высказывать свои мысли! – горячился Сархай. – Нельзя жить с камнем на сердце!

– Мы все страшно опасаемся, что начнется война, – попытался перевести разговор на спокойный лад Чао-Линь.

– А тебе-то что особо тревожиться?! – рубанул Сархай. – Пусть военные тревожатся, охрана! Что, у тебя своих забот мало? Твое дело – руководить улусом, растить урожай! Это – твой путь. У нас другой путь – торговля. Если хочешь быть живым и здоровым, оставь войну – военным. Пусть они оспаривают первенство. Тогда и не надо будет за слова свои бояться!

– Но ведь ты только что…

– Да. Я говорил лишь о природе войны, – Сархай все еще не уступал. – А если нет никакой возможности остановить войну, приходится только отойти в сторону…

– Вроде так и получается… – Чао-Линь только и смог, что согласиться обескураженно, не находя, что противопоставить такой логике.

– Война все равно, что стихийное бедствие, пожар или наводнение, в живых остается лишь тот, кто заранее определил, подготовил пути спасения, – спокойно объяснял Махмут. Любо-дорого было смотреть на его могучее сложение: уж такой-то богатырь, наверняка, знал надежный способ спастись от любой беды.

Чао-Линя поразили не слова купцов, известно – язык без костей, а их странное спокойствие. Ведь каждому понятно: если разгорится война, любому человеку сложно будет выжить в обстановке паники и общего смятения. Кому, как не купцам, знать про это. Но почему они так спокойны? Видимо, им ведомо что-то такое, о чем он даже не подозревает. Что именно?

Купцы – такая человеческая разновидность, которой неважно, кто победит, а кто погибнет. Они, подобно питающимся падалью птицам, обозревают все со стороны. Дармовая добыча появится, когда по любую, а еще лучше – сразу по обе стороны Стены, начнется голод.

Для них заботы о войне и мире – пустое дело. Торговать, подсчитывать барыши – вот их интерес!

Известно, что истина – это правда, о которой все много пекутся, но мало кто при этом не гребет, как курица, под себя. А мысль, высказанная искренне, во весь голос, звучит порой нелепо, хуже того – кажется опасной.

– Да и мы часто встреваем во что-нибудь, не понимая сути, – добавил Махмут, мрачно поглаживая густую, окладистую, рыжеватую, с проседью, бороду. – Ничего никому даром не дается, и нам, купцам, чтоб чего-то достичь, всю жизнь приходится трудиться в поте лица, бегать, рыскать, словно зверь, не зная отдыха, по всему миру. А сколько поклонов надо отбить, сколько унижений вынести, чтобы нажить состояние! И всегда существует опасность разом лишиться всего! Поэтому, ради сохранения своего нажитого имущества, приходится, в любом случае, принимать сторону более сильного.

– Все имеет свои русла и берега, – вступил в разговор Игидэй. – Конечно же, лучше не прыгать с головой в омут, а сплавляться по течению, держась берега.

– Если подходить к жизни по учению о мудрости, то, наверное, вы правы, – закивал Чао-Линь. – Вы, купцы, люди свободные, можете выбирать: плыть, сидеть на берегу или вообще уйти в иные земли. А нам, слугам императора, что ни нагрянь, приходится лезть в полымя, подставлять голову, воочию видя и понимая всю опасность положения. Не могу же я уйти, убежать, бросить своих людей на произвол судьбы?!

– Ты можешь скрыться за Стеной.

– Как я могу убежать обратно, если сам добровольно вызвался выехать за пределы Стены, чтобы успокоить жителей вверенного мне улуса? Это была моя воля, мое решение, с которым согласился император. Убегать не стану. Я – глава улуса, обязан сделать все возможное, чтобы не допустить больших жертв и разрушений, попытаться договориться с той и другой враждующей стороной.

– Ха-ха, – не сдержал смеха Махмут. Он посмотрел на Чао-Линя совсем другим, очень мягким и жалостливым взглядом. – Кто во время военной суматохи станет слушать твои слова, даже если они трижды разумны. Никто не посмотрит, глава ты или нет. Махнет мечом, и вопрос решен! Война не навечно, когда-то она кончается. Как после буйной грозы светит солнце, так после войны опять начнется жизнь. Послушай доброго совета: уйди за Стену, и ни во что не вмешивайся, не лезь, будто тебя и нет!

– Нет, – пережив некоторое внутреннее борение, твердо произнес Чао-Линь. – До сих пор я разделял судьбу своих людей, их горести и радости. Люди доверяют мне, как отцу родному. Для них я – наместник императора, его лицо, душа, поступки. Пока они верят мне, они верят в него, верят в Великий Китай, верят, наконец, в разумность всего сущего. И теперь я намерен разделить их участь, как равный им и первый из них. Да и пожил уж я на этом свете, – светло заулыбался Чао-Линь. – По указу Алтан-Хана и велению Будды и Тэнгри буду стоять за свой улус. Что бы ни случилось, буду стоять до конца.

Купцы помолчали. Призадумались. Перед каждым, видимо, нарисовалась жизнь, как выбор: забота о собственной шкуре, право на свое единственное имя, и Божий промысел во все этом?

– Да что вы, друзья?! – с излишним задором воздел руки Сархай. – Китайское войско насчитывает несколько бумтаев! При этом оно находится под защитой Великой Стены! Какую опасность может представлять ему эта горстка нищих бродяг монголов?! Китайское войско раздавит их, как слон полевку. Мокрого места не останется! Монголы просто играют на страх, распуская слухи о своей силе! Им важно дать о себе знать! – сказал Сархай. – Мне доводилось встречаться с Чингисханом. И я скажу, это осторожный человек, он не пойдет на очевидное безрассудство, не станет добровольно класть голову на плаху!

Чао-Линю очень хотелось верить словам Сархая. Но вопрос назревал сам собою:

– Тогда скажи, если монголы не собираются воевать, зачем им понадобился такой долгий и трудный переход через пустыню?

– Говорю же, чтоб напугать, показать силу, чтоб знали об их существовании, считались с ними, – сказал Сархай. – Как долго ваш Алтан-Хан единовластно господствует в степях? К тому же давно уж, наверное, счет своим войскам потерял. Это не может не пугать и не волновать монголов, какими бы они не были отсталыми. Все живые люди! Каждому нужна уверенность в завтрашнем дне.

– Вот это истинные слова! – горько вздохнул старый Чао-Линь. – Именно неуверенность в завтрашнем дне привела монголов к этим грозным стенам. Ибо за многие века, когда отсюда, для них – с Юга, одна за другой шли в степь карательные отряды, когда вопреки установившемуся перемирию был пленен и казнен Амбагай-Хан, монголы крепко усвоили эти жуткие уроки. Вот итог той политики: сегодня она оборачивается войной.

– Да ладно вам, не наше дело рядить да судить, из каких соображений принимают такие решения великие ханы. Не нашего ума это дело! Так что хватить умничать по-пустому, – многозначительно протянул Махмут. – Я просто хочу сказать тебе, Чао-Линь, раз уж просишь совета: не хочешь уходить за Стену, не уходи. Но ни во что не ввязывайся. Мало ли, что ты – наместник китайского императора. Твои люди – это мирные земледельцы, от которых всем польза. Монголы не трогают мирных жителей, не принимающих участия в военных действиях.

– Да как это может быть? – Чао-Линь удивился.

– Это уж точно, – подтвердил Игидэй. – Мы много раз видели воочию, каковы эти монголы. В военное время у них ни один нукер шагу не сделает своевольно, такие уж у них суровые правила, такая жесткая дисциплина.

– О, неужели?! Разве такое возможно?! Ведь война – это завоевание, это такое жестокое испытание для каждого человека. Неужели победивший воин, опоенный вражеской кровью, может подчиняться дисциплине, и не пойти грабить и убивать безоружных?!

– Поэтому монголы и стоят у Великой стены. Степные народы их принимают, и не беспокоят внутренними войнами. Скажу больше, монголы для них, как подарок: они сами не воруют, и другим не дают. А порядок сверху – для простого человека всегда благо. – Махмут вновь рассмеялся. – В войне побеждает тот, у кого больше мужества и уверенности, у кого более крепкие ряды. Ваши люди, видимо, вступают в сражение раз в десяток лет, потому и ударяются в панику, теряют разум, как только возрастает напряжение, и, не приведи Бог, чуть засвистят стрелы. А для монголов война – как для тебя посев или сбор урожая. Обычное дело.

Чао-Линь, наконец, понял, а точнее, сказал себе то, что он боялся произнести даже мысленно: война неизбежна.

Монголы пришли сюда не просто показать свою силу, как утешения ради утверждал Сархай, а воевать.

– Что мы можем знать? – заметив, как задумался правитель, сказал Игидэй, желая смягчить произведенное впечатление. – Чутьё подсказывает всем нам, что войны не миновать, сколько бы ни говорили, ни судачили, какие меры бы ни предпринимали. Это не в нашей власти. Лишь чудо или Всевышний могут отвести удар.

– Горе! Бедная наша прекрасная страна! – стоном вырвалось из груди Чао-Линя. – Как бы там ни было, жили мы мирно, как один народ.

– Да ну! – махнул Сархай. – Разве это жизнь? Дышать боимся, говорим полусловами, поступаем лишь так, как угодно чужому народу. Вам, наверное, и неведома доля, когда народ может жить по своей воле, распоряжаться собой, как ему хочется. Такой великий народ, как кидани, и находится под властью джирдженов!

– Ладно-ладно, язык у тебя больно длинный, как бы ни подкоротили! – урезонил собрата Игидэй. – Только-только пушком начали обрастать, дайте шерсти вырасти!

– Многочисленность – великая сила, стоит китайцам сплотиться – кто сможет против них устоять? – стоял на своем Сархай. – Пусть сегодня они, словно в спячке. Китай проснется, объединится, и не будет ему равных на земле!

– Смотри-ка, предсказатель выискался! – усмехнулся Игидей.

– Говорят: загад – не бывает богат. Мечтать о далеком будущем хорошо в спокойное время. А уж коли мы все открыто признали, что ни сегодня, завтра война, – решил, видимо, подытожить разговор Махмут, – надо подумать, как спасаться: сообща или поодиночке? По какую сторону Стены оставаться? Или, может, пока не поздно, бежать отсюда, куда глаза глядят?!

– А я считаю, – вскочил с места Сархай, – что нам не надо, как утопающему, хвататься за соломинку! Не поможет! А надо как раз наоборот – думать о последствиях! О будущем! О том, как наши сегодняшние дела и поступки отразятся на судьбах наших детей, внуков и правнуков! Вот тогда, наконец-то, мы выйдем из спячки, став единым народом!

– Ты не горячись. Не пускай пыль в глаза. Ты лучше скажи прямо, – все так же спокойно усмехнулся купец Махмут. – Лучше прямо скажи, кто, по-твоему, победит в этой войне? Монголы или джирджены?

– Конечно же, монголы, – отрезал Сархай без тени сомнения.

– И ты хочешь подвести нас, а в большей степени, Чао-Линя, к мысли, что нужно заранее переметнуться, или, скажем мягче, занять сторону победителей?

– Чао-Линю не следует колебаться, бегать в ту или иную сторону. Он должен непоколебимо исправлять обязанности главы улуса, выполнять все, что требуется. Пришла война не мимолетная, не быстрая. А длительная и кровопролитная. Мой совет прост: монголы никогда не трогают тех, кто не оказывает сопротивления. Нужно опасаться только своих, найти способ прожить, не вызывая подозрения. Чао-Линь, никого, кроме своей охраны, в ставку не пускай. А когда придут монголы – открой шире ворота!

– Скажешь тоже! – произнес Махмут невозмутимо. Но потому, как он повел плечами и распрямился, можно было судить, что его бросило в жар. – Как будто тебе известно, чем это может потом обернуться? Ты говори: откуда такая уверенность в победе монголов?

– А почему бы и не сказать, – расположился удобнее Сархай. – Настали такие времена, что пора перестать таиться, осторожничать! Поэтому открыто даю совет такому хорошему человеку, как Чао-Линь: вы без малейших сомнений держитесь монголов прямо с этого дня! Будущее за ними. Если кто и способен спасти вас от такого невиданного гнета чужого народа, то это – они. Если вы не сможете уловить этот момент и не поможете монголам, неизвестно, сколько еще веков придется жить, терпя унижения от джирдженов.

– Хм… – Чао-Линь потерял дар речи от неожиданности, молча смотрел на Сархая во все глаза, наконец, заговорил: – Мы, народ хани, дошли до такой беды из-за собственной спеси, замутился наш разум, слишком много грехов за прошлые голы накопилось. Возомнили себя всемогущими от сытой и вольной жизни, нрав наш загнил, вместо единения избрали путь раздоров, разделили страну на десятки мелких враждующих кусков. Наблюдавшим издалека, наверное, кажется, что малочисленные нучи сумели завоевать великий Китай. На самом же деле, если б мы сами не сдались, кому бы под силу было нас одолеть?

– Истину говоришь! – согласился Сархай. – Если войне суждено начаться, результат ее будет зависеть оттого, на чью сторону станете вы, настоящий китайский народ. Туда и качнутся чаши весов. Монголы или джирджены? Времени на выбор дано немного. Решение нужно принимать незамедлительно!

– Выходит так, – призадумался Чао-Линь. Но он не был бы китайцем, если бы ответил тотчас. Поэтому сказал: – Вопрос сложный.

– Конечно, будет непросто. Во всяком случае, взвесьте все за и против. Можете донести о нашем разговоре джирдженам, и останетесь им слугою. А можете сообщить мне о принятом решении, и будете спокойно продолжать заниматься земледелием со своими людьми. Желательно это сделать в ближайшие дни, – перешел на шепот Сархай.

* * *

Разве уснешь после такого разговора? Всю короткую весеннюю ночь Чао-Линь так и не сомкнул глаз.

Как сильно пахли деревья и травы после ночного дождя! Как разошлись птички, напоминая своим пением многоголосый гомон встревоженной толпы. Где-то далеко и глухо прогремел гром.

Как только зарозовело небо на востоке от лучей восходящего солнца, Чао-Линь разбудил слуг. Велел оседлать лошадей, и, чтобы не привлекать любопытствующих глаз, отправился в крепость один, без сопровождения.

Джен-Джемин немало был удивлен столь ранним визитом старика, его изменившимся лицом.

– Что случилось?

– Нет, пока все благополучно с Божьей помощью, но услышал-узнал такое, что не мог не приехать к вам в тревоге.

– Ну?

– Приехал рассказать о таких вещах, что в мирное время скрыл бы, боясь быть заподозренным в чем угодно, – сказал Чао-Линь, глядя прямо в лицо своему молодому военачальнику.

– Я понимаю, старик. Но будьте уверены, что бы вы ни сказали, об этом не услышит ни одно постороннее ухо. Благодарю за доверие ко мне. В такое опасное время мы должны знать правду, какой бы горькой она ни была.

– Потому и явился сюда в такой спешке. А потом будь, что будет. Если уж на то пошло, свое я на этом свете отжил уже, – сказал Чао-Линь и резко открыл дверь. Убедился, что никого за ней нет. Снова прикрыл. – Купцы уверены, что победа будет за монголами.

Продолжил он свой рассказ по возможности сдержанно, подробно передавая вчерашний разговор с купцами.

Джен-Джемин молча и очень внимательно выслушал старика, прошелся по комнате, постоял у окна. Заговорил с неожиданной улыбкой:

– Что ж, друг! Твои слова подтверждают мои собственные соображения.

– Надо же! А ведь наши правители монголов ни во что не ставят. Смотрят на них, как на бездумных бродяг, на неорганизованную толпу.

– Может, так раньше и было, когда они воевали друг с другом, разбившись на десятки лагерей. А сейчас другое время, другая обстановка. Они сумели не только сами сплотиться, но и собрать вокруг себя немало других народов, обрели мощь.

– Это точно. Только наши джирджены в ус не дуют. У них одна забота: как бы первым добыть легкую победу, как бы опередить другого!

– А разве джирджены когда-нибудь кого-то считали ровней себе? Ничего и никого не хотят слушать, что им ни говори. Уверены, что все знают сами. Не только твое мнение не принимают в расчет, но, более того, любая свежая мысль у них вызывает подозрение, – Джен-Джемин вздохнул горестно. – Я хоть командующий объединенными войсками, это высокая должность, но все равно за моей спиной стоит заместитель-джирджен, контролирующий каждое мое движение. Есть еще и особые войска, которые мне не подчиняются, а действуют только по прямому указанию из центра. Это два отборных войска из нучей и киданей.

– Так трудно командовать.

– Невозможно. В вашем рассказе есть резон. В последние годы монголы стали сильны, как никогда. Купцы народ осторожный, просто так никому не доверятся. Уж они-то люди ушлые, вряд ли могут ошибиться, оценивая, на чьей стороне сила.

Киданьскую кровь выдавал даже внешний вид Джен-Джемина. Высок ростом, крепок и могуч телом. По всему видать, силушкой не обделен. И лицо его с суровыми крупноватыми чертами было озарено таким внутренним светом, который Чао-Линь на своем веку встречал лишь у редких, избранных людей.

– Я в смятении, – признался Чао-Линь, – совсем запутался. По правде говоря, не смогу дать ни одного дельного совета.

– Вы уже дали его, сказав правду. Опыт и молодость, это такие союзники, которые обязательно найдут правильный ответ. Главное, что нас уже двое, – Джен-Джемин положил руку на плечо старику.

– Я… – Чао-Линь задохнулся от подкативших к горлу слез умиления, – прожил жизнь, так и не встретив верного друга, кому бы доверился от всего сердца, с кем можно было бы поговорить откровенно. Угнетенный народ в первую очередь лишается взаимного доверия. А без этого человек не может сблизиться с другим человеком, подружиться по-настоящему.

– Ну, значит, теперь мы будем внимательно наблюдать за обстановкой, – Джен-Джемин постоял молча, не отрывая взгляда от висевших на стене картин с видами ближайших местностей. – Что ни говори, а сразу видно, какой мудрый и дальновидный вождь у монголов. Когда рассматриваешь последовательность его действий, то видишь, какое глубокое содержание имеет каждый шаг Чингисхана. Скажите мне, чего он добился, напав на тангутов?

– Покорил тангутов, завладел их богатствами.

– Это только на первый взгляд. На самом деле, он в два захода сумел угнать лошадей и тягловый скот тангутов, и наших лошадей, наш скот, который содержали они! Теперь мы не можем в имеющиеся сроки нарастить численность лошадей, не способны подготовить нужное количество всадников: наши конные войска парализованы.

– Надо же! А я об этом и не подумал!

– Как вы могли подумать? Ведь у нас никто ничего не знает, все покрыто тайной. И я, понявший его ход с табунами лошадей, вынужден помалкивать, и никого не пытаюсь убедить, что Чингисхан не просто конокрад, как полагают наши правители, а мудрый завоеватель!

– Выходит, сколько бы ни привлекли под знамёна народу, сможем собрать только пешие войска?!

– Да, именно так! А как сражаться пешим строем с людьми, которые всю свою жизнь проводят верхом на лошадях? Их не догонишь и от них не убежишь!

Когда за дверью послышались голоса, Джен-Джемин проводил старика через потайной вход.

– Поскольку мы с тобой оба находимся под неусыпным надзором, лучше нам встречаться впредь так, чтоб никто не видел. Послезавтра загляну к вам под предлогом объезда окрестностей Стены.

* * *

Многие века историки бьются над разгадкой причины падения Китая. Как случилось, что сильный, великий числом и умением народ, столетия единолично властвовавший на своей исконной обжитой, ухоженной и плодородной земле, сначала завоевали кидани, а потом – джирджены. Понятно, что распад такой громадной страны не происходит в одночасье. Беда, как болезнь, вызревала исподволь в течение многих и многих лет. Если внимательнейшим образом перечитать и сопоставить труды ученых и исследователей, многие стороны вопроса начинают проясняться. Но в равной степени, чем зримее становятся возникшие противоречия, тем все больше возникает путаницы и тайн.

Хани развивались уверенно, наступательно и продолжительно, подобно таежной чаще. Окружающие народы рядом с ними напоминали кратковременным цветением полевые травы. А если говорить о киданях и джирдженах, то они вообще были полудикими, не имея ни научных знаний, ни письменности, ни образования, ни традиций, накопленных веками! Этих народов в прошлом почти что не было на исторической сцене. Существовали кочевые племена, никогда на одном месте подолгу не жившие. Все богатство их помещалось в дорожных кибитках! В голову не укладывается: как можно было потерпеть поражение от таких соперников? Но еще сложнее понять: почему Китай, по существу, и не пытался оказать достойного сопротивления?!

Конечно, очень много «неизвестных» оказалось благодаря тому, что народы-завоеватели впоследствии уничтожали неугодные документы, жесточайшим образом преследуя и наказывая тех, кто пытался сохранить и передать знания, правду. Так что с годами стали бояться не то что говорить, но и думать о ней.

Чао-Линь, изучив историю своей страны, понял, что за многие десятки лет до того, как нагрянула беда, в императорской семье начались раздоры, вся родня разделилась на враждующие кланы. Никто уже не способен был думать о судьбе и будущем страны, каждый клан, ради выгоды и обогащения, лишь стремился посадить на великий трон своего ставленника. Со временем были забыты все понятия о морали, остались лишь черная зависть и жажда власти. Каждый стремился подставить возможного соперника еще до того, как тот начал проявлять себя таковым. Оговорить, опорочить стало обыденным делом. Столько светлых голов, горячих сердец было погублено по ложным доносам, брошено в тюрьмы, покалечено. А тайных убийств – не перечесть.

Что хорошего можно было ожидать, если так недостойно, подобно беспородной челяди, вели себя представители лучшего, выдающегося рода, возглавлявшего всю страну? Нравственность пришла в упадок, расшатывая сами устои жизни, складывавшиеся веками. Гниль проникла во все прослойки общества. Народ, прежде всего, духовно захирел.

К тому же, как это всегда бывает, впавший в сумятицу народ стали преследовать то ежегодные наводнения, то засухи, которые обретали характер стихийных бедствий. Из-за непомерного роста налогов даже в самые урожайные годы простые труженики перестали сводить концы с концами, начались голод и мор.

Уныние, равнодушие, неспособность мыслить, принимать решения, брать ответственность на себя стали нормой существования. От безысходности люди потеряли всякий интерес к нравственным ценностям, они с легкостью разбазаривали нажитое предками, ломали, рушили.

Чем иным, если не равнодушием к народной судьбе, к будущему страны могли обернуться такие безоглядность и нежелание дорожить чем-либо, кроме своей шкуры? Размылись, рухнули берега, течение меняло русло.

И где Великому китайскому илу, как государству, было найти силы для противостояния внешнему врагу, за многие века рядом с грозным соседом научившемуся строгим порядкам и жесткому правлению? Вместо необходимого объединения, различные династии, роды и поселения стали использовать неприятеля в борьбе друг с другом.

Наконец, случилось то, что случилось: одна из противоборствующих сторон призвала на помощь джирдженов и раскрыла перед ними ворота неприступной Великой Стены.

Но даже тогда остальные не опомнились, не объединились против вторгнувшегося на их земли врага, а все так же продолжали жить междоусобицами. Когда были истреблены северные жители, южане радовались. Над бедами восточных – смеялись хани западные. И так… пока их всех не поработил или не истребил пришлый народ.

Когда народом овладевает такая чрезмерная вражда и жажда мести, у людей словно затмевается разум. Они перестают понимать, что свой родной человек, с которым ел из одной посуды, пил из одного источника, жил в одной среде, несравненно ближе пришлого, пусть даже предложившего кратковременную выгоду, человека. Обиды можно простить, забыть, а из рабства выбраться очень непросто.

* * *

Чао-Линь мог судить о произошедшем некогда закабалении родной страны по отрывочным сведениям, запечатленным в тщательно отыскиваемых им скрытых письменах, по иносказаниям и легендам, дошедшим до него.

Пусть все эти сотни противоречивых причин естественным образом привели к развалу и упадку его великой страны, процветавшей в течение веков, но мозг, сердце – не мирились, никак не желали признать виноватым свой народ. Как хотелось думать, что причина пришла извне!

Старик в последнее время постоянно вспоминал разговор со своим молодым родственником Элий-Чусаем, ныне ушедшим к монголам.

– Только теперь я понял, в чем лежит корень беды нашего народа хани!

– Тебе все просто! Над этим думали все светлые головы народа хани, все образованные люди, к их числу могу отнести и себя, но не смогли этого понять! А ты, семнадцатилетний юнец, взял и решил задачу! – Чао-Линь не скрывал иронии. – Ну-ка, скажи, а я послушаю, узнаю, наконец, как оказалось, что мы, хани, стали на путь исчезновения?

– Корень лежит в нашей спеси и чрезмерной гордости.

– Вон как, оказывается, все просто. Разве другие народы менее спесивы или менее горделивы?

– Нет, это не я, а вы все упрощаете. А я как раз мыслю глубоко! – Элий-Чусай посмотрел прямо в лицо своему старому дяде. – Наша спесь туманит взгляд, кружит голову, порождает неверное восприятие всей окружающей среды, самой жизни, что, в свою очередь, ведёт к совершению ошибок.

– По твоей логике выходит, что джирдженов давно бы уже на свете не должно быть! Уж спесивее их не найдешь! А они, как мы видим, все более процветают. На второй год после завоевания нашей страны они записали в летописи свою родословную, будто ведущую начало от самого Господа Бога! Они открыто называют себя «Богом избранным народом», вершащим на земле высокое предназначение. А всю многовековую историю великого народа хани – перечеркнули напрочь, изобразив его ничтожным, неразвитым, напрочь лишенным способности мыслить и действовать. Так себе, какой-то ничтожный, многомиллионный народец!

– Сто лет – всего лишь один век, а это в масштабах вселенского времени всего лишь миг, – Элий-Чусай не сдавался. – Вы не думайте, что власть джирдженов вечная, и ей придет конец. Если мы не воспользуемся этим, придут другие. Гордость – великий грех, за который приходится расплачиваться. Как мы кичились своей образованностью, как смотрели на весь мир свысока! Разве этого не было?

– Было, было такое.

– Разве не привыкли мы в итоге этого ко всем непохожим на нас народам относиться с пренебрежением, покупать всех взятками, пытаться навязывать всему миру свою волю?

– Тут уж ты через край хватил. Этот способ привлечения на свою сторону других народов применяет всякий великий народ. Когда однажды я пытался преподнести подарок одному северному купцу, то он закачал головой, сказав на своем языке: «Бэлэх-тусах». Что означало: бэлэх – подарок, приношение, тусах – петля, силки. Запомни это. Обычай дарить подарки, делая человека обязанным тебе, не нами придуман. Пришел к нам из глубины веков, и после нас останется.

– Ну, это совсем другая тема. Вы смотрите в корень. Разве гордость и желание повелевать всем миром, считая все другие народы полуживотными, – не великий грех, не попытка вмешиваться в Божий промысел?

– Скажешь же такое, – Чао-Линь удивился, куда неожиданно повернул разговор парень. Но, не желая выказать удивления, продолжал сидеть, закрыв глаза. – Неожиданная, новая мысль, но каждый народ, считающий себя великим, стремится оказывать влияние на соседние народы. Это тоже древняя традиция.

– Нарочитое пренебрежение другим народом, бессовестное притеснение его ведет к тому, что в течение веков копится ненависть, вражда. Значит, тем самым, мы сами же подпитываем ненависть к себе, к своей стране. А это, в конце концов, неминуемо оборачивается бедой. Это – во-первых.

– А что – во-вторых и в-третьих?

– Во-вторых, такой народ, который подобно нам считает себя самым умным и знающим, перестает отличать друга от врага, добро от зла, следовательно, все его малые и большие пути идут по неправильному направлению. А если спотыкаться на каждом шагу, то рано или поздно упадешь. Так и любая великая страна, шагая в разные стороны, в конце концов, рухнет. И судьбы такой ей не миновать!

– Как древние хунны, великие тюрки, кидани…

– Так! Они тоже не вынесли собственного величия, загордились, захотели поступать со всем миром так, как им вздумается.

– Нет! Мы никогда не стремились единолично владеть миром. Мы даже принимали решение не выходить за рамки Стены, чтобы самих себя ограничить. Не знаю ни одного другого подобного народа.

– Это лишь одна сторона жизни. Неужели вы станете отрицать, как мы гордились, кичились собственной образованностью, своими незыблемыми древними корнями, развитостью, богатством, относились к другим с пренебрежением? Все было. Мы должны все это признать. А вы все тянете в одну сторону, лишь бы меня переспорить.

– Осуждать легко. А разве ты сам тоже не перегибаешь палку в другую сторону?

– Я пытаюсь понять правду, – ответил парень упрямо, отвернувшись к окну. – Это одно – отстаивать свою правоту в простом споре, и совсем другое – попытаться понять истину, не уклоняясь в свою или вашу сторону. Ошибку мы найдем, только докопавшись до истины. Только тогда выйдем на прямую дорогу, сможем спасти свой народ, свою прекрасную страну…

Элий-Чусай отвернулся, пытаясь скрыть навернувшиеся на глаза слезы.

– И скор же ты на решения, парень! – Чао-Линь лишь поцокал языком в смятении. – Ты многого еще не знаешь. А тот, кто не знает, всегда бесстрашен, ему не ведомы сомнения, он упорно продирается вперед. Когда-то давно, пока были молоды и дерзки, мы тоже делали нечто подобное. Но для любого руководства нет худшего врага, чем правда. Так что любой правдолюбец, говорящий правду в лицо, стремящийся к правде, долго не живет.

– Значит, вы хотите сказать, что я лишь по молодости и неопытности своей правды ищу, а потом, когда мне подрубят язык, затаюсь, буду знать, понимать, но помалкивать?

– Нет. Я просто предупреждаю, ибо хочу, чтобы ты жил, – Чао-Линь вздохнул. – Любую высокую вершину переходят по самым удобным и пологим местам, а любую глубокую реку – по броду. Путь правды не только тернист, но и опасен. Любой правящий народ первыми уничтожает людей, отстаивающих истину.

– Не любой, а тот народ, у которого нет будущего, преследует за правду.

– Кто знает, я сомневаюсь, что есть какой-нибудь правящий народ, который бы не опасался правды…

– Есть! Такой народ есть!

– Хм… Кто же они?

– Монголы!..

– Что, монголы?! Как это они единственные оказались такими правдолюбцами? – спросил Чао-Линь нарочно, будучи сам прекрасно осведомлен о монголах.

– Потому что основной политикой, главным мерилом жизни их нового Ила является правда, правдолюбие. Даже врага, говорящего прямую правду, выражающего истинные свои мысли, они превращают в друга, доверяют ему. Больше всего они опасаются лжи, хитрости, лести. Потому что такой человек становится предателем. Лжецов они наказывают сурово.

* * *

В словах Элий-Чусая есть резон. Не только монголы, но любой молодой, начинающий вставать на ноги народ обретает подлинную мощь, только объединившись вокруг добрых, свободолюбивых идей. Сама человеческая природа, его предназначение требуют этого: молодость чиста, непорочна и здорова. Стареющий, дряхлеющий человек, как и народ, становится вместилищем болезней, а если он не воспитал себе наследников, то и пороков.

Действительно, буквально на глазах растет и крепнет здоровое племя с чистыми помыслами и великими устремлениями. Монголы привлекают к себе самых лучших, выдающихся людей всех ближних народов. С каждым годом все крепнет и мужает новый Ил.

Чао-Линь хорошо понимал Элий-Чусая. Но, чем больше он размышлял, понимал, тем больше возникало сомнений, неразрешимых вопросов. Неужели человек с самого начала создан так, что проживет на земле, так и не постигнув до конца дней своих всех тайн? Видимо, так.

Почему народ хани, в течение многих веков никому не дававший поднять глаза долу, вдруг так обессилел, превратился в сонную и вялую людскую массу? Почему так бессловесно терпит невиданные притеснения и унижения? Сколько веков прошло, как он покорно живет под пятой немногочисленного, не имеющего ни прошлого, ни вчерашнего народа, даже до недавних пор без своей письменности?

Нет ответа.

Понять и объяснить это простому смертному не под силу. Каждый представитель угнетенного народа всегда с тайной надеждой встречает любые новые вести, всякие смутные времена. Ждет чего-то хорошего. И сейчас все зорко следят за каждодневно меняющейся обстановкой. При этом не заметно никаких признаков пробуждения Великого Китая. Народ, словно безнадежный больной, смирившийся со своей участью, все так же вял и равнодушен. Готов покорно подставить под розги спину, виноват он, или безвинен. Почему так покорен, кроток? Почему не осмелится распрямиться перед угнетателем, или хотя бы посмотреть прямо в глаза?! Но почему также существует убежденность, что в конце этой дороги горя, когда уже будет виден край, произойдут спасительные перемены?! Нет ответа и выхода не видать!

А теперь ниоткуда вот возникли монголы… Кто они? Спасители или каратели?!

Глава седьмая

В Балагасуне

«То, чего удалось добиться правительству Сунн в 546 г. до н. э., позволило мудрецу, рожденному в следующем поколении в соседнем центральном государстве Лу, обессмертить себя в своем нетленном творчестве. Конфуций посвятил свою жизнь делу спасения китайского общества от самоубийства через наставление его правителей на философский архаический путь. Однако личный опыт Конфуция лишь передает меру оживления, охватившего общество накануне конфедерации 546 г. до н. э. Следует помнить, что Конфуций вошел в историю ярчайшим примером того, что нет пророка в своем отечестве. Мудрец, слава которого пережила не только века, но и тысячелетия, оказался неспособным привлечь к себе внимание хотя бы одного из современных ему правителей. И если потомки оценили по достоинству мудрость рекомендаций Конфуция и попытались применить их для лечения китайских бед, не следует удивляться, что поколение, которое отказалось принять эти целебные средства, ввергло себя в катастрофу еще более серьезную, чем поражение, подкосившее его отцов».

Арнольд Джозеф Тойнби(1889–1975)

Кара-китайского гур хана Дюлюкю объяла тревога: в последней битве с султаном Хорезма Мухамметом силы оказались равны. А ведь испокон веков в обозримом мире не рождались богатыри, которые могли бы одолеть кара-китаев.

Мухаммет, прославленный упорством своим, почуял: да, поначалу враг теснил и теснил его воинов, однако же вот они уравниваются друг с другом, две чаши на весах успеха, и вот он копит и копит свежие силы, и вот он, Мухаммет, предпринимает один натиск за другим, не ведая устали. И получается, что одна сторона все время растет и крепнет, а другая – слабеет на глазах.

Старый гур хан лишился покоя и сна. Неужели в прошлое канет время его безграничной власти, подкрепленное бесспорным превосходством? Что ему делать, как ему надобно поступить?

Не раз на большие и малые советы созывали лучших ученых, мудрецов, военачальников и верховных жрецов-тюсюмэлов, но ни единый из них ничего дельного не высказал. Будто створожились их мозги, стали столь бесплодны, что мыслить уже не могут. И открылось, что ум их – короток, узок их взор на мир, и не дано им видеть дальше собственного носа… Им бы понять, какая лютая беда грозит их благоденствию и самой жизни, им бы объединить силы, думы собрать воедино, чтобы совместно найти наилучший выход из тупика, найти новые, дальновидные способы ведения войны, – так нет же! – они непрестанно соперничают один с другим да козни строят…

Так что эти несчетные долгие совещания не только не принесли добра, не привели к цели – они лишь усугубили внутренние раздоры, стали полем сведения взаимных счетов. Каждый только и норовил побольней укусить давнего соперника, подстроить ему какую-либо каверзу, на чем-нибудь подловить его. Они были взбудоражены, раздражены, снедаемы старыми обидами.

Вот, оказывается, как скудеет и хиреет мысль, как мельчают думы, когда падают нравственные устои людей… Потому-то на этих многодневных советах и не прозвучала ни одна толковая мысль, за которую можно было бы ухватиться. Все бесконечно пережевывали давно известное, перемалывали бесполезное. Зато разбередили множество полузаживших ран и полузабытых свар.

Гур хан впал в печаль и в кручину.

Вдобавок ко всему, жизнь его клонилась к закату, и с каждым новым днем он все сильнее чувствовал, как тают его силы, и главное: нет у него сына, которому он мог бы передать свой ханский титул. И это тоже усугубляло тяжесть его положения. Скорее всего, именно поэтому стало меняться отношение высших подданных гур хана к нему – «стареющему», дряхлеющему под грузом павших на него бед, словно под тяжестью больших снегов, рухнувших на его голову. О, если б рядом с ним сидел молодой и сильный сын – какую он обрел бы в нем опору! Но не дал Всевышний такого счастья гур хану…

А вот сыновья султана Мухаммета, который моложе его лет на двадцать, выросли и стали владыками разных стран. И уже гремит повсюду имя его младшего отпрыска, успевшего снискать славу искусного воителя. Недавно же весть пришла о деяниях Джучи, старшего сына Чингисхана: он без единого боя, лишь силой ума смог убедить доселе вольные и жившие сами по себе народы пойти под его руку, сумел присоединить к своим владениям около десяти племен на севере. А четверо других его сыновей, встав во главе четырех воинств, покоряют сейчас Китай. А ведь Джэсэгэй-Батыр тоже приходился ему ровесником. Умер почти полвека назад, а каких сыновей оставил!

Вот оно, истинное счастье! Да что толку завидовать издали…

Три дочери есть у гур хана. Две старшие – замужние. Когда-то мечтал он: будущие крепкие зятья станут ему опорой. Но и эти надежды не сбылись. Оба зятя оказались столь же робкими, сколь и глуповатыми: самое малое дело нельзя им доверить. Последняя надежда на младшую дочь: подыскать бы ей мужа сильного да верного. Но сколько ни старался гур хан – не углядел такого…

Не зря говорят: у потерявшего – сто грехов. Вот гур хан и продолжает приглядываться к молодым людям в надежде обрести достойного зятя. И сразу же взор его пал на нищего, но высокородного наследника главы рода найманов… Но настораживает гур хана его чрезмерная прыть, его тяга к проказам и откровенная наглость в глазах… Уж больно прыток да скор!..

К тому же – слишком юн пока… может быть, кровь молодая в нем кипит-играет, плещет через край юным озорством? Может, остепенится он с годами, и откроется его глубинный, настоящий нрав? Вкусит власти, которую дают чин и должность, почует, как сладко повелевать людьми – вот и проявится его истинная натура… Эх, если б не эти нынешние бедствия, если б не попали кара-китаи в столь опасное положение, сыскал бы гур хан возможность испытать его, подыскал бы ключ к нему!

Но надо присмотреться…

* * *

Гур хан повелел своим людям отправиться к Иртышу и прознать, каково сегодня живется найманам и какими тропами ходят они, да возвращаться как можно скорее.

И в очередной раз гур хан созвал на совет всех высших воителей своих, и выплеснул он свое недовольство на них: с каждым днем положение становится все опасней, и воинство – словно стареет и силы его иссякают, и вот-вот наступит час, когда враги, прежде и глаз своих поднять не смевшие, поймут, что силы их уже равны. И спросил гур хан собравшихся, что думают они об этом, чем объяснить могут такую беду. Почему среди воинов все меньше порядка и послушания, хотя денег из казны идет на них все больше?

И тут же, как всегда, тойоны-военачальники принялись жаловаться на разные нехватки, вновь стали сваливать неудачи на других: начальник легкой конницы винил начальника конницы тяжеловооруженной, тот – предводителя пеших войск, и так далее… Каждый, встав, твердил одно и то же – что говорил и в прошлый раз, и в позапрошлый. Каждый считал: виноват кто-то другой, но не он. О, никчемные людишки! Но кто же их возвысил, кто дал им их высокие чины и должности? Разве не сам гур хан? Конечно, сам… Он винил себя. Надо же было подобрать столько бездарей. И где были прежде его глаза и чутье?!

Наконец гур хан велел позвать на совет Кучулука, с самого начала его ожидавшего у шатра.

Всем своим видом Кучулук сразу же дал понять, что ему не по нраву стоять перед многочисленными тойонами. Гур хан, с живым интересом смотревший на него, усмехнулся про себя: ишь ты, с малых лет норов выказывает… Дай такому остепениться да надели властью – суровый, беспощадный будет вождь. Ничего, пусть пока потерпит, спрячет до времени свой норов в рукав…

– Мудрый человек умеет извлекать пользу не только из побед, но даже из горьких поражений, – заговорил, наконец, гур хан, оглядев тойонов, с любопытством взиравших на юнца. – Вот была битва у горы Нахы – о ней до нас с опозданием дошли лишь отрывочные вести, а нам сейчас важно услышать правду от тебя, ибо ты участвовал в той битве.

– Да я ведь тогда был всего лишь одиннадцатилетним мальчишкой, хоть и величали меня предводителем всего воинства, – начал свой рассказ Кучулук. Было заметно, что ему не по душе вспоминать о былом унижении. – От моего имени повелевали военачальники. Так что вряд ли я могу знать все в точности, как оно было на самом деле.

– Случилось непредвиденное, от которого никто не застрахован. По всем раскладам вы – найманы – намного превосходили противника. Вы запросто разделались бы с монголами, – гур хан с отвращением поморщился и отвернулся.

– Может быть… Никто не знает, как бы все могло повернуться, – в голосе Кучулука явственно слышалось раздражение. Не по сердцу ему пришлось то унижение, которому он подвергся в этом разговоре. – Задним числом все можно истолковать, как хочется…

– Кто не способен грамотно продумать прошлое, отделить в нем верное от неверного, тот и всегда спотыкаться будет!

– Истину говоришь, о гур хан… – Кучулук склонил голову в поклоне, усилием воли подавив в себе распиравший его изнутри гнев; так подсказал ему вести себя старый советник.

– Вот это уже лучше… – гур хан повернулся к тойонам. – Ну, что, слышали, до чего доводит пренебрежение к силе врага и преувеличивание своих сил, куда ведут кичливость и гордыня? Теперь – поразмыслите… Но не с высокомерием, а оно, знаю, кое-кому из вас не чуждо.

– Вряд ли усилит нас и чрезмерное осторожничанье, и ни к чему нам усложнять то, что просто, – заметил средних лет тойон с лицом, сплошь поросшим седеющей бородой. – Не прибавит ли это нам неуверенности? Полагаю, ратному человеку умничанье не надобно.

– Да разве тут есть такие – чрезмерно осторожные или умствующие? – гур хан обвел всех вокруг ехидным взором. – Неужели такой человек тут найдется? Я что-то его не вижу…

– Правильно говорит гур хан! Это мы, ничтожные, все понимаем превратно! – тут же выскочил высокий, высохший старец преклонных лет: видимо, то был давний соперник первого тойона. Но тот не смолчал и тут же дал отпор. И – слово за слово! – опять разгулялась бесконечная словесная перепалка с перечислением давних и недавних, мелких и крупных ошибок, промахов; взаимные обвинения, которые стороннему человеку могли бы показаться ничтожными, опять заполонили пространство сурта-шатра. Такие схватки на советах уже стали привычными, никто уже в них и не вслушивался, кое-кто из сидевших тихо переговаривались меж собой. Но находились и такие, что подзуживали да подзадоривали спорщиков, каждый из которых время от времени находил «весомые доказательства»: «Гур хан знает!», «Так говорил гур хан», «Сам гур хан был тому свидетелем», либо – «Мы с гур ханом так решили», «Гур хану это не понравилось».

…Меж тем Кучулук отметил, что большинство тойонов – ровесники самого гур хана. Тех, что помоложе, было меньше пальцев одной руки. А молодых, тем более ровесников его, Кучулука, вообще не было.

– Ну, ладно… – спустя некоторое время заговорил гур хан, оборвав этот вялый, пустопорожний спор и возвращая обсуждение в прежнее русло. – Еще раз спрашиваю вас: есть ли у нас привычка в мыслях чрезмерно уничижать врага и за счет этого преувеличивать свои силы?

– Хм…

– Да, как сказать…

– Вроде бы и есть…

– Истинно есть, гур хан! Немало здесь таких, кто все время своими победами хвастается, а про неудачи и поражения не помнит.

Опять было началась словесная перепалка. Но на сей раз гур хан резко прервал ее, пока она не разгорелась:

– Спорить об этом нет смысла, только лжец да слепец или полный дурак может отрицать очевидное!..

Только что галдевшие тойоны вмиг смолкли: слышно стало даже, как мухи жужжат… Тихий голос гур хана обрел твердость:

– Этот открытый и честный разговор надобно мне было завести лет десять назад, ну, хотя бы пять. Это моя вина… Я сам виновен в этом… В том, что кичась своими победами над пешими и плохо обученными воинами якобы глупых врагов, мы стали считать себя непобедимыми… Я одерживал победы над султаном Тэкисом везде и всюду, и в степи, и в горах, брал все его крепости – и полагал, что это суть плоды моей ратной исключительности. А на деле все причины коренились в слабости его войск, в том, что у него было мало хорошей конницы. Почему я так решил? Как только Тэкис женился на Турхан-хотун – дочери кипчакского хана, почитавшегося всеми тюркскими племенами, сразу же у него и конницы прибавилось, и все его воинство окрепло. И окончательно доказал нам это сын Тэкиса – Мухаммет. Вы сами видите: он крепнет, зреет, он становится искуснее от битвы к битве. Да, сейчас наши силы равны, но это равновесие держится на конском волоске… Так – сегодня! Но кто из вас может сказать, что станется завтра?

Гур хан свирепо глянул на тойонов, не смевших глаз поднять.

– Почему я сам должен был додуматься до этого? А где же были вы – дальновидные советники, мыслители? Самое обидное – поздно… Почему никто из вас не предупредил меня об этом лет хотя бы пять тому назад?! Нет, вам было не до того, вы погрязли во взаимном соперничестве, вы исходили желчью зависти!..

Вновь недолго в шатре-сурте нависла звенящая тишина.

– Ну что? Нечего сказать? Тяжко правду-то слушать? – после бесполезного ожидания гур хан вновь оглядел ряды своих тойонов, но все они сидели, опустив глаза, втянув головы в плечи и даже затаив дыхание.

– Что ж, если так, через три дня я снова созову вас на совет. Но вы должны будете явиться ко мне с дельными и полезными предложениями и мыслями. Почему, отчего и где мы растеряли наши силы? Что нам стало помехой? Каким путем нам должно укреплять наши войска? Обдумайте это и приходите с ответами. А теперь – расходитесь…

Тойоны, явно обрадовавшись, ринулись к выходу. Кучулук тоже собрался идти вслед за ними, но кто-то взял его за рукав и удержал.

Гур хан, ни слова не говоря, широким жестом указал на подушку рядом с собой. Не поняв этот жест, Кучулук подошел и опустился на одно колено. Гур хан нахмурился:

– Ты что, дружок?! Ты ведешь себя не так, как подобает человеку, носящему титул хана!

Кучулук все еще не понимал, чего от него хочет усмехающийся гур хан.

– Ты ведь не слуга и не тойон даже, чтоб на колени предо мной становиться. Хоть твое нынешнее положение и не назовешь завидным, все же ты – хан! Не забывай об этом, иначе забудут это и все другие, и кто же тогда будет относиться к тебе, как к владыке?

Наконец, опомнившись, Кучулук вскочил:

– Я… Ни на миг единый не забываю, кто я есть. Но этим я, как молодой человек, хотел подчеркнуть свое преклонение перед старшим, всеми почитаемым человеком, который, вдобавок, знал и отца, и деда моих…

– Ладно, сынок, садись… – гур хан еще раз указал ему на подушку, приглашая сесть. – Не надо тратить слова на пустяки. Сначала сядь-ка напротив меня, как равный перед равным, и мы поговорим с тобой именно на равных… Как два хана! Один – дряхлеющий, другой – еще в силу не вошедший…

Кучулук не знал, что делать и как ему себя вести. Озадаченно, как мальчишка, с опозданием осознавший свой промах, он почесал затылок и уселся перед гур ханом. Но, верный своему обыкновению не уступать и не идти на попятный, он сказал в свое оправдание:

– Вся беда в том, что меня еще никто не сажал на ханское место, как положено по закону и обычаям, никто не почитал меня как хана.

– Мне это ведомо. Но разве есть кто-то, оспаривающий престол?

– Нет. Я единственный сын Тайан-хана.

– Ну и все. Разве мало того, что ханом найманов признал тебя я, гур хан Кара-Китайского Ила?

– Немало. Для меня это немыслимо много означает. Ведь меня не признали даже те, кто погибал со мною рядом – вожди племен-изгнанников. А Тохто-Бэки вот до чего договорился: «Даже я, властелин Великих мэркитов, не величаю себя ханом. Так разве я могу признать твою ханскую власть над собою?!»

– Бедный мой мальчик… Сколько же тебе пришлось перенести испытаний в столь юном возрасте… Не давай отравить себе плоть и душу ядовитым словам тех, кто сгинул без возврата, кто проклят судьбой и лишен будущего: отбрось, оттолкни от себя, стряхни с себя эти слова. Договорились?!

– Конечно! – растроганный Кучулук опустил голову, чтобы гур хан не увидал его повлажневших глаз.

– Я не случайно остался с тобой один на один: ничей посторонний глаз не смог увидеть твою оплошность и промашку. Так что ты здесь на колено не становился, а я этого не видел. Я сказал!

– Да будет так! Вы сказали! Я услышал!

– Вот и ладно. И чтоб отныне ты никогда и ни перед кем не преклонял колени! Так?

– Так! Никогда и ни перед кем не преклоню колен!

Гур хан удовлетворенно хмыкнул и потер ладони. Потом он щелкнул пальцами: тут же из-за струившейся волнами ширмы резво выбежал десяток слуг – они внесли низкий, лишь с пядь высотой, китайский столик, чья столешница отливала таким зеркальным глянцем, что в нее можно было смотреться. Вмиг они уставили стол роскошными яствами, налили вина в золотые сосуды.

– Теперь давай-ка мы с тобой, два хана, выпьем этот благословенный нектар богов за нашу встречу! – гур хан поднял сосуд с вином.

– Давайте…

И Кучулук, отведав вина, продолжил:

– Я и впрямь прибыл сюда, грудью растолкав препятствия, познав нужду и оскорбления. Многие найманы, убежавшие от Чингисхана после Иртышского разгрома и резни, рассыпались малыми горстками, попрятались по горам и лесам. Их невозможно собрать воедино. Как поверят мне выжившие, чудом спасшиеся в той ужасной резне?.. И будут правы! Кто станет еще раз жертвовать своей жизнью, доверившись хану-бродяге, у которого лишь один слуга сбоку, да другой за спиной? – Кучулук смолк, не зная, как выразить просьбу, с которой он прибыл в ставку гур хана.

– Верно мыслишь, – заметил гур хан, и добавил, словно бы знал заранее, что ему скажет собеседник. – Значит, ты прибыл, чтобы просить у меня поддержки, попросту говоря – воинов?

– Если б… если бы вы одолжили мне один… а еще лучше два сюна на месяц… или на два…

– Не трать слов попусту!

– Я… Я же не надолго прошу, лишь на время… Как только соберу свое племя, верну всех до единого нукера!

– Не мели пустое! – гур хан повторил жестче. – Неужели ты всерьез надеешься всего за месяц-другой собрать весь свой народ воедино, в качестве залога своей безопасности используя лишь два сюна? Да каким же отчаявшимся безумцем надо быть, чтобы за столь краткий срок решиться вновь стать подданным хана, у которого всего каких-то несколько сотен воинов?

– А что же мне остается? У меня ведь сейчас и того нет… – воспрявший было духом Кучулук словно ухнул в ледяную воду обманутых надежд.

– Сделаем так… Тебе я одолжу два мэгэна конницы с полным вооруженным сроком на год. Еще дам пять верблюдов, навьюченных золотом, серебром и всякими товарами для торгов и прочей необходимости.

– Как?! – Кучулук даже вскочил, не веря своим ушам. – Мне – столько?!

– Сядь, – гур хан вновь усадил парня и продолжил разговор. – Договор такой… Через год в это же время ты возвращаешь обратно всех нукеров и лошадей, всех до единого. Что же до прочего – через два года, если добудешь себе большие богатства… Идет?

– Конечно! Через два года вдесятеро больше верну!

– Не надо… Десятикратное оставишь себе. Я пока еще не беден… – гур хан прервал молодого собеседника и, помолчав, добавил:

– Все богатства этого мира даются нам лишь на время, а потом они переходят к более сильным и удачливым. А вот добро душевное меж людьми – оно цены не имеет. Верю, что ты, молодой хан, в дни своего грядущего торжества отплатишь добром за добро, не скупясь, дряхлому хану, что некогда помог тебе…

– Я готов поклясться!

– Не надо никаких клятв. Истинная, ненарочитая благодарность сильнее любой клятвы, – грустно молвил гур хан. – Оправдаешь мои надежды – и хорошо, а если нет – что поделаешь? Не все мечты в срединном мире сбываются, не все, что загадано, становится явью…

Глава восьмая

Судьба неугомонного народа

«Первое – Путь, второе – Небо, третье – Земля, четвертое – Полководец, пятое – Закон.

Путь – это когда достигают того, что мысли народа одинаковы с мыслями правителя, когда народ готов вместе с ним гореть, готов вместе с ним жить, когда он не знает ни страха, ни сомнений.

Небо – это свет и мрак, холод и жар; это – порядок времени.

Земля – это далекое и близкое, неровное и ровное, широкое и узкое, смерть и жизнь.

Полководец – это ум, беспристрастность, гуманность, мужество, строгость.

Закон – это воинский строй, командование и снабжение».

Н.И.Конрад, «Избранные труды» (XX век)

Вот уже дней десять прошло с тех пор, как отец двух великих тойонов Ила, Джэлмэ и Сюбетея, старик Джаргытай прибыл сюда по весьма срочному повелению хана: разузнать всё возможное про эти самые орудия ханьцев, дышащие огнем и вызывающие смертоносные взрывы, но ничего путного так и не выяснил. Да и что узнаешь, глядя издалека? Вот если бы занять Стену да пощупать все эти орудия собственными руками, тогда, может, и поймешь что-нибудь, – да и то с помощью пленных знатоков, воинов при этих самых орудиях… А пока приходится признать, что это чудо создано теми, чей разум ушел куда-то вперед и овладел тем, что нам сегодня пока недоступно. И в этом – правда, и с этим надо считаться, с нее то и начнем постигать.

– Человек может и должен постигать то, что создано человеком же, – говорит хан и требует овладевать этими знаниями и умениями, применять их в деле.

Но особенно трудна эта задача для того, кто понимает всю сложность ее. Сложная техника капризна, и стоит чуть-чуть ошибиться, как она перестает подчиняться, работать…

Старик Джаргытай призадумался.

Болит поясница, ноют суставы, жизнь ведь не маслом была смазана, все-то сознательные свои годы с железом он тягался, железо приручал, и разве это может привести к другому итогу? К тому же нет ни времени, ни возможности остановиться, заняться своими болячками, подлечиться, утихомирить боль примочками да растираниями, как делает это любой старик-простолюдин. Круглый год заботы одолевают, задания одно другого сложней… Особенно после нелегкой победы над тангутами, когда все дни и бессонные, беспокойные ночи проходят в поисках путей и способов захвата укреплений-крепостей врага. И так продолжается уже давно.

А как без многочисленных человеческих потерь разгромить войско, укрывшееся за крепкими каменными стенами?

Разве что в результате долгой осады, дождавшись, пока у них не кончатся все запасы еды и воды, но это изнурительно и для самих осаждающих. Столько времени, подчас полгода-год сидеть без движения под стенами, как пригвожденный – нет, для всадников-степняков это тяжко…

А чужая страна неприветлива. Небо постоянно затянуто тучами, время от времени поливает дождем. Жара эта невыносимая. К тому же такой густой аромат от растительности, что голова идет кругом. Душно и тошно – невмоготу… Хотя воспринимаем всё так, скорее всего, из-за непривычки. Те, на Стене, тоже вряд ли стали бы восхищаться нашими пустыми просторами, насквозь продуваемыми ветрами. Что ни говори, а родное всегда лучше…

И когда только настанет спокойная пора, чтобы можно было жить у себя на родине, на своей земле свободно, ничего не опасаясь, довольствуясь тем, что есть? Дожить бы до таких времен, хоть немного, пусть несколько лет, а пожить такой жизнью…

Но пока над тобой нависают вооруженные до зубов великие страны, спокойной жизни не будет. Так что избрание наступательного пути пусть и нелегко далось, и многими жертвами оплачивается, но зато потом, если всё получится, мы сможем решить вопрос своего долгого спокойного будущего. Это всем вроде бы и не трудно понять, но все равно тяжело принять. Много и таких, кто не хочет понимать цену этих жертв, глухим ропотом выражает свое недовольство.

Перед войском Сюбетея высится главное укрепление Великой Стены, сооружение из нагроможденных друг на друга шести-семи крепостных этажей.

Настал уже третий день, как оно прибыло сюда, войско, а его предводители все не могут найти, придумать способ взобраться на такую неприступную каменную стену. Но если даже и сможешь взобраться, придется с опытными воинами, поджидающими за верхними зубцами, сражаться лишь копьями да мечами, на равных, без какой-либо военной хитрости. А пока доберешься до верха, потеряешь и равенство, без того мнимое…

Нет, если дорожишь каждым нукером, как пальцем своей руки, то приходится искать иной путь, иной способ овладения Стеной, чтобы победа из-за потерь не обернулась на самом деле поражением, саморазгромом.

Но как? Как можно придумать невозможное? Хотя, что говорится, нет ничего невозможного, есть только сложное и трудное… Поворачивая задачу разными сторонами, можно во всякой найти уязвимую, поддающуюся решению, и ты должен это сделать.

Но кто сейчас знает, где она, эта сторона? Кто знает… А пока небольшими отрядами проезжались под самыми стенами с целью изучить все изъяны укрепления, расстановку сил противника, провести разведку, узнать, как поведут себя защитники.

Стало понятно, что китайцы днем и ночью зорко наблюдают за всей Стеной. Стоит приблизиться к ней даже нескольким всадни-кам, как сразу же поднимают тревогу, тут же вся стена покрывается солдатами. А если подойдешь вплотную, то забрасывают сверху камнями, бросают взрывающиеся железки. Если же степняков становится больше, обстреливают гудящим пламенем. Нукеров это очень страшит. Ловко уворачиваться, вовремя отскакивать они научены, потому особого урона и повреждений не получают, но человека всегда более всего пугает неизвестное, непонятное. По сравнению с этим биться мечами, колоться копьями – дело простое, немудреное.

Старик Джаргытай особенно пристально следит за этими взрывающимися метательными предметами и оружием, дышащим огнем. Для этого нарочно подсылают людей к Стене, чтобы защитники начали забрасывать их взрывающимися железками, потом собирают осколки. Старик внимательно изучает их, пытается понять устройство, чем они начинены и почему железо взрывается, обнюхивает, даже на язык пробует.

– Ну, что-нибудь выяснили?

– Понятно одно: они приручили огонь. Очевидно, что каким-то образом они сжимают, загоняют в железо огонь, и когда он взрывается по их повелению, то рвет железо, чтобы вырваться наружу.

* * *

Вместе с рокотом вечерних барабанов началась ночная пора. В воинском стане затихли голоса, прекратилось движение. Все нукеры, кроме караульных, устроились спать.

Небо опять затянуло тучами, закапал дождь. Где-то далеко глухо громыхнул гром.

Сегодня Сюбетей опять собирал тойонов-мэгэнеев и сюнэев, попытался настроить их на дельные размышления о наилучшем способе штурма Стены, но разошлись, так ничего путного и не придумав.

Настроение подавленное. Стоит закрыть глаза, как перед внутренним взором возникает Великая Стена, извивающейся змеей проложенная по самым вершинам каменных гор, постепенно поднимающихся вверх, к самому небу. Поднебесная империя… Неужели они, которым во всей степи не мог противостоять никто, застрянут вот здесь навек, лбом в этот тесаный камень упершись? Вот где досада… И мысли будто притупляются, и как ни крути, как ни обдумывай, но нет никакой возможности ни одолеть, ни объехать такую сплошную каменную громаду… Так что нужно придумывать что-то другое. Мечи и копья, грубая сила здесь беспомощны, и должен быть какой-то другой способ… Другой… Только с помощью изощренной хитрости можно найти слабое место в этой сплошной неприступности, пробить брешь…

Послышался цокот копыт лошадей по дороге из ровно уложенных камней, всадники остановились рядом с караульными, послышались глухие голоса.

«Гонцы? Кто может вызвать такой поздней ночью – хан? Уж точно по пустякам не стали бы беспокоить», – подумал Сюбетей и с сожалением глянул на постель, на только что снятую одежду, уже отдающую холодной сыростью.

Молодой караульный вместе с нукером, прибывшим с поручением, подошли к задней стене сурта.

– Тойон Сюбетей… Тойон Сюбетей!..

– Ну?

– Тебя вызывает Мухулай-Гоа.

* * *

В сурте главы войска в нескольких местах по стенам горят факелы, зашедшему из ночной тьмы свет кажется таким ярким, что поневоле зажмуришься. Сюда съехались всего около десятка человек, все высоких чинов. Хан тоже присутствует, но, как всегда, сидит в сторонке, молчит.

– Вызвал вас так срочно, чтобы сообщить недобрую весть, – начал Мухулай, оглядывая собравшихся. – В тылу нашем дальнем северном восстали туматы…

– Опять?!

– Да, опять… Сами знаете, прошлое их восстание удалось остановить с большим трудом, путем сложных переговоров. И опять такой нужный нам мир нарушен. Убили Хордоя. Хорчу пропал, и неизвестно, жив он или мертв. Сомнительно, что ему удалось выжить.

– А известно, из-за чего они восстали? Чего добиваются, какие требования?

– Ну какие могут быть требования?! Мы ведь не притесняли их ничем, не требовали с них никакой дани, так и оставили их по-прежнему жить на своих исконных землях. И в походы свои брали, добычей делились…

– Но что тогда случилось?

– Объявили, что хотят быть самостоятельными и отныне не будут нам подчиняться, выходят из состава Ила.

– А хоро к этому не причастны?

– Нет. Они-то нам и сообщили, – сказал Мухулай. – На границе их земель есть одно спорное озеро, там как раз случилась стычка двух их сюнов. Туматы вернулись восвояси с чувствительной потерей. А хоро с места не сдвинулись.

– Хоро надежные люди, они от данного слова не отступятся!

– Ну вот видите! Если б мы с самого начала не отделили туматов от хоро, неизвестно, что могло бы сейчас произойти.

– Да-да! Когда бы к прошлому восстанию примкнули хоро, – подтвердил кто-то, – сложно было б вернуть эти земли с их непроходимыми лесами и крутыми горами.

– Но что нам делать теперь? Как все-таки поступим?

Боорчу, глянув на хана, молчаливо сидящего в сторонке, сказал:

– Срочно нужно отправить хоро подмогу. Нужно и союзников поддержать, и силу свою показать, пока и их сомнения не одолели, пока не заразились дурным примером.

– Насколько далеко это отсюда?

– Очень далеко… Более сотни кес.

– О, далековато…

– Сложновато в такую глухомань войску добраться…

– Не только сложно, но и вряд ли возможно сейчас. Жара уже началась. По пути лежит уже горячая пустыня, сухие степи, – Сюбетей, молчавший до сих пор, тихо произнес главную, еще никем не высказанную мысль. – Едва ли возможно.

– Да и нельзя нам сейчас отвлекать от столь важной задачи даже самые малые силы, – поддержал его Хубулай. – Если нет опасности, что восстание сильно разгорится и распространится, пусть повольничают до поры до времени.

– Кто знает… Плохое всегда распространяется быстро, может и разгореться подобно палу. Так что нельзя надеяться на то, что «само обойдется».

– Самое опасное – они долго жили с хоро, могут иметь среди них своих людей, смутьянов.

– Больше всего тревожит одна вещь… – сказал Джэлмэ.

– Что? – все повернулись к Джэлмэ.

– Туматы могут обратиться за помощью к джирдженам. А Алтан-Хан только этого и ждет.

– Да-да! Разве Алтан-Хан упустит такой случай?! Для него хоть сколько-нибудь реальные наши внутренние распри – большой подарок, они ведь пытались даже из пустого раздуть что-нибудь вроде ссор, сами их организовывали, науськивали нас друг на друга.

– Это известно. Но как нам поступить теперь? – Мухулай вернул всех к основному вопросу. – Направлять на подавление восстания войско или ждать неизвестно чего? Само собой оно не утихнет…

– Нельзя нам терять северные земли, – сказал Боорчу. – Если не поможем, они объединятся с джирдженами против хоро. В таком случае покачнутся все тамошние роды.

– Но и нельзя, начав такое великое дело, отвлекать хоть малую часть от наших и без того небольших сил… да ведь и возможности нет. Так что отправлять войско отсюда не стоит. Вместо этого окажем хоро – единственному для нас надежному роду в тех окрестностях – другую помощь.

– Чем же?

– Да хотя бы запасами продовольствия и оружием, что имеется в главной ставке.

– А ведь на востоке два мэгэна стоят, одному из них можно приказать отправиться на помощь к хоро…

– Опять же нельзя! У них очень важная задача – охранять нас с востока, тылы у нас и так слабы, – сказал Мухулай. – Видимо, самое правильное решение пока – это помочь хоро самим собрать войско. Лучше помочь оружием, лошадьми.

– Ну, хорошо. С этим определились, – сказал Джэлмэ и опять внимательно оглядел тойонов. – Как вы все услышали, туматы в третий раз нарушают свое слово жить в мире, хотя сами добровольно присоединились к Илу. Что с ними делать дальше? Пора и об этом подумать и сделать выводы.

– Согласен, – сказал Хубулай. – Сможем ли мы, вообще-то, дальше жить вместе с туматами или нет? Вот вопрос.

– Хм… скажешь тоже… – Мухулай удивленно посмотрел на друга. – Пусть испортились сейчас отношения, обострились, но со временем-то все утрясется, уляжется на свое место. Ну, куда они от нас денутся?

– Да… Когда многие обогатятся в общих с нами походах, то скоро поймут, что выгоднее жить единым Илом.

– Не знаю, не знаю… – буркнул недовольно, рыкнул Боорчу, даже голову угрожающе набычил. – Чем человечнее стараешься с ними обойтись, чем больше добра им делаешь, тем больше они наглеют, ненасытнее делаются, разве не так?

– Что же тогда делать?

– Сейчас вот опять начнем их уговаривать, меч им покажем, они до поры до времени утихомирятся будто, но как только представится удобный случай, они снова задурят, взбунтуются… Не слишком ли опасно это в случае нашей слабости или долгой отлучки от ставки?

– Вот-вот… словно с чирьем на спине ходишь.

– Странные люди эти туматы… Мы сотни родов и племен собрали воедино, и все поняли выгоду мирной между собою жизни, общей силы, живут себе тихо, спокойно, и только эти никак не могут успокоиться…

– Говорите, что хотите, но терпению моему пришел конец! – Боорчу не говорил уже – рычал, все так же нагнув голову. – Из-за неуживчивости одного-единственного небольшого рода может поколебаться жизнь всего Ила!.. Хоть и молчат пока в других родах, но и там тоже есть люди, готовые поддержать и поддерживающие туматов. Это может иметь самые худые последствия, да к тому ж и заразно, как дурная болезнь. Не забывайте, что вся северная сторона может восстать, стоить нам ослабеть, поражение временное потерпеть…

– Что ты, в таком случае, советуешь сделать с туматами? – Джэлмэ несколько иронично глянул своими раскосыми глазами на товарища.

– Мы с ними достаточно нянчились. Любой на их месте давно бы понял все. А эти все чаще к раздору склоняются. Предложение мое простое: примерно наказать. Кого истребить, кого разогнать. Расселить по другим родам.

– Как? Целое племя?

– А не слишком ли жестоко? Мы ведь не мэркиты…

– Легко сказать: истребить целое племя… Расселить заразу? Ведь они и так распространились среди других, обзавелись обширной родней. Этим мы только разожжем костер долгой, на поколения, вражды. – Всегда такой жесткий, резкий на выражения, старик Джаргытай на этот раз думал по-иному. – Не надо, воины, не надо решать так опрометчиво, как когда-то решили с татарами. Вы теперь не просто воины, вы ныне должны смотреть дальше очередного сражения… Сперва нужно обдумать положение со всех сторон, всё взвесить, выверить. Не может быть, чтоб не нашлось благоразумного выхода.

– Ну, наконец-то нашелся хоть один думающий человек, умные слова произнес, – медленно поднялся толстый Соргон-Сура, поддержал Джаргытая. – Правильно старик говорит. Не одного человека лишаем жизни – решаем судьбу целого племени. Нельзя просто так взять и прекратить жизнь целого рода, за это ведь потом придется и ответ держать, страшную кару, может, придется понести, если превратим это в гнездо вражды. Если послушать Боорчу, надо убивать каждого, кто хоть шаг шагнет в сторону… Этак скоро совсем без союзников останемся.

– Правильно! Прежде чем принять такое суровое решение, сперва нужно вспомнить о том, что нас мало. Ни один род, ни одно племя не может состоять сплошь из дурных людей. Когда вожди придерживаются недобрых путей, куда деваться другим, если даже большинство из них люди прекрасные, прямые и честные? Как им не следовать за предводителями? Это не их вина, – продолжал Джаргытай, взмахнув рукой с искривленными, похожими на железные клещи пальцами, глядя поочередно в глаза сидящим на военном совете. – Надо прирастать каждым, пусть и небольшим родом. Конечно, с туматами я не знаком, но, как рассказывают знающие, они люди очень выносливые, крепкие, привычные к дальним походам.

– К тому же славятся своей неуступчивостью, тупым упрямством, мертвой хваткой сродни мэркитам, – съехидничал с кривой усмешкой Боорчу. – От таких «добрых людей» только и жди какой-нибудь пакости в спину… Нет уж, лучше очистить свой тыл и сражаться со спокойной душой. Мое мнение – наказать, и крепко!..

– Ладно, успокойтесь! Мы собрались здесь не для ссор и пререканий, а для доброго совета, – попытался утихомирить спорящих Мухулай, поняв, что обстановка накаляется не к пользе совещания. – Давайте говорить спокойней, от нас ждут только мудрых решений.

– В таком случае советуйтесь без меня! Я не умею разговаривать спокойно с такими истуканами, как Боорчу, который думает лишь о рубке голов, и уговаривать его не хочу!..

Толстый и обычно неповоротливый Соргон-Сура вскочил в гневе и с несвойственной ему быстротою направился к выходу, но Мухулаю с Джэлмэ все же удалось остановить его, уговорить остаться.

В сурте воцарилась на какое-то время тишина. Большинство с надеждой оглядывались на хана, все еще молча сидящего в стороне, но тот лишь очень внимательно рассматривал стрелы, которые принес с собой, и неспешно подтачивал их.

Боорчу, прикашлянув в кулак, медленно поднялся с места.

– Что поделаешь, хоть и прослыл я здесь головорезом, но придется все ж уточнить свое мнение, разъяснить кое-что. Все кажется простым только на первый взгляд: чем больше, дескать, союзников, тем лучше… На самом же деле, если вдуматься, попытаться разобраться да подсчитать, всё оказывается не совсем так. Да и сам-то человек всегда с двойным-тройным дном, с потайной стороной и подкладкой…

– Вот оно как! Оказывается, мы жалеем людей по причине своей ограниченности, неспособности понять все премудрости! – Старый Соргон-Сура все еще ерепенился. – Вон как вывернул: будто среди нас нет никого, кто бы так хорошо понимал обратную сторону всякого дела. Словами вывернул, на деле этого не умея! А насколько я знаю, мало кто из тойонов сравнится с Боорчу по своей грубости, нежеланью думать, а только идти напролом, крушить, растаптывать, разрубать все непонятное ему…

– Ладно-ладно, – привыкший к вечным придиркам старика и, видимо, не обижаясь, Боорчу отмахнулся от него, словно от назойливого комара, и продолжал: – Помните, сколько раз мы прощали, надеясь на лучшее, мэркитов?

– Помним…

– И чем снисходительнее мы были к ним, чем больше добра делали, тем непримиримее они становились, помните? Сколько лучших людей мы принесли в жертву тогда, потеряли в борьбе с ними? Разве не так?

– Так…

– И я тоже виноват в этом, я тоже, как вот эти старики, постоянно защищал мэркитов. Странно, но тогда только один старик Усун твердил: «Нельзя образумить человеческими речами людей с таким неисправимым нравом. Никакими уговорами их не убедишь, не заставишь разжать челюсти на твоей руке или горле. Так что, пока еще не поздно, отделите их от себя, прогоните…» В те времена это было воспринято как жестокие и пустые, ничем не обоснованные слова, никто их не услышал. Но теперь-то я понимаю, что тогда стоило бы послушать старого мудреца.

– Да ведь часть мэркитов все равно надежно вошла в наши ряды…

– А то, что они несговорчивые, никто и не отрицает. Зато, если их убедить, нет нукеров более стойких.

– А вы посчитали, сколько наших людей стали жертвами почти десяти мэркитских восстаний, всякий раз неожиданных, в самое нежелательное для нас время? И прибыль, и потери от них, наверное, равны… Считаю, мы мало что выиграли оттого, что присоединили к себе мэркитов… – Боорчу сел обратно, не глядя ни на кого, всем своим видом показывая, что убежден в своей правоте. – А скорее проиграли.

– Да, сложный вопрос…

– Потому и собрались на совет.

– Ничего, ничего. Ради того, чтобы вот так со всех сторон тщательно обсудить, как следует обдумать неотложную задачу, мы и собрались все вместе, – спокойно подытожил Мухулай. – Разговор все же получился, так что нельзя сказать, что никакого толка не добились. Потому что у такого сложного вопроса всегда много углов и сторон, одним умом всего не обнимешь, а в спорах рождаются порой неожиданные, но верные решения. Подождем, подумаем еще немного и выберем то, что нам истинно нужно…

Сюбетея, не проронившего ни слова и уже собравшегося выйти, остановили, позвали обратно: решили еще раз обсудить самое ближнее военное дело.

Поднимали всех тойонов, спрашивали о боеготовности вновь прибывших к Стене войск.

– Мой тумэн готов, – сказал Сюбетей, выпрямившись во весь свой немалый рост. – Устроили свои станы в десяти местах на расстоянии примерно в кес от Стены. Как только поступит приказ, тут же окажемся в седлах.

Хан отложил, наконец-то, в сторону стрелы и точило, которые все это время не выпускал из рук, отрывисто спросил кое-что у других тойонов, затем повернулся к Сюбетею:

– Ну что? Сможешь захватить башню?

– Захватить-то можно, но потери будут огромные…

– Это понятно, – хан поднялся, походил. – Нужно придумать другой способ, военную хитрость какую-то, чтобы занять Стену без больших потерь.

– Не получится на этот раз так, как с тангутами, не поддадутся. Ведь и китайцы наверняка наслышаны о той осаде.

– Да, пожалуй…

– Сейчас нужно какой-то хитростью выманить основные войска из башни и со Стены.

– Но как?

– Они всегда и всех превосходят численностью, так что, полагаю, привыкли уже считать свою многочисленность основным залогом победы, – раздумчиво сказал Сюбетей. – Про нашу малочисленность они прекрасно знают, так что выйдут, не опасаясь. Надо только, чтобы они сочли нужным выйти.

– Так-то оно так. Великие джирджены, привыкшие на все народы смотреть свысока, нас-то уж точно за серьезную опасность не принимают. Думают, что мы дикари, не умеющие есть палочками. И потому могут выйти, да, – хан, наконец-то открыто высказав потаенные мысли, что бывало не так уж и часто, облегченно вздохнул, радостно посмотрел на своих тойонов. – Вам не надо сосредотачиваться, как раньше, – наоборот, разбейтесь на сюны. И пеших показывайте побольше. Тогда их военачальники решат, что нас совсем мало, не выдержат соблазна побыстрее расправиться с наглыми степняками и выпустят свои толпы. Заманить мнимым бегством подальше, отрезать от Стены – и вот тогда все решат ваша решительность и быстрота.

– Хорошо! – оживились все, глаза загорелись.

– Если б получилось, как задумано! Но китайцы народ осторожный, мудрый, поддадутся ли уловке? – Джэлмэ, как всегда, тихо выразил свое сомнение. – Им ведь нет большой нужды гоняться за нами…

– Но к китайцам там не очень-то и прислушиваются, – возразил хан. – Такие великие вещи решают только сами джирджены. А они известны своей поспешностью, горячностью и любят делать всё по-своему. Бойкий народ, ничего не скажешь, но мыслящий напрямик.

– А китайцы и на самом деле во всем сомневаются, нерешительные, – тихо вставил Мухулай.

– Умный человек всегда сомневается.

– Так я, получается, решителен из-за своей глупости?!. – Боорчу принял нарочито оскорбленный вид, смерил друга взглядом с ног до головы.

– Хватит вам бодаться как молодым бычкам, тут такое важное дело решается… – Джэлмэ сердито глянул на друзей. – На самом деле, могут плотными рядами выйти, не выдержав долгого ожидания.

– Что нам делать, как себя вести, чтобы побыстрее выманить их оттуда? – Сюбетей спросил о том, что непосредственно касалось его.

– Самый правильный вопрос! – оживились тойоны-мэгэнэи, до сих пор молча сидевшие в заднем ряду.

– Приказ вам дан, а как его выполнить, придумайте сами. Главная задача – убедить врага в своей малочисленности и неважной вооруженности. При их вылазках не оказывайте серьезного сопротивления даже небольшим отрядам, устраивайте короткую перестрелку для виду и сразу отступайте. Не показывайте своей силы. В лоб не бейтесь. А с местными жителями, как и до сих пор, ни в какие отношения не вступайте. Если даже они попытаются жаловаться друг на друга, искать у вас суда, не вмешивайтесь.

– Так они сами же приходят с подарками, с едой…

– Нельзя! Не берите даже самую малость, и сами ничего не давайте, не помогайте, не защищайте. И смотрите, чтобы лазутчиков не пропустить – ни к Стене, ни в другую сторону. Тайна – это тоже сила.

– Но их войска отбирают у населения все, что понравится.

– Пусть, это их дело. А у нас – другое. Всем своим видом, поведением мы должны убедить их, что мирная, спокойная и размеренная жизнь есть только у нас. Поддержка населения очень много значит. Ведь им потом все равно предстоит влиться в наши ряды, стать нашими людьми. А потому не забывайте, что за нами не должно оставаться никакой вражды, ненависти и даже малых обид.

– Не знаю… Поймут ли, оценят ли они наши старания ради будущего, оправдаются ли надежды, ради которых мы готовы из собственной шкуры выскочить? Или опять-таки получится то же, что с мэркитами и туматами? – Боорчу все твердил свое. – Что-то не верится

– Конечно, тупого глупца ничем не ублажишь, не убедишь, – сказал Мухулай. – Но большинство отличают добро от зла. Потому и примкнуло к нам столько народов. А тех, кто не способен увидеть зло и отметить добро, найдешь в любом роде-племени. Так что неплохо было бы иной раз немного и поучить, заставить почувствовать силу. Но помните крепко, что это возможно только во время сражения, когда начнется настоящая война. А вне поля боя, по Джасаку, никто не смеет и сухой травинки обломить, не забывайте об этом.

От этих слов Мухулая мэгэнэи одновременно вздохнули, потупили глаза: Джасак строго и резко ограничивает поведение ратного человека в мирное время. Порой бывает очень трудно сдержать людей. Но делать нечего. Надо, так надо!

– Ну, всё. – Мухулай вопросительно посмотрел на Сюбетея. – Задача ясна?

– Понял… – выпрямившись, коротко ответил Сюбетей. – Вы сказали. Я услышал.

– Да она-то простая, привычная… – Мухулай улыбнулся и, выдержав многозначительную паузу, добавил: – Но понятно и то, что такую простую задачу сложно будет выполнить столь малыми силами. Все это понимаем, но ничего не поделаешь. Сил не хватает… Так что не ждите, что откуда-то подмога придет.

– Это так… Нас мало. Но все должно быть рассчитано именно на этом, – сказал Джэлмэ, задумчиво глядя вперед раскосыми глазами… – Нас мало, и потому мы обязаны заранее все рассчитать, вплоть до каждого нукера, чтобы ни одной оплошности не допустить…

– Но тут за малыми военными решениями надо не упустить, надо видеть и положение в целом – в этой большой войне, – заговорил опять ведущий совета. – Во-первых, их очень много, их армия в несколько десятков раз превышает нас по числу. Зато они разбросаны по стране и в основном пешие, а мы собраны вместе и все верхом на конях. И государство их не такое сплоченное, как наш Ил. Китайцы почти все живут под гнетом другого народа. Джирджены, веками угнетавшие их, так ведь и не стали своими людьми для хани… – Мухулай вопросительно посмотрел на своих людей. – Это так или я желаемое выдаю за действительное?

– Так-так, – согласно загудели люди. – Правильно говоришь.

– И потому вся наша большая война в Китае должна исходить из такого расчета. Не давать себя втягивать в положение, где хани смогут воспользоваться своим превосходством. Значит, не вступать в ближний вязкий бой, а расстреливая издалека, кружить вокруг, искать слабые места, наносить удары короткие и быстрые и опять отскакивать. Или бить по частям, подвижность наша ведь куда больше. Это первое. – Мухулай крякнул несколько раз, вытер выступивший на продолговатом лице пот мягким платком с яркими цветными полосками. – Во-вторых, нужно воспользоваться внутренними противоречиями врага, всеми способами разжигать распри, углублять, обострять их. И привлекать к себе их внутренних врагов…Что скажет об этом Джэлмэ, он же много думает над этим?

– Противоречия есть! Если б мы сумели обострить их, это стоило бы половины победы, – кратко подвел всему сказанному итог Джэлмэ.

Глава девятая

Печали старого гур хана

«Трагедия усуньского народа. В 64 г. до н. э. скончался вождь усуней, враг хуннов и верный союзник Китая – Унгюйми. Перед смертью он старался укрепить свои позиции браком старшего сына Юань-Гюйми с китайской царевной и передать ему престол. Но в разгар сватовства Унгюйми умер и старшины возвели на престол, согласно прежнему условию, его племянника Ними.

Ними был сыном хуннской царевны и хуннофилы, которых среди усуней было немало, возлагали на него большие надежды. Однако положение хуннов стало столь печальным, что ориентироваться на них было бессмысленно. Ними принял титул Куанван (китайский титул «царь»), женился на китайской царевне Гяй-ю, которая родила ему сына, но между супругами не было согласия.

В 52 г. до н. э. в Усунь приехали послами китайские вельможи: Вей Хо-и и Жень Чан. Царевна договорилась с ними убить мужа. На пиру китайский ратник ударил Ними мечом, но промахнулся. Раненый князь успел вскочить на коня и ускакать. Старший сын Ними поднял народ против мачехи-изменницы и несколько месяцев толпы усуней осаждали дворец, где жила царевна и китайское посольство в городе Чигу. Только подкрепление, посланное наместником Западного края, вызволило их. Царевна вернулась в Китай с тремя детьми. Она получила земли, дворец, хорошее содержание. Скоро она умерла, но дело ее рук не погибло: распри продолжали раздирать Усунь, и усуни уже не были опасны для китайского господства в Западном крае. Так, постепенно один из тюркских народов – усуни – исчез из-за своих междоусобиц, доносов, измен, предательских убийств и т. д., а их земли захватили китайцы».

Р.Н. Безертинов, «История великих империй», том 1 (ХХ в.)

Кехсэй-Сабарах ног под собой от радости не чуял, узнав, что Кучулук вернулся от гур хана, заручившись такой огромной помощью, какая им и сниться не могла.

– Слава, слава и благодарение всемилостивому Господу Богу нашему Иисусу Христу! Значит, дошли до Него молитвы, которые возносил я денно и нощно! – повторял он восторженно. Затем вытащил из-за пазухи бережно закутанную в тряпицу золотую иконку, с которой никогда не расставался, зажёг сальную свечку, опустился на колени пред Ликом Божьим и начал истово молиться, кладя земные поклоны.

У него была привычка: в подобные мгновения он высказывал вслух, излагал все свои потайные пёстрые мысли, все свои думы он поверял великому образу Того, в Кого верил со всей страстью своей мужественной души. И тогда он словно очищался от скверны, на душе становилось легко и светло. Ведь бывает так: душа человеческая, подобная котлу, где варятся вперемешку и добро, и зло, превращается порой в сосуд, на дне и стенках которого густо осела всякая грязь. Поэтому время от времени надобно извергать эту грязь, очищать сосуд от скверны… А что может сравниться с тем облегчением, которое испытывает человек, чьё существо освободилось от чёрных обид, от злых мыслей?

Но тут появился джасабыл Орды, вестник по особым поручениям гур хана, и велел Кехсэю немедля явиться к гур хану.

* * *

– Близко ли ты знал Джамуху-гур хана? – спросил Кехсэя-Сабараха повелитель кара-китаев после принятых слов приветствия.

– Джамуху? – удивился тот, ибо не ждал такого вопроса. – Приближённым его я не был, однако нет такого человека в наших краях, кто не наслышан о бурной жизни этого неугомонного владыки.

– Я слышал: он по всем статям был выдающимся человеком…

– Верно. Хотя внешне он от всех прочих ничем особо не отличался. Поставишь сюн на построение – его в этом строю не отметить, если он там, не отыщешь среди других. Росту был среднего, сложения тоже среднего, ни худ, ни толст, разве что голова у него была очень большой и круглой. Но – гибок и ловок да мускулист он был невероятно – ну, словно изюбр, а то и словно барс: и плавный, и мощный! До быстрой езды был страшно охоч, всегда носился на необъезженном жеребце…

– Говорят, и язык у него был остёр – дальше некуда?

– О-о, тут он равных себе не знал! Люди за ним толпами бежали, чтоб его послушать. Раскроет рот – все вмиг уши развешивают, зачаровывал, околдовывал он всех речениями своими. А уж как пел, как он пел! Такого пения никогда я больше не слыхивал!..

– Даже у нас его песни поют, ведомо ли тебе это?

– Да, знаю.

– А что же их с Чингисханом развело в разные стороны?

– Никто того в точности не ведает… Гадают про то многие, но доселе ничего не прояснилось… Я долго жил, чего только не перевидал, но людей, подобных Джамухе, не встречал никогда. – Кехсэй поразился, как внимательно и с каким жарким интересом слушал его гур хан – заворожённо, точно дитя малое. А ведь чаще всего такие люди, у которых в руках большая власть, уже теряют живость духа в старости, огонь в их глазах гаснет, ум закисает. Ибо головы у них уже забиты-перезабиты познаниями, а, главное, им постоянно приходится напрягать свой ум для государственных или сложных воинских размышлений. Не то с гур ханом.

– Всё же в отношениях меж двумя великими людьми всегда есть какая-то тайна, и нам её трудно разгадать!

– Да… К примеру, я не раз бывал на военных советах, где готовились к сражениям против Чингисхана, но никогда из уст Джамухи ни единого худого слова о его бывшем друге не слышал.

– Да неужели?!

– Да, хоть и странно это. Ведь на войне принято клеймить врага, умалять его достоинства лишь для того, чтобы укрепить в своих воинах веру в победу.

– А правда ли, что Чингисхан призвал его к себе, когда тот оказался сокрушённым судьбой, когда был унижен и раздавлен?

– Да, было такое!

– Чудеса! Как в какой-то дивной легенде…

– Но Джамуха напрочь отказался, более того – сам просил смерти, говорил: «Отпусти меня!»

– О, ужас!

– Да, ужасно это было… Но – было именно так!

– Поразительно… И в наше-то жалкое время родятся такие люди… – гур хан с мальчишеской горячностью покачал седой головой, лицо его потемнело. – А вот мы, ничтожные, такую долгую жизнь прожили на этой земле, но нет в ней ни единого события, которое достойно стало бы подобной легенды…

– Ну, что вы! Да разве есть в окружающем нас мире правитель, равный и тем более превосходящий Великого гур хана своим могуществом?! Ведь от вас одного зависит судьба огромной державы.

– Эх! – гур хан печально усмехнулся. – Какое точное слово ты вымолвил: одного… Действительно, я один держу в руках весь Ил кара-китаев. Один! Ты же видел вчера: нет у меня ни единого умного и толкового полководца, тюсюмэла, советника, нет достойной правой и левой руки в правлении. Я совсем одинок… И это – моя беда, бесславье моё…

– Но, гур хан, я ведь совсем иное имел в виду! – с запоздалым сожалением о нечаянно вырвавшихся словах воскликнул Кехсэй: он видел – гур хан задет за живое.

– Ладно, оставим это… А вот что: ведь и о тебе тоже есть слух, будто и тебя Чингисхан призывал к себе, сулил высокую должность, но ты отказался. Так?

– О, гур хан, как же точно вы обо всём осведомлены, даже о том, что происходит столь далеко от вас! – искренне воскликнул удивлённый Кехсэй.

– Как-никак, будучи правителем целой страны, должен же я обладать какими-то глазами и ушами, кроме своих собственных, – гур хан, поднявшись, бесшумно зашагал по мягкому ковру, а потом, остановившись, испытующе глянул на Кехсэя-Сабараха. – Но то, что ведомо тебе лишь по слухам, в действительности может предстать совершенно иным. Вот потому я с таким пристрастием и расспрашиваю тебя. Иногда человек ведь услышит что-то собственными ушами – а истолкует превратно. Так что же было?

– Я действительно несколько раз говорил с Чингисханом.

– Когда и как?

– Помнится, на второй день после поражения в битве, когда мы все уже стали пленниками, он повелел меня отыскать и к нему привести. Потом ещё дважды приглашал на беседу с ним.

– Ну, и что?

– Да, он и впрямь звал меня в своё воинство, однако, вопреки слухам, определенно никакой высокой должности не сулил.

– И ты отказался?

– Я сказал, что мне надо подлечить раны, а тем временем я обдумаю его предложение.

– И сбежал к Кучулуку!

– Нет, не сбежал: отправился к своему, к родовому хану. Никакими обычаями и уставами это не возбраняется…

– Так-то оно так… – согласился гур хан в задумчивости. – Но, говорят, Чингисхан потому и стал великим правителем, что умел в каждом увидеть ему одному присущие таланты и достоинства. И разве не становится несчастным воин, попав под начало тупого и недальновидного военачальника, и разве не будет он счастлив, когда его правитель умён и проницателен?

– Мне это знать не дано: мне правителей выбирать не приходилось… Какой ни есть правитель – это моя судьба, – так, не зная, куда деваться от смущения, отвечал Кехсэй, чью судьбу столь проницательно и точно разглядел его мудрый собеседник.

– Разве всё равно, кого избрать себе властелином – полководца, набирающего державную силу, того, кто уже взял большую власть над степью, или – обнищавшего и ударившегося в бега хана-мальчишку? – гур хан вперил взор в старого воина, опустившего голову, словно провинившийся мальчик. – Вот мои тойоны, окажись они на твоём месте, ни мига бы не раздумывали, перешагнули бы через своего законного владыку – и дело с концом…

– Не дай Бог до такого докатиться! – воскликнул, перекрестившись, Кехсэй-Сабарах, вспомнив тот страшный для Найманского ила день. – Может ли выпасть на долю человека большее проклятие, чем это: увидеть, как рушится благополучие, веками наживавшееся, как распадается строй, ещё вчера казавшийся незыблемым, и, более того, самому участвовать в этом разрушении… И мне ли, считай, уже прожившему свой век, теперь пресмыкаться перед чужим ханом? Пройденная моя дорога много длиннее той, что предстоит, и у меня теперь единственное достояние – моё доброе имя, которое заслужил немалой кровью и потом.

– Истину говоришь. Мне ведомо, какие мучения и лишения пришлось вам испытать.

– Вот поэтому-то, о Великий гур хан, мы сторицей отплатим за помощь в смертельно тяжкие наши дни. Я – старик, а хан – отпрыск знаменитых правителей, познал все препятствия и горести, какие только может обрушить жизнь на человека. И, как я вижу, из него выйдет настоящий полководец, талант которого уже заложен в нём самой природой. Если бы вы, повелитель, потом постепенно приблизили его к себе, он стал бы самой надёжной опорой, верным помощником.

– Ладно-ладно, я понял, – гур хан усмехнулся. – Истинную сущность твоего Кучулука покажет время… Мы же испытаем его жаждой славы – славы, которая желаннее всего, ибо за неё соперничают и бьются, мы испытаем его блеском богатства, которое ослепляет сильнее солнца, испытаем чинами и должностями, которые так притягивают, что из-за них многие плетут интриги и не чураются коварства и подлости… Это долгий путь, он займёт не менее двух-трёх лет. Об этом мы ещё поговорим отдельно. Ибо обнищавших да обездоленных отпрысков некогда славных правящих династий – много. И обычно мало выходит из них толку: нe выдерживают они горькой участи павшего из-за переполненной чаши грехов. Более того: у проклятых судьбой нередко проявляется лживый и жестокий нрав, они порочны и души у них изуродованы. Так что, старик, пойми меня правильно, но я раскрыл двери помощи столь широко не столько ради одного славного происхождения Кучулука, сколько – из уважения к твоему славному имени.

– О-о! – простонал Кехсэй-Caбaрax от изумления, вскинул взор на гур хана, а затем, смущённо опустив глаза, охнул еще несколько раз. Гур хан продолжил:

– Я говорю тебе то, что думаю. Ведь каждому особо дорогим и желанным представляется то, чего он лишён по судьбе. За всю мою жизнь не сыскался у меня ни единый воин, подобный тебе, приносящий своему правителю лишь победы и славу. Правда, я и сам, пожалуй, в том повинен. Смолоду лично вёл в битву все войска, не считаясь с тем, крупное ли это соединение, будь даже мэгэн или всего лишь сотня, никому не доверял руководство… И в итоге на старости лет оказался без настоящих полководцев. И я чувствую, что вместе со мною дряхлеют и мой Ил, держава моя, и воинство моё – старятся, слабеют, как я сам…

– Я не буду возводить чёрную напраслину на моих былых правителей, давно почивших, ушедших к Богу, – выдохнул Кехсэй-Сабарах. – Сроду таким пороком не страдал, а уж на старости лет и вовсе постыдно в него впадать… Им, моим владыкам, я немало принёс побед, а правители противных сторон терпели от меня пагубу, их роды – несчастья и разрушения. Сколько, бывало, стад и табунов гнал впереди себя после войн, а за мною тянулись целые обозы добра и сокровищ. Но! – всё это растаяло как снег и ушло сквозь пальцы дождевой водой. И что особенно горько: ни единого слова благодарности! Напротив, мне всегда в укор ставили: мол, вот там-то ты мог взять и побольше, а там-то по пути часть взятого растерял… Вы, гур хан, всего лишь второй человек, который оценил мои заслуги.

– Вот как! Ну, а кто же был первым, хотелось бы узнать?

– Даже и ответить непросто, с трудом уже и самому то в них верится… Ответ мой может показаться хвастовством, присказкой ради красного словца…

– И всё-таки – кто же он, тот первый?

– Чингисхан.

– Я так и думал! Неспроста же он прослыл величайшим правителем, дальновидным, проницательным и мудрым! – И гур хан печально вздохнул. – Но как ему всё же удалось собрать вокруг себя воедино столько выдающихся воинов, один другого блистательней, как? Что ты мыслишь на сей счёт?

– Повелитель, вы спросили меня о том, что выше моего понимания, выше ума человека, умеющего лишь воевать, – сказал Кехсэй. – Большинство из этих знаменитых мужей-боотуров я видел своими глазами. И одно могу сказать: даже обликами и повадками своими они чем-то отличаются от обычных людей.

– А чем именно? В чём их несходство с прочими?

– Да тут и слов мне не сыскать для ответа, однако разница велика.

– И мои люди тоже замечали эту разницу. Говорят, что даже простые нукеры у них какие-то особенные. А в чем состоят эти особенности – никто не мог объяснить.

– Разве что одну особенность можно определить словами. Это их безусловно высокие и чистые нравы. Каким бы огромным ни было войско, ни криков, ни ругани в его рядах было не услыхать. Все сплочены, все спокойны, и ни жадность, ни коварство, ни подлость не гнездятся в их душах.

– Трудно поверить в такое… Хотя свидетельствовали же древние мудрецы, что молодой, растущий народ, у которого впереди – славное грядущее, обычно очень крепок и чист как плотью, так и духом.

– А мы, что, выходит, свой расцвет пережили и теперь катимся вниз? – спросил Кехсэй-Сабарах.

– Вопрос твой не праздный, есть у него почва… Всё юное, что идёт в рост, всегда полно сил и здоровья, а то, что дряхлеет, становится сосудом, полным хворей, старых ран, нередко и гниющих, и всяческих прочих слабостей – такова природа старости. Никто не ведает, как жизнь пойдёт дальше… – гур хан вздохнул: этот больной предмет разговора давно уже стал для него источником постоянных печалей. – Я с трепетом смотрю на то, как загнивают нравы в моём народе, как слабеют его духовные устои, как люди мечутся по жизни, не находя себе места…

– Не верю своим ушам, повелитель: ваш народ вполне благополучен, это видно по всему. А о дурном нельзя думать, это грех… И нет в окружающем мире никого, равного вам, гур хан, по величию.

– Теперь всё это ушло в прошлое… А грядущего я жду с тревогой. Вот совсем недавно племена уйгуров и харалыков, издревле верные нашей державе, объявили, что отделяются от нас и уходят под власть Чингисхана. К западу от нас день ото дня набирается сил Мухаммет… – гур хан умолк, сидя с закрытыми глазами, затем повернулся к собеседнику. – Вот что скажу тебе. От Чингисхана вам теперь ничего доброго ждать не придётся. Мухаммет далеко, и если даже вы пойдёте под его руку, вряд ли он встретит вас с распростёртыми объятиями, предложит своё гостеприимство… Вот и получается, что от привязи с нами вам не уйти. Так?

– Воистину так! И мы добром отплатим за добро.

– Ладно, теперь – о главном. Для начала вы без лишнего шума обогнёте Алтайские горы, пройдёте по Алтаю, соберёте своих разрозненных и обездоленных сородичей. Но не брезгуйте и всякими иными, даже мелкими племенами и родами, присоединяйте их к себе. Соберите такое большое воинство, какое только сможете собрать!

– Но ведь его же надо ещё и вооружить. А у нас нет возможности такой. Нам не то что мэгэн – даже и единственный сюн не вооружить, а ведь к тому же ещё и повозки нужны, обозное оснащение – это уж нам не под силу вовсе!

– Ну, это не ваша головная боль. Ваше дело – собрать людей воедино. Я дам и средства, и всё, что надобно, а вооружение достать – и совсем невеликий труд.

– Вот теперь всё ясно! – и у Кехсэя-Сабараха загорелись глаза в предвкушении настоящего воинского дела.

– Была бы шея, а хомут найдётся, – с удовольствием молвил он.

* * *

…Получив от кара-китаев два мэгэна воинов, Кучулук так заспешил в путь, что сборы у него заняли менее месяца.

Покинув ставку гур хана, он вздохнул так вольно, как давно уже не дышал. Лишь в это мгновение он ощутил, какая это чудесная и несравненная вещь – не зависеть ни от кого, быть самостоятельным в решении любых дел… Однако свобода, воля – тоже вещи непростые, «не с одним дном», в них много чего смешано. Вот он вырвался из Орды, осталось пересечь границу Кара-китайского ила, а дальше? Дальше он всё равно не сможет делать всё, что ему вздумается. Так, ни одно из крошечных племён, обитающих в приграничье, он не смеет тронуть – они под защитой гур хана. А другие – под опекой харалыков и уйгуров, стоящих уже на страже рубежей державы Чингисхана. Весь средний мир уже давно разделён и поделен.

Так что даже в самых дальних уголках, в самой глуши ему надобно вести себя донельзя осторожно…

…Алтайские горы встретили буйным и торжествующим повсюду весенним цветением, одуряющим юным разнотравьем.

Из-за слишком суровых зим, толстых сугробов и жесточайших ветров в этом краю издревле не селились крупные племена, у которых водились бесчисленные стада скота. Так что в глухих уголках этой стороны, невероятно богатых всем, чего жаждет душа охотника, там, где в лесах почти невозможно бывает увидеть небо, скрытое кронами высоких деревьев, а трава на полянах – непроходима и выше человеческого роста, там всегда хоронились от враждебного взора лишь мелкие, мало кому известные роды и племена.

Кучулук разделил своё войско на четыре части, в каждой – пять сюнов, и устроил по ставке в каждом из выбранных им четырёх мест. Затем ему удалось восстановить и укрепить прежние добрососедские связи с вождями скрывавшихся здесь мелких племён, с которыми в былые времена вожди найманов были дружны и обменивались дарами.

И – словно весенние ручьи и ручейки, повсюду, по всей этой глухомани стали просачиваться вести о том, что Кучулук – снова в силе, что он вошёл в доверие к повелителю кара-китаев и получил от него несметную помощь!

Найманы, разбредшиеся по всей алтайской глуши, восприняли эти вести как долгожданную надежду. Всё пришло в движение, меняя их бытие, внешне сытое и спокойное. Тяготились этой жизнью люди, привыкшие чувствовать себя частицами и подданными могучего и славного Ила – ибо в этих богатых дичью местах жили они хоть и с набитыми желудками, но как бесправные изгои. Вот и взбудоражила найманов весть о прибытии их исконного хана. Особенно же воодушевляло их известие, что юного правителя сопровождает и неразлучен с ним великий и прославленный полководец Кехсэй-Сабарах. Как только они удостоверились во всём этом – так сразу, не задумываясь о последствиях, стали покидать насиженные места и друг за другом потянулись к ставке своего законного правителя. Хан встречал их сурово и не без укоров:

– Кто же так разогнал вас, что разбежались, куда глаза глядят, разбрелись по белу свету?! И чего теперь ко мне заявились – я ведь вас не звал, не приглашал!

– Смени гнев на милость, укроти ярость свою! – отвечали ему возвращавшиеся к нему беглецы. – Только ради спасения жизней наших детей и внуков, чтобы не сгинуло бесследно наше племя, мы поддались позорной неизбежности, укрылись в непроходимых дебрях, рассеялись по глухим углам тайги. Но мы знаем теперь беду одиночества, мы сполна хлебнули горечи бессилия, когда любой, кто вооружён – господин наш, когда каждый, у кого острый меч – наш властелин. Здесь у нас отбирают всё и грабят все, кому не лень. Вот мы и решили: лучше пасть в открытом бою, чем терпеть и дальше унижения и обиды. Молим тебя – укроти свой гнев, не дай волю обиде своей на нас, поверни к своим подданным твой милостивый лик, взгляни на нас с состраданием!

Так найманы говорили хану своему Кучулуку.

* * *

Кучулук – по совету Кехсэя-Сабараха – непременно звал к себе поодиночке вождей всех больших и малых родов, прибывавших к нему из горной тайги, с каждым беседовал наедине, В этих беседах он узнавал подробно, что за человек тот или иной вождь, и какие у его рода главные нужды, и что мыслит вождь о будущем.

Из найманов составили три мэгэна. Меньшие числом мэркиты выставили двенадцать сюнов, кэрэиты – семь, остальные же немногочисленные и мелкие племена и роды – по два-три сюна. Таким образом всего образовалось шесть корпусов-мэгэнов, но у большинства из них не хватало не только оружия, но даже и верховых лошадей.

Перед Кучулуком встала трудная задача – вооружить и обеспечить лошадьми такую уйму воинов. Но гур хан, словно бы предвидя эту его заботу, отправил навстречу новому войску своих посланцев, вёзших повозки, полные оружия, и гнавших большие конские табуны.

Подобно тому, как в сабле, рождающейся на наковальне кузнеца, заранее, задолго до битвы уже начинает жить некая дикая страсть, слышимая в звонком и жадном её звучании, так и в новом войске, ещё когда оно только-только начало образовываться из разрозненных частей, заполыхало стремление к боям, сечам и ратным походам.

Кучулук не раз порывался сыскать какой-либо повод, чтобы испытать войско в ратном деле, но гур хан удерживал его:

– Сам вижу, неплохое войско собрали, – задумчиво, размышляя над чем-то другим, говорил он. – Но войско, только что созданное из множества мелких и мало знакомых друг с другом частей, родов и племён, не может быть прочным и монолитным. И потому нельзя сразу же гнать его в огонь и в воду: оно должно устояться, созреть естественным образом, как хлеб в печи. Лишь тогда получишь ты закалённое и надёжное воинство, когда люди узнают друг друга получше, когда сюн любой и каждый ратник найдут своё место и почуют рядом надёжное плечо. Когда они найдут общий язык, поварятся в одном котле…

Это суждение гур хана почти полностью совпало с повторяющимися наставлениями Кехсэя-Сабараха:

– Нельзя спешить, покуда они не вызрели для сечи, не прошли воинскую подготовку: их ратный дух может упасть, и вряд ли потом его восстановишь. Ибо в случае тяжкого поворота в боевых делах тот, кто потерпел поражение, всегда винит в том других. Вот и начинается тогда взаимное недоверие, и люди становятся подверженными сомнениям. А это – путь к погибели. Ведь если отдельные воины или целые роды ощутят друг к другу хоть слабое чувство недоверия или соперничества, никакого надёжного и прочного, как камень, воинства не получится. Поэтому Боже упаси доводить рати до такого состояния, где воцарятся соперничество, чувство своего превосходства либо своей униженности, лишь малая толика времени пройдёт – и даже малейший из подобных пороков поразит всех хуже заразной хвори!..

Но Кучулуку все эти тонкости приходились не по нутру. Он полагал: войско должно использовать даже самую малую возможность, чтобы вступить в бой. Да и какие там могут быть у него закалка или созревание, если оно простаивает, гниёт в тайном и тихом углу? Рать может закалиться лишь в битвах и походах… А эти старцы не ведают меры в своей осторожности да в мудрствованиях… Неужели нельзя испытать новобранцев, чтобы в деле узнать, чего они стоят? Хотя бы в ближней стороне, хоть бы чуть-чуть…

Эти думы терзали Кучулука всё время – и истерзали его! И он не удержался: взял с собой пять найманских сюнов и внезапно напал на два небольших, но богатых рода, которые хоронились от остального мира аж в самых верховьях Иртыша. Он одолел их без всяких потерь в своём воинстве, отобрал всё их имущество, пригнал к себе весь их скот.

Кучулук надеялся: всё это останется в тайне. Кто же может проведать о столь незначительном набеге в дальней глухой стороне? Да не тут-то было! Весть о его вероломном походе дошла не только до монголов, обитавших на востоке. Через них она докатилась грозным раскатом и до ила кара-китаев. Можно сказать, полмира облетела!

«…Глубокоуважаемый, почитаемый всеми владыками окружного мира как верховный вождь народов, великий Дюлюкю-гур хан! Мы доводим до Вашего милостивого сведения, что два добрых племени, тэлесцы и хатаги, вместе с харалыками находящиеся под моей защитой и живущие в верховьях Иртыша, подверглись набегу разбойников, обличье которых свидетельствовало, что то были найманы, пришедшие со стороны ваших границ, и потерпели эти племена от тех разбойников немало. Я мог бы направить туда свои войска, но у меня есть опасение, что это может стать причиной гораздо большей беды. Поэтому обращаюсь к Вам, Великий гур хан, почтеннейший старейшина всех владык, с коленопреклоненной просьбой: найдите управу на тех разбойников, замкните деревянные колодки на ногах и руках главаря тех супостатов и отправьте его в наше распоряжение… Такова моя, главного правителя восточных стран, нижайшая просьба к Вам…»

Так писал Дюлюкю-гур хану – Чингисхан.

Не зная, что предпринять, гур хан созвал на совет всех уважаемых и наделённых властью людей своего Ила, но опять началась разноголосица.

– Зачем нам ссориться с Великим Драконом, восставшим ото сна? Проще заковать Кучулука в колодки и отправить к нему, – изрек главный советник-тюсюмэл.

Его поддержал главный писарь:

– Верно! Чингисхан не устрашился даже великой Китайской державы, покоряет её. Кто знает, куда дальше он обратит свой взор завоевателя. Так что лучше не затевать с ним распрю по столь незначительной причине. Лучше сдать ему Кучулука.

– Значит, покорно поднимаем лапки всего лишь из-за каких-то слухов?! – взорвался тойон западного крыла войск. – Нет, мы должны дать ему такой жёсткий ответ, чтобы он сел и не вдруг поднялся! Нечего ему, обитающему в далеких диких степях, распоряжаться нашими действиями, будто мы его старинные данники! Если вы, гур хан, дорожите своим высоким именем, то даже и не думайте о выдаче Кучулука!

А вот старец Киндигир, известный своим умением в любом спорном деле находить золотую середину, молвил так:

– К чему, о други, нам эти упрёки принимать на свой счёт? Мы ничего не ведаем, мы ни о чём подобном не слыхивали. Мы вообще далеки от Алтая. Потому что именно там, а не где-то ещё, обитают племена харалыков и уйгуров, издревле находящихся под вашей защитой, о гур хан: там их пастбища, там места их охоты. И ни о каких иных харалыках мы не ведаем…

– Вот это разумнейший совет! – воскликнул гур хан. – Подготовьте письмо именно в таком духе, отправьте вместе с щедрыми дарами, да пусть повезут его послание такие мудрые и пытливые наши посланцы, которые могли бы всё разузнать о настроениях в стане Чингисхана, а если удастся – и о его намерениях.

* * *

Гур хан всё чаще размышлял о Кучулуке.

Этот молодец, проявлявший столь исключительные качества воина-предводителя, выказывавший и удаль, и яркий ум, становился предметом соперничества и зависти среди своих тойонов, предметом их споров за первенство.

Немудрено: всего за каких-то полгода он сумел собрать хоть и невеликое числом, но очень боеспособное войско, крепкое, пригодное и к быстрым броскам, и к дальним походам, а главное – отважное.

К тому же старик с самого начала увидел в юноше – сироте на тот час, но высокородном потомке славной ханской династии достойную пару для своей дочери. Вот он и испытывает парня самыми разными путями, чтобы узнать все про его натуру, самые потайные мысли. И начинал убеждаться гур хан: он бы гордился таким сыном, если б у него такой сын был…

Ведь он, правитель Кара-китайского ила, долго приглядывался к самым заметным отпрыскам богатых и знатных родов и племён, чтобы сыскать подходящего дочери жениха, а себе зятя, но не встретил никого толкового, ни единого не увидал, кто заслуживал бы хоть малейшего внимания. К тому же, выбери он в зятья кого-либо из родственного ему племени – обидятся другие, равные этому племени и по силе, и по степени родства с гур ханом. А в столь шаткое время такого раздрая допускать нельзя. Вот почему и устроил бы всех «принятый» зять со стороны, тем более сирота, не имеющий большой родни и обязательств перед нею. И ни у кого не было бы ревности и зависти к более удачливым сородичам.

Да и невеста будущая – что необъезженная кобылка: кичлива да норовиста, она знает себе цену, она стольких знатных соискателей отвергла – а на этого парня с первого взгляда глаз положила. От взора гур хана это не укрылось, и он, когда к нему приезжал на поклон и на беседу Кучулук, стал прятать дочь хоть и не за семью замками, но за прочными завесями…

Ох, в наказание, видно, за его грехи родилась эта строптивица. Натура у неё такая упрямая и жёсткая – редкий парень с таким нравом встречается. Устроить бы ей благополучное замужество – авось, укротится…

Вдобавок, она недавно увлеклась верой в Будду, верой, которая только-только начала завоёвывать умы и души в их краях. Эту напасть привёз с собой лама – один из учителей письменности, приехавший из Тибета, чтобы обучать гур-ханскую дочь. Кара-китаи же в большинстве своём издревле поклонялись Богу-Отцу, некоторые – Богу-Сыну. А тут ещё этот Будда! Нет, нельзя было гур хану, подражая другим правителям, давать дочери такое образование!

* * *

С пятого этажа своего дворца-крепости, что построен был по замыслу знаменитого бухарского зодчего, мастера по возведению таких каменных великанов, любил гур хан оглядывать окоём своих земель, простиравшихся вокруг и уходивших в дальние дали.

Вот и сегодня он провёл не один час, вглядываясь в вечернее зарево, залившее алым пламенем чистую чашу неба…

Как же обидно, что и в судьбе время заката наступает вот так же мощно и нежданно!..

Всю свою жизнь он сам, один, единовластно нёс на собственных плечах все внешние и внутренние дела и заботы Державы, Ила. Военное ли время шло, мирное ли – он ничего никому не доверял.

И лишь теперь, когда ему понадобились понимание и поддержка, он повернулся лицом к своим людям… Но! – не нашёл среди них ни единого способного вместо него справиться хоть с одной, даже самой мелкой из его задач. Каждый предпочитает вместо дел давать поспешные никчёмные советы. Всё сводится к пустой болтовне, сотрясанию воздуха словесами, не имеющими ничего общего с действительностью.

И нет в том их вины! Сам он повинен во всём. Будь он в своё время дальновидней, возлагай он тогда на приближённых хоть какие-то из своих дел и задач да доверяй им, не вмешиваясь в исполнение, тогда научились бы понемногу и мыслить самостоятельно, и ответственность на себя принимать…

Но нет ничего горше и обиднее, чем осознавать и видеть всё в истинном свете, когда вокруг уже – багровая мгла заката. Когда весь твой Ил и даже воинство твоё словно состарились вместе с тобой, утратив былую мощь!

И даже сверстники твои, уже путающиеся на ходу в своих бородах, подобны наивным и легкомысленным юнцам, ибо никогда не знали за свой долгий век настоящей, суровой жизни.

Это стало ему, гур хану, особенно ясно после беседы с Кехсэй-Сабарахом. Какое же развитие могли получить люди, если им никогда не доверялось даже собственной головой распоряжаться, самостоятельно командовать не только войском, но даже и землекопами на рытье каналов! Вот потому и речи их столь бессмысленны и пусты, и всё, что ни скажут они – лишь ради красного словца.

И стоило ли затевать эти многочасовые совещания?! Ведь собравшиеся, словно состязаясь друг с другом в глупости, на них несут всякую околесицу. Ибо каждый стремится лишь к одному: поразить других своим красноречием, и никто не думает о смысле своих суждений… И – никого, способного задуматься глубоко над грядущим! Одно царит в головах вождей: соперничество племён, расселившихся по берегам Семиречья.

…Уходят в прошлое времена, когда они, кара-китаи, единолично властвовали на этих землях, всех облагая данью и никому не позволяя пальцем шевельнуть от недовольства. Ныне же – на востоке отделились от них и примкнули к монголам харалыки и уйгуры. А на западе набираются сил хорезмийцы, из года в год они расширяют свои владения, а недавно отказались платить дань, что делали прежде исправно и беспрекословно. Более того, сами стали угрожать своей военной силой…

Когда угасает мысль, это означает лишь одно: всеобщий упадок, и тут не надобны никакие предсказатели и пророки.

Гласят же легенды: предвестником заката могущества их предков, великих киданей, владычествовавших над Северным Китаем век назад, стало подобное же оскудение умов. Вот так же, как ныне, забота лишь о собственном благополучии затмила у киданьских верхов задачу крепить могущество Державы, обеспечивать благополучие Ила. Тяга к скорейшей выгоде, жажда обогащения раззадорили алчность, а соперничество помутило умы и застило глаза, стало первопричиной взаимной ненависти и распрей.

Что доброго могло из этого выйти? А лишь одно могло тут получиться – то, что и получилось: самые искусные лжецы и лицемеры были осыпаны почестями и прославлены как мудрая опора власти. Тех же, кто думал и радел о грядущем Ила, ославили как глупцов.

Льстецам надо платить за сладкую лесть, вот и стали раздавать чины и награды направо и налево, не думая о том, соответствует ли значимость этих чинов и наград истинным заслугам награждаемых. В итоге ценность почестей снизилась донельзя.

Всё должно иметь свою меру и свой час. Если нарушить этот закон, даже доброта может обернуться злом.

И когда и чины, и должности, и награды вконец обесценились, стало непонятно, кто же знатен и высок по-настоящему, а кто – пустышка. И как только наступило такое время, словно чьё-то проклятие пало на киданей: преследованиям и обвинениям во всех возможных грехах, а затем и уничтожению стали подвергаться как раз те немногие, кто в действительности был опорой государства, те, что были поистине крупными личностями. А к власти валом валили изворотливые, ни ума, ни стыда, ни совести не имевшие людишки. Но народ почему-то принимал их как своих поводырей и под их водительством катился к обрыву, за которым была пропасть. Все добрые начинания заканчивались провалами. Во всех битвах кидани терпели поражение за поражением…

* * *

Дюлюкю-гур хан затряс головой, словно хотел отогнать дурные мысли. Дрогнула в его руке золотая трость, и на ней зазвенели колокольчики. На звон тут же подбежали слуги-джасабылы, упав перед господином на колени:

– Слушаем, Великий Повелитель!

– Прочь! Вон отсюда!..

Негодники, всегда-то они внимают всему бесполезному! А вот незваных пришельцев могут пропустить во дворец по невнимательности… К тому же слух у них какой-то особый: стоит им подслушать хоть несколько слов из твоего разговора с кем-либо, эти слова через какое-то время к тебе же и вернутся – только в самом извращённом виде. Не зря же иногда, для какого-то особо важного и тайного государственного разговора со своими приближёнными, гур хану приходится уводить их из дворца в открытую степь…

…Что там греха таить: у него самого чинов и наград тоже немало – обвешан ими, как эта златая трость колокольцами. И уже сил нет выносить потоки приторно-сладкой и лживой лести, лавины угодничества… Если вдуматься, он всё больше начинает походить на былых властителей державы киданей – неужели скоро и его путь бесславно оборвётся?! А если с другой стороны глянуть, отец великого Алтан-хана никогда не вводил в своих войсках чинов выше сюняя, но век и его могущества был недолог…

Конечно, то был перегиб в другую сторону. Во всём нужно находить золотую середину, но кто же ведает, где черта, её обозначающая?

Разве что один лишь Тэмучин, Чингисхан разрешил эту задачу, причём очень просто. Говорят, у него чины и должности не противостоят, а взаимодополняют друг друга. Он присваивает их по уму, по уровню способностей, по наклонностям тойонов. А если надо – назначает на должность временно. Начальник обоза может получить в командование сюн, сюняй может стать командующим корпусом и, напротив, командующий целым крылом войск за какую-то провинность может быть временно понижен до сотника… Но более того: Тэмучин особым указом запретил присваивать какие-либо исключительно высокие звания, донельзя возвышать одних воителей над другими.

Подражание народам и державам Запада – сарацинам – вот что рушит наши устои. Ибо нарушаются и сам смысл, и ступенчатость лестницы чинов и должностей. У нас кого ни возьми, все – «беки», «бэге», «великие» да «величайшие», а то и «божественные»…

Глава десятая

Заботы правителей

«Из главы «Забота о Государстве»:

У-цзы сказал: – В древности все, кто заботился о государстве, непременно прежде всего просвещали свой народ и любили своих людей.

Есть четыре несогласия: когда в государстве нет согласия, нельзя выставить войско; когда в войске нет согласия, нельзя выступить в лагерь; когда в лагере нет согласия, нельзя двинуться и сразиться; когда в сражении нет согласия, нельзя добиться победы.

Поэтому, если государь, знающий Путь, хочет поднять свой народ, он прежде всего устанавливает согласие и только потом предпринимает большое дело.

Он не доверяет своим личным суждениям, а непременно объявляет об этом в храме предков, прибегает к гаданию по черепахе, сопоставляет это с временем и, если все сулит удачу, только после этого поднимается.

Когда народ, видя, что государь так бережет его жизнь, так скорбит о его смерти, предстанет вместе со своим государем перед опасностью, воины будут считать наступление и смерть славой, а отступление и жизнь – п???????.озором».

У-цзы, «Трактат о военном искусстве»(IV в. до н. э.). Из книги Н.И. Конрада «Избранные труды» (ХХ в.)

Совещались невероятно долго. Люди устали, разговор шёл вяло, словно то, ради чего собрались, уже никого не трогало… И только когда, наконец, получил слово особо приглашённый на суглан, на высший совет, Элий Чусай, и стал рассказывать об устройстве державы Алтан-хана, собравшиеся будто встряхнулись. Посыпались вопросы, завязался разговор.

– А у джирдженов есть своё, отдельное войско?

– А как же. И отличить их очень просто. Конница в тяжёлых бронях – это, в основном, кидани и джирджены.

– Значит, за ними в первую очередь и надобно охотиться. Разведать заранее, где они, суметь отсечь их, а тогда уж… – заметил старец Аргас, до сих нор молча слушавший других.

Участники суглана, которым донельзя надоело толковать о далёких и неопределённых делах грядущего, оживились, когда речь зашла о деле близком, предстоящем вскоре.

– Именно так! – поддержали они Аргаса. Однако своё осторожное слово тут вставил Джэлмэ:

– Сказать-то легко… Только вот вряд ли отборные отряды джирдженов замаячат у вас перед носом, словно какие-нибудь простые пехотинцы.

– Тоже верно. Они, скорее всего, держатся в глуби боевого строя, а в бой выходят лишь тогда, когда именно в них особая надобность наступает, в их ударе.

– В любом случае, други мои, надо усилить и охрану, и разведку. Это твоя задача, Джэлмэ, – подвёл итоги совета Мухулай. – А вот начальникам необходимо точно расставить воинов и стоять без всякого шуму. Да неусыпно смотреть, что происходит, бдительными быть. Не забывайте: мы – в окружении врага, под его неусыпным взором. У него всюду глаза и уши: он и сейчас за нами пристально следит…

Сюбетей и Элий-Чусай, сидевшие на заседании суглана бок о бок, вышли на воздух вдвоём.

– Ну, что скажешь про этот суглан? – Сюбетей дружески толкнул локтем в бок молодого парня, впервые приглашённого на столь высокое совещание, и, стало быть, заслужившего особое доверие.

– Для меня всё ново… Но вот что удивило: хан, лично пришедший на совет, всё время молчал, не проронил ни слова – будто его и не было, – Элий-Чусай обтёр струйки пота, катившегося по его выпуклому лбу, вынув клок мягкой ветоши.

– Зато он сам, собственными ушами услыхал, что люди говорят, и доподлинно это ведает, – и Сюбетей, видя искреннее волнение юноши, улыбнулся. – Что ж тут странного?

– Да ничего… Но мне думается, было б лучше, возьми он в руки бразды правления на суглане, если б направил обсуждение в определённое русло.

– Кто знает… Нам привычней такое, простое и вольное течение наших советов. Любой говорит, если пожелает, излагает то, что думает, даже если это многим не по уму и не по сердцу. Всё равно он выскажется и что-то предложит. А у вас как?

– О, у нас иначе. Совещания всегда ведут одни лишь наши правители – джирджены. Даже если рядом сидит главный военачальник-китаец, назначенный верховным указом, всё равно на совете главенствует его заместитель-джирджен.

– А почему так?

– Того не ведаю. Может, правители наши опасаются, что при такой многолюдности на совете разговор может пойти по нежелательному руслу. Со временем этот порядок стал железным правилом, как и мнение, что председательствовать на советах может только джирджен.

– Хо, получается, он на корню губит людскую мысль! – Сюбетей был поражён. – Но как же тогда правитель может узнать истинное положение дел?!

– А это их не трогает! – горько усмехнулся Элий-Чусай. – Для них главное – настоять на своем, на том, что им сверху правильным кажется; чтоб всё делалось так, как они хотят!

– А к чему это?

– А к тому… Никто не смеет открыто высказать то, что думает, а кто посмеет, тем паче осмелится что-то поперёк их мнения произнести – ему не поздоровится, он станет изгоем, а то и просто сгинет! Более того, если кого-то лишь заподозрят в инакомыслии – его ждет та же лихая доля. А суд у правителей джирдженов и скор, и несложен. Они не разбираются, кто прав, кто виноват. На всякий случай уничтожают всех, и встречных, и поперечных. Зная это, кто же осмелится стоять на своем?!

– Но как же им удаётся держать в руках и в порядке громадную державу, если творится такая несуразица?

– Да вот как-то по сию пору удавалось… – Элий даже покраснел, в яростном напряжении сжав кулаки. – И нет никакой возможности это неразумие пресечь…

– Поражаюсь, – выдохнул Сюбетей, – такой великий народ, как хани, уже век подчиняется этим джирдженам, у которых ни славного прошлого, ни ясного будущего, да вдобавок и численно их в десятки раз меньше. И надо же – не только подчиняется, но покорно терпит все унижения и обиды. – И Сюбетей, выплеснув своё удивление, развёл руками.

– Нет тут ответа, – горестно, со вздохом, вымолвил Элий. В его голосе не звучало обиды: ведь он и сам постоянно размышлял над тем же, и наболело у него в душе от этих дум. – Похоже, у всех наших мозги закостенели, души паутиной покрылись, всякая надежда в них утрачена. И стали они безвольными тенями со сломленной волей. Вы живёте – как на скаку, всё время каждый при деле, а у нас – как во сне, всё еле движется, все вялые и квёлые…

– Но почему так получилось? Неужели нельзя чем-то сплотить людей, воодушевить, зажечь их!

– Да о каком сплочении речь?! Они только тогда и оживают, если на десять частей поделятся, и каждая против всех войну ведёт.

– Вот в чём, получается, начало всех ваших бед. Все силы тратятся на эти междоусобицы… Да, такой народ уже готов к распаду, к тому, чтоб исчезнуть по собственной воле.

– Вот это-то джирджены очень хорошо усвоили. Вот они и подогревают страсти, бросают хворост в костёр наших внутренних распрей. Вот они и довели народ до такой вражды и ненависти, что веков не хватит, чтобы этот узел распутать, – Элий даже зубами скрипнул от гнева и горечи. – Похоже, они лелеют и холят эту вражду всех ко всем, словно какое-то редкостное и ценное растение. У них даже должности введены – разжигающих эти междоусобицы. Это обязательное дело, чтоб каждый кого-то ненавидел, всех остерегался и выжидал, когда кто-то другой оступится. У каждой семьи – семь врагов, то же и с каждым родом, и с каждым поселением… Все мозги расходуются лишь на вражду, все силы уходят на изобретение новых способов мести!..

– Но разве это – жизнь?! – воскликнул поражённый Сюбетей. – Неужели никто из вас, умнейших, не в силах ничего изменить, не может ничего объяснить своему народу? Неужели твои сородичи не в состоянии понять самых простых вещей?

– Нет, не могут… или не хотят…

– Почему?

– Потому что никто никому не верит, не доверяет даже ближним. В самом простом и очевидном обязательно хотят увидеть какую-то гнусную подоплёку, подозревают что-то нечистое и опасное для них.

– В самом деле?

– Да, к несчастью… Это мерзопакостное отношение к жизни просто пропитало души и умы больного множества, въелось и укоренилось в них… – Элий опять вздохнул по-старчески, глубоко и печально. Потом какое-то время он сидел молча и опустив глаза.

– Но это же невозможно! – Сюбетей, обычно всегда сдержанный в проявлении своих чувств, на сей paз невероятно сильно разволновался. Вскипел от слез этого юноши, который сразу же ему по душе пришёлся своим, каким-то особым, внутренним, непоказным достоинством. – Ну, никак до меня не доходит: такой великий народ, ваш народ, который уже не одно тысячелетие имеет письменность, народ, уже давно достигший самых блистательных высот развития – и так разленился, так пал духом и опустил руки. Не укладывается это в голове!

– Видно, ничто не вечно в подлунном мире, не может постоянно идти в рост, развиваться… Есть же мнение, что пора взлёта и расцвета обязательно должна смениться временем упадка либо застоя и гниения…

– Ты хочешь сказать, что мир не стоит на месте, что всё меняется, и одно идёт нa смену другому, так? – Сюбетей, прослывший «человеком с непробиваемой грудью», всем известный своим хладнокровием, умением скрывать даже самые бурные чувства, не в шутку дивился тому, что в суждениях Элия всё ему не только понятно, но и близко, и задевает самые чувствительные струны в его душе. – У нас разве что про самые мелкие роды да просто беднейшие, считай, что выморочные аймаки-селения говорят: «Нравы у них стали загнивать, путное потомство у них на свет не появляется, к дурным привычкам пристрастились – видать, к вырождению у них дело идёт!»

– Видно, у нашего народа, судя по всему, время вырождения настало, это несомненно, – печально согласился с ним собеседник. – Будь иначе, разве терпели бы мы над собою власть этих бродяг, этих тупых джирдженов?!

– Однако, друг: мой, разве все народы Китая, число которых уже равно многим тысячам тысяч, можно мерить той же мерой, что и какой-то захудалый род или малый аймак? – И Сюбетей слегка улыбнулся.

– Если дух в упадке и нет воли – многочисленность бесполезна, – Элий яростно взмахнул тонкими, бледными руками, не знавшими никакого труда, кроме письменного. – Если народ стал вырождаться, его многочисленность оборачивается не спасительным парусом, а ненужным грузом, тянущим на дно!

– О, уже рассветать начинает, – вдруг сказал Сюбетей. – Мне уж, видно, ни к чему возвращаться к себе в ставку, только время терять, найдём здесь доброе место, чтобы посидеть за чаем да побеседовать без спешки.

– Как вы решите, так пусть и будет. Мне спешить некуда…

– Добро! – и Сюбетей, вызвав нукеров из своей охраны, дал им какой-то наказ.

– А сколько вас – настоящих монголов?

– Наше ядро – примерно… около двухсот тысяч, около двух бумтаев по нашему счёту. Но сейчас, когда собрали всю Степь, по тому же счёту стало чуть больше сайата, больше тысячи тысяч.

– Надо же! Вас так немного, а сколько у вас великих полководцев?! Я пробовал посчитать – получается более семи десятков лишь главных, державных! А у нас на весь Китай не найдётся ни одного, кто бы сравнялся с ними, ни одного, способного возглавить войско для победы, объединить разрозненные отряды в могучий кулак, вообще стать щитом страны, – воскликнул Элий.

– Ну, тут всё не так просто, как тебе видится, – улыбнулся Сюбетей. – Полководец не вырастает сам пo себе, словно трава в степи. Мужчина должен получать закалку в походах чуть ли не с младенческих лет, самостоятельно, на собственной шкуре должен испытать все превратности судьбы, все колючки жизни.

– Но и у нас будто бы воинов обучают, натаскивают, воспитывают в великом множестве, а толку мало. Что-то не видно ни одного знаменитого полководца.

– Не могу поверить, что исчезли среди вашего народа достойные люди. Одарённые, сильные духом и телом, способные стать богатырями и воителями – есть они! Да ещё и среди такого высокоразвитого и образованного народа, как ваш. Конечно, есть!

– Да где ж они? Не видно их и не слышно…

– А они проявить себя просто не могут, им отрезаны все пути к этому. Ведь джирджены понимают: они обязаны этому препятствовать, не должно быть в государстве китайских полководцев-предводителей. Вот и не может получиться такой воин из человека, который окружён вечным недоверием, всегда под надзором и подозрением. Сам подумай, – молвил Сюбетей. В его голосе звучала твёрдая убеждённость.

– Да, тут спорить не о чем… – нехотя согласился Элий.

…Не о чем, подумал он. Все беды и несчастья его страны – из-за её правителей, вот уже сто лет в ней бесчинствующих. Ничего доброго не может исходить от людей, вся мощь которых – в умении запугивать, подавлять и навязывать свои бездумные прихоти.

С этими мыслями Элий внимательно огляделся. Он уже не раз бывал в этих местах, но и не подозревал, что тут есть такие дивные уголки природы, как вот этот – столь прекрасный вид открылся ему… И он вздрогнул, увидев, каким зловеще-багровым цветом окрасился восточный край небосвода. Если чуешь приближение беды, то всё на свете обретает особый смысл, становится её приметами, таит в себе её угрозу…

Ведь эти богатые, благодатные луга, спокойно дремлющие в предутренний час, эти дворцы и дома, укутанные в роскошь зелени, вскоре будут залиты человеческой кровью, обволокутся дымом и гарью, станут руинами! Жестокое дыхание войны всюду опаляет землю одинаково… И хоть знаешь сам, какое надвигается бедствие, но нет никакой возможности ни остановить его, ни предотвратить, ни даже задержать хоть на малое время.

И какие бы вожди, тойоны и прочие высокородные ни прятались там, в крепостях Великой Стены, что карабкается уступами по склонам недальних – отсюда увидать можно – северных гор, какие бы приказы ни отдавали они оттуда, всё равно: самая большая беда ударит по простым людям, спокойно спящим в этот предрассветный час. Она разорит их жилища, размечет имущество, сожжёт посевы, всё прочее тоже огню предаст, а сами они первыми встретят смерть…

– Ну, Элий, будет тебе так тревожиться до поры, всякие ужасы представлять. Всё ещё уладится, – молвил Сюбетей, словно заглядывая в его мысли.

– Не надо утешать меня, будто я дитя малое. Когда сшибутся друг с другом два таких огромных войска, разве последствия не будут страшны?

– Но, может, всё уладится на переговорах. Вон, наш Джучи-хан на севере одними лишь переговорами обошёлся, ни капли крови не пролил, никого мечом не коснулся, а более десяти племён убедил вступить в состав нашего Ила.

– Однако на сей раз перед вами – джирджены. Я немало читал об их истории и потому знаю: такого народа больше нигде в мире не сыскать… С ними ни в чём не найти понимания, и нет таких слов ни в одном языке, чтоб с ними договориться. Так что вам не избежать с ними войны, другого пути к пониманию они не ведают. – И Элий по-стариковски крякнул, и снова вздохнул.

– Разберёмся и с джирдженами. Доселе как-то ведь говорили мы с разными племенами… Только вот почему вы, исконные жители Китая, упускаете возможность освободиться, почему вы едины с поработителями, целый век вас угнетающими? Или вы не видите, что мы пришли дать вам волю?

Элий бросил на собеседника осуждающий взор, смерил его гневным взглядом с головы до пят:

– Ты так говоришь потому, что никогда не знал, каково это – быть под гнётом другого народа. Думаешь, китайцы по своей доброй воле покорны джирдженам? Знал бы ты, сколь это страшно – даже не попытка сопротивления джирдженам, а мельчайший повод для подозрений в такой попытке. Суд у них скорый – тут же уничтожат не только тебя и не только семью твою, но и весь твой род до последнего младенца!

– Ну, пусть так… Понимаю: простые, малые, бедные люди темны, вот они и боятся поработителей. Они по темноте своей и думать не могут о том, что хуже для них, а что лучше. А вот такие, как ты, всеведущие, почему не встаёте на нашу сторону, чтоб волю принести народу и стране своей?!

…Монголы старались заполучить себе в союзники этого молодого учёного мужа, который всерьёз проник в глубины мировой истории, перелопатил в своих изысканиях груды летописей и манускриптов. Элий же – сомневается, к твёрдому решению медлит прийти… Хотя, человек открытой и приветливой натуры, он уже обрёл немало друзей среди монголов. Особенно же сблизился он с третьим сыном Чингисхана, с Угэдэем…

– Если б всё так просто обстояло, как ты излагаешь! – воскликнул Элий и вперил взор в Сюбетея. Выходит, если джирджены нас поработили, то они – зло, а вы, монголы, пришли воевать с ними, и лишь поэтому вы хороши? Нет, не так всё просто, если вдуматься… И в джирдженах можно увидеть не только одно зло. Ведь неспроста же они сотню лет нами владеют, наш Ил превращён ими, хотя бы Северный Китай, в единое государство, неспроста.

– Ну да, – хмыкнул Сюбетей, – конечно же: только благодаря им в великом Китае, веками процветавшем, наконец-то порядок установился!

– Не спорю: был расцвет – и Китай был действительно великим. Но много веков уже царит распря, страна раскололась на десятки мелких уделов, друг другу враждебных и непрестанно воевавших один с другим. Будь иначе – разве удалось бы джирдженам, стократно уступавшим нам в числе, столь легко пройти по всей стране и покорить её?

– Я слышал, что их кто-то из ваших же призвал, так?

– Да… К несчастью, так, – со вздохом согласился Элий. – Сложно все, ведь до джирдженов правили кидане. Столетие охватывает больше времени, чем одна человеческая жизнь. Мой прадед по материнской ветви погиб в битве с джирдженами, а вот прадед по отцу, и его сын, и внук его, мой отец – все они были всем сердцем преданы ханам джирдженов, которых вы зовёте Алтан-ханами, верно служили им… Так как же я пойду против них – выходит, против воли предков? Мне уж лучше остаться в стороне, не вставая ни на одну сторону…

– А чем мы тебе не по нутру?

– Да нет же! Если б не по нутру вы мне были – чего ради я тут сейчас оказался?!

И Элий усмехнулся… Ему, постоянно жившему среди лжи, там, где искусство притворяться и хитрить было приравнено к доблести, непривычно и внове было вести беседу с таким мужем, как Сюбетей, всё говорившим прямо, не пытавшимся лукавить и увиливать… Как же счастлив, думал Элий, тот, кому дано всю жизнь прожить вот так, не кривя душой и поступая по правде, – и при этом добиться столь высоких чинов и должностей! Это– восхищения достойно, зависть вызывает, но – и пугает немного. Да и трудно поверить в такое: разве это возможно? – так думалось Элию, ибо привык он к жизни зыбкой, к ненадёжным отношениям меж людьми. И эта привычка въелась в его кровь и плоть, укоренилась в его душе…

Элий мысленно застонал от этих дум. Ведь у них, под властью джирдженов, даже лазутчик, вернувшийся из разведки в тыл врага, рассказывает об увиденном и услышанном, постоянно следя за выражением лица своего начальника – чтоб не сказать чего-либо, тому неугодного. Ведь начни он излагать правду, рассказывать, какова истинная мощь врага, а, тем более, скажи он, что враг превосходит числом и умением – начальник может и разгневаться, и неизвестно, чем этот гнев обернётся против него, лазутчика… А всё из-за самодурства и нетерпимости джирдженов. Им невыносима сама мысль, что кто-то, даже в самых мелочах, может быть сильней и умней их!

Нет, все на свете должны уступать им во всём… Вот такие люди эти джирджены! Конечно, подобная самоуверенность придаёт им силу и уверенность для превосходства над прочими. В походах проверено не раз: по выносливости и упорству они многих превосходят. А уж в бесстрашии воинском, в жаркой готовности к битве и в стойкости – нет им равных!

И как же решились эти немногочисленные монголы явиться сюда, чтобы повстречаться с ними лицом к лицу? Ведь по численности монголов раз в шесть меньше, чем одних только джирдженов. А с теми – ещё и разные племена Китая. Так на что же рассчитывают монголы, выступая против такого громадного воинства, на что?

– …Уму непостижимо! – вслух продолжил Элий свои раздумья. – Ведь вы, монголы, не глупцы, вы же ясно видите, сколько сил у вас. Да, доселе вам удавалось покорить ряд больших стран, присоединить к себе мэркитов, кэрэитов и найманов, в своё время считавших себя пупами земли. Но Китай Алтан-ханов – совсем другое дело, это многократно более могущественное государство… Да хватит ли вам воинов хотя бы для того, чтобы занять все крепости Великой Стены? На что вы надеялись, идя сюда воевать, а?

– Давай-ка мы тут с тобой не спеша почаёвничаем, – вместо ответа произнёс Сюбетей, оборачиваясь к Элию. – Тогда мы в ставке появимся ещё до утренних барабанов.

– Давай, мне что, я тут человек вольный.

И Сюбетей кликнул одного юношу из своей охраны, одетой в боевые блистающие доспехи, что-то негромко и кратко сказал ему. Вскоре уже заполыхал костёр, на котором в двух серебряных котлах кипятилась вода. Элий продолжил:

– Так зачем же вы сами явились на съедение Великому Дракону, сами ему в пасть полезли?!

Сюбетей в ответ расхохотался. Сверкнули его белые, ровные, как строй нукеров, зубы.

– Мне ли о том знать?! Я – что стрела, пущенная с тетивы, или меч в разящей руке, всего лишь. Повелели нам – мы и пришли. Однако и наш хан не таков, чтоб двигать свой народ в такую даль лишь по какой-то своей случайной прихоти. Так что мы не зря явились сюда воевать соседа, вдобавок якобы тихого и смиренного, не думай так. Нет, мы идём, чтобы опередить удар, ведь Алтан-Хан все равно не даст нам жить в мире.

– Трудно мне это понять! – Элий хмыкнул и покачал головой. – Но всё равно: зачем самим совать голову в логово врага, который сидит за такой могучей каменной стеной?

– А как, по-твоему, надо было нам поступать?

– Да ведь Степь необозрима! Ведь испокон веков кочевые народы, на конях живущие, умели избегать стычек с пешими войсками, ускользать от них, целыми и невредимыми выходить из трудного положения.

– Это раньше было… Тогда каждый из сотен кочевых народов жил сам по себе, сам себе хозяином был. Небольшое племя – оно и скоро на подъём, и неуловимо, да и скота у него немного: перекочевало – и все дела. А в таком Иле, как наш, где сто разных племён живут, как только угроза извне возникнет – тут же усобицы меж ними могут подняться, старая вражда может ожить.

– А-я! – И Элий почесал затылок. – Дошло! Ведь даже в таком великом Иле, каким было когда-то наше китайское государство, силы распылились, когда наступил раскол, вот и оказались мы под чужеземным игом.

– Понял наконец-то? Вот так и всегда с вами, с учёными людьми, у кого образованность – высший закон. Вечный ваш недуг: вы любое дело рассматриваете, будто на облаках сидите, свысока. Почему, а?

– Трудно сказать… Может, потому, что многие знания позволяют нам свысока относиться к тем, у кого таких знаний нет. А жизнь оказывается сложнее всех наших премудростей… – И Элий рассмеялся.

– А я так думаю: беда именно в гордыне вашей. Она – причина того, что суждения становятся неверными!

– И то правда! Но одну лишь премудрость винить нельзя. – У Элия, который так давно не вступал в спор с равным себе, стало радостно на сердце от этого поединка умов, разгорелись глаза, и он даже стал потирать руки от удовольствия. – Когда некто владеет силой, у него и нрав меняется. А премудрость, сознание того, что тебе ведомо нечто, чего другие не знают – ещё какая сила! Но в чём ты прав: это ведёт к гордыне и ослепляет, как одного человека, так и целый народ.

– Но и ты прав: нельзя винить знания сами по себе. Человек сам повинен, если он эти знания не в прок употребляет…

– Ну да… Вот и нас к нынешним нашим бедам толкнуло когда-то наше самомнение. Мол, за много веков мы постигли такие знания, что прочим народам недоступно, а еще немного – и с нами в премудрости никто не сравнится!

– Я и говорю, что всё от человека зависит…

– Но, погоди, а разве вы, монголы, не встали на неверную тропу? Ведь очевидно: вы тоже возомнили себя всемогущими, и лишь потому, что одолели столько других народов. А на деле вы не так сильны, как вам видится… Но всё же: вот вы явились сюда – и как же вы мыслите себе войну с врагом, который вас в десятки раз превосходит числом, который защищен вот такими-то мощными стенами? Ответь – я прямо спрашиваю тебя и прямого ответа жду! – Элий напрягся в ожидании.

– Верно говоришь, – тихо и с улыбкой отвечал Сюбетей, – нас мало, а враг многочислен. Мы ясно сознаём это, придя сюда.

– Нет, Сюбетей! Если б сознавали, не стали б добровольно совать голову в петлю. Вам вскружили голову ваши лёгкие победы в Степи, вот вы и надеетесь на свои силы. Но вы не заставите даже дрогнуть такого могучего врага!

– Заставим! – просто и решительно произнёс Сюбетей. – И тебе надлежало бы с нами быть заодно, если хочешь помочь своему народу.

– Сердцем я с вами заодно, ваше мироустройство ценю высоко, но, сам суди, как я могу примкнуть к тем, кто обречён на поражение?

– Нет. Победим – мы…

– Но как?! Поведай мне, убеди меня, и тогда я ради освобождения своего народа от рабства за вами в огонь и воду пойду!

– Сейчас не время ещё говорить об этом, а, даже и поведай я тебе – ты не поверил бы. – И Сюбетей вздохнул. – Увидишь сам.

– Увижу! Но что? Чего я только не передумал за все эти дни, а всё равно – не додумался. Не вижу я причин вашей уверенности в победе над врагом всего лишь с горсткой войск…

Сюбетей молча усмехнулся. Тут нукеры принесли суп из сушёного мяса, разлитый в небольшие фарфоровые сосуды, и твердые лепёшки.

А по восточной стороне небосклона уже загуляло алое пламя, мутное небо миг за мигом прояснялось, и уже можно было разглядеть окружающую местность. Вместе с солнцем появились и ранние земледельцы, кто с небольшой мотыгой на плече, кто с лопатой. И вскоре вся эта благодатная долина уже кишела работающими в поте лица людьми… Элий думал о них: эти бедняги, которых правители тут ценят ниже тяглового скота, не знают в жизни ничего, кроме ломового труда по велению господина. Они даже не догадываются, что скоро всё здесь обратится в прах и пепел. Но если б и догадались – куда же им деваться?.. Да, сейчас монгольские воины их не только тронуть– вспугнуть не могут, ибо им надо выжидать, затаившись, травинки лишней не помяв, зубы сжав и когтей не выпуская. Но – лишь грянет битва, они выкажут себя истинными зверьми хищными. И вряд ли кто спасёт этих бедняг-тружеников от монголов, даже если из крепости выйдет китайское войско – оно им не защита. Так что окажутся они меж двух огней, и первыми жертвами бедствия предстоит стать именно им…

Отвернулся Элий, чтоб никто не увидал его набежавших слёз. Не стоит поддаваться дурным предчувствиям… «А что, если найдут эти две враждующие стороны общий язык и, всего лишь попугав один другого, разойдутся миром?» – пытался он успокоить себя. Но понимал: не обойдётся дело без кровопролития. Всем ведом заносчивый, высокомерный и несговорчивый нрав джирдженов, а уж монголы сюда точно не для мирных переговоров заявились.

Элий встряхнулся, словно отгоняя чёрные думы свои. Оглянулся, и лишь теперь ощутил, что вот-вот начнётся день, рассвет уже разгорелся.

Сюбетей уже дремлет, спиной опершись на тонкий ствол тростника. Как прям и строен его стан! – вот и мысли у него таковы же, прямы и просты. Их можно уподобить ещё и копью, и мечу – ни единого изгиба или извива. Как не завидовать столь прекрасной доле! Ах, если б ему, Элию, дано было стать таким, как он! Столь же безупречно-прямым и вольным…

И Элий в который раз тяжко вздохнул… Сколько он помнил себя, всегда ему приходилось изворачиваться, выбираясь из тесных ловушек и ям на дорогах судьбы. И вечно он ощущал в себе тот или иной изъян, отсутствие того или иного свойства, надобного для самостоятельной, независимой жизни. Не чувствовал он никогда, что твёрдо и с верой в свои силы стоит на своих ногах, нет!

Мать он потерял, будучи почти младенцем. А когда ему исполнилось пятнадцать, умер отец. Рос Элий болезненным, хилым, да ещё и близоруким: ни о каком добром будущем такой сирота не мог и мечтать. Сверстники-мальчишки насмехались над его худобой, особенно заметной при его немалом росте. И вообще джирджены не любят тех, кто хоть чем-то отличается от большинства. Неприкаянность стала его судьбой: может, из-за неё-то он и оказался сейчас здесь, а не на родине, среди своих…

Своих?! Но, глядя правде в глаза, он и представить себе не мог, в каком качестве он служил бы этим «своим». Среди них почти всё казалось ему извращённым и чуждым. Всегда жгла и мучила его дума: «Почему наш Ил должен жить не по правде, а по законам лжи и хитрости?»

А вот среди монголов ему сразу всё пришлось по душе. Здесь всё стоит на чистой правде. Никто никого не стремится опорочить и оклеветать. Никто из начальствующих людей не взмахнёт плетью, не разобравшись до конца в любой жалобе. Здесь любую ссору рассмотрят со всех сторон и не спеша, докопаются до истоков её и первопричин, и тогда уж становится ясно, кто прав, кто виноват. Понятно, что при таких порядках никому нет смысла возводить на других напраслину. И нет ни у кого боязни говорить правду, даже горькую. А у него на родине любого правдолюбца будут травить, пока не затравят до смерти. Так что же доброе может ждать страну, где в выигрыше остаётся лишь умеющий искусно лгать и льстить?..

Червонное золото лучей упало на вершины гор.

Элий побросал дров в затухающий костёр. Сюбетей сидит всё так же прямо, даже не шелохнётся. Однако, хоть и похрапывает, а всё равно чутко слышит каждый шорох. Стоило Элию шевельнуться – Сюбетей тут же приоткрыл один глаз, метнул зоркий взгляд.

Но ведь древние летописи и манускрипты гласят: миром извечно правили ложь и хитрость. Видно, к несчастью, сама природа людская такова, что без них ей не обойтись… Так нежданно подумал Элий.

Когда-либо изменятся и монголы. Вот завладеют миром – и возгордятся. И решат, что на белом свете нет им равных, что лишь они одни – великий народ. И воцарится среди них пренебрежение ко всем прочим народам. И тогда… Тогда сразу же им конец придёт. Сразу же!

Неужели произойдёт такое?!.. Ибо иного еще не было.

…Сюбетей вздрогнул, резко вскочил и стал быстро ходить туда-сюда, чтобы размять затёкшее в полусне тело.

Все собрались почти за миг, понеслись в сторону ставки и оказались рядом с ней, едва лишь раздались первые удары по барабанам.

Сюбетей, воин до мозга костей, тут же занялся своими ежедневными воинскими хлопотами. Элий видел: он весь был изначально подчинён ритму ратной жизни, её чётким и мерным делам.

Сам же Элий, не знавший здесь ни чьей-то воли над собой, ни забот, отправился в сурт и лёг спать. Под голоса тойонов, отдававших отрывисто-резкие команды, он и не заметил, как заснул…

* * *

По зову своего отца Сюбетей немедля двинулся в путь с теми своими тойонами, что отвечали за снаряжение войска и становья. Он знал: старик не кликнул бы его по какому-то пустяку в столь напряжённый час, когда все уже готовились к близкой битве.

Тридцать вёрст проскакали так споро, что за это время всего лишь успело бы мясо в котле свариться. И вот – предгорье, где люди плавят железную руду и получают железо.

Как всегда, множество людское занято этим трудом в длинных сараях, что поставлены по изрытым склонам гор. Гудят огромные кузнечные мехи, и молодцы-молотобойцы, голые по пояс, обливаясь потом, без устали куют раскалённое железо. Не смолкают гул и грохот, огненные искры веером летят!

Стоит Сюбетей и не насмотрится на эту, с детства родную картину жизни. Вздыхает, вспоминает свои ранние годы, мать, родных…

И вспомнилось: отец не только не тянул сыновей к делу кузнечному, но и отчуждал их от него.

– У вас другая судьба, вы к другому предназначены, и нечего вам привыкать к этому низкому ремеслу, – не раз говорил он.

Зато он всегда старался отправлять сыновей в путь-дорогу, на охоту – едва лишь они научились держаться в седле.

– Большие деяния и славное имя – удел лишь тех, кто сам и упорно себя к этому готовит, кто жаждет этого добиться. Слава никогда не таится в глуши или в пустыне, она живёт на больших и людных дорогах, по которым движутся судьбы многих народов. – Так напутствовал Джаргытай своего старшего сына Джэлмэ, отправляя его в одиночку, без спутников и охраны, в распоряжение Тэмучина.

А заметив, что Сюбетей с малых лет стремится к постижению тайн сложного кузнечного дела, сам пытается смастерить из железа какую-то непростую вещь, требующую немалого умения, отец стал заставлять его заниматься чем-либо другим:

– Ремесло, кузнецкие дела всегда были уделом черни. Ни к чему тебе тратить время на них – без пользы!

– Что ж плохого, если я сам что-то постигну, сам освою? – пытался возразить ему подрастающий Сюбетей.

– Лишь недалёкий человек с малым умишком всё постигает на своём опыте – то, что он в руках подержал да ногами отмерил. А умный – он умом дойдёт до того, чего и в глаза не видал, о чём и слыхом не слыхивал. Он познает, прикинет, сопоставит – и придёт к истине!

– Хэ! Но как же можно познать то, чего не видал и о чём не слыхал?

– А вот так, сынок – только умом! Ведь белый свет необозрим и безмерен, и каждый миг в мире под солнцем и луной происходит столько всего, и столько всего за мгновение рождается и умирает, что тебе и не счесть этого за век. И никому не дано всё в мире постичь и узреть. И лишь великие умы способны объять всё сущее во вселенной, переварить всё объятое в мозгу и так упорядочить, чтобы сложить в единое и неразрывное целое.

– А такие люди есть?!

– А как же! И они держатся лишь самых главных дорог. Не тратят времени, чтобы пройти и познать малые пути, тропки и тупики…

В те же поры, когда отец говорил это Сюбетею, юноша ещё не в силах был понять глубинный смысл его наставлений, и просто запомнил их.

– Человек малого ума зреет быстро, что речной тальник, но скоро и перестаёт расти, ссыхается и становится подобен сухостою. А потом и в прах обращается. Люди же великого ума растут всю жизнь подобно деревьям дремучего леса, их мысль зреет, крепнет и мужает, – так говорил отец Сюбетея. – Вот потому их и зовут великими людьми.

…Хотя сегодня Сюбетей и дорос до высоких степеней державно-воинского служения, крупным военачальником стал, но отец всё равно его насквозь видит. Кому-то со стороны в Сюбетее ни единого изъяна не видно, а вот отец увидит и подметит даже малый изъян, и совет даст, как его устранить. До чего же кстати отцовские советы приходятся и поныне!

Вот и на сей раз старый Джаргытай бросил на сына испытующий взор, откашлялся и молвил:

– Одежда в несколько слоев хороша в холода, но двигаться в ней трудно…

Сюбетей глянул молча на отца, не поняв, что тот хочет сказать этими словами.

– Когда разгорается большая охота, человек сбрасывает с себя всё, что мешает быстроте движений… То же – и с его мыслями. Настоящий охотник перед схваткой со свирепым зверем в первую очередь соберётся с мыслями, зажмёт их в кулак, воедино, чтоб ни о чём лишнем не думать, словом, обстругает себя всего, как стрелу.

У Сюбетея словно огонь в груди вспыхнул оттого, что старик столь зорко разглядел сыновние мысли, затаённые в глуби души, мысли, в которых он и сам себе не хотел признаться. Однако молодой полководец не подал виду, сидел молча, потупив взор. Джаргытай продолжал:

– Китай, хоть он уже давно покорён другим народом, всё равно остаётся могучей страной. Потому и решится в этой войне, будем ли мы жить дальше как народ – или кизяком станем. Говорю так, потому что понимаю, какое дело всем нам предстоит, вот и тревожусь, вот и страшусь. Не должно быть на таком пороге у воителя двоемыслия. Оно лишь беду накличет, если с ним ступить на великий путь. Ничто так не изматывает, не опустошает и не вселяет сомнения, как двоемыслие…

– Согласен… – еле выдавил из себя Сюбетей единственное слово, после чего вышел, да вышел как-то боком, избегая смотреть прямо в лицо отца, морщинистое, тёмное, словно изрытое летящими кузнечными искрами.

Сначала побывал у оружейников, затем у стрелоделов, глянул на плоды их трудов. Потом вернулся к кузнецам, чтоб увидеть главное – действие созданных китайскими мастерами орудий, которые метали огонь и взрывающиеся при ударе камни.

Эти орудия любого могли потрясти! Конечно, они и громоздки на вид, и сложны: особого обращения требуют. Не сумеешь искусно владеть ими при стрельбе – своих поразишь! А этого-то ни в коем случае нельзя допускать… Не зря же хан предельно строго требует от всех своих военачальников: главное – сокращать потери. Недаром же он после каждого сражения на военных советах от каждого из тойонов требует подробнейших объяснений – где, как и при каких обстоятельствах пал каждый погибший нукер. Эта строгость хана была вознаграждена: потери значительно сократились во всех войсках. И все тойоны теперь заранее рассчитывают и прикидывают – чем обернётся тот или иной их приказ, какими потерями и, значит, какою его личной ответственностью перед ханом…

К возвращению сына Джаргытай уже собрал всех своих помощников, числом более тридцати человек. Впервые в жизни Сюбетей оказался на таком сборище кузнецов. Вглядевшись, понял: все они чем-то неуловимо похожи друг на друга. У каждого – черты лица грубоваты, стан громоздок и мощен, как ствол могучего дерева у корней, – и подумать трудно, что им подвластно столь тонкое искусство. А вот от воителей они сильно отличаются… Взоры их острых глаз пронзали молодого тойона, столь рано получившего чин боотура – высшего военачальника.

– Посмотрел на ваши огнедышащие орудия. Хороши… Однако масло течёт и капает, и если им пропитается одежда, метатель огня сам загореться может…

– Это так. Мы думаем сами над тем, как это исправить, – вскочив, сказал молодой парень, видимо, именно за метание огня отвечавший.

– И сосуды для масла громоздки. В бою – неудобны будут.

– Мы уже распорядились, чтоб их шили из мятой кожи да поменьше размером.

– Да и камнемётные орудия тоже слишком неповоротливы и тяжелы, их трудно будет возить. А во время битвы понадобится их быстро передвигать с одного места на другое, при необходимости же – немедля увозить их с поля боя. Так что позаботьтесь об уменьшении их веса. Сколько быков в тягловой упряжке?

– Шесть… – на сей раз поднялся невысокий, плотный и немолодой мастер. – Вес-то можно уменьшить, но тогда и убойная сила уменьшится.

– Не беда. Будем подбирать камни меньших размеров. Сделайте такие орудия, чтоб их могла тащить упряжка из двух, самое большое из трёх быков. Даю вам на это три дня.

– Хорошо. Ты сказал. Мы услышали…

…Когда люди вышли, старик Джаргытай проронил, словно бы и не к сыну обращаясь, а куда-то вдаль, в сторону:

– Сроки-то уж больно коротки. Чтоб за три каких-то дня да для всего войска изготовить столько этих чудищ? Немыслимо! Зачем давать такие распоряжения?

– Ни слова об их числе я не сказал. Но хотя бы один огнемёт и один камнемёт по готовым образцам за три дня сделаете же?

– Разве что так… Но ведь не по образцу: ты же сам велел – усовершенствовать, переделать. А это куда как непросто… – старик всем своим видом выказывал недовольство. И с его уст чуть было не сорвалось: «Кто не понимает, что значит изобретать, улучшать, тот пусть хоть разберётся в этом сначала, вникнет и прикинет, что почём, а уж потом пусть приказывает». Но – старый мудрый человек сдержался.

Ведь перед ним сегодня – не просто сын его, кровинка его Сюбетей, нет, перед ним – тойон, боотур. А раз военачальник сказал – всё! Его приказы не обсуждаются, а выполняются.

* * *

На всём обратном пути к Ставке из головы Сюбетея не выходили слова отца. Да неужели впрямь один человек вот так, насквозь, может видеть другого? Неужели отец распознал, что творится в душе сына, ощутил внутреннее смятение, в котором сын и сам ещё не мог разобраться?..

Вот ведь наказание!

Жизнь Сюбетея, сколько помнил он себя, всегда была проста и ясна. И вдруг всё переменилось! Три года назад, весной… С тех пор каждый день точит его тайная печаль. А всё началось в тот день, когда хан послал его сопровождать свою младшую дочь…

Весна тогда не просто наступила – обрушилась! Снега таяли как от огня, всюду буйствовал вешний паводок. Южные склоны гор уже освободились от белых шуб, лишь в оврагах, в тени ещё таились глубокие сугробы… И вот однажды утром к Сюбетею прискакал гонец и передал приказ: срочно явиться к хану. Стряслось что-то, подумал молодой воин, а, может, хан хочет дать ему какое-то задание, отправить в путь? За долгую зиму всё истомилось в Сюбетее, кровь застоялась, он жаждал ратных дел и потому спешил к хану в радости, предвкушая важное событие.

Хан представил ему Алтынай, младшую и самую любимую из своих пяти дочерей, часто сопровождавшую его в дорогах.

Лик юной красавицы был столь светел, что казалось: в небе вспыхнуло ещё одно солнце, и хотелось даже зажмуриться! От смущения у Сюбетея загорелись щёки, одеревенели руки и ноги, и он не смел поднять глаз на ханскую дочь.

Хан заметил это и улыбнулся.

– Вот, Алтынай… Для тебя я призвал сюда этого молодого, но уже во славе полководца, которым горжусь и в которого верю беспредельно. Он – надежда моя. По всем статям и по нутру своему он – истинный воитель… – хан опять сдержанно улыбнулся. – Мало кто из воителей может сравниться с ним. А тебе уже надобно поближе знать лучших людей своего народа. Вскоре тебе предстоит навсегда расстаться с родной землёй, и когда среди иноплеменников на чужой стороне станет никнуть твой дух, и когда не будет доставать тебе сил для утверждения Нашей всепроникающей воли – тогда пусть опорой и утешением тебе станут воспоминания о них, о самых доблестных людях твоей родины!

– Вот тебе моё задание, Сюбетей-боотур! – Хан повернулся к нему, и воин опустился на правое колено. – Оберегай свою хотун[36] пуще зеницы ока твоего, однако при этом покажи ей всё своё войско, его снаряжение, и всё ей подробно разъясни. Скоро мы удостоим её званием «хотун-тумэней», военачальницы тумэна, так что она обязана чётко разбираться в воинском укладе, в боевом снаряжении, знать всё о войсковых делах.

– Вы сказали! Я услышал! – ответил Сюбетей, уставившись на носки сапог Предводителя, сшитых из хорошо прокопченной кожи.

«Похоже, он обиделся, что ему, военачальнику, приказано coпровождать женщину», – подумалось хану. И он изрёк:

– Жизнь сложней, чем нам в молодости кажется, Сюбетей. Потому я и познакомил вас друг с другом… В жизни столько всего незримого глазом и слуху недоступного. И порой это незримое имеет больше смысла, нежели зримое, а неслышимое становится важнее слышимого. Вы оба ещё очень молоды, и у каждого из вас впереди ещё столько всего, что… Проще говоря, могут настать времена, когда каждому из вас понадобится помощь и опора другого…

* * *

И три дня подряд, и каждый день от утренних барабанов до вечерних они были неразлучны. Хотун живо вникала во всё, дотошно расспрашивала про устройство войск, назначение и задачу каждой войсковой части; ей хотелось узнать и то, как они взаимодействуют, и как поддерживают друг друга. Она, с раннего детства обученная азам управления, имея хорошую подготовку, понимала с полуслова любое объяснение Сюбетея и невероятно быстро делала свои, очень точные выводы.

Особенно оживилась она, когда перед ней предстал ударный мэгэн, тяжело вооружённая часть в тысячу нукеров. При виде этих нукеров, рослых, могучих, сверху донизу закованных вместе с лошадьми в сверкающие доспехи, у неё разгорелись глаза.

– Перед таким войском никто не устоит, правда?

– Ещё бы! Стрелам и копьям не пробить такие латы.

– Так почему же тогда лишь один мэгэн из десяти столь мощно снаряжён? Или всех невозможно одеть в такие доспехи?

– А это и не нужно. Такая часть необходима лишь затем, чтобы проломить плотный строй врага. Ведь кони в такой тяжёлей броне далёко не ускачут, слишком давит их эта ноша. Да и нукеры эти слишком неповоротливы, они и стрелять быстро и метко не могут, и меч с копьём в их руках – не молния.

– А нашу лёгкую кольчугу копьё может пробить?

– Может… – И Сюбетей впервые прямо глянул в глаза ханской дочери. – Но сейчас у нас иной подход к ведению битвы. Мы не сближаемся с вражеским строем настолько, чтобы биться копьями, как другие.

– А как бьётесь?

– Чаще всего мы не приближаемся к противнику даже на расстояние полёта стрелы. Мы обстреливаем врагов издалека – ведь наше оружие мощнее и дальнобойней. А уж если приближаемся, то в ход пускаем арканы, ловим ими вражеских воинов и вытаскиваем из плотного строя к себе. Только так мы и можем сражаться без больших потерь. Без этого не обойтись: ведь вся наша жизнь – одно сражение за другим, а нас слишком мало…

– Значит, надо так действовать, чтоб на нашу сторону переходило как можно больше родов и племён из других стран, чтобы их воины вставали в наш строй!

– Так мы и действуем. Из таких, перешедших к нам, даже создано несколько «чёрных» войсковых соединений.

– А почему они зовутся «чёрными»?

– Да всадники из них слабые: непривычны они к верховой езде. Кроме того, опасаемся, что если они смешаются с нашими воинами, то наши ряды станут рыхлыми, потеряют монгольскую стойкость… Говорят же старики: у тех, чьё племя или род лишены будущего, нет крепости духа, они переменчивы и непредсказуемы, их мучают сомнения, с ними трудно сговориться, и часто они бывают склонны ко всяким бесчестным деяниям.

– Вот как?! – хотун была поражена этой новостью. – Но… не может ли случиться такое, что когда-либо и с нами произойдёт то же, и к нам придут упадок и поруха?

– Кто знает… Я как-то не думал над этим. Опять-таки старцы говорят: у нас уже такое бывало, но мы пережили, превозмогли эти бедствия…

– Хорошо, если так, – произнесла ханская дочь с грустью и вновь смолкла, повернув лицо к дальним сияющим вершинам гор.

И Сюбетей тоже ощутил потрясение – от неожиданных мыслей ханской наследницы. Оказывается, она смотрит далеко вперёд. А он, воитель, даже и не задумывается над многими вещами, кроме повседневных воинских забот… Но если принимать какое-то решение с наскоку, не разобравшись ни в прошлом, ни в настоящем, не растолковав себе самому, в чём корни бед и трудностей, которые надо преодолеть – такое решение приведёт к ещё большим несчастьям…

* * *

А потом они вдвоём смотрели, как мэгэн стрелков-лучников проводит свои учебные стрельбы.

Сотня всадников, нежданно вылетев из-за холма, встала как вкопанная на заранее определённом рубеже, – и вот нукеры прямо с седла посылают в полёт по пять стрел. Воздух словно насыщен сплошным хриплым пением тугих тетив. Израсходовав весь запас стрел, нукеры тотчас же мчатся обратно. На их место тут же встаёт другой сюн. Земля дрожит и гудит от топота сотен конских копыт. И взметнувшаяся из-под них пыль плотным слоем затмевает безветренное небо.

– Почему у них такие большие луки? – спросила ханская дочь. – Ведь у большинства других нукеров луки намного меньше.

– То обычные боевые луки. А эти – особые, дальнобойные. Но есть у нас и ещё более мощные луки, зовутся они – ангабылы. Правда, их тяжело носить с собой, но стрелы у них что вилы, и от удара такой стрелы, издалека пущенной, никакая кольчуга не спасёт.

– Вот здорово! – воскликнула хотун. – Значит, мы сильнее других и в мощи оружия, так?

– Пожалуй, так. Но есть у нас и другие преимущества.

– А всё же, вдруг произойдёт худшее, что будет, если наше оружие попадёт в руки врага? Разве недруги наши не могут по этим образцам такое же оружие смастерить? И станут равными нам, а то и сильней…

– В битве всякое бывает. Но такой лук непросто сделать. Нужно в определённом порядке склеить тончайшие слои нескольких древесных пород, корней, роговых пластин и даже усы одной великой рыбы, что водится лишь в далеких восточных морях. И всё это надобно заранее доставить из разных земель, а потом годами высушивать, выдерживать, закаливать. А способ изготовления мастера держат в глубочайшей и строжайшей тайне. Поэтому вот так запросто, всего лишь по образцу, подражая, добротное оружие не смастерить…

– Ладно, если так, – облегчённо вздохнула Алтынай.

– К тому же тот, кто с самых ранних лет не брал наше оружие в руки, вот хоть такой лук, и не напрягал свои силы в стрельбе каждодневно, подобно нам, монголам, тот не натянет тетиву даже до своего подбородка, – сказал Сюбетей и, попросив лук у сопровождавшего их тойона, начальника сюна, протянул его ханской дочери. – А ведь надо натянуть до мочки уха!

Хотун взяла в руки громадный, больше маховой сажени, но невероятно легкий при столь внушительном виде лук, и попыталась натянуть тетиву, что была толщиной с её мизинец. Отпустив тетиву, она прислушалась к её гулкому гудению.

– Какое чудо! Чувствуется, что в этом луке заключена какая-то незримая, но страшная сила! – И хотун протянула лук Сюбетею.

– Ещё бы! В опытных руках эта сила убийственна, – горделиво заметил Сюбетей, возвращая лук сюняю. – А, может, испробуем эту силу на живом мясе?

– Это как?

– А поедем к Додой-Чербию. Он скоро спустится с гор, где прочёсывают склоны его два сюна. Кого-то из пасущихся там животных он наверняка пригонит.

– Ах, ты про облаву? Я так люблю облавную охоту! – И Алтынай радостно заулыбалась.

– Знаю, слыхал. Потому и условился о ней заранее, – пояснил Сюбетей и повернулся к владельцу лука. – Ты поедешь с нами!

– Ты сказал, я услышал!

Сначала они двигались по широкой дороге к северо-востоку, потом свернули направо. Прекрасным скакуном показал себя в том пути чубарый конь ханской дочери. Нёс свою наездницу так, словно та по водной глади плыла – столь ровной была его иноходь. А конь Сюбетея то шёл рысью, то летел вскачь: он не привык, чтобы его обгоняли, норовил вырваться вперёд, и всадник сдерживал его, натягивая поводья.

Хотун метала взоры во все стороны, ей всё хотелось увидеть. Губы её слегка шевелились: похоже, она что-то про себя напевала. Удивительную гибкость и стройность девичьего стана не могла скрыть и железная кольчуга. До людей Додой-Чербия, стоявших в засаде и ждавших, когда покажутся загонщики, доскакали быстро: мясо в котле успело бы за то время свариться всего лишь раз.

Вскоре послышались крики загонщиков, спускавшихся по крутому оврагу. Ожидавшие приготовили оружие и замерли, готовые встретить выбегающих из чащи животных. Низкие тёмные тучи затмили и без того завечеревшее небо.

«Слишком велик у них охват облавы, вот и припозднились, а скоро стемнеет. В сумерках ещё упустят добычу, не смогут в цель попасть», – затревожился Сюбетей.

В то время на землю упали первые крупные капли дождя. Нукеры накрыли шатровым пологом приготовленные для костров дрова, чтоб не отсырели. Но, к общей удаче, дождь стих, даже не намочив землю как следует. А окрепший ветер с востока стал разгонять тучи, и лучи заходящего солнца снова прошили их.

– Идут! – шепнула хотун, не отрывая взгляда с подножия горы. И действительно – в глуби оврага завиднелось стадо куланов, издали схожих с лошадьми. Выскочив на открытую местность, животные замерли, чутко вслушиваясь, а люди, стоявшие в засаде, тоже замерли, даже затаили дыхание.

Куланы постояли, навострив уши, и наконец рванулись вперёд, понеслись прямо на поджидавших их людей. Те, подпустив куланов на полсотни шагов, все разом начали стрельбу. Сразу же кувыркнулись через голову пять куланов, трое повернули обратно, но тут же рухнули под стрелами, а ещё двое, прорвавшись сквозь строй людей, чуть было не умчались в степь. Их достал стрелами Сюбетей.

– О, ещё олени идут! Как же они красивы…

– Не двигайтесь! – шёпотом предупредил Сюбетей ханскую дочь.

Из оврага показались шестеро пятнистых оленей, а за ними – ещё с десяток. И на этот раз им дали подойти поближе.

Но тут хотун почему-то вдруг помрачнела. С её лица улетучилось недавнее горячее оживление от удачной охоты, она молча отвернулась. Сюбетей почуял: ей жалко оленей, но она тщательно скрывает эту жалость, и потому он решил отвлечь её:

– Ну, охоте конец! Сейчас будут разделывать туши, так что не лучше ли нам поторопиться к месту ночлега?

Хотун молча кивнула. Они подъехали к суртам, поставленным на крутояре над речной излучиной… Добытое мясо уже было сварено и поджарено, вкусный запах щипал ноздри. Но хотун ужинать не пожелала. Отпустив служанок, она села на меховую подстилку перед костром. В раздумьях, ни слова не говоря, смотрела в огонь… Потом заговорила:

– Что ждёт нас впереди?.. Сколько себя помню, всегда – война. Все мои старшие, и отец, и братья – едва с одной войны вернутся, тут же на другую идут. И опять тревоги, опять ждём вестей с войны, и так всегда… Вот и сейчас конца войнам не видать.

– Это так… Я сам впервые оказался с отцом и старшими братьями на войне, едва мне семь лет стукнуло. Вот так с тех пор и воюю… – И Сюбетей пожал плечами, дивясь тому, какие слова говорит он ханской дочке. – Настолько привык к походам, что кажется: иной жизни и не бывает, да и не было никогда.

– Неужели можно привыкнуть к постоянным битвам, смертям и потерям?

– Можно… если нет в жизни ничего иного.

– Но ведь человеческому существу война должна быть противна! У человека – иное предназначение!

– Какое?

– Скот разводить, рожать и растить детей, жилища строить…

– О-о, было это: пытались предки наши вести такую жизнь, да им не дали. Вот и сейчас – не с той стороны, так с этой враги нагрянуть могут. Нагрянут – непременно скот угонят, а из людей кого не поубивают, так в рабство угонят на чужую сторону. Вот потому и пришлось нам стать народом-воином. Войну можно остановить только другой войной. Уговорами, словами ничего не добьёшься. Все видят: стоило нам объединить и крупные и малые племена в единый Ил – сразу же в Степи воцарился мир, спокойная жизнь пошла.

– Но с другими-то, с другими великими народами – всё равно идут постоянные войны. Вечно, что ли, так будет?

– Говорю, мы должны опережать врагов в нападении. Не опередим Алтан-Хана, он нам не даст мирно жить.

– Ладно, что гадать о дальнем будущем, но вот – положим, одолели мы Алтан-Хана. Так ведь есть ещё и сарацины под водительством Мухаммет-султана! А за ними – другие Илы. И когда же это кончится, когда перестанем воевать с теми, кого страшимся?!

– Когда? – переспросил Сюбетей, пораженный волнением и пронзительной тоской в голосе Алтынай. И ответил с горькой усмешкой:

– Предки наши, древние хунны и тюрки, говаривали так: пусть наша жизнь в боевом седле тяжка, пусть мы устали от непрестанных сражений, но зато наши потомки станут повелителями повелителей!

– Да… – Хотун грустно улыбнулась. – Думается только, что не позавидуешь личной жизни повелителей: тяжкая она, если не проклятая… И лишь те, кто этого не ведают, могут говорить об их славном грядущем…

Сюбетей был глубоко тронут столь мрачными мыслями юной девушки, делавшей лишь первые шаги по жизненному пути: она рассуждала, как старый мудрец, немало горя повидавший на своем веку. И высказался осторожно, подбирая слова:

– Скорее всего, говорили они, предки наши, не впрямую, а иносказательно: мол, наши потомки станут столь достойными людьми, что достойны будут и самыми великими народами управлять.

– Вряд ли… – не поддержала его хотун. – Править другим народом, всё решать за него – это же не стадом баранов управлять! Ведь любое дело, даже малое, успехом увенчается лишь тогда, когда ты ради него забываешь о себе и всего себя отдаёшь трудам, покуда из сил не выбьешься, так?

– Выходит, что так…

– Да не выходит, а именно так и не иначе!

– Вы сказали!.. – Сюбетей, привыкший к приказам, при этих резких и жёстко произнесённых словах собеседницы чуть было не вскочил на ноги, словно при получении приказа. Но вовремя спохватился и в смущении почесал затылок, не зная, как быть. А хотун усмехнулась:

– Ну вот… Даже такой тойон, такой высший военачальник – и то вместо раздумий готов вскочить и помчаться выполнять любой приказ!

– Так нас воспитывали с первых дней жизни…

– Пусть так. Но человек от животного чем отличается? У него есть свои собственные мысли, свои желания и стремления, свои мечты, и потому он с чем-то бывает согласен, а с чем-то нет. Вот что страшит меня: что надобно ради людей, ради своего Ила отказываться… от себя! Стало быть, превратиться в какое-то вьючное животное, без своего разумения и без личной воли своей! – так, с горячностью, словно споря с кем-то, выпаливала свои слова ханская дочь.

Сюбетею же эти слова были не только в диковинку – они казались ему крамолой. Что значит своё разумение? Своя личная воля? Правитель сказал – и всё тут! И всё в тебе должно быть нацелено лишь на одно – как можно скорей и точней выполнить его волю. И даже не задумываешься, по нраву ли тебе его приказ или нет. Тем более – верен он или ошибочен. Приказ должен быть выполнен без всяких раздумий! Иначе и не должно быть… Иначе что же получится, если каждый будет размышлять над сутью приказа? – ничего, кроме разброда, беспорядка во всём и неразберихи. А уж для воина такие сложные раздумья могут стать смертельно пагубными…

Так подумал Сюбетей в тот миг, но – промолчал. А хотун, словно прочитав его мысли, молвила:

– Мысль человеческая есть самая великая сила. Её ничем не обуздать и не стреножить. И нет ей преград и границ. Так что будет, если с самого начала пускать мысль на волю, а? Или тебе такое неведомо?

– Да с чего мне даже задумываться было б над этим? Ведь я, кроме военного ремесла, кроме ратного дела, ничего не знаю и ни к чему не приучен, – ответил Сюбетей, поникнув головой. – Но вот помнится мне одно из наставлений старика Аргаса: если не взнуздать мысль с самого начала, она может унести тебя туда, откуда ты не воротишься.

Хотун долго и задумчиво смотрела на Сюбетея светло-голубыми, как у её отца, очами. Потом вздохнула:

– Счастливый ты человек!

– Почему вы так думаете?

– А у тебя нет ни в чем сомнений. Всё для тебя просто и ясно, так ведь?

– Наверное… – Сюбетей смутился, не зная, что ей сказать.

– А я вот всё мучаюсь от разных дум своих… Многие мои сверстницы уже устроены, все замужем. А для меня всё еще неясно. Неведомо, в какие края отправлюсь. Тяжко даже и представить, что, вот поеду в чужую сторону какую-то, буду там кому-то снохой и невесткой, нарожу там детей и – всю жизнь там до смерти проживу! – голос ханской дочки задрожал, она ненадолго умолкла, потом вновь заговорила со страстью:

– Но что я могу поделать, что?! Такова наша доля, наше предназначение. Мы должны отправляться в чужедальние края, чтоб склонять тамошних жителей к дружелюбию, чтобы и повелители их, и народ с нашим народом не враждовали…

– Значит, ещё не решено, за кого тебя замуж выдадут?

– Нет ещё… Всё зависит оттого, как сложатся дела в Иле, как проложит его путь мой отец. Наверно, простолюдинам думается: нет никого капризней, своевольней, счастливей ханской дочери, мол, её любую прихоть все бегут исполнять, чего захочет, то ей судьба тотчас на золотом блюде подносит… Если бы! На деле всё иначе…

– Эх, в чужих руках лепёшка вкусней кажется!..

…Обидно, что не можешь человеку выразить словами свое самое сокровенное. Он пытается это выразить – получается же что-то совсем не то, нелепое и даже грубоватое. И порой превращается человек в бессловесное нечто. А порой – в слепца, а то и в глухонемого… И немощным он бывает, и раны кровоточат, вот чтоб выразить это всё – нет у него слов!..

Глава одиннадцатая

Кехсэй-Сабарах

«Переживать превращение в группе и переживать его лично в себе – две совершенно разные вещи. Если в какой-либо значительной группе люди объединяются и идентифицируются друг с другом по особому складу ума, получающийся в результате опыт превращения имеет лишь очень отдаленное сходство с опытом индивидуального превращения. Групповой опыт предполагает более низкий уровень сознания по сравнению с индивидуальным. Это связано с тем, что когда много людей собирается вместе, чтобы разделить общие эмоции, общая психика будет подобна скорее психике животного, по какой причине этические установки больших организаций всегда сомнительны. Психология больших масс людей неизбежно опускается до уровня психологии толпы. Поэтому, если я в качестве члена группы имел так называемый коллективный опыт, то по сравнению с опытом, полученным мною индивидуально, он находится на более низком уровне сознания».

Карл Густав Юнг, «Душа и миф» (ХХ в.)

Кехсэй-Сабарах ног не чуял от радости. Лишь теперь он понял, что означает присловье «кровь ходит ходуном»: по всем жилам, по всему телу пролетает какой-то трепет, колотит мелкая дрожь. А силы его словно истаяли враз, ему всё время хотелось присесть или к чему-то прислониться, отдышаться.

Слишком уж нежданно всё получилось!

Его питомец, его вскормленник, от которого он последние лет десять после найманской трагедии ни на шаг не отходил, в один прекрасный день превратился почти в могущественного правителя. Более того – стал одним из главнейших людей славного Кара-китайского ила.

И – вмиг вокруг Кучулука началась круговерть бесчисленных услужливых придворных, всяческих советников и советчиков, в чьём ведении находились незримые ключи различных державных дел.

Кехсэй-Сабарах, не раз подолгу за свою большую жизнь служивший на высших военных и государственных должностях, прекрасно понимал: эти людишки подлинной верностью не обладают, и вокруг нового предводителя войск завертелись скопища обмана и хитрости. Каждый из них жаждет пролезть поближе к ханскому столу, сесть рядом с новым сегуном[37], заслужить его благосклонность…

Но откуда Кучулуку знать, как управлять народом и войском? Сразу же он увидел, что столького ещё не ведает и не умеет, что попадает впросак и в тупик, за что ни возьмётся. И единственным выходом для него было обратиться за помощью к тому, кому он единственно и верил, даже безгранично доверял. К тому, кто, как думалось Кучулуку, знает и понимает всё на свете – к Сабараху…

Старик сразу понял: местной знати это не по нраву. Потому и старался держаться от своего питомца в стороне. Но тот, стоило его старому наставнику исчезнуть из его поля зрения, тут же отправлял людей на его поиски.

– Зачем ты столь часто меня к себе кличешь, зачем прилюдно всё время просишь у меня совета? – однажды спросил старый воитель, когда они как-то остались вдвоём.

– А что ещё мне остаётся? Не бегать же мне самому за тобой каждый раз. А у меня столько дел, которые требуют незамедлительного решения!

– Но ты должен понимать, что местным тойонам претит моё постоянное присутствие возле тебя. Как только они это видят, начинают косо на нас глядеть: ведь они сами себя считают большими мудрецами, а чужакам подчиняться не хотят.

– И как же быть тогда? – с горечью выдохнул Кучулук. – Как я смогу без тебя таким войском управлять?

– Придётся! Другого выхода нет. Сам учись!

– Учись… Легко сказать! Я же спотыкаюсь на каждом шагу. Мо-гу ошибок наделать…

– Это еще не смертельно. Поначалу ни у кого ничего без промахов не получается. Ну, споткнёшься, – и увидишь, обо что споткнулся. А если стукнешься – уж тем более не забудешь. И в следующий раз ошибку не повторишь, будешь осмотрительней. Только так и учатся любому делу… А если каждый раз будешь у меня совет просить, наставлений моих ждать, то самостоятельным, самодержавным правителем никогда не станешь. Не вырастешь… Если упустишь сейчас возможность учиться на собственном опыте – потом ещё тяжелее тебе будет.

– Но… С чего же начать? Я ведь толком ни в воинском ремесле не разбираюсь, ни в людях…

– Так возьми нескольких советников из местных тойонов. Пусть они сами осуществляют правление над своими людьми, но – ты должен будешь следить за ними, за их действиями, ошибками или успехами. Сам!

– А ты?

– А мне бы уехать в горы, к себе…

– Значит, оставишь меня здесь одного, среди чужих? – Кучулук обиженно, как мальчик, надул губы.

– Но кара-китаи тебе не чужие. Гони от себя такие мысли. Ты им зять, значит – отныне ты один из них, свой.

– Ну, ладно… Но хоть в дальнюю даль не уезжай, будь где-либо вблизи, чтоб я тебя смог отыскать, а?

– Эх!.. – и на какой-то миг Кехсэй-Сабарах поддался жалости к своему питомцу, но взял себя в руки и твёрдо ответил:

– Нет! И нечего тебе плакаться, подобно малому ребёнку, не желающему отпускать от себя мать. Ты – воитель, вождь, привыкай править сам! А я уже полвека назад был нукером в войске твоего деда. Ныне же мне уже за семьдесят… До сих пор я ради вас жил, себя забывал; теперь же чувствую – устал, всё-таки живой человек. Хоть немного бы мне отдышаться…

– Вот как… – Кучулук вздохнул с обидой. – Что ж, делать нечего, поезжай… Хотя ума не приложу, как без тебя жить буду!

* * *

И в тот же день, хоть уже стало смеркаться, Кехсэй-Сабарах собрался в путь. Прибывших с ним в ставку сегуна воинов он оставил нести охрану ставки. Так что сам возвращался всего лишь с двумя нукерами… Когда солнце закатилось, поели всухомятку, не разжигая костра. Привязав к запястьям поводья лошадей, спали вполглаза, сторожко.

А едва забрезжил рассвет, поднялись и двинулись дальше. Пока стояла утренняя прохлада, ехали скорой рысью, чтобы одолеть как можно больший отрезок пути. Когда же солнце поднялось высоко, остановились в глубоком овраге с родником на дне, разожгли костёр. Не спеша поели, а потом нукеры провалились в краткий и глубокий сон.

Кехсэй-Сабарах отвёл коней на высокие травы, стреножил их… Затем стал неспешно прохаживаться меж плодоносными деревьями, заложив руки за спину. Поднявшись на холм, задумчиво смотрел на благодатную долину, которую взор не охватывал. И думал: кому же не захочется владеть такой богатейшей страной?

Но до чего же самоуверенны и смелы потомки великих киданей! Изгнанные из своей родной стороны, из Кара-Китая, с северных китайских земель, они преодолели расстояние в полтысячи конных переходов и завоевали этот прекрасный долинный край, равного которому по тучности и плодоносности земель нет нигде в окружающем мире. И теперь собирают дань с десятков народов, живущих вокруг.

Найманы, восемь племён, отделились от них, отстали и обжили южную сторону Алтая, склоны невысоких гор. Почему же они отделились? Скорей всего, вожди племён и народов не нашли один с другим общего языка, рассорились – и повернули в разные стороны, хоть до того держались одного пути. Иначе бы пришли сюда все вместе, и у всех была бы единая судьба.

Ладно, всё это – в прошлом. Но, ведь когда меняется настоящее, то и на прошлое люди смотрят по-иному…

В давние годы, когда Найманский ил считал себя самым могущественным, ибо обладал самым сильным войском, найманы царили единовластно, никому не давая поднять голову в окрестном мире. И все считали, что это единственно правильный образ правления… А теперь?! Теперь, после такой цепи позорных поражений, становится ясным: былой раскол меж найманами и кара-китаями, хоть у него и были немалые поводы, стал сам причиной многих бед, пришедших позже. Стал нарушением целостности и силы некогда единого великого народа.

Кехсэй-Сабарах вздохнул и вспомнил своего Кучулука: «Что значит – нынешнее время? Как бы ты сам ни ошибался или ни преуспевал, это – лишь твоё. Но если ты правитель, то за тобой – люди, для которых твоя победа или твоё поражение могут обернуться радостью либо тяжким бедствием. А последствия державных промахов сказываются не сразу, но со временем. Зато со временем же они и всё тяжелее сказываются. И обычному человеку не просто объять его приземлённым умом всю эту громаду причин и следствий… У него – лишь предчувствия, от которых, правда, душа в пятки уходит… А, с другой стороны, тот, кто способен глубоко и объёмно мыслить, кто охватывает своими думами эту громаду времён и деяний – он словно в кандалы закован. Он скован сомнениями… Вот потому, думалось Кехсэй-Сабараху, я и убежал из ханской ставки. Пусть Кучулук, начиная жизнь державного деятеля, учится сам и думать, и действовать державно. А всё прочее решит судьба, рок решит, предназначение. Ведь Кучулук – не без роду-племени, напротив: он потомок славного древнего рода!

…Когда старик вернулся к месту привала, нукеры всё ещё спали глубоким сном крепких парней, навёрстывая ночной недосып. «Хорошо им», – подумал старый воин, с завистью глядя на спящих, улыбнулся, потом принёс в котле воду, поставил варить над костром сушёное мясо… Опять взошёл на холм, вновь постоял, вглядываясь вдаль. Но в ровной степи никого не виднелось… Он ещё раз усмехнулся над своими тайными думами – такими, что сам себе в них не хотел признаться: вдруг за ним выслали погоню! Кучулук горяч, и, если придёт ему такое в голову, он немедля пошлёт погоню. Но пока её не видно и не слышно.

Ну и ладно… Ведь всю жизнь трясся в седле. Хоть на старости лет, хоть какое-то время поживет вольно да вволю поохотится. Дух переведет. Как славно!..

* * *

Чем выше они поднимались по склону горы, тем становилось прохладнее, а потом и вовсе повеяло холодом. Вспотевшие на жаре внизу, в долине, они быстро продрогли на резком холодном ветру и вынуждены были надеть на себя тёплую одежду.

…В родном стане Сабараха люди пришли в восторг, узнав, что их юный повелитель стал зятем самого гур хана, Дюлюкю-хана. И, хотя никто не скликал народ, все тут же сбежались и закатили пир, длившийся три дня. В христианских храмах священники зажгли лампады и всю ночь читали молитвы во славу Творца, днём же лился радостный перезвон колоколов.

Старики говорили, вытирая слёзы радости:

– Счастливы мы, что дожили до этих дней, когда слышим своими ушами весть о торжестве Найманского ила, о том, что стали причастны к самому великому в мире трону!

Горячая и скоропалительная в суждениях молодёжь предлагала немедля собраться и перекочевать вниз, в долины, в Степь, но их уняли, утихомирили:

– К чему горячиться? Сначала обмыслим, как нам приумножить наши ряды, да и вооружиться нашим воинам тоже надо как следует, – так говорили старейшины родов.

– Но зачем тратить время на эти второстепенные дела – вооружение, припасы и прочее: мы же из-за этого к большим и главным событиям не поспеем! – И молодые воины выжидающе глянули на Кехсэя. Но тот тоже был твёрд в своей многоопытной рассудительности:

– Нет, без повеления и без приглашения самим переезжать не следует ни в коем случае! До осени нам действительно предстоит довершить вооружение и снаряжение наших воинских рядов. Главное для нас – создать настоящее, крепкое войско, такое, чтоб оно в битвах не посрамило бы Кучулука и само имя народа найманов. Согласитесь, позорно будет нам, если мы не подготовим такое войско, если явимся лишь по своей воле из такой дали, чтобы потерпеть поражение в первой же битве! А потому за лето первым делом отберите и подготовьте лучших коней, не забудьте и о тягловых лошадях для обоза. Особое тщание проявите, готовя оружие и доспехи. Ибо нам, судя по всему, предстоят небывалые и невиданные походы!..

…Шла пора весенних охот, и все старались не упустить её. Провели несколько облав с широким захватом, и добыча в них была донельзя богатой. И у всех душа была на подъеме, всюду царил радостный дух.

Кехсэй-Сабарах по старинному обыкновению понуждал всех насушить как можно больше мясных припасов. Но у его сородичей к этому занятию большой охоты не было. Здесь уже отвыкли от привычного и необходимого в степи обычая делать большие запасы провианта, что требовало немалых усилий. Ленились, ведь и мучного печива, и мясного супа-шурпы здесь всем всегда хватало… Вот и не насушили почти ничего из добытого в облавах мясного обилия: оно казалось людям лишним. Когда на трапезе съестное в изобилии, всегда находится много едоков. Вот и стекались в гости к найманам более мелкие племена и роды со всех сторон, оголодавшие, истосковавшиеся по вкусу мяса.

Но была во всём том и своя добрая сторона.

Ведь разом изменили своё отношение к найманам местные малые племена, совсем недавно чуравшиеся их. Узнав, что Кучулук стал сегуном войска в иле кара-китаев, все теперь стремились примкнуть к найманам. И чем дальше разносилась эта весть, тем больше племён и родов селилось близ найманских владений.

Их вожди наперебой шли на поклон к Сабараху. Тот же удивлялся их переменчивости, помня, как в своё время он пускал в ход всё своё красноречие, убеждая их в пользе единения – без толку убеждая; возмущался, но выказывать недовольство считал бессмысленным. Он лишь выказывал свои сомнения и колебания, и то для виду: как более сильный, он мог теперь позволить себе это, чтобы приходящие к нему на поклон ощущали и осмысливали всю важность грядущего объединения, чтобы они осознавали свою ответственность за этот шаг.

Ведь и в самом деле: умножение рядов, увеличение сил – это и есть та цель, которую должно преследовать любое войско. Однако, как и во всём, тут тоже надо быть осмотрительным, не перегибать палку, но обернуть дело с наибольшей для себя пользой. Найти золотую середину…

Но как?

Если брать к себе всех подряд, кто ни пожелает, без разбору, то, конечно, численность войска возрастёт, но возрастёт и опасность: воинские ряды, за немалое время ставшие крепкими и плотными, могут ослабнуть, превратиться в рыхлую большую массу. А потому надо принимать в свои ряды новых людей разборчиво. Так, чтобы не поколебались устои воинства…

Наконец, необходимо отсекать от желающих присоединиться наиболее сомнительных, тех, в ком нет горячей верности общему делу. А ещё лучше – по примеру монголов из воинов присоединённых племён лучше всего создать отдельное «чёрное» войско. Испытать его поначалу в малых походах, закалить в небольших, местного значения боях – и лишь потом зачислить в главный строй, и то не гуртом, а отбирая каждого нукера отдельно…

Ведь теперь стало известно, что монголы строго соблюдают неукоснительную монолитность рядов главного войска. Потому и не берут туда не прошедших военную выучку, чтобы не разжижать ряды. А вот мы, думал Кехсэй-Сабарах, по-прежнему надеемся: «Авось научатся». По-прежнему берём в каждый десяток-арбан двух-трёх неопытных новичков, а то и половину арбана так обновляем… Что тут доброго ждать?

…Сабараху в эти летние дни на родине постоянно вспоминалось его житьё-бытьё у монголов. Казалось бы, человека, всю жизнь проведшего в походах и войнах, ничем уже не удивить, и научить его нечему, а вот монголам удалось и потрясти воображение Кехсэя, и кое-чему научить его. Ведь весь их «Джасак», свод уставов и законов, основан вроде бы на издревле известных и привычных обычаях и правилах жизни, а в то же время он удивительно нов. И сразу не разберёшься, в чём его новизна, однако она поразительно соответствует всему ходу народного бытия.

Потому-то, кто бы ни вступал в ряды монголов, он сразу же воспринимает весь уклад их жизни, беспрекословно ему подчиняется. Уж сколько народов и племён, сколько илов они под себя подмяли, а сколько-либо заметного сопротивления никто им не оказал. Татары, мэркиты – их давние соперники – и те покорны. Разве что тангуты и туматы попытались восстать, но их сопротивление было легко подавлено.

Есть тут над чем задуматься, много тут неясного…

Как бы там ни было, одно определённо: не считают себя присоединённые народы обиженными, обделёнными, порабощенными – живут они в полном согласии с монгольскими, что значит, и со своими исконными обычаями и порядками.

Размышлять над основательностью и внутренней точностью жизни монголов непросто, трудно, порой и мучительно… Прежде всего, человек ратного дела не может всему этому не позавидовать. А ещё – почему-то на душе становится тревожно и жутковато! Ибо веет от монголов глубинной, слепой и всесокрушающей мощью ледохода, такого, какие бывают на самых могучих реках, ледохода, который никто и ничто не сможет остановить…

Восстание тангутов, вспыхнувшее несколько лет назад, монголы почти играючи подавили в самом зародыше. А вослед уходящим мэркитам, войско которых равнялось целому тумэну, они пустили всего два мэгэна, две тысячи нукеров, но преследователи этим малым числом без особых усилий и жертв для себя разметали эту мэркитскую десятитысячную армию так, словно сражались с безрукими и безногими… Теперь же доходят слухи, что монголы уже завоёвывают Китай! Значит, и сюда, на Алтай могут повернуть. Ибо слишком уж окреп султан Хорезма Мухаммет, и завоевал все великие илы этой стороны аж до южного моря.

Тогда кара-китаи, и найманы с ними тоже, попадут меж двух огней. Окажутся в тисках двух могучих орд. А каждая из них столь хищна, что соседствовать с нею по-доброму вряд ли сколь-либо долго удастся…

Что же спасёт нас от кровожадных клыков? – спрашивал сам себя Кехсэй-Сабарах. И не находил ответа, не видел выхода. Надежда одна: хорошее, крепкое войско. Так было во все времена… Так что следует укреплять и усиливать свои воинские ряды. Только это остаётся, только это!

Из-за множества хлопот по войску Сабарах даже не ощущал лета.

Ведь ему теперь уже надобности не было ездить по дальним медвежьим углам и отыскивать становья прячущихся племён. Он почти всё лето не покидал своей ставки. Все изменилось: теперь к нему наперебой стремились вожди этих племён и родов, наслышанные о переменах.

И разговор с ними ведётся по-иному теперь. Их уже не надо уговаривать, находить с ними общий язык. Ныне Кехсэй, будучи уверенным в своей силе человеком, находясь на высоте положения, сам ставит им условия вступления в войско, сам назначает сроки либо заставляет подождать, побыть в неведении. И, лишь подержав их у дверей, он милостиво и словно бы без особого желания даёт согласие на их присоединение. Благосклонность свою им оказывает, словно высший дар…

А сам думает: как же всё быстро течёт и меняется в жизни!

Сколько падений и сколько взлётов довелось Кехсэй-Сабараху за его долгую жизнь испытать! И всякие мелкие людишки с крохотными умишками каждый раз меняли свое отношение к нему. В его глазах это высвечивало их истинный низкий облик. Может ли что-то путное получиться из человека с извращённой натурой? Нет, человек не должен метаться как заяц. Он должен оставаться стойким, верным себе и в падениях, и в лишениях: они и выковывают его мудрость, отливают золотой слиток опыта. Но выдержит ли Кучулук испытание властью?

Ведь известно: нежданно пришедшие к человеку власть и могущество могут изменить его в худшую сторону сильней, чем любые лишения. Могут разрушить его. Развратить… Ведь они пробуждают в нём такие пороки, о которых он и сам не догадывался. Или подавлял их до поры… Ладно, думал Кехсэй-Сабарах, будем надеяться, что потомок славного знатного рода, имеющего древние корни, выдержит это испытание. Но – всё в руках судьбы. И не только его личной судьбы… От того, как поведёт себя хан, зависит судьба всего его народа. Его, хана, единственная ошибка может стать бедствием для народа, его удача – всенародным счастьем.

До нового лета не было ни вестей и ни единого посланца.

Старик втайне ждал, что его покличет к себе Кучулук, но так и не дождался. И по собственному почину отправил несколькими горстками своих людей по осени в стан Кучулука: вызнать, что там происходит. Причём в каждом из тех крохотных отрядов никто не знал о других посланцах Кехсэя.

Когда разгорается летнее пекло, всё живое стремится в тень. Прекращается торговля, замирают базары, откладываются поездки и даже войны приостанавливаются. Безводные степи высыхают добела и пустеют до поры ливневых гроз… И лишь в подмышках, в глубинных складках высоких гор жизнь не усыхает, всё покрывается поздней, но яркой и сочной зеленью. Вот и сбегается туда со всех сторон разное зверье, тучные стада диких животных, а следом движутся кочевые племена. Жизнь возрождается после зимней спячки.

А где много народу – там и слухов полно тоже со всех сторон. Вскоре стало известно, что вспыльчивый и неуживчиво-дерзкий норов нового сёгуна вызывает опасения у кара-китайской верхушки. Ей уже становилось ясно, что, возмужав, Кучулук может стать жестоким и грозным повелителем. И совсем не по нутру тойонам кара-китаев пришлось то, что их старый гур хан намеревается со временем передать свой трон зятю. Эти опасения готовы были обернуться новой внутренней усобицей. И спасла положение лишь весть о вожделениях западного соседа, султана хорезмийского. Мухаммет вознамерился напасть на Кара-китайский ил осенью идущего года, и его бесчисленные войска уже стояли на рубежах.

К тому же всем, даже и простолюдью, становилось известно всё происходившее в ставке гур хана, все интриги придворной жизни – кто с кем говорил по-доброму, а кто с кем бранился, и кого повысят в должности, а кого покарают. Всё! Словно речь шла о каком-то захудалом недружном семействе…

Это неприятная примета поразила Кехсэя. Ведь подобное же творилось в стане Найманского ила, когда вроде бы дела ещё шли неплохо…

Кажется, за всю свою зрелую жизнь Кехсэй-Сабарах не знал столь мирного и благостного для себя лета, как вот это, в горах. Ему показалось даже, что лишь теперь он разглядел, как созревают травы и тянутся к солнцу юные деревья. Прежде-то у него и часу не было, чтобы к чему-то в природе пристально приглядеться: всегда-то он жил-трясся в седле, ни сна, ни отдыха не зная.

Конечно, он и теперь не предаётся праздности. Взять хоть эти встречи с вождями племён, обговаривание порядка в новом войске… Но, разумеется, нынешнее с прежним не сравнить: никакой радости ему нет от всех этих разговоров о лошадях, сбруе, оружии, доспехах и всякой упряжи. Мелочные заботы, временные задачи… Ему ли, привыкшему заниматься большими государственными делами, судьбой целой державы, такое копошение может принести радость!

Ведь он всегда парил думами своими в высях.

И вот теперь он всё все время, денно и нощно в мыслях сопоставляет державу кара-китаев, свой Ил былых времён – когда правили Элий-Ташхан и последний великий повелитель Тайан-Хан – с государством монголов. И – помимо воли своей – в этих сравнениях постоянно приходит к выводу, что монголы во всём их превосходят. Во всём!

Теперь-то ясно, что весь этот разброд в государственном устройстве его родного ила, державы найманов, эта гниль во взаимоотношениях людей из придворной верхушки, все эти непристойные и недостойные свары-интриги были предвестниками близкого упадка и всеобщей порухи. Понимает… Но как же больно и горько даже через многие годы признавать очевидную правду: тяжко на душе.

И есть то, что рождает самые большие опасения. Это – горды-ня, да не одному человеку присущая, а многим, великому множеству людскому. Когда оно почитает лишь себя как самое великое. Лишь себя.

В древности, размышлял Кехсэй, кидани, предки наши, завоевав Китай, возомнили себя превыше всех, не в меру возгордились – и стали непомерно порабощать народы, с которыми, можно сказать, из одного котла ели, принялись унижать их – вот тогда-то и начались беды киданей. Мышка, и та пищит, наступи ты на неё, что уж говорить о многочисленном народе, а пусть даже и о малом племени, но владеющем обширными землями? И что же? Китайцы позвали на помощь нучей[38] и с их помощью изгнали киданей.

Изгнанные кидани ринулись на запад, но по пути разделились на восемь частей, на восемь племён. И часть из них расселилась по южной стороне Алтая, а другая часть, назвавшая себя кара-китаями, покорила вот это благодатное Семиречье, и осела здесь, на самых лучших землях окрестного мира.

И вокруг не находилось никого, кто мог бы противостоять любому из этих племён в битвах, и стали они единовластными хозяевами здесь. И понемногу забыли они напасть, некогда сгубившую их процветавший Ил, и вернулись в её коварные объятия – опять возгордились и снова стали притеснять другие народы.

Не случайно же Тайан-Хан, прослышав о Чингисхане, который тогда лишь начал где-то далеко в пустынных степях своё победоносное шествие, изрёк:

– Разве могут быть два солнца в одном небе?!

А чем это кончилось? Да тем, что мы сами призвали беду, и она не замедлила свалиться на наши головы… Но что ещё печальнее: во всех деяниях нынешних кара-китаев просто сквозят те же самомнение, пренебрежение, гордыня… Глубокие же корни пустила у нас эта духовная смертельная хворь! А народ, болеющий ею, не способен трезво смотреть на самого себя, и обо всём он судит свысока. Мол, всё, что мы делаем – в высшей мере добродетельно, а в наших неудачах всегда повинны другие. Но, если жить так, уверовав в непобедимость и непогрешимость свою, то притупляются все чувства, даже способность к размышлениям и раздумьям…

Кехсэй-Сабарах гонит от себя эти мысли, ничего доброго не сулящие. Но не может прогнать. Мысли иногда неподвластны воле человека… А как стало бы ему легко, если б можно было по своему желанию напрочь забывать обо всех невзгодах и тяготах. Но нет, мысли вновь и вновь сами нанизываются на некую нить, словно бусины в чётках последователей Будды или Магомета, и снова перебираешь их, и хочешь найти разумный выход из их вереницы…

Дивно, как вместе с жизнью меняется сам человек. Так заяц к зиме белеет, а к теплу – русеет.

Взять хоть этих вождей разных племён, что столь упорно сейчас навязываются к найманам, всего два-три года назад к ним самим было не подступиться. Каждый из них принимал Кехсэя и других посланцев лишь после долгих ожиданий, порой унизительно долгих. Но и добившись приёма, от них нельзя было ожидать сколь-либо определенных ответов, до того спесивы были эти мелкие предводители, пыжившиеся как китайские императоры. А какие толпы придворной челяди теснились подле них, сколько советников и прислужников! Вот уж точно: чем народец меньше и немощней, тем вожди его чванливей и спесивей…

Глава двенадцатая

Битва за Чапчыйал

«Если мы учтем, что добродетелями для Чингиса были верность, преданность и стойкость, а пороками – измена, трусость и предательство, то станет очевидным совсем иной подход монгольского вождя к окружающим его людям. Вождь монголов делил людей на две категории – для одних – «подлых», «черной кости» их безопасность и благополучие выше их личного достоинства и чести, для других – «белой кости» – честь и достоинство всегда ценнее безопасности, благополучия, самой жизни. Чингис делал ставку именно на людей второго типа, и именно для них он был вождем. Люди же первого типа – обыватели, среди которых были и родственники будущего хана – делали, как мы знаем, все возможное, чтобы избавиться от власти Чингиса и сохранить за собой право на безответственность и безобразия.

И если теперь мы вспомним, данное нами выше, определение пассионарности, то поймем, что именем «белой кости», «людей длинной воли» монголы XII в. называли именно пассионариев, не жалевших своей и чужой жизни ради далекой цели. С учетом этого соображения легко объясняются присущие Чингису и специфические взгляды на монголов, в которых он видел особую породу людей, кочевников, образ жизни которых казался ему предпочтительнее, и на оседлые народы, которые он презирал за высокомерие, предательство, карьеризм.

В своих соотечественниках Чингис-хан действительно видел особую породу людей, и у него были к тому некоторые основания. Народ с растущей пассионарностью всегда смотрится особо, ибо ему присуще чувство стихийной инициативы. Ошибка Чингиса была в другом: как и всякий современник, он решил, будто сегодняшние свойства его подданных сохранятся вечно».

Лев Гумилев, Вячеслав Ермолаев. О книге д-ра Эренжена Хара-Давана «Чингис-хан как полководец и его наследие» (ХХ в.)

Небо уже множество дней не посылало на землю ни капли дождя. И листва, и травы стали вянуть и жухнуть, а почва – трескаться. Но, наконец, хлынул долгожданный ливень. И всё в природе возродилось и ожило.

Сюбетей улыбался, видя, как спозаранку засуетились в полях земледельцы, как радостно обихаживают они ростки и всходы, напитанные живительной влагой. Но он радовался ливню не как земледелец, а как военачальник. В засуху даже несколько лошадей поднимают копытами такие столбы пыли, что они видны издалека. И твоё появление издали замечает враг, и ты не укроешься от его взора. А сейчас никто не заметит твоего приближения. К тому же в пышной зелени может затаиться хоть целый мэгэн. Здорово!

Как только почва насытилась водой, Сюбетей приказал нескольким мэгэнам двинуться к северным безлюдным горам и укрыться там.

Китайцы уже привыкли к своим новым странным соседям, не только людям, но и травам, посевам вреда никакого не приносившим, и перестали обращать внимание на их передвижения. Чтобы обмануть соглядатаев, которые непременно должны быть среди мирных жителей, мэгэны сначала одолели скорым ходом на юг расстояние примерно в два кеса, в два конных перехода, а потом внезапно повернули на запад.

Лазутчики, побывавшие в крепости Чапчыйал, сообщили в те же дни, что там сосредоточено невиданное число пехоты. По одним сведениям – двадцать тумэнов, по другим – аж тридцать.

– Как же их много! – качали головами монголы. – И как это им удаётся такую прорву прокормить, ведь они, в отличие от нас, не охотятся и не рыбачат?!

– Так мы же одно только мясо едим, а они овощами питаются, всякой зеленью и мучной похлёбкой.

– И всё равно, попробуй-ка трижды в день кормить такую тьму народа! Наверно, множество вьючных верблюдов им требуется…

Тойоны поняли: все эти разговоры идут от тревоги и даже от страха перед громадой китайского войска.

– Пусть их много, но они пешие, а мы конные. Не стоять же нам, дожидаясь, пока они нападут на нас?!

– А сколько у них конницы?

– К счастью, немного. Всего два-три…

– Тумэна?! О, это сила!

– Да нет же, други – два-три тумэна это так себе. Они в тяжелых доспехах и притом у каждого воина лишь один конь, сменных коней нет, так что за нами им не угнаться.

– Вот это уже к добру!

Сюбетей одобрительно внимал разговорам тойонов с нукерами: в основном они правы. А всё же опасаются слишком явного численного преимущества китайцев. Что и естественно: ведь до сих пор в битвах монголы встречались с противником, который превосходил их числом самое большее раза в три-четыре и побеждали. Но на сей раз и подумать-то страшно – перед ними войско, десятикратно превосходящее их числом…

Непременно следует повернуть суждения тойонов в должное русло, чтобы тревоги и опасения не взяли верх над доблестью. А для этого надобно навести порядок в думах тойонов. Ведь к ошибкам и неудачам могут равно приводить как преувеличение опасности, так и пренебрежение ею.

Сюбетей значительно кхекнул, и тойоны, давно ждавшие его слова, тут же смолкли. В большинстве своём они намного старше его по возрасту, но все же жаждут услышать любое слово своего «юного тойона» – так они с гордой радостью называли его за спиной. Знали: он слов на ветер не бросает.

– Да, нас не много. Но мы – подвижнее, ловчее, и разве мы на своих конях дадимся им в руки? Так что их многочисленность особого значения для нас не имеет. Более того, оно даже и выгодно нам.

– Это как же?

– Да чем больше, тем они неповоротливей: начнется давка и неразбериха – один наш напор, и они ударятся в панику!

Тойоны молчали. Но лица их просветлели: заметно было, что их покидает напряжение гнетущей тревоги, уходит оцепенение, уступая место душевному подъёму.

– Одно вам надо понять и запомнить крепко-накрепко, – сказал Сюбетей. – Мы никогда и ни при каких обстоятельствах не толкнём наше воинство в пропасть неведомого, не пошлём в бой, если ход его нам заранее не ясен и не просчитан нами. Кидаться в битву сломя голову и с зажмуренными глазами – кидаться в пасть гибели. А для нас самое дорогое – это воин. Так повелел хан. Вот и я требую от вас беречь каждого нукера. Лишь безумный народ бьётся как придётся, опрометью, не думая о последствиях и потерях. Но такой народ долго не выстоит. За победой, добытой с огромными жертвами, кроется пустота, пропасть. Умный воин всё заранее рассчитает, предусмотрит все возможные и нежданные перемены в ходе битвы и никогда не ступит на дорогу, в верности которой сам сомневается. Так что мы всегда должны добиваться победы с наименьшими потерями. – Сюбетей медленно обвёл взором собравшихся.

– Вы, скорей всего, сейчас про себя думаете: как же возможно справиться с таким громадным воинством без серьёзных жертв… Так?

– Так… – нестройным хором отвечали тойоны. А один добавил:

– Много всегда значит одно: много…

– Но я же сказал: мы конные, они почти все пешие. Поэтому мы и должны всегда держаться на таком расстоянии, чтобы, избегая сшибки, бить их издалека стрелами. Что бы ни произошло, не приближайтесь к ним на расстояние полёта их стрел.

– А если встретимся с их конницей?

– Опять же сказал я: у них нет сменных коней. А одна лошадь, сами знаете, на боевом скаку может продержаться самое большее полдня, потом выдыхается. Ясно?

– Ясно…

– Но главная задача остаётся прежней. Даже в самом разгаре боя войско все свои действия должно совершать лишь по приказу, лишь ему повинуясь. К примеру: целый мэгэн идёт в натиск, так он должен в единый миг выполнить приказ «разделиться направо-налево» или «повернуть назад». Это я повторяю каждый раз, ибо самые коренные ошибки именно в такие-то мгновения и происходят. Скажем, какой-нибудь сюн лишь чуть задержался, или, напротив, слегка, на миг, вперёд вырвался, и – всё, и цепь разорвана, и в наших рядах брешь. А цельное войско, словно цельную скалу, не пробьёшь. Так позаботьтесь, чтоб никто не стремился опередить других, желая отличиться, но чтоб и никто не осторожничал излишне, оставаясь за спинами других…

* * *

Несколько дней подряд монголы двигали к самой главной в этих краях крепости Чапчыйал свои «чёрные» войска, состоявшие из разношёрстного множества разных мелких племён. Эти «чёрные» тут же начали грабёж китайцев, которые густо населяли земли, окружавшие крепость, – и повергли этот люд в панику. Земледельцы, до тех пор жившие в спокойствии и уверенности в том, что монголы их не тронут, кинулись в смятении к единственному для них спасительному укрытию – к крепости. Но её наглухо закрытые ворота даже не шелохнулись.

Воспользовавшись этим, «чёрное» войско держало многотысячную толпу мирных китайцев у самой крепости, прижав их к стенам. Обширное пространство у крепости было забито беглецами, тащившими с собой свой скудный скарб. Издали было не разглядеть, кто в той толпе беглец, а кто воин: всё кишело вопящими и метающимися людьми.

Поначалу китайские воины, стоявшие наверху, меж зубцами крепостной стены, хохотали при виде этих, насмерть перепуганных, толп. Но вскоре их хохот был оборван градом монгольских стрел. Лучники осаждавших возникли словно из ниоткуда, и от их стрел за считанные мгновения пало множество китайских воинов.

Тогда осаждённые обрушили на толпу, в ужасе кишевшую под стенами, свой «адский огонь», горящую нефть, что звалась у них «кудулу». Этот кудулу пропитывал собой вмиг всю одежду на теле, и сбить его было невозможно. Началось что-то невообразимо жуткое: тысячи живых факелов, мечущихся, обезумевших от боли и ужаса! Когда же те толпы беглецов, кто не попал под кудулу, отхлынули от стен, они стали погибать вдвое большим числом, чем от «адского огня» – под градом камней, который рухнул на них со стен: осаждённые били по ним из камнемётных орудий. Но далеко от стен они не могли убежать: двойное кольцо воинов «черного» войска не выпускало никого за своё оцепление.

А когда начало смеркаться, «чёрному» войску раздали длинные жерди с крючьями – с помощью этих приспособлений второразрядные союзники монголов должны были карабкаться на крепостные стены.

Вместе с ними же разрешили монголы карабкаться на стены, коль смогут, и китайским беглецам, уже не знавшим в своём безумном страхе, где искать спасения. Что оставалось страдальцам? Когда в крепости погасли огни, они вместе с воинами «чёрных» частей полезли по тыльной крепостной стене, обращенной к пустыне.

И многие из них уже добрались до верхов стены, когда караулы, совершавшие обход, заметили их и подняли тревогу. Послышались крики на китайском языке: «Не стреляйте, мы свои, мы спасаемся от монголов!» Однако осаждённые уже примчались на эту часть стены и готовились поливать поднимавшихся «адским огнём» кудулу, но тут же были осыпаны целыми тучами стрел, посылаемых из ночной мглы невидимыми лучниками. И вновь началась безумная сумятица: джирдженьские военачальники приказали китайским воинам уничтожать всех, кому удавалось взобраться на верх стены, всех без разбору: и осаждающих воинов, и мирных китайских жителей. И воины обеих сторон, китайской и монгольской, во тьме перебили немало своих, пока не иссякли силы у всех…

Всю ночь до утра «чёрные» воины монголов рубили окрестные деревья, разбирали ветхие строения и тащили брёвна под крепостные ворота; на рассвете же зажгли громадный костёр. Этот столб огня и дыма, взвившийся к небу, китайцам удалось погасить лишь огромным же количеством воды, вылитой сверху, со стен.

А днём могучие крепостные врата внезапно распахнулись настежь, и из крепости наружу ринулось несметное китайское воинство!

«Чёрное» войско выступило было ему навстречу, но в ближнем бою, где в ход пошли мечи к копья, воины джирдженов показали своё явное превосходство над «чёрными», чьи части, хоть и почти целиком состоявшие из китайцев, которые перешли на сторону монголов, уступали врагам и в числе, и в боевой выучке. И, вырвавшись на открытую местность и получив приказ об отступлении, они быстро отошли в тыл.

И в это самое время на передний край выступил мэгэн Сюбетея, обрушивший град стрел на войско, которое вышло из ворот крепости. Под этим градом китайские воины падали, как сухостой в тайге под ураганом.

А беглое население, столпившееся у крепости, кинулось к открытым вратам, таща на спинах свой скарб – и тут же на беглецов тоже рухнули потоки смертоносных стрел. И визги стрел смешались с воплями раненых и гибнущих. Затаптывая в землю павших, толпа ворвалась в крепость. Но была встречена там остриями копий и лезвиями мечей, а сверху на несчастных обрушился горящий ливень кудулу…

* * *

Монгольские военачальники, стоявшие на каменной подошве горы напротив крепостных ворот и оттуда посылавшие приказы своим частям, при виде этого умопомрачительного зрелища в голос вскричали:

– Ну, глазам не верится!

– Однако, лютые же люди!

– Им что человек, что мошка – всё едино!

– А что им? – переведя дух, сказал один тойон. – У них людей прорва, зачем им их жалеть…

– Но ведь свои же своих убивают толпами, как только рука ни у кого не дрогнет!

– Так ведь у них джирджены начальствуют. А зачем им беречь китайцев?

– Это точно… Для джирдженов китайцы – что трава под копытами. А мы для них – дикие звери…

В это время китайцы стали очищать вход в крепость от груд мёртвых тел. Увидев это, Боорчу опять повёл на них своё «чёрное» воинство, но на сей раз остановил его ряды на расстоянии около трёхсот шагов от крепости, чтобы до них не долетали каменные ядра со стены. За «чёрными» выстроился мэгэн Сюбетея, чьи воины держали наготове свои могучие, каждый размером с копьё, луки-ангабылы. Выстроился впереди и ряд повозок, закрытых с трёх сторон прочными щитами с прорезями-бойницами: в них сидели стрелки со сверхмощными луками – величиной с копьё были уже стрелы этих луков.

А из крепости, прикрываясь железными сверкающими щитами, вновь показалась голова большого пешего войска. Монгольские лучники тут же начали обстрел, и он оказался удачен: стрелы били по плотным рядам, теснившимся в проходе ворот, и вскоре от этих рядов осталась в живых едва ли половина.

И толпы беглецов, остававшихся ещё у ворот, тоже уничтоженные почти уже наполовину огненными и каменными смерчами от рук своих же китайских воинов, окончательно поняли: в крепости им не будет спасения – и ринулись в сторону монголов. Нукеры передних рядов стали спрашивать своих начальников, что им делать с этими несчастными. И некоторые тойоны рассудили так: если китайские воины не жалеют своё местное население, уничтожают его, то почему должны проявлять жалость к нему монголы – истребить, да и всё тут. Но этим суждениям не дал стать приказами Боорчу:

– Это будет неразумно! – жёстко сказал он.

– Но почему?! – удивились тойоны: они привыкли всегда ждать и получать от вспыльчивого и горячего Боорчу самые суровые приказы.

– Знаю, почему, – уклончиво ответил воитель. Потом он подозвал тойонов «чёрного» войска, с которыми всегда разговаривал с помощью толмача, и сказал им:

– Среди этих беглецов теперь найдётся немало желающих стать нашими воинами. Из них, из тех, кто спасся, из самых сильных и ловких будете отбирать людей во вспомогательную часть

– Отобрать-то отберём, да вот беда – чем их вооружить и чем их кормить?

– Хэ! Мне-то, грешному, казалось: вроде бы война идет, – Боорчу с усмешкой глянул на подчинённых ему тойонов; почти все они происходили либо из народа хань, то есть, из собственно китайцев, либо из киданей. – А из войны, как я своим умишком понимаю, много выгод можно извлечь, если суметь. А уж еду и оружие – на любой выбор… Но, ещё раз говорю, если суметь и захотеть. Надо только постараться увидеть, где и что остаётся без хозяина, без догляда – и прибрать к рукам, пока не растащено и не уплыло в другие руки. Тогда не одно войско сможете и вооружить, и накормить.

– Ты сказал. Мы услышали…

* * *

Китайское войско вышло из крепости на открытое пространство и стало разделяться на несколько частей.

– Уже шесть мэгэнов вышли, – доложили лазутчики, наблюдавшие за ними из ближних укрытий.

Тойоны молча переглянулись.

– Уже семь…

И тут из ставки прибыл вестовой. Он вручил Боорчу письмо, завёрнутое в кусок жёлтой ткани. И все насторожились, увидев, как помрачнело и посуровело лицо Боорчу, которому зачитывали письмо.

– Вот как! Вот оно что! – несколько раз восклицал этот, обычно невозмутимый, полководец, слушая читавшего. Резко поднялся, сделал несколько резких шагов в одну сторону, потом в другую, затем застыл, уставившись в одну точку. Наконец, после долгого молчания, объявил:

– Делать нечего. Приказ суров. Мы должны идти в бой немедля.

– Восемь мэгэнов уже! – донеслось от лазутчиков. – Десять, теперь конница пошла из крепости!

Все повернулись к могучему оплоту китайцев и молча смотрели на появившуюся конницу в тяжёлых доспехах. И тут раздался клич Боорчу:

– Внимание и повиновение! Всем слушать меня!

Тут же толмачи на нескольких языках вскричали:

– Внимаем и повинуемся!

– Самый жестокий час нагрянул к нам… Соберите всю вашу волю в кулак. Я уже не раз говорил вам: придёт такой час, когда на излом будет испытан каждый. И потому требую главное: изо всех сил берегите воинов. Приказ должен быть выполнен, но не ценой гибели, а умелым командованием, помните об этом… Сейчас выходим встречь врагу и начинаем бой. Задача – одна: продержаться как можно дольше, при этом врагу должен быть нанесён как можно более тяжкий урон. Однако, ещё раз предупреждаю: мы должны выйти из боя с наименьшими потерями! Наименьшими!

– Ты сказал! – заорали тойоны, каждый твёрдо и звучно, но каждый на своём языке. И только теперь Боорчу как-то особенно остро ощутил, что эти подчинённые ему военачальники ещё совсем молоды, и каждый из них только входит в возраст зрелой силы…

– Сам понимаю, сколь тяжела наша задача… – выдохнул Боорчу. При этих словах он, всегда смотревший своими глазами прямо в глаза собеседнику, почему-то отвёл взор в сторону. – Но к одному и тому же делу можно подступиться разными путями. К чему я говорю об этом? Да вот к чему: если мы сейчас начнём с врагом прямой ближний бой, сшибку лоб в лоб, враг понесёт огромные потери. Но он велик числом, и многие его воины останутся в живых, мы же будем истреблены все, все до единого! Я прав?

– Прав… – на сей раз голоса тойонов звучали уже не столь бодро и решительно.

– Да… что верно, то верно: пехота не может легко и быстро менять поле боя. Если подойдём к противнику слишком близко, отойти назад нам будет очень трудно. Враг сядет нам на хвост и постарается не выпустить из своих лап. А потому мы не должны давать ему воспользоваться его численным превосходством, не должны допустить, чтоб он навалился и раздавил нас. Значит, нам надо избегать прямой сшибки, держаться на расстоянии и делать прорывы малыми подвижными отрядами. Вот так: нанёс удар – и тут же отскочил. Ясно?

– Ясно! Как не понять! Мы поняли тебя! – раздались возгласы оживившихся тойонов.

– Добро… Мы должны драться так, чтобы во вражьем множестве погибли бы многие, а в немногочисленных наших рядах – немногие. Это не просто. Как звенья в единой цепи, друг за другом беспрерывно должны следовать наши натиски, прорывы и набеги. И каждый раз врагу должно быть непонятно, куда, в какую сторону их строя мы ударим: наша сила – в нежданности удара. Стало быть, так: бьём справа – тут же налево поворачиваем, и наоборот.

– Но ведь так действует только конница, а нам, пешим, как же ухитриться, чтобы такие натиски совершать? – спросил молодой тойон-кидань, спросил на ломаном монгольском, но всё же внятно.

– А вот над этим сами голову потрудите, сами! – жёстко отрезал Боорчу. – Времени на разговоры, на суды-пересуды у нас нет. И пути назад – тоже нет. Одно посоветовать могу: все разом к вражеским рядам не приближайтесь. Основное ядро войск держите на расстоянии, удары же наносите молниеносно и малыми отрядами. Я всё сказал.

– Ты сказал, мы услышали!

– Бог нам в помощь!

– Да поможет нам Всевышний!

* * *

Долго Боорчу провожал взглядом своих молодых тойонов. Юные бедолаги! Их тщательно отбирали среди союзных племён и народов, и обучали их и готовили к начальствованию, и они за краткий срок изменились даже внешне, стали выглядеть осанистей, внушительней, мужественней. Эх, если бы их обучали не несколько месяцев, а дольше, если б их готовили как следует и неспешно – не было б у него, у Боорчу, столь тревожно на душе. Он, и за эти несколько месяцев успевший узнать доподлинно каждого из них, по-своему даже сдружиться с ними, теперь страдал, понимая, что должен отправлять их на верную гибель, таких молодых и ещё слабо подготовленных к ведению страшных боёв. Вот идут они, здоровые, крепкие парни, ни единой трещины в каждом, как в новом глиняном сосуде, – а сколько из них уцелеет, и с какими увечьями вернутся выжившие?.. Боорчу отвернулся от них, постоял, помолчал, успокаиваясь…

– Прибыл Сюбетей-боотур!

Боорчу, с нетерпением ждавший этой встречи, обрадовался тому, что его давний младший товарищ явился сам. Он резко повернулся и даже отпрянул от неожиданности: Сюбетей уже стоял рядом и смотрел ему прямо в лицо с высоты своего немалого роста.

– Ох, и с чего ж ты таким длинным вымахал?!

– Вот уж чего не знаю, того не ведаю. Какой вышел, таким и живу. А почему – о том спроси у моего отца Джаргытая.

Пошутив, они перешли к делу.

– Когда ты начинаешь? Ты ведь и так из-за меня медлишь, уже третий вестовой тут побывал, спрашивал.

– Сразу же. Поговорим – и двигаюсь, – Сюбетей снял шлем, огляделся, нет ли рядом посторонних, и поведал:

– Мне велено обстреливать выходящие из крепости войска до тех пор, покуда не кончатся у нас мощные стрелы-хойгуры. А потом мы отступим вслед за головным войском, свернём по высохшему руслу реки и там затаимся.

– Ох!.. Ну, что ж делать… Иди. – И Боорчу горько вздохнул: он терял надежду на помощь именно тогда, когда она, помощь, была для него как воздух.

– А ты?

– О чём спрашиваешь? У тебя – отборные части, где у каждого нукера по три сменных коня, а у меня, несчастного – одно слово, что войско: сброд, зря ли оно и зовётся «чёрным». Даже если и отступим, далеко не сможем уйти. – Боорчу был так подавлен, что отвёл глаза от товарища. – Из ставки получил такой приказ, какого никогда не бывало: сразиться лоб в лоб и – людей не беречь…

– Да не может быть! Как это – «людей не беречь»? – у обычно невозмутимого Сюбетея округлились глаза. – Не может быть! Ты не ошибся?

– Нет, к сожалению, это именно так… Сначала я получил такой устный приказ, а потом письмо: там точь-в-точь то же самое сказано…

– Так что же это означает?

– А то, что война есть война! Нами решили пожертвовать, чтобы отвлечь врага от главного нашего удара.

– Ну, дружище!.. Всякое видал на разных войнах, но такого, чтоб целый тумэн, десять тысяч человек, на верную гибель толкали – не припомню! Бывало, да и то редко, что одним сюном жертвовали, ну, совсем уж в отчаянных положениях – двумя, но и то стон стоял на всю державу…

– Сейчас другие мерки. На великой войне и жертвы великие надобны… Умом-то я всё это понимаю, – Боорчу поперхнулся собственными словами от волнения. В сумерках белела его рано поседевшая голова. – Понимаю: «чёрное» – оно чёрное, сырое и есть. Люди еще неопытны, настоящей выучки у большинства нет… А с другой стороны, такое страшное решение принимать не могу! Столько молодых и здоровых ребят… Душа болит, как подумаю, что своих питомцев в пасть дракону пошлю.

– А что делать?

– Да я до сих пор и не мыслил ни о чём таком: ведь «чёрным» войском никогда не занимался. Как все мы, свысока смотрел, мол, людишки мелкие и никчёмные, строя не знают, бегут в бою, как крупа просыпанная. А вот теперь, когда почти каждого из них в лицо знаю – сам ведь их отбирал! – вижу: они ничем не хуже других, наших. Да, сыроваты ещё, но ведь стараются воинскую науку постичь, и уже многое постигли, выросли. Закалились бы по-настоящему – равными нашим нукерам стали бы. Так нет же… Неужели столько молодых ребят надо на гибель посылать лишь ради успеха в одном-единственном бою, каким бы грозным он ни был? Нет… это… не по совести моей такое… Ни душой, ни разумом я это принять не могу!

Они постояли молча, глядя в землю.

– Сюбетей…

– Да! – Сюбетей резко вздрогнул, когда стоящий рядом назвал его по имени. Его поразило, что Боорчу, которого он знал с юных лет, когда ему ещё только начинали доверять караульную службу, так взволнован. – Тыый! – издал он возглас удивления. – Убай-Боорчу, что за тоска на тебя напала?! Сколь знаю тебя, ничем тебя было не прошибить, всегда ты скалой выглядел, никогда не волновался, а тут…

– Я и сам, брат, себе таким ещё недавно виделся, а теперь сам себе дивлюсь, до чего тонкокожим стал. Как получил приказ этот – покоя сердцу нет. Хожу вот, терзаюсь, мозги надрываю, а ни до чего толкового не додумался. Одно могу сказать тебе – и лишь тебе, моему «юному тойону»: этот джасал из ставки – неправилен. В корне он не справедлив! Нельзя так управлять войсками!

– Ну, Боорчу-убай, не надо так говорить… Думал ли я, что ты способен на такие речи? Пусть ты сейчас на какое-то время мне подчинён – но мне ли тебя учить?! Ведь приказ… Ты ведь сам нас учил: приказ ставки не обсуждается, никогда и ни при каких обстоятельствах, в нём нельзя сомневаться, его лишь надо беспрекословно исполнять.

– Помню, да, сам вас этому наставлял… А вот сейчас я этим приказом обессилен, чувствую себя точно дряхлый старец или как младенец. Тупик! Что предпринять?

– Предпринимать-то можно лишь одно: выполнять приказ. Но…

– Ну? – в глазах Боорчу мелькнула искорка надежды.

– Но ведь один и тот же приказ можно по-разному выполнять, так?

– Ну? Говори же скорей!

– Давай подумаем, как спасти твоих «чёрных», как хотя бы из боя с малыми потерями вам выйти.

– Эх, сказал тоже… – Боорчу безнадежно махнул рукой: он не услышал спасительного совета, которого так ждал. – Такой бой с успехом может вести лишь наша конница: налетела – и тут же в сторону. А коль пехота в рукопашную врубится, ей уже из боя не выйти. Или она одолеет, или её изрубят – одно из двух. А отступать невозможно: враг всё равно догонит… Сам знаешь, не умеем мы в пешем строю против превосходящего нас врага драться. Тем более – против его конницы. Не умеем…

– Нет, Боорчу-убай, нельзя впадать в панику. Надо напрячь мозги, тогда найдём выход! – жёстко промолвил Сюбетей, решивший вывести этого, ещё недавно почти бесстрастного мужа из его тоскливого уныния.

– Может быть… Попробуй: разве что только ты это и сможешь сделать. Что до меня, то я сто дум передумал – бесполезно… – И Боорчу вновь стал ходить взад-вперёд, как загнанный в клетку зверь.

* * *

Сюбетей намерился ещё раз тщательно осмотреть поле грядущего сражения, хотя оно ему уже было хорошо знакомо. Он давно усвоил: битву может выиграть тот, кто лучше противника знает все особенности той местности, где должна произойти битва.

Ему бросилось в глаза, что отряды, вышедшие из крепости, стали многочисленнее. Потом до него дошло: это крестьяне разошлись по земледельческим участкам, по огородам и ещё раз поразился глупости людей – они жили всё тою же прежней жизнью. Все знали, что ещё немного – и нагрянет страшная война, но всё равно каждый копошился на своём наделе над посевами. О чём они думают? Или предпочитают ничего не замечать, ибо им некуда деваться?

Нет, всё не столь просто, если вдуматься. Во-первых, китайцы привыкли безропотно подчиняться любым приказам, даже самым жестоким. Запрещено без разрешения властей менять место жительства, даже в соседнюю долину – вот и сидят весь свой век как на цепи… Во-вторых, без этих своих огородов они бы стали умирать с голоду. У них нет скота и, в отличие от монголов, они не промышляют ни охотой, ни рыбной ловлей.

…Сюбетей, стоя на одной из самых высоких в этих окрестностях вершин, понял: надо начисто менять весь замысел завтрашнего сражения, замысел, уже составленный вплоть до мелочей. Иначе – не справиться с той сложнейшей задачей, которая возникла в его разговоре с Боорчу.

Да, его старший друг носил очень высокий воинский титул: он являлся командующим войск левого крыла. Однако по распоряжению хана ему временно было поручено заниматься созданием и выучкой «чёрного» войска, и потому до поры он оказался в подчинении у Сюбетея.

Но не только поэтому горестное откровение Боорчу запало в душу Сюбетея. Ему самому-то подобные мысли и в голову не могли прийти… До сих пор его занимало лишь одно – как в срок и точно, да и с наименьшими потерями выполнить приказ, и ни разу он не пытался вникнуть в «изнанку» приказа. Ему казалось: этого делать нельзя, ты должен думать лишь об исполнении, а не о причинах и последствиях приказа. Так их всех обучили. А раздумья порождают сомнение, а оно подтачивает силы, это ведомо всем…

Если завтрашнее сражение пойдёт по начертанию ставки, то тумэн Сюбетея на рассвете должен будет взять в кольцо китайские отряды, каждый из которых уже засел в своём стане. Задача Сюбетея – не дать этим частям объединиться, разбить их поодиночке, а затем его мэгэн должен отойти в сторону северных степей. Ворота же крепости снаружи должен запереть своим «чёрным» войском Боорчу. И ясно, чем это кончится. Изнутри всё равно прорвётся китайское войско и раздавит «чёрных». Ратям Боорчу некуда деваться будет, им остаётся тогда лишь одно – стоять до конца, до последнего своего нукера. Покуда и он не будет изрублен.

Боорчу должен одновременно стать и щитом, и мечом.

А в рукопашной, где один другого пронзают копьями и секут мечами, всегда побеждает тот, у кого больше воинов.

А что, если действовать иначе?

Но как? Ведь у пехоты для мощных бросков почти нет возможностей.

А если войско не вести в бой единым плотным строем, как принято, а разбить на многие отдельные отряды в сто-двести человек каждый?

Но… подавит ли за считанные мгновения плотный и могучий конный строй врага сопротивление этих небольших отрядов? Возможно… Китайцы-конники тоже искусны бывают. Известно, плотный строй, где все плечом к плечу, неповоротлив. Значит, разделяем войско на малые отряды, чтоб они, не приближаясь к плотному строю китайцев, забрасывали бы его короткими копьями и тут же отбегали назад. Что будут делать китайцы, держащие наготове свои длиннющие, каждое в две-три маховых сажени, копья? Гнаться не станут – им нельзя рушить свой строй. А наши? Наши как раз и смогут резво отбежать, на них нет тяжёлых доспехов и нет у них тяжёлого оружия. В ближний бой они не вступают: таков будет приказ…

А в это время китайцев будут отвлекать молниеносные атаки нашей конницы и одновременно мы обстреливаем их из луков-ангабылов – такой удар станет для них чувствительным…

Так, да? Вроде бы неплохо получается!

Сюбетей сдвинул шлем на затылок. Приложил ко лбу листок подорожника: тонкий кожаный подклад шлема порвался и натёр лоб…

В воображении Сюбетея рисовались, словно наяву, картины завтрашнего сражения. Чувствуя воинское воодушевление, он ещё раз вместе со своей охраной внимательно оглядывал каждый изгиб и каждую неровность грядущего поля битвы. И в мыслях чётко видел и ясно представлял, куда какой отряд он поставит, в какую сторону будет теснить врага; он уже рассчитал, какими приёмами конница числом всего в несколько сюнов приведёт в смятение многочисленные части войска китайцев, явившись перед ними нежданно, подкравшись незаметно по горной низине…

* * *

А Боорчу стоял всё так же, как вкопанный, широко расставив ноги, заложив руки за спину, и неотрывно смотрел на Чаган Хэрэм – Великую Китайскую стену. Бессмысленно глянул на вернувшегося Сюбетея. Но заметил, что лицо его младшего, но начальственного друга переменилось, воодушевилось – и в пустых, мрачных глазах Боорчу вновь вспыхнул огонёк надежды.

– Неужели, сынок, до чего-то доброго додумался?

– А как же! – весело смеясь, ответил Сюбетей. – Пошёл, глянул – и нашёл выход!

– Ну-ка, поведай скорее!

И Сюбетей кратко, но чётко обрисовал только что родившийся у него замысел. Его слова так подействовали на Боорчу, что тот, закалённый воин, не раз попадавший в лапы верной погибели на войне и в самые лютые переделки, но ускользавший и выходивший из них неизменно с победой, всё понял сразу. И подпрыгнул от радости! И, невероятно живо для его крупной и дородной стати, чуть ли не забегал вокруг Сюбетея, потирая бёдра мощными, радостно сжатыми кулаками:

– Вот здорово! Ну, коли так, и мы не подведём, сразимся, мало им не покажется… Мальчик мой дорогой, ну, какой же у тебя острый ум! Я-то столько времени ломал голову, и всё позря, а ты – мясо в котле свариться б не успело, – такой выход успел найти… Что значит – светлая голова! Теперь тебе придётся лишать начальственных должностей таких, как я – с прокисшими бараньими мозгами…

– Зачем на себя напраслину возводишь, убай? – и Сюбетей, смеясь, похлопал Боорчу по могучим плечам. – Ведь это ты сам, первый, а не я, понял, что прежний наш замысел тут не годится, что воевать по-старому тут нельзя – ты же и поставил передо мной задачу отыскать новое решение. А не поделись ты со мной своими тревогами – я и не стал бы ничего придумывать, и послал бы твоих молодцов на гибель вместе с тобой… Это твоя заслуга, брат мой старший!

– Ну, ладно… – со вздохом облегчения заключил Боорчу. – Чего только не бывало в этих ратных делах, но не припомню, чтоб вот так мучился да колебался. И совсем уж запутался, но тут ты и явился нам во спасение. Вот теперь завтрашнее сражение передо мной – как на ладони!

– Убай, не мне тебя учить, – заметил его младший товарищ, – но прошу: завтра не расходуй силы почем зря. Потери ведь в любом случае будут велики.

– Это-то я понимаю. – Лицо Боорчу вновь стало суровым. – Добро, если сохраню хоть половину своих людей – но другая половина вряд ли уцелеет в такой рубке. Однако половину – точно сберегу.

– Дай-то Бог! – кивнул Сюбетей.

– Но приказ Ставки мы точно выполним, и не сомневайся. А уж всё остальное от нас самих зависит, да ещё от удачи нашей завтрашней…

После этого они наскоро обговорили главное в завтрашнем сражении, условились о том, как будут действовать по ходу битвы…

* * *

Утренние барабаны загрохотали задолго до первых лучей солнца. Воины неспешно умылись, надели рубахи и порты из белой чесучи – в них всегда облачались только перед сражениями. В предрассветной мгле замелькали белые пятна этих одежд… Верхнюю же, подкольчужную одежду, как и сами кольчуги, которые из-за их блеска звались «праздничными», разложили на траве: всё было начищено, надраено и смазано. Собрались вокруг костров и тоже неспешно испили крепкого горячего чая и пустой, без мяса, похлёбки: каждый опытный воин знает, что перед боем нельзя впускать в желудок твёрдую пищу. Если оружие врага пронзит тебе живот, а он окажется полон – это верная, да и мучительная к тому же смерть…

Когда небо засинело и проступили очертания деревьев, все надели кольчуги и построились ровными рядами, сев на коней. Тут прибыл вестовой от Боорчу и сообщил, что «чёрные» войска уже заняли назначенные им для сражения места.

И вздрогнула земля от топота копыт! Стремя к стремени, плотными рядами поскакали сюны на врага…

А китайские воины, покинувшие крепость, спали безмятежным сном: их военачальники и предположить не могли, что монголы ударят по ним на рассвете. И прерван был их сон, испепелён пламенем боя. Покуда они пришли в себя да выстроились своими сложными рядами и ощетинились копьями – монгольский налёт уже многих из них отправил к предкам.

На прытких своих конях монголы кружили вокруг строя противника, обрушивая на него град стрел. Но ещё большей опасностью были монгольские арканы: попавшиеся в них испытывали не только лютую боль, но и лютые муки позора – и потому истошно-жутко звучали их вопли, когда их волокли по земле. И потому, из страха быть заарканенными, передние ряды китайского строя стали пятиться и теснить стоящих позади, сбиваться в плотную кучу, как зерно в мешке. Так стоять им казалось надёжней…

И вдруг монголы, сновавшие живым кольцом вокруг войска противника, расступились, словно давая дорогу для отступления в крепость.

Китайцы, в основном уже охваченные паникой, двинулись было в сторону этого единственного, как им казалось, пути к спасению, но потом остановились. Их военначальники-джирджены свирепо кричали:

– Стоять! Стоять! Не двигаться никуда! Это ловушка! Всем оставаться на местах!

И оттого, что эти вопли приказов, слетавшие из уст джирдженов, звучали на ломаном китайском языке, они почему-то ещё сильней устрашали простых воинов-китайцев. Их бегство в южном направлении, к воротам крепости, остановилось… Но с каждым мигом и всё сильней туда тянула, гнала растущая среди них паническая тревога. Им велено было стоять, а противник на юрких быстрых конях налетал на них все более дерзко. К тому же мощные стрелы-атара, пущенные с полсотни шагов, с такой убойной силой вонзались в китайский строй, что нанизывали на себя иногда по два человека. По сравнению с ними даже смертоносные стрелы хойгур, пущенные дальнобойными монгольскими луками, падавшие сверху и потому способные поразить лишь одного, казались меньшим бедствием…

– Стоять! – продолжались вопли военачальников-джирдженов. – Не бойтесь! Они не смогут порушить наши ряды, если будете прочно стоять! Держитесь, сейчас прибудет помощь, и тогда пойдем в бой.

Так главные командиры китайского огромного, но неподвижного отряда, старались подбодрить своих воинов. Но тех словно притягивали к себе зубчатые стены Великой Стены, ибо только за ней они чувствовали себя защищенными от гибели. А град стрел становился всё чаще, стоны и крики раненых и умирающих уже сливались в страшный хор…

После конников двинулась в наступление пехота, уже давно стоявшая наготове с южной стороны… Увидав тех, с кем справиться им было по силам, китайцы воспряли духом, намереваясь выместить на пеших монголах весь пережитый ими страх и обиду. Но те стали наступать вовсе не так, как бывало обычно в таких битвах: они внезапно налетали отдельными отрядами на месте стоящий строй противника, обрушивали на него шквал копий и тут же убегали прочь, на безопасное расстояние. За одним отрядом тут же налетал другой – и это длилось и длилось, как бесконечная буря! И на сей раз китайцы не смогли оказать надлежащее сопротивление, стояли как на заклание… Обезумевшие, несколько раз они порывались отбросить нападавших и помчаться за ними в погоню, но каждый раз их останавливали окрики начальствующих джирдженов:

– Стоять! Не рушить строй!

Нарастал гнев, росла обида, воцарялась паника – но никто ничего изменить не мог. Вдобавок, понимали: даже если и погонятся за монголами – много ли пробежишь, держа в руках копьё длиной в две-три маховых сажени… Потом военачальники всё-таки приказали войску двигаться всё тем же плотным строем к возвышенности, откуда была видна вся крепость, и китайцы увидели, что из ворот крепости выходит длинная вереница отрядов. При виде этой лавины они оживились – шла им поддержка, но тут раздались пронзительные панические крики:

– Ворота! Открылись ворота!

– Открыты?

– Открыты!

И тут – словно оборвалась некая незримая нить, связывавшая их всех в едином строю: все скопом, мешаясь и сшибая друг друга, ринулись в сторону крепости. И никто уже не мог остановить их, в мгновение ока превратившихся в толпу.

Но когда эта взмокшая громадная толпа достигла настежь распахнутых крепостных ворот, выходившие оттуда войска встретили её остриями копий. Как врага, которому надо дать отпор!

Передние в этой огромной толпе слишком поздно поняли, какая гибельная опасность их встречает. Они встали прямо перед остриями копий и попытались податься назад, но бежавшие вслед за ними не видели этой опасности и продолжали напирать сзади. Отчаянные вопли заколотых копьями уже тонули в диком гвалте. В жажде спасения стремясь прорваться сквозь ворота, бегущие почти обезумели: они затаптывали ещё живых упавших людей, они уже карабкались по горам человеческого мяса! И тут ворота захлопнулись, и оставшиеся в живых метнулись прочь от них, как от чумы…

* * *

Начальная часть сражения принесла легкую удачу, какой Боорчу и не ждал. Он возрадовался… Дал приказ тойонам отвести пять из восьми мэгэнов к югу от основного поля битвы. Три оставшиеся «чёрных» мэгэна должны были задержать противника, несколько раз превосходящего числом, чтобы обеспечить отход. Он не был уверен, получится ли на этот раз, но его воодушевил первый успех.

Больше всего он опасался верховых джирдженов, этой отборной вражеской конницы. Вылетят из крепости, закружат коршунами вокруг его пехоты – расклюют до костей. А ему нечего ставить против них. Если бы подставил плечо Сюбетей, но у того уже приказ – немедленно отступать и в бой более не ввязываться.

Пользуясь суматохой в стане врага, следствием позорного поражения в первый день битвы, Боорчу вновь перераспределил силы своего «чёрного» воинства. Половину отправил в северном направлении, в запас. Другую – разделил на три части и рассредоточил их. И, когда битва разгорелась вновь, и противник пошёл на них мощным строем, он, так же, как в начале, предыдущим днём, велел нападать на него молниеносно и малыми отрядами, а затем, ускользнув от ответного удара, отходить…

И в первое время этот прием удавался превосходно: китайское войско, постоянно сдерживаемое этими натисками и налётами, продвинулось от крепости всего на верст пять. Но потом враг стал действовать иначе. Перед головным войском китайцы выставили лучников и увеличили число тяжеловооружённых воинов с копьями. Это им помогло: они стали двигаться быстрее, налёты мелких отрядов Боорчу их уже не задерживали, и за день войско стало проходить уже, по китайским меркам, двадцать ли, значит – десять верст.

Боорчу встревожился, что не сможет исполнить повеление ставки – оказать врагу отпор и нанести ощутимый урон. Ему пришлось взять несколько мэгэнов из тех, что были посланы в запас и ввести в бой. К тому же воевать начала конница джирдженов, и «чёрным» теперь уже дня два приходилось больше обороняться, чем нападать.

…Основная часть «чёрного» войска Боорчу состояла из обитателей Китая, бежавших за пределы Великой Стены. А из них большинство происходило из народа хань – главного народа страны, из собственно китайцев. Этим людям в прошлом было не до воинского дела, которое является делом жизни для каждого настоящего ратника. Но зато сущностью их натур являлись исполнительность, старательность, стремление в точности выполнить приказ. Благодаря таким качествам они за несколько месяцев боевой подготовки становились весьма неплохими воинами. Да, ростом почти все не вышли, но зато обладали исключительными выдержкой и выносливостью. Отвагой и упорством – не в меньшей мере. Вот только слишком робели при натиске верховых ратников противника. А, может, то сказывалось извечное, из глубины веков идущее убеждение пеших в том, что конные – сильнее? Как только, гремя доспехами и оружием, показывалась конница, «чёрные» останавливались как вкопанные, стояли недвижно, подняв копья.

А на деле-то пеший нукер в кольчуге и с копьём вполне способен сразиться с конником. И в строю, и в движении. Вдобавок он может и арканом врага достать и спешить, наземь сбросить… Вот какими размышлениями был занят Боорчу.

Обидно, думалось ему, что не могут этого понять нукеры. В крови у них, что ли, страх перед конником? А ведь если духом пал, оробел – считай, что уже побеждён, и никакие силы тебе не помогут, и руки-ноги твои незримыми веревками будут спутаны. В сражении же, особенно в быстротекущем, очень многое зависит от удали и воли, от способности действовать ловко и споро… А этому и многому другому еще учится и учиться…

На четвёртый день «чёрные» устроили в надёжном месте искусную засаду, и удалось напасть на врага сбоку, да так неожиданно для него, что его впятеро превосходящее числом войско отступило с немалыми потерями. И опьянила «чёрных» победа! – они захватили обоз в тридцать повозок, который вёз большой запас чарпы, то есть крупы, и прочего довольствия. Двинулись в путь с этим обозом, но не тут-то было! Их нагнали джирдженьские конники и нанесли такой мощный удар, что от одного мэгэна осталось всего четыре сюна. От тысячи – четыреста воинов всего! Оставшимся пришлось этот обоз спрятать в горном ущелье…

А на следующий день ещё один мэгэн сам попал в окружение. Поначалу дело шло в его пользу, он даже заставил отступить нападавшую на него пехоту. Но опять-таки с тыла ударила конница противника, окружила плотным кольцом… Боорчу оставалось лишь одно: с двумя самими надёжными мэгэнами, которых он держал возле себя, вступить в бой; но они сумели отбить лишь половину окружённого мэгэна. Когда завечерело, отступили к одинокой гряде каменных холмов, поросших лесом.

Долго они считали потери, приводили в порядок свои потрёпанные ряды. И всё-таки – сумели оказать врагу достойный отпор. Заставили захлебнуться его наступление! Приказ ставки был выполнен… Со следующего дня им уже не надо было вступать в битву с врагами. Не надо было больше ни уклоняться от лобовых столкновений, ни совершать молниеносные налёты, ни… Своё дело войско Боорчу сделало.

Но тут-то оно и попало в клещи противника. Проснувшись утром, люди увидели, что огромное вражеское войско со всех сторон окружило горную долину, в которой они остановились на привал.

Положим, что можно прорвать это кольцо, но разве пешим ходом уйдёшь от преследования конницы? А она, верховые отряды джирдженов, запирала собой самые удобные для прорыва места… Боорчу созвал тойонов своего «чёрного» войска:

– Видите сами, на сей раз враг прихватил нас так, что с крючка не сорваться. Сам я никакого пути для прорыва не нахожу, говорю вам это прямо. Теперь хочу выслушать вас.

Тойон, которого звали Чан-Дэйху, шагнул вперёд. Всего лишь тридцатилетний, он, однако, был по возрасту старше всех других военачальников, подчинённых Боорчу. Он и молвил:

– Боорчу-тойон! Решение у нас – одно-единое…

– И каково же оно?

– Если нет никакого иного выхода, мы все готовы сражаться до конца и, говоря вашими словами, пасть на поле боя, сотворив своё изголовье из трупов врага.

– Хэ… Хэ… – Боорчу откашлялся, хмыкнул. – Это уж чересчур… все готовы… Что ж это получается: мы дадим истребить столько молодых воинов, которые ещё и не жили по-настоящему, так что ли?

– Но у нас и впрямь другого пути нет. Если мы попадём живыми в лапы джирдженов, они начнут следствие – из какого рода, из какой семьи происходит каждый из нас. И тогда мы будем расплачиваться не только собственными головами, но и жизнью всех наших родных и близких. Прольётся десятикратно больше крови…

– Но как же так?! Правят Китаем джирджены Алтан-Хана, но ведь почти все части войска, особенно пешие, состоят из ваших же соплеменников, из людей народа хань. Неужели ханьцы не защитят родную кровь, не попытаются вас спасти?

– К несчастью, нет… За каждым военачальником-ханьцем, даже самого невысокого звания и чина, зорко присматривает тот или иной начальствующий джирджень. Эти-то «надсмотрщики» и принимают решения – ханьцы по-настоящему лишь оглашают их.

– А у других что на уме? – Боорчу повернулся в сторону молчащих молодых тойонов. Те выкрикнули чуть не хором:

– Боорчу-тойон! Мы все едины в своей решимости!

– Так как же мы поступим?

– Могу ли я сказать своё слово? – тихо спросил один из молодых тойонов.

– Говори!

– Надо решить, как собрать силы воедино, в один кулак, чтобы прорыв был успешным. А прорываться надо: да, многие падут, но какая-то часть всё же вырвется за кольцо осады. А если примем бой здесь, на месте, нас просто перебьют всех до единого.

– Я поддерживаю это решение! – твёрдо сказал Чан-Дэйху.

– Ну, что ж, тогда… Если вы столь тверды в своей решимости, значит – действительно другого пути к спасению нет, – подытожил Боорчу, окинув всех тойонов тяжёлым, испытующим взором, – Тогда отберите надежных разведчиков, чтоб они выискали все прорехи, все слабые места в кольце окружения… А потом уж определимся, куда ударить. Я сказал!

– Ты сказал! Мы услышали! – и тойоны преклонили колени перед своим предводителем.

– Боорчу-тойон… – еле выдавил из себя Чан-Дэйху, оставшись с Боорчу после ухода молодых своих товарищей.

– Слушаю тебя…

– Если бы ты мне доверил!.. Словом, я готов возглавить отряд, который здесь останется.

– Что!? Чем вызваны эти твои слова? – Боорчу, все мысли которого были отданы предстоящему сражению, не понял, почему этот скромный, осторожно выговаривающий каждое слово человек вдруг заявляет о своей готовности принять на себя столь незавидное бремя.

– Понимаю… у меня в вашем иле должность маленькая, полного доверия к себе я ещё не заслужил, но вот стою перед вами и не могу не сказать…

– Слушай, Чан-Дэйху, положение у нас сейчас настолько тяжкое, что нечего нам чиниться, делиться по должностям. Так что говори прямо то, что на уме.

– Настал час, когда решится, погибнем мы или останемся в живых. И такому великому воителю, как ты, негоже встревать в эту кровавую кашу. Мне думается, тебе, взяв сюн конников, следует отправиться в южную сторону. После прорыва… А я, если доверите, принял бы на себя начало над остающимися здесь войсками.

– Ах, вот оно что! – Боорчу оглушительно захохотал и сжал своими могучими ручищами далеко не богатырские плечи китайца. – Действительно, хан удостоил меня большими почестями и чинами. Назначил меня главой левого крыла своего воинства. Но разве это означает, что Боорчу должен беречь себя, шкуру свою спасать, если воинам грозит смертельная опасность? Никогда! Честь превыше всего. А страшнее всего – бесчестье. А что бесчестней, чем бросить своих воинов в пасть гибели, а самому спастись?! Нет, пусть мою судьбу решит Всевышний… Я сказал!

– Ты сказал! Я услышал!

* * *

А воины Боорчу поднялись ещё до первых лучей и с первыми проблесками зари уже построились там, откуда намеревались пойти на прорыв. Оставив все лишнее снаряжение, решили прорываться налегке.

Думалось: если всё пойдёт по их замыслу, если им удастся прорваться, за ними тут же учинят погоню. И тогда мэгэн под началом Чан-Дэйху встанет у преследователей на пути и пожертвует собой, чтобы остальные могли оторваться от погони. Всё прочее – в воле Всевышнего.

…Спустились по глубокому оврагу, с обеих сторон закрытому высокими горными грядами. По его дну текла речка. По этому оврагу, туда, где он расширялся и выходил на поверхность, двигались три мэгэна. По китайским меркам – совсем малое войско.

Подкрались с трёх сторон, ударили внезапно, пока противник не опомнился и не выдвинул боевой строй. Сражение было жарким и кратким, словно горение охапки сухого хвороста. Перебили половину вражеского засадного отряда, а уцелевшую половину загнали в речку с обрывистыми берегами, но те не сдавались, ощетинились копьями. Победители хотели их забросать-забить камнями, но Боорчу счёл это безрассудством:

– Надо переговорить с ними. Пообещаем, что если сдадутся добровольно, никого не будем убивать.

Оказалось – большинство с обеих сторон принадлежало к народу хань, к собственно китайцам, так что разговаривать им было несложно. Но другим, спешившимся и стоявшим в стороне, казалось, что переговоры затягиваются. Боорчу не понимал ни единого слова, всё сливалось в сплошное: «хао-мяо, сунь-дунь, май-лай». Выяснилось: противники внизу твердили, что не сдадутся, что им легче погибнуть в бою. Похоже, не верили обещаниям… «Чёрные» переговорщики в который раз уверяли своих врагов-сородичей, что все они немедля будут отпущены после того, как сдадутся. И тогда уже меж окружёнными разгорелся спор – сдаваться или нет…

– Боорчу-тойон, зачем мы возимся с ними, не проще ли перебить их всех? – вскипел Си-Хуан.

– Нет! – жёстко возразил Боорчу. – От слишком простых решений чаще всего бывают слишком большие беды. А если мы отпустим пленных – потом окажемся в выигрыше. Ведь у них принято казнить воина без суда, если он потерял копьё. Так что они к своим не побегут, станут беглецами, будут прятаться. А жизнь каждому дорога, и весть о том, что мы не убиваем сдавшихся, а на волю их отпускаем, тотчас полетит быстрее птицы – и сколько же их воинов клюнут на неё!

Си-Хуан в потрясении почесал затылок. Ну надо же! У их предводителя, как и у них всех, жизнь висит на волоске, но он способен думать о будущем, да ещё с такой дальновидностью и уверенностью!..

Наконец, с окружёнными договорились. Китайцы сложили оружие.

…За ними не наблюдалось даже и признаков погони. Но они шли стремительно, без привалов, и вскоре достигли подножия гор, синевших вдали. Впереди открывалась широкая степь. Случись что, негде схорониться. Пока стоял день, надо было успеть уйти подальше.

– А всё ж удалось прорваться, уйти живыми! – радовались тойоны.

Остановились ранним вечером, чтобы засветло приготовить еду: опасались, что костры в темноте будут видны издалека. Одетые кое-как, ушедшие от врага налегке, воины улеглись и мгновенно заснули.

И только Боорчу никак не мог заснуть. Он долго смотрел в звёздное небо, и душу его томили какие-то тёмные предчувствия. Казалось бы, можно и не тревожиться особо: ведь из такого окружения вырвались! Пехоте их теперь не нагнать, разве что конное войско на это способно. Но, скорее всего, не решатся китайцы выходить далеко в засушливую степь. Если только не получат верховный приказ – догнать и уничтожить врага во что бы то ни стало.

Тут он заметил, что лежавший неподалёку Си-Хуан тоже крутится без сна, и спросил его:

– Ты почему предлагал их всех перебить?

Си-Хуан не отвечал долго, а потом нежданно отрезал:

– Потому что мёртвые молчат!

– Ого!

– Я думал: среди них могут оказаться доносчики, глаза и уши джирдженов. Теперь вижу, что ошибался…

– Ещё неизвестно… Правда выяснится позже, когда всё пройдёт.

– Что вы говорите? Мы ведь оторвались от них!

Боорчу ничего не ответил, лежал, молчал. Потом поднялся, сел и сказал:

– Обойди караулы. Может, поставить караульных в более надёжных местах?

– Ты сказал…

Заснуть, и то ненадолго, Боорчу удалось лишь к полуночи. И ему приснилось…

Он на речном берегу в степи Быйаннах, где впервые некогда встретился с Тэмучином. И он, одетый точно так же, как тогда, доит кобылу: молоко бьёт струёй в берестяной подойник… А по другому речному берегу проходит конный сюн в сверкающих боевых доспехах. А впереди – воин с лицом Тэмучина, даже с тою же рыжеватой бородкой, что у него. Боорчу зовёт его, крича изо всех сил, но воины не видят его, хоть и оборачиваются в его сторону. Вот они мчатся лёгкой рысью – как мчались они и тогда, – мчатся мимо него. Промчались – и пропали среди редких зарослей тальника…

Проснувшись, Боорчу сразу понял: этот сон – не к добру. Скорей всего, к какой-то близкой беде… Упредить её! Скорее добраться до надёжного убежища – вот оно, всего лишь в трёх кес отсюда, овражистое речное предгорье…

В путь вышли ещё до рассвета. Когда солнце поднялось, они уже одолели немалый отрезок пути. Вот и завиднелись горы, к чьим подножьям они стремились. Но всё равно, для пешего хода и недальняя дорога далека. Конница уже давно достигла бы цели.

К полудню иссяк запас воды, люда устали, ход их совсем замедлился. И потому единственный верховой сюн выслали вперёд, за водой. Предгорья, манившие своей яркой зеленью, казались совсем близкими – рукой подать! Но чем дольше люди шли, тем почему-то дальше становились… Вдруг в задних рядах раздались крики. Оглянувшись, увидели: в небо, словно тёмные тучи, вздымаются густые клубы пыли. Будто бы смерч их поднял. Но их поднял не смерч…

– Джирджены! Нучи!

– Так мы и знали, не могли они нас вот так запросто отпустить!

– Прямо по следу нашему скачут!

– Вот напасть-то!..

В лютой досаде Боорчу скрипнул зубами. Повернувшись к Си-Хуану, крикнул:

– Вот видишь, теперь ясно: это я был неправ, а ты как в воду глядел, опасаясь погони… Но делать нечего – выстраивай воинов для боя. Даже если нагонят, нападут, окружат, всё равно будем пробиваться! Были б мы уже у подножья – дали бы им отпор настоящий, ведь совсем немного осталось идти… Запомни: что бы ни случилось – не останавливаемся, движемся туда, хоть на четвереньках! Кто дойдёт – спасётся. Объяви это воинам. Давай, Си-Хуан! Я сказал! Ты услышал!

– Ты сказал! Я услышал!

* * *

И вскоре джирджены нагнали их…

Они начали окружать, поднимая столбы и клубы пыли. В черной мутной пелене скрылось солнце. Опытным глазом Боорчу определил: джирдженов было примерно шесть мэгэнов. Сначала они не приближались вплотную. Было заметно: их лошади устали от бешеной скачки, потные лошадиные тела покрылись слоями пыли, отчего все они стали одной темно-серой масти… Си-Хуан – вот молодец, подумал Боорчу – построил воинов сжатыми рядами и продолжал двигать их вперёд.

Но вот – началось!

С устрашающим боевым кличем джирджены налетели на «черных» в нескольких местах. И стремительно шедшие вперёд ряды замедлили шаг, а потом почти остановились… Это срабатывала вековая их привычка повиноваться джирдженам.

– Не останавливаться! Вперёд, только вперёд! – раздался громовой глас Боорчу, и тут же толмачи, державшиеся рядом с ним, прокричали эти слова на ханьском языке. – Не вступайте в бой, дайте им дорогу в глубь строя, а сами – вперёд! Тогда они сами подадутся назад!

Как же исполнительны ханьцы! Тут же расступились, впустили несколько десятков конников разными путями в гущу своих рядов. Джирджены опомнились, спохватились, начали поворачивать – но их тут же встретил лес копий и пик…

Китайцы же, ханьцы, видя это, не только пришли в себя, но и воодушевились. Вновь споро двинулись вперёд. И до поры, до времени джирджены не налетали на них. Но потом одновременно и со всех сторон стали наступать ровными рядами. Враг нападал всё сильней.

И пошла такая сеча, когда никто и никуда не мог убежать, было невозможно даже увернуться от удара. Оставалось лишь одно – пробивать себе дорогу, рубиться лицом к лицу. Непрестанно сечь и колоть живое мясо.

В рёве и вое тонули даже донельзя громко выкрикиваемые слова приказов.

Много всяких ужасов повидал в битвах Боорчу, но и он с трудом мог бы припомнить что-либо подобное… Нет, так нельзя! Если всё время стоять, их всех тут перерубят, числом возьмут. Надо сдвинуться с места.

Своим богатырским голосом Боорчу издал что-то среднее меж оглушительным воем и рычанием – и ринулся на северную сторону строя. И среди безумия воплей и стонов войско услыхало этот жуткий глас, – и словно вздрогнуло, стряхнув с себя смертный ужас. И все рванулись на этот клич, и ринулись за ним.

И в это самое время натиск верховых джирдженов стал слабеть, ряды их поредели, а потом начали рассыпаться. Чтоб не ослабел напор «чёрных», не иссяк их общий порыв в движении вперёд, Боорчу ещё несколько раз подхлестнул их громовым голосом. Его приказа уже никто не переводил, но все его понимали и подчинялись.

Тут и стала ясна причина ослабления джирдженьских рядов. Это примчался мэгэн монгольской конницы и, следуя своим правилам боя, начал осыпать их стрелами ещё издалека.

Джирджены, обступившие войско Боорчу спереди и справа, при виде конницы противника кинулись поначалу наутёк. Но монголы на свежих своих конях, которых меняли на ходу, не давали им уходить на загнанных измученных лошадях. И пошла рубка с успехом лишь одной стороны.

Но джирджены, которым уже нечего было терять, и на сей раз показали свой упрямый норов. Наступавшие с тыла и сбоку, даже видя гибель своих, все равно рубились с пешими «чёрными» – не отступали, не удирали в панике, как другие.

В малое время монголы истребили первые два мэгэна врага и, перестроившись, обрушились на других.

Только теперь Боорчу немного перевел дух… Оглянулся и понял: за столь краткий бой он потерял половину своего войска. И в эти бездыханные молодые тела уже не вдохнёшь жизнь, сколь ни старайся… Весь степной окоём сплошь покрывали эти распростертые тела. А как же он оберегал их! Как стремился спасти каждого! И в его сердце родился и застыл безмолвный, но жуткий, тоскливый вопль…

Тут вдруг что-то ударило его по затылку, потом боль пронзила спину и ушла под лопатки.

– О-о-о! Вот незадача!.. – простонал он. – Не вовремя.

…Воины почему-то поддерживали его под обе руки. Что-то быстро говорили, но что?

Он оглянулся, пытаясь понять, что же произошло, и увидел: из его спины торчит оперённый хвост стрелы. Какая неуклюжая, грубо выделанная, толстая стрела – ни один монгол до такой не опустится! А какой же это птицы перья? Неужели из крыла беркута?..

Во всем его теле поселилась тяжесть, закружилась голова, мысли стали разбегаться. А земля, по которой он всегда ступал уверенно и твёрдо, закачалась и стала уходить из-под ног. Потом он медленно то ли поплыл, то ли ушёл в полёт…

* * *

Шесть мэгэнов утомленных битвой джирдженов на загнанных, в мыле лошадях не смогли дать отпор всего лишь одному мэгэну монголов Сюбетея и погибли. Бежать удалось всего лишь немногим из двух мэгэнов, оставивших на поле боя раненых, убитых и сдавшихся в плен.

Глава тринадцатая

Люди и Боги

«Конфуций считал, что жизнь общества должна регулироваться законами, не созданными кем-либо, а некими правилами (Ли) – нормами обычного права, основанными семьей с абсолютной властью отца, общной с ее идеалом – сплоченностью всех ее членов. Конфуций пошел гораздо дальше: он постарался найти глубинную основу правопорядка… и нашел ее в природе самого человека, вернее, в главном (Жень), что есть в этой природе. Сущность этого начала он видел «в любви к людям» (ай Жень), применением которой он считал «прямодушие и отзывчивость» в отношениях людей друг с другом. Ему принадлежит высказывание: «Не делай другому того, чего не желаешь себе».

Н.И.Конрад, «Избранные труды» (ХХ в.)

Кехсэй-Сабарах, проведя всё лето в хлопотах, отобрал шесть мэгэнов войска. Для них подготовили верховых коней, оружие, доспехи и одежду.

…Холода приходят в горы раньше, чем в степь. И потому на осеннюю облаву, устроенную тогда, когда пожелтели травы и листва, поставили всех воинов, чтобы заодно обучить их строю. Однако племена в этом краю охоту с войной не смешивали: у них не только не было обычая идти на охоту боевым строем в полном вооружении – они считали такое грехом.

– Да неужто мы будем подражать диким монголам, у которых и человеческих-то порядков нет в жизни?

– И то правда! Разве уважающие себя люди станут охотиться на тварей бессловесных, на детей природы с тем же оружием, каким людей умерщвляют?!

Поначалу Кехсэй-Сабарах делал вид, что не слышит этих толков. Но когда ропот начал крепчать, он прикрикнул:

– А вы хотели бы учиться войне прямо на войне? Во сколько ваших трупов такая учёба обойдётся, подумали? Да в бою ни один новобранец не поймет не только как правильно исполнять приказы, но и как их расслышать! А если приказ вовремя не исполнен, тут же распадётся строй, и самое крепкое войско станет бараньим стадом. Ясно?!

Тойоны притихли, не решились ему перечить, но он видел: им все эти его нововведения крайне не по нутру. А всё, что делается без желания, лишь по чужой воле, получается коряво… До чего же обидно, что столько идёт не по его замышлению, не так, как хотелось бы!

– Вот наказание мне на голову! – скрежеща зубами, бормотал про себя старый воитель в досаде на неумёх, вдобавок не понимающих его и противящихся его воле. – И за какие грехи мне достались эти олухи, чьи вожди выжили из ума?..

…Во времена расцвета Найманского ила людей из этих племён-народцев никто и не думал допускать до настоящего военного дела, готовить их к нему. Тогда ни под каким видом не вводили в прочно устоявшуюся среду закалённых воинов «чужую масть» – тех, кто ни сам, ни предки его искусством войны не занимался и в нём ничего не смыслил… Оно и верно: ведь почти невозможно создать настоящее войско из людей, которые войны и не нюхали. Что взбредёт им в голову, когда враг начнёт пластать на части тех, кто рядом с ними в строю, когда кровь захлещет? Самое опасное – страх, сумятица… в них начало всех поражений. Чтобы такого не случилось, уже сейчас надобно выявлять нестойких духом и боязливых людей, устранять их заранее.

Конечно, пока нет сражений, в таком тонком деле сложно разбираться до совершенной уверенности в сделанном выводе. Вот и приходится на всякий случай отметать всё и вся, хоть сколь-либо вызывающее недоверие. И всегда при этом – несогласие вождей племён, бесконечные споры и раздоры с нами…

Но нет худа без добра. Стоило ужесточить отбор – переменились и вожди. Раньше – даже после долгих уговоров уступали людей скупо и нехотя. А тут сами стали их навязывать. Словно соревновались меж собой: кто выставит большее число воинов.

…Племенам, изгнанным некогда из благодатных долин, простиравшихся внизу, эти хмурые и нежаркие, даже суровые, но богатые и таёжным миром, и зверем-птицей горные места пришлись по нраву. И жили они здесь в мире и согласии… Пока не было внешних угроз, они пребывали в уверенности за своё бытие, твёрдо стояли на ногах. И никто из обездоленных и впавших в немощь не смел в те поры, не заручившись ходатайством более сильных, просить у них какой-либо помощи. Попробуй – уйдёшь ни с чем от этих сытых, равнодушных и не внемлющих мольбам голодных людей, от этих закосневших в своей сытости и в довольстве… Но за последние годы и до них докатилось снизу вверх ледяное дыхание перемен, что произошли в степи, заставило глянуть на мир иными глазами. Чтобы выжить в надвигающемся бедствии, стало необходимо искать союзников, налаживать новые отношения с другими народами.

Особенно почему-то страшились все монголов. Эта тревога стала просто клевать сердца, когда докатилась сюда весть, что те покорили и Тангутский ил, и Китайский. Вдобавок, с востока в этот край являлись всё новые и новые племена, бежавшие от страшной войны.

К тому же с запада шёл другой страх: там в последнее время вошло в силу, обрело могущество Хорезмское государство. Оно ежегодно расширяло свои владения, присоединяя к себе новые покоренные земли. В этой державе исповедуют ислам, и только ислам. И здешние народы этого боятся. Их тревожит, что мусульмане считают всех иноверцев, всех и любых последователей других верований «неверными», «кяфирами», стало быть – врагами, с которыми можно говорить только языком оружия. А здесь, в этом краю – здесь уживаются в мире разные племена и народы разных вер. Одни поклоняются Христу, другие – Будде, есть и мусульмане, есть поклоняющиеся иным богам и божкам… И это лишь для неискушённого взгляда все боги похожи один на другого: на деле же корень главных раздоров меж людьми – именно в разнице меж верованиями. Вот почему последователи Будды так обрадовались, узнав, что молодой сегун Кучулук, женившись на Кункуй-хотун, перешёл в их веру…

Но кто знает, с какой стороны нагрянет гроза, и станут ли чище после неё их селения – или, наоборот, утонут в грязи. Какой Бог этим ведает? Вот поэтому-то каждый и молит о спасении своего Бога. Встать же против беды, грозящей и с востока, и с запада, надвинувшейся уже вплотную, по-настоящему смогут только кара-китаи, объединив все другие народы.

Всё так, это видно зоркому Кехсэй-Сабараху. Но он видел и многое другое. Видел, как поистине за несколько дней рассыпался в прах некогда могущественный Найманский ил. И теперь он сомневается во всём.

Да, тем, кто бежит сюда от страшных бедствий и пребывает в крайней нужде, кто испытал на себе судьбу изгоев – тем Ил кара-китаев, богатый и цветущий, представляется столь незыблемым, что его не смогут поколебать никакие удары… Всё в нём так величественно – слов не хватает для славословий!

Но человеку, не раз получавшему суровый урок, не можется славословить. Что-то во всём этом благоденствии не даёт покоя его душе, тревожит. Что именно – трудно определить словами. Но есть нечто, шестым чувством осязаемое, есть нечто незримое во всём мироустройстве Ила, в людских взаимоотношениях и нравах, чего душа никак принять не может. Более того, есть нечто, вызывающее осуждение в душе и даже какие-то дурные предчувствия в её глубине…

Тут и чрезмерная самонадеянность, подпитываемая не просто достатком и зажиточностью, а излишней роскошью и богатством. Тут и чрезмерная гордость от собственной мощи – даже гордыня… Всё тут чрезмерно, всё нарочито! И натура людская от этого размывается и просто разрушается.

И мучится старый Кехсэй всем этим, даже себя клянёт за эти мучительные думы.

– Урод ты старый, ну, что ж ты всё время что-то плохое выискиваешь?! – бранит он себя самого. – Да неужто такой великий народ, на которого сотни лет все глядят, высоко задрав голову и преклонив колена, такой народ, который веками знался лишь с победой и славой – неужто он не имеет права на гордость, на чувство своей исключительности и очевидного превосходства?

Всё так… А думы всё равно точат и точат. Оттого ли, что кровь одна, что оба народа произошли от древней Державы киданей, и многое роднит кара-китаев с Илом найманов – многое же и напоминает время перед его разрушением… Явственно видно: упали нравы, низкой стала сама сущность человеческая. Любой разговор завершается только так: «Нет нам равных! Нам, великим и непобедимым!» Любимым развлечением стало издеваться, насмехаться над другими народами, над их низкими обычаями, поднимать на смех то, что отличало их, и что кара-китаи считали дикостью и мерзостью…

Да… все иные для них племена – уроды, все народы глупы и недоразвиты, кроме них самих. В таком духе воспитанная, молодёжь изначально уверена в своей исключительности, в своей непобедимости при любых обстоятельствах. Потому и своевольна, и невыдержанна. И нетерпелива. И, как следствие всего этого – безграмотна и диковата.

Прошло более тридцати лет с тех пор, как Сабарах впервые получил должность сегуна. С тех пор найманы не знали ни единого поражения. Потому и стали они слишком самонадеянными. Но, с другой стороны, заслуги Кехсэя всегда принижались приспешниками хана, мельтешившими вокруг владыки. Если кто-то хвалил сегуна, ему тут же они затыкали рот:

– Победу добыло всё войско! Разве в том заслуга одного лишь Кехсэя-Сабараха?!

– Кто бы ни стал предводителем, всё равно победим!

Вот такой дух царил когда-то среди найманов – такой же, как теперь среди кара-китаев… И что толку теперь старому Кехсэю запоздало раскаиваться? Что толку говорить себе: мол, надо было вовремя отойти в сторону, хотя бы в третьестепенных, малых заштатных делах, чтоб эти гордецы испытали боль и горечь поражения хоть в небольшом сражении – тогда, может быть, и такого сокрушительного бедствия не познали бы, какое произошло позже…

Одно остаётся несомненным: судьба столь великого народа не должна ломаться лишь из-за какой-то случайности. Из-за оплошности, споткнувшись, он не может рухнуть навсегда. И спасение его – тоже не воля случая. Если происходит падение – значит, переполнилась чаша его грехов. Значит, такова кара, назначенная ему Господом Нашим Иисусом Христом…

* * *

Кехсэй-Сабарах чутко улавливал все слухи, шедшие и с востока, и с запада, и со всех сторон, собирал их воедино, осмысливал. Потом рассылал своих особо доверенных соглядатаев, чтобы проверить обоснованность и правдивость этих слухов, узнать, не являются ли они плодом чьего-то воображения.

И вот итог: полностью подтвердились сведения о том, что западные сарты, туркмены, пригнали к границам земель кара-китаев множество табунов и стягивают туда большие войска. Значит, Хорезм-шах, султан Мухаммет принял решение готовить пути для наступательного похода ближайшей осенью. Пешего войска у него не счесть и глазом не охватить. А его конница, состоящая из кипчаков, живущих в северных степях, ни от кого не терпела поражений по сию пору. Вот только успешной конница в этих краях из-за сильного зноя может быть лишь поздней осенью или ранней весной.

Потому-то и старается Кехсэй-Сабарах собрать как можно больше конницы. Но снаряжение и подготовка верховых воинов требуют гораздо больше времени, чем пеших. Чтобы надёжных коней отобрать, чтобы надёжным оружием запастись, да чтоб нукеров обучить – тут ведь и не только время, тут немалые деньги нужны. А когда и где их достаточно, денег-то? Их и без войны всегда нехватка… Эх, воспользоваться бы этой всеобщей великой смутой-неразберихой, да вырваться бы на простор, на большие дороги: там уж можно бы было вволю погулять, немалые богатства заполучить!..

А то – выбивайся тут из сил, стараясь обхитрить местных князьков, чтобы они снаряжали войска собственными силами и средствами. Тут развернуться негде…

Да и угроза с запада – лишь полбеды. С востока другая туча наплывает: монголы! Слухи, что им покорился Северный Китай, полностью подтвердились. А если они там себе руки развязали, то уж ясно: их горящие жаждой покорения взоры обратятся сюда, в эту сторону.

Никогда раньше монголы впрямую не соприкасались с кара-китаями. Разве что уйгуры и харалыки, несколько лет назад отделившись от гур хана Дюлюкю, встали под власть Чингисхана. Это, конечно, не повод к вражде, однако они, опасаясь, что гур хан сможет быстро добраться до них, могут подстрекать монголов. Коли так, то совсем иной смысл обретает назначение сегуном Кучулука – найманского хана: ведь найманы искони являлись кровными врагами монголов.

Что же будет?.. Что нас ожидает?!

Тяжко вздыхает Кехсэй-Сабарах. И сны-то снятся всё больше дурные. Не дай Бог – но, кажется, вещие. И во всём ощущается дыхание близящегося решительного часа, после которого должны наступить великие перемены. Какие? То ведомо лишь Всевышнему, как и всё на свете, лишь Ему. И на всё лишь Его воля…

* * *

Особой набожностью Сабарах никогда не отличался, однако ныне он даже велел перенести походный православный храм сюда аж с берега дальнего Иртыша. Вместе со всем причтом. И теперь он видит, как страшно гневается настоятель храма, еще молодой, но очень сурового нрава человек: его привела в гнев весть о том, что Кучулук, крещённый, православный, изменил вере христианской. В чужую веру перешёл!

– Каким Иудой он оказался! – гремел голос попа. – Ведь это самый чёрный, смертный грех!

– Не гневайся так, отец Хрисанф, – попытался успокоить его Кехсэй. – Да, не выдержала душа юного человека множества тяжких ударов судьбы, надломил её груз жизненных невзгод, вот и поступил он опрометчиво. Но мы-то старше, нам надо понять его, а не клясть.

– Что значит – не выдержала душа? Он Бога своего предал, Бога! А отвернуться под бременем недоли от Господа – это грех ещё более страшный!

– Нет, говорю, не надо его проклинать. У него вся жизнь впереди. Человек может не раз ошибаться и сам свои ошибки исправлять. Может, он ещё воротится к истинной вере.

– Замолчи, несчастный! Не защищай грешника ещё более греховными словами! – в ярости прогудел священник. – Воротится он, видите ли! Да что наша вера, наша Церковь – стадо баранов какое, что ли? А он, что ли, баран, чтобы перебегать из одного стада в другое? Ничем и никогда, никаким покаянием и никаким искуплением он прощения от Господа не заслужит!

– Не может такого быть! – воскликнул Сабарах. Коленопреклоненный перед иконой, он только сейчас увидел: перед ним вовсе не Образ Господень, а разгневанный поп. Он вскочил на ноги. – Я знаю: если человек от чистого сердца своего молитву к Богу обращает, если с чистой душой молит о прощении, чистосердечно раскаивается – Господь поймёт его и простит…

– Да что ты понимаешь в делах Господних?! – возопил священнослужитель. – Как ты смеешь меня, слугу Церкви Божией, учить вере? Ты кто? – убийца, стоишь по колено в крови, грешник великий. На твоей совести столько погубленных душ, что не тебе поминать имя Божие! Видеть тебя не могу!

– Я… нет, я не убийца! Всяко меня поносили за мою долгую жизнь, но никто никогда… – Кехсэй-Сабарах от негодования захлебнулся словами, хлопнул по колену запылённой шапкой, выпрямился, преобразился, взял себя в руки. Даже голос его зазвучал по-иному, твёрдо и уверенно: – Да, я воин. За мною множество битв и побед. Во главе наших войск я защищал жизнь моего народа – да, потому и убивал вооружённых врагов. Но за всю мою воинскую жизнь я не убил ни одного безоружного человека, не погубил ни единой невинной души! А число спасённых мною людей стократ больше числа убитых врагов…

– Он ещё похваляется! Да какие там победы, если в жалком виде ваш народ пребывает? A за грехи твои пред Господом ответ будешь держать! А Он не услышит ни тебя, ни Кучулука, питомца твоего, не обратит Лик Свой к вам.

– Хо! Да ты всего лишь поп, или ты у самого Господа состоишь в советниках? Почему ты за Него решаешь, как ему поступать?

При этих словах отец Хрисанф окончательно вышел из себя. Задыхаясь от гнева, он сначала пробубнил про себя нечто нечленораздельное, а потом изрыгнул словесно свою ярость:

– Если так, то я, слуга Божий Хрисанф, предам анафеме Кучулук-хана, променявшего веру святую на деревянного истукана! И тебя, головореза, тоже пред ликом Господа Нашего отлучу от Церкви! Завтра же предо всеми в храме изобличу ваши смертные грехи! Изыди! Не оскверняй собой храм святой!

– Ты и вправду это сделаешь? – поражённо прошептал Кехсэй.

– Воистину так! Приди завтра и сам услышишь!

– Неужто?! – Сабарах в страхе попятился. – Ладно, со мной поступай по своей воле. Хоть проклинай, хоть прославляй… у меня шкура уже такая дублёная, что ничем её не пробьёшь. Но Кучулука-то можешь пожалеть, снизойти к его младости?

– Никогда! Он предал Господа Христа Нашего!

– Что ж… – после некоторого молчания раздался грозно-приглушённый, глубинный, словно внутриутробный голос старого воителя. – Ладно! Вижу, ты человеческого языка понимать не хочешь… А я, как ты сам только что сказал, немало голов срубил на своём веку. К ним и ещё одна прибавится… твоя, Хрисанф. И пусть после этого я предстану перед судом Господним!

* * *

Как только Кехсэй-Сабарах вышел из храма, молча слушавшие весь разговор клирики обступили своего главу:

– Зачем связываться с этим живодёром?! Ведь он что сказал, то и сотворит непременно. Лучше отступись, подумай, как нам это дело миром уладить…

– Нет! Пусть Господь рассудит! – не уступал Хрисанф. – Я не стану мириться с разбойником, у которого руки по плечи в человеческой крови.

– Зачем ты так, отче? Ведь и впрямь он, Кехсэй, проливал кровь только в битвах, он же наши найманские жизни оборонял, – не уступали младшие церковные служители. – Нельзя с ним спорить: ведь тогда мы, найманы, пропадём начисто…

– И пусть! Всё в воле Божией! Не отступлюсь! Завтра же готов предать себя смерти, но до того предав Божиему проклятию вероотступника Кучулука, – непреклонно твердил настоятель.

– А я так мыслю: повремени ты анафемствовать, – смиренно, но тоже твёрдо молвил старый дьякон, прежде молчавший. – Да, все знаем: Кучулук по молодости горяч и опрометчив. Вот в бедствиях своих немалых он и заметался, ибо некрепок верой. Скорей всего, так решил: мол, Христос меня от несчастий не обороняет, так, может, другой бог мне получше покровительство даст… Не подумал, а где ж ему было научиться думать, когда с младенчества столько лишений и невзгод ему на голову пало. И я предвижу: он ещё опамятуется, и совесть в нем христианская проснётся. И вернётся он в лоно Церкви нашей и к Нашему Господу Иисусу Христу… И Вседержитель простит своё заблудшее дитя, услышит его покаянные молитвы…

– Братия, не судите обо мне яко о впавшем в гнев напрасный, – молвил после некоторых раздумий отец Хрисанф. – Не питаю я злобы к этому хану и к наставнику его. Веру я нашу хочу оборонить от отступников. Урок хотел дать тем, кто готов Господа Нашего предать. А Христос, что истинно так, милостив. Он прощает раскаявшихся грешников…

– Ну и ладно, – заключил этот тяжкий разговор старый дьякон. – Не подобает нам усугублять раскол меж нами и нестойкими из нашей паствы. Мы ведь и сами в изгнании и притеснении находимся. А с Кехсэем я сам потолкую…

* * *

Поутру Кехсэй-Сабарах, как и обещал, явился в храм в полном боевом облачении, сопровождаемый десятком воинов из его личной охраны. Однако, поговорив со старым дьяконом, он встал на колени перед иконой с ликом Спаса и долго молился. Потом исповедался и причастился.

* * *

…Старый воитель чуял всем своим существом: близится Великая Смута! Такая, что весь срединный мир содрогнётся от неё.

Ведь только слепец не видит, как пали нравы людские. Гляньте: вот люди, жившие прежде тихо и незаметно – а сегодня они, похоже, стали бесом одержимы. Шумят, буянят, глаза у них горят недобрым огнём, всё время они выискивают какой-нибудь повод, чтобы с кем-либо свару затеять. И сколько таких стало – едва ли не большинство!

Война – что могучий смерч: вздымает всякий сор, все, лишённое прочных корней и сильных ветвей. Она обостряет все главные пороки – жадность, корыстолюбие и прочие уродства природы людской, что до поры до времени таятся в глубинах душ.

Глупцам, людишкам с малым умишком война представляется этаким огромным бездонным сосудом, где сокрыто их будущее благоденствие, из которого через край плещутся всяческие невиданные щедроты и богатства Она манит возможностью вволю, хоть и ненадолго, утолить жажду алчности и златолюбия, утолить необузданную похоть, насладиться безмерной и безудержной свободой. Этим людишкам и в голову не приходит, что они сами могут и немыслимые страдания принять, и с жизнью расстаться. Нет, всё затмевает неукротимая уверенность, что, немного помахав мечом, можно вмиг обогатиться, овладеть такой добычей, что вьючных лошадей не хватит для её перевозки к дому…

Вот почему у всех народов те, кто управляют войском, подзуживают воинов к насилию при помощи низких инстинктов.

– Воины! Ворветесь в город, он будет на три дня отдан в ваши руки! Три дня вы будете вольны делать там всё, что захочется! Убивать, грабить, собирать любые драгоценности, брать под себя любых приглянувшихся вам баб – всё! Эти три дня будут для каждого из вас днями единоличного властвования. Всю оставшуюся жизнь будете вспоминать эти незабываемые дни!

…Есть, правда, одно исключение – монголы. Они никогда и даже на малейший срок не дают своим воинам своевольничать. Не разрешают бесчинствовать нукерам, потерявшим рассудок от горячки боя и жаркой рубки. Даже и после битвы воин не может покинуть строй, оставить в нём пустоту – тяжкая провинность, караемая смертью. Твоё место в строю может опустеть только лишь если ты погибнешь или если тяжкая рана свалит тебя с ног.

Кехсэй-Сабарах никак не может понять, чем монголы поддерживают такой порядок, и почему их люди его охотно принимают. Это поразительно! Это тайна, которую он никак не может понять…

Да, несомненно: война – бедствие, ни с чем не сравнимое, она разрушает человека, коверкает и грязнит всё его естество. Она так воздействует на его душу, что в ней просыпаются, казалось бы, мельчайшие и даже незримые зёрна разных низостей и скотств. Всякая грязь и всяческая погань всплывают в его природе наружу. Вот военачальники иных народов и стараются поощрять в людях, идущих на войну, алчность и жадность, чтобы на место человечности встали беспощадность, жестокость и жажда разрушения – вот чего хотят добиться такие предводители.

Монголы же воспитывают своих воинов совсем в ином духе. У них не поощряют личного геройства, бесшабашных удальцов, которые готовы увлечь за собой в безрассудный натиск других. У них строже всего спрашивается за нарушение прочности и нерушимости строя в бою – как на облаве во время охоты. Не рвись вперёд, но и не отставай! Что бы ни произошло, твоё место в строю, цепи не должно опустеть, стать брешью. Потому-то столь крепок строй монгольского войска, и нет в нём разрывов: всегда одновременно идут несколько мэгэнов подряд – вперёд-назад и вправо-влево воедино, словно одной цепью связанные. И потому выглядит такой строй устрашающе. И не застанешь его врасплох: даже если сможешь окружить – не остановишь, их плотные ряды пробьют кольцо окружения и уйдут!

Худо на душе становится у Кехсэя, едва лишь он подумает о монголах, тяжко на сердце… Все у них не как у людей. Если всякая война опирается на человеческие слабости, пороки и алчность, то у них все это карается смертью. Но все почему-то с удовольствием служат, совершенно бескорыстно. И ради чего? Непонятно.

А ведь когда-то сам Чингисхан его на разговор к себе пригласил! И говорил с ним так уважительно, так обстоятельно, с такой искренностью, как никогда и никто с ним из его ханов не толковал… Они, его повелители, разговаривали с ним либо пренебрежительно, высокомерно, либо косясь на своих приближённых. Явственно было одно: они не допускали его в свой мир, считали чужаком, потому и подозревали всегда в чём-то. То не разговоры велись, а, скорей, допросы: «Почему это так?», «А это почему не так?» – и всё. А ты отвечаешь, как бы оправдываешься, будто и вправду виноват в чём-то, словно не победу добыл, а провалил дело.

Но что толку теперь пересчитывать старые обиды?

Однако лишь подумает старый Кехсэй об этом – тошно ему становится, и тяжесть изнутри распирает грудь… Да что ж теперь поделаешь? Повелителей не выбирают: власть – от Бога. Так что надо принимать всё как есть и оборонять правителя изо всех сил. Даже о себе забывая…

Тем более, что нынче у него остался лишь один повелитель – Кучулук-хан. Единственная власть над ним, и единственная, кого ему защищать. Нe зря же ради него он чуть было не поднял меч на настоятеля храма, на главного попа в этом краю… От Кучулука теперь, от него лишь одного зависит судьба целого народа. К несчастью, слишком он горяч, вспыльчив, раздражителен. Слишком часто поступает не так, как подобает главе Ила, а как вольный сирота без всяких обязательств перед людьми, не имеющий ни прошлого, ни будущего. Слишком часто в нем норов говорит, а не государственная мысль, нацеленная в грядущее.

А настоящий правитель должен принести всего себя в жертву своему народу. Всё перенести ради народа и суметь приноравливаться к обстоятельствам… А принимать решения в буйстве от радости или от гнева – дело гиблое. Оно может такие плоды дать, в такую пропасть завести, что будут обречены судьбы множества людей, которые пока ни сном, ни духом не ведают о грядущих бедствиях…

* * *

Когда разгар лета сбрасывает на землю опаляющую и всепроникающую жару, когда безводные равнины высыхают добела и поверхность их покрывается трещинами, основная часть обитателей низин перекочёвывает в сторону гор. Там ветерки всегда прохладны, там часто выпадают живительные дожди, и зелёные луга полны скота и людей.

Так что Кехсэя-Сабараха всё время осведомляют о первых самостоятельных шагах его питомца Кучулука и о том, как воспринимаются эти шаги в народе. Конечно, каждый видит всё по-своему: одним повелениям люди не придают должного значения, другие же ими принимаются «на ура», но главный смысл их мало кому ведом. Однако старик так хорошо знает натуру своего воспитанника, что этот смысл определяет сразу.

Не может он не думать о делах державных… Никогда за свой долгий век не стоял он от них в стороне, а уж теперь просто не под силу ему от них отстраниться, уйти на покой. Думы эти с утра терзают его. Кроме них, кроме этих дум иные хлопоты его не особо занимают… Все дела здесь завершены, и уже месяц он ничем не занят. И, всю жизнь привыкший быть в круговороте больших забот, он заскучал.

Кажется старику: он уже никому не нужен, никто из сильных мира сего не берёт в расчёт, не обращает на него внимания. Такая мысль ввергает человека, всегда принимавшего какие-то важные решения и распоряжавшегося людскими судьбами, в дурное состояние духа… Оказывается, нет ничего более мучительного, чем вдруг оказаться не у дел, ничем не занятым…

В один из таких дней, когда солнце начало клониться к западу, молодой порученец, уже немало времени томившийся без дел, запыхавшись, прибежал в ставку своего тойона. От волнения и спешки он едва заставил себя соблюсти приличия и пройти вглубь шатра неспешным чинным шагом.

– Великий тойон!

– Что случилось?

– Прибыл некий человек и просит встречи с вами!

– Вот как? И откуда же он явился?

– Со стороны захода солнца. Но никто не знает, кто он такой. Однако, похоже, что он сарацин. Держится так, как подобает мусульманину. А ещё у него немалый табун, но на табунщика он не похож. Просил меня устроить встречу с вами и дал десять золотых монет. Сказал, что даст ещё столько же, если устрою встречу…

– Откуда ж, хотелось бы знать, такие богачи сюда забредают? – голос Кехсэя звучал так, будто он недоволен, что его кто-то там беспокоит по пустякам. Но про себя он удовлетворённо подумал: «А, значит, всё-таки со мной считаются аж где-то в дальнем далеке, понимают, что я не последняя спица в колесе срединного мира, коль издалека прислали ходатая ко мне». И молвил задумчиво: – Если он прибыл с запада, то вполне может оказаться посланцем султана Мухаммета, Хорезм-шаха.

– Так каково будет ваше повеление?

– Таково… Не для забавы же из такой дали человек прибыл. Можно и встретиться с ним, разузнать, что они там думают…

– Будет исполнено! – порученец радостно заулыбался, но тут же придал голосу строгость. – Позвать его?

– Нет… Спешить тут нам ни к чему. Мы не должны выглядеть в его глазах так, будто только и ждали его и готовы тут же его принять в объятия, словно в несчастье впали. Нет, – жёстко сказал Сабарах. – Ты ему скажешь, что пробился ко мне и смог со мной поговорить о нём, а я соизволил дать согласие на краткую встречу с ним, но не сегодня, а самое ближнее – завтра. Заставим его подождать, а позовём послезавтра. Так будет во всех смыслах достойней и полезней… А ты, когда с ним говорить будешь, постарайся выведать его тайные умыслы, узнать, что вообще там у них творится, и что нам от них ждать…

«Великий воитель Кехсэй-Сабарах! К тебе в своём послании обращается повелитель Хорезма и Согдианы, страны туркменов и кипчаков и множества других народов – султан Мухаммет Хорезм-шах. С самого раннего детства я наслышан о твоих славных победах, воспитан на них и восторгаюсь ими. Мой отец Тэкис-хан с большим вниманием следил за твоими боевыми деяниями, пристально изучал твои способы ведения войны.

Восемнадцать лет я восседаю на троне султанов. И все эти годы вёл войны, чем и расширил свои владения до самого Жёлтого моря. На собственном опыте познал я все тяготы и лишения войны. Потому и смею надеяться, что немного стал понимать истоки и причины побед и поражений. Поэтому мне со стороны особенно очевидны заслуги таких выдающихся воинов, как ты, перед правителями их держав. Сегодня у меня немало способных и опытных военачальников. Но признаюсь откровенно: нет среди них ни одного, который хоть немного подобен тебе, ни одного, равного тебе. Нет никого, кроме тебя, кому бы я безоговорочно и полностью доверил бы своё воинство и отправил бы его на войну.

Поэтому обращаюсь к тебе с предложением встать рядом со мной у моего трона. Если ты согласишься стать боевым главой моего основного войска, это поможет всему срединному миру. Жизнь в нём расшатывается и раскачивается, над ней нависла угроза распада. А под твоим воинским началом она обрела бы опору и твердь.

Если же не примешь это предложение, то прошу тебя хотя бы находиться рядом со мной, помогать мне своими мудрыми советами преодолевать трудности и преграды, а самому провести старость в спокойствии, почёте, холе и неге…»

* * *

Вот такое послание было зачитано гонцом от Хорезм-шаха в шатре Кехсэя-Сабараха.

Именно такое… Много лестного приходилось Кехсэю выслушивать о себе за немалый век, но тут он почесал затылок с чувством недоверия.

Во-первых, возможно ли такое – ставить во главе войска иноземца, которого никогда в глаза не видел, пусть он и трижды прославлен? Или эти слова – лишь выспренняя лесть, а за ними стоит некий иной умысел? И с чего вдруг правитель столь великой державы, могущественный и несравненный в своей силе, поистине Сын Неба, как величают китайцы своих императоров, – с чего он вдруг тает, как воск, всего лишь перед бывшим военачальником, пусть и впрямь незаурядным?

И уж совсем не может понять Сабарах, почему в послании нет даже упоминания о кара-китаях и монголах? В чём тут причина?

Быть может, султан хочет через меня перетянуть на свою сторону Кучулука? Иначе зачем бы посланца отправлять именно ко мне?..

Но… Срединный мир скоро может и впрямь рухнуть. Даже здесь, вдалеке от главных водоворотов мирового бытия, в местах, куда не доходят большие пути, чувствуется – вскоре разразится невиданная гроза! Не может и не должен он, Кехсэй-Сабарах, оказаться в стороне от неё. А потому, каковы бы ни были причины, заставившие султана Мухаммета написать такое послание, он, воитель волею Божией, воин по судьбе, ответит Хорезм-шаху так:

* * *

«Величайший владыка самого сердца вселенной султан Мухаммет! Я, Кехсэй-Сабарах, бывший найманский полководец, понял Ваши милостивые слова и приял душой Ваши мудрые мысли! Сладостно взволновали моё сердце Ваши похвалы. Они заставили меня поверить в ту истину, что подлинно мудрый человек видит всё на немыслимо дальнем расстоянии.

С тех пор, как на востоке поднялись монголы Тэмучина, жизнь в срединном мире лишается своих основ и становится подобна взбаламученному пыльной бурей озеру. Поэтому я думаю, что все добрые силы на землях, еще не затронутых монголами, должны быть собраны воедино, а не сражаться с бедствием поодиночке. И только Вы, единственно Вы, султан Мухаммет, можете объединить их. В этом я готов помогать Вам, насколько хватит моих сил. Прибуду тогда и туда, где и когда скажете».

* * *

Через несколько дней после этого Кехсэй был приглашён на летний съезд вождей всех племён, обитавших по многочисленным, похожим на ячеистый коровий рубец, предгорьям Памира.

Собрались верхи почти всех здешних племён и народов. Хоть и царила во всём у них разноголосица, и не было никакого дружества меж ними, но одно их всё-таки объединяло. Это – то, что в свое время каждый из вождей и мелких ханов взбунтовался против повелителя своей державы и увёл сородичей из-под его власти. И укрылся здесь, где его не могли достать гнев и наказание его бывшего повелителя…

А потому до сей поры они превыше всего ценили свою вольную волю. И никогда – ни за какие посулы! – с ней расставаться не хотели. Не верили никому, в любом добром слове со стороны видели тайное желание посягнуть на их свободу, всех подозревали в стремлении вновь покорить и лишить их вольной жизни. До прошлого года никто из них не отзывался на приглашения прибыть на курултай. Но на сей раз вышло иначе: видно, как струи сильного дождя даже в самые заповедно – потайные птичьи гнёзда, в их укромные обиталища протекли слухи о тревожных событиях, происходящих там, внизу, в Степи…

Коротка же человеческая память! Ещё не начались потрясения, ещё только-только надвигаются перемены, а вожди, ханы эти мелкие, уже забыли то, что говорили вчера, и сегодня утверждают обратное… Ведь ещё недавно несчастный Кучулук носился от одного из них к другому, уговаривал-увещевал, чуть ли не унижался: мол, надо объединяться перед лицом общей опасности, необходимо создать единое войско – но какое там! Его и слушать они не хотели. Одни, сами в положении изгнанников оказавшись, его отталкивали как чужака, как пришлого, себя считая хозяевами положения. Другие же, напротив, числили себя в ничтожных и ничего не решающих, но тоже не желали прислушиваться к разумным словам высокородного юноши… Однако вот только-только пришла удача к Кучулуку, стал он владыкой, сегуном – и те же самые людишки уже примазываются к нему, на все лады стремятся угодить не только ему, но и его приближённым. Стыд берёт, когда смотришь на это со стороны! Так размышлял Кехсэй-Сабарах.

Ему пришлось на этом курултае подавлять вскипавшие в нём гнев и ярость, он старался говорить с собравшимися миролюбиво. Ведь как бы там ни было, к нему в руки сам падал плод, которым он давно хотел овладеть, но который казался недосягаемым. Все без исключения собравшиеся предводители племён и родов решили создать единое войско!

– Как же это вам удалось, Кехсэй-тойон?! – в восторге удивлялись его соратники, – Столько лет бились-бились, ничего ни у кого не получалось, а тут, на курултае, вмиг всё решилось!

– Да разве ж я тут решал? – грустно усмехался старый воин. – Решил всё страх перед монголами… Вот так и всегда, шевелиться начинают лишь когда припрёт, потому-то и остаются их племена почти что дикими – да и как иначе, если всё время в изгнании, если в диких чащобах приходится жить. Объединись они раньше, как то подобает людям в нужде и в беде, всё давно по-доброму пошло бы… Но и то ладно, и на том спасибо. Создадим такое войско – станем крепкой опорой нашему Кучулуку.

– Ещё бы! Верно!

…И тут же Кехсэй вновь вошёл в русло привычных для него дел, у него начались бесконечные хлопоты по созданию нового войска. Те же вожди, которые напоказ желали отдать как можно большее число воинов, навязывали ему никудышных людей, а то и просто всякий сброд, который не только что в дальний поход – за соседнюю гору и то не пошлёшь. Вот и приходилось Кехсэю производить строжайший отбор…

Хлопот у него стало – невпроворот. Обучать столь разномастное людское множество, собранное с бору по сосенке, учить новобранцев ратному делу, воспитывать в них умение повиноваться приказу, выполнять его всем одновременно и слаженно – ох какая нелёгкая задача! Едва ли не главной помехой тут стало непонимание меж людьми разных племён, вдобавок такими, что никогда и в строю-то не стояли. Сколько тут несуразицы: каждый по-своему любое слово повеления понимает. Приходится составлять подразделения из воинов одного и того же рода, племени либо селения… Однако такое войско, как ни бейся, единым и несокрушимым не станет.

«Ладно, выбирать всё равно не из чего. Как говорится, чем богаты, тем и будем рады», – мысленно говорил себе Кехсэй-Сабарах. А в походе, думалось ему, все неувязки сами собой увяжутся, все углы понемногу сотрутся…

Глава четырнадцатая

Жизнь после Боорчу

«Из предметов снаряжения каждый воин обязан был иметь при себе: пилку для острения стрел, шило, иголки, нитки, глиняный сосуд для варки пищи (хотя при нужде мясо елось и в сыром виде) и кожаную баклагу («бортохо») вместимостью около двух литров для запаса кумыса, молока или воды. В двух небольших седельных сумках («далинг») возился неприкосновенный запас пищевых продуктов и запасная смена белья. Неприкосновенный запас состоял из монгольских консервов – сушеного мяса и сушеного молока, которые употребляются и до сего времени».

Всю Монгольскую Державу облетела страшная весть о гибели Боорчу и о тяжкой ране Сюбетея. Весь Ил шептался: Сюбетей еле дышит…

– О, иначе и не могло быть! Разве эта Чаган-Хэрэм, эта Белая Стена открыла бы свои врата, не взяв кровавую дань?! – так истолковывали жуткое известие старые мудрецы, так вещали почтенные седобородые учёные люди. – Разве может столь великая держава исчезнуть с лица земли без великой жертвы со стороны её врагов?!

Однако суровые военачальники, люди воли и дела, не склонные верить в разные знамения и приметы, привыкшие опираться лишь на собственный опыт, на то, что сами видели и испытали, слышали и перенесли, такие толкования не воспринимали:

– Это они с жиру бесятся, от безделья мелют всякую заумь. Нечего молоть пустяки! Ведь в каких мы только битвах ни бывали, каких только стран ни покоряли – всё одно, без крови не обходится ничего… А Боорчу сам подставил себя под стрелу, собой пожертвовал, спасая своих «чёрных». Пешее войско своё хотел уберечь, вот и…

– И сколь же много людей он спас ценой своей жизни?

– В его войске было восемь мэгэнов. Четыре мэгэна он вывел целыми из сражения.

– Ничего себе! Каков молодец! Вот настоящий военачальник: столько людей сохранить в таком кровопролитном бою!

Мухулай грозно крякнул, давая понять, что такие разговоры ему не по нраву, и окружающие тут же смолкли. А он молвил:

– Что толковать о том, чего не ведаете?! Ведь ничего не соображаете в делах войны! Боорчу… да Боорчу… Да разве четыре мэгэна пехоты – это много в сравнении с ним? Да он, Боорчу, один десяти мэгэнов стоил! Неужели не ясно вам, что гибель такого воителя может пошатнуть судьбу всего Ила, в котором сотни племён и родов? Эх, нет больше Боорчу… не стало у нас Боорчу нашего славного! Такая брешь пробита в нашем едином цельном строю… Теперь мы – что тигр со сломанными клыками. А если случится самое худое, если и великого Сюбетея не станет, что тогда? Разве есть у нас люди, могущие занять их место, восполнить эту брешь? Нет таких! Нет…

* * *

Ставка хана была устроена на берегу обширного озера, в которое впадали четыре реки.

…После того, как из крепости вышли примерно пять тумэнов пехоты и восемь конных мэгэнов, перед самой крепостью нежданно возник тумэн под водительством Джэбэ, обойдя стороной китайские войска. Защитники крепости, опешив и заметавшись от этой внезапной лавины, не успели даже закрыть ворота – и монгольский могучий отряд успел ворваться в крепость и заблокировать их.

Чёрная весть о падении крепости Чапчыйал обрушилась на китайские войска подобно грому с ясного неба. Не зная, что делать и куда кинуться, они несколько дней стояли там, где эта весть их застигла. А монголы, носившиеся вокруг них, отсекли от их войска отборную конницу джирдженов и заставили её целый день напролёт гоняться за ними. Вконец измотав джирдженьских лошадей, они начали прицельный обстрел и расстреляли большинство конников врага, оставшихся просто изрубили. Почему-то монголы не стали в этот раз брать никого в плен и не вынуждали сдаваться. Да и джирджены, чьё упрямство вошло в поговорки, пытались сопротивляться и рубились отчаянно. Но этот противник оказался им не по зубам. Их сопротивление оказалось бесполезным, и почти все они были истреблены, не нанеся монголам никакого ощутимого вреда…

И всё это кровопролитие совершалось на глазах у пешего войска, состоявшего из китайцев – словно бы показательная казнь для них устраивалась. И она их действительно устрашила, ледяным холодом влилась в их кровь! Уж если конница такого могучего народа, как джирджены, терпит столь сокрушительное поражение, то разве могут сопротивляться они, простые люди, ставшие пешими воинами? – так думалось оцепеневшим от ужаса китайцам.

И всё же они заняли круговую оборону, став в десять рядов с поднятыми копьями. Монголы же и не думали налетать на них – они их просто расстреливали из луков с дальнего расстояния. Но самыми ужасными для воинов были мгновения, когда кого-то из китайцев монголы вытаскивали из плотного строя и волокли на аркане…

Долго ли может в таком аду, да ещё и в безводной степи, продержаться войско, даже немалое? Китайцы упорствовали дней семь, а потом были вынуждены сдаться на милость победителя

* * *

В ставке тойоны совещались: что делать с пленными?

– Столько их в наших руках теперь! Подумаем, как использовать, к какому делу их приставить, – обратился к собравшимся Мухулай, главенствовавший на совете.

– Можно их использовать по хозяйству, как прислужников, как чёрных работников. И в уходе за скотом пригодятся… Надо их разделить меж нашими, которые в тылу, в степи остались…

– А из самых крепких стоит «чёрное» войско собрать, чтобы оно нам щитом послужило, когда в битве такая надобность возникнет…

– Ладно. У кого ещё есть какие-то мысли на сей счёт? – вопрошал Мухулай.

– У меня предложение очень простое, – раздался голос молодого тойона, который едва ли не впервые оказался на совете, – в плен мы этих китайцев слишком много взяли. Нам столько без надобности. Надо поубавить: для того или иного дела отобрать лучших, крепких и выносливых, а прочих, мелочь всякую, полудохлых и слабых – их надо просто перебить!

– Ничего себе! Пленных? Паренёк, да ты думаешь, что говоришь?! Да кто ж после этого будет в плен нам сдаваться? Разве что дураки вроде тебя! – прикрикнул на юнца старик Соргон-Сура.

– Не надо на молодёжь накидываться! Пусть привыкают к тому, что мнение своё мы все высказываем откровенно. А если их с младых лет одёргивать, то кто ж из них вырастет? – заступился за своего питомца седовласый Аргас. – У нас всегда должен быть открытый и откровенный разговор, без осторожничанья и умолчаний. Иначе – лукавство будет…

– Ну, знаешь, не всё, что у тебя на уме, должно быть у тебя и на языке: таких болтунов разумными людьми не считают! – с ехидством ответил Соргон-Сура своему почтенному сверстнику.

– Да не суй ты мне в зад колючки языком своим! – привычно отшутился старик Аргас. – Знаю я тебя, целый век с тобой маюсь… Намекаешь, что я своих молодцов не научил мыслить правильно? Но ещё никто не выпадал из чрева матери в траву равным тебе, о мудрейший! Таким, как ты, способным говорить лишь безошибочные вещи, которые вышестоящим людям всегда по душе… Нет, дорогой мой, молодых надо долго учить, а уж чтоб настоящего тойона выпестовать, который судьбами людскими распоряжается – тут много лет и сил надобно. Это тебе не кумыс готовить…

– Ох, старики! Как сойдутся, так и начнут бодаться – ровно бычки норовистые! – воскликнул в сердцах Мухулай, но тут же строгим голосом направил разговор в деловое русло, потому что люди на совете, устав от прений, уже начали подзуживать двух спорящих стариков. – Не отвлекайтесь, мы собрались, чтоб важное дело решить. Вот и надо каждого выслушать, кто бы что ни говорил, и выбрать из многих мнений самое верное… Вот мы и выслушали этого молодого человека, и спасибо ему. Но то, что он предложил, большинству из нас не по нраву, ибо нам надо о будущем думать. Если второпях что-то решим, завтра это худом обернётся.

– Главное! Мы должны твёрдо постановить, что пленных не убиваем, что слову нашему верны. Иначе грязь падёт на доброе имя монголов. Такая грязь, что потом не отмоешься, – жёстко молвил предводитель главного войска Най. Молвил – словно гвоздь вбил.

– Я хочу своё слово сказать, – поднялся, прежде скрытый многими сидящими, Верховный судья Сиги Кутук. Все повернулись к нему: этот обычно молчаливый, не по годам рассудительный человек никогда не высказывался попусту.

– Всему своё время… Вот тут кумыс помянули, а ведь можно и кумыс водой разбавить. Но осторожно, на вкус всё время пробуя. Чуть перебрал воды – пресное питьё будет, безвкусное… Нас, монголов, мало, поэтому правильно делаем, что зовём к себе другие народы и племена. Но – меру в этом знать надо. Китайцев – тьма! И следует остерегаться, чтоб они наши ряды водянистыми не сделали…

– Вот это мудрые слова! – послышалось из уст сегуна Хубилая. – Я тоже полагаю так: достаточно тех мэгэнов, которые спас Боорчу, пожертвовав собой… Мы должны обратиться к ним с нашим твёрдым и горячим словом – с таким, чтоб оно их до пяток прожгло! И лучших из них введём в ряды нашей конницы.

– А с остальными мэгэнами что делать будем?

– А раздать их же запасы чарпы да отпустить на волю. Пусть по всему Китайскому илу добрые вести о нас пойдут!

– Но жалко же такую тьму людей отпускать, они нам в чёрных работах ох как пригодились бы! – воскликнул кто-то.

– Не точи зуб на то, чего на вкус не ведаешь, – повернулся к сказавшему это Хубилай. – Просто сказать: пригодились бы. А как прокормить столько мэгэнов? Сами же они себе пропитания не добудут: ведь ханьцы не охотятся, как мы. А от нашей пищи, непривычной для них, быстро ослабнут, бесполезными нам станут.

– Верно, да к тому же зачем нам столько пеших, ползающих по степи не быстрее вшей?

– И впрямь… Сколько они в день проходят?

– Самое большее – двадцать пять ли, это всего лишь четверть того, что конные медленной трусцой проедут…

– Да, неспешное войско, однако. А ведь вооружить да одеть столько мэгэнов – разоримся!

– А кормёжка? Сколько же риса им в день нужно…

– Да и не один бык понадобится, чтобы все это тащить.

– Нет уж, лучше их отпустить с миром да с припасами, как Хубилай предложил, – так постановили тойоны.

* * *

Однако сдавшиеся тумэны китайцев отпустили на волю лишь после того, как войска вошли в китайские владения, отгороженные от остального мира Великой Чаган Хэрэм – Китайской Стеной.

Поначалу освобожденные несказанно обрадовалась своему спасению. Но потом пришли в себя, задумались… И чем дольше они думали, тем сильней впадали в уныние. Оказалось, что теперь перед ними – не просто свобода, но и нежданная нужда, и такие заботы, что за голову схватишься. Теперь им предстояло проститься с прежней воинской жизнью, пусть и очень тяжкой и смертельно опасной. Предстояло начинать новую жизнь, совершенно неведомую.

Ибо ещё в дальней старине у них повелось: любой воин, сдавшийся в плен, побывавший в плену, становится рабом в державе Алтан-Хана. И потому никому из воинов этих освобождённых мэгэнов нечего было и думать о возвращении к своим: и семьи их, и даже дальние родичи тоже стали бы рабами. Всем освобождённым пленным предстояло стать беглыми людьми, укрываться от возмездия…

И многие стали проситься назад в ряды монгольского воинства, но не брали почти никого.

Тех же, кого отбирали в «чёрное» войско, и сравнить нельзя было с основной частью освобождённых ханьцев. Эти принадлежали к племенам и родам, которые сами стремились под власть монголов, ещё даже в ту давнюю пору, когда Алтан-Хан являлся полновластным властелином этой земли. Многие даже сами с немалыми трудностями преодолевали Великую Стену, хоть и были людьми незнатными, без роду-племени кочевниками…

Из запасов и закромов крепости Чапчыйал этим новобранцам раздали деньги и ценности для приобретения оружия, снаряжения и съестного. Решили не разделять их для отправки в разные войска, а создать из них, придав им более опытных воинов, отдельный тумэн. Военачальником этой «чёрной» части по обычаю наследования должности был назначен сын Боорчу.

Советником к нему приставили старика Соргон-Сура. А семьдесят воспитанников его сверстника Аргаса временно поставили на. должности сюняев, правда, каждому дав чин всего лишь арбаная, десятского.

* * *

Никого не удивила весть о присвоении найману Чулбу чина тойона-мэгэнэя, тысяцкого, уже давно он выказал своё умение начальствовать над передовым мэгэном, мэгэном-алгымчы, который всегда первым должен идти в бой. И то, что столь высокий чин присвоен не-монголу, найману, явилось знаком полного доверия к нему. Так что Чулбу не зря пребывал в прекрасном состоянии духа: его назначили предводителем вспомогательного войска.

Ещё бы! Ведь без такого войска и реку не переплывёшь, и горный перевал не преодолеешь, и крепость не сокрушишь. Его подмога требуется в самые сложные и трудные часы войны, вот почему так много значит это войско.

А в советники Чулбу дали старого Джаргытая, достойного отца доблестного Сюбетея.

…Многие высокие должности в монгольской системе управления занимают образованные китайцы. Кроме того, из десятков других родов, народов и племён происходили многие искуснейшие кузнецы, мастера-оружейники и другие знатоки тонких ремёсел, создававшие и приводившие в действие поистине волшебные орудия войны и труда. Этим людям тоже были нужны толмачи, переводчики.

Едва прибыв сюда, Чулбу впервые увидал эти диковины, созданные пытливым человеческим умом и, без преувеличения, золотыми руками. Он был потрясён! Чего здесь только не было, и все поражало воображение… К примеру, орудия, которые можно было сравнить со сказочным Улу Джалы, Великим Драконом; они изрыгали из себя огонь. Другие – метали тяжеленные камни. Были тараны, пробивающие прочнейшие стены крепостей. И едва ли не самое жуткое – взрывчатая крупа! Крупный порошок, порох, от действия коего становились обломками могучие башни!..

От него, от Чулбу, не требуется во все эти тонкости вникать и тем более – уметь обращаться с этими диковинами. Но он обязан знать и понимать, каково воздействие каждого орудия, должен знать, скольких людей каждое из них может заменить собой в битве, отвечать за их умелое и точное использование.

Но легко говорить, глядя со стороны… А вот когда сам за дело берёшься, то столько забот и хлопот наваливается – не счесть. Во-первых, чтобы наладить производство этих рукотворных зверей, да чтоб их пустить в дело, нужно иметь в обиходе такие редкостные вещи, которыми ты раньше не только не пользовался никогда в жизни, но даже и не подозревал об их существовании. Добыть их можно лишь немалыми усилиями множества людей, и ты заставляешь этих людей действовать, порой отправляя их в немыслимую даль…

Например, для стрельбы из огнедышащих орудий надобно некое жидкое, но вязкое топливо, зовущееся земляным маслом, земляным, почвенным жиром. Чёрное и очень резко пахнущее. Отыскать его – что живую воду найти. Пришлось потратить много сил, прибегнуть ко многим хитростям и уловкам, да и взяток дать без счёту, чтобы китайцы сами отыскали это подземное сокровище в какой-то затерянной их глуши, куда раньше и нога человеческая почти не ступала, и возить его стали оттуда на верблюдах, разлитое в особые, для того и сшитые, кожаные торбы… И всё это наладили люди, до тех пор к этому делу никакого отношения не имевшие. И все, к нему причастные, дали самую страшную клятву о неразглашении тайны. А уж если китаец дал такую клятву – всё! Хоть ты режь его на куски, хоть жги живьём – не вырвешь из него ни слова признания. Вот до чего удивительный народ!

А тайну изготовления «взрывчатого порошка» хранят следующим образом: его производят по частям, и одну часть делают одни мастера, потом передают её другим, те делают свое дело, передают третьим, а те, наконец, четвертым, которые и завершают производство. Каждый мастер знает только то, что ему надлежит знать, а предыдущие и последующие этапы его совершенно не волнуют, он и не пытается ничего об этом узнать: меньше знаешь – дольше проживёшь…

Немало им пришлось потрудиться, головы поломать, соединяя разные вещества, испытывая их в действии, изобретая всё почти заново. Испытания проводили далеко в горах – и чтоб меньше было жертв при неудачах, и чтоб никто из непричастных не знал об этом. Но не обошлось без промахов, и немало людей погибло и было изувечено взрывами… Зато – цели достигли, задачу выполнили! И теперь они могут взорвать любую башню и стену самой могучей крепости, сделав под них подкоп.

А уж мастера кузнечного дела – одни из самых дорогих ценностей для любого государства, их отбирали под тщательным присмотром самого тойона Джэлмэ. Их привозили вместе с семьями в места, где плавили железо, или селили рядом со ставкой, давали им теплое жильё и всё необходимое для жизни и труда…

* * *

…По прямому повелению хана по всему Монгольскому илу было задействовано всё, что могло спасти жизнь Сюбетея.

Отовсюду везли лучших целителей, самых искусных лекарей, везли прославленных знахарей, могущих излечивать самые тяжкие рубленые раны, везли травознатцев и шаманов… Для их скорейшей и незамедлительной доставки не жалели перекладных лошадей, гнали их во весь опор.

Китайские лекари зашили открытые раны на лице и на груди, а также соединили сухожилия на изрубленных руках.

Кипчакские врачи смазывали раны особыми целительными мазями.

А ламы, прибывшие из монастырей Тибета, тщательно прочистили левую глазницу Сюбетея, чтобы не началось заражение.

И, наконец, в одну из ночей было устроено камлание семи знаменитых татарских шаманов, семи самых прославленных провидцев.

Во всех окрестностях прекратилось всякое движение, всё людское множество замерло, погасив все костры и факелы. Знатнейшие собрались в огромном суглан-сурте – шатре для проведения великих советов. Ведь одновременное камлание семи таких пророков-чародеев в окружении их первых учеников – редчайшее, необыкновеннее событие…

Они камлали столько времени, сколько надобно для того, чтобы дважды в казане сварилось мясо.

Шаманы поочередно, по восходящей, обращались к каждому из восьми богов, молили каждого из них о помощи.

Когда шаманы своими душами вознеслись на Седьмое Небо, их брови, усы и бороды покрылись толстым слоем инея. Стуча зубами от мороза, они с великим трудом проникли в область Восьмого Неба, и вдруг взвыли волками, залаяли собаками, стали издавать крики разных животных и птиц!

И, наконец, их души крылатыми птицами вернулись на землю, соединились со своей плотью, и все до единого шаманы без сознания, без чувств, как безжизненные тряпичные куклы, рухнули оземь!

Тут же раздались пронзительные вопли ужаса из уст глядевших на камлание женщин и детей. Да и у мужчин волосы встали дыбом и тела заледенели от страха… Все застыли и онемели, и пребывали в таком состоянии до тех пор, пока лежащие шаманы вновь не задышали, не зашевелились, и с глухими стенаниями стали расползаться в разные стороны…

Самый великий из семи шаманов, снежновласый Сарт, придя в себя, начал истолковывать то, что поведали ему Небеса:

– О, люди, никогда ещё за всю мою судьбу шамана я не испытывал подобного потрясения!.. Только мы собрались покинуть Восьмое Небо, как незримые высшие духи стали хлестать нас хлыстами: исхлестали, избили почти до смерти – а потом изгнали, выдворили обратно на Землю! А свыше раздался глас, и вот что он изрек:

«Несчастные, жалкие, ума лишенные выродки! Что вы возомнили о себе, если вот в таком жалком виде вздумали прыгать и скакать перед Нами! Вы прискакали сюда в виде каких-то уродских огрызков и вознамерились вмешаться в бытие Высших Сил, чьё предназначение – устраивать жизнь срединного мира… За это вы будете жестоко Нами наказаны: три года вы будете ползать как змеи! И на три месяца померкнет белый свет в ваших глазах! И на три дня онемеют ваши длинные языки!

И без ваших жалких молений все уже давно предопределено и Нам ведомо.

Судьба Сюбетея была предопределена за семь поколений до его рождения.

Его земной путь проляжет до Последнего Моря! Он доведёт монгольские войска до Срединного Моря.

Вот что услышали мы от Высших Сил Небесных!»

…Вот что поведал собравшимся величайший из земных шаманов, Сарт.

Молвив это, он закатил глаза и смолк, вновь рухнув на землю подкошенной травой… Другие шаманы постепенно ожили, но ни слова не могли сказать, и тела их словно онемели, они лежали без единого движения. Однако их ученики понемногу пришли в себя и поднялись в полном здравии.

Тут к шаманам первыми подбежали ламы, лекари, травники и знахари, они сразу же стали врачевать их, умащать их тела различными снадобьями. Все собравшиеся с почтительным восторгом смотрели на это проявление заботы великими о великих. Ведь лишь подлинно великие каждый на своём поприще люди, даже разную веру исповедующие, могут вот так, с братским уважением и глубоким пониманием, относиться к равным себе… А мелкое соперничество, подсиживание друг друга, пренебрежение другими и стремление оттолкнуть других ради одобрения со стороны сильных мира сего – удел суетно-ничтожных людишек, никаким делом по-настоящему не владеющих… Обессиленные шаманы возвращались по своим домам лежащими на арбах. Как и было сказано Сартом, дар речи к ним вернулся ровно через три дня, зрение – через три месяца. А владеть своим телом и встать на ноги каждый из них смог лишь через три года.

Слухи обычно летят впереди самых быстрых гонцов, облетают все глухие углы и оказываются у всех на языках. Но на сей раз все молчали: настолько всех их потрясло и напугало произошедшее и услышанное. «Само собой все когда-нибудь прояснится», – так думали люди о пророчестве великого шамана.

Но каждый всем естеством своим чувствовал, что всё прояснится ещё очень нескоро…

…Более всего радовались тому, что Сюбетей выжил.

Глава пятнадцатая

Год быка

«Стратегическое нападение.

Исходным пунктом Сун-цзы является мысль, что наилучшая война – это такая война, которая дает максимум выгоды при минимуме вреда. Стремление во что бы то ни стало оградить свое государство от разорения и получить в свои руки не разоренным, сохранить для себя всю его живую силу и материальные ресурсы – такое стремление характерно вообще для военных и политических философов старого Китая. Война – «на втором месте», к ней прибегают тогда, когда другого выхода нет. «Поэтому тот, кто умеет вести войну, покоряет чужую страну не сражаясь; берет чужие крепости, не осаждая; сокрушает чужое государство, не держа свое войско долго». Кто умеет сохранить в целости объект завоевания – страну противника, тот может, по словам Сун-цзы, «оспаривать власть в Поднебесной».

«Оружие – это орудие бедствия, – предупреждает Вэй Ляо-цзы, – борьба противна добродетели; полководец – это агент смерти. Поэтому к войне прибегают только тогда, когда это неизбежно».

Н.И. Конрад, «Избранные произведения» (ХХ в.)

Удивительные схождения бывают в жизни людской и в жизни природы. Вот наступает время, когда столько разных накопившихся вопросов и отложенных дел, до поры таившихся под спудом, вдруг прорываются наружу – и люди либо справляются с потоком сотрясений, происходящих в их бытии, либо, беспомощно барахтаясь, захлёбываются, тонут в нём. Не то ли и в природе, когда вскрывается ледяной панцирь на вешних реках: мощное половодье пробивает не только ледяную преграду, но и все препятствия на пути, оно разливается всюду и сметает, и поглощает всё, что не способно ему противостоять…

С тех пор, как появился человек в срединном мире, он, бедный, всё плутает в потёмках бытия своего, где столько бедствий и несчастий падает ему на голову и под ноги, всё мыкается, стараясь уберечь себя от них… А грядущее предугадать ещё сложнее. Но проходит время, ты оглядываешься на прошлое, которое когда-то было для тебя грядущим, и – поражаешься: да как же ты не мог разглядеть своих путей, ведь всё, всё до последних мелочей, было взаимосвязано, все обстоятельства являлись звеньями одной цепи, всё было не случайным и ясным. Всё!

Кто мог бы предполагать, что с приходом Года Быка, 1216 года, начнутся столькие сотрясения в жизни множества народов?…

Кучулук понял окончательно, что союза с Хорезм-шахом, султаном Мухамметом, у него не получится. И решил молодой правитель отбросить свою личину нерешительного человека. И приступил к действиям.

Для начала он вознамерился напасть на Алмалык, заключивший союз с монголами. Как раз в это время к Кучулуку прибыли посланцы мэркитов, осевших на Иртыше, они предложили ему пять мэгэнов своих воинов. Он принял их предложение о союзе с превеликой радостью и, не мешкая, двинулся на Алмалык. А там Бусар-хан, к несчастью для себя, не подозревая такого коварства, спокойно гостил у карлуков. А на пути домой попал в лапы к мэркитам!

Это вызвало потрясение среди множества племён Степи. Веками они соседствовали друг с другом и, конечно же, временами косо глядели в сторону того или иного соседа, но всё же до такого вероломства меж ними никогда не доходило. Тут же были отправлены гонцы к Чингисхану с просьбой о защите.

А Кучулук и мэркиты, нежданно напав на Алмалык, прошли смерчем по его землям, разграбили всё, что можно было разграбить, всё пожгли, погромили и втоптали в грязь. Но главная крепость продержалась в осаде целый месяц. Завоеватели так и не смогли захватить её, и пришлось им отойти от стен крепости восвояси. Тут и случилась распря меж союзниками из-за дележа награбленного. Коса нашла на камень: жёсткая и жестокая натура Кучулука вступила в противоречие с вошедшим в присловья обычаем мэркитов делать всё не так, как принято у других народов. И, рассорившись при делёжке добычи, мэркиты в большинстве своём покинули правителя найманов и ушли к себе в Прииртышье…

В это время до Кучулука дошли вести, что посланцы султана Мухаммета не раз пробирались к тем сартелам-туркменам, что соседствовали с его владениями. Тут же, ни в чём не разобравшись, он налетел на них как на злейших кровных врагов и превратил их селения в пепелища. Тем самым он ещё более углубил наметившийся раскол меж языческими тюркскими племенами и тюрками-мусульманами: пришла вражда из-за оскверненных святынь, из-за веры. Самая лютая вражда из всех возможных!

Услышав об этом, Кехсэй-Сабарах понял: произошло непоправимое…

Но что делать, если уже ничего не воротишь?

Остаётся сидеть и ждать, что будет дальше.

И дальнейшее не заставило себя ждать. Так прорывается набухший гнойник. Одна за другой, словно бусины с нитки, посыпались дурные вести.

Опасаясь дальнейших вероломств Кучулука (а, скорее, делая вид, что опасается), султан Мухаммет силой заставил своих подданных, живших на границе с Илом кара-китаев, переселиться с их правого берега реки Сыр-Дарья на левый. Но многие из них выказали неповиновение Хорезм-шаху, не желая оставлять свои богатейшие угодья, а особенно – роскошные фруктовые сады, которые они возделывали веками. Султан самым жестоким образом покарал непокорных: кровь их лилась реками.

Кому такое придётся по нраву? Первыми восстали на защиту своих единоверцев исламские священнослужители. Бухарский шейх Муэдзин-ад-дин сам выступал с проповедью в соборной мечети, обличая преступления правителя Средней Азии. Узнав о том, Хорезм-шах потерял голову от гнева. Повелел отрубить шейху голову и выставить её, насаженную на копье, перед мечетью.

Это святотатство отвратило от султана многих его верноподданных. Но – до поры все молчали, страшась свирепого нрава повелителя… Однако, как нередко бывает в такие жуткие времена, окружение Хорезм-шаха с утроенной силой стало повсюду превозносить «праведные деяния» своего властелина: мол, грешников карает мечом султана длань самого Аллаха! Нашлись такие льстецы и в мусульманском клире, некоторые муллы в мечетях тоже стали восхвалять кровопролитные деяния Хорезм-шаха как проявление Высшей Воли сил небесных – мол, только тёмные и глупые люди, увязшие в грехах, не понимают этого…

Но нежданным новым ударом по султану Мухаммету стала грозовая весть, прилетевшая с запада.

В мгновение ока она облетела всю страну, эта весть – о том, что в Багдаде, в столице мусульманского мира, в сердце исламского халифата, сам халиф запретил произносить в мечетях хутбу – молитву-прославление – во имя Хорезм-шаха.

Но мало того: халиф ещё и предал чёрному проклятию не покаявшегося в своих грехах султана, отлучил Мухаммета от мечети, от мусульманского мира, объявил его врагом ислама.

Это было не простое для главы всех мусульман решение… Самое страшное в подобном проклятии – все мусульмане освобождаются от всех клятв и присяг, принесенных правителю, если он лишается покровительства Всевышнего. Никто из подданных не обязан ему подчиняться, выполнять его повеления и приказы. И за это неповиновение никто из подданных не будет грешен перед Господом.

Власть Небесная – выше власти земной, даже власти самого могущественного владыки. Хорезм-шаху был нанесён удар, чьи последствия станут смертельными для него и для его державы, но сам он этого ещё не ведал. И держава его ещё продолжала держаться некоторое время…

Защищаясь от проклятия, ниспосланного на него халифом багдадским, султан Мухаммет обрушил новые кары на непокорных. Он повелел казнить не только тех, кто не повиновался его воле, но и любого, кто даже по недомыслию высказывал своё недовольство его властью… Кроме того, он направил халифу грозное послание. В нём Хорезм-шах напомнил духовному главе мусульман о своих личных заслугах перед исламом, о своих подвигах во имя Аллаха. А ещё он привёл в том послании слова самого халифа, сказанные им во времена их дружбы: «Султан Мухаммет – карающий меч Аллаха». И, наконец, он обвинил багдадского духовного владыку в искажении истинного учения пророка Мухаммета, устами которого некогда глаголил Аллах. И тут же Хорезм-шах начал собирать войско для похода на Багдад.

Узнав об этом, халиф не на шутку встревожился. Что там ни говори о чёрных делах султана, о его бесноватых приступах гнева – он великий воитель: столько земель покорили его воины, вплоть до Индийского океана… Так что, если он и впрямь соберётся, то может и в Багдад нагрянуть. К тому же ударная сила его войск – это вольные, гулящие люди разных кочевых тюркских племён, не верящие ни в Аллаха, ни в Христа и ни в какого иного Бога, даже каменным идолам не поклоняющиеся. Головорезы, погрязшие в грехах, они запросто утопят столицу исламского духовного мира в крови…

И потому, ради спасения главного исламского города, халиф стал искать достойный выход из этого тяжкого и угрожающего положения. Было ясно: помешать Мухаммету могли одни лишь монголы. И вот, после долгих раздумий и сомнений, мучаясь от безысходности, он направил к Чингисхану нескольких мулл. Они везли хану послание, которое гласило:

«Великий повелитель стран Востока, могущественный и справедливый Чингисхан! Мы, духовный повелитель исламского мира, с удовлетворением воспринимаем вести о том, как Вы наказываете различных правителей Востока, которые бесстыдно попирают Волю Неба, разрушают человеческие нравы и преступают писанные и не писанные законы и добрые обычаи. Нам радостно узнавать, что Вы караете погрязших в грехах людей, даже если они облечены высокой властью. Поэтому Мы с надеждой ожидаем, что и страны, лежащие к западу от Вашей державы, станут местом Ваших благочестивых деяний. Правоверные будут денно и нощно молиться за Вас, если Вы освободите от нечестивой власти эти страны, будут восславлять Ваше имя в мечетях. Нам видится, что пора поставить на место султана Мухаммета, который своими небывало чёрными деяниями разрушает не только свою страну и народ, но и устои мусульманской веры. Мы просим Вас совершить сей высокий подвиг – наказать этого слугу Шайтана. Если можете, не откладывайте свой поход на него. Народ встретит Вас с восторгом и славословиями…»

Послание передавалось в строжайшей тайне, однако его содержание вскоре стало известно Хорезм-шаху. Никто никогда не узнал, каким путём султану удалось выведать тайну этого послания. Но – выведал!

Некоторые знатоки истории утверждают, что султан Мухаммет и не намеревался идти войной на Багдад. Властитель Средней Азии хотел лишь показать свою мощь, припугнуть властителя духовного. Так часто и в более древние времена, и в новые поступали державные правители, когда им грозила опасность от верховных священнослужителей…

Но кто же в точности знает теперь, каковы были истинные намерения Хорезм-шаха! Как бы там ни было, но он, узнав о том письме халифа к хану Монгольского ила, тут же отправил войско в поход на Багдад. Отправил шесть тумэнов, ещё не полностью оснащённых.

И это легко сказать – отправил…

На деле же в те времена стоило человеку в пути немного отойти от берега Джейхуна, от Аму-Дарьи – и перед ним представала на сотню конных переходов песчаная пустыня с её столбами пыли и смерчами. А за ней – гряда голых, вонзающихся в небо горных скал. Дойти до начала путей, ведущих к Багдаду, можно было лишь после преодоления этих препятствий.

Казалось, сама Воля Небес создала эти преграды, чтобы уберечь Святой Град мусульман. Так что никакому, даже огромному и мощному войску, пешему или конному, невозможно было нагрянуть туда беспрепятственно и без потерь. Пехоту, медленно продвигавшуюся по тем землям, поджидали одни опасности, конницу, хоть и более быструю, но вынужденную часто останавливаться, чтобы напоить и накормить коней, ждали и подстерегали другие испытания.

Обычно воинство султана Мухаммета лишь менее чем на треть состояло из конных частей. Но на сей раз конница составила главную силу его войска, вышедшего в поход: ему думалось, что она быстрей достигнет Багдада и мощней подавит там сопротивление, чем пехота. Потому что в пешие войска набирали людей из местных земледельцев, а те являлись уже издавна правоверными мусульманами. И потому, как бы в их глазах ни чернили халифа багдадского, трудно было ожидать, что они с охотой будут крушить город, ставший оплотом их веры… А вот в конницу отбирали только одних тюрков-язычников, да кое-кого из кочевых же тюрков-христиан. Эти люди Аллаха не почитали, мусульмане им не были братьями по вере: стало быть, по мысли султана, они будут крушить Багдад без чувства греха, безжалостно и жестоко…

Однако пеший с конным в ногу не ходят. Поэтому конница и пехота отправились в путь по отдельности. Пешие двигались поначалу почти безостановочно, однако конникам часто приходилось останавливаться, ожидая их, чтобы разрыв меж двумя частями войска не стал слишком большим… Преодолели пустынные степи, пересекли песчаную пустыню, где барханы походили на жёлтые волны южного моря. И, наконец, подошли к подножию голых скалистых гор.

Первой на горные тропы ступила верховая рать, чтобы перейдя гряду, подождать пешее войско на другой ее стороне. Но тут грянул обильный снегопад, не прекращавшийся ни днём, ни ночью, и шёл он несколько суток. Конница стала двигаться медленно, а потом и вовсе остановилась. Когда снегопад утих, двинулись было дальше, однако лошади увязали в могучих сугробах по брюхо, а то и по грудь. Дальше – хуже: иссякли запасы зерна, которые везли с собой, и непривычные к морозам лошади от бескормицы стали слабнуть, а вскоре начался их падёж. Но более страшной бедой оказались местные курды, чьи отряды неприметно следовали за войском, – они стали устраивать засады и нападать на оголодавших и ослабевших от холода воинов Хорезм-шаха. Им удалось истребить целых два тумэна из шести, шедших на Багдад! А затем и пехота тоже попала в засаду курдов… Но самые большие потери были понесены не в стычках, а от мороза. И, наконец, поняв, что до Багдада не дойдёт никто, войско султана повернуло обратно; в снежном плену погибла почти половина воинов…

Весть об этой сокрушительно-гибельной неудаче тут же пронеслась по всем владениям султана Мухаммета. И нанесла она правителю Средней Азии гораздо более тяжкий урон, чем гибель множества его воинов в походе. Ибо то был удар по духовным устоям государства, по верности его подданных своему владыке. Каждый истый мусульманин воспринял эту весть как весть свыше: значит, сам Аллах и впрямь карает тех, кто выступает против истинной веры, кто поднимает меч на духовное сердце ислама. И хотя подданные султана Мухаммета молчали, страшась казней, но втайне, в думах своих они уже отреклись от своего повелителя.

Это и стало началом конца могучей державы Хорезм-шаха.

Ибо государство по-настоящему начинает рушиться не от внешних ударов, а изнутри. Когда народ утрачивает веру в государство…

* * *

Узнав, что судьба предстоящей великой войны предрешена ещё до её начала, Кехсэй-Сабарах впал в отчаяние. Вот и завершается дивное и долгое время расцвета, царившее на этих землях. Время, когда край, возомнивший себя сердцевиной и венцом срединного мира, наслаждался изобилием, когда изобилие падало на него с небес и вырастало из-под земли.

Как бы ни сопротивлялся отдельный человек или целый народ, стремясь отдалить приход такого тяжкого часа истории, даже заранее предугадав его, людские силы и возможности всегда оказываются ниже небесных. Именно в такие дни бытия человечества становится особенно ясно, что судьбы мира, судьбы самых великих народов зависят лишь от Воли Божьей. А вот владыки, правители государств, державные деятели в такие часы почему-то начинают в большинстве своём и мыслить, и действовать мелко, суетно и ограниченно, выказывая себя не вождями народными, а безответственными и неразумными людишками…

…Так думалось великому старому воину Кехсэй-Сабараху. О, до чего же обидно, что именно в эти решающие дни столь резко одряхлел, так сильно сдал гур хан, Дюлюкю великий, правитель кара-китаев; что он, всегда уверенно державший под своею дланью все окружные края, растерял своё былое могущество…

И до чего же досадно, что именно сейчас, и без всяких значительных причин султан Мухаммет, казалось бы, опора всей исламской веры, расширивший границы своей державы до южных морей, сделал то, что можно уподобить падению камня, от которого рождается горная лавина – стал враждовать с духовным властелином исламского мира. Печальна будет судьба прекрасного Хорезма!

И, наконец, впавший в полное безрассудство Кучулук, его, Кехсэя, питомец… Нет, чтобы жить в мире, пользуясь большой властью, да собирать верных людей, копить силы, притягивать к себе добрыми делами ближние и дальние роды и племена – всё у него наоборот! Он отталкивает от себя даже самых преданных ему соратников. Своими повелениями, рождёнными сгоряча и во гневе, Кучулук пугает всех, кто мог бы стать ему союзником. Не помнит он никаких уроков и наставлений Кехсэя-Сабараха. Словом, ведёт себя так, словно власть, сама упавшая ему в руки, оказалась для него слишком тяжкой ношей.

Глава шестнадцатая

Год Тигра (1218 г.)

«Реальной силой империи Тан была наемная армия, вербовавшаяся среди иноземцев, ибо для придворных китайцев терпимость династии Тан была одиозной как по отношению к буддизму, так и в плане компромиссов со степняками. Кончилось все катастрофой. Один из генералов, Ань Лушань, сын согдийца и тюркской княжны, в 756 г. возглавил в местечке Юйянь восстание трех регулярных корпусов, составлявших ударную силу армии.

Три корпуса, 150 тысяч человек, под звук барабанов поклялись, что они испепелят эту подлость – стукачество, лучше погибнут все, но мириться с этим не будут. И началась страшная гражданская война, которая продолжалась всего шесть лет, но унесла в могилу 36 млн. жизней. До войны в Китае было 53 млн. населения, после войны осталось 17.

В то время каждый профессиональный воин был по нашему счету мастер спорта, а то и чемпион по фехтованию и верховой езде (VII в.н. э)».

Лев Гумилев, «Конец и вновь начало» (XX в.)

Элий Дюлюкю – некогда бывший тигром степей и вольных предгорий – встретил год Тигра, лежа пластом в постели. С охоты в горах он, гур хан, вернулся больным – простудился, слег с воспалением легких. Но, к его счастью, как раз вовремя приехали тибетские ламы, с помощью сильных лекарств вытащили его из горячки и уже почти поставили на ноги.

В дни кризиса он не раз терял сознание, бормотал что-то несвязное, пугая родных и близких… Чтобы не распространились всякие панические слухи, за ним ухаживали только сами дочери с помощью всего нескольких преданных старых слуг. Но все равно и в придворных кругах, и в народе догадывались о его серьезной немочи, ведь он совершенно не появлялся на людях, не принимал ни одного военного чина и тюсюмэла (гражданского министра) почти целый месяц. И понятно волнение людей: в случае неожиданной смерти старого гур хана враз взбаламутится, опасно заколеблется не только жизнь всех приближенных с их многочисленной родней, но и всего Ила, всей страны…

Поэтому, как только старику стало чуть полегче, устроили встречу с крупными тюсюмэлами, затем с военачальниками.

Наблюдая, как пытливо и настороженно разглядывают его приближенные, словно пытаясь предугадать, переживет он эту зиму или нет, как некая исхудалая дряхлая кляча, гур хан Дюлюкю только теперь понял, как он скверно выглядит. Хоть и глубоко скрывают они истинные мысли за внешним лоском, подобострастной почтительностью, но старик, как бы ни ослабел телом, все еще стоит намного выше всех их по уму и потому видит насквозь их недалекие соображения.

Да и что особенно там разглядывать, их укороченные недалекие мысли проявляются тем яснее, чем больше пытаются они их скрыть: «Кто сядет на месте гур хана, если он умрет? Какое племя, какой род всплывет тогда наверх, к великой власти, кто будет повержен, кто отступит в тень?..»

И вообще, в гнезда всех их в эти дни просачивается вода сомнения, если не страха, ведь гур хан уже весьма стар. Привыкшие к бессчетному богатству, бесконечному изобилию, не волновались раньше за его могучей спиной ни по какому поводу и теперь вот сильно встревожены. Ибо впервые почувствовали реальную угрозу скорее своему, а не государственному благосостоянию.

– А-а, вот какие вы, оказывается? – хочется позлорадствовать ему над своими людьми. – А то привыкли не думать о дне завтрашнем, ни за что не отвечать, разжиревшие скоты…

Но не стоит даже что-либо говорить им об этом, ругать, заставлять думать – сразу начнут ныть, жаловаться: «Зачем заставляешь гадать заранее о том, что еще не настало, не пришло, завтрашнее само станет ясным завтра…»

И имеет ли право животное существование этих благополучных, не понимающих своего несчастья существ называться настоящей жизнью? Впрочем, ведь это он сам, похоже, сделал их такими, сам брался за любое, даже и мелкое дело, понемногу приучая их к безответственности и не замечая того за собой, – а теперь спохватился… Но поздно! Корень беды в нем самом. Ибо с его смертью из-за этого может обрушиться все славное здание Ила кара-китаев, ибо столько лет держалось на прозорливости и благоразумии одного единственного человека. Никчемные, недалекие людишки, которых он сам возвысил! Что они сделают со страной? Бедный, бедный мой народ!..

* * *

Две старшие дочери гур хана, едва выйдя замуж, с первого же дня сами захотели отделиться, уехать в другие улусы. Зятья же, хоть и военачальники уровня мэгэнэев, оказались довольно бесхребетными личностями, исполнительными, рьяными даже, но лишь по указке, по приказу. Бедняги ничего, кроме как воевать, не умеют и не знают, думать не любят. Оказывается, сколько ни бейся, сколько ни учи, ни наставляй человека, по природе ограниченного умом, все равно почти невозможно развить его, вырастить в нечто большее.

Зато младшая дочь Кункуй очень уж бойка, ей бы мальчиком родиться – к радости отца. Ее быстрый ум, способность мыслить широко никак не укладываются в женское естество. А теперь вот сблизилась с тибетскими ламами, перешла в буддистскую веру.

К тому же сошлась с ханом без ханства, бродягой – Кучулуком. Более того, презрев все обычаи и порядки, перешагнув через гордость даже, сама нашла его, можно сказать – сама за ним бегала…

А парень-то, судя по первым уже встречам, по поведению, да и по крови своей, наследственности, не из тех был, кто слишком уж поддается, подчиняется женщине. И все его предки были известны упрямым, независимым, подчас жестким и грубым нравом.

Когда был зажат нуждой, бродяжничал в изгнании, казался он другим, конечно: скромным, пожалуй, даже уступчивым, хорошо сознающим свое положение. Но стоило ему выпрямиться, освоиться в своей новой силе, как вышло наружу все затаенное родовое, подавленное до поры до времени…

Нет, все же Кучулук – настоящий мужчина, ничего не скажешь. Гур хан и сам диву дается, как нежданно-негаданно вдруг стал ему зятем он и, следовательно, сегуном. Хочется по привычке сослаться на волю вышних, на судьбу, очень уж вовремя и к месту вынырнул, вышел откуда-то из глубины степей этот человек.

* * *

А было это осенью Года Бичин – Обезьяны (1212 г.).

В тот год природа была полна силы и обильна как никогда. И теперь при спуске с горы открывалась картина поистине прекрасная: на золотом фоне листвы играло множество других красок – багряных, густо-коричневых, лиловых, – создавая неповторимые сочетанья свои, бодрило глаза и душу.

Кучулук в сопровождении трех сюнов спускался вниз с горы Саджагай, подъезжая к близкому уже становищу гур хана, готовясь к встрече, на которую пригласил его хозяин Ила.

И вдруг, переходя овраг, чтоб сократить путь, они спугнули небольшое стадо куланов и следом услышали гневные окрики… да, перешли дорогу загонщикам, похоже.

– Да тут охота, кажется…

– Видать, дичь чью-то спугнули, помешали, – сказал Кехсэй-Сабарах, пристально следя за тем, как стремительно скачет в их сторону какой-то молодой человек, судя по одежде – порученец.

– Видно, ханские… Что же делать, может, съездишь, умилостивишь их? – сказал Кучулук.

– Конечно, могу и я… Но подумай сам, если его приближенные станут рассказывать ему, что ты, расстроив большую охоту, направил к ним какого-то своего слугу… Не сочтет ли он это за пренебрежение?

– Да? Что ж, тогда поехали вместе… – Кучулук подстегнул и направил коня навстречу всаднику, к людям, увиденным в долине, отсюда казавшимся зернышками разноцветного проса.

Предположения старого человека оказались правильными. Как выяснилось, они поневоле прервали охоту самой Кунхуй-хотун – младшей дочери гур хана Элия Дюлюкю.

Хотун встретила их гневно, раскосо-продолговатые глаза ее так и сверкали, метали молнии. Но при виде молодого хана, почти сверстника своего, заранее виновато опустившего голову, в глазах ее черных замелькали озорные огоньки.

– Великая моя Хотун, не сердись, смени гнев на милость. Мы спускались сверху по вызову гур хана… Не заметили вашу облаву, ненароком перешли вам дорогу… – До сих пор мало перед кем тушевавшийся, Кучулук на этот раз почему-то смутился, не смел поднять глаза.

– Разве вы не знаете, что в окрестностях Ставки все обязаны ездить только по проезжим дорогам? Или вы, найманы, словно дикие звери, знаете только направление, бредете, куда глаза глядят?

– Да ведь здесь поблизости вроде не видно никаких дорог…

– Так вы, оказывается, вообще заплутали? – сказала хотун и махнула рукой на восток. – Дорогу найдете вон за тем холмом.

Каким-то чутьем поняв, что вот-вот ускользнет некий исключительно нужный им случай, Кехсэй-Сабарах опустился перед хотун на колено:

– Хотун моя! Грех обвинять невиновного…

– Хм… А это еще кто такой? – Хотун не понравилось, что кто-то со стороны вклинивается в разговор.

– Я старик Кехсэй-Сабарах.

– А-а…

– Хотун моя. Это я виноват, что увел хана в сторону от дороги, чтобы путь сократить… Если бы ты разрешила, я бы сейчас вернул сюда, к засаде, убежавшую дичь.

– Ну-ка!.. – Хотун оживилась. – Давайте тогда быстро в загон!

Кехсэй-Сабарах тут же повернул два сюна, и они поскакали галопом через гряду, только пыль поднялась.

Кучулука же, собравшегося было скакать вместе с ними, хотун остановила, оставила возле себя:

– Встань-ка сюда! Сейчас мы посмотрим на твою меткость, – и улыбнулась насмешливо, а потом, повернувшись к своим, велела: – Давайте, становитесь по своим местам. Сейчас мы увидим, умеют ли найманы загонять и стрелять дичину…

Кучулук послушно соскочил с коня, вручил поводья своему коннику. Встал на место, указанное хотун, шагах в десяти от нее, вытащил лук из колчана, выбрал из стрел три самые убойные – с большими раздвоенными наконечниками, две стрелы зажал между пальцами левой руки, третью положил на тетиву…

Поодаль за пригорком в ожидании конца охоты расположились кучкой костровые, готовщики еды с арбами, запряженными быками, с верблюдами, навьюченными вязанками нарубленных дров. Хотун время от времени властно отдавала какие-то распоряжения, и каждый раз порученцы на пегих конях ретиво мчались исполнять их.

«Кажется, весьма лютая хотун, даром что молоденькая девушка. А что будет, когда она войдет в силу?..» – поражался про себя Кучулук. Вот это девушка так девушка! И глаза ее излучали какой-то призывно-властный свет – такой, перед которым мало кто не опустил бы покорно своего взора…

Кучулук украдкой следил за каждым движением девушки, ловил каждое ее слово… И чем-то неуловимо она напоминала юноше его мать, несчастную Гурбесу-хотун, та тоже, когда была в силе, слыла надменной и своенравной…

А тут загомонили люди:

– Показались… Идут!..

– Ох, какие ладные, упитанные!

– А недалеко, оказывается, ушли. Значит, вон у того леса остановились, вот и удалось их там перехватить.

По склону горы, поросшему негустым лесом, в сторону стоящих в засаде охотников мчался вниз табунчик десятка в два-три куланов.

– Двадцать три… четыре… семь.

– Двадцать восемь…

– Не стрелять в прошлогодних телят и маток, – приказала хотун. – И ну-ка, тихо! Не шевелитесь!

Куланов, мчавшихся вдоль оврага, довернул в их сторону, спугнул, видать, предусмотрительно оставленный стариком в кустарнике найман, и те по пологому склону набежали на охотников, от топота копыт задрожала земля…

Добыли с десяток куланов.

Кучулук, стараясь не задеть детенышей и маток, первыми же стрелами свалил двух куланов, затем третьей, пущенной вслед убегающему стаду, добыл еще одного.

Прибежали готовщики пищи, стоявшие позади. Радостно начали свежевать, разделывать туши, тут же развели костры, начали варить еду.

– О, это какой же слепец матку подстрелил? – молвил один из стариков, переворачивая того самого кулана, что подстрелил Кучулук третьей стрелой.

– И вправду… К тому же жеребая, бедный детеныш вон еще бьется.

– Эх, скоро ожеребилась бы… Чья это стрела?

Первый старик выдернул стрелу, воткнувшуюся до середины, начал поворачивать так и этак, рассматривать, но хотун велела принести ее.

– Ну, убита так убита… что теперь делать? – резко прервала она старика, лишь глянув на стрелу. – Лучше пошевеливайтесь, скоро стемнеет.

В знак того, что разговор на этом закончен, хотун повелительно взмахнула ручкой.

Кучулук готов был провалиться от стыда сквозь землю, но земля под ногами была тверда. И в небо улетел бы, да далеко до него… Именно сейчас убедился он в справедливости этой давней поговорки. С единственной мыслью как можно скорее убраться отсюда, устремился было к своему коню, но в это время подъехал вспотевший Кехсэй-Сабарах, весьма довольный тем, что успешно справился с заданием.

– Как точно вы пригнали стадо, молодцы! – веселая, встретила его хотун и, повернувшись к своим людям, распорядилась: – Поторопитесь там с едой. Путники, наверное, проголодались, хотят есть. Неужели мы с такой добычей да отправим гостей, не угостив?!

– Да нет, чего мы будем торопиться? Если будет дозволено, можно было бы и переночевать здесь… – скороговоркой опередил Кехсэй-Сабарах замешкавшегося хана. – Ведь так, Кучулук-хан?

– Да, пожалуй… – вынужден был согласиться юноша. Пытаясь понять, почему это вдруг так разговорился обычно немногословный Кехсэй, недовольно покосился на него.

– Вот и хорошо! Давно уже мы в дороге, досыта и вдоволь не ели… – Кехсэй-Сабарах был необычно оживлен сейчас, скор в движениях. И, не получив отказа у хозяйки, позвал тойонов-сюняев и велел внизу в долине устроить стан.

Челядь хотуна вмиг поставила белоснежный походный сурт из тонкой скользкой ткани. Девушка же велела выделить трем найманским сюнам по две туши кулана, и люди, соскучившиеся в долгой дороге по горячей пище и отдыху, приободрились.

– Ты что это, совсем свихнулся на старости лет?! – оставшись вдвоем, сердито набросился Кучулук на старика. – С чего это вдруг таким прытким стал?! Зачем нам было оставаться тут?

В другое время старик, наверное, вскинулся бы оскорбленно, но на этот раз только подмигнул глазом и насмешливо улыбнулся:

– На этот раз уж я прекрасно знаю, что делаю, и правильно делаю. Есть такое понятие – «лови случай»! Всю жизнь в основном определяет какой-нибудь нужный случай. Сумеешь поймать его – и ты в выигрыше, упустил – считай, всё, больше такого удобного случая не будет. Так что в таких делах ты уж доверься мне. Хорошо?

– Все у тебя непросто, какие-то потайные мысли, обратная сторона…

– Да ведь до сих пор я никогда и ничего насильно тебе не навязывал… А сейчас нужда заставила бойким быть, выскакивать вперед, – с непонятной убежденностью настаивал на своем Кехсэй-Сабарах. – Но хоть сегодня ты согласись с тем, что я говорю. Повторяю: я знаю, что делаю.

– Ох, не знаю… – Кучулук вздохнул и в знак неодобрения поморщился. – Согласился уже, раз остался, иначе здесь меня бы уже не было.

Они стояли и слушали, как опять дает разные распоряжения молодая хотун, смотрели, как стремительно она ходит, то скрываясь в сурте, то снова появляясь. Кучулук заметил какую-то особую грацию в ее движениях, гибкость и одновременно затаенную силу всего тела – да, как у молодой и сильной кошки, сознающей свое достоинство… Еще не понимая – отчего, он ощутил какую-то странную тревогу, волнение ли.

– О, какая истинная хотун выйдет скоро из этой девицы…

– Кажется, ты совершенно прав в этом, – усмехнулся Кучулук. – А я-то думал, что ты только лошадей умеешь оценивать. Но вот, оказывается, еще и в женщинах разбираешься.

– Нельзя никогда оборачивать в игру и шутку серьезное дело. Лучше подтянись-ка, соберись с мыслями.

– Ты что, задумал меня, единственного своего хана, сироту одинокого, толкнуть в постель этой хищницы? Да она же… Я же пропаду…

– Есть одна древняя пословица наших предков: «Собачья голова с золотого подноса скатилась»… Так говорят про тех, кто по робости ли, по глупости ли сплоховал, упустил единственный счастливый случай, выпавший на их долю…

– Хм… – Кучулук, впервые в жизни, кажется, увидевший своего наставника таким возбужденным и азартным, только головой покачал, пораженный. – А не торопишься ли?

– Нет, уж поверь мне.

В это время их обоих пригласили в сурт хозяйки – из сумерек в яркое освещенное уютное пространство, сразу отгородившее их от подступающей ночи… Хотун усадила их на два нарядных коврика напротив себя. Гости были поражены обилием редких в этих местах яств на белом трехногом, с такой блестящей поверхностью столе, что можно было глядеться в нее как в зеркало.

На золотом подносе высилась гора красных ягод алмы, синего винограда и еще каких-то фруктов, стояли кувшины с вином. Но они, непривычные к такой еде, лишь из вежливости попробовали эти плоды, хоть и восхищались глазами. Зато с удовольствием встретили слуг, внесших полные чаши дымящегося свежайшего мяса и потрохов, ароматной шурпы.

– Ну, гости нежданные, но все-таки дорогие, отведайте нашего угощения, – с несколько лукавой улыбкой сказала им молодая хозяйка. – На этом сандалы, на столе, всё для вас.

Кучулук от неведомого смущения не мог даже есть как следует, не то что не хотелось – не шло… А вот Кехсэй-Сабарах уничтожал еду с большим воодушевлением и аппетитом. И, обычно такой сдержанный в речах, немногословный, на этот раз ни на миг не умолкал, кажется, оживленно говорил обо всем на свете. Но все это имело некий скрытый смысл, затаенную цель, ибо о чем бы он ни говорил, рассказ его каким-то образом обязательно приводил к хану. Если верить его словам, Кучулук представал перед слушателями сродни богатырю из олонхо: все-то он знает, мол, понимает и умеет. Подстреленный им глухарь падает прямо в котел над костром, а архар, скачущий меж каменных скал, кувыркнувшись от его стрелы, подкатывается прямо к его ногам… По словам старика выходило, что это не просто какая-то случайность, совпадение, а самое что ни на есть привычное, обыденное дело.

Эти пылкие, преувеличенные не в меру рассказы явно нравились хотун, почти восхищали ее, и она с веселой пристальностью то и дело взглядывала своими раскосыми продолговатыми глазами на героя их. Воодушевленный этим, старик еще более распалялся, живописуя их странствия и приключения. Кучулук едва ли не сгорал от стыда, не в силах поднять глаз, пытался даже тайком толкать в бок наставника, а когда это не возымело никакого действия, произнес:

– Да хватит, это уж слишком. Рассказывай без всяких отступлений и преувеличений!

– Пусть говорит! – озорно хохоча, защищала старика хотун. – Мне это очень даже нравится!

– Я ничего не преувеличиваю, рассказываю все, как есть! – не уступает, будто бы даже оскорбляется Кехсэй-Сабарах. – До таких лет дожил, но еще не был уличен во лжи. Это и свидетели подтвердят.

– Так-то оно так… – потемнел лицом молодой хан. – Но кости этих самых свидетелей лежат в подножиях горы Накы, по берегам Иртыша…

Так живо начавшийся, так весело продолжавшийся разговор пригас – как костер, в который плеснули воды… И тогда хотун умело переменила его тему:

– Ты мудрый старик, я вижу. Расскажи нам про наших великих предков, когда еще такой случай представится. Ведь мы, называющие сегодня себя кара-китаями, то есть северными китайцами, и вы, найманы, все родом от одних и тех же киданей. Как-то недоверчиво относишься к многим легендам, но люди, называющие себя знатоками старины, твердят, что все это истинная правда.

– Отсюда до восточного байгала, до моря, примерно пятьсот кес, столько земель… Не просто уместить это в умы простых людей, – начал Кехсэй-Сабарах. – Времена, когда наши предки завладели Северным Китаем, называли эпохой Илляя.

– Что это значит?

– Илом называют не такое устройство страны, когда все держится на угнетении одними других, а добровольное объединение многих родов и племен, народов.

– Так говорят же, что сейчас монголы распространяют про себя слух, будто это они Ил организовали? – вставила слово хотун.

– Всё это их разговоры, выдумки, хвастовство, – Кучулук, услышав про своих врагов, посуровел. – А как на самом деле было, никто точно не знает.

– Наши предки кидани в тех суровых, холодных, не очень-то приветливых краях за короткий срок такого благополучия достигли… И сами разбогатели, и с завоеванными племенами обращались как с равными, дали им возможность расти, развиваться, образование распространилось повсюду.

– Ну, хорошо… Но как они потерпели поражение от немногочисленных джирдженов, раз были столь богаты и могучи? – спросила хотун с большим недоумением. – Как могло случиться такое?

– Да ведь джирджены и вовсе не нападали на них!

– А как же… Почему тогда?

– Наши предки в конце концов разделились на западные, восточные, южные и северные союзы, затеяли воевать друг с другом. И каким бы могучим, всесильным ни был народ, стоит ему расколоться, как все силы его дробятся, иссякают… – Кехсэй-Сабарах на какое-то время замолчал, опустив голову. – Я, как человек, проживший долгую жизнь, хочу сказать вам, молодым, следующее… Видимо, и счастье, и несчастье любого народа заключается в образе его мыслей… Сплоченный, умеющий объединяться народ не поддастся никакому внешнему врагу… Чего бы уж проще понять это? А тот народ, который не может справиться с внутренними противоречиями, с соперничеством, всяким противостоянием, вечно ссорящийся, – тот не имеет будущего, не будет развиваться дальше. Чем больше он богатеет, тем больше богатство разъедает его, а не придает сил, тем явственнее проступает его внутренняя грязь… да, грязь роскоши. Мы, тогда кидани, и были такими. Потому и разгромлены, превратились в изгнанников с собственной земли, в бродяг безродных…

– Старик, ты кстати высказал очень правильную вещь, – сказала хотун, вздохнув. – Высшие понятия, в сущности, просты – но вот придворные наши мудрецы почему-то никак не могут их понять. Они тонут в мудрствованиях, находят причины и оправдания любым человеческим, а особенно – ханским прихотям, они простое и разрешимое запутывают, как в сеть, в сложное и неразрешимое… Не-ет, простоту истины порой куда труднее понять, чем всякие сложности полуправды. Да, человека уносит, конечно, течение каждодневных забот, жизненной рутины, мелких дрязг, соперничества из-за славы и богатства, стремления вырваться вперед… Да, отвлекает все это, часто преобладает над всем остальным. А надо бы понять последствия такого и не поддаваться!.. То, о чем ты говоришь, было у вас, но есть и у нас сейчас. Корни-то у нас одни и те же…

– Да, конечно… – молча выслушав до сих пор, поражаясь здравомыслию, точности и тонкости рассуждений, вдруг высказанных этой совсем еще юной и, на первый взгляд, своевольно-взбалмошной девушкой, любимицей всемогущего отца, Кучулук, наконец, решил вступить в разговор, усмехнулся: – Но, мне кажется, мой старый наставник слишком преувеличивает значение человеческих слабостей и несчастных обстоятельств, которых и вправду хватает в этой жизни. Проще всего найти причины после того, как худшее уже случилось, потому что корни беды действительно растут глубоко и распространяются широко во все стороны. Но нет народа, у которого не было бы внутренних противоречий и соперничества, и человеческих слабостей нигде не отменить. Всё дело в том, чтобы умело управлять всем этим, направлять в нужное русло. Чтобы даже наши слабости заставить работать на нашу истину, на наше благо. И обстоятельства надо не ждать, попивая кумыс, а потом с горем пополам расхлебывая их, а самим создавать такими, какие нам нужны. Все великие вожди людей так делали и нам завещали делать так. А жаловаться на свой народ… нет. Небо этим не разжалобишь.

– Я прожил беспокойную и долгую жизнь, знаю слишком много, может, и лишнего, и потому неповоротлив мыслью, медлителен, как доверху навьюченный верблюд из каравана, – тихо сказал Кехсей-Сабарах. – Бывает и так, что человеку порой мешает то, что он слишком много знает, много видел… Так что, возможно, я и в самом деле преувеличиваю размер камней, о которые когда-то сам споткнулся, придаю им слишком большое значение?..

– А мы с Кучулуком пока еще бегаем налегке, как верблюды без всяких вьюков и грузов… – хотун чисто и звонко рассмеялась. – Так, да?

– Вас тоже ждут впереди и узда, и вожжи судьбы, и своя поклажа. Перед вами обоими стоят схожие нужды, одинаковая ответственность перед своими народами за жизнь их и блага. – Старик говорил медленно, со значением, потом замолчал с мрачным видом. Поочередно посмотрел на девушку и парня, в каком-то смущении друг перед другом отводящих глаза. – Судьба ваших народов будет зависеть даже оттого, как вы распорядитесь собственной жизнью…

И Кехсэй-Сабарах с решительными видом человека, который уже все сказал и теперь дело за другими, выпил оставшееся в чаше вино до конца и с кряхтеньем поднялся:

– Ну, дети мои, мне пора отдыхать, старому. А вы не торопитесь, поговорите еще. Много хорошего познал я в жизни на этой срединной земле, но ничего более прекрасного, мудрого и нужного, чем разговор двоих внимающих друг другу людей, не знаю…

Оставшись вдвоем, они некоторое время сидели молча, обдумывая сказанное им, даже смутясь сказанным.

– Какой мудрый старик, и какие речи у него простые и мудрые.

– Сам не понимаю, что с ним, с чего это он так разговорился, разболтался: обычно-то всегда молчалив, даже замкнут в себе, – сказал Кучулук. – Хорошо, что рядом со мной был и есть такой человек, с которым всегда можно посоветоваться, любое дело обсудить. Все, в чем сомневаешься, на что не можешь решиться, спрашиваешь у него. Даже поспорить с ним интересно.

– Повезло тебе. У нас тоже стариков сановитых, облагодетельствованных незаслуженными чинами, немало, вроде бы даже умных… Но вот такого нет.

– Как же так? Может, сами не замечаете…

– Наши старики ничего другого, кроме как поносить, доносить друг на друга, попусту умничать, не знают и не умеют. Если б ты жил рядом с ними, сам бы разочаровался скоро. Вместо того, чтобы помочь решать трудные вопросы, сами их множат.

– Отчего же так?

– А вот так. Что может быть неприятнее, чем видеть старика, умом не лучше любого подростка? Постарели так, что уже сгорбились, седые бороды желтизной аж отдают, а все равно хвастаются как неразумные мальчишки, словами играют, все время первенство свое оспаривают… Может, это жизнь придворная их испортила?..

– А какой у тебя замечательный отец, – Кучулук вздохнул, вспомнив своих родителей.

– Бедный мой отец за последнее время, после смерти матери, постарел сильно… Как-то резко, да. А весь порядок, вся организация Ила держатся лишь на нем одном. И как только он ослабел, сразу почувствовалось шатание какое-то, разброд…

– А сестры старшие?

– Да что сестры… одно слово – бабы. Кроме своей жизни семейной, детишек да тряпья с золотом ничего их не интересует, не трогает. Зятья тоже какие-то ограниченные, их ум дальше пределов своих улусов редко когда выходит… Нет, их дороги, по которым они ходят, нешироки. И недалеки.

– А что же ты?

– А что я могу? Уже и сейчас отец старается во все дела меня посвятить, на меня их часть переложить… Но если б ты знал, сколько их много, этих дел и забот Ила! А у меня не хватает пока сил все это понять и поднять. Ничего не знаю почти, ничего еще не умею…

– Я бы этого не сказал… Да, вот я в пути по приглашению великого гур хана… Зачем он меня вызвал?

– Не знаю… – сказала хотун, почему-то покраснела и, чтобы скрыть это, поднялась, прошлась по мягким коврам сурта. – Ты, устроивший свое гнездо в горах, за пазухой у неба, наверное, несколько отошел от земных дел… Знаешь ли, слышал ли, как с каждым днем здесь у нас и на границах ухудшается, обостряется положение?

– А что случилось? Какая еще беда и откуда выскочила за такое короткое время? – Кучулук и вправду услышал ее слова с большой тревогой и удивлением. – Какие-то плохие новости?

– А разве хорошие? На западной стороне набрался сил, стал могучим Хорезмский султан, все это время плативший нам дань. Завоевал все ближние и дальние даже земли, присоединил к себе. И по всему видно, что уже готовится напасть на нас.

– Не может быть, ведь султан Мухаммет никогда не смел глаз поднять на гур хана Дюлюкю!..

– Все это уже в прошлом. Мухаммет сегодня стал силен как никогда. А мы, если не слабеем, то и сильнее не становимся. С государствами так: если не идет вперед, не развивается, остановилось – значит, отступает. А тут еще внутренний разброд, неуверенность…

– Но ведь такие возможности у вас… – Кучулук в досаде сжал кулаки. – Если бы у меня было такое войско, как у вас…

– И что же сделал бы? – девушка улыбнулась, но было видно, что ей не до веселья.

– Да уж нашел бы способ… – устыдившись грустной усмешки в глазах девушки, хан опустил глаза. – Способ если не разгромить, то отвадить от мысли о войне с нами. А есть еще и то, что в западных землях называют дипломатией.

– Да? А с востока грозят монголы… Уйгуры и карлуки, еще несколько лет назад жившие под нашим крылом, отделились от нас, примкнули к Чингисхану. Слышал? И нынче зимой мы получили вести о том, что монголы завершили завоевание всего северного Китая. Так что вполне возможно, что в следующем году они объявятся и здесь…

– Ты так думаешь?.. Да это же просто невозможно, пусть даже они такие великие… На мой взгляд, у них и сейчас уже столько захваченных земель, что они не в силах с ними управиться, не то что заселить. Их не хватит долго держать в повиновении столько великих стран. – Это Кучулук сказал со злостью и недоумением. – Их же горстка, самих монголов.

– А они и не собираются заселять… Они грабить будут, дань собирать. Да и никто не скажет, что может случиться завтра. А сегодня мы должны найти способ, как отсрочить или устранить надвигающуюся беду. – Хотун испытующе взглянула на него, и в эту минуту она показалась ему человеком гораздо старше себя, познавшим все превратности жизни… Да, осознанные и взятые на себя заботы делают человека взрослее, это он не раз замечал. – И не одну, их несколько сразу.

– Но и усложнять слишком не надо. Нужно укреплять главную часть своей силы, заодно и всё другое.

– Часть? Какую?

– Готовьте войска, усиливайте как можете. От беды, грозящей извне, спасет только войско. Издревле так было.

– Ну, не знаю… – Девушка грустно улыбнулась. – Легко сказать. Мы еле в силах сегодня содержать десяток тумэнов, которые имеем. Да и сложно за короткое время создать новые. Для сбора новых войск нельзя не заручиться согласием старейшин родов.

– Если так остерегаться всего, останавливаться перед каждой преградой, то и на самом деле ничего не получится. Уж я бы на вашем месте на старейшин управу нашел, они бы у меня покорные ходили… Потому что цена их непокорности слишком велика.

– А из тебя жесткий правитель бы вышел, оказывается… пожалуй, и жестокий. – Хотун то ли с удивлением, то ли с интересом смотрела на него, упрямо сжавшего губы, нахмурившегося. – Но живя в окружении врагов, как мы, нельзя, наверное, так прямо, так бездумно поступать…

– Думать надо о главной опасности… Но я увижу тебя завтра, перед отъездом?

– А ты этого хочешь?

– Да.

– Тогда – да.

* * *

Выйдя наружу, Кучулук полной грудью вдохнул прохладный воздух, в котором уже чувствовался холодок заморозков. Стемнело, ничего вокруг не было видно, только костры готовщиков еды неярко горели в темноте. Вверху мерцали туманные звезды. Странно, но здесь, внизу, в долине, звезды светят намного слабее, будто удалены не на высоту гор, по сравнению с небесами мизерную, а на тысячи кес. А там, в горах, они горят неистовым алмазным огнем.

«О, насколько вам виднее оттуда, сверху… – Кучулук вздохнул. – Хоть бы чуть-чуть приподнять завесу, заглянуть в ваши знания. Что нас ждет впереди, как сложится судьба? Ведь по незнанию можно совершить такую ошибку, что приведет к самым роковым последствиям. Переходное время, как говорит наставник… Да оно всегда переходное – от того, что уже прошло, чего не изменить, к тому, что неизвестно. И когда оно закончится, когда настанет спокойная жизнь для людей?.. Бедная моя мать, доживает теперь последние годы своей жизни где-то далеко, на окраине вражеского стана, униженная, обиженная… А какая была всесильная. С каким страхом и подобострастием произносили: «Великая Гурбесу-хотун!»

О, сколько еще молиться Господу Богу?! Но все бесполезно… Или Бог не слышит, или наши мольбы не достигают его ушей? Почему врагу, разрушившему судьбы и жизни тысяч и тысяч людей, шагавшему по колено в крови, не воздастся за все злодеяния? Наоборот, он становится все сильнее, все дальше идет по пути бесчинств… Но Христос не вмешивается, словно ничего не видит».

Возле их сурта тихо, так, что даже дыхания не чуялось, застыли молодые воины, которым было поручено охранять его. Только было слышно, как переступают застоявшиеся кони, и время от времени в ночной тишине раздавалось их фыркание.

Он помнил, как лет десять назад, в год Желтого Кролика[39], они с Кехсэй-Сабарахом переночевали в этих же окрестностях и в такую же пору, направляясь к гур хану просить помощи после поражения на Иртыше, потеряв почти все войско.

Как они были жалки тогда, какое позорное, тяжкое для них было время… На троих вместе с Кехсэй-Сабарахом и джасабылом имели лишь двух коней. Только с помощью гур хана они вновь тогда обрели человеческий облик…

А сегодня Кучулук совсем другой человек. Его в горах ждет войско в пять мэгэнов. Несмотря на свою немногочисленность, они уже доказали свою силу, несколько раз без значительных потерь выходили победителями из жестоких схваток с врагами, числом куда побольше их, закалились в этих боях.

И добрая эта слава, эти вести наконец-то достигли ушей тех, кому они предназначались. Потому и пригласили – и на серьезный, видимо, разговор…

Кехсэй-Сабарах хоть и дремал, сидя перед угасающим очагом, подперев голову руками, но безошибочно узнал легкие шаги своего правителя, приподнялся:

– Хайа? Ну, что? Дела в гору?

– Хайа-гора осталась средь вершин, а нас впереди ждут долины семи великих рек, – рассмеялся Кучулук.

– Все хорошо?

– Хорошо… Но, насколько я понял, пока мы находились между небом и землей, обстановка здесь значительно накалилась.

– Конечно… Пока я сидел и думал, моя уверенность в том, что гур хан неспроста нас вызвал, окрепла еще больше. Вот утром встанем, не успеем одуматься, как уже окажемся в Ставке, ведь недалеко совсем. А если нас тут же проводят к гур хану, что тогда будем делать?

– А что делать? Сперва выслушаем его, потом будем думать, – сказал Кучулук и зевнул, не придавая вопросу старика особого значения.

– Что ты, как можно так, не подумавши, отнестись к случаю, когда судьба решается?!

– А что ты предлагаешь придумать заранее, если мы не знаем, что скажет гур хан? – Кучулук дурашливо округлил глаза, повернулся к своему старому наставнику и воину. – Как это предугадаешь?

– Но ведь заранее ясно, что хочет сказать гур хан! Угадать это просто. Самое сложное – что ответить на это.

– Придумаем на месте. Сообразим.

– Нет, сынок… В какие-то сложные моменты нельзя отпускать поводья, откладывать думать. Можно напрочь испортить всё будущее наших долголетних отношений одним необдуманным, поспешным словом… – Кехсэй-Сабарах строго посмотрел на своего молодого правителя. – Всего лишь одним иногда.

– Ну, ты прав, конечно… Ведь гур хан по-человечески отнесся ко мне в самые трудные времена, когда явился я к нему совсем нищим, помог заново организовать хоть малое, но войско. И я сам знаю, что нельзя мне показать хоть малейшее сомнение в ответ на его просьбу.

– Вот это правильно! Ясно, что сейчас он готовится с войне с Мухамметом. И хочет, чтобы мы помогли ему в этом. Союзников у него совсем мало.

– Понимаю и это. Но все ж мне становится горько, как подумаю, что я со своими ничтожными мэгэнами совсем затеряюсь в рядах его орды… да, совсем растворюсь, будто меня и вовсе нет. К тому же исход битвы не ясен, а у нас никакой иной опоры нет, кроме этих людей, моих воинов. – Кучулук вздохнул. – Но придется все равно согласиться, нельзя за такое добро платить неблагодарностью…

– И в самом деле, подумай, что ему твои мэгэны?! Это действительно для него мелочь. Гур хан вряд ли стал бы нас из-за этого звать – значит, что-то другое его сильно прижало.

– Понимаю… Все понимаю, и ты сам знаешь, как я разочарован в этой жизни… Но от обязанности отблагодарить не скроешься даже в самых высоких горах.

– Не надо так говорить… Зачем тебе хоронить себя в каменных горах в столь молодом возрасте? И какая там может быть жизнь? А ведь есть еще и твои люди, твой угнетенный род… Нет, гони прочь такие монашеские мысли. Лучше думай о том, как не упустить такой счастливый случай, который судьба сама тебе посылает…

– О чем ты?

– Да о том, что ему нужны не столько твои мэгэны, сколько ты сам! К тому ж, я человек старый и потому многое различаю за проносящимися мимо мгновениями… Много вижу того, чего, может, и не хотел бы видеть. Словом, скажу тебе прямо: молодой хотун ты очень понравился… Очень. Да ведь и тебе она тоже приглянулась, если не ошибаюсь? Или даже более того?

– Н-ну, старый хитрец!.. – никогда не относившийся к робкому десятку Кучулук в веселом смущении потупил глаза. – Ишь чего углядел… Так ты сводней работал?

– Сынок, не упусти счастья своего…

– Хватит, ты заглянул слишком далеко. – У Кучулука даже в горле запершило, прокашлялся. – Лучше скажи, что, по-твоему, нам завтра ответить гур хану Дюлюкю?

– А ты проси у него должность сегуна.

– Что-о?!. Да неужели осмелюсь на такое? Как он доверит мне, малознакомому, да еще и молодому человеку, столь высокую должность?

– Почти правильно говоришь… Но, – и старик поднял значительно палец, – он обязательно задумается. Еще несколько лет назад он единолично всем распоряжался, совершенно подавил всех вокруг – так, что ни одного стоящего человека рядом не выросло, не вырастил. Так что у него сегодня нет никого, кто бы подчинил себе его огромное войско, кто повел бы его в отчаянную битву.

– И только потому, по-твоему, он должен поставить сегуном меня, которого никогда близко не знал? И как только смеешь такие мысли допускать! – Кучулук отмахнулся от него. – Сегуном должен быть самый надежный человек, которому ты безоговорочно доверяешь всё, само государство, Ил доверяешь.

– Говори, что хочешь, но нет у него такого человека, по моим сведениям, кто бы по всем статьям подходил на должность сегуна… Да и девке его этой, дочке – кого искать? Придворного болтуна какого-нибудь? Разве кто сравнится с тобой – воином, в самых суровых условиях, в одиночестве все испытания прошедшим, из десятка сражений и схваток победителем вышедшим? Тактиком отличным, почти стратегом?!

– Ну, ты скажешь тоже… Тактик – да, а стратег у нас – ты. Даже в сватовстве.

– С девкой – понятно, да и мы неравнодушны, кажется… – Кехсэй-Сабарах все наступал, не обращая внимания на смущение молодого тойона. – И, само собой, давно уже старый гур хан по-дыскивает достойного зятя. И нас из-за этого тоже, видать, к себе приближает.

– Я что-то не пойму тебя: то ты говоришь – просить должность сегуна, то теперь в зятья толкаешь…

– Поражаюсь твоей непонятливости! Кто должен стать сегуном, повелевающим всем войском? Особо доверенный, свой, близкий человек. Значит, сегуном может стать у него только зять…

– Надо же, каков хитрец!.. – Кучулук пораженно покачал головой, хотя понял-то замысел наставника раньше его слов о задуманном, чего там было не понять. – Допусти тебя, ты всех там старцев придворных, мудрецов за пояс заткнешь…

– Значит, мы так и решили. Цель стоит того.

– Ох, не знаю, на что ты меня толкаешь? Не обязанность – я бы и не стал ни к чему стремиться, толкаться здесь в это неустойчивое время, а засел бы у себя в горах, пока не прояснится.

– Так нельзя. Ты молод, силен, смел, тебе не подходят такие речи. И попомни мое слово: только сейчас у тебя начинается настоящая жизнь.

* * *

В Ставке их встретили совсем иначе, чем в первый раз. Навстречу вышли большие тойоны, сразу же проводили прямиком в белый сурт гур хана.

Все получилось почти так, как замыслил Кехсэй-Сабарах.

Сразу было видно, что болезнь неустанно точит гур хана, все сильнее гнетет его. И раньше был худощавым, а теперь усох совсем, как старый стручок. Только лицо было по-прежнему живым, решительно сверкали глаза. Видимо, он уже и сидеть не мог долго, часто вставал, осторожно ходил. Время от времени начинал как бы несколько задыхаться – и тогда, переждав, глубоко и прерывисто вздыхал. Но не отрывал изучающих, иногда пронзительно-пытливых глаз от молодого хана, внимательно прислушивался к каждому слову.

Кучулук, следуя советам старого наставника и своему трезвому расчету, достаточно четко и ясно выразил готовность, что если доверят, мог бы возглавить войско, не разу не употребив при этом слова «сегун».

* * *

Гур хана это не удивило, он воспринял его слова как нечто ожидаемое, подразумевавшееся, даже, по мнению ожидавших его реакции людей, как-то безразлично.

– Хорошо. Мы посоветуемся, – сказал он просто.

Кехсэй-Сабарах тоже удивился такому ответу. Потому что, насколько он был наслышан, до сих пор гур хан ни с кем не советовался особенно, все решал сам лично.

И с кем он мог советоваться теперь, как не с единственной оставшейся при нем дочерью?

Гостей отвели в отдельный сурт из тонкой невесомой ткани, посадили с крупными военачальниками Кара-китайского ила. Был накрыт такой богатый стол, что глаза разбегались, но они больше для виду попробовали кое-что, всеми мыслями пребывая совсем в других заботах, нежели чревоугодие.

– Вот в какой круг важных птиц мы удостоились попасть, – прошептал с усмешкой Кучулук старому воину. – А все из-за тебя…

– Молчи! Эти птицы еще будут клевать из твоей ладони…

И, конечно, не без удивления заметил он, как резко изменились поведение и нрав кара-китайских вельмож – во всяком случае, в отношении к ним, гостям.

В тот первый раз его поразил их сытый вид, роскошные одежды – богатство, казалось, и самодовольство так и прет из них. А может, так именно показалось им, оголодавшим и потерявшим все. На этот раз они выглядели намного проще.

А тогда Кучулук был так подавлен их величием… Его, хоть и отпрыска знатного рода, но всего лишь одинокого сироту, мальчишку еще, одетого в грязные лохмотья, они подзывали, издали маня пальцем, пытались разговорить, расспросить. Хохотали по всяким пустякам. И постоянно ехидничали друг над другом, спорили, а то и ругались.

* * *

Теперь этого нет и в помине. Держатся как-то напряженно все, почти приниженно. И, скорее всего, силятся угадать, как сложится положение.

С разговорами и расспросами, как раньше, на Кучулука не кидаются, но издалека зорко следят за каждым движением.

И все знали, кажется, что неспроста гур хан пригласил его не как обычного гостя, а как действующего правителя другой страны.

На следующий день подошел сам джасабыл гур хана, но почему-то позвал с собой к хозяину не Кучулука, а Кехсэй-Сабараха. Это очень встревожило, взволновало Кучулука, и вовсе не потому, что было ущемлено его ханское самолюбие; но ничего другого не оставалось, как ждать. Ведь только в одном случае приглашают на разговор не самого главу, а его доверенного человека.

Это когда речь идет о сватовстве… Странно…

И хотя понятно, что таков древний обычай, но все же для человека, привыкшего всегда и все решать самому, как-то становится не по себе, что его судьбу, самый важный вопрос в жизни решают другие…

* * *

На самом же деле Кехсэй-Сабарах никогда не был для него посторонним человеком. После того военного несчастья, что произошло у подножия горы Нахы, когда почти все найманское войско во главе с ханом попало в плен к врагу, сам Чингисхан предлагал старику высокий чин. Тогда жена Тайан-хана и мать Кучулука, Гурбесу-хотун, хоть и была унижена, подавлена, попав в руки врага, позвала к себе старого воина и велела непререкаемым тоном:

– При первой же возможности беги к Кучулуку и с этого дня стань ему наставником и советником, пока жив, указывай ему дорогу. Я сказала! Ты услышал!

– Ты сказала! Я услышал! – еле выговорил в ответ старик, такой же подавленный и униженный, а про себя подумал: «Неужели до сих пор я не выплатил еще свой долг, не выполнил своей обязанности?..»

Тогда он окончательно понял, что простому человеку никогда не освободиться от тяжкой участи быть подседельной лошадью, тягловой силой, каких бы чинов и должностей не добился, какой бы славы не добыл. Сколько врагов своих повелителей сокрушил он за свой долгий век, сколько богатства добыл для Ила, только ненасытность правителей все растет, все равно им чего-то не хватает, недостает. И во всем этом всегда виноват ты, всегда спросят с тебя.

Рассчитывал, что хоть несколько годков на старости лет подышит вольным воздухом, а что получается? Но, с другой стороны, если бы вдруг с него сняли ярмо, которое он тащил всю жизнь, и оставили без всякого внимания, задач и поручений, то… что бы он делал? Разве бы это жизнь была?

Не зря же издревле почтенные старцы многочисленных степных народов считали проклятием бесполезную смерть в постели от старости и болезней? Самые счастливые из мужчин завершают свою земную жизнь на поле брани или в пути, выполняя поручение, приказ, исполняя долг своей жизни.

* * *

Переступая порог ханского сурта, в котором одновременно могло бы уместиться несколько сюнов, более чем уверен был теперь Кехсэй-Сабарах в главной причине вызова. Долгая дорога сюда, во владение одного из самых могущественных правителей срединного мира, дала ему достаточно времени, чтобы перебрать все возможные посылы, все мало-мальски вероятные причины, также и многие следствия, вытекающие из них, а дни, проведенные в Ставке, лишь укрепили его уверенность в правильности своих выводов.

Войдя, он увидел, что гур хан держит совет со своими военачальниками; и то, что его пригласили как раз в это время, старик принял как знак доверия ему, еще вчера человеку совершенно постороннему, чужому. Вскоре, отпустив тойонов, гур хан непринужденно, как давнего знакомого, пригласил его сесть напротив.

– Мы с тобой оба старые люди, мы многое видели и потому мало чему удивляемся. К тому же я знаю, что ты многодумен и понимаешь гораздо больше, чем говоришь… Да и много чего иного знаем о вас. А потому будем говорить без обиняков, напрямик – и, думаю, я тебя не удивлю… – гур хан устало улыбнулся, и не столько губами, сколько воспаленными непрестанной думой и болезнями глазами, белки которых были желты как позднеосенняя трава. – У тебя, посланца славного и братского нам народа, есть батыр, достойный своих мужественных предков, а у нас есть девушка, достойная его…

– Не гневайтесь на меня, не хотел перебивать вас, показаться непочтительным к вашему высокому имени, но разрешите первое слово молвить все же мне, поскольку у меня – батыр, – склонив голову, сказал Кехсэй-Сабарах и тут же поднялся, поправил нарядную шапку с пером, пояс, одернул одежду. В ответ гур хан тоже тяжело встал с места и повелел пригласить только что вышедших тойонов.

Дождавшись, пока они войдут, старик опустился перед правителем на одно колено:

– О гур хан Дюлюкю, единовластный владыка благодатной долины Семиречья, счастливой сердцевины всего мира, страны благоденствия и высокой славы! Я, доверенный человек благородных найманских ханов, смиренный Кехсэй-Сабарах, прибыл к вам с важным от них поручением, которое может многое изменить к лучшему в судьбе наших родственных народов, соединив нас пред лицом Неба…

– Да, я слушаю тебя, посланец наших братьев найманов, – милостиво проговорил гур хан, кося проницательным взглядом в сторону застывших в ожидании у входа соратников: как-то воспримут они эту громоподобную для них новость?.. – Несмотря на все превратности вашей жизни, мы высоко ценим ваш славный род и верим, что нам еще предстоят великие дела!

– Преклоняясь перед вашим величием, о гур хан Дюлюкю, благосклонностью вашей осенясь, покорно молю отдать прекрасную дочь вашу Кункуй-хотун за нашего благородного батыра-повелителя Кучулук-хана!..

Да, как они враз потупили глаза, его малость уже ожиревшие в роскоши и довольстве вояки, как дернулись у некоторых лица, стараясь скрыть растерянность, сохранить невозмутимость… Гур хан выдержал необходимую строгую паузу, будто в последний раз проверяя свое решение, – и торжественно просветлел лицом:

– Что ж, по многим раздумьям я снисхожу к вашей просьбе, но одновременно подымаюсь к высшим интересам наших братских родов… Я даю свое согласие на соединение наших кровей, на наше единение в этом неспокойном мире. Я согласен отдать свою младшую любимую дочь за молодого воителя, благородного отпрыска наших общих корней, острого умом, мужественного сердцем – с великой надеждой, что он в это ненадежное время сумеет стать нашей крепкой опорой, а при необходимости взять поводья правления нашим объединенным народом в свои крепкие руки и повести его уверенно за собой. Я сказал!

– Вы сказали! Я услышал…

И оба старика взволновались невольно, а гур хан даже и набежавшую слезу отцовскую смахнул. Каждый из них знал, чувствовал явственно, что земля срединная, по которой они с самой юности и до сей поры ступали твердо и уверенно, заколебалась под ногами, что впереди ждут неминуемые и, может быть, трагические перемены. Да, непонятно, чего ждать завтра, как никогда ранее неясные, смутные времена наступили, когда почти невозможно стало ничего предугадать, предвидеть и предположить. Всем своим опытом, знанием жизни, а вместе с тем и обостренным подсознанием чуяли они холодное дыхание подступающих перемен и, конечно, не могли не тревожиться, не искать того, что можно противопоставить этой угрожающей неизвестности…

И страх невольный закрадывался – за детей своих, золотых птенцов своего гнезда. Ведь отпускаешь их в самостоятельное плавание по бурному морю извечного человеческого соперничества, вражды и неизбежных войн, самых любимых на свете людей отдавая на волю, на слепое усмотрение судьбы, посадив в утлую лодку изменчивого случая… Но и не плыть было нельзя, и хочешь ли, не хочешь, а надо смиряться перед требовательными велениями времени и своего долга.

* * *

Лет десять назад, когда Кучулук с помощью гур хана Дюлюкю только начал еще собирать свое войско, устроив стан на западных отрогах Памира, султан Мухаммет прислал ему приглашение к себе для разговора.

Он, тогда еще совсем молоденький хан, не поверил, конечно же, его снисходительной лести в свой адрес, как и всем хитроумным речам султана. Чем он, беглый нищий бродяга, не имеющий ничего и никого за собой, мог заинтересовать, привлечь могущественного султана, не знающего счета своим богатствам, завоевавшего столько стран, владения которого теперь простираются аж до самого южного моря? Разумеется, он мог преследовать только одну цель: использовать его в качестве жертвы, наживки ли для успеха своей очередной хитрости или провокации, на которые был большой мастер. Но Кучулук по совету Кехсэй-Сабараха не стал ни портить, ни, тем более, рвать отношения с султаном и совершенно тайно продолжал встречаться раз или два в год с его лазутчиками, приходящими в основном под видом купцов.

Более чем ясно было, что султан пытается настроить и направить его против гур хана. Потеряв терпение, в последнем своем послании Мухаммет объяснился напрямик:

– Я буду наступать на гур хана с запада. Поможешь ты или не поможешь, все равно долина Семиречья превратится вскоре в мой летник. Но если ты правильно поймешь, откуда восходит солнце и куда садится, то станешь моим верным и постоянным спутником, как луна сопутствует земле, и бесконечно доверенным моим человеком…

«Господи, как витиевато, как высокомерно и… неумно. Ну, такому прямолинейному простаку, как я, придется серьезно подумать, прежде чем ответить», – усмехнулся Кучулук, закипая раздражением против всех этих владык.

Какой жестокой должна же быть безмерная власть такого человека на землях, им завоеванных! Наверняка, ни один переднелицый не может поднять головы, взглянуть прямо, сказать ему слово поперек. Эх, отправить бы ему послание пообиднее, что-то вроде такого:

«Вот живу я под самыми небесами, но что-то ни разу не замечал на них сразу два или три солнца… Говорят, на востоке Алтан-хана, подобно тебе тоже объявившего себя «солнцем», уже потеснило другое «солнце» и теперь движется в нашу сторону. Наступают времена, когда твое «солнце» встретится лицом к лицу, столкнется с тем, восточным. А я пока посмотрю на это со своих заоблачных высот, как вы обламываете лучи друг другу, и лишь потом, может быть, «луной» скачусь к ногам победителя…»

Но, конечно, вслух высказывать дерзости не позволяла наука Кехсэй-Сабараха, впитанная им с юных лет: «не говори мысли вслух, прячь свои намерения и истинное мнение в семь мешков, друг в друга вложенных. Ты должен, просто обязан вводить врагов в заблуждение, говоря то, что хотят от тебя услышать, и даже твое «нет» должно звучать как «да», а твое согласие или уступка – наоборот, как требование…»

И Кучулук отправил султану Мухаммету ничего конкретно не обещающий, ни к чему не обязывающий, но вполне дружелюбный ответ:

– Я, выросший с ранних лет сиротой, воспитал себя в преклонении перед твоим величием. Твое доброе отношение стало для меня единственной поддержкой в окружении недругов. Когда же наступит пора, я докажу свою преданность. А сейчас ряды моих нескольких мэгэнов, собранных из бродяг разных родов и племен, нестройны, вооружение у нас слабое, не хватает лошадей. И потому, к величайшему сожалению, не имею никакой возможности сейчас противостоять даже пограничным отрядам гур хана Дюлюкю, как ты предлагаешь. Ибо существует опасность, что стоит подняться против него, как тут же рассыплется, разбежится половина и без того ненадежного войска моего. Но я днем и ночью собираю, наращиваю свои силы. Верю, что течение времени и Всевышний на стороне моего справедливого дела, и да будет так».

* * *

Все было решено за один этот день.

Никто из кара-китаев не помнит подобного дня, исполненного и воодушевления, и торжества, и некой напряженности, висящей в воздухе. Сколько бы ни было в прошлом победных торжеств, что может сравниться с этим днем, когда ощутимо пошатнулся сам фундамент жизни всего Ила, но когда вместе с тревогой за близкое уже неизвестное будущее в сердца людей вошла и надежда? После многолетней спокойной, безмятежной, как водная гладь в безветрии, жизни, а затем всё нараставшей неуверенности последних лет средь угроз и с востока, и с запада, под состарившейся вконец, заметно отпустившей бразды правления властью – да, это долгожданное и все ж неожиданное событие стало подобно блеску молнии на безоблачном небе и раскату грома без туч.

Гур хан Дюлюкю срочно вызвал в Ставку все основные силы, расположенные поблизости. Эти четыре тумэна, почти половина всех войск Ила, плотными рядами заполнили едва ли не всю небольшую долину перед ханским суртом. По обычаю оглашать особо значимые, жизнеопределяющие указы на восходе солнца, глашатаи зачитали указ гур хана о назначении главнокомандующим всеми войсками – сегуном – Кучулук-хана.

Шагнув вперед, Кучулук всем естеством своим ощутил, как в него впились десятки тысяч глаз – выжидающих, изучающих, горящих надеждой, недоверчивых… Твердо и четко ступая ногами, обутыми в черные сапоги с толстыми подошвами, предназначенные для ходьбы по холодным и острым камням в горах, подошел он к тегрюку – знамени Ила с изображением золотого льва, с достоинством опустился на колени перед ним, положив левую руку на лошадиный череп, а правой сжимая круглое древко, и громко, уверенно произнес слова клятвы:

– Принимаю великое войско, не знавшее поражения с начала дней, для которого любое поле брани превращается в лоно победы!.. Даю торжественную клятву, что и впредь буду умножать его славу, что ради войска своего принесу в жертву всё, что имею и чем владею, даже и собственную жизнь!.. Я сказал!..

– Ты сказал! Мы услышали!.. – одновременный возглас тысяч и тысяч людей слился в один сплошной раскатистый гул, подобный рокоту грома.

– А сейчас приказываю отойти на свои места. Завтра же начну подробное знакомство с каждым мэгэном.

Тойоны Ила, находившиеся в полном неведении о происходившем вчера, были несколько ошарашены нежданным назначением, недовольны, роптали:

– Что это значит? Почему не посоветовался с нами, какая была надобность в таком срочном назначении?

– Вот именно!.. Не завтра же на войну отправляться, к чему такая спешка?

– И откуда он взялся, этот юнец? Какие-такие у него выдающиеся заслуги, победы?

– Да никакой не победитель… Говорят, он – сын найманского хана, потерпевшего поражение от Чингисхана…

– Но зачем нам назначают сегуном какого-то беглого бродягу?

– А засиделись вы, однако, на своих станах, ничего-то не знаете… Мне тут шепнули: это завтрашний зять нашего Непобедимого…И к тому поражению парень не имеет никакого отношения. Не смотрите, что такой худой, тщедушный: по всему видно, что этот драчливый котенок еще тигром станет, когда заматереет, – беспощадным, крутого нрава… Слышал я, что он у себя в горах всех к рукам прибрал, ни одной схватки не проиграл… Да, с трехкратным перевесом на него шли – и тех бил!

– Вот как?!.

– То-то не понравилось это некоторым, кто мечтал тегрюк в руках подержать…

И средь челяди придворной, более осведомленной, старики вели тихими, но возбужденными голосами любопытные разговоры. Обсуждали, прикидывали последствия, толковали о перемещениях, всяк судачил на свой лад:

– Ох, не ошибиться бы… Молодой баран, и кто скажет, какие у него будут рога?!

– Видимо, непростое решение, тут что-то кроется глубоко… Гур хан Дюлюкю, старый лис, всегда славился своей осторожностью, и потому не стал бы назначать случайного бродягу. Наверняка, все взвесил, обдумал.

– Да-да, старик и о будущем подумал, и что ему оставалось еще делать с одними девками в потомстве? Только на зятьев надеяться. С двумя первыми промахнулся, а потому третьего выбирал, наверное, втрое придирчивей… А этот ступает твердо, уверенно, голову не очень-то гнет. Ну, время покажет еще, чего он стоит и на того ли поставил наш мудрый старик…

Но и ждать окончательной ясности долго не пришлось. К середине дня объявили о том, что новый сегун женится на младшей дочери их властелина. Этой вести обрадовались почти все, начиная с многочисленной челяди и до тойонов, за исключением разве что тех семейных кланов, где надеялись заполучить звание зятя или сегуна, или то и другое вместе. Так или иначе, но это была определенность, которая всегда, считай, лучше тревожной, могущей обернуться чем угодно неизвестности. К тому же, предстоял великий пир, в котором примут участие все от мала до велика.

Особенно же радостной она оказалась для родственников тех, кто находился в войсках, стоящих на дальних рубежах: они тоже прибудут сюда на вторую часть уруу – свадебного праздника после того, как уже отпраздновавшие тумэны отправятся им на смену. Ибо никто не должен быть обделен честью принять участие в таком общем народном торжестве.

И не было среди народа особых толков и придирок к выбору зятя, какие возникли у военных к выбору сегуна: это было и семейное дело наследования, и высшей политики касалось, в которой большинство не умело и не хотело разбираться. И теперь над всем преобладала радостная суета подготовки к празднику. Сомнения возникли лишь по одному вопросу: по какой вере венчать молодых, ведь испокон веков принято, что главным свидетелем брака должен стать Бог…

Потому что кара-китаи молились Богу-Отцу, а найманы признают и Бога-Сына, и Кучулук был крещен как христианин. А его невеста, меж тем, приняла буддистскую веру…

Гур хан Дюлюкю, благословив молодых, как подобает верующему в Бога-Отца, произнес:

– Чада мои возлюбленные… Вам выпала доля жить, править народом нашим и растить наследников в такое время, когда заново затеяли борьбу грозные хищники, когда везде, от края и до края земли, заколебались сами устои жизни и приходится порой выбирать, увы, между плохим и очень плохим… Так выпал жребий ваш. Но человек не может выбирать время. И хотя почти вся моя жизнь прошла в походах и сражениях, но в основном прожил дни свои спокойно, свободно, потому что был уверен в безопасности своей и своего народа, её оставалось лишь поддерживать и укреплять дальше. И я приумножил богатства, накопленные нашими предками, Великими киданями, и ныне передаю их вам… Но черные тучи вновь обложили наше небо со всех сторон, пусть пока и за горизонтом они, и потому не всем видны… Судя по всем приметам, настают такие времена, когда жизнь будет взбаламучена до самого дна. Да, нас ждет время сомнительное, путаное, жестокое, время столкновений главных интересов, кому жить, а кому не жить, время хищников…

Гур хан вздохнул, помолчал, глядя на молодых, стоявших перед ним на коленях, преклонив головы, и сердце его сжалось от какого-то предчувствия…

– Но никогда не теряйте голову, будьте мужественны в опасности, всегда думайте о главном – о будущем рода своего, и держитесь правила: делать, что должно вам делать, всеми силами добиваясь своего, и верить, что всё пройдет, успокоится, уляжется на свое место. А земные, человеческие распри всегда были и будут, ведь даже бесплотные божественные силы в глубине синего бездонного неба не могут найти общий язык, враждуют друг с другом…

Выйдя из сурта отца, молодые оказались в смятении перед главным теперь для них решением, которое надо было уже принимать не откладывая: как быть дальше им, молящимся разным богам…

Они успели уже не однажды повидаться, всякий раз по желанию и приглашению девушки, сумели несколько освоиться друг с другом, поговорить о разном – но, конечно же, не об этом, таком щепетильном, деле. Они вообще стеснялись пока, до обряда, говорить о будущей совместной жизни, и уж тем более никто, даже сам гур хан, не мог им помочь в выборе веры. Ясно было лишь одно: один из них должен принять веру другого.

Для Кучулука же всё стало еще определенней: обряд близок, времени почти нет, и выбрать должен он, а невеста последует за ним, в этом у него почему-то не было никакого сомнения. И тогда он принял неожиданное решение – удивившее и встревожившее, когда об этом узнали, едва ли не всех.

– Мы, найманы, еще со времен деда моего крестились перед ликом Христа, – сказал он, впервые взяв в ладони обе руки своей невесты. – И все это время мы молились Богу-Сыну… Но теперь… теперь я у тебя спрашиваю, поймешь ли ты меня?

– Пойму!.. Постараюсь понять, – сказала девушка почти шепотом, смущенная таким взволнованным и прямым взглядом ее нареченного. – Ведь теперь я буду твоей женой и должна тебя поддерживать во всем. Должна, я это знаю и этого хочу.

– Тогда выслушай мое решение… Я принимаю твою веру.

– То есть… как? – Видно было, что не этого ждала она. – Так ты…

– Молчи… Это не простое решение… И отец мой, и мать каждый день встречали и завершали молитвой Богу. Не то, чтобы совершить грех отступничества, но даже малейшего нарушения веры и обычаев не допускали. Но все равно словно страшное проклятие настигло нас всех… Отец сражен на войне, мать попала в плен к врагу, а меня преследовали упорно, поймать пытались столько лет, что еле живой пришел к вам, всего с двумя нукерами, и только здесь встретил человеческое отношение… Лишь с помощью отца твоего беглый сирота, бродяга поднялся теперь на ноги. И вот сегодня назначен сегуном великого войска, стал зятем самого гур хана, мужем твоим… И потому я окончательно рву с прежней проклятой судьбой и верой, меня не охранившей, и принимаю твердое решение начать новую жизнь в другой, хоть и близкой мне стране, под другим небом, под защитой другого Божества!

– О Небо! – воскликнула пораженная всем этим, будто не её ушами услышанным, невеста; и не сразу и тихо спросила: – Но как же не охранившей, как же не…

– Нет!.. Что мне жалеть в прошлой своей жизни, в прошлой своей судьбе? Сказал – и все!..

– Понимаю тебя… Но, может, поспешил? Так всё быстро произошло с нами… – Девушка в первый раз, кажется, выглядела несколько растерянной, раскосые продолговатые глаза ее глядели на суженого с жалостью. – У нас еще есть время, и я всегда пойду за тобой…

– У нас, хвала Небу, наступило совершенно новое время, которого я ждал двадцать шесть лет среди врагов, бед и напастей, среди жестоких схваток. И с этого дня я хочу вместе с тобой начать новую жизнь… Поэтому принимаю бесповоротное решение принять твою буддистскую веру и под ее высоким кровом начать жить по-новому. Я сказал!

– Ты сказал. Я услышала…

Глава семнадцатая

В гости к сартелам

«Хорезмшах Мухаммед не имел таких качеств, которые нужны для государя, как степенность, проницательность в политических и военных делах, здравый ум. Если бы он имел эти качества, то он обязательно заметил бы приближение грозы. Когда к его границам подходил неизвестный ему противник, который покорил Северный Китай, он вместо того, чтобы укреплять внутри государства власть, в припадке бешенства казнил бухарского шейха Мэджд-ад-дина, главного мусульманского просветителя в своей империи. Хорезмшах Мухаммед испортил отношения со своей матерью Теркен-хатун, чем настроил против себя вождей и полководцев кыпчакских племен, связанных с ней родоплеменными узами. Кыпчакские войска составляли основное ядро войска Хорезмшаха. Учитывая это и боясь заговора, Мухаммед перевел свою резиденцию из Ургенча в Самарканд. И в заключение своей политической недальновидности он поспешил начать свой бессмысленный поход против халифа. Халиф запретил читать в мечетях хутбу на его имя. Он отлучил его от ислама, как мятежника, еретика и изменника, и этим самым освободил всех его подданных мусульманской веры от клятвы верности».

Р.Н. Безертинов, «История великих империй», том I (XX в.)

Хотя старый воитель Кехсэй-Сабарах и был польщен тем, что правитель великой страны лично приглашает его на встречу, он повел себя как матерый волк, заранее запутывающий на всякий случай следы, принял все меры, чтобы никто не догадался, почему он в самую жару направляется со своего стана вниз, в долину.

Обстановка везде остается напряженной, все зорко следят друг за другом, как бы кто с кем не сошелся, не сговорился на его счет, каждый ждет какого-нибудь заговора или подвоха, и это лучше всего говорит о неуверенности общей, о некой приближающейся беде.

Он пустил слух, что отправляется в дорогу по вызову Кучулука, в этом не было ничего настораживающего. А оттуда, из многолюдья, легче незаметно ускользнуть на запад, затеряться, запутать следы.

Странные, непонятные наступают времена… Даже в своей собственной ставке живешь с оглядкой, осторожничаешь. И более, чем когда-либо, неизвестно, что еще преподнесут они, как все сложится. И так будет продолжаться до тех пор, пока Провидение не установит в очередной раз всё на свои места на земле. Уж такая выпала судьба ему: родиться в несчастное время перемен и всеобщего, казалось, распада веками сложившихся устоев и государств. Время тревоги и неуверенности, когда все, от простого воина до правителя, озабочены главным: как уцелеть в надвигающейся со всех сторон грозе? Как уберечь в ней народ свой, собравшийся в благополучное доселе государство?

Какую хорошую жизнь, должно быть, прожили люди, на чью долю выпали спокойные, вольные времена, когда человек уверен был в себе и своем соседе, в судьбе детей своих и внуков. Когда все вокруг, установленное предками, было ясно и твердо… Но были ли такие времена вообще? Или это в далекой юности лишь казалось ему?

С тех пор, как эти проклятые монголы взялись расшатывать основы мира, сколько бед уже случилось! Такое и во сне не приснилось бы раньше, что найден будет укорот на Алтан-хана, довлевшего над всеми восточными и южными правителями, не выходившими из его воли… И что распадется Ил владык западного мира – найманов, и расшатается жизнь кара-китаев…

Остается только султан Мухаммет, по видимой со стороны мощи один способный противостоять монголам. И сейчас все должны бы сплотиться вокруг него, укрепить его и сами тем укрепиться.

Поймет ли это Кучулук? Довольно сомнительно это… Сказываются на его и без того трудном, неуступчивом характере все унижения и обиды обездоленного детства, и становится он, похоже, все упрямее, несговорчивей, лишь бы на своем настоять, пусть и неверном…

А султан Мухаммет, каков он? По рассказам, тоже человек жестокий и, главное, недалекий, скорый на решения, а то и на расправу. И как сильно отражается нрав правителя на его подданных?.. Видеть и знать это грустно и горько.

Но все равно, хоть и предвидишь порой худой конец, а разум не хочет мириться с этим. Всякий раз пытаешься найти пути спасения, какой-то выход, стараешься отдалить, смягчить угрозу…

По мере того, как спускались вниз, деревья и травы, такие богатые, яркие и свежие в горах, становились все беднее, жухлее, а под конец и вовсе чахлыми. Еще не достигли и подножия горы, а жара уже стала нестерпимой, полуденное солнце так и жгло. Пришлось ему и его спутникам, спасаясь от губительных лучей, переодеться в толстые одежды, как зимой.

В долине нечем было дышать. Поэтому трогались в путь вместе с последними лучами солнца, двигались в ночной тьме и до тех пор, пока солнце не поднимется высоко. И за три дня, получалось, проходили такой путь, который весной запросто преодолевали за один. Словно тащились на волах.

Все-таки удивительны перемены в природе. Того весеннего буйного празднества зелени, которое оставили в горах, как будто и не было никогда. Человек ориентируется в тех самых местах, где уже проходил весной, только по глубоким оврагам и высоким горам. Высохли, смотрят горячим песком даже ручьи и речки, что так весело бежали недавно, коня не напоить в некогда глубоких омутах, в которых купались во время привалов… Да, не стоит соваться сюда человеку непривычному, не знающему здешних сезонных каверз, надеясь только на то, что бывал как-то в этих краях. Тут не выжить без большого опыта.

Едва ступив на земли кара-китаев, Кехсэй-Сабарах окольными разговорами начал выпытывать у встречных людей, как приняли здесь люди Кучулука в качестве нового сегуна, какое о нем складывается представление у народа. Но, как всегда, услышал десять самых разных мнений.

Все меняется вместе со временем, и больше всех, может, меняются люди. Те же великие заслуги гур хана Дюлюкю постепенно забываются, стираются из памяти людей, особенно в последнее время, когда узнали о его немощи и стали хоть понемногу, а пренебрегать им, не так точно исполнять его повеления и желания. И что ж тут удивляться, что ослабла в войске дисциплина, а в управлении всем огромным хозяйством Ила – порядок. И много, конечно же, недовольных тем, что в такое-то сложное время неизвестно откуда выскочил молодой вояка и командует, распоряжается всем как своим. К тому же явно обострял положение и его вспыльчивый, крутой нрав, который он по молодости лет еще не умеет в себе обуздать, слухи говорили и об этом.

Услышав подтверждение своим опасениям, Кехсэй-Сабарах про себя пожалел, что не остался возле парня, не помог ему до поры до времени своими советами, не сгладил острые углы многих его, он подозревал, не вполне обдуманных приказов и распоряжений.

Но нельзя быть вполне уверенным, что заставишь Кучулука послушаться, внять совету, убедишь в чем-то… Иногда будет идти наперекор из одного упрямства своего, прекрасно сознавая, понимая это. И только лично убедившись в своей ошибке, возьмется ее исправлять. Если бы суметь донести до него общее мнение людей, он мог бы всерьез задуматься о характере своем, что вообще редко удается людям, лучше обдумывать действия. Лишь бы очередной приступ упрямства не напал на него…

Наконец, ступили на землю знаменитой долины Семиречья, где испокон веков живут кара-китаи. Правы были те, кто считал, что по этой земле Бог пешком ходил, настолько прекрасна и изобильна она. Кругом такое разноцветье трав, привольность рек и перелесков, что сердце тихо радуется, душа отдыхает. Вот уж поистине райская земля, где съедобные плоды дает чуть не каждое растение, где век бы жить и наслаждаться мирным трудом и покойной старостью… Из-за обилия воды здесь и жара не такая жгучая. А зимой и вовсе нет холодов, снег начинает таять, едва коснувшись земли, зима у них похожа больше на осеннюю слякотную пору.

Только вот жители столь прекрасной земли, когда поближе узнаешь их, удивляют какой-то расслабленностью своей, вялостью души, а с нею и тела. Или и вправду природа избаловала их?

* * *

Услышав, что в стан прибыл старый воин и наставник, учивший его с малых лет, Кучулук пришел сам, крепко обнял старика, пока никто не видит.

– Какой же ты все-таки вредный и своевольный старик! Бросил меня одного среди чужого народа и забился в свои горы!.. – Делал вид, что сердится, укоряет, а у самого глаза так и блестят от радости. – Не время сейчас отдыхать.

– Не говори так, мой хан! Ведь кара-китаи теперь родные нам по духу и крови люди… Сам же и породнил. Если кто-то способен спасти мир от надвигающейся беды, то только они. И во главе с тобой.

– Так-то оно так… – Радости Кучулука как не бывало, только что счастливо светившееся лицо помрачнело. – Ты был прав, конечно, когда учил меня, что со стороны, с большого расстояния все кажется лучше. А как только поближе познакомишься, находишь столько изъянов и недостатков…

– А где ты видел хоть одно племя без недостатков? Но истину можно определить, если только найти разумное соответствие между тем, что видится издалека и обнаруживается вблизи. Надо найти четкую середину, правильно истолковать.

– Все-то у тебя чересчур сложно… И вообще, бывает в твоей голове хоть одно простое решение? – Кучулук опять улыбнулся и озорно посмотрел на старика. – Как бы там ни было, а я прожил среди кара-китаев почти год, поработал с ними тесней уж некуда, кое-какие задачи важные решил – и пришел к выводу, что мы издалека воспринимали их совсем другими, намного величественней считали, возвышеннее и сильнее. А вот посмотрел изнутри: такой же мелкопакостный, как мы, совершенно не сплоченный народ, раздираемый внутренними распрями…

– Ошибаешься, мой хан! Ошибаешься! – нахмурился неуступчиво, отрезал Кехсэй-Сабарах.

– Это почему ж?! – Кучулук искренне удивился, вскинул недоумевающие глаза на старика. – Я говорю о том, что точно знаю… Что успел во всех неприглядных подробностях узнать!

Кехсэй сразу понял причину его удивления. Чин и должность во все времена неузнаваемо меняют любого человека. И теперь перед ним стоит не прежний Кучулук, а сам сегун-тойон, главнокомандующий всеми кара-китайскими войсками, и даже больше того – фактический правитель… Пока рос наследником уже несуществующего государства, была одна задача – выжить, управиться с остатком разгромленного войска. И не знал не только никаких чинов и должностей, но и простого интереса к своей особе. Но за эти несколько месяцев, вознесшись до должности сегуна и наследника настоящего, прямого, успел уже и привыкнуть к тому, что никто открыто не осмеливается говорить ему «ошибаешься», потому так удивился.

– Раньше ты постоянно ругал меня, что ошибочно толкую обо всем лишь по слухам, не вдумываясь, не видя собственными глазами, не слыша ушами… – Кучулук огорченно, но и несколько свысока качнул головой. – А теперь, значит, оказывается ошибочным и то, что познал вплотную, как говорится, руками пощупал? Выходит, все мои распоряжения, приказы, что отдавал здесь за эти прошедшие месяцы, все мои действия оказались ошибочными, неправильными? Но это же не так, старик, поспрашивай людей!

– Я не о нынешних делах. Но если ты будешь все время исходить из плохой, предвзятой, как сейчас, оценки подчиненных людей, тебе крупных ошибок не избежать…Нельзя никогда всему народу давать слишком уж безусловную оценку. Потому что любой народ состоит из множества разных людей, он многосторонен, да, в одну оценку не поместится. Посмотришь с одной стороны – увидишь порой одно, глянешь с другой – обнаружишь совсем иное. Да всё это зависит еще и от того, что хочешь увидеть… И за всю-то мою долгую жизнь, скажу тебе, я еще ни разу не встречал единого, чтобы один к одному, и мирного народа. Если разобраться как следует, копнуть глубже, то в любом народе найдешь много несогласия и всяких брожений, междоусобиц внутренних. Мы, найманы, можем сказать, что даже в самые лучшие времена были единым, мирным между собой народом? Потому и дошли до такого… А ведь о нас я столько раз слышал всякую похвалу со стороны, что впору возгордиться: и какие организованные мы, мощные, и какие богатые. А мы-то знали про себя – какие… И раз уж Господь Бог счастливо направил тебя сюда, то не будь чужаком, не принижай, а ищи лучшее в этом народе и на лучших в нем опирайся… Не взыщи на прямом слове моем, ибо тебе тут вряд ли кто скажет его. А мне моя госпожа великая – твоя мать наказ дала учить тебя по правде, и я его как могу исполняю…

– Ладно, оставим это, – сказал Кучулук. – Думал уже, что не увижу тебя до осенней прохлады. Рад, что появился неожиданно рано. Тут всегда найдется, что делать.

– Нет, Кучулук, я тебе сейчас не помощник, не пойми неверно. Проездом я, на переговоры еду – по важному приглашению.

– Неужели? И к кому же?

– Султан вызвал. Сам Мухаммет.

– О-о, вот оно как… Да, это новость, над которой стоит подумать, – улыбнулся Кучулук, но так, что невозможно было определить, рад он ей или недоволен.

– Думать всегда надо… И что за этим, по-твоему?

– Многое. Ведь до сих пор он держался как единственный владыка всего среднего мира. А теперь, значит, вода начала просачиваться и в его теплую нору, даже вот тебя пригласил. С тех пор, как ты уехал, дважды присылал людей, чтоб вызвать меня на серьезный разговор. А преследует цель свалить гур хана Дюлюкю… Зачем? Предлагает объединить силы, сокрушить врагов. Ясно, кого он подразумевает под врагами. Первый из них Чингисхан, конечно, который и на самом деле грозит нам обоим, а второй, по всей видимости, Багдадский халиф. По моим сведениям, он хочет занять центр веры сартелов Багдад, и стать единственным и полновластным владыкой их веры – ни больше, ни меньше!

– И что ты ответил на это? – с нескрываемой тревогой тихо спросил Кехсэй-Сабарах.

– Будто ты не знаешь… Я ответил резко и однозначно, что никогда и ни за что не предам гур хана Дюлюкю, и чтобы он даже не предлагал мне такого. Иначе, мол, приму как оскорбление. Честь у меня одна.

– Правильно поступил. Лучше с самого начала отрезать такой греховный путь, – одобрительно затряс бородой старик; но и понял, что Кучулук не сказал ему истинной и главной правды.

– Против монголов можно и нужно бы объединиться, но против Багдада – зачем мне это? Клином в руках его быть, в чужую распрю вмешиваться, веру? – От полученного одобрения Кучулук заметно приосанился. – Уже по этим двум предложениям я понял, что он не очень-то и умен. А это ставит под сомнение главное – наш союз против монголов… Ну, посмотришь на него, поговоришь. Донеси до него, убеди, что монгольская опасность у нас – главная, все остальное надо пока отставить в сторону… – И хитро сощурился: – Но у тебя же есть, наверняка, и какая-то своя, затаенная цель?

– Мне поздно иметь какие-то свои, личные цели… Разве что мечтать о покое, который недостижим пока. Да, хочу узнать, разведать настроение тамошнего населения, состояние войска, всего управления. Он спросил даже через посланца, не согласился бы я стать военачальником его… Ну, буду делать вид, что сомневаюсь, осторожничаю, а на самом деле якобы готов уступить уговорам. Поторгуюсь, попытаюсь оттянуть время, приглядеться получше, что там к чему. Но если и соглашусь на военачальника, то только над его союзным нам войском – против негодника Чингисхана…

– Что ж, мне кажется, тактика правильная. Ну, мы еще поговорим вечером, – завершил разговор Кучулук, дав понять, кажется, что не может засиживаться долго, ведь под ним весь Ил. Хлопнул в ладоши, и тут же к нему с готовностью подбежали, ведя в поводу богато украшенного коня.

Да, прибавилось в его осанке и горделивости, и властности; но и видно, что для него эти прошедшие месяцы были нелегким испытанием – взгляд потемнел, углубился, это уже не парень, а зрелый сильный мужчина, нашедший свое место. Непросто это – прийти со стороны и стать главнокомандующим войсками привыкшего лишь к одним победам самоуверенного и сильного народа.

Ну, а в большом деле никак не обойтись без ошибок и упущений, главное – исправить их вовремя. Нет, все-таки Кехсэй-Сабарах был доволен своим воспитанником. Что ни говори, а есть в нем и талант, и ум, и хорошая наследственность. Уверенности в себе и сил ему и сейчас хватает, но нужно еще выработать опыт, соответствующий высокой должности, государственный ко всему подход, охранительную осторожность во всем – а это не тумэн в конную атаку вести… Вот тогда раскроется его истинная сущность как правителя. И к этому все задатки в нем есть, ведь с малых лет прошел суровую науку, хорошо обучен всему и немало знаний впитал, пока рос. А чего стоит кровь его великих предков, в свое время вместе с другими великими руководивших всем обитаемым миром… Хотя, знает наставник, и кровь может давать сбой, очень-то доверять ей нельзя.

Только бы прошлые унижения и обиды, нанесенные в тяжелые для них времена, не сказались губительно на его характере. Бывает, что неокрепшая еще детская душа не выдерживает тяжести лишений, унижений и оскорблений, навалившейся нужды и ломается. И человек из него вырастает затравленным и грубым, безжалостным, мстя за обиды жизни, которая его тоже не жалела. Такой правитель чаще всего эгоист, не думает о пользе всего народа и никогда не станет докапываться до истины, выяснять причины происходящего, чтобы сделать из этого какие-то разумные выводы; своеволие, дорвавшееся до власти, диктует все его решения, сколь опрометчивы они бы ни были… Нет, Кучулук не такой, он не должен забыть уроков правления своего отца. А первая спесь слетит, как только настанет пора принимать самые важные и трудные решения, опереться на силу всего народа… Хочется на это надеяться. Хотя, как знать…

Долго еще сидел Кехсэй-Сабарах, застыв, словно каменная баба средь ковыльной степи, оставленная древними предками в напоминание о себе. И, наконец, вздохнул тяжело: старики имеют привычку придумывать порой, представлять в уме всякие воображаемые опасения и страхи и тревожиться по их поводу… Да, переживать от воображаемого, а это уже никуда не годится.

И он боится поддаться этой привычке, не такой уж он и старик еще, но иногда все-таки накатывает…

Тогда он говорит себе: это пусть тэнгрианцы верят, что все у человека уже предопределено – что ж, мол, такова его судьба, которую уже выбил на камне небесный писарь Усун Джурантай. Да, все-то у них расписано заранее… А мы, христиане, уповаем на милостивого Христа, на Бога нашего, который дал нам свободу воли, но сказал: будете за свои поступки отвечать передо Мной… И мы вольны, мы можем выбрать, как нам поступить, какой дорогой пойти, и добро нам всегда предпочтительней зла – хотя и далеко не всегда, по грешности своей, мы добро выбираем. Да, на всё воля Божья, но и наша много значит, главное – распорядиться ею по-доброму и уповать на милость Его…

И зря, ох, зря покинул Кучулук веру отца, матери и наставника своего, и великий это грех – отречься от Христа, за нас пострадавшего; но сказано же – не суди, да судим не будешь. Ибо отвечать за это придется в полной мере ему самому… И не дай только Бог, чтобы вместе со своим народом. И Кехсэй-Сабарах истово и скорбно перекрестился.

* * *

Не подобает долго задерживаться путнику на одном месте, и потому он хотел было завтра же ехать дальше, но Кучулук попросил остаться, передохнуть.

Сегун повелел отправить лошадей, на которых приехал Кехсэй-Сабарах, на пастбище, а взамен снарядить более надежных в пустыне походных верблюдов, также выделить и охрану с прислугой. Так что дальше он будет передвигаться, подобно великим тойонам, в крытом паланкине, укрепленном на спине самого большого и сильного верблюда, в нем можно ехать даже полулежа.

На сей раз солнце припекало еще больше. Но бойкие, сметливые, прекрасно знающие особенности пути по здешним местам сопровождающие намного облегчили трудности дороги. Днем укрывались в тенистых местах с водой, двигались только с вечера до утра.

Оказывается, сартелы живут так же скученно, как и китайцы, ибо стеснены огромными пустынями к рекам и оазисам, к укромным долинам. Города, селенья и поля так и кишат людьми и скотом, недостатка в еде и одежде вроде бы не должны испытывать, всего производится много, особенно же развита торговля на многочисленных базарах. Но богатые слишком богаты, а бедные слишком обнищали, и на фоне прекрасных дворцов полно нищих и убогих калек.

Больше всего Кехсэй-Сабараха поразила, пожалуй, многочисленность всяческой охраны. Лучшие из лучших, самые отборные по статям и возрасту люди обязательно торчат где-то в качестве охранников. Днем и ночью следят за каждым хоть сколько-нибудь справным домом и двором, фруктовым садом и даже урожайными полями. Говорят, имеется охрана и у лесов с дичью, у плотин и разводных арыков. Работающих увидишь только на полях да на дорогах со всякой поклажей, а на виду больше торговцы, попрошайки да охрана.

И, наверняка, так усилена эта бездельница-охрана не потому, что делать людям нечего, что властям девать их некуда, а по причине слишком уж умножившихся случаев воровства и грабежа. Но это худой признак… Обычно такое падение нравов, размножение воров и мошенников свидетельствуют, что близок крах страны, что наступили уже времена разброда и шатаний, слабости народной, всеобщего безволия… Это мы знаем, помним… Пронеси, Господи!

И у найманов тоже, должен был признать он, в последние лет пятнадцать-двадцать словно зараза какая пошла по народу, неслыханная раньше, и многих, слишком многих попортила. На взгляд со стороны, Ил благоденствовал, но большинство, начиная с великих тойонов и кончая последним слугой, понемногу превратились в воров, лгунов и взяточников. Всего было в изобилии, так почему и отчего, из-за какой нужды при такой богатой и сытной жизни люди превращались в обирал, рвачей и мздоимцев, откуда появилось столько охотников до праздности и роскоши?.. Как ни пытался Кехсэй-Сабарах уйти от этих мыслей, а они всплывали вновь и вновь. И горько было видеть здесь слишком хорошо знакомые ему картины. Около тридцати лет перед тем падением нравов шли найманы от победы к победе – и, как оказалось, к своему концу. Что-то похожее творится теперь и у кара-китаев, раздобревших и самоуспокоившихся при гур хане Дюлюкю, собирающих дармовую дань с ближайшего десятка соседей.

Почему, из-за чего народы, добившись, наконец, желанного изобилия и благоденствия, начинают меняться в худшую сторону, терять человечность, заповеданное предками благонравие? Вместо того, чтобы крепнуть и развиваться дальше, устраивать жизнь на лучших началах, они словно заболевают какой-то заразной и всеохватной болезнью. Причин этого расслабления народа много, среди них первая, наиболее очевидная – привычка рассчитывать на дармовщину, на слишком легкую жизнь; но она, если подумать, тоже лишь следствие другого, более важного порока – порока управления, когда сама управляющая верхушка теряет настоящую цель, подменяя ее ложными и близорукими, перестает понимать, куда она ведет народ, перестает ставить перед ним большие, отвечающие его духу задачи. И жизнь, как вода в слишком тихой заводи, начинает застаиваться, цвести водорослями, гнить…

* * *

Иная здесь и военная организация страны – весьма, по здравому разумению, сомнительная.

Если почти у всех других, известных ему, народов все войска имеют одного главу, а тот, в свою очередь, подчиняется хану, то здесь каждый улус имеет свое независимое отдельное войско. Султан Мухаммет при нужде собирает их в одну рать и снабжает каждое через правителей улусов. Непонятно, для чего заведено такое неустойчивое, несплоченное сборище, – наверное, так повелось исстари. В случае, если правитель какого-то улуса, он же и командующий, не согласится с указом султана, откажется подчиняться, то для его усмирения привлекают войска других улусов… Нет, на поле битвы на такое ненадежное союзное войско особо рассчитывать не придется.

В жизнь сартелов прочно уже вошла магометанская вера. По пять раз в день обязательно собираются вместе в определенное время, чтобы помолиться своему Аллаху. Трудно понять, как можно при таком жестком распорядке дня нормально работать или воевать, но, видно, как-то управляются. Эта требовательная вера диктует весь уклад жизни, едва ль не закабаляет ее. Муллы зорко следят, чтобы все молились и исполняли положенные обряды, и весьма строго спрашивают за неисполнение. По сравнению с ними, оказывается, наши священники-христиане совсем мало вмешиваются в личную жизнь людей, многое отдано на их совесть. А буддийские ламы в основном молятся только сами.

Ползут слухи, будто Багдаду очень не по нраву, что в последнее время из всех правителей исламских стран особенно начал выделяться своей независимостью султан Мухаммет, что он становится слишком силен, своенравен и уже подумывает о неограниченной власти над всеми ими, над самим Исламом. И будто бы собирает большое войско, чтобы захватить столицу исламского мира.

Услышав про это еще до встречи с правителем, Кехсэй-Сабарах был весьма огорчен и удручен: «Плохо дело, если не могут уладить даже вопросы единой своей веры… По всему судя, они даже не понимают, перед лицом какой надвигающейся беды все они находятся. А раз не могут найти общий язык даже между собой, то уж с нами это еще сомнительней… Неужели так и останемся наедине с ордами Чингисхана?..»

Султан Мухаммет пригласил его на третий день после прибытия. Гостей проводили в особый, построенный и отведенный именно для приема гостей нарядный дворец, от роскоши убранства которого поистине разбегались глаза.

Оказалось, что Кехсэй-Сабарах здесь не единственный гость. Перед ним пригласили подойти поближе к правителю двух человек в странных, на здешний взгляд, нарядах, прибывших откуда-то издалека, судя по всему – с Запада. Они тоже имели свою собственную охрану.

Султан сидел так далеко, что невозможно было рассмотреть выражение его лица, а голоса разговаривающих сливались в сплошной гул, в котором не различались отдельные слова, и услышать ничего не удалось.

Скоро все повернулись в сторону посланника кара-китаев. Подбежал какой-то звонкоголосый коротышка, произнес так, чтоб слышали все:

– Величайший из великих, могущественнейший из могучих, единственная пята Аллаха, единовластный владыка Западного мира султан Мухаммет хочет услышать, что ты расскажешь.

– Что нового могу рассказать я, живущий в глухом уголке далеких гор, всеведающему владыке? Знаю и вижу меньше, чем хотел бы. Если великий султан скажет, что его интересует, отвечу с радостью, – подойдя на дозволенное расстояние, упав на колени и кланяясь, сказал Кехсэй-Сабарах.

– Говорят, на Памире и поблизости от него живут люди многих и самых разных родов и племен, – сказал султан хриплым голосом. – Это правда?

– Да, правда, людей заставили уйти туда войны, засухи и другие причины.

– И как много найманов?

– Сейчас, по нашим подсчетам, около двух-трех мэгэнов суртов, – ответил он, заранее ожидавший этого вопроса, намеренно малость завысив истинное число.

– А из наших краев сколько откочевало к вам народу?

– Обширность той стороны велика, так что трудно точно подсчитать число постоянно кочующих людей: сегодня они здесь, завтра в другом месте… Но, по примерным нашим предположениям, раза в три больше, чем найманов.

– Вот как?!. – воскликнул султан и переглянулся со стоящими рядом придворными.

Не может быть, чтобы у такой великой страны не было своих лазутчиков, разведчиков в станах найманов и кара-китаев – так же, как и здесь наших… Но, видимо, их подсчеты не сходятся с только что им объявленными. Не слишком ли я преувеличил, встревожился старик; впрочем, здесь в ходу, в традиции все увиденное и услышанное для пущего впечатления преувеличивать в несколько раз. Про него же подумают, скорее всего, что не хочет назвать истинные цифры, уменьшает их; значит, он все правильно делает… В такой благодатной стране рождаемость высокая, и потому они могут посчитать несколько мэгэнов силой, не заслуживающей внимания. Отношения же, как известно, зависят от того, какое значение придают силе другой стороны. Пусть пока так, а потом видно будет. Когда сложится другой расклад сил, исходя из него и будем строить свои взаимоотношения…

Когда султан замолчал, его окружение наперебой забросало старика вопросами:

– А вера у вас какая?

– Сколько жен вам разрешается иметь? И сколько жен у тебя лично?

– А вы не едите собак?

– Говорят, у найманов и кара-китаев один корни?

– А монголы, рассказывают, едят человечину – это правда?

– Нашли ли вы место захоронения кладов Тайан-хана?

Кехсэй-Сабарах начал было отвечать, но когда посыпались столь нелепые вопросы, замолчал.

Султан не останавливал своих людей, молча перебирал и внимательно рассматривал крупные самоцветные бусы, изредко взглядывая на него.

– Здесь присутствуют только крупные, особо почитаемые тойоны, – сказал старик с белой пышной бородой, стоявший по правую руку от султана. – Почему ты не отвечаешь на их вопросы?

– А я считаю себя гостем, прибывшим из далеких краев не под конвоем, а по личному приглашению высокочтимого мною султана, – спокойно, но с некоторой долей надменности произнес Кехсэй-Сабарах. – Или я ошибаюсь? Если ошибаюсь, могу поправиться.

– Ты прав. Мы пригласили тебя на встречу с ближайшим и высшим окружением султана как выдающегося полководца великого народа.

– В таком случае не должны нарушаться наш этикет, наши правила приема высокого гостя. В том числе и круг вопросов, которые не приличествует задавать ему, хотя я не знаю, может, всех ваших обычаев и традиций, – твердым голосом сказал Кехсэй-Сабарах. – Главный же вопрос в другом. Сегодня мы, быть может, и утеряли свое право называться, подобно другим, великим народом. Но мы еще можем доказать обратное, стоит нам сесть на коня и всерьез взять оружие в руки…

Судя по тому, как резко замолчали люди, только что свободно переговаривавшиеся, как стих мгновенно гул голосов, слова кара-китайского посланника показались не только странными, но, кажется, и не вполне приемлемыми. Переглянувшись друг с другом, придворные все как один повернулись к султану, но тот продолжал молчать. А старик, стоявший рядом с султаном, объявил, что аудиенция закончена, и пригласил всех к пиршественному столу.

Гостей усадили раздельно, каждого в своё, по роду деятельности, общество. Всегда удивительно, как ремесло, род занятий незаметно и глубоко проникают в человека, начинают проглядывать во всех его повадках, движениях и даже внешности. Кехсэй-Сабарах безошибочно угадал в людях, усевшихся рядом и напротив, военачальников.

Но заинтересованного и дельного разговора не получилось. Судя по их отчужденности, по тому, как стараются они подбирать каждое слово и не задавать лишних вопросов, они уже прослышали, что ему предложили должность начальствующего над конными войсками, а то, гляди, и выше. Иначе они, считая себя выдающимися военачальниками, которым нет поблизости равных и победам которых нет числа, не стали бы особо церемониться, держались бы раскованнее, и им нашлось бы о чем поговорить с союзником.

И если чуть внимательней вглядеться в их лица, то едва ли не на каждом увидишь печать придворного чопорного лоска, почти стершего военную прямоту и грубоватость, столь полезные в деле. И среди них почти нет молодых. Многие не просто преклонного, но даже и дряхлого возраста. И это тоже недобрый признак.

* * *

Кехсэй-Сабарах рассчитывал, конечно же, не на один этот общий прием у султана, знал, что будет и другой, иначе его приезд сюда попросту не имел смысла. И решил по возможности ускорить, подтолкнуть встречу с правителем, дипломатично осведомившись у одного из ближних советников его, собираться ли ему в обратный путь. Не прошло и часа, как ему сообщили, что султан хочет видеться с ним один на один. А пока в сопровождении нескольких высоких чинов его повели на ознакомление с одним из тумэнов, стоящим неподалеку от дворца – скорее всего, лучшим, образцовым. И там среди начальников он увидел считанное число молодых лиц, даже арбанаями-десятниками оказались зрелые мужчины. Основная же сила войска султана – пехота, как и у китайцев. А конные части составляли всего одну треть войска, если не меньше, и значит, о подвижности и маневренности армии говорить нечего. В лучшем случае, ей за крепостными стенами сидеть, временами делая вылазки, а не в поле выходить против стремительных конных тумэнов Чингисхана…

Он с немалым удивлением увидел за эти дни, что султан во всем устройстве страны словно копирует опыт кара-китаев, с которыми соперничали еще и отец, и дед его. И огорчился тем несказанно, потому что некому теперь, кроме этих двух народов, остановить беду, надвигавшуюся с востока. Только на них и была надежда. Была…

Все здесь застит внешний лоск, показная роскошь. И никому нет дела до того, есть ли за этой видимостью силы и богатства подлинная мощь, никто не желает знать истинного положения вещей. Не хотят, и уже, наверное, не могут видеть, ибо человеку тут, в течение многих десятилетий не знавшему ничего другого, не с чем просто сравнить нынешнее состояние своей страны. Чтобы улучшать, надо хотеть этого и знать – в какую сторону; а здесь все в правящем сословии довольны, глаза и уши заплыли жиром, мускулы одрябли, ум притупился в бездействии и лени.

Да, они явно довлеют над ближайшими соседями и гордятся этим, но знак ли это настоящей силы, много ли чести довлеть над слабым? Не было еще такого, чтобы кому-то сослужила добрую службу переоценка собственных возможностей.

Поздно теперь ему, старику, злорадствовать над собственным вождем, умершим в позоре, в кандалах Тайан-ханом, но как он, бедняга, возвеличивал свои заслуги в последние перед разгромом годы еще мирной жизни, как важничал! Окружил себя беззастенчивыми льстецами, подхалимами, лицемерами, без конца фальшиво восхвалявшими его. А правдолюбцы, прямолинейные и честные люди государственного дела были или оттеснены, или сами отошли, оскорбленные. Неловко и стыдно было им наблюдать за все усугублявшимися капризными повадками правителя, слышать его самовлюбленные речи.

И теперь, когда Кучулук поднялся на вершину власти, начинают и в нем вылезать понемногу те же самые, слишком хорошо знакомые черты, повадки в поведении. Но там-то понятно, почему: сказывается наследственность, кровь предков. Но отчего же так разительно напоминает ему этот правитель чужой страны Тайан-хана? Почему, впервые попав в этот совершенно чужой ему роскошный дворец, в это разодетое и явно ожиревшее придворное войско с другой вроде бы организацией и уставом, он сразу же отчетливо увидел все их слабые стороны, все упущения и недочеты?.. Хотя – не хотел видеть этого! Ибо для него это было крушением последней надежды…

Значит, внутренний разлад и распад уже явственно проступают наружу и заметны со стороны даже мимолетному взгляду. Но и все же странно… Если с кара-китаями и найманами все можно было объяснить общими корнями, сходными условиями бытования на земле, то здесь, в совсем другом, инородном мире, он не должен был бы видеть все насквозь. Объяснить это можно было только одним: признаки распада, государственного вырождения и разложения, увы, одинаковы в любой стране, в любом народе. Так что тревога его совсем неслучайна, и возникнув сразу, стала маять его неспроста…

* * *

К султану повели его, когда последние солнечные лучи еще освещали верхушки деревьев.

На этот раз его почему-то очень тщательно обыскали. И по дороге охрана несколько раз менялась… Неужели так боится он, могущественный, покушений? Значит, есть на то основания… Пройдя по каким-то темным подземным ходам, вышли под высокие деревья. За это время уже успело стемнеть, и между ветвями замерцали первые звездочки.

Султан встретил его один, без какого-либо советника или писца; и опять мелькнула мысль – никому не доверяет? Сопровождающие, усадив Кехсэя-Сабараха на заранее подготовленную меховую подстилку, мгновенно исчезли, словно растворились в густой тени деревьев.

– Я пригласил тебя отдельно ото всех этих пустословов, чтобы поговорить наедине, – начал разговор султан, щурясь и вглядываясь в него. – О твоих победах еще в детстве мне рассказывал отец. Он очень горевал, что не у него родился такой выдающийся воитель, как ты… Сегодня мне удалось расширить границы своих земель до южных морей, но нет и у меня такого человека, кто уверенно взял бы на себя руководство всем войском…

– Да, это порой непросто решить, – не удивился Кехсэй-Сабарах. – Точно так же недавно пенял на судьбу гур хан Дюлюкю.

– Оказывается, у нас с гур ханом схожие заботы? Скажи мне, почему у нас не вырастают талантливые полководцы?

– Это вопрос не ко мне, о великий. Я просто воин, который всю жизнь не вылезал из походов. Знаю только, что их рожают не женщины, а поле праведной битвы.

– Наверное, так… А здесь я совершенно все должен делать сам, только тогда что-то получается. Без меня даже самую малость превращают в предлог для споров и ссор, борьбы мелких честолюбий! – с большим раздражением вдруг произнес султан – видно, вырвалось наболевшее. – Как их заставишь согласно думать?!.

– Все большое приходится начинать с малого – в любом ремесле, в каждом деянии… Наш хан когда-то ставил перед нами задачи, а как, каким способом выполнишь ее – думай сам, решай сам, но и отвечать за все самому. Доверял нам, молодым, выращивал смолоду, а доверие – оно лучше всякого поощрения. Помучаешься, конечно, но все равно находишь решение, привыкаешь все брать на себя… Не знаю, как у вас, а у кара-китаев, по моим наблюдениям, гур хан с какого-то времени перестал отчего-то доверять своим помощникам, за все брался сам, распоряжался лично. Без него, казалось, войско даже и за стены укрепления не могло самостоятельно выйти. И люди понемногу привыкли никому, кроме гур хана, не подчиняться, ни на кого не надеяться… Но все же нашел он, как выйти из тупика своего…

– Да?.. Ты, конечно, хорошо все это выразил… – султан помолчал грустно, о чем-то своем думая, опустив взгляд. – Значит, ты говоришь, что доверие к военачальнику – хорошее поощрение для его роста? Как просто и мудро. Я бы тоже наделил полным доверием человека, способного сплотить людей, повести за собой. Но если бы мы еще были единым, одного корня народом, как вы, найманы… А мы только на словах тюрки, на самом же деле – сброд из десятков разных племен. Попробуй кого-нибудь случайно похвалить, не похвалив другого… Да тот будет смертельно оскорблен! Из-за этого при назначении на должность уже на возможности, способности человека почти и не смотришь, главная задача – соблюсти какое-никакое равновесие между ними в чинах… – Голос султана окреп, наполнился раздражением и злостью. Он вскочил, быстро заходил по громадному цветастому ковру, при этом заметно стало, что он высок, строен и крепко сложен. Энергии ему хватало, но вот ума… Кехсэй-Сабарах с печалью понял, что тот не услышал и половины того, что сказал ему он, и все твердил про свое. – Постоянные раздоры, склоки, соперничество, зависть…

– Все это есть в любом народе. И нас, найманов, тоже не обошла такая беда. Из-за этого, может, и потерпели поражение от какого-то неизвестного тогда бродячего племени…

– Говоришь, «бродяги»… – оживился султан. – А как они могли тогда сокрушить Великий Китай?

– Китай тоже, на взгляд издалека, казался единым. На самом деле, если б у них не было внутреннего раскола, никого могучей в мире не было бы. А внутренние раздоры расшатывают любое устроение, любую мощь. Джирджены, правившие Китаем, своим чрезмерным, прямо сказать – жестоким угнетением местных народов восстановили их против себя. Это, в конце концов, и обернулось против них самих.

– Говорят, большинство ваших родственников, киданей, предали джирдженов, переметнулись к монголам?

– Говорят отчасти и такое, разное рассказывают… Но истину никто пока не знает. Трудно определить, что происходит за сотни кес, почему они так поступили: или добра не помнят, или нужда, скорее всего, заставила… Ведь джирджены такие же завоеватели, как и монголы.

– Ты Чингисхана лично видел?

– Встречался раз… – сдержанно ответил Кехсэй-Сабарах. Начисто отрицать это он не мог, потому что через своих лазутчиков сартелы давно и наверняка о том знают.

– Ну-ка, расскажи, каков он, этот, как говорят, «покоритель вселенной»? Еще не покоривший, кстати, ее…

– А что можно узнать по внешности? Ну, гораздо выше меня ростом, но похудее. Светлые волосы и борода, глаза какие-то голубоватые, быстр и ловок в движениях. Умен, это тоже видно.

– А ведь совсем еще недавно о нем не было ни слуху, ни духу. И вдруг откуда-то выскочил, да так быстро мощи набрал…

– Это неожиданно только для вас, поскольку вы слишком далеко живете. А у нас, найманов, испокон веков было противостояние с ними. И до какого-то времени все же находили на них управу, способы обуздывать их… Пока они были разрозненными мелкими племенами.

– И как же стало возможным, что вдруг одержали они над вами такую убедительную победу? Почему и как это случилось, откуда вдруг у них такая сила появилась?

– Как говорится, дыма без огня не бывает, а дерево без ветра не колышется… Всему есть свои причины. Монголы одолели и нас, и китайцев с могучими джирдженами потому, что действительно стали сильнее. А то некоторые наши тойоны разглагольствуют, будто их победа – случайность, следствие некоторых наших ошибок… Ошибки были, но не в них суть. Я-то знаю, все видел, во всем этом несчастном деле участвовал. И твердо говорю, как ни оскорбительно и обидно для нас, что они слишком явно превосходили во всем… От организационных мелочей до дальновидного управления войсками!..

– Вот как, друг?!. Не каждый про себя такое скажет… – султан был искренне удивлен. – Но как же так? Разве сила народа прежде всего не в его богатстве и численности войска? Богатая страна имеет возможность привлечь к себе и собрать, вооружить и прокормить большую и послушную армию…

– Мы тоже рассуждали так же. Но еще раз говорю, они победили нас, имеющих втрое больше войска, и китайцев с войском, более чем в десять раз превосходящим их по численности. И это уже ни в какую случайность не умещается.

– Но как? Как такое возможно? Ты, воевавший с ними, побывавший среди них, как и чем объяснишь такое?

– Ничего не могу сказать – только поражаться со скорбью и восхищаться…

– Ну нет, ты что-то скрываешь намеренно… Видно, не хочешь со мной поделиться.

– Нет-нет, о великий… Если б знал, зачем бы стал скрывать? Это не в наших общих интересах. В мире появился новый Ил с удивительным строем и организацией, который собрал воедино сотни племен и родов, говорящих на разных языках. Внутри себя они сплоченнее, единее любого естественно однородного народа, нет у них, по-видимому, ни раздоров межплеменных, ни верхушечной грызни. А объединил их, я думаю, жесткий, но и справедливый, по их понятиям, устав Чингисхана, законы, которые он дал им… Да, там жестокая дисциплина, но и какое-то равенство есть, справедливость в законах – которую мы, увы, не можем и не хотим дать своим подданным. И потому у них все заинтересованы в успехе их общего дела, их Ила, а это удесятеряет силы…

– Равенство, справедливость?.. – иронически поднял брови султан. – Но это лишь глупые мечты рабов, не понимающих, что все в мире изначально построено на иерархии…

– Мечты тоже имеют немалую силу, восстания рабов это не раз доказывали… Нет, своя иерархия у них тоже есть, но выстроена она на жестком равенстве перед законом. А в их воинском деле, как я понял, очень важна подвижность, умение весьма быстро перебросить на решающее место сражения главные силы, создать в одном нужном месте полное превосходство и смять супротивника… Да, разбить ядро чужого войска, а дальше все рассчитано так, что остальные части сами развалятся в панике, только преследуй. И главное, все войско их – конное, очень скорое в передвижениях и управляемое так хорошо, своевременно и четко, что нам остается только завидовать… Они мгновенно меняли направления ударов, мы просто не успевали что-либо противопоставить им. И я видел все это собственными глазами и завидовал, и был бессилен против них…

Старому воителю нелегко далось это признание – но как еще убедить этого самоуверенного властителя, что опасность крайне серьезна и велика?..

– Хм… И как нам спастись теперь от таких необыкновенных вояк? – с долей иронии в голосе спросил султан, и видно было, что он не до конца верит ему: и победивший, и потерпевший поражение, как правило, преувеличивают происшедшее – в ту или другую, противоположную, оправдывающую их сторону… – Что предпринять, по-твоему?

– Они покорили почти все восточные страны, так что изготовились уже, по нашим сведениям, пойти… да нет – ринуться в нашу сторону. Живут они грабежом и данью, а их прежние завоеванные земли уже разорены ими же и истощились, а потому наши нетронутые богатства не дают им спать. Ты прав, о великий, их справедливость с равенством, их жестокие законы сомнительны и требуют корма – сытного, кровавого… Их поход на нас просто неизбежен и будет стремительным. Поэтому мы должны срочно найти общий язык друг с другом, разрешить или отложить все прежние разногласия и собрать все свои силы, чтоб встретить их достойно. Иначе судьбы моего покойного хана не избежать…

– Легко сказать! – Султан выговорил это с каким-то раздражением и недовольством. – Ну, и как мы должны сплотиться, на твой взгляд? Кто будет объединять?

– Ты… Никому другому это не под силу, никого другого не послушаются. Только великий султан Мухаммет может всех убедить и объединить.

– Хм… Ну, пусть буду я. Но согласится ли с этим Кучулук?

– Поскольку единственным объединителем являешься ты, убедить его тоже должен ты. И я, в меру сил своих, тоже буду всячески способствовать этому.

– До сих пор договориться о чем-либо еще не удавалось… – Султан поглаживал рыжую с проседью бороду. – Пока на ханском ковре сидит выживший из ума от старости Дюлюкю, я не имею возможности говорить с Кучулуком, как с правителем… Да, все наши договоры могут просто повиснуть в воздухе.

– Нет-нет, этого не будет. Бедняга старик действительно одряхлел, но слова зятя для него закон. И монголов боится не меньше. Так что он не помеха, и если ни во что не вмешивается сейчас – а это именно так, – то и пусть сидит себе на своем месте…

– Нет, Кучулук обязательно должен стать ханом. Как могу я, правитель своей страны, договариваться с сегуном войска другой страны? Сам посуди, смел бы ты при жизни Тайан-хана вести переговоры с ханом чужого народа? – Султан пронзительно глянул ему прямо в глаза. – Только полновластие дает силу и право на это!

– Времена тогда были другие… А с ним, временем, меняется подчас все: и обстановка, и законы, и правила ведения дел. Такова жизнь… Кучулук теперь только по должности сегун. На самом же деле все бразды правления Кара-китайского ила – в его руках. А смещение им гур хана будет равноценно потере чести, обречению вековому позору своего имени, – решительно отрезал Кехсэй-Сабарах. – Как китайцы говорят – потере лица…

Хотя султан прекрасно знал, чем кончится разговор о судьбе Дюлюкю, и понимал, что на такое осуществление его давнишней мечты они не пойдут, но был опять удивлен откровенностью и резкостью ответа. Все-таки еще дикари они, степные ли, горные… Не имеют тонкой арабской выучки, арабской культуры витиеватых иносказаний, дипломатических околичностей и условностей, языковой изощренности, и потому их прямые и простые речи пресны и скучны, грубы на слух и по смыслу.

– Хорошо, оставим это, – сказал султан, помолчав. – А про монголов много разных слухов да рассказов слышал и я. Но все они, в основном, кажутся слишком уж преувеличенными, подсказанными ложным страхом. Поэтому считаю ненужным и преждевременным делать какие-то, тем более поспешные, выводы до тех пор, пока сами не убедимся, не испытаем на опыте, не увидим собственными глазами. Обстановка еще довольно неопределенна.

– Кидане и найманы уже убедились… – «Что ж, пришло время ответа на еще не заданный им здесь вопрос, – подумал со скорбью старый воин. – Если для него, видите ли, еще неясно всё, неопределенно, то тебе-то уже всё понятно…» – И если я смогу еще выйти на поле сражения, возглавить или часть, или все войско, то только против монголов. Да, – твердо повторил он под испытующим взглядом султана, – только против них. Других врагов у меня нет и быть сейчас не может… Кучулуку же я передам все услышанное от тебя как есть.

– И ты до конца высказал свое мнение? Свои сомнения в отношении нашего союзничества?

– Сомнения разрешимы, если захотим. А мое мнение – простое. Как человек с нелегким опытом, много сил и знаний отдавший военному делу, я пытаюсь всех предупредить, убедить, что многие наши беды происходят по причине промедления, упущения выгодного, нужного момента. И, кажется, вы здесь с этим не вполне согласны…

– Но гораздо больше может быть нехороших последствий от решений, принятых поспешно, под впечатлением каких-то общих слухов, страхов и предположений… Давайте усилим свою разведку и чаще станем посылать друг к другу гонцов, обмениваться сведениями. Не будем с них спускать глаз – и думать, как нам, при необходимости, объединить силы…

– Что ж, и это нужно… – Кехсэй-Сабарах крякнул и замолчал.

Чем можно убедить человека, который считает, что знает и понимает все на свете, и на весь мир смотрит свысока? Ничем… Он нисколько не сомневается в своем даре предвидения. Он никогда не ошибается, потому что он истово верит в свою избранность Аллахом… Волей-неволей вспомнишь опять одного такого правителя, сидевшего в кандалах, недоумевая, что Господь Бог не вызволяет их, своих людей, из рук каких-то степных бродяг…

Хоть и волен правитель распоряжаться судьбой простых людей и, более того, целых племен и народов, он тоже человек, имеющий ранимую и мятущуюся душу, смертное, подверженное земным скорбям тело. А его лживое и коварное окружение десятки лет с утра до ночи наперебой твердит, внушает ему: «Ты величайший из великих!», «Ты земное отражение Бога, его опора, его указующий перст!», «Бог через Тебя управляет земной жизнью, так что слово Твое – слово Бога, Твои деяния – Божьи деяния!..» И в конце концов, любой, даже и умный и благорасположенный человек начнет понемногу верить в свою исключительность.

Вот отсюда, видно, и начинается тяжкий грех перед Богом: обожествление земным человеком себя самого и, тем самым, его вольное-невольное соперничество с Богом…

К чему хорошему может привести несчастное существо такое головокружение, ведь жизнь – все равно что прянувшая на мгновение ввысь искра от ночного костра? Какой прок от этой гордыни и самому этому человеку, и его людям без должных дел? Чем кичиться – что имеет возможность и право распоряжаться по своей воле жизнями таких же ничтожных глупцов, не имеющих провидящих глаз, не слышащих грозный гул подступающего будущего?..

Горько так думать старому сегуну. Но еще горше осознавать падение своей последней надежды…

* * *

Кехсэй-Сабарах, дважды принятый султаном, одаренный драгоценным оружием, выкованным великими мастерами и украшенным золотом и драгоценными камнями, возвращался домой. Но все эти дары для него были безрадостны, что-то вроде игрушек, в которые старому человеку играть негоже. И тем более не испытывал он никакой радости от торжественных, полных почтения проводов, внимания, которое уделил всему этому великий правитель великой страны – видимо, рассчитывая, что это дойдет до ушей повелителя монголов…

И еще раз убедился, что за всем этим внешним лоском и роскошью скрывается что-то непрочное, недолговечное, рыхлое… Как они сами этого не чувствуют, не видят?!.

К тому же известное всем поведение самого султана… То настолько вспыльчив, жесток и грозен, что все вокруг сжимается в страхе, у всех подгибаются колени, подавляется последняя воля… А то вдруг становится нерешительным, неуверенным во всем, ни в чем не может толком определиться. Единого же войска у него, по сути, нет, все его части разрознены и подчиняются правителям десяти разных улусов, во главе с ними и выходят в поход. А без крепкого единоначалия, стержня – это огромная толпа, не более того… А сколько у него советников! Только нет среди них ни одного человека, по его же словам, которому бы он вполне доверял.

И перед лицом грозящей беды развязал, вдобавок, непростой и явно непредсказуемый по последствиям конфликт с центром своей же веры – Багдадом. Нет, ни по какому раскладу они, похоже, с Кучулуком не найдут общий язык…

Хотя и нет никаких особых причин для этого. Всему мешает только чрезмерный гонор, слишком высокое самомнение. И можно было хотя бы в такое тревожное время поостеречься, припрятать до поры до времени свое самолюбие, несговорчивость, упрямство. Только этого не происходит… Если вдуматься, то просто уму непостижимо: вроде бы знают, понимают, какая беда нависла над всеми – и так спокойны, самоуверенны, ведут себя так, как будто ничего не случилось, и не верят вполне даже ему. Даже иногда и Кучулук, перенесший все ужасы разгрома и бедствия скитальческой жизни. Хотя, конечно, его воспитанник куда серьезней относится к угрозе и готов поступиться многим ради их союза.

Или лазутчики не доносят до них всей правды, скрывают или прихорашивают ее, чтобы угодить их самомнению?

Потому султан, похоже, так пренебрежительно и отзывается о монголах. Небось, думает, что выстроит свою громадную пешую толпу на границе – и никто через нее не пройдет… О глупцы!..

Однако Кехсэй-Сабарах с удовлетворением воспринял известие о том, что небольшой отряд воинов, выделенный султаном для охраны, сопроводит его до самой границы земель кара-китаев. Видно, пошаливают здесь на дорогах, и еще на пути сюда были признаки этого.

В знак особого почтения и расположения султан столько надарил старику подарков, что полностью навьючили пять верблюдов… Старый воин никогда особого значения вещам не придавал, уж очень преходящи они и немного значат для истинной жизни, но в этот раз для виду выражал придворным свое восхищение и благодарность, перебирая золотые и серебряные сосуды, украшения, рулоны драгоценной материи, особенно же – оружие дамасской работы.

А по выделенной охране сразу было видно, что эти молодые парни не привычны к дальним походам, к тяжелому воинскому труду. Такие вроде крупные, упитанные и на вид сильные, они двигаются как-то замедленно, неуклюже, и видеть это было странно и сожалительно – особенно рядом со своими воинами, всегда собранными, готовыми к действию. И невыносливые, даже одышка некоторых одолевает, стоит им чуть поторопиться… А что же будет в бою?!

Известно, что если постоянно торчать в охране, то любой молодец начнет слабеть, хиреть и телом, и умственно. А ведь какая хорошая молодежь пропадает! Такие невольно становятся ленивыми, непригодными ни для войны, ни для какой-либо работы, так портит их неподвижное порой торчание, не требующее ни умственного, ни особого телесного усилия. Их скудный удел – охрана пустого величия или богатства, ограждение власти от подданных, частенько – избиение и разгон безоружных. А если б этих парней да вовремя отправить в настоящие боевые походы, обучить, выдрессировать, закалить тело и развить смекалку – какие отличные нукеры бы получились из них! Да теперь уже, судя по всему, поздновато натаскивать на воинское дело, задеревенели. Сложно вернуть гибкость и чувствительность одеревеневшему телу, разжечь потускневший ум…

Но земля-то здесь какая!..

Наверное, это и называют в сказках краем изобилия, и прет оно из самой земли, обильно напитанной водами арыков. Но богатство это достигается согбенным трудом миллионов, обрабатывающих каждый клочок благодатной земли. С нее снимают два-три урожая зерновых, выращивают и собирают всякие сладкие фрукты, овощи, сушат, запасаются, везут на богатые всем базары. Казалось бы, этого изобилия должно хватить на всех, да еще избыток другим народам и странам продавать…

Но разве человек может насытиться чем-то? Смотришь на этих людей, но не видно никакой радости, никакого довольства тем, что посчастливилось жить в таком благодатном крае, позволяющем безбедно кормиться от рук своих, растить детей, своих кормильцев под старость… Но нет, везде хмурые и озабоченные, кислые, а то и перекошенные лица, будто не для них солнце светит и земля рождает всё, что ни захочешь, словно нет на свете более нуждающихся. Порасспросишь и узнаешь:

– Налогов слишком много… Угнетают. Обижают…

– Тойон на тойоне. И каждому дай взятку, плати за все.

– На каждое, даже пустяковое дело требуется особое разрешение. И пока добьешься его, столько сил и денег затратишь, что уже зачинать дело неохота.

– А цены какие?! Работаешь почти задаром…

– Гляньте, сколько нищих, бездомных. Еще вчера они работали так же, как мы…

Так оно и есть… Но по сравнению с той страшной бедой, что подступает с востока, все это – лишь горести обычной в большинстве стран жизни, в которой нет-нет, да и радости бывают, удачи, в какой мирно после тяжелого труда уснул и мирно проснулся. Но как представишь, что эти сочные, цветущие долины превратятся в продолжение пустынь, а попрятавшиеся, оставшиеся в живых и не проданные в рабство люди будут умирать от голода, и шакалы будут терзать трупы… Нет, избави Бог от таких картин, дрожь пробирает от них даже старого, всякое повидавшего воина.

Только ни первый правитель, ни последний нищий этой пока еще счастливой в своем мирном бытовании страны не хотят понять этого, поверить в это.

* * *

Кучулук молча и внимательно выслушал рассказ о сартелах. Старику это понравилось: значит, привыкает держать в узде свои мысли, вникает в чужие, особенно если сравнить с правителем-соседом. Да и прежний Кучулук не дослушал бы толком, начал бы возражать или вставлять что-то свое, спрашивать о второстепенном и обязательно свернул бы в сторону от главного, основного…

– Султан постоянно требовал от меня одного – чуть ли не выдать ему гур хана. Я не могу понять этого! Какая ему польза от свержения старца, отошедшего от дел и всякого управления, когда такая опасность надвигается?

– Вот именно – какая? Уж лучше бы ему иметь против себя немощного старика, казалось бы, чем тебя, молодого и сильного… Это, я думаю, не от большого ума. Дело тут, скорее всего, в застарелом соперничестве, в амбициях. Хоть и одряхлел сейчас старик, но прежних заслуг и славы у него никто не отнимет. Султан же, видимо, хочет обернуть это в свою славу, прослыть окончательным победителем такого грозного соперника… Глупо ловить славу, уже опоздавшую. А о монголах особо и не хочет задумываться, не придает им должного значения, на мой взгляд; думает, что они далеки и пока придут, мол, и разделаются с нами, он уже станет халифом, властителем полумира, и что ему тогда какие-то кочевники… О халифате мечтает, о власти над всеми мусульманами.

– Неужели не знает истинного положения? Ведь у него столько ушей и глаз везде.

– Не знаю, может, доносят ему в таком виде, что монголы предстают ничтожными, незначительными варварами… Но я-то как раз прямо и жестко ему объяснил, сказал о них главное. Выслушал, но не услышал толком.

– Что ж, заткнувший уши не услышит голос Неба… Ну, а с какой примерной оценкой мощи султана ты вернулся, какая у него армия, насколько сильна? – Кучулук, прищурив глаза, испытующе посмотрел на старика. – Поспорит с нашей?

Заметив этот взгляд, старик внутренне вздрогнул. Уж очень он напомнил в этот момент Джамуху.

– Не знаю, как вкратце сказать… И как можно судить о мощи войска по воинам, которых выстроили на площади перед казармами? Если б посмотреть на них во время настоящего сражения… Но лично я не нашел того войска, о котором ходит столько легенд; более того, вернулся с самыми дурными предчувствиями…

– Хорошо! Расскажи-ка подробнее! – Кучулук обрадовался, вскочил, зашагал взад-вперед.

– Подробностей не так уж много – кроме того, что мы уже знаем о них… Разве что некоторые свои мысли выскажу, – сказал старик, неприятно пораженный и удивленный этой странной и нездоровой радостью сегуна. – Да, слабо его войско… А что, разве султан не единственный твой возможный союзник против Чингисхана?..

– Так-то оно так, но слишком уж он возносится. Меня ни во что не ставит… говоришь, опять спрашивал о гур хане? Будто я не славного ханского рода, а выскочка, готовый предать благодетеля и отца моей жены, бродяга безвестный, только здесь ставший человеком…

– Ты поступил правильно. Самое дорогое для человека в этом мире, что останется после него – это его доброе имя, – сказал Кехсэй-Сабарах; и вдумчиво продолжал: – Но ты учти еще и другое: может статься, что он намеренно ставил так вопрос о гур хане, чтобы оттянуть дело о прямом союзничестве, притормозить его, иметь хоть какой-то видимый предлог для этого… А весьма благосклонной встречей со мной, допустим, прикрыть свое нежелание союза. Набрались они там арабских тонкостей, считают искусниками себя… Но жизнь куда сложней хитростей человеческих и требует дела, а не хитросплетений праздного ума. Чем выше забираешься по лестнице власти, чем сильнее становишься, тем больше судьбы стран и людей становятся зависимы от твоего решения… И если вы сейчас не найдете общего языка с султаном и не заключите союз, Чингисхана ничто не остановит…

– Это только сказать просто: «найдите общий язык»… Но как, если он не хочет? – гневно процедил сквозь зубы Кучулук. – Как его убедишь?

– Я сделал, сколько мог. А теперь надо бы встретиться вам самим… Обязательно надо, непременно! Много о чем могут говорить правитель с правителем. Не надо ограничиваться чем-то одним, попробуй другими путями идти к его разуму. Приготовь заранее уступки, выгодные предложения. На худой конец, согласись даже на помощь против Багдада – но только после того, как отобьем монголов… Ищи, советуйся с гур ханом, его мудрость еще не исчерпана.

– Хорошо… – Кучулук закусил губу, долго молчал, затем спросил: – Ну, а ты что намерен делать?

– Хочу пока вернуться к себе домой.

– Останься хоть ненадолго, много о чем мне нужно с тобой посоветоваться.

– Лучше не надо… Любое окружение бывает ревниво, не понравится им…

– Ну, нет! Я их быстро на место поставлю! Уже поставил.

– Не болтай ерунды… – позволил себе рассердиться Кехсэй-Сабарах. – Ни один правитель не управляет страной без своего окружения. Не ссорься с ними, лучше учись поворачивать их и поодиночке, и всех вместе в том направлении, которое тебе нужно… Действуй осторожно, времена шаткие очень. Как бы ни был разгневан, раздосадован кем-то из них или чем-то, никогда не забывай, что даже самая малая твоя несправедливость, промашка может быть так раздута потом… Но несколько дней побуду.

– Хорошо…

Чувствовалось, как нелегко здесь Кучулуку, как одиноко ему в чужой пока стране. А станет она своей лишь тогда, когда у них с хотун появится наследник – законный, рода и крови гур хана… При расставании старик сделал вид, что не замечает, как от волнения отводит он глаза, катает молодые желваки. Не хочет его отпускать, бедный… Но что поделаешь, только так обретается самостоятельность, полная ответственность за всё, тобою сделанное. Да, тяжелая это ноша – быть сегуном войска великой страны и в то же время – еще не законным правителем ее… И все-таки старик остался сейчас доволен своим воспитанником: заметно вырос умом, развился, нужда заставила думать, а не рубить сплеча. И прежний его крутой, необъезженный нрав как-то выровнялся, запряженный в громоздкую арбу государственных дел, стал сдержанней… Да, в этой упряжке резво не поскачешь. Тут надо упорно, день ото дня, год от года тащить, не упуская из виду главную дорогу, глядя вперед.

Глава восемнадцатая

Аан Алтынай – ханская дочь

«Приняв смиренный вид, вызови в нем самомнение», – гласит девятое правило Сунь-цзы.

Это означает: смиренными словами и поступками добейся того, чтобы твой противник проникся самомнением, излишней уверенностью в собственных силах и стал беспечным; тогда этим нужно воспользоваться и напасть на него.

«Если его силы свежи, утоми его», – гласит десятое правило Сунь-цзы.

Это положение может значить: когда у противника силы свежи, утоми его, измотай его всякими маневрами и, когда он обессилит, уничтожь его, т. е. может применяться непосредственно к единичному сражению. Можно понять этот совет и более широко – к войне в целом: если противник вообще силен, постарайся ослабить его и потом нападай на него, стратегически и тактически уже ослабленного».

Сунь-цзы, «Трактат о военном искусстве» (V в. до н. э.). Из книги Н.И. Конрада «Избранные труды» (ХХ в.)

Совсем не зря единая для всех земля делится людьми на страны, заселенные разными народами. Иная страна – иная в ней и жизнь. С первого же дня, как Алтынай ступила на землю уйгуров в качестве невестки, для нее началась совершенно иная, трудная, ничем не похожая на прежнюю жизнь.

Выдержала, может, только благодаря науке бабушки, которая, предвидя все это, заранее приучала ее к суровой, почти неизбежной судьбе ханских дочерей – стать невесткой, мужней женой в чужой стране. И эта наука теперь стала ее главным щитом. Не сказать, чтобы избалованная, но никогда в прежней жизни не слышавшая грубого слова, повышенного тона, не видевшая косого взгляда, она вдруг оказалась совершенно одна в чужом краю, если не считать взятой с собой немногочисленной прислуги да приписанных, в качестве постоянного сопровождения и охраны, двух мэгэнов своих воинов.

Не зря ее третья молодая мать Усуйхан-Хотун, оставшаяся главой Ставки вместо умершей бабушки, сразу же заподозрила что-то неладное, едва увидев нареченного уйгурского жениха хана Барчука – по некоторой суетливости поведения, отсутствию должного ханского достоинства, неприбранной внешности, даже по тому, что он не смотрит почему-то никому в глаза… И раньше всех сделала предположение, что дома у нового зятя не все благополучно, что-то там творится малоприятное, иначе с чего бы такой прибитый вид у хозяина, почему он робок так и невнятен в словах и поступках…

Тут же весьма срочно организовала она отправку к уйгурам людей, с заданием разузнать как можно больше и подробней о жизни и обстановке в их ставке, и те довольно скоро вернулись с недобрыми новостями.

Со дня смерти отца, в пятилетнем еще возрасте, сел Барчук на ханский ковер, но страной на самом деле управляла его мать, властная и своевольная. Когда же ему минуло двадцать, умирающая мать женила его на тридцатилетней женщине себе под стать, беспокоясь, конечно, что выросший под ее игом безвольный сын сам не справится с управлением. Она, можно сказать, передала бразды правления своей невестке, и та сразу и крепко взяла Барчука в свои руки. Так он и остался правителем без власти, вот и мялся, не зная толком, что сказать невестиной родне о своей предстоящей жизни с новой женой, стыдясь, что по возвращению в ставку откроется его неспособность распоряжаться даже самым малым…

Расспросив посланцев об этих и других невеселых подробностях жизни уйгурской ставки, все четверо старших и младших матерей Алтынай собрались на совет. Никогда раньше не попадавшие с дочерьми в такое положение, все они жалели свою любимицу, горевали о незадавшейся с самого начала жизни ее, четырнадцатилетней, некоторые еле сдерживали слезы. Все сидели и молчали. Конечно же, думали об одном и том же: как найти предлог, чтобы разорвать помолвку, хотя понимали, что это невозможно при всем их желании.

Наконец Усуйхан-хотун подрагивающим от сдержанного волнения голосом вынуждена была сказать безжалостные слова, которые никак не хотела, но обязана была, как старшая, донести до всех:

– Мы ничего не можем сделать… Как говорят у нас, слово дано – голова отдана… Во-первых, понятно, что в такое сложное время нельзя отступаться от данного слова. Если хан возьмет обратно данное обещание, кто нам потом будет верить?.. Во-вторых… А во-вторых, просто тяжело…

– И что, мы должны толкнуть девушку на мучения, заранее зная об этом?! – горячилась молодая Хулан. – На что это похоже? Пусть даже ради Ила, за который взрослые мужчины, воины умирают… Но разве правильно жертвовать судьбами своих детей, тем более – ханских? Разве не для того, чтобы они имели счастливый завтрашний день, укрепляется Ил?! Давайте найдем какой-нибудь выход, чтобы не отдавать нашу Алтынай этому слабаку, который позволил жене сесть на голову себе! Давайте скажем ему прямо: мы выяснили, что ты не достоин взять в жену любимую дочь правителя правителей, так что о сватовстве будем говорить потом и совсем на другом уровне. Пусть после этого попробуют обижаться, оскорбляться! И уйгуров надо поставить на место!

– Не надо, деточки, кидаться такими резкими, опасными словами, – сказала Хотун Борте, как-то виновато оглядывая всех. – Мы женщины, мы обязаны стараться любыми способами сглаживать острые углы, которых и без нас хватает у мужчин. Потому что все это потом может вернуться к нам, нашим же детям. Добро – добром, а зло – злом… Никогда ни к чему хорошему вражда не приводила, так что нужно искать добрые слова, найти мудрое решение. Хотя я даже и предположить не могу, где и как их искать. Внуки выросли – выросли и заботы, времени на раздумья не оставляют. Так что не ждите от меня какого-то решающего всё совета. Скажу только свое мнение: нужно спасать наше дитя… И какое ни примем решение, так и быть, я берусь довести его до хана, мне-то не привыкать к его гневу…

Но как пойти против решения и слова отца, великого хана? Выжидающее молчание повисло в сурте, и хотя все они вместе растили-холили и воспитывали Алтынай как родную дочь, но ждали теперь, что скажет мать, родившая ее – Усуй. А она, дородная и невозмутимая, по лицу которой никогда нельзя было догадаться, о чем думает, и на этот раз не торопилась говорить, скорбно поджав губы и опустив глаза…

– Каждый на этот свет рождается со своим назначением, с какой-то целью, о которой он и сам не знает… – охрипшим голосом начала, наконец, Усуй-Хотун, и стало видно впервые, может, как трудно даются ей эти слова. – И почти никогда желания человека не совпадают с этим, ему назначенным. Но делать нечего, приходится нам подчиняться ей, судьбе… Мы слабы, а она сильна, да. А когда проходит время, оглядываешься и видишь, что все вроде получилось так, как должно было случиться, все вроде стало на свои места… Алтынай будет нелегко, ох как трудно будет дочке… Но, видно, ей назначено это отцом Небесным – Тэнгри, и против него воля наша бессильна, и не надо нам противиться Ему, Его повелению. Пусть едет дочка исполнять Его волю, а не нашу… А мы подумаем, как облегчить ей жизнь там, устроить, как поддержать…

Женщины подавленно молчали. И что за наказание это людям, вроде бы облеченным властью и силой, но не могущим поступить так, как хочется, как поступил бы без колебаний любой простолюдин, оберегая дитя свое… Да, многое дано им, но и столько ответственности возложено на плечи их, столькими писаными и неписаными законами связаны они, так ограждены со всех сторон жесткими рамками условностей и обычаев, что не пошевелиться порой… Так, наверное, думали они сейчас, не находя выхода, бессильные в высоком положении своем, со всем своим влиянием на дела в великом ханстве. Жестокая сила – власть, и не менее жестока она к правителям, чем к подданным…

Слова сестры для Усуйхан-Хотун были неожиданными, но в то же время и решающими, и она с невольным облегчением вздохнула, словно с ее плеч свалилась тяжелая ноша… И опять пришлось произнести ей тяжкие слова, с которыми никак не соглашалось ее сердце:

– Пусть будет так… Мы не можем поставить под сомнение слово хана, тогда бы это породило неуверенность в подданных, особенно в западной части Ила, и злорадство и сплетни средь врагов… Да, этого никак нельзя допустить. А Алтынай мы постараемся помочь – что мы, не в силах?!. Дадим ей два мэгэна! Тогда она сможет жить не в центральной ставке уйгуров, а будет кочевать по степи где хочет. Устроим так, чтобы наши охранные войска, которые там находятся в подвижном дозоре, время от времени посещали ее и представлялись ей как… как главе, правительнице уйгуров – да, именно так! Чтобы подчинялись только ей. Дадим этим уйгурам почувствовать свою силу, и это отобьет им охоту лезть к нашей дочке, впутывать в свои дрязги, хоть как-то обижать… К тому же все они зависят от торговли, без Шелкового Пути им не обойтись, а он, считай, под нашим надзором. Нет, мы заставим их считаться с Алтынай, признать ее. Я сказала!.. – И она склонила голову, сдерживая подступающие слезы, скрывая их. Нет, не смогла…

* * *

Разумеется, суть этого разговора была доведена до Алтынай в самом общем виде, наказов и советов она приняла много, так что прибыла к уйгурам без всяких сомнений, с твердым намерением обжиться, обрести вторую родину.

Как и распорядилась Усуйхан-Хотун, она не заняла заранее подготовленный для нее нарядный дворец, а предпочла устроить свой отдельный стан.

Уйгуры уже отошли от своей прежней кочевой жизни, в большинстве своем осели по орошаемым плодородным землям, богатым всяким произрастанием, и стали, подобно китайцам, выращивать злаки, овощи, заниматься безотгонным скотоводством, тем и кормились. Но основным занятием все же были различные перевозки, проводка и охрана караванов с товарами на Шелковом пути, а вскоре – и само торговое дело, увлекшее многих. И потому чего только не увидишь и не найдешь на базарах – из самых дальних порой краев. Но люди и этим не довольствуются, все мало им, без устали и с азартом гонятся за все новыми и новыми товарами, диковинками, за богатством. Не без помощи торговли здесь развита и письменность, распространена грамотность, это видно и по внешности, и по поведению людей.

И поражает странное сочетание западных и восточных обычаев и традиций, порой принимающее довольно уродливое выражение. Погоня за деньгами, богатством давно уже разделило людей на разные прослойки по их достатку, и все тут с некоторых пор стало измеряться золотом, серебром, сиянием драгоценных камней, вытесняя родовые, с кочевнических времен, установления чести и долга.

Алтынай поначалу не очень нравилось, что ей в дорогу дали многочисленные стада верблюдов и прочего скота, да еще и пеших черных войск, собранных в Китае… Ей тогда казалось, что вполне бы хватило и двух ее мэгэнов: чем могут быть полезны пешие войска, непривычные к степному быту, только лишние рты кормить даром. Но меры эти оказались предусмотрительными, очень даже продуманными.

Уже в течение трех первых лет она превратилась для Шелкового пути в основного поставщика тягловой силы и грамотных, обученных торговому и всякому прочему делу людей. А поскольку всё здесь определяет эта проторенная с незапамятных времен торговая дорога, то и большое влияние на все стороны жизни оказывает тот, кто имеет непосредственную причастность ко всем ее делам, к безопасности и удобству в первую очередь.

Если же Алтынай с самого начала вместе с Барчуком приехала бы в крепость Беш-Балык, уйгурское Пятиградие, как предполагали новые родственники, ей пришлось бы волей-неволей подчиниться сложившимся здесь искони устоям. И вместе с тем тут же она оказалась бы вовлеченной, втянутой в многочисленные местные интриги.

Но теперь, имея собственную ставку и не стесняющего ее робкого мужа, она была относительно свободна в своей жизни и передвижениях, даже позволяла себе каждое лето откочевывать к себе домой на родину.

И все-таки поднаторевшая в интригах старшая жена хана Сарджа-Хотун и в отдалении, и в короткие ее посещения Беш-Балыка не оставляла Алтынай в покое, самолюбие этой правительницы было болезненно ущемлено. Приходилось быть всегда настороже, чтобы вовремя погашать скандалы, которых жаждала ханша, не давая им разгореться, принять угрожающие для репутации Алтынай формы: не хватало только, чтобы до отца донесли о неблагополучии в отношениях с уйгурами… Пришлось учиться разгадывать все бабьи каверзы, на которые пускалась Сарджа-Хотун в своей распаленной ревности – и не к мужу, нет, кому он нужен такой, а к власти; и если бы не хорошие советники, приставленные к ней матерями, Алтынай было бы куда хуже. Со временем от таких постоянных происков начинаешь искать какой-то потайной смысл даже в самых простых вещах. Но ей до сих пор удавалось сглаживать конфликты, не доводя до скандала или открытого противостояния.

Как бы там ни было, а отношение к ней народа постепенно улучшалось – благодаря ее ровному, сдержанному характеру и той помощи, которую она старалась оказывать жителям, где бы не объявлялась ее ставка. И все монгольские войска, проходящие поблизости, обязательно сворачивали к ней, чтоб поклониться, выразить свое почтение. Сила есть сила, и хотя никто никому вроде бы не угрожает открыто, но все же источника ее все остерегаются, побаиваются. Всякий раз, когда прибывали проходящие войска, она приглашала на их встречу Барчука вместе со всем его окружением, и тот не осмеливался отказаться. Уйгуры смотрели на крепко сбитые монгольские отряды со скрытым страхом и покорностью. И несколько месяцев после этого, пока впечатление не забывалось, вели себя еще смирней и подобострастней, чем обычно.

Когда известные своим крутым нравом монгольские военачальники, подчеркнуто не обращая внимания на Барчука, подходили к Алтынай и опускались перед ней на колено, без всяких слов сразу становилось ясно, кто здесь настоящий хозяин положения и за кем эта грозная сила.

* * *

О том, что хан вместе с Сюбетеем проехали на запад преследовать мэркитов, в строжайшей тайне рассказал ей командующий очередным проходящим войском Джэбэ по пути к кара-китаям.

Кровь бросилась в лицо Алтынай. Чтобы скрыть свое смятение, она обратила лицо в сторону и безразличным тоном спросила:

– Как, Сюбетей уже настолько выздоровел, что отправился на войну? Говорили же, что его еле живого нашли среди гор трупов…

– Все это правда… Я сам лично нашел его, – Джэбэ покачал головой. – С помощью Вышних сил выкарабкался все-таки. Китайские лекари, знахари общими усилиями подняли на ноги.

– Ноги-руки целы?

– Что вы! Перерублены сухожилия левой руки, так что рука не действует, парализована. Обе ноги копьями пробиты, но, к счастью, раны затянулись, так что самостоятельно передвигается, хоть и хромает. К тому же достали мечом левую щеку и глаз…

– О Небо!.. – только и охнула Алтынай.

– А какой красивый был человек… И вот теперь – наоборот… Кто видел его прежним, сейчас испугается, пожалуй, его лица… Или не узнает.

– Ладно, что ж… лишь бы голова была цела и душа жива, – произнесла, превозмогая себя, она, склонила голову. – Есть же пословица наших предков, что шрамы украшают истинного мужчину…

– Так-то оно так, но это, наверное, больше имеет отношение к таким, как я… Да, с рождения не удавшимся лицом. Но смотреть, как изуродовали, что сделали с таким будто на погляд сделанным, прекрасно сложенным человеком, как Сюбетей, тяжело даже мне, – вздохнул Джэбэ. И только теперь и будто впервые она увидела, как на самом деле он некрасив. Раскосые узкие глаза теряются в выпирающих скулах, голова несоразмерно большая для его маленького роста, к тому ж кривые ноги… Да, только когда привыкаешь, перестаешь обращать на это внимания.

Когда Джэбэ ушел, Алтынай долго плакала от жалости к себе и Сюбетею, спрятавшись от всех. Но все же она была рада известию, что и на этот раз ему удалось вырваться из когтей смерти. А как она убивалась, когда здесь распространились слухи, что «погибли два великих тойона»… И подтверждали, что «погиб великий тойон по имени Боорчу, а Сюбетей-Батыр умирает от страшных ран»… Пусть хоть как изуродован, лишь бы жив был… Увидеть бы его скорей – хотя и хочется, и страшно!..

* * *

Алтынай скоро обратила внимание на то, что Барчук, раньше не показывавшийся по нескольку месяцев, теперь зачастил в ставку молодой жены под любым, даже и незначительным предлогом. Пока проходили тумэны Джэбэ, сам напросился выполнять разные мелкие поручения, с которыми справились бы и без него. Джэбэ доволен был: «Какой радушный правитель!..» А Алтынай было так стыдно…

Ей сразу не понравилось, что Барчук слишком уж подробно расспрашивает монгольских воинов обо всех мелких деталях воинского обихода, что на ее взгляд совсем уж не подобало делать правителю, и поначалу даже показалось подозрительным. Пусть он хоть как радушен и прост по нраву, но все же не след правителю всех уйгуров целыми днями водиться, как с равными, болтать с черными нукерами.

И поэтому велела приближенным разузнать, в чем же дело. Оказалось, Барчук взялся переделать свой худосочный сброд, который он именует армией, по точному подобию войска монголов. А зачем ему это нужно, никто не знает.

И однажды Алтынай, обдумав все эти невнятные сведения, решила вызвать своего мужа. Всегда безотказный, он и на этот раз не заставил себя ждать. Быстренько явился, ступая неслышно и вкрадчиво. За семь лет Алтынай прекрасно изучила его характер. С первых же дней она намеренно, хотя, может, и слишком жестко подавила его, и без того привыкшего подчиняться женщине, своим властным весом и характером, разговаривала повелительно.

И сегодня Барчук, как-то смутившийся, когда заданы были ему первые вопросы, показавшийся еще меньше своего небольшого роста, стоял перед ней, едва ль не виновато опустив голову.

– Ну, и с кем же это ты собрался воевать?

– С мо… С монголами.

– Что-о?! – от неожиданности даже рассмеялась она.

– Ты не поняла. Хотел сказать, что хочу с монголами отправиться в поход. Если б ты… скажем, велела им взять меня с моим тумэном. Об этом и хотел просить тебя…

– Ах, вон как… – Алтынай усмехнулась. – Как я вижу, ты за эти полгода успел подробно ознакомиться с устройством настоящих монгольских войск. Понимаю. И теперь скажи мне, как ты себе представляешь это, каким образом ты сможешь наравне с ними, такими опытными и закаленными, действовать в походе и сражении? Сможет ли тысяча твоих людей оказаться на лошадях, пока сосчитают до десяти после команды, выстроиться в ряд, пока досчитают до двадцати, и тронуться рысью с места к двадцати пяти? А ведь в сражении стоит кому-то отстать хоть на несколько шагов, сразу же прогнется, нарушится линия, сплоченность строя… Не окажется ли так, что вместо помощи вы будете лишь обузой?

– Да я понимаю это…

– А раз понимаешь, зачем просишь о невозможном? Война – это совсем другое занятие, это не ваша торговля и охрана караванов вперевалку. Даже я знаю, женщина, что за несколько лет военному делу не обучиться. А ты хочешь так вот сразу…

Алтынай в гневе слишком резко, может, отрезала и тут же пожалела об этом. Что за существо такое человек, что всегда набрасывается на слабого, покрикивает на послушного, отводит на нем свой же, чаще всего потайной, недостаток характера? Ну да, много ей пришлось за эти годы молча сносить издевок, интриг от так называемой «хозяйки», лишь бы не сорваться, не обострить отношений. Сама была готова все принять, оправдываясь перед собою тем, что «это ниже моего достоинства»… Но это перед собой – а перед другими?

– Я не говорю, что смогу равняться с монголами, – тихо, но упрямо произнес Барчук, не поднимая глаз. – Понял, что как бы ни муштровал своих людей, мы не сможем не только встать в их ряды, но даже просто угнаться за ними. Но ведь в войске и других работ много. Наверное, требуется помощь и чернорабочих, охранников, грузчиков, конюхов… Да мало ль кого. Мои люди привычны к такой работе и долгой дороге… А по пути и учиться будут.

– Разве только так… Ну, ладно, такое я одобряю. Только ты вот что… Вели своим людям подготовиться как можно лучше. Чтоб я потом не слышала всяких слов: уйгуры, мол, такие-сякие… Я жена уйгурского хана, их позор – мой позор. Так им и передай. Договорились?.. Я сказала!

– Ты сказала, я услышал. – Барчук вскинул глаза. – Мы отбираем лучших из лучших. А желающих идти много.

– И сколько человек отберешь?

– Два тумэна.

– Это слишком много. Хватит пока и одного тумэна.

– Хорошо… Ты бы поговорила с отцом…

– Поговорю.

– Ну, вот и ладно! – Бедный Барчук, довольный уже тем, что хотун согласилась, улыбнулся благодарно, будто уже встал в монгольские ряды. – А уж мы постараемся.

– Теперь вот что… Все устройство, традиции твоего войска основаны на традициях здешних и западных войск, так?

– Конечно… Ведь мы жили то с кара-китаями, то с сартелами.

– Вот в этом и есть твоя беда.

– Как это?! – изумленно посмотрел Барчук на свою жену.

– Сколько уже я твержу всем вам о Джасаке монголов, язык намозолила, а вы во внимание не принимаете. Даже сам ты в нем еще не разобрался.

– Так ведь я вроде знаю Джасак… – Барчук по-ребячьи почесал затылок. – Нет у нас никого, кому бы Джасак не нравился или кто был бы против него…

– Неужели смели бы не принять его? Нет уж, молчите, раз согласились следовать за нами… – голос хотун зазвенел металлом, и Барчук опять опустил глаза. – Я про другое говорю. О том, что вы поверхностно понимаете Джасак, наш устав монголов, не вдаваясь в суть, в его содержание. Ну, например, вот ты отправился уже с Джэлмэ, возглавив свой тумэн. Как поступят твои люди при виде пасущейся овечьей отары на землях кара-китаев?

– Как поступят? – Барчук смешался, не то что не зная, как ответить на этот простой вопрос, но, скорее, боясь неверным ответом опять рассердить хотун.

– Ну?! Говори же!

– Так… так они ж голодные будут, столько времени в дороге, без мясного, – сказал честно Барчук, хотя и знал, что дает неправильный ответ. – Смотря по обстоятельствам…

– Ну вот! Только закипят котлы над кострами, как прибудут тойоны-сурджуты, арестуют виновных и отведут вместе с пастухом, чье стадо пострадало, к Джэлмэ. А тот сразу же прикажет отсечь головы двум-трем грабителям и распорядится выдать потерпевшему столько голов отборных лошадей, сколько баранов вы съели.

– Ну да, это-то я знаю…

– Да и не только это. Ваши люди привыкли еще до конца сражения бросаться в грабеж и мародерство. А у нас это строго запрещается. Нукер не должен оставлять свое место в строю открытым ни на один миг, не отвлекаться в сторону, пусть хоть там слиток золотой с конскую голову… Без разрешения, приказа – ни шагу в сторону! Хоть это вы знаете?

– Знать-то знаю, но, по правде говоря, не совсем понимаю. Зачем и как, даже под страхом казни, можно заставить выполнять такой жестокий приказ человека, разгоряченного… да нет – обезумленного боем, видом крови? – недоумевал искренне Барчук. – Если честно признаться, это для нас непонятно и почти невозможно. Вы ведь, в конце концов, зовете воинов в поход, разжигая в них жадность к богатству, маня их богатой добычей, возможностью того же грабежа… За что и почему должен воевать, а то и умирать простой нукер, если он не имеет права ни на что… Даже добычу схватить не может без приказа?

– Так я и знала! Ты совсем не понял сути Джасака, видишь только внешнее, не главное… Ну, скажи мне тогда, зачем, ради чего ты сам так стремишься ехать в поход с нашими? Чтобы добыть, разделить богатство сартелов?

– Да нет… – Барчук в раздумье покачал головой. – Мне добыча не очень-то и нужна. Зачем куда-то ехать, воевать, зная, что нигде не найдешь более выгодного и надежного дела, чем Шелковый путь?..

– Почему же тогда так хочешь в поход?

– Знаешь, за всю свою жизнь на земле я никогда еще не чувствовал себя свободным… Я ведь все-таки немало делаю по обеспечению караванов. Постоянно гнетут эти бесконечные заботы, давят обязательства… И, сама знаешь, как наседает старшая. Но хотел бы хоть на какое-то время почувствовать себя причастным к великому делу, быть рядом с такими воителями, батырами. Надо и мир посмотреть, не сидеть же тут весь свой век, слушать россказни проезжающих… Не гонюсь за славой, но хоть будет что вспоминать на старости лет.

Алтынай сдержала готовый было сорваться с языка очередной насмешливый упрек, опомнилась, тронутая этими его словами: «А с чего ты, женщина, всю еще короткую свою жизнь, считай, не вылезавшая из сурта, читаешь ему поучения, да еще военные?.. Вся сила твоя не столько в тебе, сколько – за тобой… И если твоя судьба не сложилась как надо, то ведь и его тоже не удалась. Зачем спешишь унизить беднягу, когда он с таким желанием, воодушевлением поворачивает на добрый путь, на дорогу мужчины? Как ни презирай свысока, не люби, но все-таки он твой муж, предназначенный тебе свыше, и с ним тебе жить до конца. И унижая его, не унижаешь ли себя?..»

Смущенная этими впервые пришедшими к ней мыслями, она сама опустила перед ним глаза:

– Да-да, я попрошу отца…

«Но все-таки мы другие, совсем другие люди. Разительно отличаемся от этих западных людей по своему внутреннему миру, по характеру и сути своей – то ли потому, что познали больше лишений, или оттого, что намного проще относимся к жизненным нуждам.

Если их воодушевляет лишь возможность что-то выиграть, выручить, пожить в свое удовольствие, если все их помыслы устремлены к цели легко и быстро разбогатеть, то у нас сами причины, побуждающие к такой жизни – зависть, жадность, всякие прочие низменные страсти, – считаются не изъянами характера даже, а полным пороком, и должны по Джасаку безжалостно искореняться, очищая человека.

Наших людей можно увлечь только великими идеями и делами, великим будущим. И мы все можем выдержать ради доброго имени. Наш нукер жизни своей не пожалеет ради возвышения доброго имени своего рода, аймака, ради его будущего благополучия. Потому-то и называют нас «людьми длинной воли».

Но иметь такую длинную волю, рассчитанную на будущее, нелегко для человека. Забывая о себе, о многих своих нуждах и заботах, терпя все испытания и неудачи – биться ради этого будущего, которое непонятно когда наступит и сбудется ли вообще… И, тем не менее, все твои мечты, твои желания должны совпадать с этой идеей будущего, остальное же всё – отбрасываться прочь…

Сюбетей, которого еще недавно называли богоподобным за безупречное сложение и красоту, ради этого не пожалел себя, его превратили в пугало, урода, искромсанного вражескими мечами…»

Алтынай со стоном вздохнула, спрятала лицо в ладонях: да, не судьба…

И ради этого будущего, чтобы наладить родственные отношения и тем укрепить западные рубежи, отдали ее замуж за несуразного правителя этой чужой страны, отправили в бессрочную ссылку сюда. Сколько унижений, обид и попыток притеснения ей пришлось выдержать за эти семь лет! До сих пор старается не подать повода для скандала, пряча в глубинах души свои обиды и гнев, сглаживает все острые углы, утрясает все недоразумения – и уже переполнена этим грузом душа… Всего в двадцать один год ей пришлось сполна узнать, что значит огромная физическая усталость, непосильное душевное напряжение.

Иногда распирает грудь желание взбунтоваться, закусить удила… И поймет ли правильно, оценит ли это самое будущее нашу сегодняшнюю жертву? Кто знает… Скорей всего, к тому времени все подзабудется, потускнеют даже яркие события, потеряют очертания, огромное ныне значение свое. И не различат оттуда, не будут знать, кто и чем пожертвовал…

Один Небесный Тэнгри ведает все, видит все. Потому что судьба каждого человека предопределена еще до его рождения, заранее определены и характер его, и поступки, и смысл всего, что он делает, – и всё это начертано на каменном сэргэ, столбе судеб… А твоя земная задача и цель – выполнить свое предназначение, не сойти с пути. Как бы ни было тяжело, как бы ни противилась душа – с этим все равно ничего поделать не сможешь… Судьбу не выбирают. Судьбе, предназначению своему только подчиняются. Это высшая воля. Хотя очень и очень жаль, что распоряжаясь судьбами целых народов, никак нельзя даже в помыслах менять свою, личную судьбу…

* * *

Когда Алтынай в очередной раз собралась в родные степи, в родовые владения монголов, она оставила своих воинов дома, на постоянном стане, а в сопровождение взяла у Барчука пять его уйгурских сюнов. Это было для нее непростое решение, но ей хотелось, чтобы они собственными глазами увидели и убедились в мощи, небывалой организованности настоящих монгольских войск, и чтобы по возвращении рассказали своим об увиденном, восхищаясь, распространили слух об их силе еще дальше.

Как и любой другой народ, живущий в чрезмерном достатке, разжиревшие уйгуры тоже вели себя довольно высокомерно по отношению к другим, более бедным племенам, издевались над их недостатками и слабостями. Видно, это было всегда и будет… Они возомнили себя выше других по уровню образованности, утонченности, обходительности и, соответственно, других, непохожих на них, считали и вовсе отсталыми, а то и дикими.

Эти пять сюнов были лучшими, доверенными частями ее мужа, жили в крепости Беш-Балык и, сопровождая своего правителя, успели побывать в некоторых соседних странах. Так что уши и глаза у них были открыты широко, они еще способны были воспринимать новое.

Еще за десятки кес до ставки монголов перед ними то и дело неизвестно откуда и каждый раз неожиданно появлялись охранные части монгольских войск. Узнав после окрика-приказа остановиться, что идут уйгуры, сразу меняли отношение: свои! А услышав имя Алтынай, эти суровые, казавшиеся такими непреклонными воины радовались как дети, получившие подарок, и военачальник их спешил на поклон к молодой хотун.

Уйгуры впервые видели монголов на их родовой земле, в своем степном доме. Любое войско состоит из отдельных людей, потому неизбежны какие-то случайные перемещения и движения в строю, запаздывания или, наоборот, опережения, отставание или скучивание. Потому, наверное, что ответственность, а с ней и дисциплина в сторожевых отрядах своей земли была куда выше обычной, монгольские воины в них казались нанизанными на одну нить бусами – так удивительно слаженно, разом двигались они, выполняя команды, что уйгурские вояки только рты открывали…

* * *

Джасабыл ханской ставки, услышав о приближении Алтынай, прискакал навстречу, встретил ее с большим почетом. Только теперь она узнала от него точно обо всем, что в дороге доходило до нее в виде слухов, поскольку все о походах всегда держалось в строжайшей тайне. Да, хан лично прибыл сюда – значит, наконец-то свершатся долгожданные перемены в этих окрестностях. На этот раз с ханом приехала родная мать Алтынай Усуй-Хотун. Раньше в походы с ханом обычно ходили более выносливые и крепкие здоровьем Усуйхан-Хотун или Хулан-Хотун. А вот теперь родная мать отправилась в столь дальнюю дорогу, чтобы увидеть, наконец, свою Алтынай… От волнения и благодарности глаза Алтынай наполнились слезами.

– Вчера у нас случилось радостное для всех событие: вернулись Джучи с Сюбетеем, выполнив свою задачу почти без потерь. А теперь днем и ночью ждем вестей от Джэбэ, – торопясь, зная, как соскучилась она по новостям, рассказывал джасабыл, но осекся, увидев лицо Алтынай, понял все. – К кому первому отправишься? К хану или матери? Я распорядился поставить сурты для тебя недалеко от матери, на излучине речки.

– Я бы хотела первым увидеть брата Джучи…

– Хорошо! Ты сказала! Я услышал!

Свернув с того направления, в котором следовали, в сторону, перешли вброд каменистую речку, чья прозрачная до дна вода доходила до брюха лошадей. Перед ними открылась небольшая прекрасная долина, поросшая низким кустарником, с великолепным пастбищем. С другой стороны ее окаймляли высокие каменные скалы.

– Алтынай-Хотун, мы предполагали устроить твои сюны вот в этой местности… Как она, по-твоему? – спросил джасабыл.

– Приятное место. Лучшие пастбища нам отвели, – Алтынай оглянулась, довольная этим буйством зелени после палящего зноя открытой степи, где чувствуешь себя как на огромной горячей сковороде.

– Хан так и сказал: «Когда дочь моя прибудет, поставь ее людей здесь».

Алтынай подозвала своих сюняев, отдала короткие распоряжения. Слуг и девушек-прислужниц своих вместе с багажом отправила в предназначенный ей сурт, а сама с джасабылом отправилась к брату. И тут же оглянулась, оказывается, она впервые за многие годы ехала одна без охраны. Как это удивительно! Она у своих…

* * *

Алтынай с жадностью вглядывалась в родные лица, по которым так истосковалась. По одежде нукера, стоящего в карауле, определила, что он родом из кэрэитов, а вон тот парень-порученец, во весь опор мчащийся на пегом коне по какому-то срочному заданию, судя по заплетенным косам, из киданей. В низине с озерками пасут лошадей молодые русоволосые татары. У костров же хлопочут над котлами широколицые хоро. Под горою выстроился сюн – по два арбана в пять рядов, и перед ними какой-то сюняй почтительно разговаривает с седовласым стариком…

– Уранхаи… – сказал джасабыл, догадавшись, о чем она думает. – Молодцы-то какие! Один к одному – как стрелы из одного колчана!..

Как хорошо! Это просто удивительно, но нигде больше нет такого в мире, чтобы люди из стольких разных племен жили вот так дружно, были слиты так воедино.

Поравнявшись со светловолосыми, рослыми уранхаями, хотун натянула поводья. Сидела и молча смотрела на них. Во многих арбанах не хватало по два-три человека. Их места всегда пустуют. Несведущему это может показаться странным: почему, в самом деле, не заполнили эти места другими нукерами, не сдвинули ряды?

Для монголов место каждого человека в строю имеет особое значение, поэтому никто другой не должен занимать его, пока тот на задании или даже ранен. Потому что от того, на каком месте в строю ты стоишь, зависит подчас твоя судьба в бою, а шире – твое назначение вообще и связь с невидимыми силами. Только когда нукер погибает, на его место ставят другого, предварительно проведя особый обряд очищения и оберега.

Подумав об этом, хотун сжала губы. В жизни бывает и так, что пустеет место дорогого для тебя человека… И тебе никогда не достанется то, к чему ты так стремишься, о чем так мечтаешь, чего так хочется. Предназначение твое, увы, не совпадает с твоими желаниями. Будь ты даже могущественной среди людей Хотун-Хан, все равно вынуждена безропотно подчиниться своей судьбе, как самая последняя прислужница твоя… И Алтынай несколько раз глубоко вдохнула влажный и прохладный воздух долины, чтобы унять волнение, поднявшееся из глубины души к горлу…

Джучи, услышав, что к нему едет любимая сестра, которую он не видел семь лет, вышел навстречу. Такая худенькая, хрупкая, когда расставалась с родным домом, она теперь возмужала, созрела телом.

Алтынай соскочила с коня, припала к широкой груди старшего брата, совсем неожиданно для себя горько разрыдалась.

– Ну, что ты, маленькая!.. Зачем же слезы лить, когда такая радость… Когда встретились – живые, здоровые! – изменившимся голосом сказал Джучи, сам тоже еле сдерживаясь от слез, поглаживая дрожащие плечи Алтынай. И вспомнились слова бабушки: «Вы, мужчины, хоть и ходит рядом с вами смерть, все же находитесь всегда средь своих. А бедные наши девочки вынуждены отправляться к другим народам, к чужим, иногда враждебным людям, и постоянно жить под неусыпным наблюдением ненавидящих и завистливых глаз, опутанные сплетнями и оговорами, и закончат жизнь свою тоже на чужбине ради умножения нашей славы…. Так что запомните мои слова, нежьте-хольте своих девочек, сестренок и дочерей, пока они с вами, берегите их, как драгоценные камни»… – Ну, поплачь немного… со мной можно. Отведи душу… Детка моя, как ты измучилась средь этих… Только, прошу, не показывай свои слезы матери с отцом. Старики и так маются, что ты страдаешь там… Хорошо? Они и без того испереживались за тебя, каются все время, что не разведали толком сразу…

– Хо… хорошо…

Алтынай пыталась унять слезы, но пока не получалось, слезы буквально душили ее, плечи так и тряслись. Все, что она держала в себе эти долгие семь лет, словно разом прорвалось, излилось освобождающими слезами… Наконец, немного успокоилась, тщательно вытерла слезы.

– Маленькая моя, возьми себя в руки, держись, терпи. Самое трудное, надеемся, позади.

– А я и держусь, куда мне деваться? – грустно ответила брату Алтынай. – Что касается терпения, то я даже прослыла там Каменной Хотун… Даже жалуются друг другу, что невозможно из меня слезы выбить. Что по мне нельзя определить, радуюсь ли хорошему или огорчаюсь из-за худого… Только, кажется, вся моя выдержка кончилась сейчас, слезами вытекла…

– Ничего, ты достойно пережила первые, самые тяжелые времена, и мы гордимся тобой. Теперь же мы все возвращаемся сюда. Отец намеревается назначить меня здесь главным. Так что сможем поддерживать друг друга.

– О, как это было бы хорошо! Оказывается, нет ничего хуже, чем отрываться от своих, жить сиротой в чужой стороне, хотя вроде бы и имеешь такую могущественную родню. Но от некоторых бед и войском не защитишься…

– Родная моя, еще раз вижу, сколько пришлось тебе пережить всего!.. – воскликнул Джучи, и на его обычно мягком, приветливом лице появилось жесткое выражение. – Пока наши руки были связаны там, в Китае, в твоей стороне благодаря тебе все было благополучно. Но теперь такая нужда миновала, и мы резко изменим свое отношение ко всяким подлостям и козням против нас. Прекращаем разные уговоры и увещевания, поблажки и начинаем истреблять, выдергивать с корнем все, мешающее нам… Кто особенно издевался над тобой там? Назови мне их имена!

– А это еще зачем?! – Алтынай от неожиданности вздернулась вся, насторожилась.

– Сказал же, что вся западная сторона завоеваний наших теперь в моей власти. Вот и спрашиваю, чтобы кое с кем из твоих врагов посчитаться… Самыми крутыми мерами, да!

– А если мои соперники являются верхушкой народа? Как быть, что тогда сделаешь?

– Маленьким народом кто угодно сможет руководить… Да ты же сама и будешь! Мы их многое множество покорили, и нигде ханский ковер не пустует…

– Как ты можешь называть маленьким народ, почти в двадцать раз многочисленнее нашего?

– Если б величие народа определялось его численностью, мы с тобой не пришли бы сюда и не мучились бы так, а ютились бы где-то в горах, подальше от сильных и хищных, и были бы, может, счастливы даже, свободные от тревог внешней жизни… – Джучи снисходительно улыбнулся, понюхал лоб сестры. – Нет, большой народ или маленький – это определяется его духом! Маленький народ, хоть его миллионы, суетлив и гневлив, жаден и нетерпелив в делах, не думая об их последствиях, а большой народ всегда великодушен, щедр, уверен в себе, потому думает о многом, о будущем… Ну, например, возьми мэркитов, туматов. Если бы они подумали о будущем, разве стали бы так опрометчиво поступать, так ожесточенно сопротивляться, что почти поголовно все были истреблены? Нет, конечно. Так что и твоих уйгуров нужно вовремя проучить, чтобы научились думать…

– Нет-нет! Я сама справлюсь со своими уйгурами. – Слезы Алтынай мгновенно высохли, и она сказала это иным голосом, твердо и упрямо, едва ль не с вызовом. – У меня сейчас с ними… Ну, благополучно, можно сказать. И, в конце концов, это мой народ… Мой! Я никому не позволю!..

– Если так, то хорошо. Мы не намерены вмешиваться, пока сама не попросишь, – сказал Джучи уже совершенно другим, смягчившимся голосом, словно извиняясь перед сестрой. – А я, маленькая, тебя всегда поддержу… Только еще раз прошу: не показывай свои слезы отцу и матери. Во-первых, не очень хорошо озабочивать старых людей, у которых и так забот с излишком. А во-вторых, если отец разгневается на уйгуров, он может не согласиться с тобой так легко, как я… Ты поняла?

– Поняла, – сказала Алтынай, улыбнувшись. – Поняла, наконец, твердо то, о чем чуть не забыла тут.

– И что именно?

– От кого я родом…

– Да, действительно! – рассмеялся Джучи. – Ведь мы, монголы, произошли от Серого Волка и Божьего Оленя, и это глубоко сидит у нас крови, в нашем нраве. На мирном дружеском тюсюлгэ мы мягки и кротки, как олени, а когда наступают решающие, злые времена, то можем и хищные клыки показать!..

* * *

Сопровождаемая Джучи, она дошла до ханского сурта, где ее ждали отец и мать. С удивлением и волнением, с жалостью увидела сразу, что они заметно-таки постарели, стали как будто меньше. Но на этот раз сдержала слезы. Мать, издавна прославившаяся тем, что никогда и никому не показывала своих истинных чувств и настроения, теперь заплакала, когда дочь обняла ее. Отец тоже подозрительно долго откашливался, вглядывался в верхнее отверстие сурта.

– У меня все хорошо, родные мои!.. – сказала Алтынай твердым, уверенным голосом, улыбнулась им. – Хвала Тэнгри Небесному, в моих краях ни один из народов, примкнувших к нам, не отвернулся, не перекинулся к врагу. И основным залогом этого стали сестры мои, ваши дочери, уехавшие отсюда к ним. И хотя кажется издалека все благополучным, там, на месте, всякое происходит, бывают и сложные обстоятельства… Сложнее всех, вы хорошо знаете, пришлось старшей сестре Алахай-Бигэ, когда онгуты убили собственного правителя… Потом сговорились алмалыки, пригласили Кучулука и выдали ему своего вождя, отправившегося на охоту. Горячие были деньки, но все решилось благополучно. Харалыки несколько раз покушались на своего хана Арслана, но удалось вовремя предотвратить злодеяния, благодаря осторожности и неусыпному наблюдению…

– С вышней помощью Тэнгри и благодаря твоему терпению, дочь, неустанным ежедневным заботам и зоркости твоей… – сказал хан.

– Рада очень, что вы обратили свое благосклонное внимание, свой взор на мои заботы и труды, преходящие, как быстрое течение воды… В эти бесконечно долгие годы, когда я блуждала порой одна в потемках, сияние вашей славы освещало мне путь, и я всегда чувствовала себя под вашей надежной защитой. И потому мне не страшны были неприятели, если встречались иногда, и легче было привести всё к нынешнему благополучию.

– Детка моя, хоть ты и не жалуешься сама, но все же окольными путями мы узнавали, какие тебе пришлось выдержать испытания, что пережить… – с облегчением, с большим удовлетворением произнес хан. – Теперь время изменилось. И не нужно больше сносить покорно все нападки, терпеть коварность, ублажать недостаточно верных. Мы можем отныне всем воздать по справедливости, вплоть до самых суровых наказаний.

– Нет-нет, великий мой отец… У меня нет такого, чтобы потребовалось какое-то особое наказание. Да и раньше, если не считать всяких мелких дрязг, все-таки жили у нас мирно, во взаимном понимании, с уступками друг другу.

Хан и радовался, и поражался уверенному, не по годам серьезному и обдуманному ответу дочери. Хотел что-то спросить, но воздержался.

– Хорошо… Меня такие слова твои только радуют. У тебя, наверное, есть какие-нибудь просьбы?

– Есть. У меня две просьбы, великий хан…

– Всего две? – усмехнувшись ласково, сказал хан. – Всего-то?!. Почему так мало за целых семь лет?.. Ну что ж, скажи, о чем просит Хотун Великой страны. А мы послушаем.

– Я приехала с пятью сюнами уйгурских нукеров в качестве сопровождения, а свои два мэгэна оставила в стане…

– Так-так…

– Мои нукеры, постоянно привязанные к одним и тем же местам, к охранной службе, отвыкли уже от настоящих боевых походов, дорог. И потому, чтобы оживить их, закалить, натаскать, прошу взять их с собой в поход, включить в свои ряды… Может, хоть какая-то польза от них будет. И еще… Муж мой Барчук за последние два-три года подготовил два тумэна – с мечтой тоже отправиться вместе с вами, даже сон и покой потерял…

– Девочка моя! Да какая же это просьба – наоборот, подарок, помощь… – Хан улыбнулся. – Видишь, мать, она умудряется даже просьбами своими помогать нам!.. Но мы, если удастся мирно договориться с султаном Мухамметом, точно определиться с границей между нашими землями, прекратили бы пока свои походы. Но с удовольствием использовали бы твоих уйгуров для присмотра за новыми огромными владениями и охраны дальних участков Шелкового пути.

– А что будете делать с моими мэгэнами?

– С этими? Знаешь, войска, стоящие на охране, тоже не должны терять своей боеспособности, время от времени их нужно подтачивать, как ножи и мечи. Так что твои мэгэны мы отдадим Сюбетею… Конечно, людям, отвыкшим от походов, будет тяжело первое время, но они же – монголы. Не сразу, но все же зазвенят со временем, как хорошие сабли, когда Сюбетей заставит их, разжиревших на уйгурских раздольях, побегать, выжмет из них семь потов… Уж он-то это умеет.

– Хорошо… – И опять при имени Сюбетея и потеплело в груди, и горечью подступило к горлу. – Я за них спокойна теперь.

– А ты в эти дни подробно разберись со всеми заботами о которых твоя сестра нам постеснялась здесь поведать. Потом еще раз посоветуемся, какую помощь и как ей оказать, – сказал хан, обращаясь к Джучи. – Да, так нам же нужно еще встретиться с зятем. Он здесь?

– Нет. Остался там.

– Значит, нужно пригласить. Все-таки глава целой страны… – Джучи вопросительно посмотрел на сестру.

– Да нет… Он сам захотел остаться. В это время лучше, чтоб он находился на месте, – тихо, но строго сказала Алтынай. – Это первое. А другое – не надо его слишком возносить, уделять много внимания, а то еще зазнается. Пусть пока пройдет науку в наших войсках, это ему полезно будет. А что касается вопросов войны, торговли, походов, имеющих отношение к уйгурам, то я, думаю, и сама с этим управлюсь.

– Это хорошо, – понравилась хану уверенность дочери. – Что ж, смотри сама…

Молчавшая до сих пор Усуй-Хотун была поражена речами дочери. Всегда такая выдержанная, невозмутимая, хладнокровная, умеющая держать в узде свои чувства, она на этот раз была так взволнована и растрогана, что опять набежали слезы. И чем измерить страдания матери, отправляющей в такую даль единственное свое дитя, золотого своего птенчика в четырнадцать всего лет? И как выросла, как вызрела та самая девочка за эти годы! Стала настоящей Хотун-Хан, отстаивающей интересы своей страны, своего народа, умеющей принимать твердые решения и отдавать беспрекословные приказы…

И все бы хорошо, если не помнить, в результате каких страданий и сомнений, проб и ошибок достигла она всего этого…

– Ну, вот и ладно. Давно я, доченька, не получал такого удовольствия, давно так не радовался, – сказал хан и прикоснулся носом ко лбу дочери, вдыхая родной запах. И посмотрел на свою хотун. – Сейчас мы уходим. Все твои задачи и просьбы будет решать брат. А если уж он не справится, то пожалуйся мне. Хотя, кажется, от тебя этого вряд ли дождешься…

Глава девятнадцатая

Раздумья о главном

«Если они дружны, разъедини» – таково одиннадцатое правило Сунь-цзы. Это значит: постарайся посеять раздоры в лагере противника, оторвать от него союзников, перессорить его военачальников и т. п.

«Нападай на него, когда он не готов» – гласит двенадцатое правило Сунь-цзы. В VI главе своего трактата он также говорит об этом, но вкладывает в свои слова там другой смысл. Здесь он имеет в виду материальную неподготовленность противника, там – его моральную неподготовленность.

Последнее правило Сунь-цзы гласит: «Выступай, когда он не ожидает».

Таковы тринадцать приемов «обмана» или военной хитрости, рекомендуемых Сунь-цзы. Нетрудно увидеть, что, устанавливая эти приемы, автор стремился охватить все стороны борьбы с противником. С этой точки зрения его приемы распадаются на пять различных групп».

Сунь-цзы, «Трактат о военном искусстве» (V в. до н. э.). Из книги Н.И. Конрада «Избранные труды» (XX в.)

Войска неспешно передвигались на запад, перемежая быстрые, приближенные к боевым трехдневные переходы, полезные для выучки, двух-трехдневными, а смотря по обилию пастбищ – и недельными отдыхами в пути.

А хан с небольшим охранным корпусом за десять дней далеко опередил их, останавливаясь только на короткие привалы, стремительно преодолев почти сто кес. В последний десятый день, когда уже наступили сумерки, они увидели впереди мерцающие огни костров там, куда стремились все время перехода.

Хотя по всему намеченному пути следования высланными вперед под командованием опытных сурджутов передовыми отрядами загодя готовились места стоянок, заранее было определено, где должны остановиться на ночлег, где перекусить и попить чай, все равно дорога была очень утомительной.

Как только турхаты, поджидавшие его, подбежали и приняли поводья, хан соскочил с коня и чуть не упал. От долгого сиденья в седле все тело окоченело, еле удержался на ногах; а потому прошелся стороной, с наслаждением потягиваясь, разминая ступни и колени. И с интересом оглядывался вокруг: в самом конце пути он порядком вздремнул в седле.

Оказывается, ехали по гребню постепенно возвышающейся гряды. Впереди совсем близко рвались в небо сплошь голые каменные скалы, загораживая все западную сторону окрестности, смотрели, нависая сверху, будто спрашивая: «А это еще кто такие?..»

А по правую и левую сторону гребня расстилались, насколько хватает глаз, просторы степи, горизонты которой уже терялись в вечерних сумерках.

– Пригожие места, не так ли? – уронил слово старик Соргон-Сура, встретивший его и ковылявший сзади.

– Не только красивое, но даже какое-то исключительно значительное и великое, кажется, место, – хан огляделся вокруг. – Нужно остановиться здесь подольше, принести жертву. Покормить духов этого края, где смыкаются небо с землей, помолиться Вышнему Тэнгри.

– А вот это хорошо! – воскликнул Соргон-Сура. – Мы тоже так подумали, потому и отправились заранее сюда, чтобы я кумыс завел. А ты словно предвидел все это…

– И сколько кумысу заквасил?

– В трех сосудах… хватит?

– Хорошо, хватит… В окрестностях люди как, плотно живут?

– Раньше было, говорят, много народу, а теперь большинство откочевало. Нет, остались немногие.

– При приношении жертвы пригласите всех ближайших жителей, угостите хорошо и не забудьте одарить.

– Мы всех, кого увидели, заранее предупредили, пригласили. Посмотрим, сколькие из них придут, но я что-то сильно сомневаюсь…

– Почему же?

– Потому что здешнее население смертельно боится военных людей… Все равно как китайцы, да. И уж наверняка, завидев нас, все бросились убегать, прятаться, откочевывать. Да их можно понять. За многие века в умах людей накрепко поселилась уверенность, что каждый, у кого в руках меч, начинает грабить все, что захочет, убивать, насиловать… Так что нелегко будет убедить их, что в наших рядах жесткий порядок, и этим суметь их расположить, повернуть к себе.

– Вот именно потому мы и не должны промчаться мимо с задранными носами, а объяснить, что наши обычаи и традиции, а главное – ясак, совершенно другие, чем у прежних, – озабоченно сказал хан. – И ясак малый, посильный, и защита от всяких шаек разбойничьих. Только тогда люди поймут, что мысли и стремления у нас иные, что мы не намерены обижать простых тружеников.

– Так ведь они, считай, лицом к лицу с нами не встречаются, а бегут, едва заслышав весть о нашем приближении, скрываются…

– Но не все же. Вот через приглашенных и передавайте…

* * *

Очень скоро и эти нависающие сверху горы, и просторы безграничных степей потонули в кромешной ночной тьме.

И чем гуще становилась темнота, тем ярче разгорались звезды в вышине. А внизу нигде ни единого огонька не мелькнет. Будто нет на этой земле ни единой человеческой души, а одна природа царит. На самом же деле, в этих окрестностях уже более десяти дней укрываются несколько монгольских мэгэнов, но никаких признаков их присутствия не видно. Значит, они очень умело рассредоточились по оврагам, зарослям и прочим укромным местам округи, незаметным для посторонних глаз. Тойоны ранее прибывших войск попросили разрешения прийти в этот же вечер к нему на встречу, но хан не принял их, решил передохнуть.

Эта цепь великих степей, берущая начало далеко на востоке, постепенно сужалась здесь, где сходятся предгорья Южного и Северного Алтая. И, видно, именно здесь для монголов настало время завершения прежней жизни Степи и начала новых отношений с новыми соседями, начала иных свершений – и время, и место переходные, достаточно суровые.

Так что нужно и не поспешить, чтобы не получилось из задумок нечто полусырое, недолговечное, но и не промедлить, упуская удобное время, а постараться распорядиться всеми условиями как можно вернее и дальновиднее. А для этого нужно перебрать столько возможностей и вариантов, мнений и дум соратников выслушать, столько развязать затянувшихся узлов…

Как все-таки невообразимо расширились-раскинулись земли его Ила. Беда, если не совладаешь с их управлением. И надо быть постоянно в курсе всех событий на этом огромном пространстве, уметь заранее предвидеть, где и что может загореться в твоем царстве, иметь худые последствия, и вовремя принять упреждающие меры.

А забот, всяких неотложных дел и задач множество: только решишь одну, как тут же вырастают на том месте две других, подчас еще более сложных. Все эти последние годы, пока он соперничал с Алтан-Ханом, одни только туматы на севере три раза поднимались против него, но все их выступления были вовремя подавлены; и теперь доходят слухи, что в четвертый раз собираются неугомонные. В свое время мирно присоединившиеся киргизы более десяти лет жили тихо-мирно, но вот ропот и среди них начинается. Эти искры будущего пламени тоже нужно вовремя погасить, не дать им разгореться. А все ведь зиждется на неком недовольстве, которое имеют свои корни, причины. И надо их не бездумно отсекать, а выявить, понять и устранить миром и советом.

И на юге тангуты, едва залечив старые раны, опять взволновались – может, потому, что держат в руках Шелковый путь, по которому в обе стороны течет бесконечным потоком всё богатство мира, и очень быстро богатеют. А ведь издревле известно, что достаток, богатство в корне порой меняют самооценку и мироощущение не только отдельного человека, но и целых стран. Народ, с которым ты только вчера говорил наравне и бил в знак соглашения по рукам, сегодня, заполучив легкую добычу и слишком быстро разбогатев, сразу же начинает смотреть на тебя уже свысока. И вчерашний добрососедский договор уже кажется ему устаревшим, в чем-то ущемляющим его свободу, начинает мешать и становится уже не мостком дружбы, а причиной новой ссоры…

Опасность с запада угрожает уже давно, но он, хан, слишком задержался на востоке, только теперь сумел прибыть сюда и тем самым упустил время. Молодой и, говорят, весьма энергичный Кучулук, собрав своих разбежавшихся найманов, сумел жениться на дочери престарелого гур хана и стал, считай, главой могущественных кара-китаев; и сейчас срочно ищет союзников против «монгольских дикарей»… А за его землями лежат владения властелина Хорезма султана Мухаммета, который тоже в тех краях не знает себе равных.

Но в первую очередь нужно надавить на мэркитов. Правители этого упрямого и своенравного народа могут замутить и поднять на бунт даже таких прямых, бесхитростных людей, как киргизы. И если не предупредить, не задавить в зародыше их намерение объединиться с кара-китаями, то еще неизвестно, чем это обернется. Прибегая к защите кара-китаев, мэркиты поворачивают их против нас. До недавнего времени было известно, что Кучулук думал только о надежной обороне от нас; но кто знает теперь, на что соблазнили его строптивые мэркиты? Таким образом, один из самых воинственных народов в этих краях, который мог бы примкнуть к нам, теперь объединяется с нашими врагами…

Вот так и получается, что вообще неизвестно, настанет ли когда-нибудь мирная жизнь без войн и раздоров. Только управишься с одним очагом раздора, как тут же возникают, будто дожидаясь своей очереди, другие…

Перед отъездом сюда в его ближайшем окружении, собравшемся на Курултай, разгорелся большой спор. Когда уже было принято решение о походе на запад, Джэлмэ и Мухулай, с ними Игидэй, начали такой разговор:

– Все имеет свою меру и свое время. Так что не пора ли и нам определиться со своими границами, точно сказать: вот тут, в таких-то пределах, наша земля, а дальше – чужая, которая нам не нужна, не стоит нашей крови…

– И вправду, Джэлмэ дело говорит, – поддержал его Мухулай. – Разве можно бесконечно идти куда-то вперед… Куда? И без того с Восточного моря дошли на западе аж до Сара и Хара Алтаев, до южного и северного. И сейчас уже всё чаще бывают моменты, когда мы не знаем как следует, не слышим, что происходит на других концах Ила. Стало очевидным уже, что далее расширяться, распылять силы попросту опасно. Так что пора бы остановиться и как следует подумать…

Но молодые тойоны буквально взбунтовались против предложения Джэлмэ и Мухулая:

– А чего нам бояться?! До сих пор еще не было такого, чтобы мы где-то оставляли войска, держали народы силой. Все так и продолжают жить под началом своих исконных родовых глав, дают нам своих воинов, часть добычи получают. Значит, они стали не порабощенными, а союзниками. Так что силы никак не распыляются, а наоборот – прибавляются!

– А туматы? А те же тангуты?..

– Ну, это временное, это вполне поправимо…

– А не рановато ли будет останавливаться, успокаиваться? – неожиданно поддержал молодых старик Соргон-Сура. – Если после такого взрыва, взбаламутившего полмира, возьмем да осядем, не возникнут ли опять наши же внутренние распри? Говорите, что слишком широки стали владения, что человеческий глаз ненасытен… Но вот увидите, стоит на год-другой дать спокойствия, распустить воинов по домам, как тут же начнутся сотни раздоров уже между собой – из-за пастбищ, воды, кочевий… Что, уже забыли про это?

– Помним, хорошо помним… Никто и не собирается завтра же распускать войска. Мы только опасаемся дальнейшего, во многом бессмысленного расширения, предлагаем до поры до времени остановиться, – убежденно сказал Мухулай. – И навести должный порядок в уже имеющихся землях, разве там мало дел?

– Войну прекращать нельзя! – распалялся все больше старик. – Подумайте сами: если прекратим воевать, чем будут жить, кормиться около десяти тумэнов войск, еще больше лошадей? Сразу же возникнет столько хлопот, задач неразрешимых… И все равно будете вынуждены не меньше половины распустить. А заново, в случае нужды, собрать будет куда сложней, да к тому ж и расхолодятся воины.

– И что ж тогда делать? – не уступал Джэлмэ. – Так и будем воевать бесконечно, хватать и хватать ненужное нам, молодую кровь из народа выпускать? Рабами войны стать?

– Не говорю – бесконечно… Надо всё это обдумать потом, со всех сторон. Но раз уж решили сейчас, собрались в поход, то нельзя слишком медлить. Сила не должна простаивать, ей надо двигаться, бить стремительно и в самую середину цели…

– Так ведь мы говорим о будущем нашем, а не об этом походе, – сказал Мухулай, улыбнувшись миролюбиво. – О том, что во всем должен быть смысл. Кормить всю жизнь огромное войско – это что, весь наш смысл? А я хочу сказать про Китай…

– Ну?

– После долгих раздумий я пришел к выводу, что мы неправильно поступили, уйдя оттуда, не оставив ни одного мэгэна. После почти десятилетней войны посчитали отчего-то, что окончательно обуздали Алтан-Хана…

– Но почему? – не удержался от вопроса хан, вопреки своей привычке никогда не вмешиваться в такие споры, а только слушать со стороны, ничем не выдавая пока своего мнения.

– Алтан-Хан до поры до времени – ну, пусть год еще – будет сидеть тихо, затаившись, но потом все равно потихоньку станет убирать наших доверенных людей, ставших на нашу сторону… Уже начал убирать, по слухам. И мы не можем их поддержать, спасти, даль огромная есть даль. Как отсюда ни следи, все равно узнаем только тогда, когда все уже случится…

– Правильная опаска. Мне жалко ханьцев, людей, которые, поверив нам, помогали как могли, не жалея жизней порой, – сокрушенно покивал Джэлмэ. – А теперь они в его руках…

– И мне очень жалко этот народ хани, чем-то схожий с нами, – продолжал Мухулай. – Такой прямодушный, здоровый, работящий и добрый народ – и так долго мучился под гнетом сперва киданей, а затем и джирдженов. К тому же, своей поддержкой они нам намного облегчили тяготы войны. А мы, которым они поверили как своим освободителям, едва сокрушили нашего общего врага, как тут же умчались вдаль… На что это похоже? Кто теперь после этого будет помогать нам впредь, жертвуя своими родными и близкими даже? Конечно же, никто. Мы поступили крайне плохо. Это все равно, что предать поверивших тебе людей…

– А для нас должна быть очень дорога поддержка такого большого народа, как хани, сделавшего свою страну поистине великой, – добавил Джэлмэ. – Что теперь ни говори, а пренебрежение этим показывает, увы, нашу ограниченность и недалекость…

Хан был поражен такими нежданными речами своих великих тойонов, самых близких ему и имеющих право и возможность всегда отстаивать свою точку зрения при принятии любого решения… Хотелось крикнуть: «А где ж вы были раньше, почему сразу не сказали об этом мне, почему не посоветовались?!» – но все-таки он сдержал гнев, верный своей привычке выслушивать все до конца. И сидел, опустив взгляд, подавляя закипающие раздражение и злость.

Соргон-Сура словно подслушал мысли хана:

– А что ж вы не сказали этого раньше? Что, опомнились только теперь, когда позади уже сотни кес? А ведь один из вас возглавляет объединенные войска, а второй – джасабыл сугуланов внешних стран… На взгляд такого начальника, как я, который выстраивает в ряд и командует лишь сосудами с кумысом, оба вы в недосягаемо высоких чинах. И сидели до сих пор молчком, когда надо было говорить, убеждать всех… А вот теперь, значит, решили похорохориться?!

– Когда начали выводить войска из Китая, нас обоих на месте не было, – вполне спокойно сказал Мухулай. – Я болел, сами знаете, находился на лечении. А Джэлмэ, вот уже год почти, здесь, на западе. Конечно, можно было еще воспротивиться, пока горячо, но следует ли оспаривать только что принятое решение? Кроме того, ошибочность вывода оттуда всех войск стала очевидной только теперь, перед новой войной, когда мы все дальше уходим на запад…

– Ну конечно, всегда выгодней хорохориться задним числом, заодно и спроса избежать!..

Сейчас он вспоминает этот разговор едва ль не с улыбкой. Да, порой повседневные заботы слишком уж вовлекают в свою череду, затмевают ум, затуманивают взор. Не находится времени не только для того, чтобы обдумать ход дел и событий вперед, но упускаешь из виду и то, что требует немедленного и сравнительно нетрудного исправления, – и оно через какое-то время приобретает вдруг такие размеры, что требует уже огромных усилий и воли, чтобы положение выправить. Нет, все должно быть сделано вовремя. А тогда разговор завершился решением направить в Китай войско.

А ведь до сих пор они никогда, считай, и нигде не оставляли за собой хоть сколько-нибудь крупные силы. И не только в спокойствии за тыл, но еще и потому, что задача прокормить, устроить столько людей, найти пастбища ложится нелегким бременем на местные народы, и без того обессилевшие, обнищавшие в войне. А это, конечно, никому не понравится, вот и начинают роптать, сопротивляться, объединяться против тебя. Если же уходишь, то они остаются со своей вековечной внутренней возней и соперничеством, вместо объединения все силы уходят на внутренние раздоры.

Это первое. А второе подметил Мухулай: стоит тебе уйти, как начинается преследование твоих сторонников, борьба против посаженных тобою во власть… А ведь дороже всех богатств люди, которые поверили тебе, приняли твое, поддержали. Предать их – все равно что совершить тяжкий грех, и хорошо, что они вовремя исправили это. Особенно теперь, когда они повернули во враждебную западную сторону, важно иметь за спиной надежный и спокойный тыл.

И самыми подходящими для этого людьми оказались именно Мухулай с Джэлмэ. Тревожит только, что в последнее время они частенько болеют, заметно слабеют. Так что и для них лучше ехать туда, где как нигде, пожалуй, сильно лечебное дело.

А два этих старых волка сумеют направить в нужное русло соперничество тамошних верхушек – к спокойствию самого народа. Но все же, может, Джэлмэ пока оставить? Он нужнее здесь.

* * *

Хан по обыкновению проснулся рано, лежал, разглядывая видневшиеся в широком дымоходе звезды, потом оделся и вышел наружу. До рассвета было еще далеко, звезды мерцали необыкновенно ярко.

Хан вздрогнул – показалось вдруг, почудилось, будто кто-то окликнул его из темноты… И совсем так, как в детстве его звали: «Тэмучин…» Но это услышал он не ушами, нет, а каким-то внутренним слухом, чутьем ли…

И сегодня ночью то ли во сне, то ли в полудреме он уже слышал несколько разных голосов, с печалью зовущих его по имени. Словно искали его, заплутавшего среди неведомых дорог степи, безнадежно заблудившегося, – то одинокими взываниями, а иногда и слабым хором, откуда-то издалека: «Тэмучи-ин… Тэ-э-эму-чи-и-ин!»…

Среди хора этого он вроде бы различал то густой голос Боорчу, то звонкий и ясный, песенный тенор Джамухи, а следом совсем негромкий, ласковый и зовущий голос матери… С самого детства с ним такое случалось несколько раз, и теперь он понимает, что это происходит всегда в особые моменты его жизни. И не потому ль услышал он опять зовы родных голосов, что сейчас перед ним отсюда, где сходятся Сара и Хара Алтаи, открывается дорога в западные великие страны?..

Сомнения, неуверенность мысли, тянущие назад, на родину, сейчас в нем намного кажутся сильнее стремления вперед, но он ничего со сложившимися обстоятельствами поделать уже не может. Приходится, во всем сомневаясь, осторожно двигаться только вперед. К тому принуждают, толкают его причины, возникающие независимо от него.

Если сейчас, пока всё это еще только заваривается, не подавить выступление мэркитов, а затем не устранить опасность со стороны кара-китаев, то потом, когда угроза вырастет и, как эта скала, нависнет над тобой, придется разбираться с ней со всем напряжением сил, с риском не одолеть её. Только упусти, прогляди, как эти мэркиты, которые замутили даже таких спокойных и крепких киргизов, сколотят сильный и обширный союз здешних народов, и возглавит его молодой и дерзкий Кучулук, воин не из последних… Это одно. А если посмотреть с другой стороны, то и мнение Джэлмэ с Мухулаем тоже вполне обоснованно. Всё должно иметь свою меру, свои границы. Есть реальная опасность, что дальнейшее расширение государства может иметь самые нехорошие последствия: кое-что он слышал о судьбе огромных империй дальнего запада, распадавшихся при всяких новых переменах как подталые льдины при весеннем ледоходе…

Да, всё надо делать вовремя, на все угрозы отвечать незамедлительно. А если теперь даже ям, проходящий за день десять кес без задержек, прибывает с востока на западную границу через целый месяц, то как это сделать? В случае худшего развития событий за это время может произойти все что угодно…

А в его возрасте осторожность давно уже берет верх над азартом стремления вперед. Да, в сущности, и всегда было так. Сам он никогда не стремился к завоеванию всё новых и новых стран, это лишь прибавляло ему забот, бессонных ночей, изнурительных походов. Всё это ему навязывали, диктовали самая настоятельная необходимость, нужда. А его давние мечты о спокойной и свободной жизни своего народа на родной земле, его желание быть хозяином самому себе, вдоволь и неспешно нажиться-надышаться в кругу близких людей, в мирных заботах и трудах, наглядеться неброских красот матери-Степи в разные времена года, с достоинством пройти отпущенный ему жизненный путь – всё это так и не сбылось… Сколько уже лет не сходит с седла, мимо каких великих и прекрасных стран промчался он, воинственный бродяга, не успев даже разглядеть их, узнать. Самое что ни на есть степное перекати-поле: ветер дует, несет, нужда толкает, вот и катишься вперед…

– Найти бы какой-то способ остановиться… – думает он, в то же время понимая, что такой возможности пока не предвидится. Ну, можно еще как-то обмануть себя, прожить спокойно несколько лет, укрывшись вот за этими каменными горами… Несколько лет, больше не дадут. А потом из-за этих гор нахлынет враг, успевший тем временем объединиться с другими твоими врагами и набраться сил, и превратит все твои надежды в пепел и пыль… И тогда разросшийся чрезмерно Ил окажется попросту неуправляемым, неспособным вовремя собрать в единый кулак всю свою военную мощь. Многие племена тут же перекинутся на сторону более сильного врага, из простого чувства самосохранения с ними побегут другие, и этому уже невозможно будут противостоять, как лавине камней, сорвавшейся с горной вершины…

И надо сейчас, пока еще корни этого союза не укрепились, не ушли далеко в землю, решительно выкорчевать его. А управившись с мэркитами, преследуя найманов, придется столкнуться и с кара-китаями. А где-то там, за ними, стоит хорезмский султан Мухаммет, единовластно царящий на западе…

Если б удалось найти с ним общий язык, сговориться мирно. Постоянная борьба, постоянное напряжение под острием направленных на тебя копий, в ожидании рубящего удара…

И чем обернется это противостояние, конца которому не видать?

* * *

Только-только забрезжил на востоке утренний свет, собаки внизу залаяли вдруг как-то особенно свирепо и натужно.

С западной стороны послышался приближающийся топот копыт и затих возле внешнего караула. Вскоре приблизились, пешком поднимаясь по склону, трое. Хан тут же узнал высокого, стройного и стремительного в движениях Джучи, шагающего впереди, и коренастого Джэбэ, следующего за ним. А вот третьего, высокого и худого, он сперва не признал. Приволакивает ногу, левое плечо держит криво… и только потом сердце сжалось горько: Сюбетей… По обычаю, опустились перед ханом на колена, и Сюбетей при этом на какой-то миг схватился, оперся здоровой рукой за плечо Джэбэ.

– По твоему приказу мы нашли ущелья, по которым можно незаметно перевести войска на ту сторону, разведали округу, – доложил Джучи. – Пока всё вроде бы благополучно.

– Узнали, где сейчас мэркиты?

– Они сейчас на богатых пастбищах по долине Иртыша.

– Войск у них сколько?

– Примерно семь мэгэнов.

– И как у них с охраной, с разведкой?

– Видно, что сторожатся чрезвычайно. Расположились все вместе, не распыляясь, устроили семь станов с общими заграждениями. Так что напасть неожиданно на них будет сложно.

– А вы какое решение приняли?

– Под видом туматов мы прошли к ним, попросили, чтобы они разрешили пройти по их земле двум мэгэнам – дескать, к султану Мухаммету. Сперва посомневались, но все же согласились, дали разрешение.

– Когда собираетесь начать?

– Мы готовы двинуться, как только ты скажешь.

– Хорошо… Тогда завтра же отправляйтесь. На этот раз командующим назначаю Сюбетей-Батыра. Джучи, ты отправишься с ним в качестве помощника. Джэбэ останется здесь, будет заниматься кара-китаями. Всё. Я сказал!

– Ты сказал! Мы услышали.

– Пусть Сюбетей задержится, – прибавил хан, будто передавая что-то отсутствующему здесь человеку…

Джучи с Джэбэ быстро вышли. Сюбетей все так же неподвижно остался стоять на одном колене.

– Сюбетей…

– Слушаю, тойон хан…

И он опять не узнал этот совершенно чужой, хриплый голос своего самого лучшего полководца.

– Подойди же, сядь… – сказал хан и показал на стол, накрытый перед огнем.

Когда Сюбетей, неловко двигаясь, подошел к свету, хан увидел его изуродованное до неузнаваемости лицо и невольно вздрогнул. Страшная открытая рана, тянущаяся через всю левую щеку, только-только начала затягиваться, один глаз совершенно затек и закрылся. К тому же, чуть позже заметил он, отсутствовали три пальца на левой руке…

Хан опустил глаза, чтобы не показать свое горе:

– Ну, как ты?

– Внешне такой, каким видишь… А внутреннее состояние ничего. Раны уже начинают заживать, затягиваться.

– Дорога будет нелегкая. Может, стоит подождать твоего полного выздоровления?

– Нет… И без того я больше года провалялся в постели – хватит, надоело. Надо размять затёкшие суставы… Ничего, скоро приду в норму.

– Знаешь, почему я так говорю… – сказал хан, глядя в огонь. – Давно, когда ты еще был маленьким, у мангутов был знаменитый вождь Хуйулдар-Батыр, намного превосходящий всех наших людей своей военной и житейской мудростью, физической силой. В одном из сражений он получил сквозное ранение копьем, но это было легкое ранение по сравнению с твоими. Так вот, мы попытались тогда остановить его, чтобы подлечить как следует, поскольку очень дорожили им, но он не послушался, отправился на облавную охоту. И там у него внезапно отрылась только-только затянувшаяся рана, и он скончался у нас на глазах от потери крови…

– Слышал об этом… Не бойся, я буду беречься. Возьму с собой лекарей.

– Ох, смотри… – Хан стесненно кашлянул. – На сложное дело отправляю тебя. На этот раз не упусти ни одного мэркита, имеющего средь них хоть какой-то вес. И потому надо будет напасть неожиданно.

– Хорошо.

– Как только выполните задание, оставляйте всё и быстро возвращайтесь назад. Все эти земли находятся под владычеством султана, и лучше не давать ему повода гневаться на нас.

– Понял!

– А я дам тебе особого человека, чтоб он ухаживал за тобой. Не обижайся, ладно? Слишком мы дорожим тобой.

– Кого это? – Сюбетей помрачнел, но сдержался с отказом.

– Он будет следить за твоим распорядком дня, питанием и лечением, – продолжал хан, словно не слышал вопроса. – Никто из нас сам не может достаточно правильно оценить свое состояние. Лучше, чтобы рядом был человек, умеющий вовремя принять и лекарские, и прочие меры. И ты должен относиться к его словам как к моим приказам.

– Ты сказал… – Всё это Сюбетею было не по нраву, потому-то и еле выдавил слова послушания.

– Только правильно пойми… Ни один человек, повторю, не может увидеть себя со стороны, определить свое состояние. И своё значение для Ила тоже. Но я-то знаю, что в такое тяжелое время единственное твое слово, твой приказ может стоить нескольких тумэнов… Точно так же, как растут травы и деревья, будут рождаться новые люди, становиться в наши ряды. Но сюбетеи рождаются и даются нашему народу не по моей воле, а только по воле Неба. И наверняка, ты и сам не знаешь себе цены, не придаешь этому такого значения. Из всех разве только я могу понять это так глубоко, страдая от ничем не восполнимых потерь… Нет с нами Борохула, Чимбая. Теперь вот не стало моего Боорчу. Нет, есть, конечно, способные люди, подрастают, выдвигаются нами новые… Но места тех, кого я назвал, так и зияют пустотой. Нет таких, кто бы так понимал всё, как они, умел то, что они умели… нет, никто и близко не сравнится с ними.

– Хм… – Сюбетей, видимо, усмехнулся, вся левая половина его лица собралась в какой-то комок. – А и в самом деле, трудновато взглянуть на себя со стороны. Я понял. Обещаю, что буду осторожен.

– Ну, береги себя… – сказал хан, отводя взгляд в сторону.

– Хорошо. – Сюбетей согласно и осторожно наклонил голову вправо и, медленно поднявшись, вышел из сурта, заметно волоча изуродованную ногу.

Хан долго, не меняя позы, сидел и все вытирал пот со лба мягкой тканью.

Странно как… Неужели это наш Сюбетей? Трудно поверить, что это и на самом деле он… Стал совершенно другим человеком – по голосу, по манерам и движениям. Не однажды уже с ним встречался и говорил, но всякий раз душа хана как бы не узнает его, сопротивляется, не принимает… И внешне, и внутренне – да, это совсем другой человек. Другой, Сюбетей не был таким… И кто знает, какие страдания принял он, так изменившие его? Только он сам. А каким ладным, ловким, сильным он был всегда!.. И почему-то с не меньшей жалостью вспомнилась любимица Алтынай: бедная моя!.. Ты ведь, знаю, страдаешь вдвойне, и за что тебе такие испытания?!

* * *

На следующее утро хан пригласил Джучи, чтобы дать особый наказ:

– Ты следи за ним хорошенько, береги его. При переходе через горы смотри, чтобы Сюбетей не замерзал слишком. И внимательно наблюдай, как он командует войском, все запоминай, тщательно учись у него всему, ничего не упускай. Целое состоит из многих частей, мелочей, и только великий полководец может соединить все разрозненные части в единое… И еще. Та сторона Алтая нам незнакома. Так что будьте всегда начеку, следите за каждым движением и впереди, и сзади. При новом распределении эти земли отойдут под твое правление, так что смотри на все глазами правителя, не забывай, какие последствия могут иметь сегодняшние твои распоряжения и действия. Нужно будет уже сейчас прикидывать, что ты получишь потом, раздавая вознаграждения лучшим, перешедшим на нашу сторону, и наказывая сопротивляющихся сегодня. Знай: каждое действие дает плоды. Мудрость в том, чтобы заранее верно предположить, что и чем обернется. Добро, к сожалению, частенько оборачивается злом, неблагодарностью, а жесткость – разумным поведением побежденных. А меру того и другого выбирать тебе.

– Отец… Как мне поступить, если каким-то образом мэркиты попадут в мои руки?

– Сказал же, та сторона – твоя земля, считай, и все, кто там живет – твои люди. Знаю твой добрый нрав, умение думать о будущем. Но не забывай, что все, даже добро, имеет свое время и место. Свою уместность, вернее. Нет никаких других деяний, принесших столько бед и имевших столько страшных последствий, как поспешное необдуманное действие, совершенное без раздумий о возможных последствиях, без учета обстоятельств!.. Добро – это хорошо, но… Сколько раз мы верили клятвам туматов – и в результате сколько прекрасных людей своих потеряли, принесли в жертву легковерию своему? Вот и болит у меня голова о туматах, в четвертый раз восстают… А вот хоро, веками живущие бок о бок с ними, не примкнули к ним… Почему?

– Потому, очевидно, что более разумны. И если с мэркитами все решим как надо, то мне еще предстоит с киргизами своими разбираться, – сказал Джучи, наводя отца на то, чтобы высказал свое мнение, подал совет в этом трудном и запутанном деле.

– Добравшись до места, разберись сперва подробно, разузнай, в чем дело, почему они восстали и кто принял в этом участие. И никогда не сравнивай один народ с другим, и тем более не руководствуйся этим, когда будешь принимать решения. Беда каждый раз имеет разные корни, разные причины, – проговорил раздумчиво хан. – Насколько я знаю, киргизы народ сплоченный, твердый, единой общиной живет. Так что нужно сперва выяснить, кто там и почему поддался внешнему влиянию, и осторожно их, скажем так, изъять, не затрагивая здоровую часть народа…

– Вот это хорошо, я тоже думал так! Нельзя делать виноватым весь народ, – Джучи оживился. Но опять вернулся к вопросу, который все эти дни не выходил у него из головы. – А что же все-таки с мэркитами делать, отец?

– Не знаю… – улыбнулся тот и, прищурив глаза, посмотрел на сына. – Ты сам решай. Твоя земля, твои люди. Почему всякий раз я должен решать? Я не вечен.

– Не надо, отец… Не надо меня отделять от себя… Всё это наша земля, наши люди. Я спрашиваю твоего мнения, придерживаясь той мысли, что судьба целого народа, вопрос его жизни должен решаться общим нашим советом.

– Правильно понимаешь… Трудно держать в руках Ил, в котором собралось столько народов. И действия одного народа, каким бы выдающимся он не был, не должны разрушать благополучия многих других народов, живущих вместе. Внутри себя еще можешь ссориться, соперничать, враждовать… что поделать, такая человеческая порода. Но действия не должны выходить наружу, как опасная болезнь, и заражать другие народы, как заразили киргизов. Таково наше основное требование, и каждый народ должен придерживаться этого простого требования…

– И тогда?.. – Джучи вопросительно посмотрел на отца, но лишь вздохнул, не договорив.

– Вот и подумай сам: один больной заразной болезнью баран или целое стадо?..

– Понятно… – Джучи опустил глаза.

– А мне не всё понятно… Вот уже почти десять лет ты управляешь этими землями. И до сих пор не чувствуешь себя настоящим, полноправным правителем. А это плохо. Каждый раз, когда становится трудно и возникают сомнения, ты бежишь с ними к отцу, хочешь повесить их на него и получить готовый приказ… И до каких пор ты еще будешь…

– Ребенком? Так получается… – Джучи усмехнулся над собой. – Но разве плохо пользоваться возможностью спросить, посоветоваться, пока она есть?

– Да, с одной стороны это так. Но земли наши стали слишком обширны, так что скоро придется расставаться, расходиться надолго, и мы теперь все меньше будем находиться вместе. Вот тогда, действительно, не будет возможности прибегать ко мне каждый раз, как прижмет…

– Да-да! Потому-то и спрашиваю без конца. Чтобы потом руководствоваться этими советами. Ты говоришь: учись у Сюбетея… Но первым делом я учусь у тебя.

– О, сын мой… – Хан смягчился. – Слишком много у жизни разных вывертов, загадок и задачек, и на всё это не напасешься советов. Все блуждают в них, все сомневаются, ломают головы. Даже и я, хотя вроде столько видел всякого и познал, то и дело сталкиваюсь с совершенно незнакомым мне, доселе неведомым. Как бы ни были порой всякие случаи и обстоятельства внешне как будто схожими, сущность их оказывается совершенно различной, каждая имеет свои особенности… Не бывает двух одинаковых случаев, да. Правильно, что спрашиваешь, допытываешься до истины; но единой её, истины, нет для человека. Ему дается лишь частичка её – которую он должен сам додумать и, по возможности, осуществить… И нельзя, не надо при этом слишком усложнять или же, наоборот, чрезмерно упрощать любое дело, свои размышления о нем. Во всем нужно придерживаться середины, не бросаясь в крайности.

– Но ведь именно этой середины и не можем найти, уклоняемся то вправо, то влево, а то и вовсе мимо проскакиваем. Потому и обращаемся к тебе: то, что ты решаешь, по прошествии времени всегда оказывается верным.

– Не надо, сынок… И я немало ошибаюсь – и не отрицаю этого. Ошибся, когда отдал татар на истребление разгоряченным после битвы своим родственникам… По моей же ошибке не было организовано преследование мэркитов, чтобы вовремя их, разрозненных и еще не озлобившихся, успеть повернуть к себе, союзниками сделать – а в результате сегодня перед нами встала вот эта тяжкая задача… И несвоевременная, излишняя мягкотелость моя к туматам тоже оказалась ошибочной, сам это видишь. Нет, велика цена ошибок правителя, даже вроде бы и безобидных, на первый взгляд, и мы никогда, ни в каких обстоятельствах не должны об этом забывать. То, что ты когда-то не додумал, может потом стоить многих жизней, тяжких последствий. И не забывай, что допущенная когда-то ошибка, как застарелая, ушедшая вглубь болезнь, может обостриться именно тогда, когда ты ослабеешь, в самый неподходящий и опасный момент…

– Ну вот… – Джучи сокрушенно покачал головой. – По себе знаю, что править тяжело – но чтобы так… Проще, конечно, на какое-то время возглавить войско, добиться победы. А вот руководить такой страной, которую ты создал… Нелегкое у нас будет наследство, отец. И зря нам, сыновьям твоим, завидуют…

– Хорошо, что ты понял это. А ведь первое время, помнится, любил распоряжаться лишь так, как тебе нравится… – Хан усмехнулся, довольный все-таки, что сумел, заставил глубоко задуматься сына. – Командовать любил, знаю.

– Так глупцом был раньше… Проще простого строить из себя правителя, когда не знаешь, чем все может обернуться. Только когда увидишь последствия, заглянешь и увидишь обратную сторону всякого дела – тогда только прикусываешь язык. Понимаешь свое несовершенство, слабость, глупость. И после этого иногда хочется завернуться и лежать, ни в чем не принимая участия…

– Не надо унывать. Не только ты, но и любой человек, даже самый выдающийся, не может постичь всех премудростей жизни.

– Как же быть тогда?

– Нужно уметь слушать советников, знатоков, вообще всяких умных людей. Уметь из сказанного ими выбирать ту самую середину.

– Но ведь эти вроде бы знающие, всепонимающие люди вечно спорят. И редко когда приходят к единому мнению. Как мне быть, если каждый старается перетянуть меня на свою сторону?

– А ты старайся до конца выслушивать мнение своих людей. Даже в самом неприемлемом на первый взгляд мнении, если вдуматься внимательней, бывает порой то, что можно использовать в деле. И посоветую тебе одно…

– Слушаю, отец…

– Никогда не открывай ближнему окружению своих истинных намерений, своего мнения, пока не примешь окончательного решения.

– Но почему?

– Потому что человек, сомневавшийся в чем-то и споривший, чаще всего сразу же тогда становится на сторону правителя. Окружение вообще склонно поддерживать его, снимая тем самым с себя ответственность за решение… Ты поторопился высказать своё – и в результате люди до конца не выговариваются, не высказывают своих верных подчас сомнений. И путь для ошибок открыт…

– Вот почему ты, оказывается, никогда не берешь руководство совещанием или курултаем на себя, только слушаешь со стороны… Я всегда удивлялся этому.

– Говорю же, ни один человек, будь даже семи пядей во лбу, не сможет постичь всех сторон жизни, предусмотреть все ее повороты. А правитель должен понять доводы каждого соратника, интерес, который тот отстаивает, причину его несогласия с другими… Только тогда забрезжит свет в том направлении, в котором вы все ищете. Пусть спорят, не соглашаются друг с другом, даже враждуют. Зато тебе со стороны бывает виднее и правда, и заблуждение каждого из них, проясняется многосторонняя картина дела, которое вы обсуждаете…

– О, Тэнгри всевышний!.. – в сердцах воскликнул Джучи, ударил ладонями по бедрам. – А я ведь тоже, подражая тебе, стараюсь слушать со стороны. Но как только спор становится слишком горячим, не выдерживаю, вмешиваюсь… Ну и, само собой, становлюсь на чью-то сторону. Вроде понимаю, что не надо бы, а…

– Ну, ошибку-то в решении еще можно исправить, успеть. Главная беда в таких случаях в другом: из твоего окружения постепенно будут отходить в сторону наиболее правдивые, честные люди, которые стараются говорить правду. И место их займут лицемеры, хитрецы и лжецы, которые во всяком деле будут заглядывать тебе в рот.

– Как такое может быть?.. – с недоумением в голосе возразил Джучи. – А я на что? В случае чего поправлю…

– Вряд ли сможешь. Независимо от тебя твое окружение само понемногу и под разными предлогами вытолкнет прочь тех, кто осмеливается перечить тебе, говорить правду… ты и не заметишь, как это случится. Зато останутся те, кто не имеет своего мнения, а лишь вторят тебе, подхалимы разные… Издревле говорили: слаб человек, особенно же на лесть. И ты не выдержишь… – Хан с полуулыбкой наблюдал, как обиженно раздул ноздри сын. – Говорю это, потому что часто сам наблюдал подобное несчастье с другими правителями. Стоит открыться в своих замыслах и предпочтениях окружению, как независимо от своей воли ты из ведущего превратишься в ведомого. Они, ближние, умеют это делать мастерски, чутье на это у них лучше, чем у собак. А тем более никогда не вмешивайся в мелочи, не марайся ничтожным. Устремляй все свои мысли и думы на основные направления, на главное, на поиски широких дорог. Только тогда ты будешь выше их всяких интриг и соперничества, их подчас мелкой возни. Твои ошибки, даже твой характер не должны быть видны никому, чтобы никто не мог воспользоваться твоими слабостями! Это, надеюсь, понятно?

– Понятно, отец…

– Еще одно должен я тебе сказать… Я, как ты понимаешь, не случайно несколько раз сводил вас с Сюбетеем в одном деле. Думаю, узнали друг друга как следует?

– Конечно. С самого начала понимаем друг друга, поддерживаем, ладим очень.

– Но сейчас ему трудно будет после ранений прийти в себя, поэтому с твоей стороны понадобится еще более внимательное, теплое отношение – непоказное, конечно. Это первое боевое дело для него после того, как ему чудом удалось вырваться живым из самой пасти Аджарая – Сатаны… Такое страшное увечье не может пройти бесследно и для души его, натуры, не сломать что-то тонкое в нем. Так что на первых порах ни во что особо не вмешивайся, пусть решает сам. И по мелочам не мешай, и с чрезмерной помощью не лезь. Ты только следи за тем, чтоб его приказы выполнялись точно и полностью. Ты теперь должен постоянно его охранять, беречь. Пойми, если он полностью оправится, восстановится, то это будет значить, что счастье на нашей стороне. Ничего, залечит эти раны, станет еще крепче, возмужает. И всегда помни вот эти мои слова: счастье, благополучие и всё будущее нашего Ила зависит не столько от ханов-правителей, сколько от сюбетеев. Умный правитель должен дать таким талантливым людям возможность полностью проявить себя – и беречь их, возвышать… А они, в свою очередь, своими деяниями возвысят хана.

– А безумный правитель? – Джучи улыбнулся. – Их ведь, оказывается, едва ли не большинство…

– Ну, не надо слишком уж упрощать такие сложные вещи. Даже ошибающийся то и дело правитель не считает себя дураком, тоже не хочет, чтобы войска его ослабели, пытается принять меры по улучшению жизни народа своего, по укреплению государства. Другое дело, что у него всё подчас выходит наоборот… Да и никакой выдающийся человек в одиночку не может управлять Илом. Для этого есть окружение. Но в этом ближнем окружении неизбежно возникает скрытая вражда, соперничество, разделение на группы. Ввязавшись в это, сразу попадешь в их сети. Получится так, что не ты правишь, а окружение будет править тобой – в своих, конечно, интересах. А заодно и твоим Илом. И вот этого никак нельзя допускать.

– Как же тогда быть?

– Как это – «как»?.. – Хан строго посмотрел в озадаченные глаза сына. – Быть над ними – и оттуда управлять ими. Окружение выбирает сам правитель. По себе знаешь: кто-то тебе нравится, кого-то приближаешь к себе, а кого и отталкиваешь. Доброе и злое в мире и в человеке почти всегда тесно переплетены – как выделить доброе, использовать всем во благо? Приближать нужно не только и не столько тех, кто рвется к тебе, таких будет много… Главное, выбрать тех, кто тебе нужен для больших дел, но сторонится, дичится власти. Суметь их расположить к себе, вызвать их доверие. Мало какой правитель сознательно и целенаправленно делает это; но искать неустанно, выделять и ставить на достойное дело талантливых людей – залог будущего величия правителя.

– И насколько же хлопотное, оказывается, это дело – искать… – озабоченно сказал Джучи. – Мы-то думаем, что это само собою делается.

А если оглянуться на себя – есть у него окружение, которое бы он выбирал лично? Нет, конечно же, кроме тех, кто случайно порой стал спутником в походах и боевой жизни. В сущности, это друзья, с которыми сблизился в прежних походах и старается брать их в следующие. И эти люди явно тянутся к нему, им нравится быть с ним…

Отец помолчал, вглядываясь в него, и безошибочно угадал его мысли:

– Это я говорю для тебя… Теперь мы редко будем видеться, а потому полагайся только на себя. Задумайся об этом и прежде выбери нужных тебе из людей, которые оказались с тобой рядом, которых хорошо знаешь. Повторю: выбирать нужно не по дружбе или привычке, а по способностям и из соображений полезности. А что делаешь ты? На мой взгляд, ты слишком привязываешься к людям, иногда к первым попавшимся на пути. С кем дольше находишься вместе, тех и держишь ближе… разве не так?

– Да, кажется, так и есть… – Джучи даже вспотел от неловкости и стыда. – Но я кое с кем уже разобрался, суровые условия войны помогли… Отец, а почему ты не говорил мне этого раньше? Я бы, может, сумел избежать многих ошибок…

– Нет, сын. Всему свое время. Раньше бы ты этого не понял и принял бы за пустое назидание. А теперь вижу – созрел, ибо сам во многом был на подступах к этой старой, вообще-то, истине. Ты теперь понял: правитель, не умеющий выбрать лучших людей, сам попадает в сети своего окружения. Единомышленники в нем, сговорившись, никого извне не допустят до тебя, создадут между тобой и народом твоим такую стену, которую и ты не сможешь уже преодолеть, разрушить… Остерегайся этого. Остальное же додумай сам. Ну, иди…

Хан посмотрел вслед задумчиво переступившему порог сыну и вспомнил, как сомневался, путался когда-то он сам – давно, только еще поднимаясь на ноги. Он, рано потерявший отца, не успел узнать отцовской науки. Да и не было возможности задуматься ни о чем другом, как только о спасении от постоянно грозившей опасности смерти, о защите себя и родных. О каком большом будущем могли быть мысли, когда не знаешь, выживешь ли завтра?

Кто сам остался около него в его тогдашнем безнадежном положении, веря только в его талант, тот и стал его окружением. Понятно, что не было у него и особого выбора, людей-то осталось совсем немного. Но едва ль не все они, выдержавшие неимоверные испытания, оказались деятелями великими: Боорчу, Джэлмэ, Мухулай, Джиргэдэй, Хубулай, Хуйулдар… А те же братья – и родные, и те, которых потом воспитала его мать?!.

Не может сейчас он сказать, что сам их разглядел, сам выбрал. Слишком уж они все как на подбор талантливы, сильны духом, неистощимы энергией – будто кто-то свыше дал ему таких соратников. Да и все мы, видно, родились и велись по жизни, оберегаемые свыше, ради создания такого великого Ила, ради того, чтобы многие народы его до поры до времени обрели покой и мирный труд… И если этот Ил будет долговечным, то родятся много еще таких людей. Да и в последнее уже время из гнезда Аргаса вылетают такие орлы, что неба им мало, земли не хватает, рвутся на запад…

Хан вздохнул. И всё вспоминал, перебирал давно прошедшее… Когда ему только исполнилось девять лет, той осенью умер его отец Джэсэгэй-Батыр. И Таргытай-Кирилтэй подговорил всех откочевать от них, бросив посреди пустой степи свою Ожулун-Хотун с маленькими детьми. Не послушались верного умершему полководцу денщика-тэнгсика Чархая, пытавшегося их остановить. Более того, в злобе тяжело ранили его копьем. И перед самой смертью Чархай успел позвать маленького Тэмучина, сказал ему:

– Бедный мой мальчик! Сиротой остаешься… Но будь мужчиной. Еще до твоего рождения все приметы указывали на твое будущее могущество… да, на высокое предназначение. Так что не забывай о нём, как бы ни было тебе горько, тяжело… – Он задыхался уже, говорил с перерывами, но, видно, очень хотел досказать. – Никогда не уходи в себя, не падай духом… оставь это слабым. И держи голову выше. Если даже будут обижать, унижать… не сопротивляйся попусту, только запомни. Не для мести, месть придет сама. А для того, чтобы знать и понимать участь гонимого, унижаемого… Когда-то и мы с твоим отцом знали одни победы… Тогда мы не знали… да, не думали, что настанут такие времена, когда наше слово ничего не будет стоить, наш приказ не будет выполняться… Сегодня я радуюсь одному – что Джэсэгэй-Батыр ушел, не узнав вероломства, этого подлого предательства. Что мы… Мальчик мой… В пустой розни между своими, в бездумных геройствах провели мы свои лучшие годы – и вот наказаны. А ты должен навсегда унять эту проклятую рознь, объединить Степь… Завещаем: исправь глупость отцов, изгони междоусобицу!.. Тебе еще много предстоит увидеть… испытать, узнать. Но не забудь эти… эти черные дни и годы… – Он уже хрипел, их старый тэнгсик, через силу выталкивая из себя слова, но не отпускал руки его. – Будешь страдать, голодать… но пусть мужество твое не притупится. Имей долгие мысли, которые идут дальше повседневной нужды… гляди вперед, в будущее. Роди в себе, укрепи длинную волю монголов…

Тут он потерял сознание и забормотал что-то бессвязное. Но вдруг каким-то чужим, зычным голосом ясно произнес:

– О, как много нас… какое огромное воинство! Как велика страна наша, как пространна… О, великий Ил! Чингис… Чингис, говорите?.. Да, это он, это величие наше!.. О, Бартан-Батыр… Хабыл-Хаган…Хутуктай-Мунгуй… Хутула-Каган… да, я вижу вас. Но где, где мой тойон, мой Джэсэгэй-Батыр? Почему его нет? О, горе мне… бедный, бедный мой…

Голос Чархая всё слабел, затихал, будто он куда-то удалялся – и вот стих совсем.

Тэмучин, держа застывшую руку старого тэнгсика, зарыдал горестно. Услышав это, вбежали мать с Хайахсын.

– О, бедняга, он ушел от нас… Ушел к своему сегуну, а с ним к Тэнгри Всевышнему! – воскликнула Хайахсын, склонилась над ним и закрыла глаза Чархая, бессмысленно теперь уставившиеся в открытый дымоход, в небо.

– Прощай, отбывай с миром… Иди к своему тойону и там тоже будь ему верным слугой, как и на земле. А мы здесь как-нибудь… – прерывающимся голосом сказала Ожулун. – Да, мы как-нибудь…

Сдерживая рыдания, Тэмучин думал: зачем мать отпускает его? Не надо было нам отпускать тэнгсика. Мы же остаемся без единого взрослого мужчины…

А Чархай словно все видел и слышал. Лицо его, только что сведенное судорогой последнего мучения, постепенно разглаживалось, менялось, даже приобрело какое-то торжественное, освобожденное от земных забот, приподнятое выражение. Он словно бы вытянулся, грудь его гордо поднялась, как у нукера в строю…

Тэмучин тогда впервые видел так близко кончину человека. Сколько же родных ему людей он потерял с тех пор, проводил в неведомые края! Но оттого ничуть не стала понятней странная и высокая тайна перехода жизни в смерть.

* * *

Перед самым походом сюда Усуй-Хотун попросила его прийти к ней в сурт и сказала наедине, глядя ему в глаза:

– Мы-то надеялись, что все устроилось, наконец, и мы до поры до времени поживем без тревог. Но где там… Вот и теперь ты отправляешься, только уже на запад.

– Так надо. Не я сам – нужда нас отправляет… И я думал пожить хотя бы несколько лет спокойно после завоевания Китая, но… Чтобы понятней было: в западной стороне сосредотачиваются сейчас силы, которые опасаются нас и хотят упредить. Если не урезонить главных зачинщиков – мэркитов и сбежавших отсюда найманов, пока не поздно, то может случиться очень для нас неприятное. Потому и заторопился.

– Хоть я и не разбираюсь во всем этом, но главное-то, кажется, понимаю, – по обыкновению не спеша протянула Усуй-Хотун. – Нельзя упускать время, так? Иначе даже ничтожное может разрастись до беды, и самое простое станет неразрешимым. Но я хочу сказать про другое…

– Ну? – Тэмучин не то что удивился, но оживился в ожидании чего-то действительно другого, ибо от разговоров о западе в последнее время все устали. – Я слушаю тебя.

– Хоть и были нелегкими все эти походы, но все же они не прерывали связи с родиной. А сейчас в нашем Иле такие расстояния, что человек, выехавший с одного конца осенью, прибывает на другой к весне… – Усуй, выложив в ровный ряд слова, словно обточенные речным течением камушки, вздохнула и, глядя в глаза ему, продолжала: – И вы теперь отправляетесь очень далеко, самое малое на триста кес. Из такой дали не вернешься навестить, когда пожелаешь. Все это, конечно, не очень хорошо повлияет и на жизнь всего войска, и на остающихся здесь. Это одно. А другое касается тебя…

– Хм… – Хан, не показывая удивления, выжидающе и молча смотрел на свою хотун.

– С тобой сперва поеду я, потом меня сменят Хулан с Усуйхан.

– Я недолго там буду. В будущем году, надеюсь, вернусь.

– Ну, это решит обстановка, какая сложится, не будем загадывать. Дорога будет дальняя и изнурительная, так что лучше тебе не возвращаться назад столь быстро. К тому же нельзя оставлять войска, так далеко оторвавшиеся от родной земли. Пока там все будет окончательно решено и устроено, пройдет не меньше трех-пяти лет, как это обычно бывает… – сказала Усуй-Хотун твердо, но на мужа посмотрела жалеюще. – Я о другом хочу сказать…

– Слушаю тебя, моя верная.

– А ты не обидишься? Хочу сказать тебе правду, которую до сих пор никто, уверена, не осмеливался тебе сказать…

– Так скажи.

Хан все так же выжидающе смотрел на нее, а сам с некоторой тревогой думал: что же это может быть? Странно, но только недавно он понял, что Усуй в чем-то превосходит его, возможно, в чем-то сильнее. И, наверное, поэтому он всегда не то что побаивается этой своей всегда такой выдержанной, такой спокойной и уверенной жены, но держится с ней несколько настороже, в собранности… После матери именно и только она была тем человеком, который порой додумывает за него недодуманное, исправляет огрехи некоторые, как бы между делом и необидно указывает на ошибки.

– Пришла пора определиться, мой повелитель, кого из сыновей ты оставишь после себя преемником, посадишь на трон хана…

– Вот как? – хан, хоть и подготовился внутренне, но все же малость растерялся от такого неожиданного продолжения разговора, и сразу горячо почему-то стало в груди, кровь прилила к лицу. – Ты так думаешь?

– Да. Тебе уже много лет… И до сих пор не слезаешь с седла, из одного похода не возвратившись еще, замышляешь другой. Вижу, что иногда ты настолько устаешь, что уже и время не различаешь. А все эти сражения, из которых ты не вылезаешь?.. Вся жизнь твоя – сплошная опасность, и мы так иной раз переживаем за тебя, что… И невольно думаешь: вдруг случится несчастье какое-нибудь? Охрани нас от такого, Вышний Тэнгри, но… Что станет тогда с Илом, распростершимся на полмира, где столько народов? В чьи руки попадет – и в одни ли? Нет, пора об этом подумать, ибо никто из нас, смертных, не может заглянуть и на день вперед. И обязательно бы решить это.

– Ты права, конечно, моя верная, – помолчав и не поднимая глаз, проговорил хан. – И хорошо, что подумала об этом и сказала. Но как, почему до сих пор не подумал я? Наверное, от недосуга, от усталости тоже. Откладывал всё это, признаюсь, ждал, когда подрастут как следует сыновья, проявят себя в настоящем деле… И понимаю теперь, что зря, что надо бы раньше с этим определиться. Сколько у меня советников, и ни один из них не надоумил… Даже Борте, мать моих четырех сыновей, старшая из вас, ни разу ничего не сказала мне…

– Не надо, не говори так… Если даже и видят, понимают, то все равно трудно сказать такое человеку, который находится еще в полной силе и мудрости, здоров и крепко держится на ногах… Кто осмелится?

– Но ты же вот сказала…

– Да и мне такое нелегко далось. И теперь, когда я высказала это, мучившее меня несколько лет, которое обдумывала столько дней и ночей… нет, наконец-то легче мне стало. – Усуй вздохнула. – А решение, конечно же, только за тобой.

* * *

Было над чем задуматься хану после этого разговора в долгой дороге на запад. Да, ему уже исполнилось ныне пятьдесят, старшие сыновья стали взрослыми, а он, перегруженный повседневными заботами, всё никак не удосужится исполнить завет старого тэнгсика Чархая: иметь долгие, с заглядом далеко вперед, мысли, думать о грядущем. А это плохо – ох, как плохо…

Как бы там ни славословили его победы и свершения всякие льстецы, уже называя его земным богом, и как бы далеко не простиралось его могущество и железная воля, – но он всего лишь смертный человек с немалым, но все-таки ограниченным умом, по рукам и ногам связанный многочисленными обязанностями и условностями, у которого истинной свободы действий меньше, пожалуй, чем у черного нукера… И как мог настолько затуманиться его мозг, забыв о простейшей предусмотрительности, забыв о самом важном? А ведь он, в сущности, просто человек на коне, с которым может случиться все что угодно. При переправе вброд через одну из многочисленных горных рек, допустим, под ним споткнется лошадь и он упадет в ледяную воду, простудится, заболеет и… Здоровье его совсем не железное, он-то это знает. Из тех вон зарослей обочь дороги может сорваться со звенящей тетивы мэркитская длинная стрела с зазубренным и намазанным рыбьей тухлятиной наконечником, выпущенная молодым и отважным зорким нукером, гордостью своего рода, и что ей лучшие наборные латы и китайская кольчуга, когда целит она прямо в горло… Невидимая и неуследимая, бродит по степям чума, выкашивая порой, опустошая целые племена, станы их, оставляя осиротевшие, дичающие без человека табуны и отары в окрестностях; а заразиться ею или еще какой неведомой хворью, говорят, можно даже на привале, присев на прибрежную травку… И как тогда быть им всем, оставшимся без него? Какой случайностью и который из четырех старших сыновей сядет на его место… Да и надолго ли сядет? И подчинятся ли ему с должной покорностью и верой, верностью остальные, согласятся ли в душе? Или как после Джэсэгэя разбредутся на все четыре стороны, мечтая каждый о своем полновластии в своем собственном, пусть и невеликом улусе? Жажда власти – о, это бешеная сила, если дать ей волю…

Ужас, какой даже и представить себе он не позволяет сейчас, налагает на это полный запрет. Но не наложишь запрет на своеволие людское – после себя…

Наверное, скорее всего на ханский ковер сел бы Джучи, как старший; но слишком уж добр, а в переходное время это опасно, может не удержать поводья. И будет мешать его близорукость, привычка придавать слишком большое значение мелочам, распыляться на них, усложнять самое простое – далеко не всегда видя главное, сложное.

Про Чагатая и говорить не приходится… Слишком вспыльчив, жесток и не умеет, да и вряд ли хочет думать. Такой гневливый и дурноватый правитель очень скоро восстановит против себя всех тойонов… Нет, ему, сварливцу и придире, лучше поручить следить за порядком в Иле, соблюдением законов, подавлением всяких проходимцев.

Третий сын Угэдэй приветлив, разговорчив, имеет редкий дар уговорить любого несговорчивого упрямца. Ко всему имеет способности, быстро думает, легок на подъем, на дело. Только вот не обладает глубокомысленностью Джучи, его пытливым умом. К тому же мягковат нравом, про таких говорят, с пушинкой сравнивая: дунешь – улетит прочь, втянешь воздух – тут окажется… Впрочем, нет, не так уж он и легковесен. Можно ли такого ставить правителем? Можно, если бы прибавить ему немного жесткости и неуступчивости Чагатая…

Младший же сын Тулуй слишком юн еще, не вошел в силу и возраст. Но, судя по тому, как управляет войсками, правильно оценивает быстро меняющуюся обстановку и тут же принимает верные решения, берет управление на себя, он намного превосходит братьев по способностям, просто этим талантам надо еще вызреть.

Да, все четверо родились и выросли совершенно разными. Вот бы все их лучшие стороны да сосредоточились хотя бы в одном из них…

Когда хан через несколько дней сказал о том матери сыновей своих Борте-Хотун, она очень удивилась:

– Грех какой, с чего это ты?! Не рановато ли тебе завещание составлять?..

– Пришла пора решать, ибо все мы не вечны, – сказал хан, недоумевая, что хотун не придает должного значения этому жизненно важному делу в судьбе ее сыновей, да и всего Ила. – Я тоже не собираюсь умирать завтра же, но пора уже определить, кто придет мне на смену.

– Так кто-нибудь из сыновей и сядет, – очень просто решила Борте и виновато рассмеялась.

– Нельзя так говорить: «кто-нибудь»… А вдруг они, все уже взрослые люди, правящие обширными землями, имеющие каждый свое большое окружение и отдельные войска, не найдут общего языка? И такое нельзя сбрасывать со счета… Не заколеблются ли тогда устои такого огромного Ила, не развалится ли он на враждующие между собой куски, земли?

– Нет-нет, и не говори такое, грех!.. – замахала обеими руками Борте.

– Грех, когда плохое верх возьмет, оно-то куда быстрее растет, распространяется. И лучше заранее убрать все семена возможной беды, не дать им прорасти. Да и наследнику надо бы уже входить во все дела, осваиваться в своем предназначении…

Борте, всегда такая невозмутимая, не обращающая внимания на мелочи, на этот раз взволновалась не на шутку. Покраснела от стыда и вины за своё маломыслие, сидела, комкая все, что ни попадалось под руку.

– У меня же внуки уже подросли, пытаюсь их жизнь устроить, и совсем не остается сил и времени на какие-то другие, особые думы. Все время ломаю голову над тем, с каким бы племенем лучше породниться, столько усилий и времени уходит, чтоб выяснить родословную тамошних славных родов, у кого и какая кровь течет в жилах. Могли бы задуматься над этим и Усуй с Усуйхан, они-то молодые, ум-то у них еще свежий, не засох…

– Ну, повседневных забот у каждого из нас много. Но все же о самых важных вещах нужно думать вместе, не забывать. Кажется, ты с Усуй и без того большую часть бытовых забот Ставки взвалили на одну Усуйхан, а сами ходите налегке. Вот она и бьется одна, хлопочет…

– Может, и правильно говоришь, – согласилась Борте с виноватой усмешкой. – Но внуки такие сладкие… Совсем не могу им сопротивляться… всё выпросят! Даже в самом малом без меня не могут обойтись: «Бабушка да бабушка!» – во всем. Столько вопросов, разговоров, всюду за руку таскают…

– Ну вот!.. – воскликнул хан, пораженный просветлевшим сразу при воспоминании о внуках лицом её, всю жизнь такой холодноватой, невозмутимой, сдержанной на чувства хотун: надо же, как может измениться человек! Ведь к сыновьям всегда была строгой, даже придирчивой матерью, никогда не было видно, чтобы вот так таяла от любви…

– Всего добиваются, чего захотят, чего потребуют, – довольным, потеплевшим голосом тихо продолжала Борте. – Как ни строжусь, а заранее знаю, что все равно не выдержу, уступлю. Опомниться не успею, а губы сами выговаривают разрешение…

– Ты смотри, не избалуй мне внуков! – «Баба – она и есть баба», – подумал он. «Сладкие…» Дальше своего гнезда да очага ничего не видит. Нет, такие, как Усуй – редкость… – Из них должны вырасти не бабьи баловни, а вожди великого Ила, от них будет зависеть судьба Будуна – народа нашего. И мне бы заняться внуками, но какое там… война всё время забирает. А вы, я смотрю, всё их воспитание взвалили на дряхлые плечи Хайахсын, а сами только балуете их, нежите…

– Ну, мы в этом со старой Хайахсын и не смеем даже равняться… – Борте обиженно отвернулась. – Хотя почему – «балуете»? Глядя на сыновей, этого не скажешь. Как посмотрю, вроде неплохо воспитали их.

– Так-то оно так, но если раньше вы детей воспитывали для жизни в степной округе Онона да Керулена, в пределах полсотни кес, где мы пытались объединить мелкие роды и племена, сейчас-то время совсем другое, все изменилось. Мы далеко вышли за границы родовой степи, собрали в один Ил большие народы, великие страны, и для управления им нам нужно растить великих правителей! Великих – потому что обычный хан или князёк с ним попросту не управится.

– Ну, кто знает… У вас, людей больших да умных, и взгляды теперь другие, и думы идут далеко и широко. А я, пожилая женщина, думаю, что судьба и великих народов, и мелких родов одинаково зависит от того, как человек, сидящий на ханском ковре, относится к другому человеку, как он сможет понимать другого сердцем, а не одним только умом или волей… Одним умом и ты мало что сделал бы. А уж что вкладывать в неокрепший еще ум, в незагустевший мозг ребенка – в этом с нашей старушкой Хайахсын никто не сравнится. Просим Небо, чтобы она прожила подольше. От нее наше будущее, может, не меньше зависит…

– Хорошо-хорошо… Я же не предлагаю отстранить старую Хайахсын. Наоборот, говорю, что слишком многое вы на нее перекладываете, не помогаете как следует, – сказал хан извиняющимся тоном. – Вы бы освободили Усуйхан от повседневных бытовых забот Ставки, перевели бы ее тоже на воспитание внуков…

– Уж не знаю… Тогда вся налаженная жизнь Ставки пойдет кувырком. Ведь не зря же мы поставили на это Усуйхан, самую расторопную, деловитую из нас.

– Так ведь Хулан еще есть. Пусть она и распоряжается.

– О нет… В нашей младшей хотун кровь мэркитская кипит, упряма, вспыльчива слишком. В гневе может такого натворить, что долго потом расхлебывать придется. Но делать нечего, уже пробуем. Тем более, что в последнее время вроде повзрослела, серьезнее стала и поступки уже куда обдуманнее. Это радует, но рано, рано еще…

– Тяжелое ярмо любого укротит. Прыгать на свободе – одно, но совсем другое дело, когда тянешь целый воз обязанностей и забот. – Вспомнив, как в гневе раздуваются ноздри Хулан, хан усмехнулся. – Объездим и эту лошадку…

– Да, хочу напомнить тебе то, что давно должна была сказать. Что-то затягиваешь ты исполнение завещания своей матери: снарядить отряд на Север.

– Правильно сделала, что напомнила. И Усуй с Усуйхан тоже несколько раз говорили… Затянул, соглашусь. Сперва эта война с Китаем, когда на счету был каждый нукер, теперь вот на запад повернули – и всегда постоянная нехватка людей…

– Не надо, Тэмучин, не отговаривайся. Пока мы живы и здоровы, забот повседневных никогда не убавится, – наоборот, будет становиться их все больше и больше. Так что надо найти, выделить людей, снарядить их и отправить. А то уже и для всех нас тяжело, что до сих пор висит на нас это неисполненное завещание.

– Конечно, понимаю это, – хан тяжело вздохнул. – Подумаем сегодня же.

Борте, никогда не любившая особо напрягаться мыслью, обдумывая что-то большое и сложное, почему-то на этот раз говорила с необычной горячностью и серьезностью.

Странно, но вот с возрастом она все больше напоминает ему мать – Ожулун.

* * *

– Что ж делать?.. Придется отправлять… – почесав только еще намечавшуюся лысину, неохотно ответил Джэлмэ. – Скажи, сколько надо. Сколько человек отправим?

– В прошлый раз отправили пять сюнов. Но тогда мы и сами имели только три тумэна.

– Н-да… Многовато что-то. Целая половина мэгэна.

– Но ведь тогда и времена были такие, что речь шла о сохранении рода, о жизни и смерти, и надо было любую возможность использовать. Вот и отправили их запасную Ставку основать.

– А сейчас с какой задачей отправляем? – спросил Джэлмэ и, не дожидаясь ответа, продолжал: – Вроде бы сегодня нет необходимости отправлять людей в такую даль, в пасть злому Северу, чтобы там устраивать тайную Ставку, как раньше. Но, если задуматься о будущем нашего Ила, пытающегося на ноги стать, то великая Хотун поставила перед нами мудрую и очень важную задачу: мало ль что может случиться, военное счастье переменчиво, а организующее ядро Ила мы в любом случае обязаны сохранить…

– Вряд ли те несчастные, которых мы раньше отправили, выжили там и освоились, – грустно усмехнулся хан. – Может статься и так, что пришлем «подмогу» давно уже замерзшим, вымершим людям…

– Ну почему ж… Ведь была же тогда весточка от них, что добрались, нашли подходящее место, начинают обустройство Ставки.

– Добраться-то проще, можно без препятствий сплавляться вниз, на север по течению реки. Но сколькие из них пережили такие суровые морозы? Ведь прошло уже более десяти зим. Иногда кажется, будто мы нарочно толкнули в пасть гибели самых лучших своих людей. Невозможно даже представить все сложности и трудности их обустройства и жизни там…

– А что делать… Столь разумное и дальновидное завещание Хотун-хан должно быть исполнено.

– Только поэтому… – хан вздохнул, цыкнул зубом, покачал головой и повернулся к Джэлмэ. – От нас теперь требуется одно: тщательно подготовить тех, кто должен отправиться туда, отобрать самых лучших, наиболее закаленных и здоровых… Обеспечьте теплой одеждой, всем снаряжением и оружием, необходимым в быту, на охоте и в сражении. Побольше всяческого запаса пусть возьмут. Тогда нам, остающимся, будет спокойнее.

– Кому поручим организацию?

– Все бери в свои руки. Из парней возьми в помощники для отбора людей и снаряжения Угэдэя с Тулуем, побывавших раньше с бабушкой на Байкале, из великих Хотун пусть будет Усуйхан, а из почтенных старцев твой отец Джаргытай и Соргон-Сура.

– Уже известно, кого поставим главой над отъезжающими?

– Да ведь у нас есть Эллэй. Младший брат Усуй и Усуйхан.

– Ну да, Эллэй… Как же, сын знаменитого сегуна татарского войска Тайман-Батыра… – Джэлмэ задумчиво пожевал губами. – Но не слишком ли он молод? Неужели на такое серьезное дело не найдется более весомого вождя?

– Ничего, молодость не порок. Недавно ему присвоили звание тойона-мэгэнея, но…

– Кажется, тебе не очень-то хочется его отправлять? – Джэлмэ испытующе посмотрел на хана своими раскосыми глазами.

– Есть и это. Парень мне по нраву, и жалко отпускать такого человека. Люди весьма даже хорошо отзываются о его уме и способностях, а такие в наше тревожное время дороже золотого самородка. Воины, подобные ему, стоят и мэгэна, и тумэна…

– Может, и не зря его так хвалят. Из знатной семьи родом, а кровь – это большое дело. Весь их род славился воинской удалью, а отец его и вовсе был выдающимся воителем, сам знаешь, и про него даже легенды слагают. Собственными ушами слышал, как многие лучшие из татар вспоминают о нем с тоской и волнением… – сказал Джэлмэ. – Ну, тогда подыщем другого человека. По своему значению, конечно, задача очень сложная, тут бы помудрее кого. Но, если между собой сказать, пугает страшноватая возможность не получить этих людей обратно…

– Да, это так…

– А кто, интересно, первым высказал мысль отправить главой отряда этого парня?

– Будешь удивляться, но это были его сестры.

– Надо же! – Джэлмэ удивленно вскинул голову. – Усуй и Усуйхан?!.

– Они самые.

– Но почему, как ты думаешь?

– Да я и сам поражаюсь. Как будто здесь нет возможностей для его роста… да сколько угодно! Воюй и получай.

– И какого же чина они дополнительно добиваются? Тумэнэя?

– В том-то и дело, что – батыра…

– Ого! Для такого молодого – и самого высшего чина?!.

– Сестры мне говорят: «Ты должен добиться этого для него, приносящего в жертву всю свою жизнь и свое будущее, более того – даже судьбы своих нерожденных детей, всех потомков своих, чтобы выполнить это тяжелейшее задание…» Вроде бы все основания имеются, но в то же время что-то слишком уж… Старшим тойонам это вряд ли понравится.

– Только честолюбивые татары могут объявить так. Не зря же про них говорят: «Войнами живущие, на кровавой подстилке восседающие, смерть уподобляющие сну спокойному Тридцать Татар»… – Джэлмэ только головой покачал, пораженный. – Отец парня имел высший чин батыра; ну, а у нас до такого чина дослужиться трудно. Так что отчасти понятно, зачем сестры добиваются отправления его на Север: чтобы он поднялся на уровень своего отца…

– Кто знает… Сестры вроде бы так истово любят своего брата. Стоит им услышать его имя, как на глазах меняются, голоса наполняются лаской, даже слезы на глаза их наворачиваются… И вдруг добровольно, сами собрались отправлять его в такую неведомую даль, в морозы лютые, откуда дождешься ли возврата? Что-то я не могу этого понять… А что непонятно, то вызывает и тревогу, и подозрения всякие… – Хан пронзительно взглянул на Джэлмэ. – К тому же, он единственный сын Тайман-Батыра, продолжатель рода. А на том самом Севере вряд ли потомство многочисленное родить да сохранить сумеешь…

– Так ведь Усуй с Усуйхан татарки. А если что удумают они, татары, решат – обратного хода нет, будут добиваться, рваться вперед, невзирая даже на верную погибель, это-то известно издревле.

– Все равно, в этом что-то другое есть… – Хан сосредоточенно и угрюмо посмотрел на Джэлмэ, его светлые глаза как-то расширились. – Что-то есть… Ты вот что…

– Слушаю…

– Дело это очень тонкое и… негласное. И потому никому другому не могу его доверить… Только тебе!

– Ну?

– Ты вот что сделай… Разведай все пути-дороги, по которым в последнее время ходили-ездили Усуй с Усуйхан и Эллэй с тех пор, как мы пришли с Востока. С кем встречались и говорили о чем, чего хотели… Хорошо?

– Ты сказал. Я услышал… – Джэлмэ помрачнел от обиды и, не в силах скрыть это, отвернулся. – Хоть и не по душе мне это задание, но выполню. Я готов днем и ночью выслеживать любого врага. А вот поручение быть ищейкой, вынюхивать все пути-дороги собственных великих Хотун – никакое это не доверие, а наоборот… Это что, признак того, что считаешь меня ничтожным, нестоящим человеком?..

– Сказано – выполняй! – Хан тоже рассердился, отвернулся в гневе. – Нет у меня времени упрашивать тебя. Нужда заставила попросить тебя об этой… не знаешь, как и назвать. Об этой услуге. А ты думаешь, мне легко следить за своими же родными женами?!. Не капризность это, не ревность – нужда!..

Глава двадцатая

Ожидание

«Войска, если тому не мешали соображения стратегические, задерживались на местах, обильных кормами и водою, и проходили форсированным маршем районы, где этих условий налицо не было.

Каждый конный воин вел от одного до четырех заводных коней, так что мог на походе менять лошадей, чем значительно увеличивалась длина переходов и сокращалась надобность в привалах и дневках.

При этом условии походные движения продолжительностью в 10–12 дней без дневок считались нормальными, а быстрота передвижений монгольских войск была изумительна. Во время венгерской кампании 1241 года Субедей прошел однажды со своей армией 435 верст менее чем в трое суток».

Эренжен Хара-Даван (XX в.)

Не прошло еще и десяти дней, как Джучи с Сюбетеем ушли за горы Алтая, как опять начались у него неясные тревоги, нервозность, навязчиво лезли в голову самые худшие предположения о всевозможных бедах и напастях.

«Уж не слишком ли мнительным я стал? – досадовал сам на себя хан. – Сыну-то уже почти тридцать, а я к нему всё как к маленькому отношусь… А ведь когда его на север отправлял, ему всего-то двадцать лет было…»

Но тогда – для того, может, чтобы успокоить бабушку, так переживавшую, рвавшую себе сердце в ожидании вестей от внука, – сам он был намного выдержаннее и хладнокровнее. А на этот раз всё почему-то разрастается внутри, ничем не сдерживаемая, сильная и необъяснимая тревога: как он там, и вернется ли?.. К тому ж и Сюбетей не тот, яркий и стремительный в мыслях и делах, каким был прежде. Наверняка, такое увечье, такие страшные раны не проходят даром, не могли не отразиться неким разладом во внутреннем состоянии человека, в настрое души. Пусть временно, но он сейчас похож на притупившийся, зазубренный о вражеские латы и кости меч, и его бы получше поберечь, дать отдохнуть, заново отточить дух…

В Китае Джучи, хоть и являлся командующим отдельным войском, все же был в пределах досягаемости, в поле зрения отца, и сама эта возможность тут же примчаться, в случае крайней необходимости, получить совет и помощь укрепляла мысли, придавала сыну уверенность. А теперь, случись что, и отец при всем его могуществе ничего не сможет сделать, а только ждать, уповая на милость судьбы…

О беспощадности же и упорстве мэркитов издревле поговорки слагались. До сих пор никому еще не удавалось ни силою взять над ними верх, ни уговорить к согласию на мирном человеческом языке. Так что выход один: напасть на их стан неожиданно, не дав им возможности ни организовать сопротивление, ни разбежаться, рассеяться по укромным урочищам – чтобы потом мигом собраться, уже готовыми ко всему… Тогда ничего хорошего ждать не приходится, они будут биться до последнего человека, не задумываясь о смерти, о завтрашней жизни…

Вроде бы снаружи сурта загомонили где-то голоса, но тут же затихли, и ничего не стало слышно, как он ни прислушивался. Ждет вестей от Джучи, но их всё нет и нет. Надо было б распорядиться, чтобы сын каждые три-четыре дня обязательно вестовых сюда отправлял. Очень уж плохо быть в неведении, когда решаются такие важные дела, и потому он сегодня же даст нужное указание.

Каким-то образом справиться бы с беглыми остатками мэркитов и найманов. Это именно от них распространяются разные страшные россказни и слухи о нашей жестокости и варварстве – для устрашения, восстановления против нас других. И только после этого можно будет начать мирные переговоры с султаном Мухамметом, великим правителем всей этой западной стороны.

И тогда были бы оправданы все наши многолетние усилия, и настала бы более или менее спокойная жизнь. Каким бы могущественным ни был султан, ему незачем зариться на наши пустые степи. К тому же его главный интерес лежит на юго-западе, в сторону Багдада. Так что могли бы с ним и договориться.

А теснее всего нас с ним связывает Шелковый путь. Пока существует этот надежный источник нескончаемого богатства и благоденствия для нас обоих, все наши противоречия и нужды решаемы сравнительно легко. Ради одного этого стоит найти общий язык, добиться мирного добрососедства. Мы не можем содержать Шелковый путь без него, он тоже не может обойтись в этом без нас. Так что оба мы подобны спутникам, вынужденным ехать на одном верблюде… или двум телятам, да, сосущим одну матку. А если найманы прибегнут к защите и покровительству султана Мухаммета, как до этого прибились к кара-китаям, обстановка сразу и многократно усложнится. Так что необходимо опередить их, суметь выиграть время.

* * *

Еще несколько дней прошли в бесплодном ожидании: вестей от Джучи как не было, так и нет.

Хан, не в силах терпеть больше неизвестности, сразу вызвал сына Джэлмэ Усунтая:

– Отбери лучших всадников, воинов, дай им лучших коней и отправь вслед за Джучи с Сюбетеем. Пусть скачут днем и ночью, узнают, как у них обстоят дела, и передадут мое повеление сообщать о себе через каждые три дня. И тотчас чтоб вернулись назад с вестями. Я сказал!..

– Ты сказал! Я услышал!

И вот теперь приходится ждать гонцов от сына или возвращения своих посланных.

Пришел Джэлмэ, рассказал, что вернулись купцы, которых давно уже снарядил он на запад.

– Ну-ка! Где, в каких краях они побывали?

– Ехали через южную сторону, сплавились вниз по реке Джейхун и сперва добрались до Бухары, затем до Ургенча. А возвращались через земли кара-китаев, через Сыгнак, Отрар.

– Однако пришлось им покружить… Что привезли?

– Новостей с избытком. Сперва послушаем их, разложим всё по важности донесений и только потом будем делать выводы. – Сразу было заметно, что Джэлмэ весьма доволен удачным завершением разведывательной засылки, задуманной, организованной и руководимой лично им, и её результатами. – В Ургенче султан Мухаммет ночью тайно пригласил к себе купца Махмуда, расспрашивал о многом…

– О чем шел разговор?

– Не стал он рассказывать мне. Говорит, сперва скажу самому хану, только потом расскажу тебе. Очень чем-то озабочен. В глаза не смотрит. Возможно, прижали его чем-то, зацепили…

– Хорошо. Пригласи купца Махмуда ко мне. А остальные что рассказывают?

– Много чего. И у каждого свой взгляд. Так что взаимно дополняют друг друга. Если один что-то пропустит, не придав значения, другой обязательно заметит.

– Хорошо! Значит, правильно подобрал людей для отправки. А со слугами, работниками, прислужниками их тоже поговорил?

– Само собой. У них тоже свой собственный, совершенно иной взгляд – снизу… И порой они замечают такие важные мелочи, которые купцы или большие тойоны просто-напросто не видят.

В последнее время настроение у Джэлмэ было очень плохое, мрачное, а к этому прибавлялась еще и тупая боль застарелой хворобы, точившая его постоянно изнутри. Но сегодня у него будто праздник какой, голос приподнятый, бодрый, движения уверенные, и это не могло не радовать хана.

Оказывается, какая это всегда была ему помощь – находящийся рядом человек с таким острым умом, ничего не упускающим, со свежими, подчас необычными идеями, чаще всего весьма удачными, на которые спрос из-за их сложнейших дел постоянен. И когда Джэлмэ всерьез занемог, хоть и на короткое время, это сразу почувствовалось во всем.

И вот сейчас у него даже глаза загорелись прежним будто бы огоньком. И почему бы этой удаче не помочь ему хоть немного выкарабкаться из болезни?

– Да, я в основном всех выслушал. И получил от них, кажется, намного больше сведений, чем предполагал и ожидал… – Джэлмэ улыбался, благостно поглаживая свой высокий лоб с залысинами. – По всяким слухам издалека, по громкой славе их великих деяний считал я и султана Мухаммета, и гур хана Дюлюкю правителями могучими, умеющими организовать и страну, и войска…

– А как оказалось на самом деле?

– Если судить по рассказам моих посланцев, то получается, что и организация всех дел у них нечеткая, рыхлая и малодейственная, и внутренние противоречия их раздирают – как псы палого барана.

– Ну, кто знает… Возьми даже и нас: если взглянуть на нас со стороны, то вряд ли мы полностью сумеем соответствовать той громкой славе, которая летит впереди нас и приобретает, кажется, все более густые, мрачные и величественные оттенки, – сказал хан тихо, не поднимая глаз. – А великое – оно всякое в себе имеет…

– А тем не менее, все-таки приятно слышать о слабости врага, которого издалека так побаивался. Ну, да ладно… – И Джэлмэ стал выкладывать по порядку все, о чем намеревался сказать: – Во-первых, точно подтвердилось, что султан Мухаммет находится в ссоре с центром своей веры – Багдадом…

– Ну, об этом мы уже наслышаны. А с чего все начиналось?

– Султан попытался заставить читать в мечетях молитвы, воспевающие его величие, но там не согласились. Он же продолжал настаивать: «Среди последователей исламской веры еще не рождалось более великого правителя, чем я, и потому вы все должны поклоняться мне!..» А те ответили весьма сухо: «Поклоняться можно только истинному потомку Великого Пророка, да будет благословенно имя Его! А ты даже не араб…» Оказывается, они считают, что тюрки имеют к вере холодноватое отношение, не умеют так истово верить, как арабы, и потому относятся к ним как к неполноценным мусульманам.

– Если так думают о своих ближайших соседях, значит, нас и за людей-то, наверняка, не считают, – хан покачал головой. – Высокомерны служители Аллаха… Впрочем, не они одни. Все мы грешим.

– Ну, а получив такой ответ, султан Мухаммет, естественно, был оскорблен и взбешен, пригрозил: «В таком случае, если добром не хотите соглашаться, то найду на вас другую управу! Вы, ничего не сделав ради распространения исламской веры, берете на себя смелость распоряжаться от имени Аллаха, как вам вздумается, и тем самым совершаете столь тяжкий грех, что и верблюд не выдержит… Нет другого правителя, кто бы столько сделал, чтобы вера наша распространилась как можно шире, и все знают, что вы хотите устранить меня, завидуя моим успехам, моей славе. Тогда пусть теперь сам Аллах рассудит и решит, кто из нас прав, а кто нет!..»

– Вот как?!. Аллах, то есть меч? Да, султан слишком горяч и невыдержан, и совсем не подобает быть таким правителю его уровня… – покачал головою хан; и острым взглядом своих синих глаз вдруг уперся в зрачки Джэлмэ, спросил вкрадчиво: – Друг, но ведь трудно почему-то этому поверить… Слишком как-то просто всё у тебя получается – вернее, у них…

– Нет-нет… Это правда. Потому что из-за этого идет раскол даже среди мулл: одни поддерживают Багдад, другие – султана. Так что явная для всех и достаточно глубокая пропасть пролегла между ними.

– Ну, и как дальше будет развиваться эта ссора… как ты думаешь? Что, султан возьмет обратно слова, вырвавшиеся в минуты гнева?

– Трудно что-то определенное сказать… Если примут доводы тех, кто с двух сторон пытается примирить их, – а такие есть, – то, может, и восстановят отношения. – Джэлмэ помолчал, опустив глаза, раздумывая. – Хоть бы эта ссора не погасла, продолжала отвлекать его от востока. Вот бы очень осторожно и незаметно подлить масла в сей беснующийся огонь…

– Хм… И каким же образом?

– Умеючи можно все сделать. И способов таких немало. Всегда куда труднее улаживать раздор, – и в десятки раз проще его разжечь…

– Не надо, вот этого не надо… Тема веры – слишком тонкая и ответственная перед Небом. Нельзя тут вмешиваться бездумно. Неизвестно, чем это может обернуться – и для нас, и для всех. А не считаешь, что как только появится угроза извне, так они сразу соберутся вместе, воедино?.. Подумай. А как они воспринимают нас?

– Нас, похоже, на всех уровнях ни во что не ставят.

– Странно как-то…

– Вот так. Но это от незнания. Правду говоря, я даже не знаю, радоваться этому или огорчаться, – сказал Джэлмэ, криво усмехнувшись.

– Это зависит оттого, какую задачу ты перед собой ставишь. Когда находишься в состоянии войны, то хорошо, когда враг тебя недооценивает. А когда ищешь мира, согласия, то плохо, – сказал хан. – Выходит, сейчас, когда мы собираемся союзничать с ними, это может сослужить плохую службу… Как бы там ни было, все-таки оказывается, что Мухаммет – правитель с сильным духом, раз ставит перед собой такие задачи. Другое дело – возможности…

– А на мой взгляд, человек он недальновидный, не способный сдерживать свои чувства, с короткими мыслями, потому и враждует со своими священниками.

– А мы? Я ведь тоже… Ведь мы расправились с Тэб-Тэнгри.

– Да это совсем другое… Совершенно другое! – Джэлмэ от неожиданности не сразу нашелся с ответом. – Он же не священник даже. Он обыкновенный шаман.

– Почему – другое? Все равно получилось, будто мы соперничаем с высшими силами…

– Э-э, нет. Разве этого вздорного шамана можно считать нашим посредником с Богом-Тэнгри? Одна спесь и глупость толкали его на такие безумные действия. Прикрываясь покровительством невидимых сил, на какое-то время завладел чувствами недалеких, темных людей, будоражил их, рвался к некой власти… Не было слышно до сих пор, чтобы хоть один шаман порывался вмешиваться в жизнь всего среднего мира, властвовать над всеми пытался. И потому получил по заслугам, хребет ему поделом переломили.

– Не знаю, не знаю… – хан посидел молча, отвернувшись, потом тихо заговорил: – Послушать тебя, так всё как надо получается. Но почему только мы должны быть правыми во всем? А может, большая часть правоты нашей – самообман, ошибочное суждение? Ведь быстро же находим ошибки в действиях других людей, стоит начать копаться, разбираться в частностях… А насчет себя самих что мы ни скажи, что ни подумай – все оказывается очень правильно и верно. Это, знаешь, плохая привычка. Ошибку надо вовремя признавать, только тогда можно ее исправить и на ней поучиться. И насчет Джамухи я не считаю, что правильно поступили. Нехорошо получилось. Несправедливо. И неправедно

– Можешь говорить что угодно, но я этого не принимаю. И Тэб-Тэнгри, и Джамуха получили по заслугам, и мы правильно с ними поступили. Если б оставили их в живых, неизвестно еще, что бы натворили они, действуя изнутри, – упрямо твердил Джэлмэ. – И какой кровью мы бы заплатили за это.

– За справедливость и крови не жалко… Да разве ты когда-нибудь признаешься в своих ошибках, недостатках? – Хан отвернулся. – Вряд ли кто может переубедить тебя. Ладно, оставим это безнадежное дело. Тебя не исправишь – да, может, и не надо… Что еще скажешь?

– По пути сюда купцы заезжали к кара-китаям.

– Ну и?..

– Поскольку все трое и раньше не раз бывали у них, торговали, то заметили сразу, что их прежде богатая, даже роскошная жизнь дала явную трещину. Гур хан Дюлюкю состарился совсем, стал искать себе замену. И купцы подтвердили, что тот самый наш молодец Кучулук действительно прибился к ним, женился на дочери гур хана Кункуй-хотун и на этом основании стал, ни много ни мало, сегуном…

– Это плохо… – Хан поднял взгляд, прицокнул языком. – Вы не поверили мне, а вон как оно обернулось.

– Если гур хан Дюлюкю взял в зятья такого непостоянного, бездумного человека, как Кучулук, который долго не задерживается на одном месте, да еще и сегуном его назначил, – значит, он на самом деле выжил из ума от старости.

– Одним словом, не получится у нас теперь с гур ханом достичь прежнего взаимопонимания, не будет мирного соседства, как раньше… Так что придется готовиться к войне и с кара-китаями, – сказал хан, огорченный новой незадачей. – А не хотелось бы.

– Ничего не поделаешь. Вот последствия нашего промедления. Надо было еще тогда до конца преследовать найманские остатки, вернуть тех, кто мог и хотел вернуться, а непримиримых истребить до одного. А Кучулук – из последних, из упертых…

– Но вот кто бы мог предположить такой оборот событий? Тогда, во время войны с Китаем, сложно было даже один сюн выделить на это.

– Это-то понятно, но от этого не легче…

– Внимательно побеседуйте еще раз со всеми, кто был с купцами, никого не пропуская. Ни одного слугу даже. Вопросы продумайте. То, что видно снизу, не менее дорого.

– Хорошо. А когда к тебе купцов пригласим? – спросил Джэлмэ, остановившись перед выходом.

– Я бы хотел с каждым из троих встретиться один на один. Сперва пригласи купца Махмуда.

– А затем?

– Затем отправлюсь проверить, как распорядился Джэбэ. Ты будешь со мной. Утром пусть приходит Сархай, а к обеду – Игидэй.

– Хорошо.

Когда Джэлмэ вышел из сурта сугулана, все трое купцов, дородные и крупные как на подбор люди, удивительно легко вскочили, направились навстречу.

Услышав, что первым пригласили Махмуда, Сархай с Игидэем помрачнели, но потом, поняв, что приглашены завтра на личный прием к хану, на разговор наедине, заулыбались радостно, закивали: значит, хан уважил и их труд.

* * *

Купец Махмуд, едва перешагнув порог, упал перед ханом на колени, как это делают сарацины.

– Тыый! – возгласом удивления встретил это хозяин. – Да что это с тобой?! Не надо, встань сейчас же, разве я тебе султан Мухаммет?.. – Чингисхан, смеясь, шагнул навстречу и поднял дрожавшего от волнения купца с колен, придерживая за локоть, посадил против себя.

– Объясню сразу, о великий хан… Я, несчастный, никогда в жизни не надевавший вторую личину, потерял сон и покой с тех пор, как дал там лживую клятву на дэптэре, на самой книге Корана… Дал – и каюсь, несмотря на твое разрешение.

– Не надо так, успокойся. Слава Небу, что ничего не заподозрили, отпустили тебя с миром, – сказал хан. – Оказывается, плохо ты умеешь притворяться, так что больше туда возвращаться не будешь, не пошлем.

– Не надо этого, мой тойон, на самом деле не все так просто… Ведь у меня там осталась моя большая родня, моя торговля, в которую я вложил большую часть жизни.

– Ничего, мы примем меры, чтобы на тебя не упала никакая тень подозрения. Это по части Джэлмэ, он-то знает, как все устроить. Ты лучше расскажи, много ли о нас знает султан и что именно?

– Он пригласил меня к себе тайно ночью, чтоб товарищи мои ничего не заподозрили, – успокоившись, начал рассказывать по порядку Махмуд. – Разговор получился, увы, несложный: «Оказывается, ты верный последователь Аллаха, наш человек – мусульманин, так что поклянись на Коране, что по возвращению в Ставку монголов разузнаешь, что там происходит, сколько у них войск, их расположение, численность табунов, и постоянно будешь сообщать всё это нам…» Что я мог сделать, не умирать же было… Пришлось поклясться.

– Оставим это, не переживай. Главное, ты открыто признался мне. Вот и все, – сказал хан твердо. – Никто лучше тебя не знает твою родину, ее прошлое и настоящее; насколько она изменилась, на твой взгляд? В последнее время, если посмотреть издалека, султан стал таким могущественным, столько земель к своим владениям присоединил, столько богатств собрал-приобрел… Как это отразилось на их жизни? Видно ли, что настолько разбогатели, укрепились, усилились?

– Не очень-то и видно. На мой взгляд, никакого настоящего развития нет.

– Хм… Но как такое может быть? Ведь столь большое богатство обязательно должно было хорошо сказаться и на благосостоянии людей, и на крепости власти, или хотя бы на развитии торговли…

– Этого точно нет. Наоборот, по моим наблюдениям и подсче-там, объем торговли сократился, нищенствующих стало еще больше.

– Может, ты сам ошибаешься? – хан не ожидал такого ответа. – Ведь богатство-то есть…

– Нет, это не только мое мнение, движение торговли и денег тоже это подтверждает.

– А в чем же причина тогда?

– Если как следует покопаться, можно и до причин доискаться… – Махмуд раздумчиво почесал затылок, насупил выгоревшие под солнцем пустыни брови. – В тех краях завоеванное во время войны добро никому ведь целиком не достается. Большая часть попадает к воинам в результате грабежей, мародерства, которое у них разрешено, так что распыляется по всей стране, исчезает бесследно и бесполезно… Одним словом, проматывается без толку. А эти новые, завоеванные и напрочь разоренные земли на многие годы не только оказываются неспособными выплачивать дань, налоги, а сами просят помощи, чтобы не умереть с голоду. Разрушения так велики там, настолько истребляется и обессиливается народ, уничтожаются его богатства, что смысла в новых завоеваниях как бы и нет совсем…

– Если вдуматься, так это – глупость… Если нет никакой пользы, тогда зачем завоевывать? – хан был даже разочарован, только головой покачал. – Ради одной веры, да и то насильственной?

– В тамошних краях все идет по старинке, – Махмуд, наконец, успокоился несколько, положил ногу на ногу, обхватил колено руками. – Основным побуждением к войне считают людскую корысть и жадность, ненасытность и… безнаказанность, пожалуй. Только тогда, дескать, вояки становятся настолько бесстрашными, что ни своей, ни чужой жизни не жалеют, становятся неукротимыми…

– Н-да… Отвратительно… И неумно. – Хан процедил эти слова сквозь зубы, и не понять, чего в них было больше, презрения или сожаления. – Про такое обыкновение в войнах я знаю, конечно, часто слышу о том, но после твоего рассказа открывается такое неприглядное зрелище… Как не могут понять правители настолько богатой страны, где так вроде бы развиты науки и всякое искусство, всю ненадежность, недолговечность Ила, если основывать его только на людской жадности, на поощрении низменных людских страстей, а не на их обуздании?..

Купец Махмуд пожал плечами:

– Жадность, всякая корысть, увы, неотделима от других страстей человека, всё это родится вместе с ним. Они прекрасно это понимают и умело используют, превращают пороки в страшную силу, опору своего властвования. А надолго или нет – над этим не думают, не умеют и не хотят думать…

– Но ведь для любой веры – это грех. Сарацинские правители вроде бы все сплошь очень набожные люди, так почему ж они не боятся так грешить и принуждать своих подданных совершать грех? Почему муллы не сопротивляются этому?

– Так ведь война… А на войне, мол, совсем другое дело, она всё спишет… Люди погибают без счету, целые мэгэны истребляются, разрушается все, что попадается на пути – как тут помнить о грехе, чего бояться?.. – Махмуд махнул рукой обреченно, без надежды что-то понять и исправить. – К тому же любая вера как будто готова поддержать всё то, что выгодно для нее, для ее жрецов… Пусть Аллах не прогневается на меня, но это ж все видят… Я говорю про мулл, попов и лам. Они часто готовы поддержать и оправдать любые злодеяния очередных своих правителей. И я уверен, что Аллах тут ни при чем. Но ведь сколько преступлений и гнусностей совершается от его имени… Может, грешен я тем, что такие мысли приходят ко мне, но…

– Не надо, Махмуд, вера – это выше нашего ума, наших возможностей и желаний. Лучше не будем касаться того, чего не знаем. Будем надеяться, что Небо воздаст всем по грехам и заслугам. Таков срединный мир, таким он и после нас останется…

* * *

Они прибыли к Джэбэ как раз тогда, когда он, выстроив три мэгэна, проверял их готовность к дальнему походу, осматривал на выбор вооружение нукеров, их снаряжение, личные запасы сухого мяса, хурута.

Услышав, что прибыл сам хан, Джэбэ вскочил на первого попавшегося коня, помчался навстречу и опустился перед повелителем на колено:

– Приветствую тебя! Мы готовимся к походу.

– Ну, и как?

– Все идет как надо, – ответил Джэбэ сдержанно. – Но есть вопрос…

– Чего-то не хватает?

– Если б еще двадцать, а лучше – тридцать арб найти. Груз некуда уложить.

– Дадим, сколько понадобится, – сразу же ответил из-за спины хана Джэлмэ – Пора бы знать, не ханское дело, арбами распоряжаться.

– К ним надо столько же верблюдов… – добавил Джэбэ, будто не слушая Джэлмэ.

– Здесь верблюдов нет. А пригнать из глубин южных степей – это слишком долго будет. Надо было заранее распорядиться, предупредить, – недовольно сказал стоявший в свите хана старый тюсюмэл, ведающий тягловой силой. – А то им сейчас приспичило – и тут же подавай…

– В этом нет моей вины. Только дней десять прошло, как приехал, руководство в свои руки взял, – рассердился на старого тюсюмэла Джэбэ. – Я не шаман, чтоб заранее всё предвидеть. Это вы должны на всякий случай запасы иметь. У вас что ни проси, ничего нет.

Хан молча направился в сторону нукеров, выстроившихся поодаль. Увидев его, нукеры, стоявшие вольно и переговариваясь, сразу же выровнялись в стройные и плотные ряды.

– Ну что, молодцы, как дела?

– Всё хорошо!

– Готовы ли вы для дальнего похода?

– Готовы!

– Какого роду-племени? – спросил хан у безусого юнца.

– Я мэркит…

– Хм… И сколько у вас родов всего? – Хан повернулся к Джэбэ. – Считали?

– Много всяких. Кэрэиты, киргизы, кипчаки, уйгуры, найманы. И еще икирэс, хоро, хангаласцы и урангхаи. Есть и аргыны, хани, кидани.

– А сартелов нет среди вас?

– Всего один арбан.

– Мало, – сказал хан, обращаясь к Джэлмэ. – Ты постарайся собрать сартелов, сколько можешь. Пригодятся.

– Хорошо. Ты сказал…

– Встречался с купцами, прибывшими с запада?

– Встречаюсь. Каждый день беседую.

– И что придумали-надумали?

– У кара-китаев самые сильные в этих окрестностях войска. Но в последнее время, как постарел гур хан Дюлюкю, боеспособность и уровень организации их заметно понизились.

– А по каким признакам определили это?

– Во-первых, среди местных тойонов зреет недовольство тем, что зятем гур хана и сегуном стал пришлый вождь найманов Кучулук, – ответил Джэлмэ спокойно. – Такая сплоченная, организованная, пока был еще способен править ею гур хан, страна в последние годы начинает трещать по всем швам, везде начинаются недовольства и ропот. А то и открытая вражда, раздоры – между родами, из-за веры, обычаев…

– Как такое могло случиться? Ведь еще совсем недавно не было столь же сплоченного, дружного народа, как кара-китаи? – Соргон-Сура был настолько поражен этим, что лишь головой покачал. – Не думал, что подобное услышу… И как быстро меняется мир!

– Да, стоит этому только начаться, толчок получить… – сказал хан задумчиво. – Не приходится уповать на видимую устойчивость. И никакие подпорки не помогают порой…

– Так и есть, – старик согласно закивал головой. – Ну, а раскол в стане врага нам только на пользу.

– Со временем видно станет, насколько правдива эта новость, – не стал скрывать сомнений хан. – Постарайтесь трезво смотреть на вещи. Не пытайтесь представлять всё так, как этого нам хочется, и опираться на непродуманные выводы. Может статься, что как только нависнет над ними общая угроза со стороны внешнего врага, так все эти мелкие и вздорные междоусобицы тут же забудутся, затянутся, как неглубокие ранки. Некоторые народы умеют сплачиваться в таких случаях еще теснее, чем прежде…

Заложив руки за спину, хан зашагал вдоль строя. И с удовольствием смотрел на молодые открытые лица, в ясные глаза, в которых отражалась какая-то по-особенному чистая и здоровая душа, готовая на подвиги ради общего дела.

– Хороши! – сказал он догнавшему его Джэбэ.

– Стараемся…

– Нам нужно беречь молодежь. Теперь мы прекратим использовать вот такие всесторонне готовые, как звенящий меч, войска на разные мелкие нужды, не станем просто так, зазря затыкать ими любые дыры.

– Вот это было б хорошо! Если трепать войска почем зря в охране иль гарнизоне, или подавляя внутренние беспорядки, явно портится характер и нукеров, и тойонов, их настрой боевой… – Джэбэ обрадовался, что хан так точно выразил мысль, давно тяготившую душу, не дававшую покоя. – А для решения тех внутренних дел создать отдельные отряды… Может, из ветеранов?

– Основная твоя задача вот какая, – хан посмотрел прямо в лицо Джэбэ. – Если б нам удалось разойтись с кара-китаями без кровопролития, без ран… Подумай об этом.

– Но как? Как это возможно? – Джэбэ даже заморгал от неожиданности. – Какому войску удастся без войны вступить на земли такой великой страны? К тому же человек, которого мы преследуем, имеет должность сегуна…

– Все-таки обмозгуй это… Подсылай лазутчиков, веди переговоры с отдельными вождями племен и тойонами, постарайся как можно больше их и людей разного рода перетянуть на свою сторону. Приглашай к себе, говори с аксакалами, муллами, священниками, ламами, одаривай всех, обещай лучшее. И хорошенько разузнай все, что порождает разногласия между ними, все причины раздоров, и используй это. Что-нибудь, да получится из этого…

– Хорошо… Попытаюсь. Но трудную задачу ты ставишь передо мной… Слишком несведущ я в таких тонких делах, как внутреннее и внешнее положение… Я же не илчи, а простой вояка. Хотя б на помощь опытных людей дали бы.

– Основную часть организации этого дела возьмет на себя Джэлмэ. Когда прибудете к кара-китаям, пусть чербий Додой возьмет на себя служителей веры, а стариков – Соргон-Сура. – Хан назвал имена тех, кого заранее отобрал для выполнения своего замысла. – Вот тебе и помощники.

– Когда нам отправляться?

– Когда Джучи с Сюбетеем благополучно вернутся…

* * *

Из Самарканда поступило донесение от лазутчика: прибыл туда с двумя тумэнами конных войск султан, пробыл три дня и отправился дальше на восток с шестью тумэнами, забрав с собой два тумэна пеших и два тумэна конных войск правителя города…

Все тойоны ставки несколько засуетились, забеспокоились, силясь истолковать эту совершенно неожиданную весть. У каждого из них, десятерых, были свои предположения, каждый ломал голову над этим по-своему – и, наконец, соединили головы на совещании, чтобы сообща разобраться в возникшей вдруг задаче. Слишком уж много непонятных вопросов всплывало.

Султан лично возглавляет только крупные сражения. Но поблизости вроде нет пока на то причин, серьезных врагов. Границы их были определены, обговорены с Кучулуком, степи, лежащие на северо-востоке вплоть до Иртыша, считаются его землями. А мэркиты, по достоверным сведениям, уговорились с ним, что будут бесплатно охранять здешние окрестности и вдобавок платить дань…

Хан пригласил к себе купца Игидэя, хорошо знакомого с теми местами, много раз там бывавшего.

– Чем дальше на север уходишь от Самарканда, тем меньше заселена земля, разве что в оазисах люди держатся, – сказал Игидэй. – А еще ближе сюда, в пустых степях, где укрываются в разных урочищах мэркиты, живут только мелкие кочевые племена.

Услышав это, хан еще больше задумался. Во-первых, если султан решил объехать границы своих владений, опасаясь монголов, то зачем ему бродить по пустынным степям с шестью тумэнами, где один прокорм чего стоит?

А во-вторых, если султан, узнав о передвижении войск в их сторону, решил встретиться с ханом лицом к лицу, то шести тумэнов маловато для его широкого размаха. Говорят, что даже в сравнительно небольшие походы он берет с собой не меньше десяти тумэнов. Не получаются что-то расчеты, концы с концами не сходятся, и потому особенно тревожно.

К радости хана, наконец, пришли первые вести от Джучи, и все облегченно вздохнули. Усунтай успел уже добраться до них, по пути заложил ямы для смены коней и вестников, расставив их на расстоянии пяти кес друг от друга. Так что появилась возможность прибытия вестовых через каждые три дня.

Джучи укрылся в подходящей местности в двух кес от мэркитов. И готов к внезапному нападению на них – в удобный момент и после тщательной разведки.

Тут же была отправлена ему весть о том, что в их направлении на восток движется султан с войском, и потому велено поторопиться, найти удобный момент для задуманного, не дать помешать делу или, тем более, вмешаться в него.

* * *

Хан пригласил к себе Джэлмэ одного и спросил напрямик, без всяких предисловий:

– Ну, что ты думаешь об этом неожиданном поступке султана?

– Предположений много, но которое из них правильное, покажет только развитие событий, – не очень охотно ответил Джэлмэ, отводя взгляд. – У меня есть свои люди в тех краях. Скоро будет выяснено направление движения этого большого войска, и тогда прибудут свежие вести…

– Придут ли они и когда придут – это еще неизвестно. Что, так и будем сидеть и ждать? – Всегда тихий, ровный голос хана на этот раз затвердел. – Вы подскажите мне хотя бы два самых вероятных и возможных направления, чтобы я мог обдумать и принять кое-какие предварительные меры.

– Хорошо… – еле выдавил из себя Джэлмэ и, помолчав, заговорил: – Если подумать как следует, получается вот что… Султан лично может отправиться в поход во главе войска в шесть тумэнов только в одном случае – чтобы подавить восстание тех, кто открыто выступил против него… Да, именно выказал решительное неповиновение.

– Хм! – Хан оживился. – Но ведь в том направлении у него нет никаких крепостей, крупных укреплений, да и населения там мало, говорят. А мэркиты, насколько нам известно, пока сидят тихо-мирно. Есть какой-то другой повод?

– Если поискать получше, хотя бы небольшой повод всегда найдется, – Джэлмэ довольно усмехнулся. – Здешние муллы в споре султана с Багдадом клонятся в сторону Багдада. Может, возымело действие и то, что мы постарались потихоньку раздуть ссору еще больше, нарисовать этому коняшке хвост и гриву?..

– Вроде как похоже на то… – хан поднялся, прошелся туда-сюда, постоял, вглядываясь в дымоход сурта, в небо, потом сказал: – Среди нас наверняка есть лазутчики султана. Неужели они сумели так быстро донести до него о нашем прибытии сюда?

– Могут и донести. Но, если даже точно донесли, султан так быстро не собрался бы в поход. Для снаряжения большого войска всегда требуются немалое время, силы и средства. А по рассказам, султан человек весьма придирчивый, занудливый. Каждый раз к походу готовится три-четыре месяца, это самое малое, а то и целый год.

– Похоже на то. Но почему-то слишком уж к месту и времени получилось. Надеюсь, что это случайное совпадение…

Вдалеке, в стороне внешнего круга охраны, вдруг разом залаяли несколько собак. В ответ забрехали собаки возле сурта.

В другое время на это не обратили бы внимания, но теперь, когда с нетерпением ждали важных вестей, всё сразу в Стане насторожилось: вестники? Откуда?..

Джэлмэ вышел наружу – глянуть, не они ли.

Для ждущего время всегда тянется медленно. Оно текло, кажется, не кончаясь, прежде чем на пороге появились два запыленных порученца Сюбетея и упали на колена.

– Тойон хан, я, Сюбетей-Батыр, услышал твое повеление, – нараспев заговорил загорелый дочерна молодой вестник, повторяя заученные для передачи слова. – Мэркиты находятся в трех станах на расстоянии двух кес друг от друга. Разведчики разузнали все об их боевых возможностях. И мы приготовились на рассвете внезапно напасть на три стана одновременно. О результатах донесем завтра вечером…

– Вы сколько сюда ехали?

– Три ночи, два дня…

– Ну, ладно… Отправляйтесь теперь с Джэлмэ, доложите ему подробно обо всем, затем отдохните.

Джэлмэ увел парней с собой в сурт сугулана.

Значит, все станет известно завтра вечером. Если посланцы сумеют быстрее добраться, то к середине дня… А этим парням наверняка пришлось остановиться по пути, поспать хотя бы немного. Те же будут скакать без остановок, сменяясь на ямах. Лишь бы Джучи с Сюбетеем удалось не выдать себя, напасть внезапно… О, вряд ли мэркиты сдадутся без боя. Потому как давно было сказано: не пытайтесь заставить их сдаться. Ибо биться они будут до тех пор, пока руки держат меч. И не упустить бы их на этот раз, не дать им вырваться, как тогда. Если и на этот раз сумеют уйти, то уж больше в руки не дадутся…

На улице опять залаяли собаки, послышались голоса. Но скоро опять все затихло. Видно, это была смена турхатов.

Что ж, как ни объясняй движение султана в эту сторону, в любом случае оно вызывает опасения. Так что лучше принять все возможные меры предосторожности, чтобы избежать неожиданных случайностей…

Во-первых, приказать оставшимся позади основным силам передвинуться поближе сюда, подыскать удобные для устройства станов пастбища и ждать, быть наготове…

Во-вторых, отправить к Сюбетею и Джучи тумэн Тохучара, усилить их.

В-третьих, пусть Джэбэ завтра же направляется к границам владений кара-китаев. Неизвестно, куда повернет султан. Если он вдруг устремится к нам или же двинется на помощь к мэркитам, Джэбэ выйдет как раз наперерез ему: предосторожность не лишняя…

Но при любом развитии событий нужно постараться избежать столкновения с султаном Мухамметом. Если б найти с ним общий язык, наладить отношения, обстановка сразу и резко изменилась бы, упростилась. Вот бы добиться этого! И потому назрела уже необходимость направить к нему илчи для переговоров.

Но слишком уж много таких, кто с десяти сторон так и норовят столкнуть нас лбами, науськивают, как могут, друг на друга. Каждый блюдет при этом лишь собственную выгоду, чтобы выиграть что-то на нашем, пусть и неопределенном пока, противостоянии, урвать для себя на этом некую, пусть малую, но пользу.

К тому же со срочным письмом опять прибыл доверенный человек Багдадского халифа – плутоватый купец Карим.

Это уже не первое его посещение.

Впервые же он прибыл к нему, хану, в Китай и встретился с ним на берегу Желтой реки.

Конечно же, сразу было видно, что его основное занятие отнюдь не торговля. Судя по всему, он был человеком образованным, имел немалый чин и являлся, скорее всего, тюсюмэлом для особых поручений. А после него три раза приезжали муллы.

Казалось, у каждого из них свое, отдельное дело к монголам. Муллы пеклись о вере, выпрашивали кое-какие льготы и помощь для своих верующих, особо подчеркивая значение ислама, вознося его. Купец Карим же обговаривал сугубо земные дела, всячески налаживал отношения, договаривался о развитии и расширении торговли, каждый раз привозя с собой письма халифа с тем же содержанием. Самым поразительным оказалось, как выяснилось потом, что они умеют выстраивать свои действия, заранее предвидя развитие событий. Ведь три года назад у них были, на первый взгляд, едва ль не безупречные отношения с султаном Мухамметом. Как говорится, тогда султан был для них бьющим и клюющим соколом ислама, расширяющим пределы их веры. Но и тогда уже они особо не скрывали своего двойственного отношения к нему, не упускали случая подчеркнуть в противовес своё восхищение «святыми деяниями Чингисхана» и выражать недовольство тем, что султан на самом-то деле не понимает истинной веры, а лишь пользуется силой и влиянием ислама в личных корыстных целях, для умножения собственной славы. И намекали, что вот он, хан, мог бы стать истинным и великим светочем самой могучей веры в обитаемом мире…

Вот так, с заглядом вперед, уже пытались настроить его против самого сильного ныне соседа своего, вызвать недоверие к нему, всяческую подозрительность.

Понятно, что и султана они всеми силами и способами науськивали против него. Им прекрасно известны были все пологие и крутые стороны характера этого правителя… Но даже им, таким осведомленным и умелым, имеющим вроде бы все возможности держать подопечного по вере под своим влиянием, не удалось с ним справиться – упустили, не удержали…

Султан возомнил себя таким всемогущим, что повысил голос на Багдад, средоточие своей веры. Наверное, знает себе цену и свою силу, раз осмелился вступить в открытое противостояние с наместниками Аллаха на земле.

А теперь лжекупец Карим подбежал, семеня сжатыми в коленях ногами, упал ниц, вытащил из-за пазухи плоскую золотую коробочку, сверкнувшую в отблеске горящего очага, и дрожащей рукой протянул хану.

На этот раз письмо халифа оказалось написанным не по-арабски, как обычно, а по-тюркски. Так что Сиги-Кутук сам прочитал его без запинок:

– Величайший из великих! Могущественнейший из могучих!.. Владыка всех правителей Востока – Чингисхан! Золотая заря твоей славы, занимающаяся на востоке, стала для нас, рабов истинной веры, отблеском надежды. С радостью мы воспринимаем весть о том, как ты с помощью Бога Создателя беспощадно очищаешь землю от нечисти, погрязшей в грехах, и без устали молимся Аллаху, восхваляя твои святые деяния.

От того, кто много получил от Создателя, и востребовано будет много. Тот, кому предназначено и кому дано великое, тот должен выполнить предначертанное. Мое предназначение – объединение заблудших силой молитвенного слова красного, вложение уверованности в сомневающихся. А твое предназначение – плеткой жестокой и острым мечом возвращать отошедших, укрощать строптивых, наказывать грешников, истреблять непокорных…

Счастлив тот, кто сумел правильно понять свое предназначение. Несчастен ошибившийся.

Перед тобой открыты все пути святые.

Не сходи с дороги, по которой идешь, не останавливайся в сомнениях, и пока ты стремишься вперед, Создатель сам будет охранять тебя.

С благословением тебя на великие подвиги – халиф Багдадский Насир…

Прочитав это мало что значащее послание, Сиги-Кутук свернул его обратно, вложил в коробочку и, преклонив колено, подал хану.

– Что ж, хорошо… Я услышал послание великого халифа Насира. Завтра в это же время будет готов ответ.

* * *

Вестовые от Джучи и Сюбетея прибыли намного раньше назначенного срока – к рассвету. Тут же, нигде не задерживая, их проводили к хану.

– Тойон Хан!.. С помощью покровителя нашего Тэнгри мы до конца выполнили твой приказ. Окружили тайно все три стана мэркитов и к рассвету внезапно атаковали их. Наше нападение было столь неожиданно для них, что в двух лагерях не сумели организовать сопротивление. В третьем лагере несколько сюнов заняли круговую оборону. Все, кто оказывал сопротивление с оружием в руках, убиты. Детей и женщин собрали и отправили на юг. Теперь никого, кроме мэркитов, в окрестностях поблизости нет. Через несколько дней мы соберем всю добычу, весь скот и двинемся в путь…

– Вот, наконец, и хорошие вести!.. – Хан, не сдержавши радости, хлопнул рукой по колену, глаза его сверкнули возбужденно.

Люди в сурте, сами радуясь, все же с плохо скрытым удивлением смотрели на хана: давно отвыкли от столь явных проявлений каких-либо чувств своего повелителя.

– Только вот что… – тут же укротил себя хан, обернулся к Джэлмэ. – В эти дни там может неожиданно объявиться со своими тумэнами султан. Так что пусть с пленными и со скотом не возятся, пусть их оставляют в распоряжении черных войск, а сами срочно двигаются сюда лишь с лошадьми и верблюдами. И еще… Если даже войска султана застанут их там, не надо им ввязываться в стычки, в сражения тем более, пусть отступают, уходят. Он не сможет догнать их, ибо у них нет запасных коней, тогда как у наших – по два-три.

– Хорошо. Я сейчас же отправлю гонцов.

– А как дела у Джэбэ?

– Говорит, все завершено с подготовкой. Только что заглядывал, хочет тебе доложиться.

– Пусть войдет.

Советник вышел за Джэбэ, и тот не заставил себя ждать, переступил порог, угловато играя сильными плечами.

Хан указал на подстилку напротив и сразу же спросил:

– Закончил со сборами?

– Закончил, конечно, раз был на то приказ ускорить дело. А кое-что, оставшееся, в пути довершим.

Они успели коротко обговорить походные заботы, когда в дверном проеме показалось ухмыляющееся радостно лицо Джэлмэ. Едва получив разрешение войти, он тут же оказался посреди сурта:

– Опять новости привалили!..

– И откуда же?

– Прибыл мой человек от кара-китаев. Султан, по его сведениям, вроде бы прошелся с мечом и огнем по становищам своих же людей, живущих вдоль границы с кара-китаями, обвинив их в подготовке к восстанию… И, захватив с собой десяток мулл, двинулся на восток.

– На восток? Значит, к мэркитам?

– Выходит, что так. А Кучулук, услышав о приближении войска султана, срочно отправился навстречу с четырьмя тумэнами – с той же, похоже, целью. Тоже обвинил своих же сартелов, живущих на окраине, в предательстве, покарал многих, разграбил их имущество. Так что теперь в той стороне среди людей поднялось большое волнение и возмущение!..

– Надо ж, какая хорошая новость! Даже не верится, настолько хороша она для нас… – хан, восхищенный, повернулся к Джэбэ. – Вот как надо делать большие дела!.. Значит, Джэлмэ, получилось так, как ты и задумывал? Ведь сработало же!

– Ну, что уж особенного я задумывал… – Джэлмэ отмахнулся небрежно, но покрутил головой с весьма довольным видом. – Ну, поработали малость, чтобы раздуть те угли, которые тлели давно, где-то кого-то чуть подтолкнули, маленько раззадорили с помощью слухов, молвы летучей всякой, кому-то с оружием помогли, не ходить же им совсем беззащитными…

– Как бы то ни было, а результат для нас получился превосходный.

– А что же мне-то теперь делать? – Джэбэ озадаченно почесал затылок.

– Ты вот как сделай, – сказал хан. – Вели основному войску следовать за тобой, держась сзади в десяти кес… Сам же с двумя-тремя сюнами походным маршем стремительно двигайся впереди… Никого не трогая, не заходя в крупные поселения. Обходя города.

– Хорошо… Ну, а как объяснить кара-китаям, зачем явился? – спросил Джэбэ.

– Скажи, что беглеца преследуешь.

– А если начнут возмущаться, что этот наш «беглец» является зятем гур хана, сегуном, самым главным над их войсками начальником, и оскорбятся? Всякому ж ясно станет, что это – война… Как тогда нам быть?

– Вот уже больше десяти лет прошло, как все найманы вошли в состав нашего Ила – все до единого. Об этом есть указ Гурбесу-хотун, так что говорите, что все беглецы должны вернуться к своей Хотун… Убеждайте, настаивайте на этом. К тому ж у нас особое отношение к кара-китаям. Мы считаем их, как народ, своими единомышленниками, союзниками. Потому что мы, освобождая Китай, вместе с этим освобождали потомков их великих предков – киданей. Вот так и заявляйте.

– А это неплохая мысль! – раскосые глаза Джэбэ заблестели. – Ведь кидани когда-то владели Китаем, но пришли джирджены, одержали над ними победу и кого поработили, кого согнали в эту сторону. Так что, получается, мы перед ними имеем заслугу – свергли их врагов…

– Да, получается так. Это одна сторона дела, – сказал раздумчиво Джэлмэ. – А вторая сторона сама открылась – и несколько неожиданно для нас…

– Ну-ка?

– Это вопрос веры. Корень его вот в чем. По своей исконной вере все кара-китаи такие же, как и мы, тэнгрианцы. Но потом, как известно, верх одержали верования народов Семиречья – ислам и христианство. А в последние годы их там заметно стал теснить буддизм. Это началось, когда любимая дочь гур хана Дюлюкю вздумала принять буддийскую веру. А к ней, недолго думая, тут же примкнул «наш» Кучулук, и они сразу же принялись довольно ретиво притеснять мусульман и крещеных. Как подтверждают недавно полученные известия, сарацины теперь оказались меж двух огней. С одного боку к ним, как к единоверцам, имеет свои притязания и требования султан, у которого есть на это свой расчет, а с другого – теснит неразумный Кучулук…

– И это очень кстати! – живо откликнулся хан, и было видно, что он напал на какую-то новую мысль. – В таком случае, мы издаем Указ…

– Какой Указ?

– О великих верах!.. Что наряду с Богом-Отцом признаем великими Его пророками Христа, Магомета, Будду, Моисея… кого там еще? Что каждый имеет право где и как угодно молиться свободно любому из них. Тот же, кто препятствует этому, будет держать тяжкий ответ по Джасаку Чингисхана…

– Что ж, хорошо! И пусть Джэбэ прочитает в каждом улусе этот Указ, тогда у него вдобавок появится повод заявить, что пришел найти управу на Кучулука за преследование мусульман с христианами и их вероучителей. Но есть тут еще одно, неустранимое… – сказал Джэлмэ, переводя глаза с хана на Джэбэ. – Ведь эти самые боги и последователи их не только не признают друг друга, но чаще всего еще и непримиримые враги. И потому, может, не будем называть их поименно, а просто объявим, что поддерживаем все религии?

– Нет, тогда получится путаница, – не согласился с ним Джэбэ. – Даже в одной религии бывает несколько течений, враждующих друг с другом чуть не насмерть. В таком случае, вместо того, чтобы найти сторонников, приобретешь в них кровных врагов… А ведь была первая статья нашего Джасака, не провозглашенная открыто… Как там было?

– Что мы всем народам Ила повелеваем верить в Единого Господа Бога… Долго обсуждали, пересматривали эту статью, но потом решили, что нельзя ограничивать любое вероисповедание людей, запрещать веру и тем самым восстанавливать против себя множество народов и племен. И время показало, что правильно решили, – сказал хан, внимательно глядя на собеседников. – Наша-то цель – объединение людей, народов, чтобы дать им возможность принять участие в великих делах великого Ила. А это только тогда возможным будет, если мы оставим нерушимыми привычные устои жизни этих самых людей. Затронешь богов их, а то и сдуру менять их начнешь – ничего хорошего не жди. Если люди даже и не принимают чужую власть, постороннее принуждение, нужду и голод, но как-то все же смиряются с этим, подчиняются силе, то к гнету чужой веры они непримиримы, против него сама душа их, сам дух бунтует. А за духом не уследишь, одними войсками не усмиришь…

– Ну, тогда лучше назвать в Указе главные религии, которые мы поддерживаем, а между собой, между течениями они пусть сами разбираются. И запретить бы вражду верований, насилие. Люди это, я думаю, примут с радостью, – сказал Джэбэ. – Я тогда с готовым Указом отправляю вперед глашатаев, чтоб читали по селениям и станам. Сам же за ними следом продвигаться буду. А основным тумэнам и вправду лучше быть позади.

– Но, повторяю, по пути не трогать ни одного человека, ни одну скотинку, – предупредил хан. – Будете вести себя как путешественники, следующие по Шелковому пути.

– А если встретится их большое войско и нападет на нас – что в таком случае делать? – не мог скрыть недоумения Джэбэ. – Это же – война…

– По возможности в бой не вступать, отступать. Избегать стычек заранее, а для этого дальнюю разведку высылать, двигаться осторожно. Одно дело – беглец Кучулук, и совсем другое – кара-китаи. Это наши кровные, считай, родственники.

– Конечно. Главное, не посеять семена вражды, склонить население на нашу сторону, – подтвердил Джэлмэ, – Однако заявить просто, а вот выполнить задуманное на деле будет сложно. Мы понимаем. Но ты уж постарайся.

– Да, это только сидя здесь сказать просто… – Джэбэ явно был удручен возложенной задачей. – Ума не приложу, каким образом избежать столкновения, придя с боевой силой на земли столь великой страны, к тому же с таким огромным войском… И гур хан примет это как вызов себе, а не зятю.

– Придется заставить мозги работать, придумывать что-нибудь – у тебя же есть они, мозги-то, – несколько поучительно сказал Джэлмэ, улыбнувшись, явно подтрунивая над другом. – Махать мечом да тыкать копьем намного проще. Настоящий воитель должен и словом владеть так, чтобы убеждать противника… Головой, Джэбэ, головой больше надо работать.

Хан отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

– Ну, тогда дайте мне старых, умудренных опытом в этом деле советников… Я, знаете, человек простой. Ни в каких иных вопросах, кроме как военных, мои мозги не варят, – не принимая подтруниваний друга, решительно сказал Джэбэ. – До ваших политических тонкостей всяких мне далеко.

– Хорошо. Мы подумаем. Наверное, самый мудрый из стариков в таком деле Соргон-Сура будет, если судить по размерам его головы и живота… Вот его и придадим тебе, – продолжал с усмешкой Джэлмэ. – А то ведь в малом котле много мяса не наваришь…

Подшучивал-то он, конечно, над маленькой головой Джэбэ, и тот это понял, обиженно оглянулся на хана. Но времени на мелкую перебранку не оставалось, надо было воспользоваться моментом и уяснить себе все возможные действия, которые придется ему по необходимости предпринимать, все основные будущие осложнения предусмотреть. Догадываясь, что разговор близится к концу, спросил:

– А если случится следующее… Я приду туда, а султан пройдет по южной стороне и нагрянет на земли кара-китаев? Кого я тогда должен поддержать?

Хан с Джэлмэ переглянулись.

– Ну, а ты сам как бы поступил? – спросил хан в ответ.

– Я бы, наверное, стал на сторону кара-китаев. Все-таки, как сказано, они нам ближе.

– А ты как думаешь? – Хан повернулся к Джэлмэ.

– Джэбэ, как всегда, ошибается! – отрезал тот. – В таком случае он должен, не ввязываясь в бой, выждать в стороне и ждать дальнейших указаний Ставки.

– Хм… Так мы считаем кара-китаев своими или не считаем? – Джэбэ в поисках поддержки покосился на хана, сидевшего с опущенной головой. Тот, помолчав сосредоточенно, заговорил наконец:

– Считаем, Джэбэ. Но не надо бы сталкивать ближайшие задачи с завтрашними, а то и более дальними нашими намерениями. И сегодняшняя задача должна быть выполнена так, чтобы не усложнять нам будущее. А это значит, что ты должен покорить кара-китаев и в то же время не испортить будущие отношения с сартелами. Какая из этих двух задач имеет большее значение? Конечно же, вторая. Если мы с султаном Мухамметом добьемся добрососедства и вместе будем держать в своих руках Шелковый путь, то достигнем на многие времена столь нужного нам благоденствия и мира. Тогда, может, и зажили бы наконец по-человечески, спокойно. Поймите, это сегодня кто-то может казаться ближе, кто-то дальше, а завтра все станут нашими, своими, и кара-китаи уж точно.

– Да, хорошо было бы! – воскликнул Джэлмэ. – А то эти бесконечные походы, эти битвы да сражения без передышки нас вконец вымотали.

– Уж не знаю, не знаю… – Джэбэ не скрывал, что ему очень не понравились слова друга. – Я-то не считаю, что мне плохо сейчас. Разве это не счастье, что на нашу земную долю выпала жизнь настоящих мужчин? Столько объездили, увидели всего, столько нового, неизведанного познали, да и без добычи богатой не возвращались, Ил обеспечили всем…

– Но ведь все имеет свою меру! А мы все бегаем с пеной в пасти, как злые собаки. Ни сна спокойного не ведаем, ни жизни размеренной, жен-детей не видим. Зачем побеждать, если не можем толком пользоваться плодами победы? Скажи, зачем?!.

– Хм… А ты что, на эту землю пришел, чтобы лежать да дремать? Не-ет, нам бы подольше в седле удержаться, а то скоро нам ни богатства, ни власть, ни женщины не будут нужны!..

Хан внимательно прислушивался к спору этих двух выдающихся своих соратников, но не подал виду, что заинтересован. Да, это не пустая болтовня от скуки. Это только верхушка большого спора, который не первый уже год идет, то разгораясь, то немного затухая, в самых разных сословиях Ила, от черных нукеров до тойонов.

Усталость людей от войны быстро копится, и из года в год все больше становится тех, кому походы уже не под силу. Человек есть человек, и ему, в конце концов, до смерти надоедают жесткие, никогда не ослабевающие требования военной обстановки. А жить размеренной и вольной жизнью, плодиться самим и разводить спокойно скот – этого хочет сейчас большинство подданных Ила.

Да и понятно, что невозможно расширяться без конца. Стоит где-то недоглядеть, вовремя не распорядиться, и громоздкий, трудно управляемый из-за больших расстояний Ил, построенный такими усилиями, начнет распадаться на север и юг, на запад и восток. А ведь это, может, обойдется жертвами в десятки раз большими, чем потребовалось при его создании…

Вот-вот вернутся Джучи с Сюбетеем, благополучно разобравшись с мэркитами. Если б еще и Джэбэ успешно завершил поход на кара-китаев, истребив остатки найманов и водворив в тех краях порядок… А после этого можно было бы прийти к взаимопониманию с сартелами и подумать о возвращении к мирной жизни.

Но есть другая, меньшая числом, но сильная, даже властная в своих притязаниях и желаниях, сторона, которая в корне не согласна с таким будущим. Двадцать пять лет – это легко только сказать… А за это время выросло несколько поколений людей, которые ничего, кроме походов и сражений, не знают, и ничего, кроме как воевать, не умеют. Для них прекращение войны равносильно потере смысла жизни. К тому же, все вроде бы затихшие, свернувшиеся во время войны внутренние противоречия и разногласия тут же вылезут опять на поверхность и разгорятся с новой силой, стоит только остановить походы и распустить большую часть войск по домам. Люди, испорченные войной, сразу же схватятся за оружие, и какие найдешь способы урезонить их, что тогда делать? Как сохранить мир в самом Иле?..

Вот и приходится выбирать одну из двух равновеликих опасностей… Но не вся ли жизнь его прошла по острой грани судьбоносного выбора?

* * *

В этот же день после обеда Джэбэ, не любивший откладывать дело на потом, отправился в путь, выслав заблаговременно алгымчы – небольшие передовые охранные отряды.

Два тумэна, рассредоточенные на ближних пастбищах, тронутся за ним завтра. А Соргон-Сура, только что получивший из уст хана назначение его советником Джэбэ, обрадовался так, что от гордости у него, кажется, даже ноги задрожали. Но собраться не успел, конечно, и потому обещал догнать своего подопечного позже.

– Ты не слишком-то ругай и погоняй молодого командующего. Вам предстоит выполнить весьма сложное задание. Если сумеете, постарайтесь одержать победу только с помощью красного слова да широты ума, – напутствовал хан. – Главное, берегите нукеров моих, нас и без того мало. Помните: у меня каждый нукер на счету. Каждый!

– Я бывал в сражениях не только с отцом и дядей этого парня, но и с дедом даже. Не-ет, это только на первый взгляд они кажутся простоватыми, податливыми на чужой ум… На самом же деле, это стойкие во мнении, суровые, непроницаемые в своих замыслах люди, весь их род такой. И вряд ли он даст погонять себя. Но ведь приятно, если думаете, что я до сих пор могу погонять знаменитого своими подвигами воителя…

* * *

Теперь хан мог принять своих послов, которых собирался отправить к сартелам вместе с купцами, вручив им дары и послание султану. Хотели и на этот раз направить главным илчи купца Махмуда, но хан это решение отменил, побоявшись навлечь на него подозрения своим слишком явным предпочтением и доверием. И правильно сделал. Сейчас особенно важно всегда иметь под рукой такого человека, лучше всех других знающего земли, а главное, нравы сартелов, сведущего во всех тонкостях тамошней жизни. Так что лучше держать его вблизи Ставки, всякий совет его дорогого стоит.

Взамен нашли тойона по имени Кебурэй – арабского происхождения, прибившегося к ним десять лет назад, дослужившегося до чина сюняя и за это время вместе с ними побывавшего во многих сражениях и походах. Редкая удача, что в их воинских рядах оказался человек, хорошо владеющий языком и знающий обстановку в Хорезмском иле. Разве только мало знаком с принятыми при дворе султана обычаями и церемониями, поскольку никогда не крутился там. Ну да ничего, научится всему по ходу дела, и если будет часто принимать участие в таких поездках, то быстро разовьется, наберется опыта, придворных премудростей. И вообще, настала пора почаще вовлекать и использовать представителей других народов, подобных Кебурэю, нарочно отбирать их для этих целей. Само устройство обширного Ила, объединившего множество народов и племен, требует этого. Уже сейчас должно быть побольше тойонов из числа тех, кто знает язык и особенности того или другого народа, понимает их предпочтения и нужды, а лучше, чтобы и вырос из той среды.

Одной из самых отличительных черт Кебурэя, кстати, является его чрезмерная набожность. И утром, и днем, и вечером, где бы ни был, становится в отведенное мусульманам время на молитву.

Если вернется из этого задания с успехом, отправим его в Багдад. Настала пора переходить к решительным переговорам и с ними.

Есть на примете еще один такой молодой человек – Элий-Чусай.

По матери он потомок правителей народа хани, а по отцу – киданских царей. Редчайший человек и по образованию, и по кругозору. Но больше всего поражает свободным владением множеством языков. Чтобы удивить при случае престарелого гур хана Дюлюкю, Джэбэ захотел было взять его с собой, но хан не разрешил. Таких людей нужно беречь как зеницу ока, ибо потерять их при любой военной случайности легко, а обрести и привязать к себе – большая редкость. Да, самая лучшая, высшая драгоценность, дороже которой ничего нет, – талантливый человек. Таких надо уметь беречь, суметь оградить от хулы и соперничества, вовремя выделив их и возвысив, пока не сломала, не растоптала их серая завистливая толпа.

* * *

Во сне увидел он себя охотившимся с невиданным до сих пор белым соколом. Мчится по пологому склону, пестревшему снежными наносами-полосами, под ним конь с удивительно жесткой спиной и длинной шерстью. И облака в небе словно повторяют пестрый рисунок степи. Глядя на все это, удивляется он: что за странное место, где же это он? И не обозреть человеческим взором, где сходятся небо с землей, так все огромно кругом. Вдруг перед ним откуда ни возьмись – красная лиса, и вот уже мчится она впереди, виляя хвостом, прыгая по сугробам. Сокол тут же срывается с его руки, взмывает и камнем падает на нее. Следом и он подскакал, спешился торопливо, стал отбирать ее у сокола – но вместо лисы в руках у него соболь… Как же так? Ведь точно же красная лиса бежала. И откуда взялся этот житель глухой тайги тут, в такой пустынной степи?.. Сперва далеко, потом все ближе раздался лай собак, и тут кто-то потянул его за ступню, дернул. Он вскинулся по давней привычке, сел и тут только понял, что это был сон, а собаки за стенами сурта всё лаяли – сначала у внешнего круга турхатов, а следом и у внутреннего. В дымоходе темным-темно, ночь облегла всё. Значит, гонцы…

– Прибыл вестник от Джучи и Сюбетея!..

– Ладно, не кричи… – Что ж это за соболь такой? – Пусть войдет.

В очаге зажгли огонь.

Зашел Джэлмэ с красными от бессонницы глазами, ведя за собой высокого и стройного, стремительно двигающегося парня. Только когда тот подошел к огню, хан узнал Усунтая.

– Говори что велено.

– «Тойон-Хан! После разгрома войска мэркитов мы собрали добычу, детей и женщин, весь скот их и отправились в обратный путь, но на второй день сзади нас догнал султан Мухаммет с шестью тумэнами. По твоему приказу мы постарались избежать столкновения, но, к великому сожалению, нам это не удалось. Чтобы дать время отойти подальше тяжело груженому каравану, мы остановились, попытались вести переговоры, но они на них не пошли. И на следующий день, разведав, что у нас всего два тумэна, сразу же начали наступление. Их нукеры имеют лишь по одному коню. И поэтому, с целью вымотать их коней, мы каждый раз отступали, уходили от погони. Если же они все-таки приближались слишком близко, останавливали градом стрел. Многие из них тут же полегли, но иначе мы не могли их остановить. Когда солнце ушло на запад и кони их заметно устали, мы прибавили рыси, чтобы оторваться на достаточное расстояние. Сартелы же решили, что мы убегаем, и еще больше увлеклись погоней, не считаясь с потерями от стрел и усталостью коней, уже покрытых белой пеной. На закате дня мы, чтобы отвязаться, наконец, повернулись к ним лицом и пошли в атаку. Джучи прорвал их левый фланг и охватил их основное войско с запада. Я разгромил правое крыло, заходя с юга. Затем вместе с Джучи мы начали окружать главное войско, но в это время к ним на помощь прорвалось оторванное и рассеянное было левое крыло. К тому времени уже начало темнеть. Мы, нанеся им достаточный урон, тут же отскочили, выполнив свою задачу. Оставив в темноте множество горящих костров, невзирая на ночь и меняя лошадей, оторвались окончательно. По донесениям лазутчиков, измотанные сартелы не стали нас преследовать. Потери наши невелики, в основном это раненые.

Так что мы дали им только почувствовать и понять, с кем связались. Но твой приказ не нарушили: все время убегали, уворачивались, только огрызнулись немного.

Ряды у них неплотные, выносливость неважная, так что, если взялись бы всерьез, могли уверенно разгромить их. Если дальше в пути все будет благополучно, прибудем через шесть дней.

Больше мне нечего сказать. Я, Сюбетей-Батыр, всё сказал…»

Усунтай замолчал, но не двигался с места, не поднимался с колена, ожидая приказа.

– Хорошо… Садись вот сюда, попей кумысу с дороги. Потом отправляйся отдыхать. После расскажешь тойонам подробности и свои личные впечатления, – сказал хан и раздраженно отвернулся, заметив весьма довольную мину на лице Джэлмэ.

Хорошо еще, что все обошлось сравнительно благополучно и удалось разминуться с сартелами без особых потерь с нашей стороны. И если султан не решится преследовать наших и дальше, то вернутся в исправности. Они, конечно же, и от каравана след в сторону увели. Ну, лишь бы не погнался, упрямец…

Но все же неожиданное получилось столкновение и весьма нежелательное теперь, когда он уже приготовился было направить илчи в Хорезм. До сих пор еще ни разу не приходилось вот так лицом к лицу встречаться их войскам. Передают: «Твой приказ не нарушили: все время убегали, уворачивались, только огрызнулись немного»… Но неизвестно, что было там на самом деле и, главное, как истолкуют это событие сами сартелы. Что ни говори, а осмелились вступить в открытый бой, порядочно проникнув извне в земли Хорезма, да еще как следует потрепав войско, возглавляемое самим правителем. Правда, предложив сначала переговоры, желая объясниться. Хоть бы самого султана при этом не было… И как дальше поддерживать с ним после этого мирные отношения?..

Но уже ничего не поделаешь – что случилось, то случилось… Хорошо хоть, парни его не сплоховали, достойно вышли из такого сложного, для других бы гибельного положения. И его, при всей немалой незадаче случившегося, больше тут радует то, что Сюбетей, вроде бы настолько смятый судьбой и самим дьяволом, в кусок мяса с костями уже превращенный было, – что Сюбетей выдержал всё и остался самим собой, все тем же грозным, жестким командующим, и в его силе духа, в воинской хватке и проницательности, во всех действиях не оказалось никакого изъяна, ни одной трещинки! А с такими людьми не пропадем, из любой беды выберемся. Лишь бы благополучно затянулись, зажили его глубокие раны. И что эти страшные шрамы на лице и теле, как не украшение для настоящего мужчины!..

Хан вздохнул, вспомнив дочь, свою любимицу, которой досталась самое трудное, может, из женской участи: быть твердой женой слабого правителя… Жалко ее, но что сделаешь? Речь не о нас – о государстве…

В последний раз, помнится, она так подробно и не поднимая глаз расспрашивала о состоянии Сюбетея… Когда он вернется, нужно будет отправить его к уйгурам: пусть прогуляется, соберет там войско. Пусть они хоть увидятся.

* * *

Нет, все-таки было очень тревожным то, что султан самолично появился именно в тех глухих местах, лежавших в стороне от больших дорог, и именно в то самое время. Откуда мог он узнать про то, о чем даже сами мэркиты не подозревали? Тут обязательно нужно доискаться до самой сути. Если не сделать этого сейчас, то враги и впредь будут все знать о наших намерениях и, значит, водить нас как слепых за руку, куда им заблагорассудится, с помощью хитростей и провокаций толкать в выгодную им сторону.

Не менее пристально, чем мы за соседями, следят за каждым нашим движением другие. И нужно раскрыть хотя бы главные их сети соглядатайства здесь, свернуть подслушивающее ухо, ткнуть в подглядывающий глаз. Вот мы все стараемся перетянуть на свою сторону купцов; но ведь наверняка некоторые из них двулики-трилики, угождают и нашим, и вашим. Вся торгашеская жизнь принуждает их к такому поведению, можно сказать – воспитывает в известном духе. И только тот богатеет в их сомнительной области, где ежедневно меняется и стоимость денег, и спрос на товары, кто сумеет приспособиться к любым обстоятельствам, потому-то это дело выбирают наиболее гибкие и ушлые. Но без них не обойтись, начнется застой товаров, денег и новостей со всех концов света, и без этой свежей струи жизнь станет покрываться плесенью… Конечно, это так; но умело прощупать эту разнородную среду надо, в ней-то и таятся глаза и уши врага…

Зашел Джэлмэ, обычно такой деятельный, всегда с какими-то новостями или новыми замыслами; но на этот раз держался как-то скованно, неловко – и, едва переступив порог, опустился на колено.

– Что с тобой, Джэлмэ? – хан даже испугался чего-то – пусть на миг, но это было. – Не случилось ли чего… худого?

– Хочу возобновить давнишний разговор о себе, – не сказал – выдавил Джэлмэ через силу, опустив глаза.

– Ну так подойди сюда, сядь, поговорим по-человечески.

– Нет, так нельзя… Дело того требует…

– Почему же?

– Сидя рядом, можно говорить лишь о работе по своей должности и чину, о людях, о нашем Иле. А я сейчас хочу просить о себе…

– Ну, пусть так… – грустно согласился хан, догадываясь уже, о чем пойдет речь. – Ты опять, вижу, хочешь ярмо с себя сбросить?

– Сбрасывают, когда упрямятся из-за чего-то или отказываются наотрез. А я просто прошу…

– Чтобы я отпустил, что ли, тебя?

– Так ведь человек стареет, устает, слабеет… А я человек не вечный.

– Как будто ты один стареешь, – хан отвернулся обиженно, насупленно помолчал. – Или, может, я помолодел? Скажи – помолодел?..

– Человек человеку рознь. Ты из другого духа и плоти, ты послан нам Небом. А я себя знаю, трезво оцениваю свои возможности… Прошу, потому что вынужден, иначе не могу. Слишком многого требуют от меня обязанности мои. Я должен слишком много держать в уме, постоянно думать, предвидеть то, что еще не случилось и, может, вовсе не случится, предугадывать события, в которых сам путаюсь. Вот обрадовался сегодня успеху Сюбетея и Джучи – а чему радовался, своей завтрашней головной боли?.. Нет, это становится мне уже не по силам… Не могу угнаться за полетом твоих мыслей, успевать за твоими шагами, боюсь, что вместо помощи, новых мыслей и полезных советов начну только путать, мешать тебе, тормозить, потому и прошу…

Джэлмэ замолчал. Хан тоже помолчал, потом тихо сказал:

– Знаешь, мне тоже очень хочется скрыться в укромном уголке пустой нашей степи, пожить тихо, одному на берегу какого-нибудь тоже тихого озера. И чтобы поменьше вестей достигало, доходило до меня, проклятых новостей. Знаю, что это не совсем несбыточно и потому мечтаю, что когда-то доберусь и туда… ну, хоть когда-то. Все мы устали, выбились из сил. Иногда хочется просто упасть и лежать, завернувшись в попону, ничего не слыша и не видя… Но что делать? Перед нами открылись такие великие дороги, на которые давно уже никто не посягал. И великий грех не ступить на них. Не умаляя нисколько своей силы и длинной воли, надо признаться все же, что большинство побед наших, кажущихся порой такими удивительными и едва ль не случайными, достигнуты лишь с помощью Господа Бога-Тэнгри. Значит, приходится смириться перед судьбой, осознав свое высокое предназначение, начертанное нам на небесах, предопределенное свыше. С небесами не поспоришь.

– Тэмучин… Не говори мне про это. Я прекрасно все понимаю… Но вот стал совсем как загнанная лошадь. То ли болею, и то само собой, то ли что еще, но сил не стало совсем. Иначе не решился бы затеять этот разговор. По крайней нужде обращаюсь… – Джэлмэ проговорил это горестно, почти шепотом. – Не прошу – умоляю… Отпусти меня…

Хан взволнован был не меньше своего друга, но вида старался не показать.

– Ну, потерпи немного, Джэлмэ. Действительно, до сих пор ты один, считай, нес на своих плечах всю основную тяжесть внешних сношений Ила, – а все потому, что ни одно чужое ухо не должно было это слышать, ни одно постороннее око видеть… Оказывается, мы в этом были неправы, надо расширить твоё дело. Я придам тебе молодых помощников, выбери их. Им править после нас Илом, и пусть перенимают опыт, учатся, изнутри постигают способы и приемы управления, пусть берут на себя часть ответственности большой, принимают решения…

– Это бы хорошо… – Джэлмэ несколько оживился. – Меня просто на все не хватает… Слишком сложны задачи, слишком много нужно успеть сделать. Все это не может вместить одна старая, облысевшая уже костяная коробочка…

Хан усмехнулся. И встал быстро, почти вскочил, стремительно прошелся по сурту, как делал это в редкие минуты радости или возбуждения; и остановился рядом с ним, все еще коленопреклоненным, провел ладонью, погладил по его лысеющей макушке:

– Ну, что ты говоришь такое!.. Хоть и облысела, но еще много чего есть в этой коробочке, мудрёного для врагов, благого для народа нашего, Ила… Еще мы повоюем! Держись, Джэлмэ, осталось недолго до передышки, так что потерпи. Сейчас наша первейшая, наша основная цель – установить мирные отношения с сартелами. Вот как бы сгладить нам укус Сюбетея с Джучи, чтоб не испортил он непоправимо всех наших дальнейших отношений?.. Тут надо придумать что-то поубедительней. Сам знаешь, единственная вещь, объединяющая нас, – это Шелковый путь. Надеюсь, у султана Мухаммета хватит мудрости, чтобы понять значение мира на этом пути. Зачем ему резать единственную нашу дойную корову, от которой кормимся оба?

– Даже и не знаю… Уж больно он горяч и дурноват, этот правитель…

– Но ведь и у него немало советников, мудрецов в окружении должно быть. Надо и через них попробовать убедить. Должен же он понять столь очевидную вещь. Ни у кого из нас никогда не было поводов для недовольства друг другом, нам нечего делить. Зачем ему, владеющему столь благодатными землями, простертыми аж до самого теплого моря, зариться на мои засушливые пустые степи? Да и меня ничуть не привлекает его жаркая, как сковорода на огне, страна. И если бы с помощью Неба удалось нам ударить по рукам с султаном, то могли бы и зажить спокойно.

– Да уж пора бы остановиться, успокоиться… Не успели даже разглядеть толком земли, которые завоевали с такими усилиями, – согласно закивал Джэлмэ. – Мимо жизни своей проходим. А сколько прекрасных, должно быть, уголков у нас есть, озер и рек, сколько лесов остались незамеченными… Разве что мельком увидишь, подумаешь: вот бы здесь поселиться… А кони всё несут нас – дальше.

Глава двадцать первая

Судьба тэнгсика

«Возрождение – это процесс, который нельзя наблюдать каким-нибудь образом. Мы не можем его ни измерить, ни взвесить, ни сфотографировать. Он находится совершенно вне нашего чувственного восприятия. Здесь мы имеем дело с чисто психической реальностью, которая дается нам косвенно, посредством личных сообщений. О возрождении говорят, возрождение исповедуют, возрождение переживают. Эти факты принимаются как достаточно реальные. Здесь мы не касаемся вопроса: является ли вообще возрождение в некотором роде реальным процессом? Мы должны довольствоваться его психической реальностью. Спешу добавить, что далек от вульгарного представления, согласно которому «психическое» – это либо вообще ничто, либо, в лучшем случае, нечто еще более тонкое, чем газ. Как раз напротив: по моему мнению, душа является самым потрясающим фактом человеческой жизни. Воистину, она мать всех человеческих фактов, мать цивилизации и ее разрушительницы – войны. Все это поначалу является психическим и незримым. Поскольку это «только» психическое, его нельзя проверить органами чувств, однако неоспоримо, что оно существует реально».

Карл Густав Юнг, «Душа и миф» (XX в.)

Кто такой, по своему положению, денщик-тэнгсик у любого военачальника? Это и ближайший слуга в походном быту, и посыльный, и помощник, поверенный в самых подчас секретных и важных делах. От них многое зависит порой в военной жизни, но роль их чаще всего незаметна для постороннего взгляда, прикровенна.

Дабану исполнилось двадцать шесть лет. Из них двенадцать уже находится среди монголов, за эти годы он полностью прошел все ступени их военной науки, побывал в нескольких крупных походах и многих сражениях. Но и до сих пор, когда по указу хана его назначили на высокую должность посланника, многие в Ставке переспрашивают друг у друга: «Как, это тот самый парень, что был тэнгсиком у Джамухи?!.» Да, большинство знает, помнит его лишь как денщика легендарного Джамухи, у которого довелось ему прослужить полгода в далеком уже отрочестве; и это стало как бы несмываемым родимым пятном, знаком, отличающим его от других. Видно, это свойство великих людей: ставить на всем, что окружает их, свою незримую печать… Поначалу это очень его раздражало, надоедало, казалось даже оскорбительным, но человек ко всему привыкает, и постепенно перестал обращать на это внимание и он.

Чего только не меняет неумолимое время… Когда-то грозно гуляло по всей степи имя Джамухи, и каждый знал про него и дурное, и что-то хорошее, всего вперемешку. Но в последнее время отношение людей к его имени весьма заметно изменилось. Теперь никто уже не пытался разбираться в лучших и худших сторонах прожитой им жизни, теперь деяния Джамухи как бы отрывались, отдалялись от земного их воплощения, превращались в легенды, предания. Сегодня даже те, кто ничего хорошего не видел от него, с гордостью рассказывали о встречах и разговорах с ним, расцвечивая, приукрашивая происходившее, непроизвольно добавляя что-то от себя, а порой и сознательно привирая, и легенды эти обрастали все новыми и новыми подробностями. И кто-кто, а бывший тэнгсик знал им цену…

В первые годы после прихода к монголам Дабану даже казалось, что все вокруг относятся к нему с некоторой опаской и стараются держать его в сторонке. Несомненно, причастность к имени Джамухи делала его особенным в глазах молодых тойонов, выделяла, ставила как бы поодаль от всех.

По протекции Хорчу его сразу же взяли в учебный мэгэн Аргаса, где он и ознакомился подробно с основами и традициями, с устройством монгольского войска. И хотя до этого он был в совершенно другом войске, но военная наука везде строится на схожих основах, а потому Дабан очень быстро и прочно все нужное освоил. Да и руководство очень внимательно и пристально следило за всеми, все замечало, брало способных на заметку. Потому не прошло и года, как Дабана взяли тойоном-арбанаем в мэгэн сына Джэлмэ Усунтая, где и присвоили очередной чин. Вскоре его обратно вызвали в мэгэн Аргаса уже в качестве тойона-арбаная, то есть на вторую ступень обучения сюняев. Это как раз совпало с войной в Китае. Учебному мэгэну Аргаса в ней не давали останавливаться на одном месте надолго, как опытным подразделениям монголов, а постоянно обучая всем видам военного дела, с умыслом направляли на самые разные участки сражения: то бросали в атаку, то заставляли искусно отступать, иногда посылали и на штурм стен, которых в Китае хватало.

Это была, конечно, нелегкая наука; но в то же время к ним, молодым, относились с особой бережностью, не допускали к кровопролитным и тяжелым рукопашным боям или же, наоборот, к разгрому ослабевшего врага, к преследованию и расправе над побежденными, вовремя отводили их в сторону. Молодежь в таких случаях брала великая досада: как, они с таким воодушевлением и азартом сражались – а их в самые острые, решающие моменты боя, когда победа уже так близка, каждый раз выводят из него?!. Им казалось, что их лишают самого интересного, захватывающего, лучшего, отымают саму честь победы, славу…

Это теперь ему понятно, что монголы рачительно берегли свою молодежь, учитывали каждую мелочь в воспитании, последовательно закаливая ее, как умелый оружейник закаливает лезвие боевого меча, опасаясь пережечь его, тщательно оттачивая потом острие. Наставники замечали и самые неприметные, казалось бы, оттенки в поведении своих подопечных, выправляя его в нужную им сторону, не давая развиться в молодом воине неприемлемым чертам характера, выявляя и поощряя необходимые, по их понятиям, качества в нем.

Больше всего они следили за тем, чтобы у молодого человека не портился нрав, не были изуродованы естественные человеческие черты личности, не загрязнилась бы отвратностями войны сама кровь. Знали, что еще не окрепший характером юноша, увидевший или принявший участие в слишком жестокой рубке, в поражении или, наоборот, в легкой, но кровопролитной расправе, может в одночасье стать трусливым, нерешительным… Иное дело, сражаться на равных, убивать людей и проливать свою кровь во время боя, победный исход которого предрешен, в уверенности в своей силе – получая удары и нанося их сам, с азартом и одновременно с обостренным чувством собственного самосохранения. В такой особенный момент напряжения всех жизненных и душевных сил все на поле сражения видится совершенно другим, воспринимается иначе.

Ведь война – это такое жестокое и, по большому счету, противоестественное ремесло, что может внести сумятицу и разброд в мысли даже и привычного к ней человека, а то и вовсе отвратить от неё, сломать его, сделать негодным к воинскому делу. Так что, воспитывая боевой дух и верность долгу в своих молодых подчиненных, нужно зорко следить за всеми ступеньками их воинского роста, ибо здесь и в самом деле нет мелочей.

Дабан в общей сложности три раза возвращался к Аргасу для обучения. После второго срока на короткое время был направлен помощником сперва к Джэбэ, затем к Сюбетею. В Китае временно замещал сюняя, а однажды возглавлял даже мэгэн, и успел несколько раз поучаствовать в крупных сражениях. После третьей ступени срока обучения его назначили заместителем мэгэнэя при новом тумэнэе Хорчу.

У Дабана же была своя история. Пять лет назад Хорчу, обстоятельно обдумав все и посоветовавшись с Аргасом, женил его на девушке по имени Чюйэ – дочери погибшего на войне совсем еще молодым воина, внука старика Соргон-Сура Чимбая. Решили это очень просто: «Одинокому сироте лучше примкнуть к такому старому и сильному, многочисленному роду!..» На следующий год Чюйэ родила ему сына, которому дали имя деда.

Род Соргон-Сура владел прекрасными, очень удобными для разведения скота степями, раскинувшимися на берегу реки Селенга, имел многочисленные стада коров и табуны лошадей. Когда старик, всю жизнь не расстававшийся с сосудами для изготовления кумыса, сперва отправился с войсками в Китай, а затем и на запад, его хозяйство принял в руки старший сын Чилайин. Это был странный, по здешним понятиям, человек, ненавидевший войну, – в то самое время, когда все от мала до велика жили только войной, только ею и грезили. Значит, дело здесь не в одном воспитании, которое было у монголов везде одинаковым, а брало иногда верх и естество человека.

* * *

Долго выбирали илчи – послов, которые должны были вести с монгольской стороны мирные переговоры с султаном об окончательном мире, а при удаче их заключить договор с ним.

Сперва во главе илчи намеревались в третий уже раз направить купца Махмуда, дважды ранее побывавшего у султана, своим умелым словом заложившего начало добрым отношениям с ним.

– Нет, в этот раз нужно состав илчи изменить полностью, – после долгих раздумий сказал хан, вызвав посреди ночи Джэлмэ.

– Хорошо… Может, тогда Игидэя назначим?

– Нет-нет… Почему каждый раз мы должны использовать в качестве илчи одних только купцов? Они свое дело уже сделали, основы для договора заложили. А мы – государство воинов, а не торгашей, нам надо показать и свою силу. Силу крепкую, бодрую… Давай сделаем так: найдем молодого, но при этом имеющего достаточно высокий чин боевого военачальника, – сказал все еще в раздумье хан. – Убеждать должна сила – действующая, напористая…

– Наверное, ты прав. А Игидэй и со стороны может помогать, подсказывать… – Джэлмэ в сомнениях опустил голову, помолчав, добавил: – А что, если мы в таком случае направим человека из числа старых, прославленных воинов? Например, Ная, Хорчу? Или Хубулая, или Сиги-Кутука? Их слова, подтвержденные грозной славой, будут куда более убедительными, вескими…

– А найдут они нужные слова?.. Как раз в этом я и сомневаюсь, их косноязычию никакие подсказки не помогут. А это могут принять за тупость… Скажут: если знаменитые люди их таковы, то что взять с остальных бедняг? Да ты и сам представь, как они будут выглядеть в сверкающем золотом султанском дворце, как будут звучать там их неуклюжие слова… Представь, как наш толстый и несуразный Най войдет туда вразвалочку, весь нараспашку. И будет мычать, цокать языком без конца… И вот так он передаст наше послание? Или Хорчу, знаменитый тем, что даже туматы были оскорблены его тоном, заикаясь и в приказном грубом тоне выпалит все? А тот же Хубулай будет торчать степной каменной бабой, мыча, как глухонемой?.. Мы с тобой смотрим на них сейчас совершенно иначе, поскольку знаем, каковы они на самом деле. Какими красноречивыми не на словах, неудержимыми и решительными становятся они в решающий момент, в сражении… А они? Они же будут судить о нас только по их внешнему облику. Это будет не в нашу пользу.

– А ведь и вправду! – И Джэлмэ, представивший себе всю эту картину в султанском дворце, вдруг так громко расхохотался, что турхаты, стоявшие возле входа снаружи, даже приоткрыли завесу, встревоженно заглянули внутрь. – Ведь и глаза, и уши наши привыкли к ним, таким, и ничего странного в них мы не видим… Всю жизнь же вместе. А на посторонний взгляд наши старики и в самом деле своим видом все что угодно вызвать могут, только не… Да, скорей уж внушить ужас, а не почтение.

– А с этим на переговоры не пойдешь. Так что нам теперь нужно как следует изучать обычаи и характер других народов и находить с каждым свой язык, свой способ отношений, а не навязывать всем одинаково свое мнение, – сказал хан. – И это не только с соседними, но и со своими, покоренными.

– Но ведь их так много! Разве можно понять всех?

– Придется. Я и говорю, что наши старики-вояки на это уже не годятся. Чтобы мирно управлять многими народами, надо научиться этому, придется надеть это ярмо… А кто лучше всего учится? Понятно, что легче научить молодых, чем переучивать старых… Сам знаешь, сколько наших лучших людей мы потеряли, чтобы исправить последствия непродуманных распоряжений, решений, которые принимались на скорую руку, под настроение. Нет, далеко не всё решается силой… А нам теперь надо предвидеть такие моменты, что могут привести к непониманию, а то и к раздору, особенно с подвластными. И обходить их или сразу разрешать, устранять, довольно уж рубить сплеча.

– Но разве хватит на всех сил и времени?!. Да, я отвечаю за это, но не могу же разорваться на всё и всех… – огорченно развел руками Джэлмэ. – К тому ж и возраст дает о себе знать…

– А кто, кроме тебя самого, виноват в том, что до сих пор не имеешь молодых и деятельных заместителей, способных думать наравне с тобой?

– Да кто может обвинить меня в том, что я не воспитываю молодежь? Более десятка уже молодых обучил всем нашим премудростям, чтобы помогали, заменяли меня, когда надо. А как только вырастут, так сразу же выдергиваете, забираете от меня…

– Так нужда заставляла. Сказать прямо, мало кто сравнится с тобой по умению выбирать лучших из лучших, – улыбнулся хан. – И как только требуется срочно куда-то поставить молодого, но по-настоящему способного тойона, все сразу говорят, тычут пальцем: «Посмотрите средь парней Джэлмэ, лучших всегда он забирает…»

– Нет, ты посмотри, как обидно выражаются!.. Я-то столько сил трачу, столько с ними вожусь, натаскиваю, веду от чина к чину за руку, от должности к должности… Да, буквально вытесываю из них людей, а все говорят, значит, что я выбираю совершенно готовых, лучших к себе забираю?!. – Джэлмэ, обычно такой спокойный, невозмутимый и будто даже несколько вяловатый на вид, на этот раз горячо возмутился, обиделся. – Попробовали бы они сами сделать из глины камень!..

– А среди людей так. Успехи другого всегда кажутся не совсем заслуженными, будто он на все готовое пришел, просто удачу поймал… – сочувственно покивал хан. – Только делающий знает, как трудно дело.

Да, скрытое соперничество, зависть и выпячивание собственных заслуг были всегда, есть и сейчас, будут и после нас. Эти врожденные человеческие пороки лишь до поры до времени подогревают, обостряют умы людей, служат в умелых руках вождя ко благу даже. Но именно до поры до времени… Все имеет свой срок, и если их вовремя не сдерживать, то такое добро скоро превращается в худо… Всему в жизни есть время подъема и упадка, все равно как у кумыса есть время брожения, спелости и угасания, порчи; и порой довольно трудно определить в человеке сроки и степени брожения и спелости, чтобы удержать его от порчи. Вот и приходится помешивать постоянно это вечно бродящее человеческое сусло, следить неустанно…

Хан видит, замечает, как в последнее время все труднее и труднее становится его другу, который был ему опорой и подмогой с тех самых пор, как он помнит себя, и как тяжелы становятся для него обязанности, как он устает. Людей вокруг много, но нет никого, кто бы мог заменить его, да и вряд ли теперь найдется.

Чего стоит уже одно то, как они хорошо знают, понимают без слов и доверяют друг другу… Без таких соратников куда трудней быть у власти, без них никак нельзя при выборе путей, определяющих судьбу Ила, будущее множества народов и племен, его населяющих. «Да, все мы состарились вместе, рука об руку идя к заветной цели, не жалея себя. Что ж, бывает теперь и слабость, и упадок сил чувствуется. Мухулай вот тоже побаливает, а уж каким крепышом был… Пережить бы благополучно еще и этот переход к сравнительно мирной жизни, настроить государство на нужный лад – и тогда мы тоже стали бы подобны нашим почтенным старцам…»

– Я поражаюсь, как мой отец до сих пор хлопочет без устали, целые дни напролет. Ты только подумай: он и сейчас сам лично железо куёт… – сказал Джэлмэ, словно угадав мысли друга. – Пытаешься как-то придерживать его, даже запрещать – сердится старый кузнец. Говорит, что железо можно почувствовать лишь тогда, когда отковываешь его собственными руками.

– Да, старики у нас, каких поискать! Возьми хоть Соргон-Суру, Дэгэя, хоть Мунулука и Хунана. Нам бы тоже так состариться – ровно, оставаясь с силами и прежним здоровьем, с ясным умом…

– Хорошо бы, – вздохнул Джэлмэ. – Но если судить по сегодняшнему нашему состоянию, то вряд ли нам по силам будет потягаться со стариками этими.

– Не надо, Джэлмэ… Не торопи годы. По этой временной слабости не делай далеко идущие выводы, – сказал хан, глядя другу прямо в глаза. – Понимаю, устал. Слишком много сторон стало в твоей работе, всего не охватишь. А потому лучше подбери-ка к своим двум заместителям еще трех человек дополнительно… Думаю, хватит?

– О, тогда у меня заместителей пятеро будет?! Вот хорошо-то! – Джэлмэ вскочил радостно, словно готов был сорваться и средь ночи побежать куда-то, но хан остановил его:

– Ну, потом решишь это дело. А сейчас срочно думай насчет илчи, который должен отправиться к султану. Найдите молодого, но достаточно известного, с громким именем тойона-мэгэнэя. Нужно будет решить это не сегодня, так завтра, чтобы послезавтра же утвердить…

– Хорошо, илчи мы найдем. А насчет заместителей когда?

– И с этим не надо затягивать. Как только найдешь подходящих людей, сразу же и решим.

* * *

В Ставке сразу заметили, что у Джэлмэ приподнятое настроение, что он, обычно ходивший тяжеловато и неспешно, теперь чуть ли не бегает.

Сперва он хотел вызвать Аргаса к себе, но потом решил съездить к нему сам, чтобы проветриться немного, развеяться от всяческих хлопот, благо тот находился сейчас в двух кес всего. Только отправил заранее вестника, чтобы старик не встал спозаранку да не отправился куда-нибудь по делам.

Все эти заботы-хлопоты, которыми он занимается, все вопросы должны быть разрешены и развязаны вовремя, чтобы мелкие разногласия, копясь, не переросли в обиды, а непонимание, все более усугубляясь и усложняясь, не превратилось во вражду. Сохранять согласие в государстве – вот его главная и неусыпная забота. Каждый из сотен разных народов, племен и родов имеет свои обычаи, традиции и даже язык, у каждого свой нрав, своя мораль. И коли уж всех поместили в одну суму Ила, то всякие трения и столкновения просто неизбежны. Вовремя разглядеть их, вовремя сгладить противоречия, пока они не разрослись и не вспыхнули, как тлеющие угли, открытым пламенем – да, это очень непростое, незавидное и подчас неблагодарное дело…

Вот уже четверть века прошло, как первым заместителем Джэлмэ был назначен старик Дэгэй. Вторым три года назад был даден ему многомудрый купец Махмуд. А теперь к ним прибавятся еще три новых, и это очень кстати. А кто это будет, он уже знает и завтра же скажет хану. Третьим будет, конечно же, Угэдэй. Тот, кому предстоит сесть на место хана, должен очень хорошо разбираться во всех внутренних и внешних отношениях между людьми, народами и государствами. Четвертым – Элий-Чусай, как человек, знающий много других языков, разносторонне обученный. А вот с пятым вопрос… Им должен бы стать тот молодой человек, который в будущем заменит его самого, и тут у него выбор пока невелик, поскольку велика сама ответственность. Кто же, Усунтай? Подготовлен он хорошо, ничего не скажешь, и знает людей, но у него не лежит душа к такому кропотливому и сложному делу. Он по характеру настоящий человек войны. Воин же чаще всего бывает простым, прямолинейным, основательным, и ум у него негибкий, несколько неуклюжий. А ведь здесь требуется мудрость, умение мыслить широко и разносторонне, к тому же искусный язык. Здесь убеждают не оружием, а словом.

* * *

Старика Аргаса, предупрежденного вестником, он застал дремавшим возле костра в ожидании. Огонь уже почти погас, а у края его в землю были наклонно воткнуты несколько рожон с мясом, в небольшом котле что-то парило.

Старик всполошился, когда его разбудили. Выхватил рожны с мясом и огорченно вскрикнул:

– О, уснул, старый дурак, а мясо обгорело!..

– Дай-ка сюда, – Джэлмэ отобрал рожон. – Мы люди простые, нам сойдет и с небольшим нагаром… Лучше расскажи, как вы тут?

– Да вроде все как надо. Поскольку мы еще в учениках, то должны ни от чего не стоять в стороне, всюду успевать, ничего не упускать. И потому на одном месте надолго не задерживаемся, постоянно в дороге, в конных переходах. А раз уж ты приехал, повстречайся с моими ребятами, с учениками, скажи им свое слово. Услышав, что направляешься к нам, я собрал их, умышленно подзадержал.

– О-о, да тороплюсь я очень… Когда ж успею?

– Нет-нет, друг мой. Покажись ребятам. Для них ты человек легендарный. Ведь потом всю жизнь будут гордиться, что видели собственными глазами того самого Джэлмэ!..

– Что же делать? Разве только совсем ненадолго. Я ведь велел в Ставке тойонов-тумэнэев собрать.

– Не надо, друг, пугать меня высокими именами сегодняшних тумэнэев, которые не сегодня-завтра все равно отойдут по старости от дел. А мои-то – будущие тойоны, потом всё войско перейдет в их руки. Так что, получается, они-то поважнее сегодняшних. Пусть твои тумэнэи подождут, ничего с ними за то время, пока котел мяса сварится, не будет. Разве что слюнками истекут…

– Ну, ладно, убедил! Так уж и быть, посвящу это время твоим детям, – он улыбнулся шутке Аргаса, ибо все знали: когда Джэлмэ опаздывает, ожидающих его потчуют всякими угощениями; и высказал причину, по которой приехал сюда: – Я хотел с тобой посоветоваться по одному немаловажному делу.

– Ну-ка…

– Мы ищем человека, чтобы поставить его во главе илчи, которые должны вести переговоры с западным наши великим соседом – султаном Мухамметом…

– А откуда бы мне знать про то, что вы ищете? Задача илчи и сложная, и тонкая. А вы же наверняка намечаете человека пожившего, с именем громким, которого все знают. Ну, так они ведь все в поле вашего зрения находятся, я-то тут причем? Мои сопляки на это пока не годятся…

– А вот и нет, друг, хан распорядился совершенно по-другому: это должен быть человек молодой, но военачальник, в чем-то уже состоявшийся, хоть малость прославившийся. А молодые тойоны все без исключения прошли через твои руки, так что тебе бы и подсказать подходящего парня.

– Хм… разве сможет такое великое дело осилить неопытный молодой человек? Я ведь готовлю одних воинов. А илчи – это совсем другие, абсолютно другие люди, намного тоньше, искуснее, изворотливее умом. Нет, не там вы, знатоки, шарите, у себя ищите… – Аргас прищурил один глаз, словно что-то высматривая далеко в степи, помолчал, вздохнул. – Молодой, но знающий, умелый… Чем-то особенный, отличающийся от других… Молодой, но… Впрочем, есть у меня один такой парень. Отличается, да. И думать умеет.

– Кто он? Как зовут? Не тяни, говори скорей!

– Дабаном его зовут, двадцать шесть лет ему.

– Дабан? Дабан… Где-то я уже слышал это имя. Нет, не помню… Но ведь и нет такого тойона-мэгэнэя.

– Ну, все чины и должности в ваших руках, я в этом не виноват. Парень прошел все требуемые для этого ступени обучения, соответствует им. Несколько лет был заместителем мэгэнэя, полгода был помощником у Джэбэ, почти год – у Сюбетея.

– Но ведь не был еще ни разу прямым начальником, всегда – заместителем, помощником…

– Ну, уж не скажи! Это только по ярлыку, по записанному. А на самом деле, в Китае, когда погиб Боорчу, его уцелевшие два мэгэна возглавил этот самый парень и захватил две крепости… Так что он не просто заместитель, – сказал Аргас, строго глянув на своего ровесника. – Ведь ты сказал, что ищешь молодого, но особенного парня?

– Ну, тогда скажи, чем он особенный, этот твой Дабан?

– А ведь парень-то этот был тэнгсиком у Джамухи!

– Но как человек, которому всего-то двадцать шесть, мог быть тэнгсиком давным-давно уже умершего человека?

– Сам подсчитай. Джамуха умер двенадцать лет назад. Парню тогда было четырнадцать.

– Бывает же такое!.. – Джэлмэ то ли изумленно, то ли радостно покачал головой. – В таком случае, он на самом деле настоящая находка… Это очень хорошо, что вести переговоры прибудет тэнгсик такого известного всем близлежащим краям легендарного человека, как Джамуха!

– А то, что мы обучили тэнгсика своего врага, – добавил умудренный жизнью Аргас, – да еще сделали илчи и доверяем такое дело – выгодно для нас во всех отношениях, не так ли?

– Конечно! И хорошо, что прибудет молодой, но уже принявший участие в китайской войне и быстро растущий тойон, – сказал Джэлмэ. – А уж рост мы ему обеспечим, лишь бы нашу проверку прошел. Присылай его к нам. И как было бы хорошо, если б эти переговоры получились и мы окончательно ударили бы с султаном по рукам!.. Тогда, наконец-то, закончились бы эти бесконечно долгие войны, и мы хоть немного вздохнули бы.

– Да, я не раз слышал о таких намерениях хана… – осторожно сказал старый воспитатель воинов, не показывая особой заинтересованности; и как бы между прочим спросил: – Что, не раздумали вы там?

– Нет, скорее уж наоборот.

– Устали, что и говорить…

– Да… От такой жизни любой устанет, – Джэлмэ тяжело вздохнул. – Да и какая это жизнь… До старости мы с тобой ничего, кроме войн, не видели и не знаем. Хоть пожить бы свободно, спокойно те годы, какие отпустит нам еще Небесный Тэнгри…

* * *

Джэлмэ отправился в Ставку, довольный, что друг детства и юности не подвел его, доверился и назвал подходящего для илчи человека, так что непростая задача, над которой они с ханом ломали голову, наполовину выполнена, считай; ну, а проверка окончательно покажет, чего тот парень стоит.

А старый Аргас, проводив друга, между тем не на шутку задумался. Хотя он живо заинтересовался известием о том, что предстоят переговоры и при их удаче войны скоро могут быть окончательно завершены, что начнется новая, теперь уже мирная жизнь, но на самом деле был встревожен.

«А что если вдруг на самом деле хан с султаном ударят по рукам? Что это значит – мирная жизнь, совсем нам незнакомая? Значит, подобные нам должны будут расходиться по домам, оставив несколько мэгэнов для охраны окраин Ила. По домам, у кого они есть… А что делать таким, как я, не имеющим крепкой родовы, не знающим ничего, кроме войны, всю жизнь отдавшим только этому? Пустующих земель много, выделят, наверное, из них. Но что там будешь делать? Скот разводить, охотиться… Жизнь будет вольная, никто не станет понукать тобой, командовать, никто не поторопит и не даст задания… Не приходилось жить такой жизнью – и не скучно, не тоскливо ли будет тогда?..

А свободные земли, конечно же, лежат далеко от сердцевины Ила… Ну, выделят где-нибудь на окраине, и затеряешься на них, как отбившийся от стаи волк, и все понемногу забудут о тебе. И ты не только другим, но и сам себе станешь не нужен. Хоть бы с тем повезло, чтобы выделили землю недалеко от какой-нибудь большой дороги. Или, может, стоит заранее попросить об этом?..

Да, такие, как мы, всю жизнь прожившие на войне, станем совершенно бесполезными. Ведь мы не только ничего не знаем о мирной жизни, но и, по сути, никакого отношения к ней не имеем…»

Аргас вздохнул… Но почему его так пугает мирная жизнь, вольная, свободная жизнь, когда он будет сам распоряжаться собой, как захочет, о которой ведь и мечтал когда-то, пусть и понаслышке, на самом-то деле не зная ничего о ней?..

Хотя ведь к ней-то и летели всегда на крыльях победы, завоевывали ее, не давали разгуляться ни одному врагу. И сама война, когда постоянно вынужден держаться на грани своих возможностей, а порой и вовсе выворачиваться наизнанку, и вся эта военная обстановка с ее жесткими, а порой и жестокими требованиями вымотала всех, надоела до смерти. И как ни привыкли к ней, а человек из мяса устает, а состоящий из жира – выматывается… И видели все-таки со стороны, как жили спокойно, вольготно другие народы, и завидовали им, и тоже хотелось такой жизни для себя, для близких своих…

Человека всегда тревожит неизвестное. Так и старик Аргас пытался понять, предугадать, чем обернется для него эта самая мирная жизнь – которая, еще неизвестно, наступит ли…

Но все же, что он тогда будет делать?

Ну, какое-то время поохотится, потом объедет своих родственников, а потом?.. Будет ли он разводить скот? И это сойдет за дело на первое время, хотя никакой охоты к этому у него нет, разве что для пропитания. Но чем он будет занимать остальное свое время, такое пугающе? Эти долгие месяцы, круглый год, многие годы?..

Как говорила его старая добрая хотун Далмаа, не будет ли жизнь без войны такой же пресной, как пища без соли?

* * *

Джэлмэ возвращался, вполне удовлетворенный своей находкой, ибо знал: Аргас никогда не назвал бы того молодого военачальника, если бы имел хоть малейшее сомнение в нем. Ну, присмотримся при встрече, пораспрашиваем, проверим… Да и сам он прогулялся, встряхнулся немного и потому пребывал в хорошем настроении, даже напевал себе под нос, что бывало нечасто. Сегодня утром Джэлмэ первый раз сел на пегого с рыжиной коня, которого ему в подарок прислал из Китая его друг Мухулай. И вроде идет он средней иноходью, но кони охраны, тоже отобранные из многих лучших, еле поспевают. К тому же спина у него такая гибкая, мягкая, что не подбрасывает человека, а будто качает. Подобного редкого коня, как раз для женщин и стариков, когда-то добыл в дальних краях старик Усун по заказу Ожулун-Хотун.

Вот уже несколько лет не видел он Мухулая: с тех пор, как тот остался правителем китайских земель, и как он там сейчас? При прощании, провожая друга на запад, Мухулай пожаловался:

– Стал побаливать. Думал, что побольше будет времени для лечения, как закончится война с Китаем. Да куда там, теперь вот назначен правителем разрушенной страны. А это, знаешь, ничем не лучше войны…

– Да я тоже, честно сказать, выбился из сил… Тэмучин нас всех загнал, – сказал на это Джэлмэ. – Запалились, как кони. Из года в год земель у нас становится все больше, тьма родов и племен собирается под наше крыло, а вместе с ними умножаются и разноречия, несогласия, обиды всякие… За голову схватишься!

– Да, уже не по нашим силам, похоже, становится все это. Надо бы когда-то и остановиться, воспользоваться плодами своих побед… Иначе ради чего мы воюем – ради самой войны? Так уж и ей сполна наелись…

– А плодов так много, что нам столько и не нужно…

Расстались, сетуя так. Мухулай оставался с большой неохотой, как-то даже и приуныл.

И вот теперь вроде бы немного уже осталось до исполнения их многолетней мечты. Ради этого и старались все, жизни не жалели, через испытания немыслимые прошли, всю обозримую Великую Степь, все горы и тайгу пронзили насквозь своими тумэнами и обрели края, доселе неведомые, богатства несчитанные… Что бы не жить теперь?!. Ради этого и он, одолевая стариковскую уже немочь, неустанно мирит, уговаривает, рассуживает многочисленные споры, обиды, претензии племенных предводителей между собой, ради этого после бессонной, считай, ночи выехал сегодня самым ранним утром за два кес в стан учебного мэгэна… И если бы переговоры прошли благополучно и было б достигнуто соглашение с султаном, то большего, лучшего и не надо! Тогда, наконец, настала бы новая, пусть уже полузабытая, из далекой молодости глядящая светлым ликом жизнь без войн – хоть сколько-нибудь счастливая, пусть для детей и внуков.

* * *

Хан, к счастью для дела, оказался в Ставке, никуда не уехал неожиданно, как это бывало раньше.

Как и предполагал Джэлмэ, хан с нескрываемым интересом услышал имя парня.

– Дабан? Говоришь, Дабан? Так это же, кажется, тот самый парень, что был тэнгсиком у моего андая!..

– Он самый… – сказал Джэлмэ и поразился тому, что хан помнит какого-то мальчугана, которого, возможно, и видел-то всего лишь раз или даже только слышал его имя.

– Вот это неплохо! Да-да, это было б удачно, когда бы илчи стал тэнгсик Джамухи. Надеюсь, парень подходит нам по своим… э-э… качествам, требованиям к нему?

– По отзывам Аргаса – вполне. Воин, но думать умеет. Отличился в Китае. Серьезный, сдержанный. Именно особенный среди других, как сказал его воспитатель. Только вот чин очередной ему еще не присвоен, в заместителях мэгэнэя ходит.

– Так подготовьте указ. Илчи – высокая должность, так что лучше сперва, прежде чем послом назначать, присвоить ему чин тойона-мэгэнэя.

– Хорошо. Он в любом случае его заслуживает.

– Подожди-ка… Сначала пригласи самого парня, поговори. Посмотри, испытай, что за человек. Особенно на гибкость ума, на сообразительность. Только потом, если убедишься, что подходит, приведешь его ко мне, там и решим.

– Я так и хотел… Как же без этого?

* * *

Почему-то в эти дни Джэлмэ постоянно и с тревогой думает о Багдадском халифе Насире. Почему?..

Потому, может, что тот в состоянии каким-то образом разрушить их намечающийся с султаном мирный договор? Но это лишь подозрение его, невнятная подсказка внутреннего чутья…

За последние два года Багдадский халиф отправлял к ним четырех илчи, каждого из которых сопровождали более ста человек, придавая тем посольству сугубую серьезность и значение. Но разве Мухаммет дозволил бы пропустить свободно через свою страну послов враждебного государства, разве упустил бы их?! И потому тем приходилось обходить владения единоверца аж через Тибет, делать крюк в сотни кес по горам…

Халиф Насир не прекращал своих попыток настроить их против султана Мухаммета. Странно, но не устает он проклинать своего ближайшего соседа и единоверца перед какими-то пришлыми, совершенно незнакомыми монголами, всячески поносить его. Если послушать его, то на этой земле никогда не настанет мира, пока существует такой изверг, как хорезмский султан. И одному только Чингисхану под силу остановить его, найти на него управу… Понятен этот старый как мир прием: устранить своего врага чужими руками. Но в последнее время почему-то затих – ни посольств от него, ни даже посланий через гонца… Или понял, что не так-то легко уговорить, натравить монголов, или готовит что-то другое? Может и такое быть.

Если раньше с Китаем хоть и по слухам, по рассказам купцов, но все-таки знали друг о друге многое, поскольку жили бок о бок, имели и военные столкновения, и торговые и прочие связи, то про этих западных арабов совсем почти ничего не знаем, так как никаких отношений никогда с ними не завязывали, не поддерживали.

А это плохо. Плохо и опасно, втягиваясь на новых своих границах в большую западную игру, не знать, с кем имеешь дело, какая история у них, обычаи, нравы, чего они хотят или не хотят сейчас. Без этого нельзя, если хочешь о чем-то договориться с ними, установить некие границы и правила отношений; играя вслепую, всегда будешь оставаться в проигрыше – хотя бы уж в том, что не использовал их слабые стороны и не выстроил защиты против того, в чем они сильны. Дело это очень непростое и требующее длительного изучения и, вместе с тем, приноровления к новым соседям. С наскоку тут не возьмешь.

Проще было с родственными народами и племенами степей и тайги, надо было только наладить мост к ним с помощью их лучших людей, заслужив их доверие, привлекая к себе. С арабами же это не удастся уже потому, что они сплочены не столько правителями, сколько их пророком Мухамметом, его религией единобожия, непримиримой к какой-либо другой. Их сердца уже заняты, а сердце, как известно, это главная и самая неприступная крепость любого народа…

Вообще же, каждое решенное вроде бы дело таит в себе наказание для сделавшего его. Мало того, что на пути его решения тебя ожидают за каждым поворотом всякие каверзы и опасности, даже беды, стоит только допустить даже малейшую ошибку. Тут важно в отношениях с другой, чужой стороной не принять ее заведомо подготовленную хитрость за реальное, якобы, обстоятельство, тем самым не упростить до глупости свое видение сложившейся обстановки и способы разрешения возникающих вопросов. Или же, наоборот, излишне не усложнить из-за своей чрезмерной осторожности и подозрительности дело простое, самоочевидное.

Опасность в том, что когда трудный вопрос решается тобой правильно и удачно, то тут же всё начинает казаться тебе несложным, простым. И хотя наказание за эту самоуверенность последует не сразу – но, отсроченное, оно ждет тебя впереди… Вдобавок, как всегда, тотчас появляется целый ряд тех, кто считает это своей заслугой, вызывая в тебе ревность и еще большую самоуверенность. А вот если допущена ошибка, то личную ответственность несет один только Джэлмэ…

За эти долгие годы, когда одна война сменялась другой, допускались им и крупные ошибки, и всякие недочеты, упущения. Но раньше как-то успевал их более или менее вовремя исправлять, наверстывать упущенное. Теперь же недостатки своей деятельности воспринимаются всё тяжелей и больней, как бы в укор собственному имени и высокому положению, и это, конечно, признак подступающей старости.

Чем больше становится земель и народов в пределах разрастающегося Ила, тем больше наваливается на твою арбу самых неотложных забот, неразрешенных разногласий, невыплаченных долгов… Чем дальше продляются дни твои, тем множественней и неотвязней твои раздумья, и теперь уже не удается сбрасывать с себя усталость, как раньше, развеяться удовольствиями жизни, да их, считай, и не осталось. Наверное, слишком большие знания о жизни связывают ум, стреноживают мысли. К тому же нет уже той мыслительной расторопности, азарта и упорства, что с избытком давала молодость… Заместителей теперь хватает, но, кажется, нет пока среди них такого, который бы полностью взвалил на свои плечи его груз. Хотя, если настанет нужда, любой из них худо-бедно, а дело потянет. Особенно если подстегнет его камча хана.

* * *

Дабан собрал тойонов-сюняев, чтобы обсудить состояние коней и необходимость замены больных и отслуживших свой срок, когда его вызвали к тойону Хорчу.

– Ну, сы-сынок, – сказал, заикаясь, но с довольным и несколько загадочным видом Хорчу, – не могу сказать определенно, но чую старой своей спиной, что д-дело хорошее для нас и для тебя затевается. Аргас мне сказал, что у него побывал с утра и уже убыл в Ставку тойон Джэлмэ. Со-собирайся быстренько и отправляйся вслед за ним, он тебя вызывает.

– Прямо сейчас отправляться?

– К-конечно, сейчас же. Нельзя заставлять ждать бо-больших людей. И не бойся, в Ставку никогда не приглашают, чтобы отругать… Ру-ругать мы и здесь умеем. Значит, хотят куда-то на задание отправить. А получить задание от великого тойона – счастье для каждого воина, сам понимаешь.

Погоняя, подбадривая всю дорогу коня, взволнованный Дабан не знал, что и думать.

– Что, уже прибыл? – увидев его, сказал спокойно и обыденно Джэлмэ, будто давно был знаком и каждый день встречал его. – Вот и хорошо. Сейчас мы с тобой поговорим немного, а потом, возможно, отправимся к хану.

– К хану?! – от неожиданности он оторопел даже, хотя был готов ко всему.

– Тебе сказали, для чего я вызвал тебя?

– Н-нет…

– Ну, тогда скажу я… Ты один из немногих, выбранных нами, чтобы отправиться в составе посольства на переговоры к султану Мухаммету. И даже, возможно, главою илчи.

– Но как же так… разве я сумею справиться с этим, ведь никогда подобным не занимался?

– Умение придет со временем. Никто не рождается готовым илчи или великим тойоном. Не бойся, у вас будут старые, опытные советники, все понимающие, знающие, которые подскажут, как вести переговоры. Пока доедете, они разъяснят вам все тонкости этого дела, все возможные повороты его. Пойми, случайных людей илчи не назначают. Если тебя выбрали, значит, ты подходишь и по возрасту, и по чину, и по заслугам. И я очень надеюсь, что и по уму. А теперь поговорим подробней…

Из всего этого Дабан понял лишь, что на столь высокую должность, о которой он не посмел бы даже мечтать, его выбрали не столько из-за личных заслуг и способностей, сколько по другим каким-то причинам и надобностям. Потому что он трезво отдавал себе отчет в том, что мало чем выделяется среди сотен таких же молодых военачальников. Но что выделяется все-таки – это он тоже видел, знал.

* * *

Разговор показался Дабану очень долгим, настолько дотошно выспрашивал великий тойон о подробностях жизни его и службы, особенно в Китае, задавая совсем неожиданные порой вопросы, интересуясь мелочами, которые не имели, казалось бы, никакого отношения к делу. Приходилось все время быть начеку, отвечая по возможности кратко и емко, не задерживаясь с ответами, мгновенно обдумывая их со всех сторон: сказать так – или, может, несколько иначе? Достаточно ли для передачи смысла или добавить, другими словами это выразить? Он понимал, что перед ним один из умнейших вождей Ила, видящий людей насквозь, что отвечать ему надо честно, без утайки, и под конец разговора у него даже спина взмокла.

Наконец, великий тойон хлопнул ладонью по колену: «Ладно, идем…» – и стал с кряхтеньем подыматься с ковра. Дабан вскочил, пресекая в себе желание подать руку, помочь старому воину.

Он прошел вслед за перебирающим своими короткими ногами, вперевалку неспешно идущим Джэлмэ к сурту Сугулана. И там среди людей, что-то внимательно разглядывающих на низком столе, он сразу узнал хана.

– Прибыл тот самый парень, вот он. Посмотрите, оцените… – сказал Джэлмэ и уселся в сторонке, сгорбившись, всем своим видом напоминая старую хищную птицу.

Тут же встали три старика и с ними один совсем еще молодой человек, и на самом деле начали осматривать его со всех сторон, переглядываясь, словно выбирали лошадь. А когда поднялся хан, Дабан увидел, что тот намного выше всех ростом, глаза у него светлые, а волосы рыжеватые, телом же крепок, даже могуч. Хан отошел в сторону, скрестил руки и, показалось, целую вечность молча и пристально смотрел на него. Затем повернулся к Джэлмэ:

– И как?

– Подходит, – кратко ответил тот.

Дабан от смущения не знал, куда девать себя, стоял ни жив ни мертв, опустив глаза, но стараясь не выдать своего состояния. И каким-то верхним чутьем угадал, что, кажется, плохого впечатления не произвел.

– Что ж, нравится тебе твоя служба?

– Очень. Всегда мечтал о ней.

– И как долго был тэнгсиком у Джамухи?

– Полгода…

– Сколько же лет тебе тогда было?

– Четырнадцать.

– А каким, по-твоему, человеком был гур хан Джамуха? – неожиданно спросил хан.

– Каким? Джамуха… Гур хан Джамуха был великим человеком, – глухо, с некоторым сопротивлением самому себе ответил Дабан и первый раз за все время со странным внутренним упрямством посмотрел прямо в глаза хану.

– Хорошо!.. Я тоже так считаю, – сказал хан и, словно спохватившись, обернулся в сторону Джэлмэ, озорно глянул. – Ах да, я и совсем забыл, что некоторые терпеть его не могли…

– Для этого есть целый ряд причин, – тут же ответил Джэлмэ, поднявшись. – Но это дело прошлое и к сегодняшнему не имеет никакого отношения. Да и значение свое потеряло уже.

– Ты так думаешь? – ехидно прищурился хан, он явно был в хорошем настроении.

– Конечно. В прошлом было и много плохого, и много хорошего, но все прошло, как проходят снег или дождь. Нельзя все это нести на своей спине, в своей голове. Прошлое должно пройти, а вчерашние потери не должны мешать дню сегодняшнему.

– Как знать… С прошлым не так легко расстаться, как бы мы этого ни хотели… – Хан задумался, опустив глаза, и повторил: – Как знать… Ну, хорошо, Дабан. Назначаю тебя главой илчи к султану. Ты пока ознакомься с основными требованиями своей новой должности, а не пытайся сразу вникать во все эти хитросплетения и сложности. Для этого у нас есть много знатоков, они вовремя все подскажут, посоветуют. Твоя же задача – держаться основных наших требований и желаний, наших условий во время переговоров. Это тебе подробно объяснят Джэлмэ и твои заместители. Я сказал.

– Ты сказал! Мы услышали! – и оба опустились перед ханом на колени.

Хан кивнул, прошелся по сурту и, задержавшись у стоящего навытяжку Дабана, спросил у Джэлмэ:

– Готовы ли указы?

– Готовы.

– Тогда слушай, Дабан… Я присваиваю тебе чин тойона-мэгэнэя!..

Как ни ждал Дабан подобного момента, как ни мечтал о нем в долгие годы тяжелого ученичества, все равно это оказалось для него неожиданностью. Он опять смиренно опустился перед ханом на колено. Снял сперва шапку, потом пояс с ножом, мечом и огнивом, положил на белую ткань. Хану поднесли снаряжения-символы тойона, и тот надел ему на голову тяжелый шлем с золотым ярлыком на лбу, с пером на верхушке, и опоясал новым поясом с воинским набором – саблей, ножом и огнивом.

– Великий мой Тойон-Хан! – дрогнувшим голосом сказал Дабан, склоняя голову. – Я ни пота черного, ни крови алой, ни жизни своей не пожалею, если потребуется, ради процветания монголов, нашего Ила. Я сказал!

– Пусть будет так!

– Вот и славно! – восклицали друг за другом старики. – Служи хану и нашему Илу! Благословляем тебя!

Хан поднял свою ладонь и, когда все тут же замолкли, сказал:

– Мы дали тебе возможность, как немногим, сражаться и оружием, и словом. И никто до сих пор не знает, что из них сильнее. Береги второе оружие не меньше первого. И помни там, что если мы и хотим мира, то вовсе не любой ценой. Войны должны бояться они, и надо донести до них, втолковать им это. Твой конвой будет одет в железо; пусть наше посольство будет военным, а речи мирными. – Хан усмехнулся, оглядел всех. – Мирные, но под звяк боевого железа. На этой противоположности и будем основывать наши переговоры. И пуще глаза берегите нашу честь, это – главное. Я сказал!

– Ты сказал! Я услышал! Буду стараться работать, насколько хватает ума моего, умения и сил…

– Что ж, хорошо!

– Добрые слова! – подтвердили все.

Глава двадцать вторая

Чин, должность и жизнь

«Для чего нужна сильная армия?

Для того, чтобы воевать… Но первое, и с этого начинает Сунь-цзы, это требование понять, что «война – это великое дело для государства, это почва жизни и смерти, это путь существования и гибели». «Лучшее из лучшего – вообще не вступать в войну. Сто раз сразиться и сто раз победить – это не лучшее из лучшего. Лучшее из лучшего – покорить чужую армию, не сражаясь».

«Самая лучшая война – разбить замыслы противника; на следующем месте – разбить его союзы; на следующем месте – разбить его войска».

«Поэтому тот, кто умеет вести войну, покоряет чужую армию, не сражаясь; берет чужие крепости, не осаждая; сокрушает чужое государство, не держа свое войско долго. Он обязательно сохраняет все в целости и этим оспаривает власть в Поднебесной».

Сунь-цзы, (IV век до н. э.). Из книги Н.И. Конрада «Избранные труды» (ХХ в)

Только диву давался Дабан, как быстро может измениться привычный мир вокруг человека. Нет, сам-то он не мог измениться так скоро, он еще оставался прежним, только вышел из сурта Сугулана в другом шлеме и с другим поясом. Но сразу же и круто переменилась вся бытовая жизнь его, на ней тотчас отпечатался тоже ярлык тысячника, и уж совсем иными стали обстановка вокруг него и отношение людей к нему. Время от времени уже подбегают к нему вспотевшие, запыхавшиеся от спешки посыльные, почтительно просят у него разрешения на дело, о котором он еще не слышал даже, спрашивают то, чего не знает, не может пока объяснить. Хорошо еще, что приставленные к нему опытные заместители тут же опережают его, предупредительно перехватывают вопросы, дают на них ответы, куда-то отсылают, направляют порученцев…

Конечно же, здесь, в Ставке, много людей с таким же чином или даже повыше. Но он сразу почувствовал, насколько высокая у него должность даже среди этих людей, и как она создает особое отношение к нему.

Как только он собирается выйти из сурта или зайти в него, все останавливаются, пропускают вперед и открывают перед ним дверь. Его постоянно сопровождают два человека, один идет впереди, а другой сзади. Его почтительно приветствуют совершенно незнакомые ему люди, и надо знать, кому и как отвечать. Множество всяких условностей его нового положения окружает его, а он их плохо знает, разве что видел во время прежней службы со стороны, у других тойонов…

Он даже начал впадать в какое-то странное состояние безысходности, потому что с каждым шагом все больше чувствовал свою несостоятельность, свое незнание; но прибыл, к счастью, назначенный первым его заместителем старик Соргон-Сура, дед его жены, и все объяснил, расставил по своим местам:

– Сынок, не смущайся своего незнания, ибо все мы до поры до времени чего-то не знаем, всему надо учиться. А знание всего этого придет скорее, чем ты думаешь. Будь невозмутим, думай о главном и не пытайся сейчас вникать во все эти мелкие подробности… Так ведь, по твоим словам, сказал тебе хан? Пусть те, кому положено, сами этим занимаются. Оставь это нам, твоим помощникам и советникам. И спрашивай без излишнего стеснения у меня. Твоя главная задача – это провести успешно от имени хана переговоры с султаном Мухамметом.

– Вот и хочу спросить: что значит – «успешно», это как? Успех – он разный бывает…

– Это когда результаты переговоров по основным вопросам будут соответствовать нашим целям, желаниям. Добиться этого вообще очень сложно, противная сторона у нас будет очень опытная в этих делах, изощренная, самоуверенная. Во время переговоров могут возникнуть совершенно неожиданные моменты. Например, взаимные счеты какие-то, притязания насчет людских или денежных потерь, намеренная наглость… Да мало ль чего. Из-за этих мелких, на первый взгляд, помех может застопориться весь ход переговоров или измениться в невыгодную для нас сторону их направление. И как раз в такие моменты ты, как глава посольства, должен вовремя найти верный ответ, лично решить все возникающие затруднения. Может быть, уступая в малом, договориться все-таки о главном. А для того нам, кстати, надо заранее заготовить и предъявить им такие требования, от которых мы можем без урона для себя отказаться, когда станет нужно, пойти якобы на уступки… Главная же твоя трудность будет в том, что там не у кого спросить, не с кем посоветоваться, кроме нас. Хан и великие тойоны будут далеко. Ответственность за важнейшие решения тебе придется брать на себя.

– Но смогу ли найти верные решения?.. – Дабан в великом сомнении почесал затылок, как какой-нибудь отрок в учебном сюне. – У меня лишь опыт тысячника, а там речь пойдет о многих миллионах, о судьбах государств…

– И хорошо, что ты понимаешь это. Тебя назначил сам хан, с подачи Джэлмэ, а уж они-то безошибочно определяют возможности и силы человека, я в этом убеждался не раз. Ты, главное, верь в себя, чувствуй за собой всю силу нашего огромного Ила и не пасуй перед их притязаниями и хитростями, а уж мы всегда будем рядом, ты всегда сможешь с нами посоветоваться. И не торопись, совсем скоро ты вникнешь во все эти дела, которые сейчас кажутся такими страшными и непонятными. Скажу тебе даже больше, чем хотел поначалу: я согласен с выбором Джэлмэ и хана, зная тебя лучше них. У тебя есть нужные для этого способности, и твое здоровое сомнение в себе лишь подтверждает это…

* * *

Так совершенно неожиданно для себя Дабан оказался на пути, о котором еще вчера не мог даже и мечтать, от которого отказался бы даже и в мечтах, предпочтя ему прямую дорогу воина. Слова Соргон-Суры немного успокоили его, отвели первый страх перед доверенным ему огромным делом: в конце концов, его риск разделяли с ним и великий тойон, и сам хан – знают, на что идут… Самое же загадочное было в другом: почему именно ему доверили столь важное посольство, от которого зависело, быть ли, наконец, мирному времени в Иле, уставшем от постоянного военного напряжения, или нет? Почему достался такой высокий чин ему, а не какому-либо отпрыску знатного рода, древних корней? Желающих нашлось бы многое множество, и уже наверняка ползут сейчас средь людей всякие слухи и суды-пересуды о нем, сплетни, а с ними и попутчица их неизменная – зависть… Да, тут было о чем подумать и людям, и ему самому.

У всех, пожалуй, народов человек со стороны – а особенно тот, кто родом из племени, ранее враждовавшего с ними, – всегда будет удерживаться на неком расстоянии от важных дел, всегда будет вызывать некоторое недоверие, даже подозрительность у коренных жителей, что вполне понятно. Дабан знал об этом, потому и не смел мечтать попусту о высоком чине и должности, даже имея на то веские основания. Три года назад, когда сразу после войны в Китае ему присвоили чин тойона-сюняя, он очень обрадовался этому и, наконец, почувствовал себя более или менее уверенно, посчитав, что снискал настоящее доверие. Но и тогда не помышлял даже, что всего через полгода его назначат заместителем тойона-мэгэнэя, и уж совсем не надеялся, что в ближайшие лет пять-семь ему присвоят чин мэгэнэя, хотя на самом деле в большинстве случаев командовал как мэгэнэй.

И вдруг – такое назначение… И если вспомнить о вопросах хана, то, видимо, во всем этом решающую роль сыграла слава гур хана Джамухи, его великое имя.

Ведь среди молодых тойонов многочисленного монгольского войска есть, конечно же, много равных ему. И в том, что выбрали именно его, несомненна заслуга того самого прозвища «тэнгсик Джамухи», так надоевшего ему, ставшего неотъемлемой приставкой к его имени. Но сложно сразу сказать, почему они поступили так. Можно только строить разные догадки, предполагать.

Память у простых людей коротка, они за своими заботами почти забыли имя Джамухи. Зато для молодых воинов оно уже стало легендой. Особенно любят они его протяжные песни с их проникновенными, хватающими за душу словами, и поют их тайком от тойонов. Потому что большим тойонам не нравятся такие грустные песни о горе и страданиях, которые неизбежны в жизни любого человека, в их жизнях тоже: они считают, очевидно, что эти песенные жалобы и упреки судьбе посеют среди молодежи уныние, навеют тоску, что несовместимо с воинским делом, с уставом победоносного войска.

Но главное здесь то, конечно, что большинство тойонов всех уровней, включая и великих, не любят все, что имеет отношение к имени Джамухи, своего, пусть и мертвого, противника, и в этом Дабан много раз убеждался. И потому еще более удивительно, что их вождь в этом с ними явно не согласен. Нет, поразительный все-таки это человек – хан!..

* * *

Через несколько дней Соргон-Сура, получив на то разрешение у своего зятя Дабана, теперь уже ставшего для него непосредственным начальником, привез свою внучку с ребенком и поселил их в сурте, установленном для них в центральной черте Ставки.

Дабан прибежал в перерыве между многочисленными совещаниями, схватил в охапку жену с ребенком вместе, закружил по сурту:

– Ну что, рада?!.

– Еще бы не рада! Мы услышали об этом в тот же вечер… Мы праздновали, как могли!..

– А как могла новость дойти до вас так быстро? – удивился Дабан.

– А это дедушка отправил на лучшем коне своего вестника… – И Чюйэ рассмеялась, увидев, как жадно разглядывает сын золотой ярлык мэгэнэя, сверкающий на груди отца. – Не надо, Чимбай, зариться на эту штуку, это пока не твоя игрушка… – И не удержалась, похвасталась: – В нашем роду после дедушки и отца ты уже третий, кто удостаивается такого ярлыка!

– Значит, наш сын будет четвертым! – И он обнял Чимбая, понюхал его волосы. – Верю, что не подведет.

– И когда же вы отправляетесь?

– Примерно через месяц.

– А вернетесь?

– Ну, точно тут не скажешь… Месяца через два-три.

– Ох, как же это долго!.. – всплеснула руками Чюйэ, опечаленно поджала тонкие губы. – А я и без того соскучилась…

– Ну, не надо так огорчаться, дружочек. Даже на войну ходим, где всякое случается. А сейчас ведь едем на мирные переговоры, можно сказать – в гости… Проведем их и вернемся.

– Не знаю… На войне все-таки находишься среди своих, в случае чего, под их надежной защитой. Война – дело вам знакомое, привычное, хоть и опасное, – сказала Чюйэ, не сводя с него круглых печальных глаз. – А я почему-то очень волнуюсь и боюсь, что ты едешь в чужую страну. Все равно, что в стан разбойников… Можешь полагаться только на их благосклонность, приличие, на честность… А какая у них честность? Прямо мурашки по коже… – Чюйэ вдруг замолчала, стараясь удержать слезы, опустила глаза. – А тут сиди, жди, думай…

– Ну, что ты, золотце мое, о чем ты? – Дабан поправил волосы, упавшие на лоб жены, приобнял ее. – Я обязательно вернусь, все будет благополучно. А потом отпрошусь и приеду к вам на Селенгу.

– Все равно боюсь… Не знаю почему, но боюсь. Будь моя воля – вовсе не отпустила бы.

– Не надо думать о плохом. Как будто я еду к какому-то неизвестному народу. Ведь Хорезм – это великий Ил, где прочно обосновались давние законы, где развито образование. Так что нет никаких причин опасаться сартелов – тем более, что они сами заинтересованы в переговорах. К тому же, это не первый наш визит, еще раньше два раза илчи ездили: один раз с их стороны, а в другой раз – с нашей. Может статься даже так, что одной этой поездки мало будет. Нет, это просто мирный разговор, пусть и со всякими хитростями…

– Лишь бы так и было!.. Надеюсь, с помощью Тэнгри вернетесь вы домой с успехом, – Чюйэ глянула на мужа посветлевшими глазами. – Ты постарайся вернуться побыстрей. И как только приедешь, так сразу проси разрешения ехать к нам.

– Конечно же, сразу к вам. Но не всё зависит от меня, и ты это должна понимать. Переговоры могут и затянуться, так что наберись терпения.

* * *

Странно, непривычно превращать в свои ежедневные заботы то, о чем простой человек даже ни разу не задумается на протяжении всей своей жизни.

И сразу же меняется вся прежняя жизнь, превратившаяся было в привычку. Расширяется, вырастает во много раз содержание даже таких коренных и вроде бы привычных всем понятий, как «я», «мы», «они»… И теперь он не простой войсковой тойон-сюняй, прибившийся откуда-то со стороны, сейчас он – государственный представитель, посол всего Ила. Если до сих пор он причислял себя лишь к «нашим джаджыратам», то отныне будет говорить от имени всех народов, которых объединил Ил: «мы, монголы», а за его спиной будут все «наши» обширные владения…

Никогда не думал, что должность и связанная с нею ответственность могут так сильно преображать человека, так разительно менять его помыслы, его восприятие мира, отношение ко всему и вся в нем. Уши и глаза раскрываются стократно, мысль становится зоркой и дальновидной, словно ты из низины поднялся на вершину…

Как ни был подавлен первое время свалившимися на него новыми обязанностями, но себе на удивление он стал быстро осваиваться в них, улавливать смысл и направление разговоров на совещаниях и во всей той большой подготовительной работе, которая вовсю уже велась в Ставке. В этом ему основным напутствием и поддержкой послужили памятные слова, сказанные однажды Аргасом:

– Сыны мои, я научил вас лишь тому, как командовать арбанами и сюнами, как без потерь преодолевать горы, переходить через реки, пересекать песчаные пустыни. Те из вас, кто глубоко освоил мою простую науку, принял ее душой и сердцем, сумеют потом применить ее на деле, еще более расширив ее и углубив, когда нужда заставит. Человек войны должен преодолевать все жизненные невзгоды и сложности не столько грубой силой, как многие думают, а прежде всего своей смекалкой и умением. Воин на то и воин, что вынужден биться со всем напряжением своих умственных и телесных сил, бороться с врагом, порой в десяток раз превосходящим его силой. Не забывайте, что это особенно касается нас, монголов, что наша беда – в нашей малочисленности; и потому возместить эту нехватку мы можем лишь превосходством своей военной мысли, своей тактикой, умением находить выгоду при любых обстоятельствах, все оборачивать в свою пользу. И запомните еще одно: если когда-то вам покажется, что на этот раз сил все равно не хватит, что враг намного сильнее вас и поражение неизбежно, – вспомните о своем Иле, о своем народе, ждущем от вас победы. И тогда к силам вашим прибавится и его невидимая сила, и откроются в вас скрытые ранее возможности воинского духа, боевой неукротимости и отваги, и откроются вам пути к победе, казавшиеся тупиком!..

Такие слова говорятся редко, но запоминаются на всю жизнь, и в самые сложные моменты становятся для человека мостиком, соединяющим возможное и невозможное, надежной опорой в зыбком человеческом мире, спасительной вехой в непроглядной темени смутных времен.

* * *

Когда подготовка к долгому путешествию подходила к концу, поднялись холодные северные ветра, начались нескончаемые многодневные дожди.

– Вот в такую прохладу и отправиться бы в путь, тогда успели бы уйти далеко, – заговорили старые купцы, на собственной шкуре испытавшие все тяготы знойной караванной дороги.

– Скоро, наверное, тронемся.

– Но пока мы тронемся в путь, – сомневались одни, – опять начнется этот несносный зной. Думаешь, на этих дождях лето кончится и наступит осень?

– Нет, конечно… И, кажется, нас слишком много. Когда двинемся в путь, то растянемся на целый кес.

– Ничего, чем больше народа, тем веселей дорога. Да и куда увереннее себя чувствуешь, когда столько охраны. Причем, отборные воины, никто даже не помыслит напасть на таких… Один их вид чего стоит!

– А к тому же, – подтверждали другие, – когда прибываешь таким огромным караваном, такой толпой, то сразу привлекаешь внимание людей, покупателей, что для нашей торговли весьма выгодно.

Игидэй с Соргон-Сура разбили всех купцов сперва по десяткам, чтобы не было никакой путаницы и неразберихи в пути и было удобнее для управления ими, но потом уменьшили группы до семи человек. Уж очень придирчивый и своенравный это народ: одни хотят ехать впереди, вторые замыкать караван, а третьи – двигаться в середине, да еще постоянно препираются друг с другом… Несколько дней ушло на эти разборки.

Хорошо, что не пришлось, как раньше, сушить провизию, брать с собой запасы на все время пути. Шелковый путь уже становился на ноги, вдоль него успело поселиться множество людей, готовых предложить все виды услуг и на этом заработать. Это и понятно: где идет большая торговля, туда стекаются не только деньги и товары, но и народ.

Дабану хотелось вмешаться хотя бы в организационную сторону подготовки к походу, поскольку это дело было ему хорошо знакомо, но с некоторым трудом все-таки удержался от этого, следуя первому после назначения совету Джэлмэ: «Не вмешивайся в разные мелочи, пусть распоряжаются этим твои заместители. Твои мысли не должны отвлекаться от основной цели».

И теперь, угадав его внутреннее состояние и желая поднять настроение, Джэлмэ сказал:

– Понимаю, что тебе сейчас тяжело. Но не ты один, а все мы в свое время прошли через это. Только у нас не было ни одного советника, знающего все подробности военного и мирного быта; а главное, тогда не было Джасака, благодаря которому можно многое решить в жизни, и потому мы часто заблуждались, путались.

– Оказывается, так тяжело становиться главой в деле, которое не знаешь…

– А ты не торопись, слушай все внимательно, впитывай, думай над услышанным – и тогда начнешь постепенно разбираться во всех тонкостях. Ты хороший воин. А самым сложным из всех ремесел на земле является война. Так что человек войны, если возьмется, может все суметь и все понять. Главное же то, что ты верно воспринял учение Аргаса. А с его наукой можно не только воевать, но и коня объездить, и зверя обложить, и государством управлять!

– Разве что на его и на твою науку, на помощь надеяться…

* * *

В один из дней его вызвали к хану. Хотел взять с собой заместителей, чтобы помогли, подсказали, если начнет спрашивать о подготовке посольства к дороге, но ему не разрешили, объяснив, что к хану с помощниками не ходят.

И хоть заранее стыдно было, что не сможет ответить на какой-нибудь важный и, главное, совершенно нежданный вопрос хана – а он, знали все, был мастером на такие вопросы, – но ничего не оставалось, как идти.

После проглянувшего, наконец, яркого солнца в сурте показалось темновато. Когда молодой турхат за руку подвел его к белеющей в сумраке белой шкуре, он с готовностью опустился на одно колено:

– Сто тридцать девятый тойон-мэгэнэй, семьдесят шестой илчи Дабан прибыл по твоему приказу…

– Хорошо, – как-то просто и обыденно сказал хан. – Подойди-ка сюда, садись вот на эту подстилку.

И только тогда он заметил сидящих там Джэлмэ и Джучи, а с ними третьего, неизвестного ему человека с повязкой на глазу, очень прямо держащего спину.

– Ну, Дабан, рассказывай, как идет подготовка к поездке?

– Можно сказать, что она уже закончилась. Заместители сегодня сообщили мне, что остались только дела, назначенные на день отъезда..

– Ладно, коли так. Значит, медлить не будем.

В это время турхат привел еще двух человек.

– Ага, вот и они, – сказал хан и, повернувшись к Джэлмэ, спросил: – Что, начнем? Все приглашенные на месте?

– Все пришли. Начинаем, – сказал Джэлмэ и, подвинувшись к Дабану, шепнул на ухо: – Вон тот полный человек из явившихся последними – купец Махмуд. Я тебе говорил, что три года назад он во главе наших илчи провел вполне удачные первые переговоры с Мухамметом. На этот раз, может, тоже поедет с вами. А второй – илчи Хабырай-Беге, который возглавит караван. Оба сарацины, между прочим.

– Через несколько дней мы отправляем к султану Мухаммету своих илчи, – начал деловито хан, переводя испытующие глаза с лица на лицо собравшихся. – Главой всего посольства мы выбрали и назначаем вот этого молодого, отменно отличившегося военачальника, имя его вы все уже знаете… Так что после нашего разговора вы все доложите ему то, что считаете важным в этом деле. Особенно ты, Махмуд, лично встречавшийся с султаном, расскажи ему подробно обо всем, что знаешь. О нравах и обычаях того народа, о султанском окружении, кто там и чего стоит…

– Но ведь я поеду с ними?

– Нет, Махмуд, на этот раз тебе ехать не надо…

– Ну, в таком случае расскажу, конечно! – Махмуд, только что насупленно глядевший на пуп себе, сразу оживился, услышав, что остается.

«Неужели ему не хочется ехать на родину? – подумал Дабан. – Да, явно не хочет… Но почему?»

– Ну, что ж, Дабан, твоей основной целью там является подготовка условий для нашей личной встречи. Для встречи моей с султаном, – уточнил хан. – То есть добиться согласия на нее и обговорить сроки и место встречи. И на ней мы, правители двух великих Илов, западного и восточного, должны заключить окончательный мирный договор о нашем взаимном доверии друг к другу, ударить по рукам. Если мы добьемся этого, то перестанем, наконец, из одной войны вступать в другую и начнем строить новую, уже мирную жизнь.

– Да пора бы уж! – не удержался Джэлмэ. – Хотя, правду говоря, я уже и не верю, что война когда-то закончится.

– Закончится, – сказал хан убежденно, помолчал. – Нужно, чтобы закончилась… Никто не воюет ради забавы. Наша война началась из-за борьбы за выживание, ради самозащиты. Не пойдешь вперед – тебя тут же попятят назад, до самого порога твоего сурта… Неужели можно было просто сидеть и подставлять голову опасности, грозящей со стороны? Воевали, да, и до недавнего времени ничего, кроме нужды, не знали. Но теперь, если добьемся союза с султаном, можем остановиться, наконец. Теперь нашими стали на востоке джирджены, на юге сунны, здесь ограда – Тибет. А у султана много врагов и на западе, и на юге. Так что союз с нами принесет ему большую выгоду. Это во-первых… А во-вторых, для нас с султаном единственной золотой кобылой, дающей молочные реки, является Шелковый путь. Если сумеем как следует обустроить его, дадим возможность самой широкой торговле, то получим верный и надежный источник богатства для каждого из нас. Это в сотни раз выгоднее любой войны. Потому что, пока идет торговля, богатства будут сами течь к нам рекой. И первейшей нашей совместной задачей является уничтожение всяких разбойников и мошенников, какие укрываются средь нашего населения поблизости от Шелкового пути. Надо, наконец, сделать его торным, безопасным даже для малых караванов, для всякого, желающего торговать или обслуживать торгующих… Ну, а в-третьих, скажу вам, недавно случилось не очень хорошее происшествие. Наше войско на обратном пути после победы над мэркитами столкнулось с войском султана и потрепало его… – Хан повернулся к Джучи и Сюбетею. – А этого не должно было случиться. Не должно!

– Наверное, мы допустили ошибку, но этого нельзя было избежать, – сказал Джучи, не поднимая глаз. – Сзади нас догнали шесть тумэнов и сразу же начали атаку… Мы и так попытались было отступить без боя, но они не отставали, наседали… Что мы могли сделать?

– Да мы и ударили-то легонько, чтоб только дать почувствовать, – пробасил Сюбетей. – Чтобы отстали. Не очень-то, скажу, плотны и устойчивы были их ряды. И если б взялись за них по-настоящему, от них бы только пух и перья полетели…

– Хм… «Легонько»… – Хан, скрывая усмешку, покачал головой. – Как донесли лазутчики, из шести тумэнов у них уцелели лишь три.

– Преувеличивают, наверное, – тихо и повинно сказал Сюбетей. – Они склонны к этому. Мы ж совсем немножко вдарили и сразу отошли, изобразили бегство…

– Безголовые вы люди. Другие, кто думает о будущем, сумели бы как-то увернуться, нашли бы способ уйти от столкновения. Ну, попытались бы переговорщиков, бирючей выслать навстречу, объясниться… Что, хозяевами степей себя почувствовали?! Ну, так и вели бы себя по-хозяйски, а не как азартная ребятня… А теперь это ваше «легонько» может стать препятствием в большом деле. И если султан спросит – а он обязательно спросит об этом! – то что наши послы могут ответить, как объяснить? – Хан повернулся к ним. – Чтобы нам поверили…

– Пусть глава илчи ответит на такой вопрос очень просто… – сказал Джэлмэ. – Пусть скажет, что ничего не знает, что в Ставке ему про это ничего не говорили… Может, просто донесение не успело дойти. Пусть говорит: да, ему известно, что в том направлении в Тургайских степях стоит наш северный фланг – охранное войско, с приказом не входить в боевое столкновение с султанской армией, вести себя как союзники. А если что-то и произошло, то это чистое недоразумение, за которое с командующих строго спросится…

– Можно мне высказать свое мнение? – тихо попросил Махмуд и, когда хан кивнул разрешающе, продолжал: – По-моему… А по-моему, парни очень правильно поступили, что ударили по войску султана, дали понять, кто хозяева положения… Потому что надо, а в этом случае просто необходимо было дать им почувствовать нашу настоящую силу. Я и раньше говорил, что султан слишком возгордился – без всяких на то оснований. Какой еще нормальный правитель станет воевать с центром собственной религии и оспаривать духовную власть у потомков самого Пророка?!.

– Возможно, он и ошибается… Нет-нет, султан в последние годы добился многого из того, чего хотел, завоевал и присоединил к себе земли аж до Южного моря. Он в несколько раз увеличил свои владения, так что вроде бы имеет основания для гордости, – усмешливо сказал хан, глядя на Махмуда. – Считаешь, этого недостаточно?

– Так ведь противники-то оказались слабоватыми! Я кое-что слышал об этом. Почти все те страны были изнурены внутренними распрями, придворной грызней. Да и сама его держава стала еще рыхлей, неуправляемей…

– Ну, кто там знает… – Хан скептически кашлянул, он не любил недооценивать возможного противника. – Я же хотел бы договориться с султаном мирным путем, не угрожая ему силой. Ну, звякнули железом, ладно… Но ни у кого из нас нет причин завидовать друг другу. В моих пустынных степях нет ничего привлекательного для него. Да и мы совершенно не претендуем на его земли, подобные горячей сковороде. Если бы мы с ним ударили по рукам, у меня появилась бы надежная стена на западе, а у него – на востоке… Чего бы, казалось, проще и выгодней? – Хан повернулся к Дабану. – Не так ли, Дабан? А потому хлопочи о нашей с ним встрече. Я все сказал, что хотел.

– Ты сказал. Я услышал…

– До отъезда еще раза два встретимся, обговорим кое-что.

Из ханского сурта Дабан вышел воодушевленный, с окрепшей уверенностью в себе, с новыми мыслями о предстоящем деле. Он только теперь по-настоящему начал понимать, что великая задача, возложенная на него, – признак бесконечного к нему доверия. И чтобы оправдать его, он готов был на всё.

* * *

– А плохо, что ты не едешь с нами, – сказал Дабан, увидев купца Махмуда, поджидавшего его у сурта.

– Что делать? Хан решил отправить меня в Китай. Догадываюсь, Мухулай-Гоа, наверное, попросил, – на широком лице Махмуда расплылась довольная улыбка.

– Тебе не очень-то хочется, видно, к себе домой ехать? Но почему?

– Что значит наше желание… Хан сказал – судьба сказала, – Махмуд усмехнулся, постоял, повернувшись в сторону далеких гор. – Конечно, тоска по родной земле кого не гложет… Но там сейчас такая обстановка, что никакой высокий чин, никакое богатство не дают уверенности в завтрашнем дне, не знаешь, что и ждать впереди. Там любого можно оговорить, обвинить в чем угодно – и этому поверят. Или сделают вид, что верят, и зиндана не миновать… А здесь я уверен, что ни один волос не упадет с моей головы, если сам не совершу что-то неподобающее, непотребное.

– Как же так? – Дабан очень удивился, услышав для него совершенно неожиданное. – Ведь это страна с древними устоями и существует же там какой-то порядок. А кроме того, множество законов…

– Законов, конечно, хватает, но каждый, кто имеет хоть какую-то власть, поворачивает их, как ему угодно. Так что, к сожалению, правду там найти средь всякого начальства трудней, чем воду в пустыне. И сам султан Мухаммет, вдобавок, совершенно непредсказуемый правитель… – Махмуд горько вздохнул. – От него можно всего ожидать, капризен, как избалованная женщина. Любой пустяк может вывести его из себя, и тогда жди беды. Или же спрячет все когти и зубы, притворится таким простаком, что ничего путного выговорить не может. И тогда сразу же оживляется, наперебой болтать начинает его подхалимское окружение. В выигрыше остается тот, у кого язык лучше подвешен…

– Так посоветуй мне, как лучше вести переговоры.

– А мой совет совсем простой. О чем бы ни пошел разговор, ты должен гнуть свою линию, сводить все к своей главной цели. Это, во-первых, получение твердого согласия на организацию личной встречи двух правителей и уточнение порядка проведения ее, места и сроков. О мире же они сами договорятся. Во-вторых, Шелковый путь. Попытайся как можно больше говорить о привлечении их к очистке Шелкового пути от мошенников и разбойников, установлении на своих участках твердого и честного управления, создании летучих отрядов охраны. И, разумеется, Мухаммет сам или его люди будут всячески испытывать тебя, постараются прощупать слабину, отвлечь от главного. Будут уводить разговор в сторону, обострять внимание на каких-то пустяках, придираться к ним… Но ты не поддавайся. Не проявляй интереса ни к чему другому, что будут предлагать…

– Ну, например?

– Тебя, молодого человека, наверняка попытаются прекрасными женщинами увлечь, это у них водится…

– И как в таком случае быть?

– Скажи, что Джасак запрещает. Ведь это и на самом деле так.

– А они что, знакомы с нашим Джасаком?

– Конечно. Шпионство чрезвычайно развито у них. Потому будьте очень осторожны в разговорах со своими о секретных вещах, да даже о самых обыденных. Там и стены имеют уши – в самом прямом смысле. Отклоняй все попытки вовлечь тебя в какие-то сомнительные договоренности, в какие-то поездки и прочие приключения, будь готов давать на все верный и четкий ответ. Ну, например, «так поступать мне нельзя по Джасаку» или «это я не имею права решать один, мне нужно посоветоваться», или «это может решить лишь хан»… Продумай, как отказываться, не обижая их.

– Но скажи, Махмуд-ага, пройдут ли переговоры удачно, согласится ли султан Мухаммет на личную встречу с ханом? – стесняясь, что так настаивает перед старшим по возрасту, но все же спросил он прямо. – Как он поступит, по-твоему?

– По-нашему, он обязательно должен согласиться… Но это по-нашему, по-разумному. А кто знает, что взбредет в голову этого капризника? Хотя ведь договор с Чингисханом ему выгоден даже больше, чем самому хану. Султана со всех сторон окружают враги. Сам же он сейчас слаб, как никогда, но вряд ли осознает это, понимает по-настоящему. Его непомерное высокомерие, уверенность в избранности, отождествление себя с самим Богом, презрение ко всему остальному миру… Нет, всё это рано или поздно навлечет на него беду.

– Неужели даже так?

– Так, сынок. Гордыня – страшный порок, которого опасается любой здравомыслящий человек. Я же считаю, что это болезнь, причем трудноизлечимая. И много государств она погубила… – Махмуд многозначительно помолчал, будто давая осмыслить сказанное. – Киданей погубила, затем и джирдженов тоже привела в гибели она же. Не выдержали сияния взошедшего на короткое время на их небосклоне солнца, пригревшего их, начали топтать, угнетать, унижать такой древний и великий народ, как китайцы, вот и сломали себе хребет…

– Но как они не могут понять столь очевидного? – изумился Дабан услышанному, о чем раньше никогда и не задумывался.

– Многие, очень многие спотыкались на очевидных вещах. Причем ведь нельзя, наверное, сказать про ограниченность их ума и способностей… Нет, здесь другое. Вдруг наступает, находит на них какое-то помрачение. Думаю, виной тому у джирдженов послужило случайное счастье, когда по стечению обстоятельств они оказались на китайском троне. И это счастье опьянило их… – Махмуд цокнул языком, похлопал его по плечу. – Ты, молодой человек, имей привычку думать обо всем этом, раскладывать обстоятельства по их значению, тщательно изучать. Хорошо, что в таком молодом возрасте дослужился до столь высокого чина и должности. Но и ум твой, и знания тоже должны быть достойными их, не отставать от уровня достигнутого положения. Не прими это за высокомерное поучение, но только за напоминание…

– Конечно. Спасибо тебе за добрые советы, – Дабан благодарно приложил руку к сердцу. – И я понимаю, как далеко еще моему уму до собственного чина и должности. Мне надо многому учиться еще.

– Так можно думать про себя, но не надо это говорить вслух… К тому же, недооценка своих возможностей, привычка склоняться перед достоинствами других заковывают ум, не дают ему развиваться. Так что держись середины и ничего не бойся… Думай, не успокаивайся на том, что уже достигнуто, стремись вперед. Ты молод, у тебя еще такое будущее – дерзай!

– Постараюсь, Махмуд-ага. И у меня наверняка спросят про гур хана Джамуху…

– Спросят, скорее всего. Хоть и отошел Джамуха давно в мир иной, но имя его оказалось намного счастливее его самого.

– Пожалуй, так.

– Про его земную жизнь уже легенды стали слагать. А в легендах реальная жизнь всегда приукрашивается, многие события искажаются порой до неузнаваемости, с ног на голову переворачиваются, и сам облик его видится уже иным… – Махмуд опять помолчал, задумчиво покивал каким-то своим мыслям. – Я почему об этом говорю? Вот ты лично знал Джамуху, своими глазами видел настоящую его жизнь, своими ушами слышал в подробностях о ней, был свидетелем многих событий, случаев… Но никогда не пытайся подправлять легенду о нем. Бесполезно идти против народного мнения, тебя просто не поймут, тебе не поверят. И тем более не надо говорить правду тем, с кем ты будешь вести переговоры. Лучше постарайся обратить эту легенду в нашу пользу.

– Хорошо…

– И учти, что ту страну, куда ты едешь, давно уже заполонили разные слухи и россказни о нашем хане, и все они дурного пошиба, клеветнические, выдуманные. Это, кстати, верный признак того, что они боятся, остерегаются его. Пытаются укрепить собственное имя, свой авторитет путем устрашения людей именем нашего хана. Да, там тебя встретят с огромным интересом: еще бы, тэнгсик Джамухи, доверенный человек Чингисхана… Очень хорошо звучит! – Махмуд залюбовался стройной и крепкой статью, здоровым видом молодого тысячника, а про себя подумал: «Как все-таки умеют они подбирать людей… Ты только посмотри, какого молодца нашли, да еще с такой удивительной судьбой!..» – Ты и это употреби в дело, напусти загадочности на себя, непроницаемости… Пусть они побольше и подольше отвлекутся на твою загадку от своих хитросплетений, вам же легче будет добиться главного.

– Это я понял. Махмуд-ага, а ты ничего не хочешь передать своим родственникам, друзьям, знакомым?

– Нет-нет, не надо, все это будет порождать лишние и ложные слухи, предположения, вызовет слежку… Лучше не делать никаких лишних движений, постоянно находясь в поле зрения султана и его осведомителей. А среди тех купцов, что поедут с тобой, у меня есть свои люди, с моими маленькими заданиями они сами справятся. Да и не думаю я особо разворачивать свою торговлю в стране с сомнительным будущим. В моей стране, как это ни горько сознавать…

– Хм… А потом что будешь делать?

– Потом посмотрю. Но, правду говоря, не верю я, что там в скором времени все наладится, хоть как-то улучшится обстановка: застарелая болезнь пожирает мою страну… Да, забыл сказать: в Хорезме немало еще молодых и деятельных людей, которым некуда силы девать, которые думают о будущем родины своей и, кстати, очень неплохо относятся к нам.

– Я уже слышал об этом…

– Как бы ни старались оклеветать, навести хулу на монголов, правда все равно находит свои пути, как подземная вода, ее невозможно остановить.

– А если эти люди попытаются встретиться со мной, поговорить, как мне поступить?

– Даже во сне ты не должен забывать, что являешься главным послом хана и не имеешь права положить даже тень подозрения на его имя. Не встречайся с людьми лично. Пусть этим занимаются твои заместители. Сперва вы приедете в Отрар. Правит им младший брат матери султана, человек по имени Хайырхан, очень достойный человек и настоящий наш сторонник. Игидэй давно его знает, дружит с ним.

– Вот это хорошо, – Дабан оживился. – Мне уже несколько человек говорили о том, что там есть люди, искренне преданные нам. Значит, даже в такой дали о нас слышали, знают.

– Конечно, знают. Слухи, новости не ездят на лошадях и верблюдах, они словно на крыльях летят, так быстро распространяются. Но вы берегите своих сторонников, встречайтесь с ними только тайно. Помни, за вами будут следить очень внимательно. Так что примите все меры, чтобы не подставить этих людей.

– Да, в этом лучше перестараться…

* * *

Хану приснилось, будто он и двое его людей пешком держат куда-то путь, и у всех тяжелые ноши на спинах. Шли довольно долго, взбираясь вверх по пологому склону в наступающих сумерках. А когда добрались до вершины горы, наступила уже ночь, в небе появилась россыпь звезд, засверкал кривой серп новорожденной луны.

– Айыка! Как устали! Отдохнем здесь, отдышимся, – сказал шедший впереди крупный полноватый человек, кого-то из приближенных ему напоминающий, и опустил наземь тяжкую поклажу, от чего земля содрогнулась под ногами.

– Верно! – пробасил сзади такой же толстяк и здоровяк и тоже сбросил с плеч грохнувший о землю груз.

А Тэмучин сел и прислонился спиной к упавшему дереву, почему-то не снимая тяжести с плеч. И на какой-то миг будто вздремнул, но скоро очнулся, продрогший до костей от ночного холода.

И надо им идти дальше. Он поднялся и почувствовал, что груз почему-то очень полегчал. Позвал своих спутников, чьи силуэты смутно серели в темноте: «Пошли, нам пора!» Не дождавшись ответа, толкнул одного, за ним другого – и резко выпрямился от ужаса: это оказались вовсе не его люди уже, а каменные валуны… Да, они превратились в холодные валуны! Вскрикнув громко, он побежал куда глаза глядят. И вдруг правой ногой за что-то зацепился, что-то дернуло его за большой палец… И тут, в холодном поту кошмара, хан окончательно проснулся в своем сурте. Оказалось, что это Джэлмэ его будит, осторожно дергает за ногу.

– Ну, что ты?!. С чем? И почему это не спишь ночью? – пробубнил спросонок хан, хотя в душе был благодарен другу за то, что избавил от этого непонятного ночного кошмара. – До утра не мог дотерпеть?

Пока он жадно пил холодный кумыс, в сурте зажгли огонь.

– Не мог. Друг мой, хоть я и обиделся тогда смертельно, но твои подозрения оказались верными, – сказал Джэлмэ.

– Не пойму, о чем это ты?

– Слух о давнишней кончине татарского сегуна Тайман-Батыра оказался ложью. Он жив и укрывается в степи около озера Хубсугул под видом простого коневода…

– Да ну?!. Не может быть!

– Может, оказывается. С тем и разбудил тебя. Не поверив чужим словам, сам съездил, увидел. Это действительно он…

– Да что ж это такое… Что мне делать-то теперь?! – Тэмучин, сколько знал себя, не часто бывал в таком смятении, как сейчас: кошмар действительности оказался куда хуже того, во сне… Стремительно промелькнули мысли об Усуйхан и Усуй, женах своих… Неужели они?! – Как быть?..

Самые доверенные, самые дорогие ему люди, выходит, столько лет обманывали его, прятали, укрывали в самом сердце его владений кровного врага всех монголов, по его указу приговоренного к смерти, – своего родного брата… Если об этом станет известно, лучшие люди Ила могут потребовать призвать виновных в укрывательстве преступника к ответу – и будут правы. И чем это обернется, если всё случившееся будет положено на чаши весов Джасака и взвешено, еще неизвестно. Черная тень может упасть на всю Ханскую Ставку, начиная с двух Великих Хотун…

– Да ладно тебе, не надо так уж чересчур убиваться… – Джэлмэ видел, насколько сильное впечатление произвело его известие на друга, и попытался успокоить его. – Все как дураки прыгаем: «Джасак! Джасак!..» Если так придирчиво мерить всё по Джасаку, то большинство из нас уже осталось бы без головы… Во-первых, если б увидел Таймана-Батыра сейчас, ты сам бы поразился: настолько состарился он, высох, совсем дряхлым стариком стал, так что никакой опасности, конечно, из себя уже не представляет. А во-вторых, этот нелепый, прямо скажем, указ об истреблении всех лучших людей татарского народа давно бы надо было отменить. В-третьих же, нельзя обвинять Усуйхан и Усуй за то, что они спасли родного брата, спрятали его от смерти. Я бы, в конце концов, и сам так поступил. Попробуйте, задумайте убить Сюбетея или отца моего – да я… Да я бы ради их спасения не пожалел бы ничего, на всё бы пошел, и черт с ними, со всеми вашими джасаками, указами!..

– Вон ты как заговорил! И если это говорит великий тойон с наивысшим чином и должностью, то что тогда требовать с простых людей?! – Хан отвернулся с возмущением. – Но мы все равны перед Джасаком. А ведь тот самый нелепый указ издал я. Я!.. Хотя, сам знаешь, как не хотел, но поддался влиянию распоясавшейся родни, не смог устоять…

– Ну, издал – ну и ладно… Мало кто лучше меня знает, сколько умных и нелепых, добрых и дурных указов и распоряжений выходит от твоего имени и сколько по ним делается и хорошего, и плохого. И сам я причастен ко всему этому. Но знаешь ли ты сам, до чего дойдешь, если будешь тянуть на себя все грехи за деяния, совершаемые от твоего имени?..

– Хватит! Послушать тебя, так все настолько узловато переплетается в наших делах, что не отличить в них добро от зла, неправильное от правильного, преступление от добродетели…

– Это сама жизнь такова, это она изначально замешана на грехе, и…

– Ты на меня не дави! Я сам должен всё обдумать и решить, каким образом выйти из этого тупика. Так что ты иди сейчас, подожди у себя. И сам подумай. Зайдешь попозже… Когда пройдет столько времени, чтобы свариться мясу…

* * *

Бывают такие краткие моменты тишины, когда звенит в ушах.

В дымоход сурта стало видно мутное, пока еще предрассветное небо. Вдруг мимо прошелестели крылья и словно проскрипело рассохшееся, давно не мазанное колесо арбы – это разорвал, встревожил тишину скрипучий крик старого ворона. Где-то вдалеке заржал конь. Совсем рядом залаяли обеспокоенные карканьем собаки.

Как же быть?

Близкие ему люди, которых он за столько лет привык уже считать частью самого себя, прятали от него врага… Ладно бы, его личного врага; но нет – всего его дела противника…

Вот почему они несколько раз пытались уговорить его отменить указ о татарах. Чуть было не уступил, но другие его остановили: «Что толку отменять указ, который уже не имеет теперь никакого значения, ни к кому не приложим… Напоминать о прошедшем, ворошить забытое – все равно, что вскрывать зажившие раны. Да к тому же самой этой отменой терять лицо…»

А теперь раскрылось для него, почему они, эти несчастные женщины, так хлопочут об отправлении Эллэя на север – конечно же, с целью тайно увезти туда старшего брата. Несчастные потому, что не для женщин это, не для баб – лезть в жестокое государственное дело, которое безжалостно и сурово переламывает судьбы не только отдельных людей, но и целых племен и народов.

За дверью послышались голоса людей, негромко о чем-то переговаривающихся. Наверное, Джэлмэ пришел – значит, так быстро прошел уже назначенный им самим срок. Это он, подождав там немного, несколько раз кашлянул, извещая о своем прибытии.

– Заходи…

Перешагнул порог по виду весьма приунывший Джэлмэ, молча сел, опустив глаза.

– Итак… – Хан тяжело вздохнул.

– Слушаю! – Джэлмэ вскочил и опустился перед ханом на колено, готовый услышать приказ. – Слушаю и повинуюсь!

«Ишь как боится Джасака, старик недоверчивый… И меня, как хранителя закона. Ну что ж, слушай…»

– Та-ак… Я ничего тебе не поручал… Ты ничего не слышал и не видел! Совершенно ничего! Я сказал!

– Ты сказал! Я услышал! – Джэлмэ не смог скрыть радости, громко воскликнул: – Ты мне ничего не поручал! Я ничего не слышал и ничего не видел, ничего не знаю! Нич-чегошеньки!..

– А теперь следующее…

– Слушаю!

– Вы Эллэя… – Хан резко замолчал, опустил глаза.

– Ну?..

– Срочно соберите и быстро отправьте его.

– Куда? Куда… отправить?

– На Север! Разве не на Север собирались вы его отправлять? Туда, откуда нет возврата… Пусть…

– А-а… Ну да, конечно… – Джэлмэ покивал согласно, вытер пот, выступивший на лбу.

– Завтра же присвоим Эллэю чин батыра, подготовьте указ. Я сказал!

– Ты сказал! Я услышал!

Глава двадцать третья

О правителях Отрара

«В 52 г. до н. э. в первой луне 3-го года император направил Хань Чана, воеводу колесниц и конницы, встретить шаньюя Хуханье, а также приказал семи округам, через которые должен был проезжать шаньюй, выставить каждому по две тысячи всадников и построить вдоль дороги».

«В первой луне шаньюй Хуханье представился во дворце Ганьцуань. Император Хань Сюань-ди милостиво удостоил его особым церемониалом, поставив выше правителей пожалованных владений. Во время представления он был назван вассалом, без упоминания имени. Ему пожаловали убор и пояс, верхнее и нижнее платье, золотую печать на зеленом шнуре, украшенный яшмой меч, лук, четыре комплекта стрел, десять алебард в чехлах, колесницу с сиденьем, седло и уздечку, 15 лошадей, 200 тысяч монет, 77 комплектов одежды, 8 тысяч кусков шелковых тканей с затканным и вышитым узором и т. д.».

В хуннской державе, оставшейся под покровительством Китая, воцарился мир. Мирный договор, заключенный в 47 г. до н. э., гласил, что «дома Хань и Хунну равноправны».

Р.Н.Безертинов, «История великих империй», том I (XX в.)

Когда те, кому было дано благое поручение остановить угрозу войны, всё расползавшейся, охватывающей всё новые народы и государства, и добиться мирного договора между правителями двух самых сильных в Азии государств; когда посольство одного направилось в благословенный путь свой в пределы другого, тоже ожидающего мира, в Багдаде был уже туго завязан, тщательно просчитан и организован заговор против этого мирного исхода. Ибо договор этот развязал бы руки своенравному и закостеневшему в гордыне хорезмскому правителю победоносного, как мнилось ему, похода через Багдад на Мекку…

Про заговор этот, кроме нескольких организаторов его и самого Аллаха, не знал никто и ничего.

Правитель Отрара, провинции и крепости в ней, получив весть о приближении илчи Чингисхана, тут же сообщил об этом султану, а затем спешно начал готовиться к встрече дорогих гостей на самом высоком уровне. Султан с ответным гонцом обещал отправить трех тюсюмэлов навстречу, чтобы те сопроводили илчи из Отрара в Хорезм.

Услышав, что с посольством приезжают купцы, в Отрар отовсюду съехалось множество местных негоциантов и мелкого торгового люда. В нескольких местах были подготовлены площадки для базаров, большой торговли.

Гостей возле ворот крепости со славословиями встретил сам Хайырхан с лучшими людьми Отрара.

Сперва они были несколько разочарованы тем, что глава илчи слишком уж молод для такой важной миссии. По его стати, по всему поведению сразу было видно, что это простой военный человек, пусть и в звании тысячника. В этих краях давно укоренилось мнение, что илчи может быть только важный человек в возрасте, знающий жизнь во всех ее проявлениях, хитроумный и скрытный. И с радостью узнали, что среди илчи есть и хорошо им всем знакомый купец Игидэй. Поинтересовавшись, почему на этот раз не приехал купец Махмуд, были поражены и горды известием о назначении его заместителем главы такой великой, образованной, одетой в шелка страны, как Китай. И были как-то непосредственно, искренне рады, что «вон как возвысился наш человек»…

Но очень скоро, узнав, что молодой илчи, оказывается, когда-то был тэнгсиком того самого легендарного Джамухи, что боролся на равных с самим Чингисханом, были удивлены еще больше и весьма озадачены: что это? Как может быть тэнгсик Джамухи главой илчи, то есть человеком, которому хан доверяет безгранично? Значит, правдивы все слухи о том, что Чингисхан редкий по справедливости правитель, что он не считается с прошлым человека, а судит о нем только по его сегодняшнему поведению и убеждениям, возвышает только по его возможностям и талантам?!. И уже молодого посла, очевидца легенды и человека, заслужившего доверие двух великих людей, встречали с несравненно большим интересом и уважением, чем какого-нибудь обычного во главе илчи хитромудрого и спесивого старца…

Хайырхан с Дабаном сразу же узнали друг в друге своего военного простодушного собрата, перебросившись после торжественной церемонии всего несколькими фразами, и не стали между собой особо придерживаться принятых условностей.

Странно было узнать монгольскому военачальнику, что у сартелов военных заметно старались отдалять от власти, держать за внешним кругом управляющей верхушки, не доверяя им и используя лишь как оружие или подручный инструмент. Уже одно это говорило о слабости армии – тем более, что ее, единой и сплоченной, и не было. Каждый правитель области имел свое войско, и только в случае войны приводил его под своим командованием в общий лагерь, вливаясь в рыхлое и неслаженное воинство. Которое могло воевать, по словам Махмуда, только со слабым противником…

Зато самыми уважаемыми здесь людьми, которых все побаивались, перед которыми заискивали, оказались сборщики налогов и те чиновники, кто делил землю и воду, многочисленные тюсюмэлы по разным гражданским и судебным делам.

– Заметь, как наши чиновные люди косо и недоверчиво смотрят на тебя, – сказал ему, смеясь, Хайырхан. – У них не вмещается в голове, что военный может быть послом…

– Но почему?

– А здесь привыкли смотреть на военных свысока. Считают нас людьми ограниченными, неуклюжими, не понимающими и не умеющими ничего, кроме как драться на поле сражения. Не признающими ничего, кроме грубой силы и приказа, которыми можно и нужно помыкать, посылать куда угодно…

Затем Хайырхан с гордостью провел и показал гостю все устройство крепости Отрар с множеством неплохо продуманных оборонительных сооружений.

– В таких крепостях, стоит лишь закрыть ворота, можно никого не бояться. Внутри припасено продовольствия и воды на целый год. А таких высоких стен нет нигде больше, их никто не возьмет штурмом!

Дабан молча кивал в знак согласия, не возражая, не желая разочаровать и обидеть хозяина: что ж, пусть думает так… Он видел и подобные крепости, и более величественные стены Чаган Хэрэма – Великой Китайской Стены, он участвовал в их взятии и знает, что неприступных твердынь для монгольского войска не существует. Но пусть думает так…

– Говорят, вы крепостей совсем не строите? – спросил Хайырхан.

– А зачем они нам? Мы же кочевники.

– Ну да… Я ведь кипчак, мы тоже народ кочевой. Но в этих краях спокойно жить без крепостей невозможно. Ладно б еще только внешние враги… Но мы еще и друг с другом часто вздорим. И тогда спастись можно только за крепостными стенами.

– А потом идете вместе на войну с общим врагом?!

– Да – по приказу султана. А с ним не поспоришь…

Дабан только головой покачал. И вспомнил, поделился своим:

– Рассказывают, что в древности на нас время от времени тучей налетали многочисленные, как комариный рой, войска китайцев. Тогда наши племена откочевывали в глубь пустынных степей, а то и в северные леса, куда они не могли добраться, или же в горы.

– Не догоняли?

– А как могло догнать нас пешее войско? Оно способно лишь два кес преодолеть за день, не больше. А их немногочисленная конница не рисковала отрываться от основного войска. Но потом мы стали объединяться и отучили их высовываться из-за своей Стены. Нет, сила войска – в сплоченности, в единой настоящей цели…

– Понимаю, – вздохнул отчего-то с тоской Хайырхан. – Меня назначили сюда правителем чуть больше года назад. А до этого всегда находился в походах, воевал, побывал в стольких странах. Доходил до самого южного моря… И знаешь, так теперь тоскливо, тяжело жить в крепости. Не по мне здесь – душно, душу гнетет это гарнизонное отсиживание…

– Если б нам удалось заключить договор между нашими правителями, то открылись бы для нас новые, интересные дела и задачи. Тут вместе с торговлей, обменом началось бы большое движение, сама жизнь закипела бы. Как думаешь, согласится ваш султан? – осторожно задал он вопрос, который ни на миг не оставлял его самого в покое. – Склонен он к этому?

– Конечно, согласится, куда ему деваться? – не задумываясь, просто ответил Хайырхан. – Из-за одного даже Шелкового Пути два правителя должны, даже обязаны прийти к твердому согласию. Ведь Шелковый Путь – это дармовой, можно сказать, и неиссякаемый поток богатств, источник благоденствия. А война, сам знаешь, обходится дорого и победителю, и побежденному.

– Сколько себя помню, столько и хожу на войны. Так что жизнь без войны как-то и не представляю, – усмехнулся невесело Дабан.

– Это плохо. Нельзя превращать войну в образ жизни, привыкать к ней. Бог создал человека не для войн, а для того, чтоб рожал детей, разводил скот, выращивал нужные для себя растения… Чтобы радовался жизни, а не проклинал ее. Вот я военный, а понимаю это. Но почему не желают понять это некоторые наши властители?..

– Трудный вопрос… Если закончится война, я поселюсь на родине жены, на реке Селенге. Прекрасный там край! В эти дни жена с моим сыном отправились туда.

– А где это?

– Отсюда прямо на восток. Примерно около трехсот кес.

– Ух ты, как далеко! – Хайырхан покачал головой от удивления. – О, хоть бы раз увидеть ваши края. Рассказывают, там чистейшие реки и озера, великое множество рыбы и зверя…

– Если хочешь, поезжай со мной на обратном пути. Действительно, богатые места. Конечно, там не растут, как у вас, сладкие плоды на деревьях, холодней намного, но зато и нет пустых мест, пустынь ваших – везде или луга, или лес, или степь травяная… Столько всего, что глаза разбегаются. – Дабан улыбнулся, вспомнив дядю жены, Чилайина. – Вот там как раз и живет редкий человек, который всей душой ненавидит войну, клянет ее… Вы бы наверняка с ним поладили.

– Может, и правда поеду с вами. Я ведь так люблю новые места поглядеть, покочевать… Но, как теперь понимаю, не было еще такого, чтобы я по собственной воле отправлялся куда-то, – сказал Ха-йырхан, сумрачно посмотрев на стены своей крепости. – Всю жизнь по приказу живу. И не знаю дела хуже, чем править крепостью, сидеть в ней… Вот же ненавистная должность! Никогда не можешь поступить, как тебе хочется, ни перед кем не можешь открыто высказаться. Всего остерегаешься, но все равно за спиной тайком интриги плетут, шепчутся, доносы на тебя шлют. И сколько добра ни делай, все равно в конце концов побеждают подлость, зло, грязь… Да, такое уж место. Хочется порой жесткие меры принять, расправиться со всякими проходимцами и мошенниками, каких здесь полно, но нельзя… Семьдесят семь запретов на всё наложено, все мошенники друг друга покрывают, защищают, везде круговая порука корысти и зла… Эх, с какой бы охотой уехал я с тобой отсюда!

– Мы когда отправимся дальше?

– Через два дня прибудут тюсюмэлы султана, они должны проводить вас в Хорезм. А завтра уже развернем торговлю на центральной площади Отрара и еще в нескольких местах, там все давно уже подготовлено. И народу отовсюду прибыло множество.

– Что ни говори, но в Отраре столько народу, оказывается, – сказал Дабан, глядя со стены вниз на многочисленные толпы людей в почти одинаковых пестрых халатах, высоких белых тюрбанах. – Как у вас густо заселено всё, однако… как в Китае. Вы уже, наверное, и со счету сбились?

– Чересчур густо – ни земли, ни воды не хватает на всех…

Солнце между тем уже склонилось к самому горизонту, окрасив где в розовый, а больше в кроваво-алый цвет редкие над собою вытянутые облака. Только сейчас заметив это, Хайырхан вдруг отчего-то весь насторожился.

– Завтра будет дурная погода… – сказал он дрогнувшим голосом, еще раз встревоженно глянул на зловещий закат.

Дабан тоже с тревогой смотрел на окровавленные будто облака, суеверная опаска собрата-вояки передалась и ему… Что хочет сказать этим Небо? О чем-то предупредить? Но эти знаки все равно ничего определенного не скажут человеку о завтрашнем дне, а только поселят в душе его невнятное чувство некой опасности, некой угрозы судьбы, которой не избежать…

Расстались, условившись подняться рано утром и отправиться по прохладе посмотреть поля, начинающиеся чуть ли не под стенами крепости, фруктовые сады, окрестные селения с мечетями, очень искусно выстроенными. Да, у такого трудолюбивого народа было, конечно, что посмотреть.

* * *

На рассвете следующего дня в крепости Джэс, находящейся в трех кес от Отрара, какие-то наемники подло убили знаменитого полководца Джамала.

Срочно известили об этом главу Отрара. Услышав о гибели друга, Хайырхан бросился в Джэс. Выполняя его приказ, по тревоге был поднят и к полудню двинулся в путь целый тумэн конного войска с заданием окружить кольцом эту крепость.

А в это время с северной стороны въехали в крепость Отрар почти три сюна богато одетых людей, высоко неся знамя султана.

Главный из них тут же велел собраться всем тойонам крепости, но не вместе, а по отдельным группам.

Странно, но даже старым и опытным, неплохо знавшим султанский двор тюсюмэлам Отрара не показалось подозрительным, что среди вновь прибывших нет ни одного знакомого лица, ни одного человека, имя которого они хотя бы слышали раньше. «Наверное, очередная смена чиновников произошла, султан стал совсем капризен. Ни с того ни с сего увольняет, а то и казнит одних, назначает других, порой совсем неизвестных, выскочек всяких… Хорошо, что мы далеко от этого двора». Так, наверное, равнодушно подумало большинство из местных чинов. Если подумало вообще.

Прибывшие тюсюмэлы, не мешкая, тут же зачитали в каждой группе совершенно секретный указ-фирман султана, который надлежало исполнить в самом срочном порядке. Указ гласил, что султан своим высочайшим именем повелевает, пресекая заговор убийц, направленный против него, уничтожить всех до одного купцов и их охрану, прибывших вчера под видом монголов, не оставив в живых ни одного человека даже из черных слуг…

– Как, столько людей?!.

– Но ведь там не одни купцы, есть еще илчи самого Чингисхана!.. – зашумели старшие тойоны, ошеломленные столь вероломным указом. – Да и купцы знакомые, давние есть…

– И к чему такая спешка? Выловим всех и бросим под замок, вот и все. А расправу учинить всегда успеем…

– Ну-ка, слушайте! – прикрикнул на тойонов одноглазый старший тюсюмэл. – Вы ничего абсолютно не знаете! Поэтому и не понимаете. Я вынужден сообщить вам тайну, которую никто не должен был знать. Настоящие илчи Чингисхана могут прибыть сюда не сегодня-завтра. И мы должны их встретить на самом высоком уровне так, чтобы они ничего не заподозрили. А здесь – огромный заговор наших врагов с целью… даже страшно сказать! Вы слышали – заговор!.. И уже убили в Джэсе нашего дорогого Джамала… А потому расправиться надо немедленно, чтобы никто не ушел, чтобы даже зародыша не осталось!.. Это крайняя необходимость, но так надо, таков указ… Ну-ка, кто здесь осмеливается пойти против фирмана султана, не выполнить его приказ?!.

– Н-нет… Кто может противиться указу султана?

– Значит, приступаем к исполнению! Главное – неожиданность и быстрота!..

– Вынуждены подчиниться, но… Если б глава наш был тут, Хайырхан…

– Да, нужно отправить в Джэс гонца за ним, с известием! Он прибудет срочно, прикажет – и начнем…

– Да вы что – ослушаться высочайшего фирмана?!. Ведь ваш глава – всего лишь слуга султана. И разве следует спрашивать разрешения у слуги для выполнения приказа султана? Или вы совсем обезумели?! – уже кричал одноглазый, яростно взмахивая свитком указа. – Так я сейчас прикажу казнить из вас каждого десятого, чтобы привести вас в чувство!.. Этого вы хотите, да?!.

Среди тойонов наступило подавленное молчание, никто уже не осмеливался даже кашлянуть. У всех на памяти были и такие наказания провинившихся воинских частей, и подобные расправы с настоящими или мнимыми, не понять, заговорщиками в Хорезме и других городах, какие время от времени устраивала секретная служба султана…

Молчание прервал, отдышавшись после крика, сам одноглазый тюсюмэл, поправил роскошную одежду:

– Ладно, так и быть… Понимаю, вы воины на стенах, на полях сражений и к этому делу непривычны. Сделаем тогда так: окружите крепким кольцом их стан из этих, как их… кибиток, то же самое сделайте с майданом и другими местами торговли, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти. Старайтесь тихо и спокойно, без паники брать их и выводить к назначенным проходам, где передадите моим… то есть секретной службе султана. Покупателям, прохожим говорите, что обнаружена незаконная торговля опием. Особая же осторожность и быстрота должна быть с теми, кто называет себя илчи, и их охраной в стане. Если сопротивляться начнут – убивать на месте, туда с вами для поддержки мои пойдут… Да, не забыть бы: у товаров тех купцов оставлять охрану, все их добро пойдет в казну нашего великого, хранимого Аллахом султана… – И вельможа первым опустился на колени. – Аллах акбар!..

Тойоны, припертые к стене обстоятельствами, услышали всё это с облегчением и тоже повалились на колени, стали молиться об удачном исходе дела, исполнении высочайшего фирмана. Затем срочно собрали совещание младших военных чинов и вместе с людьми из секретной службы обстоятельно разработали план всех своих действий, распределили обязанности…

К вечеру все было закончено. Люди одноглазого быстро и, видно было, привычно расправились со всеми своими жертвами, но в стане монголов, захваченном врасплох, не обошлось без короткой и кровопролитной схватки. Когда стали считать убитых, оказалось, что не хватает одного, а когда стали пересчитывать, трупов стало почему-то на два больше…

Одноглазый вельможа, распорядившись скрытно похоронить их, быстро собрал своих воинов и свиту и, под предлогом встречи настоящих монголов, выехал через западные ворота крепости.

Когда же наступила темнота, отрарские тойоны велели тайно вывезти и закопать в овраге почти пятьсот трупов.

Назавтра к полудню прибыл Хайырхан, и ему доложили о страшном фирмане султана и его исполнении. Правитель не верил своим ушам: как, в Хорезме совсем сошли с последнего ума?!. И в этот момент, наконец, прибыли настоящие тюсюмэлы, которых султан отправил встретить илчи монголов…

И только тогда все поняли, какой страшный обман, какая беда случилась на их земле.

Вдогон заговорщикам-убийцам отправили целый мэгэн конного войска. Судя по рассказу очевидцев и некоторым следам, те прошли на восток всего полкеса, резко свернули налево к реке и, рассевшись по заранее подготовленным лодкам, уплыли вниз по течению, не оставив никаких следов…

В бессильной ярости Хайырхан погнал по всем дорогам несколько мэгэнов, но одноглазый со своей разодетой бандой пропал – будто на небо улетел или, скорей уж, сквозь землю провалился. Обнаруженных в окрестностях семнадцать одноглазых людей тойоны по глупой ретивости, стремясь хоть как-то загладить ротозейство свое и легковерие, приказали отвести в укромное место и убить, лишив тем самым дознание последних шансов. Впрочем, история военных дураков теряется в глубокой древности…

Признавая свою вину в случившемся, Хайырхан отправил султану меч без ножен, завернутый в саван, и с ним послание: «Заранее подчиняюсь любому твоему приказу, любому суду ради смягчения гнева Чингисхана, потерявшего лучших своих людей. Готов пожертвовать собой ради предотвращения еще большей беды, покорно склоняю голову, прошу на коленях возможность искупить своею жизнью этот великий урон…»

После этого приказал выпустить из тюрьмы своих заместителей, в чьих руках оставалась крепость в его отсутствие, и двух тойонов охранного войска:

– Был ли я на месте или отсутствовал, но за все, что происходит в границах Отрарской крепости, отвечаю лишь один я, и пусть все грехи падут на мою голову.

* * *

Султан Мухаммет сразу понял последствия Отрарского злодеяния: это война… Теперь уже вряд ли что могло спасти отношения с Чингисханом, вернувшимся после разгрома великого Китая. Судя по всему, тяжким и весьма расходным, разорительным для Хорезма будет ответ за подобное государственное упущение, допущение в своих владениях такого наглого заговора – тем более, что уже ничем не докажешь, что этот заговор багдадский, а не хорезмский… И если даже и удастся большими усилиями предотвратить войну, что маловероятно, то в последующих отношениях всегда будешь в проигрыше как виновная сторона, в унижении, придется соглашаться на любые их условия. Но такого султану и в самом дурном сне не могло присниться. Нет, пусть уж лучше развяжет затянувшийся узел поле брани.

«На все воля Аллаха, – ответил он посланием в Отрар. – Принимаем это, как есть, и подчиняемся судьбе. И надеемся, что сегодняшняя маленькая беда обернется нескончаемым благом, сияющей славой. Меч, присланный тобой, утопил в пруду, саван отправил по течению. Укрепи свою крепость! Готовьтесь к войне! Остальное пусть решит Аллах!..»

* * *

Чюйэ с сыном ехали к себе на родину без передышки, и прошло уже около двадцати дней, как они прибыли на Селенгу.

Родная ее река все так же стремительно и шумно несла свои воды прямо на север. Первое время этот несмолкаемый ни днем, ни ночью шум бурливого течения как-то мешал ей, но скоро она опять, как в детстве, привыкла и теперь уже не просыпалась ночью.

– А мне грохот матушки-реки ничуть не мешает, наоборот, словно убаюкивает, и так хорошо спится под этот шум, – смеялся дядя Чилайин. – Кто как привык. Я, наоборот, не могу заснуть в отъезде, там, где она не шумит, бабушка сварливая… Лежишь в тишине, глаза вытаращив, и помимо воли прислушиваешься к каждому шороху, скрипу, к голосу каждой пташки… ну, какой тут сон?

Сперва Чилайин был как-то холодноват к малышу, но уже вскоре так привязался, что, казалось, и солнце не всходило для него без этого мальчишки. Постоянно водил с собой, стал брать и на лошадь, сажая в седло спереди себя, когда отъезжал недалеко.

Уход за множеством скота требует многих сил, а еще больше – времени. Чилайин ворчал на отца:

– Ты только подумай, в какие дела он вдарился!.. Нет, чтобы сидеть тут, как подобает старому человеку, приглядывать за хозяйством, помогать советами… а он прыгает где-то в чужих краях. Старый болван! Уж ему-то пора бы остановиться, остепениться. А он на старости лет на войне свихнулся! Про таких и говорят, что под старость стал прыгуном на одной ноге, как мальчишка…

Чюйэ, с детства привыкшая к раздражению дяди при разговорах о войне, не обращала на это внимания. А тот все твердит, не унимается:

– Когда же придет конец этой войне?! Неужели бесконечно ей тянуться? Давно уж имеем столько земель, что такому небольшому народу, как мы, хватит за глаза. Кочуй поочередно по свободным местам – на старую кочевку двадцать лет не попадешь… Но все они не могут насытиться… Хан этот наш – он вообще о чем-нибудь думает или нет?! Видно, так и будет переть вперед, пока его науськивают такие же выжившие из ума старики, как мой отец. И кто знает, чем еще обернется эта война?

– А разве хорошо будет, если враг сюда нагрянет? – подзуживает иногда Чюйэ дядю.

– Да кто позарится на наши убогие земли? Какой сумасшедший народ станет пересекать песчаные пустыни, чтобы завоевать пустую степь, что им тут делать? За многие века никто, кроме нас, что-то не захотел тут поселиться – а сейчас захотят?! Да у нас уже и врагов-то не осталось…

* * *

Чюйэ каждый день гадала-прикидывала, когда же может приехать муж.

И однажды утром, увидев движущийся к ним с западной стороны конный отряд, она насторожилась, сердце отчего-то замерло тревожно: почему их так много?.. Дабан не стал бы собирать себе большую свиту. А когда монгольские всадники подъехали ближе, она увидела их суровые, насупленные лица. Ее узнали сразу, поприветствовали почтительно, но почему-то никто не смотрит ей в лицо, в глаза… Почему? Что случилось?.. И где же среди них Дабан? Почему его не видно?..

Молча подвели к сурту двух лошадей без седоков, с золочеными седлами, через которые болтались пустые рукава боевых кольчуг из переплетенных железных колец. К лукам седел приторочены колчан и боевой лук, сабля, шлем с золотым ярлыком тойона-мэгэнэя, со знакомым пером на верхушке…

Когда погиб отец Чюйи, всё было вот так же… Тогда ей было ровно столько, сколько сейчас сыну, но до сих пор всё так и стоит перед глазами.

Закачавшуюся на ослабевших сразу ногах Чюйю поддержала старая невестка, обняла… Дядя Чилайин подхватил на руки выбежавшего из сурта маленького Чимбая, прижал к груди.

– О-о, горе!

– Горе… Какое горе!..

Старый Джаргытай, которому сам хан поручил довести до семьи печальную весть, что-то говорил, тряся бородой, но звуки его немощного голоса тонули в вечном перекатном грохоте реки Селенги.

И только когда высокий тойон-тюсюмэл шагнул вперед и развернул свиток бумаги, под его молодым сильным голосом, показалось, притихли несколько и река, и шумевший в осенних деревьях ветер, внимая человеческой воле:

– Я, Чингисхан народа монгольского, своим указом во исполнение его воли назначаю Чимбая, правнука почитаемого всеми нами Соргон-Суры, внука тойона тумэнэя Чимбая и сына тойона-илчи Дабана, правителем крепости Отрар. Я сказал, вы услышали!..

И река будто подхватила сурово-горестный отклик людей, а ветер понес его дальше по свистящим волнам старого ковыля:

– Ты сказал! Мы услышали…

В ту осень Селенга до самого позднего ледостава катилась и ворочала камни, как никогда полноводная, и все никак не хотела замерзать, не хотела успокоиться, как человеческое горе – полноводное не меньше её…

В начале же зимы новому правителю далекой провинции и крепости Отрар исполнилось пять лет.

Глава двадцать четвертая

Воля и неволя правителя

«На самом деле деление монголов в эпоху Есугея и Чингиса шло не по социальному, а по поведенческому признаку – сторонникам традиционных форм быта, «людям куреней» противостояли степные богатыри – «люди длинной воли». Да и сам Э.Хара-Даван, справедливо ссылаясь на работу Н.С.Трубецкого «Наследие Чингис-Хана», указывает, что Чингис «…при назначении на высшие должности по войску и администрации никогда не руководствовался только происхождением, а принимал во внимание техническую годность данного лица и степень его соответствия известным нравственным требованиям, признававшимся им обязательными для всех своих подданных, начиная от вельможи и кончая простым воином».

Лев Гумилев, Вячеслав Ермолаев. О книге д-ра Эренжена Хара-Давана «Чингис-Хан как полководец и его наследие»

Из почти пятисот человек – илчи, военной охраны и купцов – каким-то чудом уцелел лишь один Игидэй. Избежав расправы, с большим трудом выбрался из крепости, несколько раз чуть не попав в руки рыскавших везде конных разъездов и тайных засад, добрался до своих, сообщил страшную весть…

От ярости и горя туманился разум.

Такого вероломства никто, конечно, не ожидал: во всем известном человеческом мире, а в Степи особенно, издревле принято и строго соблюдается правило неприкосновенности илчи, прибывших из другой страны, их безопасности при всяких обстоятельствах, степенях вражды. Да, нарушения этой заповеди, понятной и знакомой всем, были всегда – но каждый такой из ряда вон выходящий случай неизменно и гневно осуждался всеми как святотатственный, не меньше, а имена виновников навсегда покрывались позором.

Даже правитель, ищущий предлога для развязывания войны, прежде чем совершить подобную подлость, должен был крепко задуматься: это ведь значило бы навеки запятнать собственную честь и честь своей страны. Очевиден здесь был явный расчет: убить близкого друга Хайырхана, не скрывавшего своей симпатии к монголам, чтобы тем самым удалить правителя провинции из крепости и запугать его недалеких подчиненных подложным фирманом султана. Несомненно, что и султан при ясном уме не мог издать подобный указ. Из этой беды мог извлечь выгоду лишь один человек – багдадский халиф Насир. И с какой простотой увенчались успехом его многолетние подлые старания поссорить, поставить друг против друга двух властелинов, натравить на своего врага третью, совсем не желающую этого силу…

Но какие бы ни находились объяснения происшедшему, они теперь уже не могли исправить положение. Свершилось наихудшее. Как ни противься этому, теперь война почти неизбежна.

* * *

Услышав ошеломляющую весть о трагедии, произошедшей в крепости Отрар, почти все высшие военачальники предложили сгоряча тут же походным маршем двинуться на султанские земли.

– Понятно, что сложно так быстро поднять большое и разбросанное войско на такой дальний поход, – негромко сказал Сюбетей, и не все его услышали. – В таком деле нельзя слишком спешить. Есть наш с Джэбэ тумэн, недавно вернувшийся из похода… И если хан поставит перед нами задачу, мы-то готовы двинуться в путь дней через десять. Так, Джэбэ?

– Так! Я считаю, что такое вероломство должно быть наказано сразу же. Если отправимся нынче весной, то еще до наступления летней жары успеем обойти весь Хорезм до последнего закоулка.

– Это вы с одним готовым тумэном – а как с подготовкой остальных, вы подумали? Как бы ни велика была ярость, нельзя такое великое дело решать сгоряча. Сперва нужно все подсчитать, обдумать, – сказал Джэлмэ.

– А сколько примерно войск у султана Мухаммета?

– Есть сведения, что под его началом находится сорок тумэнов со всех провинций. И потом, в каждой крепости есть еще свои гарнизоны…

– Да-а… И с такой тучей хотим несколькими тумэнами справиться? Не будет ли это ребяческой выходкой выглядеть, бесполезной?..

– Они знают, о чем говорят. Сюбетей не станет попусту бахвалиться.

– Кстати, в отличие от Китая, у султана много конных войск. И опасность таится в многочисленности этих наших тюркских родичей – кипчаков и туркменов. А они в пустынях воевать умеют, тактика похожа на нашу…

– Ну, а если хорошо начнем, не перейдут ли они на нашу сторону, как кидани в Китае? – послышался глухой голос старика Джаргытая. – Давайте предположим это, постараемся переманить их к себе… Это, возможно, то, что будет за нас, в нашу пользу. А что против? Пусть даже наши мигом облетят всю страну султана, меняя коней, разгромят два-три, ну пять тумэнов врага. А у него их, вы говорите, сорок… Что мы выиграем от этого? Основные силы противника укроются в крепостях, в городах. А наша конница будет шариться по пустым полям, всполошит лишь каких-то простых дехкан, слуг и рабов… И не получится ли в результате, что сами же подвигнем этих людей, сейчас разрозненных и весьма недовольных своим правителем, к их сплочению вокруг своего султана, против захватчиков? Со своим братом-кочевником нам было куда проще, а они – земледельцы, у них совсем другая жизнь…

– Если говорить так, то нам, выходит, не надо ни шевелиться, ни дышать, – пробасил недовольным голосом Хубулай. – Сиди на месте и безропотно сноси оскорбления, какие ни кинут нам… Но с того ли конца мы беремся за дело, горячимся тут? Стоит ли воевать с султаном, если истинный виновник и организатор расправы будет сидеть в Багдаде и руки потирать от удовольствия, глядя на нашу драку?..

Но его не услышали, и заново разгорелся затихший было спор. И у тех, кто настаивал на немедленном отмщении, предлагая напасть на врага, пока еще не угасла ярость, и сломать его дух, и у тех, кто был за тщательную подготовку к войне, – силы стали примерно равны. Каждая сторона ждала, чью сторону примет хан, но тот, по своей старой привычке, был молчалив и бесстрастен.

* * *

Время между тем шло быстро, зима проходила, и хан все-таки дал два предваряющих дело приказа.

Первым велел четырем своим сыновьям взять на себя всю организацию подготовки к войне, советуясь во всем с великими тойонами.

Вторым распорядился срочно отправить к султану Мухаммету давно готового к дороге илчи – Хабырай-Беге с двумя всего сопровождающими.

– Идешь на нелегкое дело, – сказал хан, со скорбью глядя на опустившегося перед ним на колено Хабырая-Беге. – Обойди Отрар стороной и направляйся прямо к Самаркандской крепости, где находится сейчас, по нашим сведениям, Ставка султана. И передай ему мои слова: «Султан Мухаммет! Мы с тобой дали друг другу твердое слово, что будем договариваться о вечном мире и защищать купцов. Твоя сторона вероломно нарушила слово, ты поступил неподобающе для султана страны с такой великой религией, как Ислам. Если не имеешь отношения к этому грязному деянию, скажи свое слово и отправь виновного Хайырхана ко мне. Если же ты не сделаешь этого, я вынужден буду прибыть лично в поисках виноватого. Тогда все, что дорого тебе, покажется никчемным. Зеленая твоя страна покроется пеплом, постелью твоей станут кости твоих подданных. И весь страшный грех за это, вся кара падет на твою голову! Я сказал! Ты услышал!..»

* * *

– И как теперь поступит султан Мухаммет? – спросил хан, собрав своих тойонов на совещание и повторив для них содержание своего послания.

В сурте нависла напряженная тишина, никто не хотел говорить первым, а многие и не знали, что сказать.

– Джэбэ, скажи свое мнение…

– Я думаю, султан будет начисто отрицать свое отношение ко всему этому… И встретит Хабырая со всеми почестями. Потом в ответ отправит своих илчи с щедрыми дарами, – сказал Джэбэ. – Попытается загладить невольную вину.

– В таком случае, как мы должны поступить, как ты считаешь? – хан был настойчив в своих вопросах. – Давайте уж додумывать до конца…

– Ну… Что же делать… – Джэбэ замолчал было, находясь в явном затруднении, и с неохотой добавил: – Тогда и нам придется до поры до времени пойти на мировую.

– К-хым… – Хан прокашлялся. – И тебе лично это не нравится?..

– Да! – облегченно выдохнул прямолинейный Джэбэ, не привыкший скрывать свои мысли. – Мир с таким своенравным и капризным правителем не может быть долгим. Все равно что-нибудь да произойдет потом, когда мы будем совсем не готовы… Так что надо бы воспользоваться обстановкой и окончательно решить все мечом, на поле сражения.

– Сядь… – сказал хан и раздумчиво оглядел тойонов. Видно было, что многим слова Джэбэ по душе. Но чувство мести – не лучший советник в таких делах.

Старшие же по возрасту тойоны, начиная с Джэлмэ и Хорчу, с ними Най и Хубулай, с этим не были согласны.

– Всему свое время – и войне, и миру. Мне кажется, нельзя отрицать, что у нас уже достаточно земли, с избытком хватит на всех, – медленно проскрипел голосом Най. – Так что пора бы остановиться… Тем более, что и вина султана сомнительна. Да и нельзя все вопросы жизни нашего Ила решать одной войной. Надо искать другие способы, мирные.

– Да-да… Л-люди устали… Да-давно уже не знаем п-покоя, – заикаясь, выпалил Хорчу в сторону молодых, голосом и взглядом одергивая их. – Где нормальная жизнь? Жены годами не видят м-мужей, а дети – отцов…

– Правда, что мы давно уже из одной войны влезаем в другую, – поднялся после него Джэлмэ. – Про эту спокойную жизнь, о которой говорит Хорчу, знаем только мы, старшие… А после нас уже выросли новые поколения, которые и понятия не имеют о ней. Не представляют, что такое мирная человеческая жизнь. Для них война что мать-отец родные – но что хорошего они видели? Кровь да смерть, развращающие душу убийства… Наверное, остановить навсегда войну – это не в силах человека, да и против его вздорного нрава. Но надо все-таки подумать, чтобы хотя бы на несколько лет остановиться, передохнуть. Иначе мы просто потеряем свою цель – благоденствие нашего Ила. Война ради войны – разве это человеку надо? Передохнем, поразмышляем обо всем, наладим настоящую жизнь… И с султаном можно разобраться по-иному, если подумать – выход найдется.

В сурте опять на какое-то время повисла тишина. Было видно, что тойоны ждут слов хана. Но что сказать? Какой выбрать выход? Хан даже пожалел про себя, что затеял этот совет, сложный разговор, не приняв своего решения. А все, что он услышал здесь, заранее известно ему – настолько он давно и хорошо знает, кто из них и как скажет, какого будет мнения…

– Выход, повторяю, есть уже сейчас, – прервал тишину высокий голос Джэбэ, упрямо не желающего соглашаться с миротворцами. – Мы можем даже совершить стремительный поход возмездия, разорить одну провинцию Отрар, не ввязываясь в длительную войну. Хотя бы такой ответ должен быть дан! А султан после этого вряд ли сунется к нам… И что мы, высоких стен не видали?! Даже оборону Чагаан-Хэрэма – Стены невиданной – в нескольких местах сумели прорвать. Да и все их земли из конца в конец пройдем, они не успеют и опомниться!

– Ты не слишком-то кичись своей победой над Китаем, который и без того готов уже был развалиться из-за собственных раздоров и разногласий, – резко ответил Най, поглаживая седеющую бороду. – Султан Мухаммет – совсем другой правитель. Ровно половина его войск – конники. Они, пусть и наши родичи-кочевники, вряд ли перейдут к нам, как порабощенные китайцы и кидани. А густонаселенные города обнесены мощными крепостными стенами. Как только почувствуют опасность, все укроются за ними, запрут ворота. И будут изматывать нас вылазками. Сколько крепостей ты сможешь осадить? Нас и без того мало – на сколько крепостей нас хватит?

– Каждый раз одно твердите! – не сдавался Джэбэ. – Все-то вы осторожничаете. Если бы послушались вас, не пошли на найманов, то сидели бы и ждали, когда они придут и истребят нас до единого. А уж о Китае и подумать бы не смели. И пока мы сомневались бы да опасались всего, тьмы китайцев нагрянули бы и раздавили нас!..

– Выходов не один и не два есть, – сказал, наконец, и Хубулай, – надо только думать уметь. Тут сказали уже, что не мог султан пойти на такое… И я тоже думаю, что не мог, и вина его лишь в том, что не уследил за заговором. И не лучше ли наказать истинного виновника, багдадского подлого Насира, не только убившего наших людей, но и расстроившего наши лучшие надежды и планы? Почему бы не договориться с Мухамметом, не пойти хотя бы несколькими тумэнами с ним вместе на Багдад? Наша молодежь хочет воевать? Да пожалуйста, воюйте за добычу… Но не трогайте главных интересов нашего Ила, о которых тоже было тут сказано.

Слова эти, не лишенные мудрости, только подхлестнули и разогрели спор. С обеих сторон говорили одновременно, уже не слушая, кажется, друг друга. В другое время хан прикрикнул бы, а на этот раз сидел молча, опустив голову, словно не видя и не слыша ничего вокруг.

Да, выросло целое поколение таких людей, как Джэбэ, Сюбетей, не знающих мирной жизни, не представляющих ее. Для них война – не страшное бедствие, несущее смерть и потери, а обычная, вполне им привычная жизнь. Ничего другого они не знают, не понимают, а потому к этому другому и не тянутся.

Что будут делать эти люди, когда прекратится война? Здесь они – выдающиеся личности, лучшие из лучших. А там, в мирной жизни? Когда потребуются какие-то ремесла, другие знания, способности и умение, неужели они превратятся в обычных людей? Неужели они будут довольствоваться жизнью обыденной, согласятся жить жизнью рядовых людей? Ох, вряд ли…

И не отпустить ли их, в самом деле, с Мухамметом, как предлагает мудрый Хубулай? А Ил заживет нужной ему мирной жизнью, не напрягаясь из-за военных трат, не собирая все свои силы в очередной великий поход… Но все зависит от ответа султана, а его еще ждать и ждать, путь в обе стороны далек и долог.

Хан глубоко вздохнул. Медленно поднялся, вышел из сурта, не глядя ни на кого. Его уход заметили, конечно, но продолжали горячо спорить.

Сквозь толстый слой облаков на западе пробивалось красное зарево заката. Очертания бугристой степи уже меркли в сгущающихся сумерках, удивительно быстро темнеет в здешних местах с заходом солнца. Вот-вот наступит такая темень, что земля и небо словно сольются воедино.

Нигде не видно ни огонька, ветер утих, легла на все тишина, только вскрикивает какая-то незнакомая птица и в ответ ей взлаивают собаки. Он с удовольствием вдыхал вечерний прохладный воздух, особенно приятный после духоты многолюдного сурта.

В этих местах столько птиц, которых он не знает ни по виду, ни по голосу; и собаки наши, похоже, зачастую лают из-за этого, им тоже непривычно здесь. Или по другой какой причине? Может, чуют какую-то беду? А чуять они могут, в этом он не раз убеждался.

Как все же тягостны бывают сомнения, как трудно делать порой выбор в такой вот, как эта, толком не определившейся обстановке. И столько еще неизвестных величин в этой арабской алгебре… Нет, он не будет торопиться с войной, с ней-то всегда успеется.

Но все же удивительно, что от твоего именно выбора, от того, какую из этих великих дорог выберешь ты, зависит судьба многих народов, великих стран. Удивителен этот миг. Миг перед распутьем, перед твоим решением. Но сомнительно, насколько это решение будет твоим. Скорее это будет, как и прежде, единственный выход из безвыходного положения. У тебя никогда и не было выбора…

* * *

Во сне хан никогда, кажется, не принимает своего настоящего облика. Там он постоянно бежит от кого-то, спасается, все время ему грозит смертельная опасность. То и дело прячется, как беглый пленник, и украдкой наблюдает из-за укрытия за чьей-то свободной и достойной жизнью, завидуя тем людям…

Все думают, что он полновластен и могуч; но только он знает, что это такое – несвобода правителя, только он видит, сколько опасностей и угроз готовит будущее, сколько препятствий на его пути. Не знают, как он, владыка огромного государства, связан по рукам и ногам множеством условий и условностей, обязанностей и неотложных дел. Не догадываются, что он самый, может быть, несвободный средь них.

Во снах он подчас подробно и четко видит и слышит то, чего, бодрствуя не замечает, не осознает за множеством повседневных забот и тревог. Там время течет по-особому размеренно, будто давая возможность оглядеться, вспомнить упущенное, использовать в полной мере дар предвидения.

Этой ночью во сне он опять сидит на высокой горе в густой траве, колыхающейся под ветром, и внимательно рассматривает расстилающиеся внизу просторы. Насколько хватает глаз, всюду пасутся многочисленные стада и табуны. И вдруг он видит, что в его сторону стремительно скачет десяток явно вражеских всадников. Он еле успевает опуститься в густые заросли трав, прячется. Но как пахнут травы! Защекотало в носу, и чтобы не чихнуть, он зажимает лицо ладонями. Кони проносятся мимо, рядом совсем, копыта едва не задевают его…

И вдруг кто-то дергает его за ногу… Проснулся, вскинулся в темноте.

– Проснись… – послышался голос Джэлмэ.

– Что такое?

– Пришла весть с запада. Срочная…

– Ф-фу ты… – Тэмучин облегченно вздохнул, спасенный этим пробуждением от безжалостных копыт. – Ладно, сейчас выйду…

Нашарив руками одежду, оделся спешно в темноте и, только теперь проснувшись окончательно, вспомнил слово – «с запада»… Значит, весть от Хабырая-Илчи, скорее всего. Томительно долго что-то нет его, уже и весна прошла. Или решил с посланниками султана вернуться? «Но почему ночью поднял? И что это значит теперь – срочная?..» – замелькали в голове мысли.

Возле сурта столь темно, что будто бы и нет никого. И душно, уже и ночи не спасают от жары.

– Джэлмэ, где ты?

– Да здесь… Здесь я, – еле выдавил из себя Джэлмэ.

По его упавшему голосу хан сразу догадался, что вести доставили плохие.

– Ну?!. От Хабырая?

– Да. Плохо… Скверные вести.

– Как, опять?!.

– Опять… Султан, кажется, с последнего ума сошел. Велел убить Хабырая. Двух сопровождающих обрили наголо, остригли усы и отправили обратно, взвалив на них же седла их коней… Очень долго добирались, еле дошли.

– И… как понять это? Как он мог такое сотворить?

– Это знак пренебрежения к нам и вызова… Что тут понимать? Гордыня сатанинская. Хочет оскорбить, отрезать все пути назад. И себе, и нам.

– И оставить один – к войне… Ох-х!.. – почти простонал хан. – Опять, значит, война… Не дает нам Вышний Тэнгри мирной жизни.

– Что мне делать? Позвать тойонов?

– Н-нет… – почему-то с трудом выговорил хан. – Нет смысла. Теперь уж спешка ни к чему. Теперь мы спокойно должны готовиться к большой войне. К большой, меньше не получится. А ты никому эту весть не сообщай. Пока обдумаем, взвесим все; а сообщим, когда примем окончательное решение о начале вторжения…

Замолчали надолго оба, и Джэлмэ показалось, что прошла целая вечность.

– Тэмучин… – позвал он, не выдержав тяжести этого молчания.

– Что?

– Почему молчишь-то?

– А что тебе говорить? Ты сам все понимаешь.

– Как скверно все обернулось…

– Что поделать… не по нашей воле получается. Каждый раз будто что-то невидимое толкает нас в самую стремнину. Я как-то перед сном, давно уже, опрометчиво подумал: вот мы, правители, выбираем путь, которым пойдут народы… Выбираем, да, – но тот ли, которым хотим идти? Тот ли, какой нужен?..

Тэмучин замолчал. В это время в прогал между туч вышла, засверкала в темной выси одинокая звезда.

– Смотри, звезда! – подняв голову и с надеждой, вдруг в нем затеплившейся, сказал Джэлмэ. – А это ведь хорошая примета – для нашего нового дела!

– Да ты же вроде… – удивился хан, но не договорил. – Что, воевать собрался, приметы всякие высматриваешь? Так ты ж всегда был против войн, всячески старался отговорить…

– Не могу, когда такое бесстыдство и подлость творятся, – сказал Джэлмэ голосом человека, принявшего бесповоротное решение. – Где наша не пропадала, а я решительно за возмездие Мухаммету. А степь широка, счастье военное изменчиво… И не таких молодцов кости остались там лежать, и для моих при нужде место найдется…

– Как, однако, страшно… – ехидно ответил, усмехнулся в темноте хан, но голос его был совсем не веселый.

Исчезла и одинокая звезда, сверкнувшая в вышине на краткий миг. Все поглотила еще более сгустившаяся предутренняя темнота.

* * *

«Почему он сомневается, когда все так очевидно? – думал Джэлмэ. – Надо было б ударить прямо сейчас, пока не остыл гнев народа от такого невиданного доселе вероломства, когда попраны все вековые традиции и обычаи, все государственные установления…»

Многие тойоны были такого же мнения, но хан решил иначе.

Он собрал на Курултай глав и старейшин всех родов и племен, тюсюмэлов, тойонов, чтоб выслушать их мнение.

Тойоны, конечно же, все высказались за то, чтобы немедленно наказать султана за его черные деяния, не укладывающиеся ни в какие понятия чести и долга. Усугубить одно преступление, пусть и невольное, может быть, другим, злобным и оскорбительным – нет, такое прощать нельзя!..

Многие горячие головы, даже из стариков, настаивали на немедленном начале войны, но хан не согласился:

– К войне нужно готовиться основательно. И какой поход, когда стоит такая жара? Соберемся в верховьях Иртыша, в предгорьях прохладных, какие славятся отменными пастбищами, чтобы кони отъелись, отдохнули… Станем сушить рыбу, мясо, чтобы хватило надолго, – сказал он. – И готовиться будем к долгому и изнурительному походу. Эта война продлится самое малое два-три года. Нас мало, так что придется распределить по местам каждый сюн и мэгэн, просчитать каждый шаг, продумать и улучшить тактику действий в бою, чтобы не допускать бессмысленных потерь. Это первое. Во-вторых же, предупреждаю, не надо гнаться за численностью, набирать неподготовленных, случайных людей, ослаблять тем самым наши ряды, разжижать. Потому мы должны найти способы победить врага не численностью и тупой силой, а умом, воинским умением и хитростью, предвидением… Война, повторяю, будет долгой и нелегкой… Я сказал! Вы услышали!

– Ты сказал! Мы услышали! – единоголосо ответил Курултай.

И у всех словно от души отлегло, даже и глаза просветлели. Только что спорили, сомневались вместе, мучились, плутали в мыслях и предположениях, а теперь все сразу стало ясно и просто.

Хан сказал – и все. Теперь никаких споров не может быть. Цель, как всегда, одна – война! Дело хоть и тяжелое, но более чем знакомое, привычное и даже намного роднее, чем незнакомый и тем опасный непривычный мир.

Нужно лишь подтянуться, привести себя в порядок. И – вперед!..

* * *

Вскоре в Ставку монголов пришли подтверждения сперва от харалыков, а потом, с промежутком в два дня, от уйгуров и алмалыков о готовности дать по одному тумэну для похода на запад, как и было оговорено заранее.

Это было еще одним знаком того, что все полны желания принять участие в этой войне. Значит, они верят в силу монголов.

Джэлмэ отправил в ответ своих вестовых с наказом, чтобы те не поторопились и не двинулись на запад слишком рано. Стоит здесь сдвинуться с места большому войску, как весть об этом, несомненно, тут же достигнет ушей султана. Кроме того, нет никакого смысла отправлять людей и коней в августовский зной, изнурять их еще до начала трудного похода.

Монголы до конца августа не спускались вниз с горных плато, богатых пастбищами.

Все были малость даже устрашены здешней низовой, долинной жарой: в таком пекле, казалось, не выживет долго ни человек, ни скот. За эти несколько лет люди уже успели забыть и парной зной китайской земли, и засушливые степи, и страшные песчаные и каменистые пустыни Гоби, но здесь быстро вспомнили их…

К счастью, в начале сентября почти десять дней шли дожди, и все войска в назначенный срок тронулись в поход. Благополучно перешли через огромную пустыню, даже по названию устрашающую – Красные Пески, которая простиралась на их пути. Но все равно им пришлось сполна испытать, что такое настоящая жара. Над этой раскаленной пустыней на глазах испаряются, рассеиваются любые плотные дождевые тучи, сколь бы ни были напитаны они влагой.

Как только вышли в пойму реки Джейхан, начались благословенные зеленые края. И за несколько дней пути до самой реки они остановились на отдых, чтоб дать передышку и лошадям, и людям.

Оказалось, здешние места почти так же густо населены, как в Китае. Но даже и на первый взгляд видно, что люди здесь живут не в пример богаче и крепче.

Хоть войска и были заранее и строго предупреждены, чтобы не трогали местных жителей и их скот, не топтали насаждения, все равно там, где остановились союзники, не обошлось без скандала.

Тут же из центральной Ставки были отправлены джасабылы, которые быстро нашли виновных и поставили их перед жестким судом военного времени. Было осуждено и наказано сразу немало мародеров. Их выводили и казнили тут же – перед строем, на глазах у всех…

Тойонам союзных войск это не понравилось, но подчинились, не стали вмешиваться в дела военного правосудия. Однако роптали:

– Неужели можно считать провинностью, что мы пустили на поля пастись лошадей, изнуренных трудным переходом, и накормили усталых нукеров? Это наш обычай, дошедший из глубины веков. Запрещать человеку войны находить себе пропитание – это и есть нарушение традиций…

– Мародерство, грабежи – это признак слабости ума, неумения думать о будущности. У мародеров не бывает завоеванных земель, за ними остается только враждебный тыл… Указ хана предписывает выводить из состава войск таких союзников и отправлять обратно домой, – были непреклонны джасабылы. – Кто хочет этого? Ведь мы никого не держим… Если же не хотите, то подчинение указу должно быть беспрекословным!..

Но все же союзники боялись позора быть изгнанными по подозрению в нечистоплотности и слабости в середине великого пути, куда они так стремились и так просились, и это заставило их подчиниться жестокому и, на их взгляд, несправедливому приказу:

– Что ж это такое? Рядом пасутся стада баранов, а мы должны питаться сушеным мясом? Подумаешь, по одному барану на сюн всего было, зато горячей сурпы поели. Как же можно так обращаться с военными людьми?..

Были недовольные и среди нукеров:

– Выходит, друзья, все, что говорили тойоны наши перед отправкой, правда? Помните: «Во время войны, пока не будет особого приказа, никто не должен ничего красть, грабить, запасать, припрятывать»? А мы-то не верили, говорили: «Не может быть»… А еще и такое: «Не отставать, не опережать, твое место в ряду не должно пустовать даже на короткий миг…»

– Да разве можно с таким согласиться? Мы что, быки под ярмом, чтобы ни на шаг не сметь ни влево, ни вправо уклоняться… И разве можно так воевать? Это что ж, нам во всем за монголами тянуться, им подражать? Корчат из себя каких-то «добрых людей» – а мы, выходит, «худые»?..

– Не-ет, не зря люди рассказывали столь страшные слухи об их жестокости, безжалостности… Помните, какие ужасные слухи ходили по всей степи об их злодеяниях? Разве не они истребляли целые роды, не они грабили, жгли, в рабство угоняли?..

– Да, не понять этих монголов, всякие их правила, законы новые, нелепые. Ладно, это только начало. Потом видно будет, каковы они на самом деле…

* * *

Монголы тоже были разочарованы сомнительным поведением своих союзников.

– Ведь заранее же несколько раз им были разъяснены все требования Джасака… сколько же можно?! А они, даже самые старшие из них, не поняли, даже внимания на это не обратили… – пожаловались, вернувшись, джасабылы главе Верховного Суда. – Что уж говорить о простых нукерах…

– А вы хотели, чтобы эти дикари, никем ничему не наученные, не имеющие никакой привычки подчиняться, все сразу поняли из ваших слов? – к их удивлению спокойно ответил Верховный судья Сиги-Кутук, расправив знаменитые свои, торчащие в стороны рыжие усы. – Не говорите, что они не поняли. Значит, это вы сами не сумели так объяснить им, донести до них, чтобы люди всё поняли и приняли.

– Мы на этот раз не только словами разъясняли…

– Ну да, маленький человек лучше, крепче запоминает не слова, а то, что испытал на собственной шкуре. – Сиги-Кутук с усмешкой посмотрел на несколько смутившиеся лица джасабылов. – И вы, конечно, поступили по Джасаку?

– Да, по нему… А как еще нужно?

– Джасак тоже можно исполнять по-разному. Дурак по-глупому, а умный – мудро. А вы, наверное, принялись сразу головы рубить… А что, отрубленная голова лучше понимает?

– Но ведь и… чтоб другим наука была.

– Я вас не обвиняю. Но ваша ошибка, знаю, заключается в том, что вы не стали до конца выискивать истинно виноватых.

– Так мы искали! Еще как искали… – загалдели разом джасабылы, кто обиженно, а кто оправдываясь. – Виноватых оказалось слишком много, поэтому…

– Поэтому вы нашли тех, кто виноват меньше всех: тех, кто мясо рубил, потроха перебирал. А настоящие виновные, кто давал разрешение и распоряжался всем, остались в стороне. Но теперь делать нечего, отрубленные головы обратно не приставишь. Только впредь не забывайте, что к ответу должны быть призваны все истинно виновные, а не исполнители. И наказание должно быть таким, чтобы человек на самом деле устыдился своего поступка и исправился, понял все. А рубить головы проще всего…

* * *

Как доносили лазутчики, не было до сих пор никаких признаков того, что Мухаммет принимает меры для сбора и подготовки своих войск. Неужели он собирается встречать их, распылив свои силы по крепостям? Или до того самоуверен, что даже не ожидает нападения монголов – после такого-то вызова? Как бы то ни было, но трудно понять и поступки, и направление мыслей этого непредсказуемого правителя. Нет сомнений, что он имеет полные сведения обо всех движениях монголов, об их силах, но, как стало известно, предпринял всего две меры. Первое, что он сделал, это собрал повышенный налог за будущий год, второе – продолжил работы по укреплению крепостей. В остальном же – никаких особых движений, распоряжений, фирманов. А непонятные действия врага настораживают еще больше, ибо совсем неожиданным образом могут развернуться события.

По сведениям, на прошлый год Мухаммет имел около сорока тумэнов войск. И если объявит дополнительный набор, то легко может довести их число до полусотни, из них пятнадцать – конных. Когда соберется такое войско, то это будет устрашающая сила, но в открытом поле еще можно было бы и побороться. А если, как следует из сегодняшних сведений, они собираются рассредоточиться по крепостям, не будет ли иметь решающее решение их подавляющее численное превосходство? Ведь одной своей массой задавят, и от арабской конницы далеко не уйдешь на наших мохнатоногих лошадках, нагонят… Может, в таком случае, нам лучше не разбиваться на части, а штурмовать крепости одну за другой? Но если их сопротивление будет очень упорным, то война может продлиться слишком долго, мы просто выдохнемся. А там все может измениться самым непредвиденным образом…

Хан, по обыкновению, долго сомневался, думал, советовался с тойонами, потом принял решение все же разделить силы на четыре части. Джучи с пятнадцатью мэгэнами выделит из основного направления и пошлет в правую сторону, к крепостям Сыгынах и Джиен. Войсковой группе Улаха и Сюбетея в пять мэгэнов велит двигаться влево, в сторону небольших крепостей Бенакен и Ходжен.

В Отраре для боевых действий он оставляет Чагатая и Угэдэя с одним тумэном, а сам с младшим сыном Тулуем перейдет реку и двинется в глубь страны.

Угэдэй живет в постоянно приподнятом, радостном настроении, будто ничего, никаких предстоящих трудностей в голову не берет. А по Чагатаю сразу видно, что он расстроен, обижен: «Как мы сможем завоевать и удержать такую огромную крепость с десятью воротами силами всего лишь одного тумэна? Ведь в ней скрывается войско, в несколько раз превышающее наше по численности. Да они, если захотят, одними вылазками измотают нас вконец!..»

Отец все это замечает, но пока не вмешивается. Скоро, когда Чагатай останется один, ему не перед кем будет капризничать, и он вынужден будет задуматься, искать выходы, некуда ему станет деваться. И советники у него надежные поставлены, опытные и авторитетные. Но уж больно характер у него неважный, у капризника. Постоянно чем-то недоволен, ворчлив да и завистлив. Гневливый, грубый человек, да, а в самый решающий момент становится вдруг нерешительным, суетливым… Но нужда и не таких гнет, заставляет подлаживаться под себя, притупляет колючки характера. Когда станет нужно самому принимать решение и в полной мере отвечать за них, то придется ему хотя бы на какое-то время находить общий язык с другими, налаживать отношения с соратниками. Без этого невозможно обойтись, и на это-то и надеется он, отец, как на лучшего воспитателя.

* * *

Джейхан оказалась рекой большой, полноводной, с бурным и мутным течением.

Вся земля, которую питала великая река, была плодородна, щедро одаряла урожаем, со стороны поглядеть – будто все здесь росло само собой, и потому люди плотно заселяли эти края. Но поражала, как во всяких вроде бы культурных странах, разница в уровне их жизни. Одни жили в огромных каменных особняках, другие же влачили полуголодное существование, с утра до ночи трудясь на полях и ремесленничая ради одного лишь пропитания. Удивительно много при таком изобилии было и нищих, убогих. У монголов такого разительного различия просто быть не могло; знать и простонародье жили не одинаково, конечно, отличаясь друг от друга имуществом, одеждой, земельными владеньями, но в кочевом быту обходились все простой и здоровой, немногим различающейся едой, походными жилищами, жестко подчинялись единым для всех законам и традициям…

Но монгольские нукеры с невольным восхищением наблюдали, как роскошно и красиво устраивали здесь свою жизнь богатые. Огромные, в несколько этажей, изукрашенные дворцы обнесены крепкими каменными, почти крепостными стенами, во внутренних дворах насажено множество разных фруктовых и других деревьев, цветов, устроены целые каналы и тенистые пруды с беседками…

Отрар действительно имел величественный вид со своими высоченными мощными стенами и башнями, огромной вместимостью. Известно стало также, что сколько бы не было внутри войск и беженцев, еды и воды им хватит надолго.

На помощь своим сыновьям хан направил тумэн главы карлуков Арслана, а уйгуров прислал Джучи. Уйгурский хан Барчук, конечно же, не мог обойтись без многочисленной челяди и слуг, привел с собой почти пять мэгэнов разных грузчиков, конюхов, рабов. Сперва чербии и сурджуты, следящие за исполнением надлежащего порядка, попытались воспрепятствовать этому согласно приказу не брать в дальние походы лишних людей и грузы. Но Барчук, при покровительстве своей великой Хотун, все-таки сумел обойти жесткие требования. И это потом, кстати, обернулось добром для всех.

Карлуки получили приказ взять под наблюдение десять ворот Отрара, а монголы устроились поодаль, разделившись на группы по пять мэгэнов.

Сартелы в первые дни время от времени бросали на вылазки по несколько мэгэнов через разные ворота, грабили своих же людей, живущих в окрестностях, и тут же бросались обратно под защиту стен.

В ответ Чагатай с Угэдэем пустили пал, превратив все вокруг на два кес в сплошное черное пожарище, а местных жителей, собрав, пригнали под стены крепости. Защитники ее поначалу не хотели открывать ворота, дабы не пустить в крепость лишние рты, но потом все же не выдержали вида голодающих, умирающих от жажды своих единоверцев, родственников, впустили их…

Это не очень-то хорошее дело уйгуры, выполняя приказ, совершили через силу, нехотя:

– Что значит вся эта жестокость?! Ведь сами же совсем недавно наших людей казнили за то всего, что местных жителей обидели, съели несколько баранов, – а сами?!.

Для того ли, чтобы вознаградить уйгуров, или для поднятия упавшего духа, но им разрешили прибрать все имущество согнанных с места жителей. Настроение союзников сразу поднялось. Живущие на торговых путях, они привыкли даже самое малое превращать в деньги. Сразу же собрали всё, нагрузили караван и быстро отправили домой…

Осажденные четыре раза делали вылазки силами нескольких мэгэнов. Монголы, зорко наблюдавшие за каждым их движением, давали сартелам погнаться за собой, но заманив от крепости подальше, тут же поворачивались, и, нещадно рубя, гнали к воротам, где их ждали уже засады уйгуров, так что мало кто из выходивших возвращался обратно… Поэтому на какое-то время вылазки прекратились.

Чагатай не однажды порывался взять крепость штурмом, ошеломив ее защитников внезапностью, и Угэдэю с трудом удавалось останавливать его:

– Отец ведь велел не торопиться, держать долгую осаду. Непополняемые запасы иссякают у них куда быстрей, чем они рассчитывали, вскоре осажденные разуверятся в какой-либо помощи со стороны, устанут. Тогда сдадутся сами. А если начнем сейчас штурмовать крепость, то потери у нас будут огромные – и еще неизвестно, возьмем ли… А ведь настоящая война только начинается, силы нам еще пригодятся.

– Значит, мы будем здесь зимовать? А все победы пройдут мимо нас… Джучи с Тулуем сейчас уже, наверное, столько крепостей завоевали, столько славы себе добыли!..

– Этих крепостей хоть и много, но они невелики и не имеют такого значения. Для сартелов Отрар – один из основных оплотов, – старался успокоить брата Угэдэй. – И взять его – это половину войны выиграть. Вот где слава будет!..

– Джучи пользуется тем, что родился раньше на несколько лет, – не слышал его Чагатай, сбившись на своё, давно для него болезненное. – Все хорошее достается только ему, во всем он всегда впереди… Несколько раз во главе целого войска побывал в походах. А мы с тобой до сих пор такого доверия почему-то не заслужили… Как это понять?! И ведь ни разу отец не предложил нас с собой взять!

– Ну и пусть! Ему видней. Чего тут мелочиться?

– Разве это мелочь – во главе отдельного войска покорять другие народы? И каждый раз ему такой почет, такая слава! А для нас с тобой ничего, на посылках бегаем… А вот если б нам доверили…

– Так нам и доверили, и не чего-нибудь – Отрар!.. Ладно, будем выполнять волю отца, – Угэдэй махнул рукой и отвернулся: «Да нам с тобой еще расти да расти до старшего брата. Если б двенадцать лет назад на месте Джучи были мы с тобой, то вряд ли сумели бы миром привести под крыло нашего Ила лесные народы. Вместо этого наверняка бы погорячились, восстановили бы их против себя и до сих пор бы, может, воевали с ними…»

* * *

Когда отец и на этот раз назначил Джучи главой отдельного войска, посланного в главном направлении, у братьев опять завистливо заблестели глаза.

Особенно был задет, конечно, Чагатай. Он аж в лице изменился от обиды: опять его заветное желание стать во главе отдельного войска не исполнилось… Начал было в горячке спорить с отцом, но тот довольно резко остановил его, а оставшись наедине, выговорил ему:

– Ты сперва научись управлять собственным характером, а потом проси отдельное войско… – Хан сказал это, глядя сыну прямо в глаза. – С таким характером ты ради славы ни людей не пожалеешь, ни лошадей, всех до единого оставишь на поле боя. Разве не так?

– Нет, не так… И откуда это видно? Ты до сих пор мне ни одного серьезного дела не доверял, а мне ведь уже много лет…

– Ну, вот… Тебе говорят одно, а ты твердишь другое! Пойми, человек должен сперва научиться обуздывать свой характер настолько, чтобы никто не догадывался, о чем он думает, научиться держать мысли при себе. Должен прежде всего в себе разобраться, знать свои хорошие и плохие качества, уметь управлять ими. Только такой человек способен понять другого. А если не понимаешь, не хочешь понять человека, как ты сумеешь его убедить, руководить им, направлять? Добрые или хотя бы деловые отношения с людьми можно установить, только хорошо понимая их, беседуя с ними – желательно откровенно, обстоятельно. А ты пытаешься силой, своим влиянием навязать свое мнение… Ну, навяжешь, но много ли проку будет для нашего дела? Только то войско, в котором все, начиная с нукера и кончая ханом, имеют общую цель и взаимно доверяют друг другу, может добиться выдающихся побед, полностью раскрыть свою мощь. И только такой военачальник имеет право на самостоятельные действия…

– А Джучи такой?

– Да, такой. Он знает поименно каждого своего человека, понимает их, даже малейшие их нужды воспринимает как свои собственные, старается сразу же решить, помочь.

– И я вроде стараюсь… – все еще ерепенился, покраснев, Чагатай.

– Сынок, родной мой… – Хан посмотрел на сына любящими, жалеющими глазами, прикашлянул сокрушенно. – Сказать про главный твой недостаток?

– Скажи…

– У тебя короткие мысли…

– Как это?

– Любая мысль, любое деяние имеет свою другую сторону, которую сразу не увидишь, не почувствуешь. Или даже несколько сторон. А ты из-за своей невыдержанности, горячности, даже не пытаясь оглядеть их, увидеть и понять, сразу кричишь на близких тебе людей, набрасываешься с руганью… И люди перестают думать, выполняя только то, что ты хочешь, свои здравые мысли и дельные предложения держа при себе. И не станут в следующий раз доверять тебе, говорить правду, помогать тебе же…

Кажется, на этот раз слово било не в бровь, а в глаз. Чагатай насупился, замолчал, опустил глаза.

– Я тебе постоянно об этом говорю или намекаю – так нет, ты даже не задумываешься… Перед тобой всегда виноваты другие, даже исполняющие твои же приказания. Никогда не признаешь собственной ошибки. И как ты исправишь ее, не признав? Раньше я все думал, надеялся: вырастет – поумнеет… – Хан говорил тихо, огорченно. – А тебе ведь скоро уже тридцать. Нет, пора тебе, пора уже оглянуться на себя…

– Как же мне быть, в таком случае? – довольно долго просидев молча, спросил Чагатай отчего-то охрипшим внезапно голосом.

Хан, собравшийся было подняться, сел опять, глянул на сына – то ли удивленно, то ли обрадованно:

– Вот это слова человека!.. Если б ты отныне взял за привычку задавать себе этот вопрос, то… то дело бы пошло куда лучше! А то любое замечание ты сразу принимаешь, оскалив зубы, даже не пытаясь задуматься, почему оно сделано, для чего, за что.

– Отец, ты не огорчайся из-за меня, ладно? Даю слово, что исправлюсь.

– Не надо, сынок, так быстро обещание давать. Чтобы принять решение изменить характер, свое поведение, человеку понадобится немало внутренних сил, воли, раздумий… Хорошо?

– Хорошо, – сказал Чагатай, опустив глаза.

* * *

Джучи продвигался с войском на север, расставшись с отцом, с тяжелым сердцем.

Ему дали в усиление тумэн зятя Барчука, но для выполнения задачи этого все равно было мало. Если учесть, что в каждой из крепостей, которые надо было взять ему осадой и штурмом, войск находится в несколько раз больше, чем у него, то начало похода выглядело никак не обнадеживающе…

Попытались добиться, чтобы отдельные части не очень растягивались, не отставали сильно, дабы не дробить и без того малые силы и успевать на подмогу друг другу в случае надобности. Правда, из этого мало что вышло.

Но больше всего беспокоило, вызывало сомнения Джучи то, что на этот раз он один возглавлял войско.

– Завистники, я знаю, говорят про тебя, что все твои победы – результат того, что в походах вы всегда вместе с Сюбетеем… Может, в этом и есть доля правды, – сказал однажды отец, когда они остались вдвоем, – но пора эту долю уменьшить. Так что на этот раз возглавишь войско самостоятельно.

Снижали быстроту продвижения войска и большой обоз Барчука, и темнота здешних ночей. Потому начинали движение рано утром, стараясь идти напрямик, сокращая путь, и останавливались только тогда, когда окончательно темнело. И расположились станом, не доходя до крепости Сыгнах пяти кес, отправили во все стороны небольшие разведывательные отряды.

Впрочем, на внезапность рассчитывать тут не приходилось. По пути следования они не раз замечали вдали людей на удивительно быстроногих прекрасных конях, наблюдавших за ними со стороны, пытались даже погнаться за ними, но те в открытой степи легко отрывались от преследования. Не стоило гоняться, тем более вступать в схватку с ними потому еще, чтобы не восстановить против себя этих людей, открыто не нападавших, да и в незнакомой местности легко можно было угодить в любую засаду.

У местных жителей узнали, что это туркмены, странный народ, селящийся в дальних уголках пустынь, где не выжил бы никто другой, и что славится он необыкновенными скакунами.

Говорили, что туркмены, как и кипчаки, считаются самыми лучшими воинами в этих краях, и потому местные правители часто нанимают их в свою конницу. К тому же первой женой султана Мухаммета стала дочь туркменского правителя, и именно ее сыну, знаменитому Джалал-ад-Дину, с раннего детства прочили престол отца, а недавно это вроде бы подтверждено самим султаном…

Все эти сведения вызвали особую тревогу Джучи, и он сразу же сообщил их отцу. И создал особый отряд на отборных конях, чтобы самим следить за ними издалека, отпугивая, но не применяя ни в коем случае оружия. Но и от наблюдения туркмены каждый раз легко ускользали.

«О, какие молодцы! Вот бы каким-то образом перетянуть на свою сторону таких воинов на таких удивительных конях!» – мечтал Джучи.

Если же этого не получится, то будет очень опасно иметь в противниках такой воинственный, исключительно хорошо подготовленный для войны в пустыне народ. Но вроде бы и отношение со стороны туркменов к ним тоже не враждебное. Просто наблюдают издали и наверняка передают свои сведения сартелам.

– Мы не трогаем тех, кто нас не трогает! – сказал еще раз Джучи своим соратникам и, получив от отца подтверждение этим своим словам, через несколько дней подошел к Сыгнаху. Вряд ли это было неожиданностью для противника, все ворота крепости были наглухо закрыты. И потому монголы сразу по прибытии начали собирать и расставлять по местам привезенные с собой камне- и огнеметы.

Джучи решил отправить в крепость купца Хусейна, родившегося и выросшего здесь, а теперь прибившегося к монголам, придав ему двух сопровождающих, на переговоры о сдаче крепости без боя. Хусейн по происхождению был джут, из местного еврейского кагала, и по обыкновению этих людей везде имел широкие знакомства, не считая своих соплеменников. Выбрали его, весьма умного и хитрого, исключительно ловкого человека, на роль переговорщика, надеясь, что из любого сложного положения он найдет выход и сумеет уговорить осажденных.

– Положение, прямо скажу, очень сложное, так что хоть и побаиваюсь немало, но не могу отказать вам, потому и иду, – сказал Хусейн, движением руки отбрасывая с высокого лба упавшие рыжие завитки волос. – Если не смогу вернуться, то не оставляйте заботами мою жену, сына и дочь…

– Что за мысли?! Ты же знаешь, как я к тебе отношусь, а слово наше крепко, – ответил, исключая какие-либо сомнения, Джучи. – И оплата этого дела уже отсчитана. А ты собери все свое ораторское умение, объясни, что лучше для них сдаться без крови, постарайся убедить их в том, что не причиним зла им, даже примем в свое войско желающих… И много у тебя там знакомых?

– Тут я близко знался только с купцами. Но эти люди наверняка уже заранее удалились в более безопасные места.

– Если б ты сумел силой своего красноречия, ясностью доводов убедить их, нашел бы такие слова…

– Вести переговоры в спокойное, мирное время – это одно, а в такой сложный момент, когда люди в панике и неспособны думать широко, это совсем другое…

– Но тебя многие там знают?

– Поскольку купец всегда на виду, то да, меня многие знают. Но неизвестно, чем обернется на этот раз моя известность… – Хусейн вздохнул, помолчал. – Я хотел бы повидать сына.

– Конечно. Он ведь у Аргаса? – Джучи повернулся назад, подозвал чербия Хондогора и что-то шепнул ему. – Скоро твой сын прибудет сюда.

– Я ведь не военный человек, подобно вам равняющий смерть со сном, и если честно признаться, то побаиваюсь идти в самое логово встревоженного врага… – Хусейн вытер бисерины пота со лба, даже раскраснелся от волнения. – Кто знает, как воспримут они саму мысль о сдаче? Может, сочтут ее за смертельное оскорбление…

– А я поражаюсь купцам, отправляющимся в дальние страны с грузом товаров, очень притягивающих всяких разбойников, – рассмеялся Джучи. – Откуда столько смелости?! Как бы ни было сильно желание разбогатеть, купцом может стать только очень мужественный человек! Ведь вместе с товаром можно и душу отдать в любой момент – и зачем тогда нужно богатство?!. А с нами, постоянно пребывающими под защитой огромного войска, что может случиться? Ну, убьют в честном бою, но там ты не беззащитная жертва грабителей, а грозный враг своих врагов…

– Да, получается так как будто… – несколько оживился Хусейн. – Но купец не может без движения, без странствий. Как ни опасна дорога, а всё тянет в путь. Все-то время кажется, что упускаешь что-то лучшее, не успеешь куда-то, выгоду прогадаешь…

Глава двадцать пятая

Новый правитель Сыгнаха

«Работая над книгой «Деяния монголов», половина которой – десять листов – уже готова, рассматривая исторические события с точки зрения пассионарной теории этногенеза, я пришел к фантастическому выводу: войны монголов были оборонительными. Их все время трогали и вынуждали обороняться. А они давали сдачи так сильно, что побеждали».

Лев Гумилев

Учебный тумэн Аргаса не отставал от основных войск и прибыл к Сыгнаху почти одновременно с ними.

Сыгнах оказался старой крепостью, построенной три-четыре века назад, небольшой по занимаемой площади. Стены толстые, но средней высоты. Вокруг всей крепости шел заполненный водой ров, для чего к нему прорыты были арыки. Воду здесь используют, кажется, еще бережней и умелей, чем китайцы, все посевы и посадки орошаются, иначе никакому растению в такой жаре попросту не выжить. Да, нужда научила жить человека везде – и здесь, в нестерпимом порой зное, и на вечной мерзлоте.

Старик Аргас снисходительно любовался своими мальчишками, с увлечением перескакивающими на конях через арыки: пусть, потом пригодится… А другие, соскучившись в долгих переходах унылой пустыней по бегущей воде и пользуясь коротким отдыхом, с неменьшим азартом и радостью пускают щепки и палочки по течению, бегут следом за ними… Что ни говори, а дети еще.

Посмеялся про себя, вспомнив, как про него говорят: «Старик, подобный ребенку…» Наверное, они в чем-то правы, не зря же он до такого возраста все с детьми возится. Тому, кто не интересуется тем, чем интересуются дети, не радуется тому, чему они радуются, трудно найти с ними общий язык.

Но все-таки они время от времени украдкой и виновато за свою ребячливость поглядывают на него, начальника – по уже вошедшей в плоть и кровь привычке подчиняться, постоянно находиться в жестких рамках дисциплины.

И Аргас делал вид, что ничего не замечает, жалея их, давая возможность порезвиться хоть немного. Стоял, отвернувшись и разглядывая крепость, и думал про себя с застарелым сожалением: «Ох, бедолажки мои, с таких малых лет – и вместо игр и забав жить такой суровой жизнью… Опять война, изнурительные походы, кровь и смерть – и неизвестно, когда мы из этого наконец вылезем. Но, похоже, не скоро, и для них война станет единственным занятием. И вряд ли теперь будут у них семьи, жены, дети, а многие и вовсе сложат головы вдали от родных степей. И за что, и от кого им это наказание на всю жизнь?..»

Со стороны Ставки прискакал вестовой для срочных дел в сопровождении двух конников на пегих лошадях. Старик узнал в нем своего воспитанника, в прошлом году закончившего обучение. Соскочив с коня, тот на одном дыхании выпалил:

– Тойон Аргас! Я прибыл к тебе с просьбой отпустить со мной на полдня сына купца Хусейна Савву, стоящего на третьей ступени обучения!

– А зачем? Надеюсь, ничего плохого не случилось?

– Нет-нет. Пока все благополучно, – ответил уклончиво тэнгсик; но поняв, что тайн от Аргаса не бывает, почтительно добавил: – Отца его отправляют в крепость на переговоры, и перед тем он захотел повидаться с сыном.

– А-а, ну тогда понятно, – и Аргас позвал своего вестового, чтобы тот нашел воспитанника.

Вскоре подскакали на конях два отрока. Савва, очень похожий на отца, такой же рыжекудрый, доложился, пошмыгивая длинным горбатым носом, и замолчал, вопросительно пуча глаза.

– Савва, поезжай с этим тэнгсиком. Встретишься с отцом, поговоришь и сразу же возвращайся.

– Слушаю и повинуюсь.

– Что-то хочешь спросить? – увидел Аргас его колебание.

– Можно… Можно мне взять с собой Батыя?

– Тебе что, для встречи с отцом сопровождающий потребовался? – Аргас улыбнулся. – Ладно, бери.

Аргас, отправив мальчиков, долго еще и внимательно присматривался к крепости, проехался поодаль, изучая. Она имела четыре крепких ворот, в десяти местах в крепость, как уже доложили разведчики, входят арыки.

Судя по всему, в такой крепости не могло укрыться большое войско; и как они поступят теперь? Сдадутся ли без штурма или начнут упорно сопротивляться?

Если будут сидеть в осаде, то первым делом нужно будет перекрыть эти арыки. И прорыть отводы ко рву, окружающему крепость, чтобы отвести из него воду. Напротив ворот же нужно сделать широкие проходы, засыпав ров грунтом и камнем.

Собрав тойонов-сюняев, Аргас распределил между ними участки, где каждый со своим отрядом должен стоять. Расположиться лучше на возвышенном месте, откуда можно следить за крепостью, не приближаясь к ней. И не надо отвечать без особого приказа ни на какие действия врага, а при его вылазках отходить, отступать. Ночью же быть особенно бдительными, почаще менять караулы, ночевать рядом с лошадьми. Все это сюняям понятно, знакомо давно, но лучше еще раз повторить особо, напомнить.

Отправив их исполнять приказ, Аргас пребывал в ожидании, когда и через какие ворота пойдут илчи. Несколько арбанов по его задумке скакали вдоль рва, кричали, дразнили осажденных, чтобы узнать, как те поступят, какими действиями ответят. Сарацины забегали по стенам, оттуда полетели стрелы. Нукеры то рассыпались, скакали в разные стороны, то снова собирались летучими стайками, проносясь около самого рва, издеваясь над стрелками.

Судя по полету стрел, и стрелки, и луки у них слабоваты, дальнобойность их ограничена, всего-то на сотню метров от стен, и это не прошло мимо внимания осаждающих. Некоторые из них даже ловили стрелы на излете, один получил легкую рану, у второго ранили коня. Из крепости же стреляли без передышки.

Это был плохой признак. Значит, скорее всего, там приняли решение не сдаваться без крови, сопротивляться.

Прискакали Савва с Батыем, причем сразу было видно, что сын илчи не очень ловок в верховой езде. И почему-то у него подавленный вид, без конца поправляет непослушные рыжие вихры.

– Что, встретился с отцом?

– Да, встретился…

– Ну, и ладно. Будьте здесь недалеко от меня, – сказал Аргас, не выспрашивая больше ничего.

А со стороны Ставки тем временем к крепости подъехали человек тридцать верховых, остановились на расстоянии полета стрелы, и Аргас приказал тут же отозвать нукеров ото рва.

Вскоре от вновь прибывших отделились три всадника, потрусили к крепости. Передний держал высоко над головой длинный шест со знаком илчи – пучком белого конского волоса. И, судя по разметавшимся на ветру рыжим волосам, в середине едет Хусейн в белых одеждах и на белом коне.

Ров оказался не таким уж глубоким, вода была лишь по пах лошадям. Перешли вброд, подъехали к воротам и долго о чем-то переговаривались со стражниками наверху, с подошедшим богато одетым вельможей. Наконец, открылась одна створка, всадников впустили внутрь и тут же захлопнули ворота.

Что-то слышалось оттуда, но невнятно, какая-то возня. Доносились отзвуки многих возмущенных голосов, криков.

– Если бы подъехать поближе, можно было б услышать, о чем кричат… – сказал Батый, приставив ладони к своим и без того оттопыренным ушам.

– Нельзя! Сейчас они следят за нами очень внимательно, так что не делайте лишних движений! – запретил Аргас.

Когда чего-то очень ждешь, знают все, даже и самый короткий промежуток времени кажется бесконечным. И все вокруг крепости напряженно ждали, когда же, наконец, откроются ворота и покажутся илчи, но они все не открывались. Голоса внутри начали затихать, а на стенах людей явно прибавилось. Савва, съежившись, словно от холода, не отводил взгляда от ворот, в которые въехал его отец, но они оставались пока недвижны.

А старый Аргас уже чувствовал неладное – словно какое-то зло обступало их со всех сторон, окружало, надвигалось неизвестной опасностью…

– Тьфу-тьфу… Нет, не надо бы, – бормотал он себе под нос, глядя в безоблачное небо. – Образумь всех нас, вышний Тэнгри! Лучше бы миром – и для них, и для нас… Пусть пройдет стороной беда, не родится горе…

Но нет, уже случилось – ибо давно спущена стрела с натянутой тетивы… И вдруг множество людей, не отрывавших от крепости глаз, разом ахнули:

– Ай-йыбы-ын!.. О-о, Небо!..

Над стеной на копье с окровавленным древком поднялась голова бедного Хусейна, и ветер трепал рыжие пряди волос… И тут же растворились ворота крепости, из них вылетели три коня – ошалевшие оттого, что поперек седел их были переброшены и привязаны три еще кровоточащих трупа… Обезумевшие, бросились через ров, одолели его, с паническим ржанием заметались по предполью крепости. И в ответ им завопили подоспевшие уйгуры, горюя о своих людях, сопровождавших Хусейна, кинулись ловить лошадей, крутя над головою арканы…

У бедного Саввы при виде головы отца смертельно побледнело лицо, он покачнулся. Аргас обнял мальчика за дрожащие плечи, прижал к своей груди…

– Поплачь, сынок, поплачь… Но стань таким же твердым и мужественным человеком, как твой отец! И не думай, что отец твой погиб нелепой, напрасной смертью… Нет, он открыл для вас с сестрой великую дорогу. Теперь вы стали нашими подопечными на всю жизнь, и Великий Хан наверняка назначит тебя правителем этих земель, этой крепости, таков наш обычай…

* * *

Судя по тому, как стремительно поскакали в разные стороны всадники с холма, на котором расположилась Ставка, там были отданы срочные распоряжения.

Первыми нахлынули плотными рядами в предполье крепости уйгуры, остановились у рва, на расстоянии полета стрел сарацинов. К тому времени в Сыгнахе сыграли боевую тревогу и вся стена наверху заполнилась вооруженными воинами, кто со щитами, а кто и без них. Стрелки с важным видом обстреливали стоящих через ров нукеров, но не могли их достать. А если и долетали редкие стрелы, уйгуры лихо ловили их щитами.

В это время лучники тойона Чулбу незаметно рассредоточились, просочились вперед между уйгурами, которые в ответ тоже обстреливали стоящих на стене людей и тоже не попадали, считай, хотя их-то стрелы вроде бы долетали. Весьма посредственными стрелками оказались союзники, толку от них в этом деле было мало.

И тут загрохотали вдруг барабаны, и лучники Чулбу одновременно выпустили смертоносный рой стрел… На крепостной стены раздались вопли и крики проклятья, десятки человек разом повалились на месте, а некоторые упали вниз, пораженные стрелами.

Воспитанники Аргаса, увидев это, закричали восторженно, заулюлюкали. Завидуя найманам, нетерпеливо поглядывали на своего тойона:

– Эх, нам бы пострелять…

– Не торопитесь, придет и наш черед, когда дадут приказ.

В это время со стороны леса прискакал посыльный на пегом коне:

– Сейчас же идете на замену найманам, стоящим напротив ворот. Задача одна – не давать ни одному сарацину головы поднять над стеной… Я передал приказ командующего Джучи!

– Я, тойон Аргас, услышал приказ!

На задание, для выполнения которого не понадобилось бы много людей, Аргас решил вести весь сюн: слишком ребята застоялись, слишком велико их нетерпение, пусть почувствуют себя причастными к большому делу все.

– Пешком пойдем?

– Нет, едем верхом. Ну-ка, быстро переодеваемся в боевые доспехи!

Когда отроки, не сходя с коней, разделись до пояса, чтобы переодеться, по их тонким шеям, неокрепшим плечам, худобе подростковой сразу стало видно, как они еще малы. Старика опять взяла жалость: «О, совсем ведь еще птенцы неоперенные, дети малые, а мы таскаем их наравне со взрослыми, да еще ругаем, когда отстают или что-то не так сделают. Не знавших вольного детства, лишенных теплоты и ласки дедушек, бабушек, отца с матерью, мы ставим их в железные ряды, воспитываем в суровости и лишениях войны… Но что поделаешь? Зато какими закаленными, крепкими они вырастут. Потом, глядишь, будут руководить мэгэнами, а то и тумэнами, разгромят столько врагов, столько стран завоюют. Все и испытания, и радости у них еще впереди – у тех, кто доживет до этого. Но много ли доживет?..»

Старый Аргас с любовной усмешкой наблюдал за ними, торопливо и деловито надевающими на тонкие чесучовые рубашки сперва железные кольчуги, а на них – безрукавки с нашитой крепкой броней; и спохватился, отвернулся прочь, чтоб скрыть лицо:

– А ну-ка, чего возитесь?!. Выправились, сели прямей. Трогаемся! Легкой рысью – за мной!..

Ко рву напротив ворот домчались тотчас. Семь арбанов оставив здесь, Аргас с тремя переправился через ров. Начавших было выглядывать из-за укрытий стены сарацинов стрелы юных воинов сразу же заставили попрятаться обратно. Увидев это, уйгуры радостно закричали, приветствуя меткость юнцов.

Найманские сюны тойона Чулбу тем временем подскакали вплотную к стене, стали забрасывать на нее длинные крепкие сети-лестницы, сплетенные из кожаных веревок, с железными крюками на концах, и тут же начали взбираться по ним наверх. Сопротивления здесь почти не было, с осмелившимися выскочить под стрелы расправились быстро.

Первым делом двое сняли торчащее копье с головой Хусейна и бережно передали вниз, своим. Все остальные в это время стали забрасывать сверху находящихся в крепости сарацинов взрывными и зажигательными снарядами, шарами из обожженной глины, подняв такой грохот и дым, будто там проснулся маленький вулкан. Внутри крепости загорелось какое-то деревянное строение, слышались крики ужаса и боли, сплошной разноголосый гул паники.

– Ну что, несладко?!. – орали снаружи, у рва стоя, уйгуры, издевались над ними. – Негодяи, не признающие никаких обычаев войны, убивающие безоружных илчи… получили?! Мы вам еще покажем, что почем!..

– Да молчите вы, дураки! Все пока идет хорошо, – остановил крикунов негромкий хриплый голос. – Ишь, разошлись они…

– Это почему – молчать?

– Да потому… Если б сарацины сдались без крови и боя, мы бы прошли стороной, даже не заходя в крепость. А теперь нам точно что-нибудь да достанется…

– Ты смотри, какой он хитроумный!

– А как же? Не зря же мы в такую даль топали. Хочется же назад возвращаться, что-то погоняя впереди и кого-нибудь ведя за собой. Какой-нибудь скот, четвероногий и двуногий, да что-то и в тюки положить…

– И то дело.

Найманы скоро, израсходовав огненный припас и решив, что сделали всё как полагается, сбросили вниз те сети с железными крюками и все по одному канату соскользнули вниз.

– Как же так, ведь так удачно поднялись на стену… Надо было б сразу дальше заскакивать всем, нам тоже, и брать ее, крепость! Зачем же их обратно-то вернули?! – заволновались уйгуры. – Победу, можно сказать, отдали…

– Кто знает, друг? Кажется, мы ходим с людьми, которых совсем не просто понять, – сказал, судя по голосу, пожилой человек. – За всю свою жизнь на каких только войнах я не побывал… Но совершенно не помню, чтоб кто-то воевал вот так…

– То есть?

– Да хоть и такую вот осаду… К тому же, всё запрещено: этого нельзя, того нельзя… Не трогай местных жителей, даже посевы не смей топтать, коней кормить. Даже несколько баранов, что мы съели, стоили нам человеческих жизней. А еще редко когда в открытый бой вступают, постоянно твердят: нужно беречь людей, не допускать потерь… А как воевать без этого, ума не приложу.

– Да-да, вот и сейчас: нукеры так удачно стену взяли, могли бы и ворота захватить, открыть – а их обратно отозвали… Зачем тогда надо было взбираться? Ради головы того убитого человека? Умер, ну и умер… Мог бы и еще поторчать…

– Ну, однако ж, и олух ты! А если б это была твоя голова, тогда как?

– Ох-ха-ха!.. Думаешь, ей больно было б?! Ах-ха-ха-а…

– Не надо так, други, говорить… Это они правильно делают, что так относятся к своим людям. Они и нашим погибшим честь по чести воздадут.

– Да-да. Верно делают, по-братски. А с осадой… Я так думаю: если сейчас сразу ворваться в крепость, они там в горячке сплотятся и будут драться из последних сил, как один человек. А у нас будут огромные потери… Нет уж, лучше подержать их в напряжении, показать, как сейчас, превосходство свое, чтоб растерялись, сникли… чтобы боевой пыл у них прошел. А то нас до Самарканда и не останется…

Как только найманы отошли от стены, Аргас вывел своих молодых воинов обратно за ров.

Курбан велел парням снять боевые доспехи и сложить их в котомки: наверное, посчитал, что здесь безопасно.

Аргасу это не понравилось, но он промолчал. Какими бы ни слабыми лучниками были сарацины, но и сюда могла долететь какая-нибудь дальнобойная стрела… Сколько раньше было потерь и ран из-за этого! Курбану жалко, конечно, что чесучовые рубашки загрязнятся, потому и велел так рано снять. И это вроде бы оправданно: обстановка может как угодно сложиться, а грязная ткань, пропитанная потом, дополнительно воспаляет, заражает раны. И лучше бы отвести сюн подальше, но без приказа этого не сделаешь…

Дым внутри все больше сгущался. Но сарацины, увидев, что осаждающие сами ушли со стены, опять заняли ее.

Юные нукеры сначала горячились, мазали, но потом успокоились, да и стрелы стало жалко тратить почем зря, и начали стрелять прицельно. И это сразу дало результаты, попадания заставили осажденных затаиться, редко кто из них отваживался высунуться и едва ль не наугад пустить ответную стрелу.

Уйгуры начали подвозить ко рву камни и грунт на предназначенных для того арбах, запряженных быками. А сзади, погоняя во все горло целый караван быков и верблюдов, тянущих огромные возы с разной камне- и огнеметной техникой, уже подъезжали китайские бахсы, мастера этого дела – наводчики, заряжающие, кузнецы. Поднялся устрашающий шум и гвалт, рев быков и верблюдов. На взгляд со стороны могло показаться, что здесь царит страшная неразбериха, но, если приглядеться, сразу становилось ясно, что все это вроде бы хаотическое движение подчиняется какому-то единому замыслу, плану, управляется невидимой, но властной рукой.

По религиозному установлению сарацинов, которое разделял и Хусейн, покойника следовало похоронить в тот же день до захода солнца, и потому с этим поторопились. Аргас решил повести на похороны все сюны, оставив для наблюдения за крепостью найманов: пусть юные воины разделят горе своего товарища. Пусть узнают, что бывает и такое в военном, ставшем их судьбой деле, когда воин, отправившийся на выполнение боевого приказа своего тойона, может вернуться вот так, с головою, отделенной от тела… И они на всю жизнь запомнят это.

А перед тем, когда Савву вызвали в Ставку, Батый опять напросился ехать с другом.

Хусейна омыли, одели в погребальные одежды. Голову приставили к телу, прикрыв содеянное палачом, и теперь он лежал, торжественный и скорбный. На высоком холме, поросшем жесткой пустынной травой, вырыли могилу. Прибыл Джучи и перед выстроившимся войском лично зачитал указ о назначении Саввы главой крепости и окрестных земель, перечислив все заслуги и достоинства его отца. Следом надел ему на голову в знак назначения на новую должность шапку с ярлыком, опоясал золотым поясом с полным набором амуниции.

Имам, стоя в изголовье покойника, воздевая руки к небу, очень долго молил Аллаха на непонятном всем арабском языке. Потом, завернув в белый саван, опустили Хусейна в могилу.

* * *

Вернувшись к крепости, Аргас и его питомцы увидели, что ров уже наполовину завален камнем и песком. В крепости, кажется, смогли погасить пожар, дыма больше не видно, а работы по засыпке рва под прикрытием лучников продолжались. Вот когда пригодился большой обоз Барчука со всей его обслугой. Осажденные отстреливались из бойниц, и приходилось то и дело выводить раненых, выносить убитых работников.

Когда солнце закатилось, во всей округе быстро наступила непроглядная темень, но уйгуры разожгли большие костры и работали всю ночь, сменяя друг друга.

К рассвету уже была готова довольно широкая дорога через ров. И китайцы тут же начали перевозить по ней всю свою технику, расставлять вдоль крепостной стены. Вместе с первыми лучами солнца начался обстрел крепости, все загрохотало вокруг, в крепость полетели горшки с огненной и взрывчатой смесью, большие камни…

Увидев, что внутри опять начался пожар, повалил клубами густой черный дым, уйгуры заволновались:

– О-о, сколько нашего добра превратится теперь в пепел и угли…

– И зачем они тянут со штурмом, ведь уже вчера бы захватили крепость.

– Сказано же, что не хотят они лишний раз людей терять.

– Да хоть бы и нас пустили бы, что ли. Ну, были бы потери, не без этого, зато и поживы… Нет, каждый раз останавливают, задерживают. Зачем им нас-то беречь, вроде бы посторонних им людей?

– Раз берегут, значит, не считают посторонними. Разве это плохо?

– Ну, не знаю… Каждый в основном стремится на войну, чтобы добыть что-то. Потому и идет, потому и жизни своей не жалеет ради этого…

– Это ты, наверное, про не совсем умного человека говоришь. Умный-то хочет не только привезти домой добытое, но и сам уцелеть. И мы, пожалуй, должны быть благодарны монголам за то, что берегут нас.

– Да вряд ли мне захочется благодарить их, если после такого тяжелого похода вернусь домой пустым…

Китайские бахсы, передохнув и подождав, пока огонь внутри крепости пойдет на убыль, опять дали одновременный залп сперва взрывающимися снарядами, загремевшими там подобно грому, а следом вновь полетели горшки с горящей смесью, и небо над стеною опять затянуло черным дымом.

Подопечные Аргаса, одержимые любопытством, и хотели бы подойти поближе, чтобы рассмотреть эти мечущие огонь и гром страшные орудия, поражавшие их еще ребяческое воображение, но дисциплина и сюняи держали их на месте, им отведенном в этом сражении.

И до чего только не может додуматься человеческая мысль, особенно в орудиях разрушения… Аргас впервые увидел их лет десять назад, когда они пришли к той Великой Стене, ограждающей Китай. С тех пор их намного усовершенствовали, они стали куда мощней. А тогда редко еще использовали взрывающиеся снаряды и горящую смесь, обходились в основном камнеметами.

Производство огненных средств по старым тайным рецептам было возобновлено стариком Джаргытаем с китайскими бахсы. Эти снаряды страшной силы, пока их изобретали и испытывали, искали наилучшие их разновидности, принесли немало смертей и увечий. Только один случай, памятный ему, унес почти тридцать жизней. Те, кто стоял тогда ближе других, были буквально разорваны на части, так что пришлось собирать ноги-руки их по всей округе…

* * *

Утром следующего дня опять начался частый обстрел крепости со всех сторон, а затем поступил и долгожданный приказ уйгурам начать штурм.

Воины, уже который день изнывающие от нетерпения, тут же набросили сетки-лестницы с крюками на крепостные стены и, как муравьи, полезли наверх. Там закипела схватка, враг на этот раз изготовился лучше. Но уйгуры сюн за сюном лезли и лезли, скрывались там в переходах, и прошло не так уж много времени, как ворота крепости распахнулись настежь. И пешие тяжеловооруженные нукеры в толстых кольчугах, под водительством монгольских тойонов стоявшие в ожидании наготове, с боевым воплем ринулись туда…

Видимо, большого и организованного сопротивления они не встретили, ибо крики, удары и звон оружия быстро начали удаляться вглубь. Судя по часто раздающимся боевым кличам – «Хур-р!», «Ха-ар!», «Вперед!», – штурмом руководили монголы. Слыша это, уйгурские тойоны с частью своего воинства оставшиеся у ворот на случай прорыва и побега осаждаемых, недовольно зароптали:

– Даже и ворвавшись внутрь, нашим черным нукерам не дают воли, командуют…

Аргас видел, как страстно его подопечные завидуют тем, ушедшим в ворота, как жадно глядят туда, чуть не плача от досады, будто их лишили чего-то заманчивого и прекрасного, но делал вид, что ничего не замечает. Он-то знал, что там нечему завидовать. И что может быть заманчивого в том, что люди, то и дело застревающие в каменных мешках узких улочек, попадают в безжалостную рубку, схватку не на жизнь, а на смерть? Лучше, чтоб воспитанники его этого не только не видели, но и вовсе бы про это не знали пока…

Когда солнце чуть сдвинулось с зенита, от Барчука пришла радостная весть о подавлении основного сопротивления врага. Но еще до этого Джучи передали мольбу о пощаде сперва от служителей Аллаха, а затем и от купцов. И командующий сразу принял их просьбу, повелев передать ему список с именами их семейных и всякой челяди. Потом по этим спискам каждому главе семьи должны быть вручены круглые металлические знаки с изображением волчьей головы и поставлена возле каждого из их домов охрана.

Уйгуры к вечеру плотно закрыли крепостные ворота, чтобы никто ни снаружи, ни изнутри не мог ни войти, ни выйти, расставили охрану везде. А на следующий день муллы с купцами вынесли несколько толстых дэптэров с записанными именами и вручили командующему. Судя по тому, как быстро они справились с этим, все готовилось ими заранее, в ожидании поражения.

Нукеры выгнали из крепости всего лишь треть жителей крепости, не охваченных этими списками, в основном простых работников, бедняков, больных и увечных. Только после этого уйгурам было сказано: «Все, что осталось внутри – ваше…»

Уйгуры, конечно, досадовали, что более богатая часть населения крепости получила охранные знаки – джаралыки и тем самым избегла разграбления. Но все же досталось им немало, если учесть, как умеют они всё пустить в дело, из всего извлечь выгоду. Из крепости на восток потянулись бесконечные караваны тяжело нагруженных арб и навьюченных верблюдов.

Монголы согнанных в поле людей разделили на несколько групп. Женщин и детей освободили сразу. Отобрали добровольцев из числа подростков старше пятнадцати лет на вспомогательные работы, потом самым лучшим из них предложат пойти в черное войско. Особенно же тщательно отнеслись к ремесленникам, разделили по видам ремесел и отвели в сторону вместе с женами и детьми. Тех же несчастных, кто был отсеян через такое сито отбора, непригодных ни на что, собрали в низине поодаль от крепости. А перед тем сюда же пригнали военачальников, старейшин и участников убийства Хусейна, с ними тех даже, кто выявлен был как поддержавший решение о казни, присутствовавший при ней.

Оттуда, где стоял старик Аргас со своим мэгэном, люди, сгрудившиеся в низине, были видны как на ладони. Старик, зная заранее, чем все это закончится, собрался было перебросить свою ставку в другое место, но, к счастью, получил приказ двигаться в сторону крепости Джент.

Шустрые подопечные его уже прослышали где-то, что всех собранных в низине пленных должны казнить… И были огорчены, что их лишают возможности увидеть это воочию, насупились лицами, ворчали между собой:

– Вот всегда так… Что мы, маленькие, что ли?!.

Но что они могли сделать, когда был приказ? Под звуки барабанов расселись по коням, выстроились колонной, быстрой рысью двинулись на запад.

Савве же, как вновь назначенному главе Сыгнаха, пришлось остаться. Он смотрел полными слез глазами вслед ребятам, с которыми провел вместе столько уже времени, и никак не хотелось ему оставаться здесь, посреди враждебного народа, пусть даже с советниками и войском. Теперь он был окончательно отлучен от друзей и военной судьбы, о которой мечтал, как едва ли не всякий юноша. Отныне призван он управлять чужим краем, заниматься тем, в чем пока никак не разбирался, наживать нелегкий и, пожалуй, горький опыт человека, отлученного от всего родного.

* * *

Сыгнах остался позади, окутанный пылью и дымом еще курящихся пожарищ. Впереди показалась долина, полого уходившая к берегам большой синеющей реки. И вдруг чей-то чистый юношеский голос затянул известную всем песню:

Друг милый, нам с тобой

Встретиться больше не суждено.

Я, несчастный, ухожу навсегда,

И имя мое забудет народ…

А ты большее счастье найдешь.

Другого в счастье своем искупаешь,

Заветные слова ему ты скажешь,

Славным именем своим украсишь!..

Аргас сперва как-то и не обратил внимания на слова песни, заслушался, поддавшись особенной, какой-то внутренней притягательной силе напева, но вдруг спохватился, опомнился, уловив совсем уж грустные слова, дернулся: «Да это же Джамуха!..» Опять горесть, опять плач этого проклятого Джамухи, его песня!.. И разве можно это назвать песней? Одно стенание и вой в ней, раскаяние, извечные причитания… Но почему этим сопливым мальцам его песни, полные ядовитого разочарования, порожденные неудачами и несчастьем, а то и бессильной яростью, так нравятся, почему они так притягательны для них?

Но ты меня не приласкал

За век мой короткий ни разу,

Опорой не послужил ни разу

Ни в радости, ни в горе…

Милый друг, ухожу далеко,

В страну неведомую ту.

Ухожу с обидой и слезами,

Я – осколок исчезнувшего рода…

Но откуда же обаяние в них такое?!. Какие горькие и в то же время щемящие душу слова, способные пронзить даже и каменное сердце: «Ухожу с обидой и слезами, я – осколок исчезнувшего рода…»

«Ох, грех это, грех… – бормотал он под нос себе, качал головой. – Конечно, тяжелей любой тяжести такая судьба – остаться последним из всего своего истребленного рода… Ведь какое это великое счастье, какая могучая поддержка для духа твоего – чувствовать себя частицей большого и сильного, славного рода, ощущать надежную опору в его плотных рядах!..»

Вот и все, друг мой, мы с тобой

Отныне не встретимся никогда,

Я, несчастный, ухожу навсегда,

И имя мое забудет народ…

Песня вдруг смолкла… Юные вояки и сами хорошо понимали сейчас, что эти выжимающие слезы горькие слова никак не идут ни к сегодняшнему, такому сияющему солнечному дню, ни к их победному настроению – ведь и они участвовали во взятии крепости, они победители тоже…

Немного замешкавшись, юнцы, теперь уж хором, запели свою давнюю песню:

Клянусь

Зарею дня рождения своего,

Тем, что обратно в могилу сойду,

Счастьем молодца стрелу в руках держать,

Судьбой его пасть от стрелы…

Клянусь

Радостью сына, встречающего мать,

Горестью расставания с землей родной,

Косою матери, до пола достающей,

Темными очами расставания:

Что ни шаг назад не отступлю,

Что назад не поверну,

Пусть один из нас непременно падет,

Пусть один из нас одержит победу!..

Хотя старик ехал все так же молча, с непроницаемым видом опустив глаза, головы ни разу не повернув к ним, его глазастые и сметливые птенцы сразу поняли, что и эта песня не совсем по душе ему.

И опять тот первый, чистый и звонкий голос запел совсем другую, боевитую песню, и тут же ее подхватили другие:

Резвый конь ржет на дворе –

Пора в путь-дорогу дальнюю.

Черная кровь бьется в жилах –

К беспощадной я битве готов.

Кто стремится вперед – тот счастлив,

Кто врага сокрушил – тот и силен,

В пути, битве и на войне – именно я –

Частица силы могучей!

Пусть в битве неравной

Погибну, в сердце пораженный,

За участь превратиться во прах

Судьбе от души благодарен буду!..

«А вот это уже лучше… Но кто же это поет-то? И голос такой вро-де знакомый, но что-то не могу припомнить… – подумал Аргас. – Ох, много их у меня, звонкоголосых!» И даже вздрогнул от узнавания: так это ж сын мой, Чолбон… он, точно! Но старый волк, прекрасно чуявший, что к нему сейчас обращены сотни испытующих и любопытных глаз, лишь погладил бороду и сделал вид, что зевает…

Оказывается, это Чолбон! Нет, ты только посмотри на этого стервеца… Не кого-нибудь, а отца поддразнивает – зная, как это сделать!.. Но какую связь могут иметь с Джамухой эти дети, родившиеся уже после его злополучной гибели?.. Как ни удивляйся, а все равно эта незримая нить, их связывающая, существует. Более того, такая прочная – словно веревка, скрученная из полос кожи, способная потянуть не то что человека отдельного за собой, но целые мэгэны этих юнцов…

Нет, все же поразительно это! Если полезные, нужные мысли, укрепляющие, развивающие человека, ты втолковываешь им с огромным трудом, без устали твердя в течение многих лет, то слова упаднических песен-стонов Джамухи, сеющих смуту и сомнения в душах, разоружающих волю человека, вселяющих неуверенность и непонятную тоску, почему-то сразу хватают за сердце, безо всяких объяснений понятны всем… Вот почему? Неужели же потому, что по природе своей человеку ближе, родней всякая слабость, жалоба, желание повиниться и покаяться… Как ребенку, да, перед безжалостностью и сокрушающей силой этого мира? Да, сила эта страшно велика…

Но развиваться, учиться чему-то хорошему всегда трудно, это все равно, что человеку восходить на высокую гору. А упадок, разрушение, ослабление происходят очень быстро и как бы сами собой, без всяких усилий с твоей стороны – и, может, поэтому так легко заманивают, имеют такую власть над волей человека, привлекательность, околдовывающую силу?.. Стоит хоть раз послушать песни Джамухи, как они тут же проникают в самую душу своей тоской по несбывшемуся, и тоска эта начинают свивать там себе гнездо…

Самое удивительное в том, что стоит умереть даже самому прославленному, великому деятелю, как через некоторое время все его заслуги начинают забываться, имя его тускнеть, затягиваться пеленой забвения… И только вот странные, более чем неоднозначные и рискованные похождения Джамухи в прошлой жизни вдруг властно возвращаются в жизнь сегодняшнюю, почему-то становятся востребованы ею, приукрашенные, превращающиеся на глазах в песни и легенды…

Нет, странен человек и непонятен – еще больше, чем окружающий и властвующий над ним мир…

Когда солнце начало клониться к западу, впереди показался дым костров. Это было место их ночёвки, стан, подготовленный высланными вперед разведывательными группами, а с ними и хозяйственной обслугой. На ветру трепещут урасы из тонкого шелка, растянутые всего на четырех шестах, очень удобные как для перевозки, так и для ночлега, прохладные по ночам, не промокающие под дождем, и по цвету сливающиеся с деревьями и травой, малозаметные издалека.

Жена его и спутница верная Малтанай хоть и не намного вроде бы опередила мэгэн, но как-то вот умудрилась, сумела встретить их с готовой едой. Просто диву даешься, как ей всегда удается повсюду успевать, и даже в самую слякотную погоду ее костры разгораются быстро и горят жарко. Для этого в особых сумах она заранее заготавливает растопку, сухие дрова, да и все припасы у нее всегда наготове. А еще она обладает поразительной способностью видеть насквозь мысли мужа своего; как ни скрывай, она все равно каким-то чутьем проникнет в них, в настроение его. И сегодня не промахнулась:

– Что, чем так раздражен?

– Да нет, с чего ты взяла…

– Есть-есть… И незачем плохое в себе держать, копить. Выпусти наружу, отбрось от себя, отряхни с себя. Освободись, так-то лучше будет.

– Наверное, так и надо, – сдался Аргас, вздохнул. – И смешно вроде б… Хотя, какой там смех, можно только подивиться этому в который раз. А малость расстроен потому, что потерпел поражение от Джамухи…

– Как – от Джамухи? – Малтанай изумленно посмотрела на усмехнувшегося невесело мужа. – Какое такое поражение? Что несешь-то?..

– Это правда… Пусть Джамуха и не является воочию, как призрак, но он есть, постоянно где-то рядом с нами существует. И, кажется, все время противодействует нам, соперничает с нами, чуть ли не воюет… Странно, да? Но вот приходится с ним бороться.

– А, поняла теперь: наверное, ты про песни его говоришь, – Малтанай, шагнувшая было в сторону котлов, остановилась, присела напротив старика. – Да, их любят петь юнцы твои, сколько раз сама слышала. Значит, что-то в этих песнях есть такое, что…

– В том-то и дело… Какая-то удивительная, чуть ли не колдовская сила, – Аргас сокрушенно покачал головой, цокнул языком. – И нам враждебная. Сколько я бьюсь с утра до ночи с ними, сколько твержу им про ясность и высоту духа, учу! И ведь так стараюсь потому, что вижу и верю: они все понимают, принимают, соглашаются… И что же? Стоит им услышать один только мотив унылый какой-нибудь из песен Джамухи, как тут же они теряют голову. И вот учи их после этого…

– Да это, я думаю, пока только, временно. Они ж несмышленые еще, их слух сейчас хватается за всё такое – необычное, новое… Потом, когда созреют, сами откажутся от подобных песен.

– Сомневаюсь насчет будущего. Потому что вряд ли хорошо повлияют на их души такие вот заунывные, сетующие на судьбу, а то и проклинающие ее слова… Ядовитые же, заразные! Если б можно было, я бы ханским указом запретил их вообще. Но ведь рты людям не заткнешь. Никому, даже… – И Аргас вдруг улыбнулся, качнул опять головой, вскинул на нее глаза. – Даже и собственному сыну… слышишь? Это ведь наш с тобой сын по дороге сюда запевал песню Джамухи! А я сначала даже и не узнал голоса его, думал – кто же это?!.

– Вот сорванец! – Малтанай от неожиданности засмеялась, но тут же и спохватилась, прикрыла рот ладонью. – Надо же! А все это – воспитание старшей матушки Хотун, избаловала она его чересчур…

– Уж кто его так воспитывал – не знаю, но только сынок-то твой будто бы так в этой жизни настрадался, столько намучился, что во все горло орал там: «Вот и все, друг мой, мы с тобой отныне не встретимся никогда… Я, несчастный, ухожу навсегда, и имя мое забудет народ!..» А другие щенки ему подвывали…

Малтанай не выдержала, прыснула смехом, и они захохотали, трясясь и вытирая слезы с глаз, клонясь друг к другу.

Глава двадцать шестая

Неожиданная беда

«Чингис-хан является перед нами воплощенным идеалом степного воителя с его хищническими, практическими инстинктами, которые своей огромной силой воли он умел сдерживать и которыми он умел управлять, чтобы добиться высших результатов, в чем нас убеждают много случаев из его жизни. При этом он вовсе не практиковал жестокость ради жестокости и в приказах запрещал бесцельные избиения мирного населения. За нарушение этого приказа во время войны в Персии один из лучших его воевод, Тогучар, подвергся, как выше упоминалось, строгому наказанию. Население добровольно сдававшихся городов обыкновенно щадилось и только облагалось умеренной данью. Крупные контрибуции взыскивались лишь с богачей. Духовенство освобождалось от каких бы то ни было налогов и натуральных повинностей. Напротив, население городов, оказывавших монголам сопротивление, обыкновенно избивалось поголовно, за исключением женщин и детей, а также художников, ремесленников и вообще людей, обладавших техническими познаниями, которые могли быть полезны монгольскому войску».

Эренжен Хара-Даван

Учебный отряд Аргаса двигался несколько дней без передышки, делая только привалы, вослед передовым войскам. Почему-то проехали мимо крепостей Ускен, Барчаликен и Анасас, и так, не останавливая коней, дошли до главного города улуса Дженда, стоящего у истоков реки Джейхан. Пусть и улусная, но все-таки столица, Дженд оказался довольно крупной крепостью, занимающей большую площадь. Из-за высоких крепостных стен возвышалось множество нарядных мечетей – священных храмов Ислама, и несколько раз в день с минаретов раздавались удивительно чистые певучие голоса муэдзинов, которые можно было услышать издалека:

– Ал-ла-а… Алла бесмил-ля-а!..

Китайским бахсы, издалека осматривавшим крепостные стены, сразу не понравилось такое обилие мечетей и то, что они стояли слишком близко к крепостной стене. Потому что даже осколки камней, не говоря уже о снарядах и горючей смеси, не должны упасть во двор Дома Бога. Высшее любого народа нельзя трогать – это приказ хана. Так что за любую ошибку, за нечаянный недолет или перелет могут потом спросить строго, а это порождало для них дополнительные трудности. К тому же орудия очень тяжелы, громоздки, и сложно найти для их установки подходящие, без уклонов и рытвин площадки, достаточно крепкую почву, способную выдержать их.

Верховное командование почему-то не давало приказ окружить Дженд, так что войска провели дней десять, находясь в виду города, грозя лишь издали. И однажды ночью из крепости выбрался – думая, что тайком, – почти тумэн войска и направился на запад. Только этого и ждали, этого и надо было монголам: они тут же пустились в погоню, догнали и, кружа вокруг, частью истребили, а частью рассеяли врага на десятки мелких групп, большинство которых вскоре сдалось.

Видимо, две из оставшихся позади крепостей предназначались уйгурам, уже освободившимся из-под Сыгнаха, а одна – туркменам, которые только что перешли на сторону монгольского войска. В этих укреплениях, считай, не было настоящих организованных войск, но, как рассказывали, зато крепко объединился весь простой люд – ремесленники, слуги, мелкие торговцы – и сопротивлялся довольно упорно. Уйгуры, разозленные этим, штурмовали крепость без крупных осадных орудий, как под Сыгнахом. Лишь с одними копьями да мечами, и в конце концов вскарабкались на стены и жестоко расправились с жителями, непривычными к сражениям, не способными организовать настоящую защиту.

Но и на этот раз победителям не дали свободу грабежа и разбоя. Монголы велели освободить купцов, священнослужителей, ремесленников-бахсы со всеми родственниками и их слугами.

– А что нам досталась за победу?! Так, какая-то незначительная часть… да и что путного могло быть у этих нищих? И слишком уж сложные нам достались союзники – с этим их Джасаком, со всеми их многочисленными запретами, указами… того нельзя, этого не трогай, а уж третьего и вовсе не касайся!..

– Да уж… Отнимать у человека добытое в бою ценой собственной жизни – это явное нарушение древних устоев…

– Вот именно! Военная добыча – от бога войны, и посягать на нее – грех!

– Не надо, друзья, зря горячиться! – горящими глазами оглядел всех туркменский тойон-мэгэнэй со сплошь заросшим черной бородой лицом. – У нас одни обычаи, у монголов – другие. А если мы пошли с ними, то должны признавать обычаи и правила наших предводителей, хотим этого или не хотим.

– Все равно чересчур они строжатся. На одних запретах далеко не уедешь, – не уступали тойоны уйгуров. – И жестоки без разбору – что к своим, что к чужим…

– Если б вы побывали в войске султана Мухаммета, как мы, то по-другому бы, небось, заговорили, – знающе усмехнулся Черный Туркмен и покачал головой. – О-о, вот он действительно жестокий правитель. Да и тойоны такие суровые и жадные, что никого просто так из рук не выпустят, ничего не упустят… По сравнению с ними, монголы хоть в мелочи не вмешиваются; ну, и пусть со стороны распоряжаются, это терпимо. И как без этого? Если слишком уж распустить вооруженных людей, то добра от этого не жди… ведь так, признайтесь?

– Купцов и Мухаммет не разрешал трогать, – возразил на слова Черного Туркмена другой тойон. – Правда, если начинали ему перечить, он даже священнослужителей не щадил.

– О, Мухаммет – правитель жесто-о-кий. Не зря же сейчас целые народы из его Ила переходят к монголам. Нет, слишком уж он всех притеснял, ну и дождался верности…

– Так говорят же, что сын Мухаммета от туркменской жены Джалал-Тэгин должен сесть на место султана.

– Ну, это раньше так говорили… – нехотя сказал Черный Туркмен, задетый за больное место, вздохнул.

– Хм… а что же сейчас?

– Сейчас вместо него он поставил сына от кипчакской жены из рода ханглы. Тоже мне, нашел замену…

– А-а, вот почему вы от него ушли.

– Если б только это… – Черный Туркмен совсем помрачнел, махнул решительно рукой. – Но поскольку Багдадский халиф, глава правоверных, проклял Мухаммета, то мы освобождены от клятвы, данной ему. Мы не предатели. Мы теперь просто свободные воины.

* * *

Когда войско, по сути дела, сбежало из крепости, жители Дженда накрепко закрыли ворота и сидели тихо там, затаившись, слышно было только муэдзинов. Джучи надеялся, что старейшины улуса явятся к нему на переговоры сами, добровольно; но, не дождавшись, отправил к ним своего илчи, заранее подготовленного тойона Чинг-Тимира.

Оказалось, однако, что и старейшины улуса ударились в бега, а илчи попал в руки растерянного и злого простонародья, которое поначалу чуть было не порешило его.

– Предатель! Гнусный перебежчик, продавший нас монголам!

– На плаху его! Нечего с ним разговаривать!..

– Стойте! Остановитесь, несчастные!.. Сперва выслушайте меня. А если в моих словах ничего разумного не будет, то успеете убить меня.

– Ладно, говори, – нашлись в толпе и здравые голоса. – Дайте же ему сказать!..

– Я не по собственной прихоти к вам пришел. Да, я добровольно вызвался идти к вам – но чтобы спасти ваши жизни. Клянусь Аллахом, что нет у меня никаких других, потайных мыслей, кроме этой святой цели! Я – посланник могучего Монгольского Ила! Старший сын Чингисхана Джучи объявляет вам через меня свою добрую волю: если откроете ворота крепости во своей воле, без сопротивления и пролития крови, останетесь жить, как жили до сих пор, никого они не тронут. Предатель не я, а те, кто бросил вас тут без защиты, сбежал от вас… Я же лишь илчи Чинг-Тимир, и я передал вам, сказал всё, что должен был сказать. Вы услышали.

– Если вы такие добрые люди, то почему расправились с жителями Сыгнаха?

– В Сыгнахе илчи Хусейн говорил такие же слова, что и я вам сказал, но там не вняли здравому предложению, отрезали ему голову, выставили на крепостную стену… И тем оскорбили смертельно монголов. Слышали вы про это?

– Да, слышали… Наслышаны…

– И если вы тоже отсечете мне голову сейчас и водрузите на свою стену, то на вас тут же нападет огромное войско, и никого в живых из вас и детей ваших не останется.

– Это еще чего! Он еще и угрожает нам?! Долой эту заносчивую голову!

– Чем сдаться им, уж лучше умереть!..

– Убейте предателя, ставшего посланником неверных!

– Да! И как он смеет клясться именем Аллаха?!

– Все поднимемся на стены, станем на защиту детей и родных! Прогоним монголов!..

«Это конец…» – подумал Чинг-Тимир, глядя в безумные глаза этих орущих людей, разъяренных своей безвыходностью, близких к помешательству. Казалось уже, что никакое разумное слово теперь до них не дойдет. Но он ничем не выдал своего внутреннего страха, потому что терять уже было нечего. Наоборот, всем показалось, что он стал еще спокойнее и уверенней. Понимая, что ничем больше не остановить обезумевшую толпу, он закричал что есть силы:

– Ну, что ж вы стоите?! Решайте быстрей! Я тороплюсь, а войско там, – он ткнул рукой в сторону ворот, – ждет. Если хотите убить – убейте!..

– Хм… Ишь ты… Впервые видим человека, спешащего умереть! – От неожиданности многие несколько отрезвели, ругань и крики стали смолкать. – Хоть понимаешь, куда торопишься?..

– Это монголы торопятся! И если я сейчас же не вернусь, они начнут беспощадный штурм.

– Пхай!.. – воскликнул кто-то пренебрежительно. – Это как же они заберутся на такие высокие стены?

– Вы слышали про стену Чагаан-Хэрэм? Про Великую китайскую?

– Не дикари, слышали!..

– Монголы прорывали эти стены, где хотели, – сказал Чинг-Тимир очень спокойным и уверенным голосом. – А сколько крепостей они завоевали по пути сюда – это даже не враз сосчитаешь… Отрар уже взят, а впереди их еще ждут Самарканд, Хорезм, которые без всякого сомнения будут взяты. В Китае такие крепости считались не самыми лучшими… средними, да, осада их не бывала долгой. Так что они на самом деле торопятся.

Люди, только что оравшие, горячившиеся, примолкли теперь, даже говор их между собой стал стихать, и смотрели на него во все глаза. Осмелев от этого, Чинг-Тимир ужесточил голос:

– Давайте, решайте! Если хотите убить – убейте, если сдаетесь – сдавайтесь! Чего стали, чего ждете?

– Нет, ну вы гляньте на него! – удивился кто-то, а другой, явно неуверенный уже голос, спросил: – А ты… ты что, совсем смерти не боишься, что ли?

– А чего, в конце концов, бояться? Аллах всемилостивый примет, как невинно убиенного. Зато если вы убьете меня, мои дети будут назначены правителями этого города – как назначен уже правителем Сыгнаха сын илчи Хусейна! И те из вас, кто уцелеет после кровавой бойни, превратятся в рабов моих детей, и обхождение с вами будет понятно каким. А город большой, улус обширный, богатый… Да если я даже пять веков буду торговать, биться-колотиться из последних сил, то все равно даже сотой доли всего этого не заработаю. А тут такая власть, такое богатство в один миг упадет к ногам моих детей!.. Что мне терять – и что вам терять, вы подумали?!. Если нет, то убейте меня, я не боюсь! А если не хотите умереть недоумками, то откройте ворота! Откройте все ворота, и пусть никто не посмеет взять в руки оружие!..

* * *

Юнцы Аргаса не отрывали взглядов от ворот, от замшелых стен старой крепости – кто в тревоге и страхе, что может повториться сыгнахское страшное действо, а кто в неодолимом любопытстве…

Сзади вплотную к ним подошли уйгуры, а за ними стали изготовившиеся к выполнению любого приказа туркмены. Если уйгурские нукеры были одеты в открытые, легкие и пестрые одеяния и без конца галдели, то туркмены, люди молчаливые, сурово невозмутимые, почти все одевались в черное, и эта разница меж ними здесь сразу бросалась в глаза.

Вдруг настежь открылись ворота крепости, и оттуда в сопровождении двух своих спутников важно выехал Чинг-Тимир, поднял руку, приветствуя всех глядящих на него, и они неспешной рысью поскакали в сторону ждущих тойонов, сгрудившихся поодаль. И, показалось, вздох облегчения прошел по всем войскам, ожидавшим разрешения этого рискованного дела.

– О-о!.. – откровенные, как всегда, уйгуры не скрывали своего разочарования: поживы не будет… – Опять пройдем мимо своего богатства…

Туркмены же, не выказывая ни особой радости, ни огорчения, молча спешивались с коней, усаживались на землю, используя передышку, ожидая дальнейших распоряжений.

И у воспитанников Аргаса, понявших, что ничего страшного и удивительного уже не случится, вмиг пропал интерес к совершившемуся, угасло напряженное оживление. Заметив это, старик только головой покачал: как все-таки привлекательно для человека что-то страшное, мало сказать – некрасивое… Даже эти дети еще, несмышленые, вместо того, чтобы вовсю порадоваться бескровной победе, испытывают сейчас явное разочарование тоже… Почему же так тянет их ко всему этому? Да потому, верно, что еще не знают истинной разницы между добром и злом. И как их научить различать два этих вековечных понятия, а тем более придерживаться добра в таком суровом деле, как война, где добра почти что и нет? Да и знаешь ли ты это сам, умеешь ли следовать хоть какому-то добру – ты, старый уже человек войны? На это не было у него ответа ни для них, ни для себя.

Аргас, усадив воспитанников в большой круг, оглядел всех. Выдалось время поговорить с ними; но, чтобы не надоедать им, он старается вести такие разговоры как можно реже. И если суметь подать нужный посыл беседы и подзадорить, разжечь их, то его подопечные готовы спорить о сложных вещах с огромным азартом и интересом.

Сегодня он знал, с чего начать.

– Сначала задам один вопрос. Смотрел сейчас на вас и удивлялся: почему вы не радуетесь такой скорой и бескровной победе? Даже как будто и разочарованы… Неужели вам для того, чтобы торжествовать победу, нужна обязательно и своя, и чужая кровь, жестокие раны, смерть?.. Серьезно подумайте над этим, а я как-нибудь напомню вам об этом…

Все молчали, будто даже смутившись от этого неожиданного вопроса.

– И вы, наверное, уже задумывались всерьез, что значит быть тойоном? Если нет, то пришла пора подумать и об этом тоже.

Но разве может вызвать оживление в среде мальчишек такой сложный, серьезный разговор? Наоборот, все сидели, опустив глаза, каждый старался как-то уйти в тень, за спину соседа, чтобы не попасться на глаза старику. А они, испытующие, остановились на подростке по имени Ардай.

– Ну-ка, Ардай, скажи нам, какое качество, по-твоему, требуется в первую очередь, чтобы стать тойоном?

Этот мальчик был один из сыновей, рожденных от жены-киргизки – одной, в свою очередь, из тех самых тридцати жен Хорчу, о которых всегда столько разговоров. А сыновей его только здесь семеро. И хотя родились они от разных матерей, но с первого взгляда ясно, что во всех них преобладает кровь Хорчу. Аргас нарочно распределил их в разные сюны. Все такие же добряки, как отец, очень дружны между собой и хотели бы всегда быть вместе, но для воина это недопустимо, родство частенько мешает в их деле.

– Ну?..

– Т-тойон… Ну, тойон – это… – Ардай, заикаясь, как и его отец, заозирался вокруг в поисках помощи, подсказки ли. – Т-тойон должен быть умным…

– Хм… верно. Дурака не поставят.

– Т-тойон… Он должен все знать и уметь.

– Ладно, садись, – сказал Аргас, усмехнувшись. – От тойона и на самом деле требуется всяческая подготовка и очень большие знания. И потому, если хотите ими стать, вы должны старательно готовиться, не лениться впитывать наше учение, наш Джасак всем своим существом, вложить его в сердце и душу свою. Хорошо?

– Хорошо… хорошо… – разноголосо и довольно вяло ответили ему, лишь бы отговориться, не молчать.

– Кто это воспримет, тот сможет вести людей за собой. А руководить ими, знаете, можно по-разному. Можно их просто гонять, как скот, с помощью глотки и кнута. Руганью, угрозами и наказаниями их можно заставить делать всё как надо. Но насколько это правильно? Кто скажет?

– Нет, неправильно это. Так может руководить только слабый тойон, – очень бойко ответил Чолбон.

– Что ж, верно говоришь. А как должен поступать хороший тойон, скажи-ка нам?

– Хороший тойон… – Тут Чолбон несколько смешался. – Хороший тойон – он должен руководить людьми без ругани и крика. Ясно и точно распоряжаться.

– Та-ак… А если нукеры все-таки никак не могут понять твоих приказов, как тогда поступишь? – нарочно допытывался Аргас, чтобы привлечь внимание юнцов.

– Я бы объяснил им всё.

– Это как будто бы правильно. Но, если разобраться, всё же недостаточно, – Аргас медленно обвел взглядом уже навостривших уши, внимательно слушающих его воспитанников. – Настоящий тойон должен видеть не только внешний вид, выправку, поведение своих нукеров, но и прозревать насквозь их внутреннее состояние, их мысли, настрой. А значит, должен знать причины допущенных ими проступков или даже еще не совершенных ими ошибочных действий. Что движет ими? Почему они так поступают и как устранить это? Что ожидать от того или иного воина? В голове, в душе человека первым делом зарождается мысль, которая потом руководит его действиями. Но вы сами знаете, понимаете, что мысль никогда не бывает лишь одна, что у нее всегда много других соперниц. Есть мысли, побуждающие человека к активным действиям, зовущие, вдохновляющие, удвояющие твои силы. А есть и такие, от которых подгибаются колени, которые растравливают душу, расслабляют силы… И подумайте теперь сами: вот вы находитесь в дальнем тяжелом походе в качестве тойонов-сюняев, в постоянном ожидании нападения врага – и вдруг кто-то из ваших нукеров затянет песню-плач Джамухи… Посчитаете ли вы это правильным?

– Н-нет…

– А почему?.. Ведь она вам и самим, кажется, нравится?

– Ну, это самое… Грустная уж очень… А надо быть наготове.

– Правильно! Это верное решение, – старик оживился. – Боевой дух поддерживается боевой песней. И тойон, не умеющий угадывать и повелевать мыслями нукеров, подчиняющихся и вполне доверяющих ему, в опасный момент может привести их к беде – вместо того, чтобы спасти. И командир должен выбирать каждое слово, прежде чем произнести его, должен предвидеть, как это слово подействует на его нукеров, какие будет иметь последствия… Так что быть руководителем – тяжелая и нервная обязанность со многими заботами, она требует больших усилий воли и ума. Он всегда должен вставать раньше других, позже ложиться, заботиться и думать обо всех, принимать верные решения. А хороший правитель – тот и вовсе должен предвидеть еще не случившееся, заранее принимать меры против всяких угроз, уметь рассчитывать всё наперед. Надеюсь, вы поняли?

– Поняли, – послышались неуверенные голоса. Нет, такие наставления подростки принимают очень тяжело, тяготятся подобными разговорами. Им еще трудно представить, как можно знать, о чем думает другой человек, тем более – целый сюн… Не зря же сейчас все сидят задумчивые, опустив глаза, будто придавленные этим заданием для их еще малого опыта.

Аргас смотрел на своих подопечных с сочувствием: да, задача эта для них пока непосильная, но знать о ней они должны… Потом, когда наступит их время, когда нужда заставит думать и действовать, поставит перед необходимостью выбора – тогда они поймут… А пока еще их настоящий, воинский разум спит, и тебе надо будить его, тревожить… да, ему пора уже просыпаться. Но всему своё время, и еще какими людьми они станут. Будущая судьба монголов будет зависеть от них, и ум их, сила, талант станут опорой Ила, залогом его процветания. Но может статься и так, что не хватит их мощи, разумения и воли, и они прогнутся под тяжестью взятого на себя долга, и начнется упадок… Нет, нет, даже и думать об этом нельзя, не надо.

* * *

Утром рано, загодя условившись через Эллэя, приходил Курбан, недавно назначенный мэгэнэем в уйгурском тумэне. Это третье уже посещение с тех пор, как его, воспитанника Аргаса, назначили на столь высокую должность; и вот, как только засомневается в каком-либо сложном деле, так сразу же прибегает. На этот же раз он пришел с вопросом, как лучше уладить отношения в тумэне между людьми из разных народов и племен. Это только кажется, что руководить однородным по национальному составу войском проще, чем сборным. На самом же деле войско, сотканное впереплёт из воинов разных национальностей и подчиненное твердым требованиям Джасака, несмотря даже на множество разногласий на первых порах, в конце концов становится более сплоченным, пожалуй, и надежным. В однородном же племенные обычаи зачастую стараются взять верх над установлениями монголов, и это никак не идет на пользу его боеспособности. Молодой командующий, заступив на должность, по совету Аргаса уже начал обмениваться с другими частями целыми сюнами, разбавлять уйгурскую массу, подбирать арбанов и сюняев из других народностей и тем ослаблять её сопротивление единому Джасаку. Стало как будто получше, выправилась дисциплина, меньше возникает споров и всякого раздрая, но это было только начало.

– Все-таки уйгуры эти – склочные люди по характеру, по нежеланию признавать никакого начала над собой, – огорченный неурядицами, рассказывал Курбан. – Они больше уважают и признают не достойных и честных, а людей богатых, имеющих сильную родню, сумевших бойко торговать и наживаться…

Старик будто не узнавал своего выученика. По сравнению с тем Курбаном, что совсем недавно был так воодушевлен назначением своим, он как-то неуловимо изменился. Но уяснить точно, в чем эти изменения, было бы трудно сейчас. Он будто бы маялся какими-то невысказанными мыслями и тревогами: вроде порывается спросить о чем-то, но воздерживается, хочет сказать что-то, но не может…

– Конечно, своими-то людьми, монголами, куда легче управлять, прямо по Джасаку… – жалуется Курбан, упершись взглядом в землю. – А когда спрашиваешь с чужих, тут приходится все время учитывать их обычаи и традиции. И все это как-то трудно, сложно получается… И много тех, кто хочет воспользоваться твоим незнанием, подловить тебя на этом. Всякий раз пытаются обернуть всё не на пользу делу, а так, чтоб им выгоднее было…

– А что поделаешь? Чтобы находить общий язык с союзниками, правильнее искать середину интересов – не в ущерб Джасаку. А для этого надо знать их. На первых порах тебе, конечно, трудно. Но потом это же знание начнет и помогать тебе. Умение смотреть на жизнь, на всё происходящее глазами другого народа, даже своего врага – это, знаешь, для военачальника очень нужное умение. И ты должен уметь делать это в обращении с подчиненными своими. Главное же, сам под их влияние не подпадай.

– Стараюсь, но… – Курбан опять не договорил, замялся. – Эти уйгуры совсем другие люди по своему характеру, складу ума, по самой жизни даже. Да-да… Просто удивительно, как они умеют любое дело обернуть так, чтобы оно потом оказалось для них выгодным, принесло поживу. Торгаши какие-то…

– Ну, ладно… мы этого и не поймем, наверное, никогда, это не наше. И не надо слишком в такие дела вникать. Каждый народ имеет особенности, которые другими воспринимаются как недостатки, но на самом деле объясняются их образом жизни. Здоровые, нормальные люди, если их вырвать из привычной среды, сами освобождаются от них, очищаются. Главное, создать в тумэне здоровую обстановку – и тогда, глядишь, и твои уйгуры подтянутся…

– Значит, мне нужно делать вид, что я не вижу их недостатков и проступков, не замечаю?

– Ну, зачем же так…Руководить людьми всегда тяжело. Одно и то же можно объяснять десятью способами. И каждый раз ты должен нужный способ обдумать сам. Проще, конечно, открыто заставлять, подавлять, наказывать. А добиться того, чтоб они сами поняли нужное по твоим непрямым словам, намекам, иносказаниям, – такое намного сложнее. Но это придет со временем, не переживай.

– Нет, все равно со своими намного проще. Все согласны с тобой в главном деле, сразу понимаем друг друга. А с чужим народом все силы и внимание тратятся на то, чтобы верно понять их, и чтобы они тебя тоже правильно поняли. Слишком уж они непривычные к нашей воинской жизни, ничего не понимают в ней и всё им не так, как им надо… – говорил Курбан, катая желваки, и в голосе его слышалась затаенная ярость. – Да уж лучше бы я у своих служил сюняем, намного увереннее был бы. А то сейчас на обдумывание тактики боя, способов ведения действий боевых времени совершенно не хватает, постоянно вязну в каких-то мелких бытовых вопросах, в каких-то мелких сварах, сведении счетов…

– А как ты думал?!. Надо и эту сторону войны не упускать из виду. И проще – это совсем не значит лучше. – Старик очень внимательно вглядывался в него, вслушиваясь в каждое слово, словно взвешивая их; и почему-то чувствовал некое, раньше не бывавшее между ними отчуждение… Нет, все-таки за этими словами кроется какое-то другое содержание, которым тот взволнован и раздражен, но не хочет почему-то о том сказать. – Совсем не значит.

– То есть? – Курбан вскинул ожидающие, какой-то тревогой измаянные глаза.

– То есть, хочу сказать, простое – оно и есть простое, многого им не добьешься. Много бы мы, монголы, завоевали одни, если бы не объединили под своим началом народы и племена? Если бы не поработали, не помучились с этим объединением? Подумай над этим. И гораздо полезнее, в расчете на будущее, если ты сейчас все отношения со своими подчиненными разделишь на части, не смешивая одно с другим, и над каждой подумаешь придирчиво, кропотливо, разберешься до конца: где военное, где бытовое, а где межплеменные несостыковки. И каждую задачу будешь постепенно решать.

– Не знаю… Ты сам же говоришь, что нам нет проку так глубоко вникать в их отношения, которые оцениваются лишь деньгами и выгодой.

– Но все-таки знать их надо. На первый взгляд, нравы чужого народа всегда кажутся дикими, предосудительными и неприемлемыми. Они, наверное, тоже думают: зачем этим диким монголам война, зачем лезть в Китай или в эти адские пустыни, когда можно оседлать один Шелковый путь и жить себе припеваючи?.. Нрав и поведение людей диктует жизнь, основное занятие. Поскольку уйгуры издревле живут на этом торговом пути, не охотятся и не рыбачат, как мы, то для них средством жизни является торговля. Этим, в общем, и объясняются их особенности. И ты, чтобы не ошибиться, должен правильно понять их отличие от нас. Осуждать, ругать всегда легче, а вот понять порой очень нелегко.

– Хорошо, попытаюсь… – Курбан резко встал, как бы встряхнув с себя мучительные сомнения, и сразу превратился в молодого, решительного командующего.

Аргас долго смотрел вслед ему.

Он не мог объяснить себе, почему Курбан на этот раз показался ему каким-то другим… Уж не случилось ли у него что-то такое, серьезное, о чем он не хочет или не может сказать?..

Не будет никаким преувеличением, хвастовством, если Аргас скажет, что через его руки прошла добрая половина всех тойонов монгольского войска. А этот парень входит в пятерку лучших за последнее время, и потому Аргас с пристрастием следит за каждым его новым назначением, ростом, за всеми его действиями, да и тот охотно прибегает к его советам. На совещании, где распределяли должности для молодых тойонов по результатам прошедшего года, он долго сопротивлялся предложению отправить Курбана к уйгурам, но все-таки согласился, позарившись на высокую для воспитанника должность мэгэнэя. Он и раньше боялся, и сейчас боится, что молодой человек с еще малым опытом, с не окрепшими как следует убеждениями, попав под сильное влияние в чужой среде, может заколебаться.

Эллэй, судя по времени возвращения, проводил своего друга довольно далеко.

Самомнение у парней, конечно, большое было – и, как чаще всего бывает, от незнания. Они и не скрывали, что не удовлетворены своим положением и должностями во второстепенных «черных» войсках. И рвались руководить отборным, вышколенным, закаленным в боях войском.

Им казалось, что проще иметь дело с настоящими нукерами, прошедшими воинское обучение с юных лет, умеющими понимать любую команду без лишнего объяснения, четко выполнять их, – не понимая, что зато и спрос тут гораздо больше. Ибо монгольские воины вынуждены постоянно воевать с превосходящим по численности врагом, не сходясь с ним близко, имея необходимое для маневра пространство, заставляя его гоняться за собой из недосягаемого для его стрел и копий далека, а затем поражая его своим мощным броском волка, боевым искусством подавляя его дух и одерживая победу без особых потерь со своей стороны. И не сталкиваясь с противником в открытом бою, рассеять его и добивать запаниковавшего. А это дело опытнейших воителей, мгновенно оценивающих любую боевую обстановку, имеющих в запасе едва ли не десятки способов воспользоваться ею.

Пребывание же среди другого народа развивает молодого человека, заставляет много размышлять над увиденным и познанным, расширяя его кругозор, он учится пониманию других, подчас довольно чуждых, – пониманию, столь важному для пестрого, сборного монгольского войска. Сейчас они это пока не усвоили в должной мере, да и не каждому это дается. Каждого из особо одаренных нарочно «гоняют» с должности на должность, чтобы будущий полководец всесторонне обучался, познавал, набирался опыта. Эллэя направили сюда по просьбе его сестер – Великих Хотун, и понятно, что его готовят к скорому назначению на какую-то высокую должность. Что ж, Эллэй совсем не простой мальчик. Нужно без всяких сомнений признать за ним особые способности не только в боевых делах, но и умение организовать любое дело, обустроить жизнь в самых, казалось бы, неподходящих для того условиях.

Но каким бы выдающимся по задаткам не был человек, он должен прежде в совершенстве овладеть доверенным ему делом, только тогда его передвинут на более высокую должность. Старик не любит, когда со стороны вмешиваются в этот исконный порядок, особенно ему не нравится прямое вмешательство высокопоставленных покровителей. Что может быть хорошего в этом и для Ила, и для него, человека, который возится с детьми какой уж десяток лет, старательно и с любовью нянчится с ними, обихаживая, выращивая все равно как редкие и очень нужные растения. Ты год от года внимательно наблюдаешь за ними, осторожно направляешь их характер и способности куда надо, готовишь к большому государственному делу – и вдруг кто-то своим вмешательством со стороны разрушает весь твой четко выстроенный план, назначает твоего питомца к делу, которое еще не по плечу ему, к какому не готов. И тот подчас не справляется ни с делом этим, ни с собой, ломается, годы воспитания идут насмарку, но ты уже ничего с этим поделать не можешь…

Аргас вспомнил Дабана и тяжело вздохнул. Стараешься-стараешься, выращиваешь молодого человека всесторонне развитым, готовым к большим свершениям, оправдывающим все твои труды, но судьба, но случай вместо ожидаемой радости приносят беду… И никто, будь он хоть каким умным и предусмотрительным, не в силах это предвидеть. Какие бы жесткие требования ни предъявлялись к вождям и тойонам в отношении потерь, как бы ни берегли мы своих лучших людей, война все равно возьмет свою кровавую долю.

* * *

Несмотря на все свои дурные предчувствия и плохие в последнее время сны, весть о взятии под стражу Курбана стала для него полной неожиданностью. Попытался сразу же узнать хотя бы причину ареста, но никто и ничего не стал ему объяснять. Все держалось якобы в строжайшей тайне, так что не только узнать, но даже предположить что-то было невозможно.

– Как же так, ни с того ни с сего – и под стражу? Наверняка, ошибка вышла… – надеялся про себя на лучшее старик, направляясь на центральный стан.

Но кого бы из знающих он ни спросил, в чем же все-таки обвиняется Курбан, никто не отвечал ему, все стесненно отводили взгляд, будто это и он тоже виноват в неведомом проступке воспитанника… Все это вселило в его сердце самую серьезную тревогу. Плохие вести никогда не оказываются полностью вымыслом, и тут, видимо, все-таки произошло что-то весьма необычное, какая-то беда.

Молодого тойона задержали, привезли и тут же передали в распоряжение Верховного суда. Значит, все уже открылось, все почти решено, и закрутились вовсю жестокие жернова суда, Джасака.

Аргасу ничего не оставалось, как отправиться к тойону тюрьмы Хорхомусу – с просьбой разрешить ему встретиться с питомцем, но тот, старый пень, даже слушать не стал знаменитого бахсы, а отмахнулся как от дряхлого пастуха:

– Ты что, старик, нельзя… Не знаешь, что встречи с подозреваемым до конца следствия строго запрещены? – Хорхомус презрительно отвернулся, не желая дальше разговаривать.

– Знаем, знаем. Но ты хоть скажи, как долго продлится следствие? Смотри, видимо, хорошо устроился тут. Вот я выпрошу тебя посыльным к себе. Будешь скакать между стрел.

– Кто же это может сказать точно? Иногда заканчивается за несколько дней, а если дело запутанное, то может и на несколько месяцев затянуться, – мгновенно оценив реальность угрозы и несколько смягчившись, ответил Хорхомус. – Так что надо просто ждать.

Он, конечно, узнал Аргаса. Да и во всем войске найдутся, может, лишь считанные люди, тем более тойоны, не знающие его. А Аргас никак не мог вспомнить, где же он видел этого старика. Но если даже и вспомнит, что проку от того? Сразу видно, что тойон суровый и не станет отступать от своего слова. Потому, наверное, и поставили на такую должность. Даже подстилку, одежду и немного еды, что принес для своего воспитанника Аргас, не принял. Оказывается, до конца следствия запрещено что-либо передавать подозреваемому… нет, это уж чересчур. И держат виновных в глубокой яме, вырытой в твердой каменистой земле. Как же холодно, сыро и темно, как противно, а главное, унизительно должно быть там…

* * *

Беду эту опять-таки принес длинный хвост ненасытных уйгуров.

В их тумэне освободилось десять должностей тойонов-мэгэнэев. И Аргас помнил, словно это было вчера, как торжествующий Курбан, только что отобранный из многих достойных и назначенный на должность эту, явился к нему, сияя счастьем и радостью…

И опять же, кто мог знать, что тогдашняя их радость обернется подобной бедой? И Аргас тоже не мог предполагать ничего худого. Радовался, что вовремя добился назначения на высокую должность для исключительно одаренного молодого человека, намного опережающего по развитию своих ровесников, что не затаскали его по разным мелким чинам, хотя и был против назначения его к уйгурам, вот эту опасность он все-таки почувствовал. У каждого ведь свой метод воспитания. Одни считают, что слишком раннее возвышение порою сильно портит нрав молодого человека, так что пусть лучше он добивается должностей и чинов долгой службой, затратив много усилий, приобретя большой опыт. Аргас с этим не согласен: много тропинок ведут к вершине горы. Ратному человеку не дано выбирать. Его ведет то ли судьба, то ли высшее его предназначение.

Аргас мог бы тогда не пустить Курбана на преждевременную, сомнительную должность в черных войсках.

Только теперь, когда уже произошла беда, он пожалел об этом… Надо было немного подождать, пусть бы лучше походил пока во главе сюна, чем идти к уйгурам, каждое свое шевеление измеряющим в деньгах. И ведь чувствовало сердце, а теперь… Сожаление, позднее раскаяние всегда были и будут. Но какой толк теперь от этого?

Да и проступка-то не было – так, какой-то случайный недогляд, который может произойти со всяким, и сразу становится понятно, что тут чьи-то происки. Это явный оговор. Если б вовремя не постарались, чтоб придать этому делу глубокий смысл, если б никто не стал подогревать и подзуживать, проступок Курбана мого бы остаться незамеченным.

А случилось, как все же удалось выяснить Аргасу по всяким намекам и экивокам, вот что.

Курбан пришелся уйгурам, как ни странно, весьма по нраву. Возглавляемый им мэгэн за короткий срок стал превосходить по своим боевым качествам все другие в тумэне. И сам правитель Барчук несколько раз особо подчеркивал, что все это – заслуга молодого тойона-мэгэнэя.

А вскоре вышел указ хана о возложении обязанностей по восстановлению Шелкового пути – одну из самых главных задач становящегося на твердые ноги нового Ила – на уйгуров. На их же место в войне против сартелов пришли туркмены, и Курбана теперь должны были назначить их мэгэнэем.

К несчастью, только что прибывшие туркмены во время передачи им оружия и имущества уйгурского мэгэна среди больших кожаных мешков, набитых добром, обнаружили кожаный мешок размером с подушку. Открыли его – и перед ними разными цветами засверкали, заискрились драгоценные камни, которыми был доверху наполнен мешок…

Туркмены, люди осторожные и щепетильные, сразу же вручили мешок чербию, который в это время как раз прибыл из Ставки. Начались поздние расспросы, но никто не признал мешок своим. Почему-то подозрение пало на молодого тойона-мэгэнэя – и начало разгораться, как искра, попавшая на трут… Язык без костей, известно, а подозрение, обрастая совершенно предвзятыми, а то и просто выдуманными предположениями, начало распространяться, превращаясь едва ли не в приговор. Так началось это нелепое дело.

Расследовать его поручили молодому помощнику следователя по имени Санджый, чуть постарше самого Курбана. Этот шустрый, вертлявый человек, который не мог спокойно ни посидеть, подумать, ни обстоятельно поговорить с человеком, своими поспешными и предвзятыми допросами, своими странными допущениями вконец запутал и без того запутанное слухами спорное дело. Не дожидаясь полного ответа на один свой вопрос, не дослушивая, тут же задает другой, будто нарочно сбивает свидетеля, не желая слышать даже очевидные доводы, если они не сходятся с его мнением. Сразу было видно, что он стал на путь обвинения выгодного подозреваемого – тойона-мэгэнэя. Собирал, нанизывал на одну нить лишь такие, порой неоднозначные, ответы, которые можно было бы повернуть в нужную ему сторону.

Многое из того, как велось это дело, выяснилось позже. Курбан, человек прямой и честный, отвечал на вопросы без всяких обиняков, но тот его ответы записывал по-своему.

На вопрос: «Видел ли ты во время передачи этот мешок?» – он ответил без всякой задней мысли: «Да, мешки эти я видел. Подумал, что они принадлежат уйгурам. Но что там внутри, не допытывался, не велел развязывать без хозяев, а только в их присутствии. И никто мне раньше не говорил о мешке с драгоценными камнями…»

Сюняй Санджый из всего этого объяснения записал лишь одно: что тот видел мешок в числе других. Но вывод сделал странный: «Тойон-мэгэнэй видел мешок с драгоценными камнями, но не распорядился передать его кому-то дальше, не стал искать хозяина, того, кто потерял. Таким образом, он может быть обвинен в нарушении семнадцатой статьи Джасака…»

Хуже всего, что этот нелепый вывод был закреплен письменно. А того, что написано, никто уже не может изменить. Каждый тойон, каждая хотун, участвовавшие в судебном совещании, первым делом велят прочитать записанное. И, конечно же, большие тойоны, постоянно находящиеся под гнетом нескончаемых дел и забот, просто не имеют никакой возможности, да и желания досконально разбираться во всем. А потому волей-неволей склонны доверять тому, кто вел расследование и записал результаты его, чтобы решить все как можно быстрее и менее хлопотно. И невольно получается так, что почти для всех судей легче и быстрее обвинить подозреваемого, тем более с подачи расследователя, чем разобраться.

Ах, если бы Курбан сразу сказал ему о возникшем недоразумении, не промолчал!.. Можно было бы сразу же принять меры к тому, чтобы ложное толкование не легло на бумагу, вовремя вмешаться. И тогда намного бы легче было разбираться с этими нелепостями на другом, высоком уровне.

И как можно подозревать человека, который не раскрывал мешок и не видел, что там внутри, не был даже сразу предупрежден о том? И какой вор-мародер стал бы хранить мешок, полный драгоценностей, среди боевого снаряжения, разного имущества и без присмотра?..

Надо было сразу же вскочить на коня, как только до него дошли первые слухи, и объясниться с расследователями на месте. Но Аргас услышал о беде слишком поздно, да и то не сразу поверил слухам, даже уверен был, что смогут и без него разобраться в столь очевидном деле. А оно вон как обернулось… Из-за предельной занятости всех больших тойонов, тем паче во время войны, толкователями законов становятся подобные Санджыю-сюняю ловкачи. Почему, из-за чего он состряпал такое совершенно надуманное, по сути бездоказательное обвинение? Наверняка, тут сыграли решающую роль и желание выделиться таким громким, редким среди монголов делом, завоевать себе славу рьяного блюстителя Джасака, и заурядная зависть… Как это так, парень почти на десять лет моложе его, а уже тойон-мэгэнэй?!.

Иначе как объяснить такой явный оговор, грозящий смертью невинному и бесчестием целому роду?..

* * *

С того самого дня, как услышал эти невероятные слухи о Курбане, старик Аргас потерял и сон, и покой, перестал, как говорится, чувствовать вкус еды. К тому же, и все встречные тойоны, давние знакомые считали должным спросить его об этом деле, растравляя рану, и каждый раз старику казалось, что вместе с воспитанником подозревают в чем-то сокрытом и его…

«Не знаешь, что и сказать им, когда и самому мало что известно толком… Время-то какое – военное! – говорил он себе. – Когда ничтожная даже провинность вырастает едва ль не в преступление, когда всё внимание людей обострено и готово преувеличить всякий пустяк, увидеть в любой невольной ошибке предательство, корысть, угрозу… Их можно понять, но разве должна от этого страдать правда?..»

Слухов и предположений с каждым днем становилось все больше. Хотя многие и понимали, что рано делать из всего этого какие-то определенные выводы, но было и злорадство среди завистников, соперников Курбана, были и те, кто всегда радуется, что кому-то плохо, что не они одни нечисты на руку…

Вся жизнь Аргаса, считай, прошла на войне, но ни разу, хвала Небу, еще не был он ни в чем обвинен, ни разу не нарушал повелений закона, приказов высших тойонов и хотун. Не особо вдаваясь во все сложности требований Джасака и указаний свыше, он просто руководствовался родовым обычаем, соображениями долга и честности, привычкой повиноваться старшим. Основные установления Джасака опирались на человеческую, на монгольскую именно родовую мораль, и он не видел, не чувствовал в этом никакого себе утеснения, ущемления своей свободы и самостоятельности.

Все кажется простым и ясным лишь до поры до времени, но, если начинают копаться, вникать во всевозможные подробности и тонкости какого-либо дела, и тут обнаруживается, что невозможно разрешить всё лишь с помощью Джасака, что он ограничен и не может учесть всего, в жизни этой ведь столько сложностей, столько всего переплетено и связано. Даже самые обыкновенные промашки можно превратить всеми судебными условностями в нечто серьезное и подлежащее строгому наказанию, особенно если давать им превратное или предвзятое толкование, пользуясь еще и непроверенными, а то и несуразными показаниями… вот в чем беда.

Несколько раз навещал он стан и, наконец, с трудом сумел поймать Джучи, рассказал о случившейся беде. Джучи, уже собиравшийся опять куда-то отправляться, даже слез с коня:

– Нет, ну надо же этим крючкотворам так вцепиться в него!.. Ведь Курбан один из самых лучших моих мэгэнэев, я так на него надеялся… нет, не верю! Давай, старик, езжай в Ставку, поговори настоятельней, скажи о моем мнении. Надо обязательно вызволить парня. Я тоже буду его везде защищать, насколько это в моих силах. Поручи тумэн своим заместителям и оставайся там столько, сколько нужно будет. А здесь без тебя управятся.

– Ты сказал – я услышал. Спасибо, что правильно понял и решил с этим. А то я уже не надеялся застать тебя в такое горячее время…

– А как мои мальчишки там? – Джучи не терпелось узнать о своих двоих сыновьях, состоящих на обучении у Аргаса. – Обещал сразу же сообщать мне обо всех замечаниях им или нарушениях, но вот что-то молчишь…

– А что говорить про то, чего нет? – улыбнулся Аргас. – Если нет замечаний, значит, с ними все в порядке, от других не отстают. Старший немного медлителен, бывает и гневлив, а младший, Батый, очень бойкий, уверенный и умный паренек.

– Ну, ладно, коли так, – Джучи сдержанно кивнул на добрые слова о сыновьях. – Младший уж слишком шустрый, тот еще егоза, от него всего можно ожидать. Ты будь с ним построже.

– Да нет уж, на баловство да озорство времени у них никак не остается. Да и когда баловаться, если столько приходится быть в походах-переходах? А в местах расположения стоят на постах стражи, помогают с грузами и готовкой еды, пасут коней… да мало ль дел. Столько у них обязанностей, что трудно сосчитать, избегались, исхудали совсем.

– Ничего, это на пользу им…

Получив разрешение своего молодого командующего, Аргас немедленно отправился в Ставку, терять время нельзя было никак.

* * *

В военное время походную Ставку охраняли, конечно же, усиленно, со всякими предосторожностями. Высокопоставленные сурджуты, невзирая на чины и должности, допытывались у каждого о цели прибытия, о времени и месте выезда сюда, о сроке пребывания. С высшими тойонами Ставки встретиться было очень сложно не только по занятости их, но из-за того еще, что все держалось в тайне: никогда не скажут, кто, куда и зачем поехал, когда будет, даже и спрашивать не стоит.

Давно известно, что во время войны меняются не только направление людских мыслей и поведение их, но даже и нравы. И Аргасу сразу стало видно со стороны, насколько велики эти изменения. Если раньше он приезжал сюда только по вызову вышестоящих начальников, то сейчас как бы прибыл сам, со своей особой целью. Наверное, поэтому все эти военные хлопоты, боевая штабная суета теперь словно бы враз отдалились от него.

Он смотрел на возбужденных, воодушевленных победами и озабоченных новыми задачами вооруженных сослуживцев какими-то отчужденными глазами, все это почему-то казалось теперь неестественным ему, каким-то нарочитым, даже наигранным. Да, все их мысли заняты одной только войной, с утра до ночи только о том и говорят, интересуются только тем, что происходит там, у осажденных крепостей, в схватках, преследованиях, порой и временных отступлениях. Почти бесполезно их спрашивать о чем-то другом, смотрят на тебя непонимающими глазами, удивляются: о чем это ты? Суд… какой такой суд? Ах да, Курбан… Нет-нет, сейчас не до этого, подождет твой суд!..

Но суд не собирается ждать, дело там идет своим неумолимым чередом, и можно навсегда опоздать со своей правдой.

Странные, непонятные и непонятливые стали люди, многих из которых он хорошо знал. Ведь старик Аргас точно так же, как они, прожил жизнь, превратив войну в верного коня, даже превзойдя многих ровесников в служении ей, став тойоном-тумэнэем, главным воспитателем монгольского войска. И вроде бы ничем не отличается от них – на которых смотрит сейчас с непониманием, невольным осуждением, потому что забыли они о главном, о человеке. Об одном из тех, из кого и состоит их победоносное войско.

* * *

Как и рассказывали, ранее цветущий и богатый Отрар встретил Аргаса полной разрухой.

Да и как могло быть иначе, если осада длилась весь июнь, и все, что могло гореть, сгорело дотла, упало, обвалилось. Большая часть крепостной стены превратилась в руины, и местами стоял такой густой смрад от гниющих трупов, что невозможно было подойти.

Чагатай оказался где-то здесь, в окрестностях Отрара, но никак не удавалось его поймать. Правду говорили или нарочно за нос водили, соблюдая военную тайну, но то и дело случалось так, что он, дескать, только что куда-то отправился, по какой-то надобности отбыл…

К удаче своей, встретил он купца Махмуда, с которым сдружился еще во время восточного похода, и услышал от него много новостей. Оказалось, хан посылает его в Китай, в помощь Мухулаю, и он готов уже вот-вот тронуться в дальнюю дорогу. А по пути вместе с правителем уйгуров Барчуком они должны восстановить, наконец, движение по Шелковому пути, избавить его от разбойников, нападающих из засад на проезжающих путешественников, грабящих купеческие караваны.

– А ты, наверное, о парне своем хлопочешь? – удивил его Махмуд прямым вопросом. Выходит, даже и в такой военной суматохе интерес к жизни за ее пределами не совсем угасает, слухи и сюда доходят.

– Да вот, думал встретиться с великими тойонами, но что-то никак не могу никого застать…

– И я тоже должен был перед дорогой обязательно встретиться с несколькими военачальниками – и никак не получается. А поручений так много! Представь, на всем протяжении Шелкового пути нужно столько застав, караулов, наблюдательных пунктов расставить, организовать!.. И разъяснить тойонам тамошних небольших войск, кто кому должен подчиняться, от кого что требуется. А заодно наладить переправы через все тамошние реки, проходы через горные перевалы, тропы восстановить в пустынях… легко сказать!

– Да уж, это задача… Ну, давай тогда с тобой вместе тойонов наших караулить, выглядывать… согласен?

– Конечно, согласен! – обрадовался Махмуд. – Если не я, так ты кого-нибудь сумеешь остановить. А то они скачут здесь как бешеные!..

– И я должен срочно узнать одну вещь.

– Ну?

– Поскольку мой парень был мэгэнэем у этих самых уйгуров, то говорят, что отправляли нарочного к Барчуку – с расспросами, конечно. И неизвестно, что ответил Барчук. Если он сказал, что это они потеряли мешок, то подозрения в адрес моего несчастного мальчишки только усилятся… А поскольку ты теперь имеешь общие дела с Барчуком, то мог бы узнать у него об этом?

– Хорошо, я спрошу. – И Аргаса обрадовало, что тот согласился сразу, без видимых колебаний. – Думаю, он не откажет мне в ответе.

– По сравнению со мной у тебя намного богаче опыт в подобных делах. Посоветуй, как мне спасти моего честного парня?

– Очень уж неприглядное дело у него… Освободить его, оправдать будет трудно, – сказал тихо Махмуд, теребя рыжую пушистую бороду, ниспадающую на грудь. – Могу посоветовать только одно. Требование Джасака на бумаге выглядит очень просто: «Если найдешь чужую вещь – найди хозяина и верни…» Беда в том, что десять человек могут толковать это на десять сторон, всяк на свою. И в результате возникают столь чудовищные порой подозрения, а за ними и обвинения… Так что, мне кажется, ты должен заранее встретиться с теми, кого должны допросить в связи с этим делом, и убедить их в невиновности воспитанника своего.

– Для того я и приехал.

– Если б ты приехал чуть раньше! Застал бы здесь многих тойонов. Да и тех, кого уже вызывали на допрос.

– Да вот всегда мы так… Надеялся, что все благополучно, по справедливости разрешится…

Аргас не то чтобы упал духом, но как-то болезненно почувствовал свою вину: неужто опоздал? Ведь многих свидетелей уже допросили, и они наверняка поразъехались. Да и как знать, кого еще вызовут к судьям? Всё делается в такой тайне…

– Если в таком путаном, спорном деле все сомнительные обстоятельства не выяснить сразу, пока горячо, то оно потом все может повернуться в любую сторону. Так что надо тебе поторопиться…

На том и расстались с купцом Махмудом, условившись сообщаться через посыльных и ловить удачу.

* * *

Несколько дней Аргас провел возле сурта Сугулана, уведомленный, что, возможно, в эти дни прибудет сам хан. Но как же долго тянется время, когда вот так бездельничаешь, болтаешься по стану в ожидании нужных людей, пытаясь найти и поговорить с ними, без конца пьешь чай. Но хана все не было. Зато в один из вечеров он встретил, наконец, проходящего мимо с самодовольным видом Чагатая, назначенного главным толкователем Джасака.

– О-о, да это ты, учитель! И зачем сюда приехал? – Чагатай удивленно посмотрел на старика, совсем не часто появлявшегося в Ставке. – Ну да, защищать своего парня-мошенника, наверное…

И, не дожидаясь ответа, спешно направился к ожидавшим у коновязи коням. Аргас опешил от неожиданности, не сразу и нашелся, что сказать. Но, опомнившись, бросился вслед:

– Чагатай… Тойон Чагатай… Дай же мне, твоему старому наставнику, сказать тебе несколько слов!

– Нет, у меня сейчас нет для этого времени. Как-нибудь потом, попозже, – Чагатай сел на коня. – Ты это, старик… ты зря стараешься. Парень твой виноват, доказательств хватает. И должен в том признаться. А если не признается, будет хуже…

– Ты что, сынок? Как он признается в том, чего не совершал?!.

– Вот как? А мы другого мнения… У тебя что-то еще?

– Нет. По мелким делам я бы к тебе не обратился. Не привык в лица заглядывать, в глаза лезть… – Аргас отвернулся, донельзя возмущенный. – Не так воспитан.

Оказывается, бывает и так, что человек со временем нисколько не меняется, не растет ни умом, ни сердцем. Поразительно, но каким упрямым, тупым, как деревянная ступка, бездумно твердящим одно и то же был двадцать лет назад Чагатай, таким и остался, считай. В стольких, казалось бы, походах и должностях побывал с тех пор, но совершенно ничему человеческому не научился, ничуть в уме не прибавил, ничего так и не осознал.

– Если Джасак и дальше будет толковать этот тойончик, то скоро вокруг никого не останется, – сказал Аргас вечером при встрече Махмуду. – Чего ждать от таких? Они оставляют за собой выжженную пустыню…

– Хан наверняка с умыслом назначил Чагатая, чтобы поднять значение Джасака, – со вздохом ответил на это Махмуд. – Люди, по его мнению, должны страшиться Джасака. Только тогда его будут придерживаться, считаться с ним… Ну, а в противовес Чагатаю, возможно, поставлен тот, кто принимает окончательное решение – глава Верховного суда Сиги-Кутук. Сам знаешь, каким осторожным, нерешительным и неопределенным во мнениях человеком слывет…

* * *

А между тем в эти же дни вдруг облетела всех весть о предании Верховному суду командующего одного из передовых, ударных тумэнов – Тохучара, и все прежние слухи и толки о судебных делах по сравнению с этим показались ничтожными, отодвинулись в сторону. Потому что Тохучар входил в число крупнейших тойонов монгольского Ила, имел чин тойона-тумэнэя.

Случилось так, что Джэбэ, Сюбетей и Тохучар с небольшими головными частями были отправлены вперед. Задачей их, кроме разведки боем войск отступающего врага, была подготовка путей следования основных сил, организация переправ через реки, поиск подходящих пастбищ. Они должны были, по возможности, обходить населенные людные места стороной, ни в коем случае не трогать местных жителей, даже и посевы не портить, не вытаптывать, как это делалось и в Китае.

Двигавшийся впереди Джэбэ, за ним и Сюбетей выполнили приказ точно, прошли незамеченными, считай, никого не тронув; но передовой мэгэн Тохучара по пути ограбил несколько небольших поселений, угнал скот… Из-за этого один из лучших султанских тойонов, Мелик-Хан, с мнением которого считались все, но до сих пор стоявший в стороне, не вступавший в войну, решил соединиться с Джалал-ад-дином, стоявшим неподалеку наготове с огромным войском, – и они вместе начали наступление на основные силы монголов.

И вот последние столкнулись с четырьмя тумэнами Мелик-Хана и пятью тумэнами Джалала-ад-дина – с силой, в общей сложности превосходящей по численности монгольские войска раза в три. Первым под удар попал небольшой отряд Сиги-Кутука, был разгромлен и с большими потерями еле успел вырваться, укрыться под крылом основных сил…

Сам хан с младшим сыном, сходясь с врагом в стычках лишь отдельными небольшими отрядами, отступал по степи.

Воодушевившись этим, Джалал-ад-дин, несмотря на предупреждения Мелик-Хана, буквально сел на плечи монголам и довольно далеко вторгся в Красные Пески. И конечно же, его войско, в основном состоящее из пеших частей, завязло в песках, растянулось на большие расстояния и оказалось неспособным использовать свое численное превосходство. Монголы в это время повернули ушедшие далеко вперед и оказавшиеся в тылу сартелов части Джэбэ, Сюбетея и Тохучара, напали на врага вместе и со всех сторон. Первым делом отрезали его вырвавшиеся вперед конные части и разгромили их. Потом расправились и с пешими, растянувшимися по всей пустыне.

Мелик-Хана захватить не удалось. С несколькими нукерами под покровом ночной темноты он сумел вырваться из окружения и скрыться. Джалал-ад-дин верхом на коне отважно бросился с высокой кручи в реку и таким образом тоже избежал пленения…

Исполнилось уже пятнадцать лет, как Джасак введен был в жизнь монголов и стал законом едва ли не всего их бытования, вытесняя постепенно родовое право и мораль вошедших в Ил племен. Хотя он и сам понемногу менялся за это время и теперь заметно отличался от своего первоначального вида, основы его оставались незыблемыми. Он охватывал весьма многие стороны жизни, и всякие непредвиденные правовые случаи, события, происшествия то и дело вытаскивали из него на поверхность, делали значимым какое-то новое его содержание, другие установления, на которые раньше никто не обращал внимания.

Так, недавно решили провести, наконец, судебный разбор случая с правителем Отрара Хайырханом, понять, почему, из-за чего он организовал столь упорное сопротивление своей крепости, бился до последнего? Как случилось, что было вероломно и дико вырезано все монгольское посольство, четыреста пятьдесят с лишним человек пали жертвами какого-то заговора, отчего и началась столь кровопролитная и жестокая война? Опросили множество местных свидетелей, и выяснили невероятное: Хайырхан лично в случившемся нисколько не виноват и, более того, с самого начала будучи не в ладах с султаном, он держал сторону монголов…

И если бы осаждавшие крепость военачальники своевременно учли всё это и послали к Хайырхану доверенных лазутчиков, которые переговорили бы с ним и перетянули на сторону монголов, то всё обошлось бы совершенно по-другому. Несмотря на погубленное посольство, при добровольной сдаче сохранили бы жизнь и имущество всех защитников Отрара, и сам город остался бы цел. Да, дорого стоит упущенный момент, и не вернуть того, что уже случилось. А уж воскресить мертвого тем более невозможно.

Но этот печальный случай как раз и стал главным основанием для обвинения Тохучара: «Мелик-Хан, как и Хайырхан, был нашим, считай, сторонником. И только обозлившись из-за преступного недосмотра Тохучара, он поднялся против нас!..»

Оказывается, как утверждали обвинители, Мелик-Хан должен был так или иначе, но непременно перейти на нашу сторону, присоединиться к нам… Эти судебные крючкотворцы, «псы Джасака», не только уверовали в свои, придуманные ими самими же предположения, но уже нашли и «виноватого»…

Видно, у тех, кто давно отошел от настоящей жизни, от людских обыденных забот и всё сравнивает лишь с буквой закона, кто занимается только поиском подтверждений своего обвинения, портится и характер, и само восприятие мира и людей вокруг. Каждого они начинают подозревать в чем-то низменном, преступном, в самом простом и ясном деле будут искать подвох и корысть…

Но, с другой стороны, сможет ли раскрыть истинное лицо преступника человек, несведущий в законе, не знающий способов и приемов расследования, всего судебного порядка? А если преступник начнет намеренно путать, скрывать правду, уводить расследование в сторону, сваливать всё на безвинных? Легко судить со стороны, не зная всей сути обвинения, всех доказательств и показаний свидетелей. Если же вникать во все подробности, то даже простое дело начинает казаться сложным, запутанным… И так едва ль не в любом ремесле. О, как все-таки ясна, определенна и четко расписана по сравнению с этим жизнь простого военного – и чем ниже он в воинской иерархии, тем ему проще…

Из Балагасуна, где находилась Ставка правителя уйгуров, тюсюмэл Верховного суда вернулся с хорошими для подсудимого показаниями самого Барчука: «Мешка этого я не видел, у нас его не было вообще. Да и кто станет хранить такие драгоценности среди оружия да разного походного скарба? Подобное обвинение против военачальника может выдвинуть только недалекий человек, совершенно не разбирающийся в цене этих самоцветов, их значении для хозяина. А на своем веку я перевидал немало тойонов, но такого способного, понимающего наши уйгурские особенности и честного человека, как мэгэнэй Курбан, еще не встречал…»

Когда Махмуд довел по большому секрету до старика Аргаса этот отзыв Барчука, тот обрадовался, как никогда раньше: неужто, наконец, правда начинает брать верх?!.

И как может, оказывается, измениться человек!

А ведь когда Барчук был здесь, среди войска, он казался таким нерешительным и даже недалеким, не способным брать на себя ответственность за что-либо. Но стоило ему вернуться к себе домой, сесть на свой трон великого правителя, как тут же стали уверенными и слова его, и действия – и, как утверждает умный купец, изменился сам образ мыслей его! Теперь Барчук не только вождь уйгуров. Теперь он, по сути, наравне с монголами владыка Шелкового пути – потока несметных богатств, движения мировых средств, путей, текущих из глубин Китая до Самарканда, а далее через Багдад до портов Средиземноморья и на самый дальний Запад, а это с ответвлениями тысячи кес. Ну, а деньги, как известно, и с ними власть разительно меняют человека, делают его увереннее, сильнее, выявляя ранее заторможенные способности и возможности.

* * *

В поисках встреч с большими тойонами старик Аргас поехал из Отрара сперва в Ургенч, а затем и в Самарканд. И там ему с трудом удалось поймать Сиги-Кутука – и это после нескольких попыток заранее договориться о встрече.

Сиги-Кутук в отрочестве прошел полное обучение у Аргаса. Но высокий чин не мог не изменить и его. Теперь той радости, с которой он обычно встречал своего учителя, не было и в помине. Согласился на встречу и разговаривал нехотя еще и потому, конечно же, что понимал, почему старик, который не привык по мелочам беспокоить кого бы то ни было, на этот раз явился лично.

Это был плохой признак. Значит, они уже твердо и по полной мере решили обвинить и наказать его парня. В самом деле, если бы они поверили показаниям правителя уйгуров Барчука, то сразу же прекратили бы следствие и тут же освободили Курбана. Но раз они этого не сделали, значит, не придали большого значения столь резким словам самого правителя уйгуров… да, признак хуже некуда.

Старик попытался подробнее рассказать о своем воспитаннике, доказать, что Курбан не мог иметь никакого отношения к этому обнаруженному мешку и, разумеется, не знал о его содержимом, и потому подозрение с самого начала не имело никаких обоснований – мало ль кто мог на время сунуть в повозку награбленное… И докажите, когда и как собирал эти драгоценности сам Курбан, откуда они у него взялись? Но Сиги-Кутук молчал, опустив глаза. Не понять было даже, слушает он старого учителя или нет, принимает или отвергает его доводы. А если и слушает, то вынужденно, не прерывая лишь из-за давнего уважения… И когда старик выдохся, то вместо хотя бы краткого ответа Сиги-Кутук вдруг спросил, что тот думает по делу Тохучара.

– Сюбетей с Джэбэ, – помедлив и удивившись вопросу, сказал Аргас, – суровые военачальники, не позволяющие своим нукерам ни шагу влево или вправо сделать. По сравнению с ними Тохучар более мягок, покладист. Так что его люди могли и посвоевольничать, когда были уверены, что все останется в тайне…

– К-хм… хм… – почему-то несколько раз кашлянул с сомнением Сиги-Кутук, и опять нельзя было понять, соглашается он с этим или нет.

Старик только потом понял, что Сиги-Кутук и сам в то время и в том месте находился в трудном положении, потерпев поражение от сарацинов. Разведка и боевое охранение не успели сообщить о нападении вовремя, и пришлось спасаться бегством, при этом были понесены большие потери…

– Это первое. А насчет обвинений Тохучара в том, что он своими действиями заставил Мелик-Хана, собиравшегося якобы перейти на нашу сторону, выступить против нас… нет, я думаю, что это в корне неверно. Как, между прочим, и с Курбаном. Нельзя обвинять человека на основе одних предположений, принимая за действительность чей-то вымысел или чье-то желание… Мало ли чего мы желаем? Человек должен отвечать только за совершенное им…

– Да?.. К-хм… К-хм…

Кажется, больше ответить ему было нечем.

Глава двадцать седьмая

Спасти Курбана

«Честно говоря, мне кажется, что в предыдущие века не преувеличивали, говоря, что дух избавился от демонизма, а человечество, развивая науку и технологию, приближает себя к опасности одержимости. И действительно, архетип духа может служить и добру, и злу, и это не зависит от свободного выбора, т. е. сознания человека; добро может обратиться и во зло. Худший грех человека – его бессознательность, но ему потакают с превеликим усердием даже те, кто должен служить человечеству как его учителя. Когда же мы перестанем воспринимать человека по-варварски и со всей серьезностью начнем искать пути и средства к освобождению его от одержимости и бессознательности и выполним тем самым наиболее важную задачу цивилизации? Неужели мы не в состоянии понять, что все идущие извне исправления и усовершенствования не касаются внутренней природы человека, и что в конечном итоге все зависит от того, есть ли в обладающем наукой и техникой человеке ответственность или нет. Христианство указало нам путь, но как свидетельствуют факты, оно проникло недостаточно глубоко. Какие глубины отчаяния должны открыться взору ответственных мировых лидеров, чтобы они наконец сами смогли удержаться от соблазна?»

Карл Густав Юнг, «Душа и миф»

После разговора с Сиги-Кутуком старик окончательно понял, что положение усугубилось. Эту мысль подтвердил и купец Махмуд:

– Друг мой, если уж на то пошло, этому Чагатаю, Сиги-Кутуку или же старику сурджуту, который тоже является членом Верховного суда, на самом деле безразлично, виноват по-настоящему твой воспитанник или нет. Для них: нашелся повод – и все. Привязать к ответственности твоего Курбана, значит лишь дать острастку для всех других высокопоставленных тойонов, предупреждение, что будет с каждым так же, если они осмелятся нарушить хоть одну букву Джасака, короче, чтоб они знали свое место и всегда помнили об ответственности… Видимо, ради этого они готовы принести твоего несчастного мальчика в жертву.

– Нет, погоди, а как же тогда правда, Господь Бог? Если не считается, не принимается во внимание, где правда, а где ложь, что правильно, а что нет, тогда ради чего мы?!. – у Аргаса потемнело в глазах, что кто-то другой так точно угадал все его затаенные мысли, его догадки, а, значит, так и есть на самом деле. В ярости он вскочил с места, а правая рука потянулась к левому боку, к рукояти сабли. – Да я!.. Я…

– Успокойся, успокойся, почтенный! Я-то в чем виноват? – купец грустно улыбнулся и, обняв старика за плечи, усадил обратно. – Если насчет Бога, то возьми хотя бы пример приношения в жертву агнца… В чем же он может быть виноват? Точно так же, наверное, требуется жертва настоящая, то есть невинная, чистая, безгреховная… Каким является Курбан.

– Нет, я не принимаю это! Не понимаю! Совершенно… Напрочь… Почему все должно решаться так, одним махом? Почему не принимается во внимание правда каждого отдельного человека, истинное положение дел, подробности произошедшего события?..

– Не надо, не надо так, Аргас… Не говори лишнего в гневе. Это не только бесполезно, но может иметь дурные последствия… Что делать? Везде так, поверь мне, человеку, немало побродившему по разным странам. Кажется, везде, для того, чтобы руководить, управлять великой страной, всем народом, проще применять такие же общие меры устрашения, что применяются для управления стадом или табуном, а не вникать в частные случаи, – купец Махмуд обнял старика за плечи. – Теперь тебе уже не удастся вызволить своего парня из когтей этих хищников. Так что, мне кажется, только один человек может помочь тебе в данной ситуации – это хан…

* * *

Что еще оставалось сделать человеку, прижатому обстоятельствами? Аргас теперь все свое время посвятил тому, чтобы поскорее встретиться с ханом. До сих пор, сколько помнит Аргас, он никогда еще не обращался к хану по своему личному вопросу. Всегда хан сам вызывал его в начале или конце года, чтоб навести справки о том или ином человеке, которого прочили на ту или иную высокую должность. Поэтому старик отправился в путь с надеждой, что он не откажет ему в одной-единственной просьбе.

Из Отрара, перейдя через знаменитые Красные пески, минуя оставшиеся целыми крепости Сэрэник и Нур, которые не стали оказывать сопротивления, добрался до Бухары, превращенной в пепелище и руины. Даже не верилось, что это та самая Бухара, прославленная богатством и роскошью, поражавшая обилием товаров. Теперь это были лишь развалины, покрытые пеплом и сажей.

Гоняясь за ханом, направившимся со своими войсками в Самарканд, Аргас теперь повернул на восток.

Самарканд оказался, по сравнению с Бухарой, огромной крепостью с высокими каменными стенами, огородившими огромную территорию. Судя по обилию каменных строений и обителей исламского Бога – мечетей, устремленных в небо, подобной этой крепости нет поблизости.

Во время войны невозможно передвигаться свободно, так что не стоит даже отправляться в путь по каким-то мелким делам. Часто останавливают, начинают допытываться, кто такой, зачем и куда направляешься. Откуда ему было знать, что позволяется свободно передвигаться лишь с золотым ярлыком, подтверждающим его высокий чин и должность. От многих трудностей и недоразумений его спасло то, что многие тойоны среднего уровня знали его в лицо.

Чего только не приходилось встречать на своем боевом пути, который равняется почти всей его жизни, но был поражен тем, что прежде ни ушами не слышал, ни глазами не видел. Теперь он смотрел на бедствия обездоленных войной людей, на их страдания, на все эти разрушения совершенно другими глазами… Оказывается, многие моменты принимаются совсем иначе, когда находишься в рядах войска…

* * *

Долго мучился, никак не мог застать хана на месте. Все время оказывалось, что он только что отъехал. К тому же, тюсюмэлы и сурджуты не говорили напрямик, замучили своими выкрутасами. Они почему-то недолюбливают таких, как он, тойонов, постоянно находящихся в гуще боевых событий. Чувствуется какая-то затаенная зависть: «Все на самом деле разрабатываем, распределяем мы, но настоящая слава всегда достается тем, кто руководствуется нашими указаниями, все почести и благодарность хана достаются им». Некоторые, заведомо зная, почему он ищет хана, выпытывали все подробности, словно издевались…

Однажды, когда он стоял понурый из-за того, что опять упустил хана, совсем рядом с ним остановились, словно по команде, десяток конников, мчавшихся мимо. Молодой человек в сверкающей, словно рыбья чешуя, кольчуге, возглавлявший всадников, соскочил с коня, подбежал к старику, обнял его. Аргас только тогда признал младшего сына хана Тулуя.

Тулуй, услышав про горе старого наставника, обрадовал обещанием найти способ устроить встречу с отцом.

– В эти дни вряд ли удастся. Сам видишь, какая кутерьма вокруг, все в движении находится, – сказал Тулуй и указал местонахождение своего стана. – Жди меня там, когда освобожусь, я сам найду тебя там.

Аргас тут же приободрился, обрадовался так, что ног под собой не чуял. Не мешкая, собрался и переехал в стан Тулуя. Оказалось, его там уже ждут, видимо, распоряжение Тулуя опередило его. Для него даже поставили белый сурт. И старик, еще вчера искавший случайного пристанища, в один момент превратился в почетного гостя, который не мог ни шагу ступить без сопровождения и прислуги.

На третий день Тулуй пригласил его в свой сурт.

Оказывается, Тулуй нарочно пригласил старого мастера, чтобы показать своих детей. Перед суртом в ровный ряд выстроились четыре мальчика в полном боевом снаряжении, сшитом особо для каждого, сидящем на них как влитое. Аргас радостно воскликнул:

– Ты только посмотри, какие удальцы, оказывается, здесь находятся! Куда же это вы собрались?

– На войну! – бойко ответил младший из всех, мило картавя слова.[40]

– Надо же, он уже говорит?

– Говорит. Недавно совсем заговорил, и теперь его не заставить замолчать, – отец отвернулся от сыновей, чтобы не показать своей гордой улыбки. – Это мой младший. Зовут Арык-Беге… Через месяц ему исполнится два года. А Хулагу четыре года. Хубулаю шесть. Самому старшему – Менге – девятый год пошел. Так что мы теперь уже смотрим в твою сторону.

– Ну, ему еще подрасти надо. На будущий год посмотрим. Когда он будет крепко сидеть в седле, будет в силах ухаживать за собой во всем. Мы девятилетних берем только с приставленными к ним тэнгсиками.

– Да у него тэнгсик есть. И ты его прекрасно знаешь. Это найманский тойон Чулбу.

– Конечно, я его знаю. Но как он оказался тэнгсиком? Разве ему не был присвоен чин тойона-мэгэнэя?

– Был присвоен, – сказал Тулуй. – Но когда открылись его старые раны, полученные во время Китайской войны, и он слег, я взял его временно тэнгсиком моего сынишки.

– Ну, давай, мы сделаем так… Возьмем его на какое-то время в наши ряды, посмотрим. Если выдержит, может остаться.

– О, это хорошо, – Тулуй радостно улыбнулся. – В военном деле лучше начать пораньше, чем приступать с опозданием.

– Так-то оно так, но я боюсь, что слишком маленькие и слабые могут и отвращение к нему получить, если нагружать сверх их возможностей. Уж больно мне жалко их, бедненьких. С таких малых лет вместо игр и свободного детства они встают в железные ряды, которые даже умение мыслить стреножат.

– Я ведь тоже вырос в этих же самых «железных рядах», про которые ты говоришь, но не считаю себя хуже других, воспитанных на воле.

– Так это ты. На самом деле, маленькому ребенку нелегко внезапно отрываться от матери, родных, вставать в наши ряды. Я, понимая это, стараюсь давать им возможность поиграть, отвлечься немного. Слишком уж хлопотна жизнь степная. Уход за собой, за лошадьми, нахождение в карауле, готовка пищи и еще множество разных обязанностей…

– Я одобряю это. Если у ребенка слишком много времени, он может и к плохому потянуться, – сказал Тулуй, поглаживая лоб. – А если с малых лет отдавать на учебу, то он легко приобретает разные навыки, много узнает, многому учится.

– С этим я согласен, – Аргас улыбнулся. – Бывает и такое, что зрелому человеку со своим уже сложившимся образом мышления труднее принимать, осваивать наше учение.

Мальчики слушали разговор взрослых, превратившись в сплошное ухо и глаз, хоть и не очень понимали. У всех одинаковые рыжие волосы, светло-голубые большие глаза.

– Надо же, как они все пошли в дедушку.

– Все так говорят.

– Даже среди целого тумэна не затеряются.

– Что там внешность… Хотелось бы, чтобы по уму тоже пошли в него, но неизвестно, какие из них получатся люди. Потому и хочу сразу к тебе определить, – Тулуй задумчиво посмотрел на сыновей любящими, довольными глазами, вздохнул грустно, подумав о чем-то. – Конечно, понятно, что тяжело начинать в слишком раннем возрасте, но делать нечего. Когда это было, чтобы правители свободно гуляли? Постоянно в заботах, трудах. Как бы ни было жалко, таков их жребий на этой земле…

– Ну, хорошо. Тогда Менге привезешь вместе с тэнгсиком и оставишь у меня. Тойон Чулбу мне пригодится, поможет в обучении детей. А Хулагу с Хубулаем пусть немного подрастут. На следующий год посмотрим.

– Это уже лучше! Как только отец вернется, я обязательно поговорю о Курбане и постараюсь устроить тебе встречу с ним, – сказал Тулуй.

– Хан – моя последняя надежда. Попытался поговорить с Чагатаем и Сиги-Кутуком, но ничего не получилось… Они даже не пытаются вникать в суть дела, как-то поверхностно относятся – лишь бы обвинить, – Аргас откровенно высказал свое разочарование. – Как только ни просил, ничего не слышат. До них вообще не доходят мои слова, как я смотрю. Видимо, для них уже все предрешено.

После ухода Аргаса в сурте Тулуя собрались на совещание тойоны. Кого-то ждали, за кем-то послали. А пока Тулуй молча сидел и прислушивался к негромкому разговору своих людей.

– Что это у старика такой подавленный вид, плохо совсем выглядит.

– Говорят, все бегает, чтобы спасти своего воспитанника-вора.

– Рассказывают, что парень-то исключительно талантливый военачальник. Наверняка, попался в какую-то ловушку, подстроенную завистниками…

– Парень-то какой хороший… Что с ним будет?

– Кто тебе открыто скажет? Хотя скоро узнаем об их решении. Легко попасть в сети Джасака, запутаться, а выпутаться, очиститься трудно.

* * *

Наконец-то, в один из вечеров, Аргаса пригласили в сурт хана.

При слабом освещении можно было различить стол, на котором дымилось только что приготовленное мясо.

Аргас, как человек, не раз принимавший участие в подобных разговорах, начал сразу же высказывать свою просьбу, пока не возникло что-нибудь отвлекающее.

– Хорошо… Я слышал про это… Но несколько в другом ключе, – сказал хан, выслушав старика до конца, и почему-то замолчал. Спустя какое-то время, продолжил: – Я понимаю тебя… и верю тебе… Вызову тойонов, имеющих отношение к этому, и поговорю… Но скажу прямо – тут у меня трудность некоторая возникает. Ведь я должен был совершенно не вмешиваться в решения Верховного суда, тем более – отменять их, если они приняты в соответствии с Джасаком. Иначе можно принизить значение Джасака.

– Никто не выступает против того, чтобы Джасак толковали правдиво, основываясь на правдивых данных. А подобное невежественное толкование, основанное на явном оговоре, вряд ли возвысит значение Джасака, – сказал Аргас.

– Спорные случаи в основном потому и возникают, что пять человек по-разному толкуют один и тот же случай, по-разному смотрят на него. К сожалению, и теперь получилось то же, – хан пригласил старика к столу-сандалы. – Давай, мы с тобой лучше поедим и побеседуем. У меня к тебе много вопросов. Хотел особо пригласить тебя, но ты сам явился, удачно для меня получилось. А насчет парня своего ты не волнуйся так. Надеюсь, что-нибудь придумаем общими усилиями.

– Ох, как было бы хорошо! – Аргас вытащил из кармана кусок мягкой ткани, чтоб вытереть вдруг обильно выступивший и заструившийся по лицу пот. – За всю свою жизнь я выучил множество детей, но исключительно талантливых мало. Если сосчитать, хватит пяти пальцев одной руки. Первым идет младший сын Сиги-Кутука Чимбай, вторым – младший сын Джаргытая Сюбетей, третьим – твой младший Тулуй, четвертым – этот Курбан… Тоже младший сын пожилых людей.

– Хм. Почему-то все лучшие – младшие сыновья, оказывается? Почему же так получается?

– Кто знает. Я говорю, как есть. Точно знают только вышние, наверное.

Вошел старый слуга, приставленный к кухне, неслышно ступая, как тень, разлил по круглым красноватым стеклянным чашам суп.

Хан, прихлебывая горячий суп, отрезал куски мяса, молча ел.

– А как ты определяешь способности своих воспитанников? Это сразу видно или потом, когда возмужают, становится ясно?

– В любое время сложнее всего определить способности и возможности человека. Многие определяют лишь по скорости усвоения знаний, покладистости и бойкости. На самом же деле, мало таких сложных, многосторонних и путаных задач, как определение таланта и возможностей будущего полководца.

Хан, думая о чем-то, вдруг сказал:

– Правильно говоришь. Особенно хорошо это понимаешь, когда нужно перебрать множество людей, чтобы определить, кого с кем и куда поставить. Ну-ка, скажи, каким должен быть, по-твоему, выдающийся правитель?

– Некоторые думают, что правитель должен подавлять волю людей, взять верх над ними путем устрашения. На самом же деле, правитель прежде всего должен уметь вовремя зажечь, воодушевить людей или же вовремя успокоить, утихомирить их. И тогда он способен объединить людей для выполнения любой задачи.

Хан думал про своих сыновей. Значит, он принял правильное решение: посадить на свое место после себя Угэдэя, Угэдэй значительно превосходит всех остальных своим умением находить общий язык и с самыми сильными, и самыми малыми, приветливостью, талантом мирить любых противников, убеждать их. Джучи слишком довлеет над людьми, превосходит их, тем самым пугает, подавляет. Да и нравом суров слишком. А Чагатай – так тот переплюнет даже брата. Вместо того, чтобы объединять людей, он способен только рассорить, науськивая. Тулуй, несмотря на свои всесторонние способности, молод еще, недостаточно возмужал. Ему лучше вручить, как младшему сыну, управление родными местами, по обычаю.

«Понятно, что этот старик больше благоволит к Джучи. Так что спрашивать у него бесполезно. Наверняка, думает про Угэдэя: «Дунешь – отлетит, втянешь воздух – прилетит». На самом же деле, дороже всего для меня умение объединять, сплачивать людей, потому и остановил свой выбор на нем.

Но все-таки, кажется, способности людей я определяю лишь по наитию, предположениям, догадкам, а не так сознательно, как этот старый учитель… Но все равно в основном попадаю в цель. Вроде немного слишком явных ошибок. Если не считаться с мелочами, временными недоразумениями… Например, только теперь стало ясно, что Тохучар неправильно был назначен командующим отдельным соединением».

Только теперь хан понял, как мало он встречается со стариком Аргасом. А на самом деле, прежде чем отбирать людей на высокие должности, присваивать чины, надо было обязательно выслушать сперва его мнение, это было бы очень полезно в такие ответственные моменты. Плохо, что в последнее время вместо этого слишком часто стали вмешиваться заинтересованные в назначении своих люди.

Но все-таки, как оказалось, именно в такие ответственные моменты имя этого старика упоминается чаще других. Потому и он, сомневаясь, обязательно справлялся: «А что думает старик Аргас по поводу этого молодого человека?» На второй же вопрос люди отвечали уже по привычке, если даже вопрос не прозвучал вслух: «Полностью он прошел обучение у старика Аргаса или нет?»

– Тойон Аргас…

Услышав такое торжественное произношение своего имени, старик чуть было не вскочил с места, но, увидев, что хан продолжает прихлебывать суп, сел обратно.

– Тойон Аргас… Нам с тобой уже много лет. А с возрастом, оказывается, взгляд человека на жизнь, на многие вещи постепенно меняется. В последние годы я постарался расставить своих сыновей на разных направлениях, исходя из их способностей и учитывая характеры. Вроде до поры до времени нашли свои места. А теперь внуков в твои руки вручаю…

– Да-да, есть молодцы! – при воспоминаниях о своих маленьких воспитанниках у старика посветлело лицо. – Пока их пятеро, от Джучи и Чагатая по два, от Угэдэя – один.

Мало кто выдержал бы возню с маленькими детьми так, как этот старик. С таким интересом и любовью он наблюдает пристально за повадками, развитием характера маленьких человечков, удивительно, как он умеет не упустить ни одного момента и помнит все до мелочей, пока не посчитает, что мальчик превратился в мужчину. Потому и все его прогнозы, определения обязательно оказываются правдивыми.

– Ну? – хану не терпелось услышать оценку о своих маленьких внуках.

– Слишком еще малы, пока рано что-то говорить определенно… Неизвестно еще, под какое влияние попадут, в какую сторону и как начнут развиваться. Сила, уровень любого тойона определяется тем, каких людей он выберет своим окружением, кого к себе приблизит. Только тот, кто умеет отбирать и собирать вокруг себя выдающихся личностей, а неспособных отделять, становится великим правителем.

– Правильно говоришь. Вот бы детей этому научить.

– Кто знает… Мне кажется, этому невозможно научить…

– Почему?

– Потому, что это врожденные данные. Если с умыслом наблюдать, они выявляются постепенно. Нужно смотреть, с какими детьми он предпочитает играть, с кем ладит. Ребенок, в основном, выбирает равных себе. Некоторые, подобно Джучи, объединяют самых лучших. Другие же, вместо того, чтобы водиться с лучшими, начинают соперничать с ними, ссориться, как Чагатай.

Хан воскликнул с улыбкой:

– А почему ты ничего про внуков не говоришь? Или они все одинаковые?

– Да нет, как они могут быть одинаковыми? Я выделяю второго сына Джучи Батыя и Гуйука – сына Угэдэя. Можно без сомнений надеяться, что из них вырастут настоящие вожди, способные возглавить людей.

– Хорошо! Мне приятно слышать от тебя такое, ведь это меня очень волнует, – хан радостно улыбнулся. – С некоторых пор я все больше думаю не о своем будущем, а о том, как же поведут себя, как будут руководить мои последователи. Если в моем будущем все четко, ясно и прямо, то дальнейшее без меня смутно, путано, ничего невозможно предположить…

– Что ты так, не надо… Мало найдется правителей, столь богатых достойными потомками. Могу в чем-то ошибиться. А уж в молодежи не ошибаюсь, – Аргас громко воскликнул. – Видимо, ты как-то сомневаешься, не удовлетворен, глядя на них сегодняшних. Наверное, думаешь, что слабые, хилые, поверхностные. На самом же деле, сыновья до сих пор еще не вылетели из-под твоего крыла. Потом наберутся сил, вырастут, окрепнут, как деревья в лесу, и нрав их улучшится.

– Не знаю… – хан услышал слова старого бахсы с радостью, но все равно вздохнул. – Уж больно горячи, вспыльчивы, способны на необдуманные поступки… Если они не могут совладать с собственным характером, как смогут решать судьбы сотен народов?

– Я думаю, сумеют, еще как сумеют. Сегодняшний характер изменится. Сами того не сознавая, они надеются на тебя, перекладывают ответственность на тебя. Если останутся одни, сумеют обуздать свой характер, самолюбие, разительно изменятся, осторожность, здравый смысл возьмут верх.

Хан ничего не ответил. Услышав неожиданное, удивленно смотрел на старого бахсы.

Как он правильно рассуждает. На самом деле, судьба будущего зависит от этого старика, само будущее выходит из его рук. Словно мастеря глиняные горшки, он может из любого, каким бы ни был он по характеру и повадкам, вылепить нужное, закалить. А мы словно не обращаем внимания на это будущее, не придаем должного значения, не находим время за повседневными заботами…

Это плохо. Уже сегодня становится видно, какое жалкое будущее будет у народа с короткой волей. Поэтому думы о будущем ничто не должно заслонять. Ради этого подобных старцев всегда нужно возвышать, их слова не должны оставаться без внимания.

– Несколько дней назад Тулуй пригласил меня к себе в сурт, чтобы показать сыновей, – старый Аргас продолжал рассказывать негромко.

– Ну… – хан, занятый своими мыслями, запоздало выразил интерес.

– Тулуй с женой выстроили своих четырех сыновей от двух до восьми лет. Как они хороши! Сразу говорю, и по телосложению, и по гибкости особой, и по выражению лица сразу видно, что достойные получатся правители, от них можно многого ожидать. Через мои руки немало молодежи прошло, но на этот раз почему-то был особенно обрадован и удовлетворен. Видимо, нутром почувствовал ожидающее их прекрасное будущее. Ты намного младше меня, если век твой продлится, увидишь, как мои слова обретут плоть.

– Хорошо бы! Твои бы слова да Богу в уши! – хан, обычно никогда не показывавший движений души, на этот раз не скрывал своей радости, воскликнул громко. От этих слов о внуках просветлел лицом, счастливо улыбнулся. – Понятно, что сыновья у Тулуя еще слишком маленькие. Но, говорят же, данные видно еще в самом младенчестве, кого особо выделил твой опытный взгляд?

– На мой взгляд, второй мальчик… как его звали-то?

– Хубулай… Я тоже отличаю этого мальчика. Надо же, оказывается, мы с тобой одинаково смотрим, – сказал хан, довольный, не переставая улыбаться. – Правду говоря, за заботами некогда возиться с детьми… Всегда мимоходом общаюсь с ними. Это неправильно.

– Конечно, неправильно, потому что дети уже сейчас должны привыкать слушать тебя. Тогда лучше будут понимать тебя, должны запоминать, тогда потом будут вспоминать, глубже вникать в содержание сказанного тобой, лучше понимать.

– Я должен спросить у тебя одну вещь, – сказал хан. – Мне несколько раз жаловались, что ты выступаешь против совещаний с разбором итогов прошедшего сражения…

– Да что они, зачем это я буду противиться разбору сражений? Конечно же, правильно, когда все ошибки и упущения вовремя рассматриваются и уточняются, – Аргас про себя обиделся на этот вопрос, но виду не показал.

Только старые штабные крысы – сурджуты, вечно соперничающие с ним, завидующие ему могут распространять такие клеветнические слухи. Это точно исходит от них, стариков-сурджутов, которые ему завидуют, поскольку чувствуют его превосходство. Не осознают, что давно отошли от всего, отстали, восполняют это, указывая молодым тойонам на какие-то мелкие промашки, упущения, основываясь на своем боевом опыте тридцатилетней давности, получают удовлетворение от того, что могут пошпынять им. Вот и придираются.

– Основное требование в обучении молодых людей – это быть безупречно правдивым и справедливым. Даже малейшее преувеличение, отступление в сторону от истины, возведение напраслины недопустимы, во всем нужно быть предельно честным, правдивым. А наши же старики порой увлекаются надуманными строгостями чересчур, – Аргас заметил, что хану эти слова не понравились, но закончил свою мысль. – Особенно они отводят душу при разборе каждого случая потерь. Не стараются понять, что во время любого сражения могут возникнуть неожиданные положения, не принимают это, предпочитают односторонне обвинять молодых тойонов. Насколько бы сильнее ты ни был его, а все-таки враг ведь тоже вооружен, одет в те же кольчуги, как же совсем без потерь в сражении обойтись?

– Нас ведь так мало… А вокруг столь многочисленные народы, что сосчитать их численность невозможно. Единственный путь выживания для такого, как мы, малочисленного, постоянного воюющего народа – это умение воевать без потерь, – сказал хан тихо. – Во всем, конечно же, бывает и чрезмерная требовательность, преувеличение частных упущений, а это может перевернуть с ног на голову любое доброе деяние. Постараемся понять это и исправиться.

– Я тоже понимаю, что разбор сражений нужен, даже необходим, но не согласен, когда дело доводится до нелепости. Из-за того, что старики-сурджуты слишком притесняют, запугивают молодых тойонов, они в последнее время все больше вынуждены думать не о результатах сражения, а о том, как бы выйти из него без потерь, пусть даже выполнив боевое задание наполовину. Разве это правильно? Неправильно. Это отражается на боеспособности, на конечных итогах сражения.

– Наверное, многое делается неправильно… – тихо сказал хан. – Но мы, понимая неправильность этого, заставляем считать каждую потерю ради еще более важного. Очень большое значение имеет, чтобы каждый нукер знал, что им дорожат, его берегут. Даже в черных войсках пришлых со стороны людей такое отношение командиров резко меняет их самоощущение. В чем беда многих правителей? Они людей не берегут, не жалеют. Не понимают, что это – главное.

Аргас молчал, пораженно глядя на хана. Удивительный человек! Во всем видит другую, невидимую тебе сторону. Ведь на самом деле видеть, как на данный момент развиваются события, просто, а понять, какое это будет иметь значение в будущем, чем обернется потом, как будут разворачиваться дальше события, важнее! Вот в этом, наверное, и лежит отличие от других великой личности… Для объединения, сплочения в один крепких кулак мэгэнов, собранных из разных родов и племен, требуется какое-то особое связующее. Наверное, именно это взаимное бережное отношение друг к другу, чувство защищенности и ответственности являются той силой, которая сильнее всего укрепляет отношения, родит стремление к сплочению, к доверию…

– Ну ладно, – хан поднялся в знак того, что разговор окончен. – Про твоего Курбана я слышал. Все хвалят, что растет очень способный, сильный, талантливый полководец.

– Просто сказать, что он способный, значит, ничего не сказать. Как уже говорил, таких по пальцам пересчитать. Исключительно растущий парень. Я считаю, что это дело – чистой воды клевета, дело рук завистников, ревнующих к его успехам, к ранней славе, и неумелых дознавателей. Может, нужда во мне говорит, но мне кажется, судьи у нас невежественные!

– Хорошо, я поговорю с этими «невеждами». Если возможно, постараемся вызволить парня…

* * *

Из сурта хана Аргас вернулся радостный, обнадеженный, что теперь-то уж ему удастся спасти своего Курбана.

Утром нарядился так, как никогда раньше не наряжался, отправился с несколькими сопровождающими в тюрьму на встречу с Курбаном. На этот раз охрана, видя его высокий чин, должность, золотой ярлык, шлем с пером, не стала как в первый раз задавать лишних вопросов, сразу же проводила внутрь. У тойонов тюрьмы прежнее пренебрежение как рукой сняло. Судя по тому, как они все вытягиваются перед стариком, говорят заискивающим тоном, здесь произошла какая-то подвижка. Вряд ли дыхание хана так быстро дошло. Значит, дошло чье-то твердое слово о нем.

Бедный Курбан за эти несколько дней похудел так, что страшно смотреть. Даже глаза стали огромными, горбатый нос заострился. Только стройный стан не согнулся, выправка не изменилась.

Старик рассказал основную новость – про свою встречу с ханом. Парень только выслушал молча и как-то обреченно улыбнулся, словно знал заранее, чем все для него кончится.

– Держись, потерпи немного! Скоро мы выйдем отсюда, – сказал Аргас и притянул голову парня, коснулся носом чистого лба, покрытого холодным потом, понюхал.

Курбан опустил взгляд, пряча глаза, отвернулся и зашагал вслед за конвоиром, выпрямившись во весь свой высокий рост. Отойдя довольно далеко, наконец, оглянулся. Остановился на миг, словно хотел что-то сказать, но потом опять отвернулся, медленно зашагал вперед.

Сердце в груди Аргаса несколько раз сжалось.

К чему бы это, грех-грех! Ведь все решается благополучно, как надо. Оо, Господи. Помоги, сжалься… Редко я обращаюсь с такой мольбой!.. Оо, Господи…

* * *

И вправду, влияние слов хана сказалось сразу.

Назавтра же глава Верховного суда Сиги-Кутук, до сих пор отговаривавшийся отсутствием времени, отдельно пригласил старика в сурт Сугулана на разговор.

– Хан передал мне свое мнение. Я не могу выйти из его воли. Парня твоего освободим. Только Чагатай будет против. Сам знаешь, какой он неуступчивый, когда упрется во что-то. Так что, может, сам попробуешь уговорить его или какой другой способ найдешь?

Но никого не нашлось, кто бы сумел уговорить Чагатая. Старик, не найдя иного выхода, собрался идти к нему лично, упасть в ноги, но его остановили: чем больше будешь просить Чагатая, тем больше он начнет упираться, лучше вести себя так, будто не обращаешь особого внимания, что дело-то незначительное… авось пронесет…

Мальчики не стали у него спрашивать, но по выражению лиц можно было понять, как они чутко откликаются на все новости о судьбе своего старшего товарища и командира. Глаза у детей зорки, ничего не упускают. Ни один из них не сомневался в невиновности Курбана. Они ждут, как решит Верховный суд, праведное он вынесет решение или же совершенно неправедное. Значит, выходит, что на этот раз Верховный суд в их глазах выносит приговор себе.

* * *

Хорезм не сдавался, сопротивлялся вот уже пять месяцев. Джучи не торопил события, ждал, отрезав крепость от внешнего мира. Всех желающих покинуть крепость выпускали без препятствий, и, в конце концов, внутри остались лишь одни воины.

Зимой, когда вода в основном русле реки обмелела, Джучи велел пригнать местных жителей, построить плотину из камней. И речная вода потекла по внешнему руслу вокруг крепости. В начале апреля потоки весеннего половодья разрушили стены Хорезма, хлынули в крепость, круша все на своем пути. Защитники крепости вынуждены были сдаться.

Конечно, такое упорное сопротивление не могло не отразиться на жизни жителей окрестных земель. Везде царила разруха, нищета.

Это все последствия войны. Как только почувствуется дыхание войны, начинают разрушаться не только жизнь человеческая, но жизнь и судьба всей земли, всей страны.

А ведь на самом деле не было причин, ведущих к войне. Из-за того, что два правителя не смогли встретиться, договориться, превращаются в неразрешимую задачу даже простые вопросы, которые вполне могли быть решены мирным путем. Безосновательные обвинения, раздувание незначительного, придуманные подозрения… Многие великие беды, ошибки начинаются из-за мелочного взаимного непонимания двух правителей. А готовят почву, подталкивают к решению их ближайшие окружения, имеющие собственные интересы к развязыванию большой войны.

Тумэн Аргаса в его отсутствие принял участие в штурме нескольких крепостей, хоть и берегли их, не пускали в самые горячие точки, но все же мальчики не остались в стороне. Так что у них было что рассказать и чем гордиться. Все наперебой пытаются рассказать об успехах. Но Аргас не может внимать им так же внимательно и заинтересованно, как раньше… Все мысли только о Курбане… На самом деле, нет ничего в этом деле настолько сложного, чтобы так ломать голову. Точно так же, как случаются несчастные случаи, так же парень попал по явному оговору… Но, горше всего, что никакими словами, никакими слезами не объяснить этим тупым башкам…

С тех пор, как Курбана взяли по ложному подозрению, он потерял покой… Обошел все места крупных сражений по следам больших тойонов, торя их большие пути, начиная с Отрара, объехал Бухару, Термез, Самарканд. Хорошо, что с детьми без него ничего не случилось. Не было еще такого, чтобы он так надолго оставлял их одних во время большой войны…

Подумав об этом, старик улыбнулся… Видимо, человек в своей земной жизни так часто попадает в ловушки самообмана: «Все я решаю, я делаю, организую», – часто думаем мы, но жизнь, видимо, и без нас обойдется, все решит, все расставит по местам, найдет дырки-щели и потечет дальше… разве только, может, чуть медленнее, чуть иначе или, наоборот, упрощаясь и быстрее…

* * *

Решение Верховного суда все не выходило, столько дней ушло на напрасное ожидание…

Дошли не очень хорошие слухи сперва о том, что на Сиги-Кутука, стоявшего с небольшим войском под крепостью Парван, напал Джалал-ад-дин, и он вынужден был отступить с довольно большими потерями, потом о том, что Чагатай попал в засаду. Не надо было даже особо разбираться в этих двух случаях, чтобы понять, что тут подвела недостаточная организация. Для человека, хорошо понимающего все хитрости военного дела, это ясно: даже на уровне тойона-сюняя. Значит, они, находясь на землях врага, потеряли бдительность, не выполнили обязательные требования по организации многоступенчатой системы охранения. И причина ясна – чрезмерное самомнение: «Кто осмелится напасть или устроить засаду на нас?»

Слишком много оказалось злорадствующих по поводу того, что глава Верховного суда и главный толкователь Джасака, два великих тойона, на этот раз так сплоховали.

Аргас был неприятно поражен, услышав подобные высказывания даже из уст своих мальчиков, когда по своей постоянной привычке устроил разбор причин происшедших неудач. Почему возникает такое отношение к людям, которых лично они никогда не встречали, которых совсем не знают? Видимо, корни лежат глубоко… И, скорее всего, исходя из врожденной противоречивости человеческой натуры: человек всегда протестует против давления силой, даже против указов-джасаков, путем ограничений или принуждения пытающихся повернуть его к добру, в сторону айыы[41].

Страшные, далеко идущие мысли… Но что с этим поделаешь? Ничего не можешь.

Каким бы сильным, талантливым, умелым ни был сам, но предназначение Создателя все равно возьмет свое. Не только не можешь изменить в корне течение жизни, вытекающее из природы человека, из его нутра, но даже повлиять хоть немного на его ход… Все течет по своему руслу, как великая река. И ты, будь хоть трижды великим бахсы, зря мнишь про себя, что можешь повлиять на ее течение…

* * *

С того дня, как пал старый Хорезм с его великолепными строениями, возвышающимися над крепостными стенами, широкоохватные военные действия на земле сарацинов были свернуты, жизнь начала входить в прежнее русло, разрушенное – восстанавливаться.

Сыновья хана, покорив уцелевшие небольшие крепости, собрались в прекрасной местности Талакан.

На этом война могла бы прекратиться, если б не восстали несколько крепостей, оставшихся нетронутыми, поскольку сдались без боя, начиная с Харасана. Почему-то их жители сами навлекли на себя новые страшные бедствия, убив вновь назначенных джасабылов, несмотря на то, что ни в одном из них не осталось монгольских войск, которые бы угнетали их. И война, затихшая было, вновь разгорелась с новой силой, опять погибло множество людей, жизнь, только начавшая восстанавливаться, опять была разрушена.

Среди монголов отношение к завоеванным тоже было разное. И прежний спор опять возник в эти дни. Казалось, новые восстания подтвердили ошибку сторонников милостивого отношения к побежденным и правоту настаивающих на жестких мерах.

– Люди никогда не понимают добра. Так что, навязывая непонятное, еще больше портишь их характер, отношение. Чем добрее относишься к ним, тем хуже делаешь для них… Человек никогда не понимает дармового добра, наоборот, больше дорожит тем, чего добился, помучившись, большими усилиями, тем, что выпросил мольбами и слезами.

– Заставить людей слушаться себя путем угроз и грубого нажима – значит, установить недолгое, непрочное правление, – говорят их противники. – Если только люди от всего сердца примут, по-настоящему поймут справедливость нашего Джасака, только тогда сможем организовать прочный Ил на века. Сегодняшние восстания – результат тупости, глупости. Это преодолимо.

«Как решить, кто из них прав, а кто нет? – думает про себя старик Аргас. – Как подумаешь, вроде первые правильно говорят. А если задуматься о будущем, то начинаешь принимать сторону вторых. Но люди так глухи к добру. А нужду, плеть, жестокое обращение принимают без всяких объяснений.

Возьми даже этот случай. За спиной восстают крепости, мимо которых прошли, пальцем не тронув, люди, с которыми вроде бы нашли общий язык мирным путем. А те города, что разрушены, половина жителей которых уничтожена, сидят тихо-мирно. Рассказывают, что даже радуются, благодарят: «Все-таки, оказывается, монголы – люди, не всех истребили».

Что толку обижаться на такую подлую сторону человеческой натуры! Раньше в молодости такие разговоры стариков вызывали возмущение, а теперь поди ж ты…

Молящиеся Христу говорят, что Бог создал человека по своему подобию, потому человек богоподобен, но, видимо, Сатана тоже не остался в стороне, вложил свою лепту. Потому, что человек очень редко способен на святые деяния, в основном же, в нем преобладают дьявольская сторона, жадность, корысть, грязные помыслы, подлость…»

* * *

Аргас постепенно опять начал втягиваться в свои привычные занятия с детьми.

В один добрый день молодые люди, которым скоро предстояло разъехаться по разным войскам, по разным уголкам Ила, завершив семи-восьмилетний курс обучения, попросили о встрече с ним.

На высоком холме, вокруг которого простирались широкие просторы, насколько хватало глаз, парни уселись плотными рядами с посуровевшими лицами, чтобы выслушать напутствие старого бахсы.

– Что я могу вам сказать? – начал старик и оглядел серьезные, совсем еще детские лица. – Ведь столько раз твердил все, что должен был сказать. Пусть кажется сейчас, что вы забыли об этом, но потом, через много лет, когда будет нужно, обязательно вспомните. Сегодня я хочу подчеркнуть следующее. Чтобы легко победить врага, вы должны предвидеть ход его мыслей и тем самым упредить его действия. Только тогда верно понятая мысль врага будет работать вам на пользу. Спросите: «А как?». Отвечу так… Только начав сражение с врагом, делаете вид, что испугались, ударились в панику, начинаете отступление. Если враг поверит этому, ничего не заподозрив, в горячке боя, азарте начнет гоняться за вами, торопясь разгромить скорее, не упустить удачу… А чтобы он не почувствовал, что вы сильнее его, до этого вы даже в самом малом не должны показать свою силу, свое превосходство. Он обязательно должен смотреть на вас свысока, отнестись с пренебрежением. Вы должны добиться, чтобы враг подумал: «И этих людей так возносили, так славили? Оказывается, не так уж они сильны…» Поняли?

– Поняли…

– Теперь перейдем к другому, – что скрывать, обычно дети слушали подобные наставления не очень-то внимательно, но на этот раз они ловили каждое слово, принимали всем сердцем и душой. Старик весьма был доволен этим. – Никогда не должны доводить до отчаяния попавшего в окружение врага. Перед ним обязательно должен оставаться выход, путь к спасению, возможность вырваться из кольца. Если этого не будет, людям станет все равно, а в таком положении они могут сражаться до последнего, и у вас будут потери. И вы должны заранее обдумать, где и как оставить этот выход, эту возможность надежды на спасение для противника. Потому что тогда его ряды расстроятся, воины почувствуют неодолимую усталость, потеряют желание дальше сопротивляться…

И в это время на южной стороне показались три всадника, мчавшихся на знатных лошадях в их сторону во весь опор.

Когда ему сказали об этом, старик насторожился, поскольку все эти дни его преследовали плохое предчувствие и дурные сны:

– Есть пегий конь?

– Есть…

– О, – старик сразу понял, кто это. Решение Верховного суда обычно доставляется таким же образом, как вести из Ставки.

Чтобы унять боль в груди, старик несколько раз глубоко вздохнул.

«Какой прекрасный день! Какая прекрасная земля!» – подумал он, почему-то оглядывая местность, словно только узрел его или же, наоборот, прощаясь.

Ребята, увидев, что бахсы отвлекся, уселись кучками, о чем-то тихо переговаривались.

Старик, увидев испуганное, горестное выражение лица порученца на пегом коне, еще до его слов догадался, что он привез из Верховного суда страшную весть. Сердце опять полоснула острая боль.

– Курбан… Мальчик… Мальчика моего бедного! Какого парня погубили изверги, звери, хищники… – прошептал одними губами старик и упал лицом на землю, только вздрагивала беззвучно его сгорбленная худая спина…

Глава двадцать восьмая

Хотун земли Сэргэнэ[42]

«Сам Чингис никогда не стремился к мировому господству. Его цель была совершенно очевидна и гораздо более узка. Он стремился к объединению под своей властью всех племен Великой Степи, дабы добиться мира, порядка и уверенности в завтрашнем дне. Все прочие его войны носили вынужденный характер. Другое дело, что политика объединения и, говоря современным языком, коллективной безопасности в Степи воспринималась его противниками как пролог к мировой экспансии, однако сказать, что такова была и внутренняя мотивация полководца, было бы, на наш взгляд, неправильно. Да и политика Чингис-хана в завоеванных странах мало напоминала тактику других завоевателей мира типа Наполеона или Гитлера. Сам Э.Хара-Даван приводит следующее высказывание Марко Поло: «Завоевывая какую-либо область, он не обижал население, не нарушал его прав собственности, а только сажал среди них нескольких своих людей, уходя с остальными на дальнейшие завоевания. И когда люди покоренной страны убеждались, что он надежно защищает их от всех соседей и что они не терпят никакого зла под его властью, а также когда они видели его благородство как государя, они тогда становились преданными ему телом и душой и из бывших врагов становились его преданными слугами». Все, что мы знаем фактически о монгольской политике в отношении других народов, подтверждает правоту наблюдения знаменитого путешественника. В самом деле, к 1227 г. Чингис разгромил только печенегов (канглы) в Средней Азии, тангутов и маньчжуров. Таким образом, при жизни Чингиса монголы воевали почти исключительно с такими же кочевниками или ближайшими евразийскими народами за гегемонию в Степи. Даже в позднейшее время во всем обширном монгольском улусе иль-ханы (т. е. ханы завоеванной страны) правили только в Персии. Все остальные страны считались не завоеванными, а присоединенными или союзными (такова была, например, Владимирская Русь)».

Лев Гумилев, Вячеслав Ермолаев. О книге доктора Эренжена Хара-Давана «Чингис-хан как полководец и его наследие»

Весть о смерти султана Мухаммета, нашедшего приют после того, как сбежал от монголов, на диком, незаселенном острове посреди Абескуна[43], куда не просто было добраться, привезли уйгурские купцы, снаряженные хотун Алтынай. Огромное войско Джалал-ад-дина, севшего на его место, было разгромлено окончательно, зажатое у излучины реки Синг. Молодой султан бился так упорно и ожесточенно, что в конце остался совсем один, и на глазах у монголов вместе с конем бросился с высокого крутого берега в бурное течение реки, с большим трудом переплыл на другой берег и скрылся из глаз.

В начале года Хой[44] прибыл с берегов далекого Восточного Байкала знаменитый буддийский монах Чанг-Чун, приняв приглашение хана. Уже обуреваемый новыми заботами о восстановлении разрушенной войной жизни, хан встречался со старым бахсы всего более десяти раз, и то больше ночами, поговорил от души. Хан пригласил почтенного старца ехать назад вместе, но Чанг-Чун заторопился, вернулся по тому же южному пути, по которому приехал сюда.

– Нам с тобой еще выпадет вместе ехать, – сказал он не совсем понятно по своей привычке обо всем говорить полузагадками, окольными путями.

Странный старец. Каждое его слово всегда имеет несколько значений, скрытый смысл, и их можно толковать совершенно по-разному.

Хан тогда принял его слова напрямик, обрадовался про себя, подумав, что тот выразил надежду «встретиться еще».

К началу большой жары с сыновьями собрались в степи Барыкан и провели лето вместе. Осенью, не спеша, перекочевали на восток. Передвигались спокойно, останавливаясь на самых лучших местностях, задерживаясь на особо понравившихся землях надолго, добрались до Кара-Корума к весне Года Утки (1225 г.).

* * *

Усталость теперь уже не проходила так быстро, как раньше, силы не восстанавливались полностью, все это заставляло задуматься, наводило на печальные мысли.

Порой без видимой причины такое раздражение накапливалось, будто гнев разрастался изнутри… В такие моменты даже мелочи, на которые раньше даже внимания не обратил бы, превращались в преграду, которую невозможно обойти, простое усложнялось, а ровное обрастало крючками. Но стоило пройти моменту, опять все становилось на свои места.

Хан сегодня проснулся в дурном настроении, все ему мешало: и свист осеннего ветра снаружи, и дождевые капли, стучащие по стене сурта. Понятно, что смена настроения, раздражительность, дурные мысли всегда связаны с переменой погоды. В такое время у всех пожилых людей воспаляются застарелые раны, обостряются болезни. И мысли принимают такое же болезненное направление.

Вчера своим указом он присвоил двум молодым сюняям чины тойонов-мэгэнэев. Один из них оказался поздним ребенком того самого старика Аргаса. Лично исполнив обряд присвоения чинов, хан своими руками надел ему на голову новую шапку с золотым ярлыком, подпоясал поясом с полным набором. После этого старик попросил о встрече, и хан не смог отказать, сказал, чтобы пришел завтра. Хан в последнее время, как мог, избегал встреч с ним. Понятно, что совсем обойтись без человека, в руках которого вся молодежь, невозможно. Поэтому хан, чтобы не встречаться со стариком, поручал это Джэлмэ или кому-нибудь другому.

А как он сейчас объяснит старому бахсы казнь Курбана, которого четыре года назад обещал обязательно спасти? Тогда после встречи с Аргасом он сразу же вызвал Сиги-Кутука и Чагатая, и, как ему показалось, достаточно ясно объяснил, что Курбан не виноват, что попал под подозрение по недоразумению, что его оклеветали. О том, что эти люди превратно истолковали его слова, вместо того, чтобы принять меры для освобождения парня, поспешили сделать обратное, узнал, услышал слишком поздно, когда Курбана уже казнили. Получилось почему-то точно так, как когда-то с Джамухой, которого тоже поспешили осудить и казнить в его отсутствие, против его воли. Но этих двоих никак нельзя ставить рядом, слишком уж они разные. Один поживший человек в возрасте, а второй – мальчишка, только поднимающийся на ноги. Если устранение Джамухи можно объяснить сведением счетов, местью, то кому помешал Курбан? В этом много непонятного.

Ясно только одно… Такие великие вещи, как Ил, Война, Джасак, хоть и придумал их ты собственными мозгами, организовал, создал из ничего, но, встав на ноги, возмужав, начинают жить собственной, независимой жизнью, как дети, выросшие и прочно ставшие на ноги. Обретают свою душу, другое дыхание…

Или для того, чтобы Джасак стал Джасаком, потребовалась жертва, такая, чтобы внесла смятение в души людей, неожиданная для них?.. Хан вздохнул… «На самом деле это не очень приглядное предположение правдиво… Я прекрасно это знаю, понимаю. Сперва я привлек к себе выдающихся, талантливых, исключительных людей, организовал лучшее на земле войско, затем покорил все соседние великие Илы, издревле грозившие нам, а нынче соперничающие. Основал свой великий Ил. И этот Ил бьет копытом, как необъезженный конь, хочет вырвать из рук поводья… Что мне с этим делать? Как будто хочет обрести собственное дыхание, пойти своим путем, будто имеет душу, мыслит по-своему… Что это значит?

А война… Война тоже в итоге начинает предъявлять какие-то особые требования, свои задачи, которые необходимо выполнять. И словно все это исходит из внутреннего состояния, из системы самой войны. Многое из этого понятно, хоть и кажется неприемлемым. Некоторые моменты не только не совпадают с темпом сегодняшней жизни, а будто толкают тебя совершенно в другую сторону, заставляют совершать неожиданные действия.

Большая организация, конечно же, имеет и многие издержки. Не просто так начинается большая, многолетняя война, имеющая несколько этапов, несколько направлений, и не может остановиться сама по себе, оказывается. Вот ты победил, разбил всех врагов, а куда должна уйти война? Куда она денет накопленную за все это время страшную энергию, стремление? Вот в чем, оказывается, сложность… Оказывается, войну невозможно остановить даже после того, как она выполнит свою основную задачу. Она требует все новых и новых свершений, ставит новые и новые задачи, стремится все дальше вперед. Если не будут продолжаться сражения за сражением, то могут забурлить ее внутренние противоречия, которые она все эти годы подавляла в себе: зависть, жадность, стычки опять могут всплыть, закипеть. А это очень опасно. И для них самих, и для окружающего мира…

Так что, оказывается, война должна куда-то двигаться, стремиться вперед, как течение великой реки, не останавливаясь. Можно это прекратить своей волей, распустить войска, людей отпустить к семьям… Но не знаешь, чем это потом обернется… Тревожно, опасно…

Объединил многие могучие Илы в один великий Ил, взвалил на свои плечи все многосторонние заботы о нем… А теперь новый Ил подгоняет тебя самого, давит на тебя, торопит. Днем и ночью требует неусыпного внимания».

Снаружи вдруг одновременно сердито залаяли собаки. Значит, пришел человек чужой для них, не часто бывающий здесь.

Хан поразился про себя, как за последние годы резко постарел, сдал старик Аргас и, по своему обыкновению, почувствовал себя виноватым за это.

– Понимаю, что у тебя много забот… Потому сразу говорю про свое дело, – начал Аргас, словно торопясь, что его прервут.

– Ну?

– В последнее время развелось много тойонов надо мной. В результате слишком много стало всяких нелепых указаний сверху, противоречивых решений. Это, во-первых. А во-вторых, вы слишком увлеклись отбором в отдельные группы детей, сверкнувших на короткое время, определяя этим их способности и таланты. На самом же деле определение способностей ребенка – труд многолетний и сложный, требующий пристального наблюдения за его характером, поведением. И можно повредить ему, выдергивая его из привычной среды только потому, что он один раз кому-то показался талантливым. Ведь немало же случаев, что эти самые отборные дети огорчают, вырастая совершенно обыкновенными, недалекими людьми. Сами же вмешиваются, запутывают детей, потом обвиняют меня: «Старик постарел, сдал». Обидно, тяжело мне это слушать. Конечно, я старею, вряд ли дальше смогу развиваться, но не согласен с тем, что пытаются свалить на меня результат их вмешательства и принятых напрямую решений…

Аргас, выговорив все, о чем заранее намеревался сказать, замолчал. Хан молча выслушал все, помолчал, опустив глаза, потом спросил:

– Здесь мы одни. Так что ты без опаски скажи прямо, чье вмешательство особенно тебе не нравится?

– Ох… Не было еще в моей долгой жизни такого, чтоб я на кого-то пожаловался, кого-то наказали по моей жалобе… – Аргас, услышав неожиданное, почесал затылок.

– А Джэлмэ? Ведь именно он занимается вами непосредственно.

– Э, нет. Джэлмэ, наоборот, помогает решать все мои трудные задачи, человек он прекрасный, спасибо ему.

– Тогда кто?

– Ну, эти… Слишком много руководителей развелось в последнее время, – старик вытирал со лба пот. – Все сотни высокопоставленных тюсюмэлов, сурджутов как будто имеют ко мне отношение.

– Хорошо. В таком случае мы создадим новое особое руководство, которое будет заниматься только вопросами воспитания молодежи, передвижением их с должности на должность. Как это, по-твоему?

– Так ведь я об этом и пришел просить! – старик обрадовался, что хан точно понял то, что сам он не сумел объяснить. – Когда таким тонким, сложным делом, как воспитание молодежи, занимается одновременно слишком много людей, это не только бесполезно, но и вредно.

– Воспитание, отбор тойонов – высокая ответственность… – Хан зашагал по сурту. – Ты кого хотел бы видеть на этой высокой должности?

– Не знаю даже. Слишком неожиданно… Если б нашелся человек, имеющий к этому склонность и талант.

– Мы посоветуемся с Джэлмэ, – сказал хан и подумал: «Значит, у него нет своего человека, чьего назначения он бы добивался, пришел просто жаловаться на чрезмерное, порой невежественное вмешательство людей, считающих себя знатоками. Значит, действительно, достали. Не надеясь на то, что при личной встрече сумеет меня убедить… Почему? Видимо, он понял, что я избегаю встреч с ним, чувствую себя виноватым».

– Какие у тебя еще трудности, просьбы?

– Нет, какие у меня, старого, могут быть просьбы. По мелочам я не стал бы тебя беспокоить, – у Аргаса от радости будто посветлело лицо.

– А я ведь хотел спросить у тебя об одном… Про твоего Курбана я потом слышал много хорошего, все хвалят, говорят, был особым, ярким молодым человеком, выдающимся…

– А… Курбан… Такие, как Курбан, родятся очень редко, такого парня не смогли уберечь… – улыбка мгновенно слетела с лица старика, он погрустнел.

– А, может, сейчас есть такой же мальчик?

– Откуда? За всю свою жизнь я подобных видел единицы. Таких теперь нет.

– Как обидно! Какую беду эти тупые невежды, Чагатай с Сиги-Кутуком, сотворили, оставшись единовластными вершителями! – Хан сделал резкое движение сжатым кулаком в ярости.

– Даже предположить трудно последствия этого! Скольких жизней простых нукеров стоила смерть одного выдающегося военачальника? Хотя бы ради одного этого Курбана нужно было обязательно спасти, если б даже он на самом деле был виноват… А с умыслом приносить безвинного в жертву ради устрашения других – это вопиющая глупость.

У старика от обиды задрожал голос, казалось, он вот-вот заплачет. Он с трудом сдержался, несколько раз глубоко вздохнул, вытащил из кармана тряпочку, начал вытирать лицо и тут заметил, что хан опять отвернулся. И теплая волна благодарности заполнила грудь, будто вытолкнула, наконец, чувство обиды, свившее себе там гнездо на долгие годы…

– Бедный мой мальчик, даже внешне был таким красивым, стройным, каких мало… Уж слишком безупречно был сложен, – Аргас опять несколько раз глубоко вздохнул. – И теперь он каждый раз приходит ко мне во сне перед каким-нибудь несчастьем или бедой…

– Из какого рода был Курбан?

– Из Барыласов.

– Барылас? – Хан оживился. – Вот почему он был такой! Из такого доброго рода… Значит, у них с тойоном Хубулаем одни корни. Барыласы издревле славятся своей решительностью, легкостью на подъем. Это особенно ярко проявляется в дни опасности и нужды. На этот род всегда можно опереться в трудные времена, быть уверенными в них. А какая у них сейчас молодежь?

– Кто знает… Сложно сказать точно. Чтоб определить способности ребенка, нужно немало повозиться. Иногда сверкнет кто, выделится, но потом сливается с общей массой, гаснет, а медлительный, слабый ребенок, казавшийся таким тугодумом, вдруг раскрывается, непредсказуемо меняется.

– А Курбан каким был?

– Курбан… С малых лет сразу бросался в глаза, как драгоценный камень… Что теперь будет с Барыласами?

– Что ты имеешь в виду?

– Предки еще говорили, что плохой жребий ждет тот род, который не сумеет сберечь, сохранить такую великую личность, дарованную им небесами, судьба переворачивается, счастье отворачивается от него и род приходит в упадок…

– Неужели?! Я ведь запомнил, что точно так же говорили старики, когда умер мой отец.

– Что делать? Огромной может быть расплата… Но, может, обойдется благополучно. Если б прожить еще несколько лет, увидел бы, но таким, как я, пора уже и собираться…

– Погоди… А Курбан не успел жениться?

– К счастью, бог милостив, перед самой бедой успел он жениться, оставил после себя дочь. Сейчас ей четыре года…

– Да, это действительно великое счастье! – воскликнул хан, несказанно обрадовавшись. – В таком случае я назначаю эту девочку Хотун одной из самых лучших улусов сих земель – долины Фергана! Я сказал! Вы услышали!

– Ты сказал! Я услышал! – Воскликнул Аргас весь в слезах от радости, он не помнил даже, как оказался на коленях перед ханом, видимо, сработала многолетняя привычка.

Тут же в сурт пригласили чербия с синим дэптэром под мышкой, чтобы записал указ хана.

* * *

Хан в последнее время опять часто стал раздражаться по всяким пустякам, впадать в мрачное настроение. О чем бы ни распорядился, что бы ни поручил сделать, ничего никто не может выполнить так, чтобы он остался полностью доволен. Обязательно нужно несколько раз объяснять, добиваться, чтоб сделали до конца или же стоять и наблюдать, чтоб исправили допущенные ошибки. Как это мучительно! Если они не способны осуществить то, что уже придумано другим, обсказано, готово уже почти, как они смогут распоряжаться собой и другими, когда останутся одни? Как?!

Мелкие люди… Тревожит, что становится все больше людей, не способных думать широко, с узкими мыслями, короткими думами… Куда ни повернись – всюду они… Или так кажется с досады и злости? Просто невозможно становится… Более того, отсутствует признание ограниченности собственных возможностей. На соперничество, интриги, стычки у них и силы находятся, и находчивость. Больше всего преследуют тех, кто лучше, умнее, талантливее, у кого больше возможностей. Почему же так? Неужели, как говорил когда-то старик Аргас, такова уж подлая человеческая сущность? Больно видеть, что даже очевидно добрые деяния начинают ценить и понимать только когда прольются кровь и слезы, только тогда начинают их заново осмысливать.

Видимо, и добро, и зло имеют свои невидимые границы, которые кто-то когда-то начертил. И добро, совершенное тобой без учета этого, оборачивается бедой в сотни раз несоизмеримых размеров. Внемлешь мольбам жителей осажденной крепости, пойдешь им навстречу, окажешь милость – обязательно потом получишь мятеж, восстание, итогом которых станет в десятки раз больше смертей, чем было спасено… Вот поэтому, видимо, ты должен руководствоваться не своей волей, не своим умом и разумением, а той самой невидимой чертой человеческой натуры. А это грустно… В таком случае приходится уделять больше внимания лишь самым низменным, гнусным сторонам человеческой природы. Потому что в конечном итоге получается, именно это определяет характер событий и обстановки.

Хан помотал головой, словно стараясь отогнать дурные мысли. В такие моменты все вокруг кажется таким отвратным. Это, конечно, тоже перебор. Во всем нужно держаться золотой середины. А вот определение этой самой середины – тоже другая тема. Без сомнений ничего никогда не бывает. Обязательно нужно все взвесить, измерить, и только потом раздавать указания. Без этого сразу же начнешь совершать ошибки, громоздить одну ошибку на другую.

Зазвенел звоночек, извещая, что к задней стене сурта кто-то подошел.

– Ну? Слушаю.

– Боорчу пришел.

– Боорчу?! – Хан вздрогнул от неожиданности.

Это тот самый парень, который родился, когда его старший брат Боорчу ушел с Тэмучином искать угнанных грабителями лошадей. Чтобы запутать злых духов, ему дали имя старшего брата, в то время неожиданно пропавшего в степи. Это он пришел. Когда более десяти лет назад Боорчу погиб в Китае, хан велел назначить этого парня сурджутом, и сейчас он занимается разной мелкой организаторской работой.

По внешности, по стати своей настолько похож на своего брата, что каждый бы вздрогнул, увидев его, но от ума и таланта старшего этому несчастному ничего не досталось. Как говорится, что он, что дерево. Спрашивать у него что-то без толку. Может лишь пересказать то, что видел воочию, но чтобы как-то осмыслить создавшуюся обстановку, предположить, что за этим может стоять, бесполезно! О, каким человеком по сравнению с ним был старший Боорчу! Скажешь ему что-то – он тут же тебе выдаст пять возможных ответов. Умный человек всегда постарается сперва собрать воедино, обдумать все увиденное, разобраться в нем, найти причины и корни…

С тех пор, как внезапно погиб Боорчу, словно отвалилась какая-то часть его самого. Горше всего, пока жив человек, никогда не можешь понять, насколько он необходим, только потеряв, начинаешь тосковать. И каждый раз так… Но уж слишком выдающимся был Боорчу человеком. Кто сравнится с ним? Даже пытаться сравнивать не стоит. Если мерить по Боорчу, то, несомненно, все люди покажутся дураками. Кто может сравниться с Хубулаем, Джэлмэ, Сюбетеем и Джэбэ, которые сегодня находятся рядом с ним? Тоже нет. Так что требуется особое отношение к выдающимся людям, нужно их выделять, держать особняком. Потому что рядом с ними простые люди начинают чувствовать себя ущербными, подавленными. Из-за этого, сами того не сознавая, начинают их тихо ненавидеть. Несчастный Курбан, видимо, стал жертвой такой же ненависти… Трудно даже предположить, сколько у них было подобных потерь.

Хан поднялся, заложил руки за спину, зашагал взад-вперед. Потом лег, подложив руки под затылок, молча смотрел на плывущие мимо облака в отверстие для выхода дыма. И вдруг, вздрогнув, рывком сел на постели… Он вздремнул немного или это было наяву? Показалось, будто сверху на него пристально смотрел голубыми глазами седовласый старец с светозарным лицом.

* * *

Если начать считать все заслуги старика Аргаса перед Илом за всю его жизнь, то нужно признать, что в основном он воспитал целую плеяду тойонов средней руки, хотя и с крепкой выучкой. Оказывается, как ни старайся, сколько ни ищи, невозможно ни воспитать, ни найти выдающихся людей больше того, сколько дано.

Видимо, сколько должно родиться таких людей решает один Бог. Наверное, Господь Бог лично творит их, возлагает на них великие задачи, наделяет соответствующими их предназначению внешностью, статью и судьбой…

Хан в такие моменты всегда вспоминает буддийского учителя Чанг-Чуна. Что же он говорил про это? Как много, оказывается, он не успел спросить у мудреца! За такое короткое время невозможно охватить все хитросплетения жизни. И только поражаешься, когда со временем раскрывается истинный смысл высказываний великого старца, в основном казавшихся не имеющими отношения ни к чему конкретно, совершенно непонятными. Оказывается, он нарочно закутывал свои ветвистые мысли, прятал, путал следы, чтобы сами дошли до сути потом, если сумеют. Это первое.

А во-вторых, удивительно и то, как одно простое высказывание может раскрыть тайну нескольких сложных понятий. Сперва пропускаешь мимо, не поняв ничего из этих полунамеков, каких-то странных словосочетаний, но потом вдруг постигаешь их простой, но очень глубокий смысл.

Четыре года назад Чанг-Чуну, кажется, исполнилось 72 года. Говорят, в молодости он был человеком выше среднего роста, кряжистым, полноватым. Но за последние десять лет высох, сгорбился, стал совсем маленьким. Кто может сопротивляться тяжкому дыханию дум? Говорят же, что нет ничего более изнурительного, чем думы, переживания. А ведь Чанг-Чун – и есть тот самый единственный великий человек, пропустивший через свой ум, свое сердце весь сгусток сомнений, переживаний, горестей всего рода человеческого. Какому простому человеку под силу это? Могучий водопад мыслей вряд ли выдержит и камень.

– Слышал, многие правители, властелины мира, в том числе даже китайские цари, пытались завести с тобой знакомство, хотели встретиться, но ты отказывался… И кланяюсь до земли, преисполненный благодарности за то, что принял именно мое приглашение, я же особо и не надеялся, что решишься отправиться в столь далекое путешествие, – сказал хан при первой встрече.

– Что ты, что ты, как бы ни была велика твоя благодарность, не надо кланяться мне, поклонись высокому Богу своему. Я-то что? Всего лишь старый мешок, наполненный разными болезнями, грехами и дурными мыслями… Прожил свою жизнь вольно, как горное животное, с единственной лишь целью восстановить прерванные, утраченные связи между Высокими Божествами и родом человеческим, соединить эти разорванные нити.

– Но твое славное имя гремит на многие и многие страны. Твои слова объясняют сомнения и мучительные раздумья множества людей.

– Не знаю… – с лица Чанг-Чуна слетела постоянная мягкая улыбка, оно стало суровым; он посмотрел ему прямо в глаза. – Знаю, как часто заблуждаются несчастные люди. Но сомневаюсь, что даже услышав, они верно истолкуют мои слова. В основном человек из множества ветвей дерева мысли выбирает только ту ветвь, которая ему ближе, нужнее, выгоднее и легче для воплощения в жизнь именно сейчас, а это – не всегда правильный путь.

– Но почему нет одного-единственного верного решения для неясного, запутанного случая? Почему мысли у человека имеют столько направлений и ответвлений?

– А ты посмотри вокруг, разве видишь что-нибудь без ответвлений, без дополнительных русел или без тайных уголков? Посмотри на горные ущелья, на русла рек и речек, на ветви деревьев. Все вроде бы похоже, но все неповторимо, особенно. Точно так же и мысли человеческие каждый раз оказываются похожими на творения природы, – Чанг-Чун испытующе посмотрел на хана узкими прищуренными глазами.

– Каждый старается все упростить, выпрямить. В этом лежит корень многих наших ошибок. Но самое досадное – каждый раз повторяешь эту ошибку, хотя прекрасно о ней знаешь.

– Да разве только это? В человеческой природе намного преобладает влечение к греховной стороне жизни, – Чанг-Чун сморщил тонкие губы в гримасе усмешки. – Зато Святые Деяния совершаются лишь силой воли, принуждением мысли.

– Но почему?

– Значит, Создатель нас такими придумал…

– Я об этом догадываюсь, но не могу понять, зачем? Поражает неспособность человека обдумывать увиденное глазами и делать выводы. Удивительно, вот поговоришь с каждым по отдельности, вроде все понимают совершенно правильно все, но стоит собраться вместе множеству людей, так сразу же они превращаются в стадо, не способное внимать разумным речам, понимать их.

Чанг-Чун опять усмехнулся и молча посмотрел на хана. Без всяких сомнений, он точно знал ответ, прекрасно понимал, но почему-то не захотел сказать об этом. Почему? Что он может скрывать? Со дня смерти матери хан еще не встречал человека, явно превосходящего его самого по всем данным, видящего насквозь все его ошибки и промахи и сразу же указывающего на них. Перед этим сморщенным, сгорбленным и худющим стариком хан почувствовал себя прежним лопоухим маленьким мальчиком. Обширные знания, умение понимать сложные вещи – великая сила…

– Есть такое понятие, как уровень, – тихим, без нажима, голосом продолжал не спеша говорить Чанг-Чун. – Есть уровень моря, озер и уровень горной вершины… Горное животное, напившись из озера, взбегает по склону до самой вершины… Оттуда видны далекие горизонты, но он не меняется от того, что забрался на вершину.

Хан пытался понять, что имеет в виду старик, но не смог в тот момент. Какой уровень? О каком уровне он говорит? Обычно он себя уподобляет горному животному.

– Многое не открыто… – вдруг сказал старик и замолчал, словно высказал все, что должен был сказать.

Что не открыто? Все какими-то намеками, загадками, половинчато…

– Добро и зло… Святое деяние и Грех. Но сложно разобрать, что есть грех, а что святое. Оба понятия переплетены, словно две нити тонкой витой волосяной веревки из светлых и темных конских волос. Потому и сомневаешься на каждом шагу, все приходит к тебе с мучениями, сомнениями. Только тот выбирает правильный путь, кто много раздумывает.

– Но это так трудно, так изнурительно…

– Выбирать всегда сложно. Потому что многое не открыто.

– В жизни много непонятного. Сколько бы не силился, осмысливая, обдумывая, невозможно достичь конца, истинного начала.

– Это бесполезно… – сказал вдруг Чанг-Чун и опять посмотрел на хана испытующим и пристальным взглядом. – Невозможно постичь Божий промысел, понять это и даже предположить, из каких соображений и с какой целью он создал этот мир, солнце и луну, животных всяких и род человеческий? Только ему одному это ведомо. Сколько ни изучай – многое нам не открывается, видимо, и не будет открыто. Так что нам не дано понять и постичь многое.

– Но как же… Значит, сколько бы человечество не накапливало знаний, опыта, оно не сможет развиваться… Неужели мы так и будем кружить, как заблудившиеся дети?

За эти прошедшие четыре года Чанг-Чун стал для него словно второй половиной. Стоит в чем-то засомневаться, сразу вспоминает почтенного старца, пытается разгадать тайну загадочных слов. В самые решающие моменты во сне разговаривает с ним, совсем как наяву. Но сон, который он видел несколько дней назад, поселил в душе смятение.

Ему кажется, будто его будит Мухулай:

– Тэмучин, вставай, приехал сам Чанг-Чун. Нельзя заставлять так долго ждать почтенного старца.

– Но как же так?! Как старик успел обернуться за столь короткое время, ведь места-то не ближние?! – сев рывком на постели, спрашивает хан.

– Нужда заставила, вот и пришел, – откуда-то из темноты раздается звонкий голос Чанг-Чуна. – Ну, давай, собирайся. Нам с тобой велели вместе отправляться, спутники мы с тобой…

– О, это хорошо! – Хан отвечает без всяких раздумий, словно ему заранее известен предстоящий путь. – А когда отправляемся?

– Завтра…

Странный сон… Чанг-Чун тот старец, что просто так во сне являться не будет. О многом говорит и то, что в качестве тэнгсика с ним прибыл Мухулай, умерший в прошлом году. Только одно может быть толкование у этого сна: «Велели вместе отправляться…», «завтра»… Значит, на следующий год? Получается, так. Значит, так было предназначено Господом Богом еще до его появления в этом мире в облике человеческом. Только несчастный человек проживает свою жизнь в мучительных сомнениях, не зная, не умея угадать, какая же ему уготована судьба, в чем истинное его предназначение. Многое для него не открыто. Только может догадываться, предполагать, толковать о невидимом с помощью вот таких снов…. Иногда верно, но в основном – все мимо…

Что делать… Завтра – значит, завтра.

Мысли о завтрашнем его последнем путешествии, о предстоящем прощании со средним миром приходят к нему обязательно с мыслями о будущем Ила. Поразительно, но мысли о женах, детях, внуках стоят где-то чуть поодаль. Но это и правильно. Ведь их судьбы напрямую зависят от судьбы Ила. Чем дольше они сумеют сохранить целостность и благополучие своего Ила, тем надежнее и крепче будет основа жизни каждого из них. А многосторонние, часто меняющиеся жизненные вопросы Ила требуют своевременного понимания и решения.

Смогут ли понять это те, в чьих руках окажутся бразды правления Илом? Этого просто не может быть, чтобы они не поняли, что судьба каждого из них зависит от состояния их Ила…

На самом деле, после меня должен был получить в свои руки Ил Джучи. По своему уму, всесторонней подготовленности истинный правитель – он. Но его надменность, излишняя прямолинейность, а иногда и непримиримость перечеркивают все достоинства. Про Чагатая и говорить не приходится. Правитель должен быть гибким, неоднозначным. А этот – во всех отношениях ограниченный, наипосредственный середняк. В гневе он готов пойти на что угодно. Нет никакой такой черты, чем бы он превосходил других, разве только не будет ему равных в неумении думать о последствиях. Для него все или черное, или белое. Нет никаких полутонов. Невозможно ничего ему поручать. Куда бы ни приехал, обязательно получается скандал или бунт. Но сам никак не хочет в этом признаваться. Попытаешься поговорить, так получается, что все плохи, кроме него.

Хан не может сказать, что полностью уверен в Угэдэе, которого прочит после себя ханом, но ничего поделать не может. Младший сын еще слишком молод и уж больно к военному делу привержен. Каким бы важным не было значение войны, его доля в жизни Ила мала…. Про Угэдэя не скажешь, что в чем-то он исключительно ярок, зато развит разносторонне, ко всему имеет способности. Очень нравится людям его приветливый, добрый нрав. К тому же умеет любого смутьяна уговорить, найти с ним общий язык.

Ох… Как они будут распоряжаться в будущем? А вдруг они рассорятся все, от них и такого можно ждать. И ведь не сможешь вскочить, чтобы вмешаться.

Глава двадцать девятая

Год Льва

«Жрец храма богини Теояоминки приходил в дом умершего и обращался к нему с такими словами: «О брат мой, ты пришел туда, где тебе грозит огромная опасность, предстоят великие труды и ужасы… Ты пришел туда, где сгрудились и сплелись силки и сети, так что никто не может пройти, не запутавшись в них… Это твои грехи, которые являются не только силками, сетями и ямами, в которые ты уловлен, но и дикими зверями, которые убивают и терзают тело и душу…».

Жрец вспоминает момент рождения покойного, то, как он пришел в этот мир: «Когда ты, брат мой, был создан и послан сюда, твой отец и мать, Кетцалькоатль, сотворил тебя подобным драгоценному камню… Но твои собственные воля и выбор запачкали тебя… а теперь ты признался, ты раскрыл и явил все свои грехи нашему Господу, который оберегает и очищает всех грешников; и не считай это за насмешку, ибо поистине ты вступил в источник прощения, подобный чистейшей воде, которой наш Господь и Бог, оберегающий и хранящий нас всех, смывает грязь с души… теперь ты родился заново, теперь ты начинаешь жить; и даже теперь наш Господин и Бог дает тебе свет и новое Солнце. Теперь ты тоже начинаешь цвести и пускать побеги, словно драгоценный камень чистой воды, происходящий из чрева твоей матери, где ты сотворен…».

Е.Данилова, «Тайны жизни после смерти»

Долго не мог выпасть снег к концу года Рыжей Собаки[45], и земля замерзла голой, неприглядной. Степняки не любят такие зимы, называя их «черными хапсыырами», когда больше обыкновенного мерзнут и скот, и люди, и сама беззащитная земля.

Но пришел конец и «черным морозам». К встрече года Льва, приснопамятного тысяча двести двадцать седьмого, повалил долгожданный и густой снег. Прерываясь ненадолго иногда, он шел почти целый месяц, и толщина его на равнине стала уже взрослому человеку едва ль не по пояс. И теперь пришла другая беда: перекрылись им все пути-дороги, прекратились всякие сообщения, а для людей и скота настала невиданно тяжелая зимовка, бескормица. И видней, чем когда-либо, стала уязвимость Ила со столь обширными, разбросанными на сотни кес землями, и сразу выявились все недостатки сети ямов, которая должна была поддерживать связь со всеми его уголками и окраинами.

Все четверо cыновей разъехались в разные стороны Ила, чтобы не упустить управления, обеспечить исполнение самых необходимых и срочных дел, наладить прерванные сообщения.

Угэдэй отправился в Китай, требующий постоянного догляда. Джучи и дружный с ним Чагатай направились в свои западные владения, к сартелам. Тулуй получил в свое распоряжение улус неподалеку от отца. Для всех них в последние несколько лет началась жизнь, полная хлопот и трудов, бесконечных разъездов. Что ж, ведь скоро им придется все взять в свои руки, так что пусть заранее начинают распоряжаться своим великим хозяйством сами, как умеют, как знают. У них есть все: богатые и самые разнообразные земли, трудолюбивые народы, Джасак, указывающий правильный путь Духа. Все заботы Ила он уже полностью, считай, переложил понемногу на плечи сыновей, только они сами этого еще не поняли до конца. Как только засомневаются в чем, так сразу же их выжидающие взгляды устремляются на отца. Отец же молчит, делая вид, что не замечает их затруднений. Если даже и знает ответ, не скажет. И ничего им не остается, как принимать меры по своему разумению.

С наступлением весенней оттепели с запада прибыли тайные соглядатаи Усунтая с весьма скверным известием о том, что Джучи заболел тяжелой болезнью, название которой вслух не произносится. В собственных же донесениях Джучи, которые он присылал дважды в месяц, ничего об этом не говорилось. И понятно, почему: он, не имеющий привычки жаловаться ни по какому поводу, тем более не стал бы сетовать на болезнь, а главное – тревожить отца с матерью. Не хотелось верить, но дурные вести редко когда бывают ложными. Оставалось лишь надеяться, что молодой организм подольше сможет бороться с болезнью и, с небесной помощью, одолеет ее…

Но все равно не смог выдержать неопределенности хан, вызвал Хубулая и отправил к сыну с особым заданием. Заодно поручил по пути завернуть в долину Сэргэнэ к югу от Самарканда, которую недавно выделили Барыласам, а точнее – к маленькой дочери Курбана, и разузнать, как живут люди там, какова обстановка.

Как только осел и подтаял снег, на земли тангутов двинули, не теряя времени, сборное войско, состоящее по одному тумэну от усунов, ойуратов и кыргызов. Хан сам отправился с ним, намереваясь на этот раз решить дело миром, без сражений и кровопролития, и остановился в низменной укромной степи, отправил послание вождю тангутов Илихэй-Бурхану:

«Илихэй-Бурхан! Когда-то, лет десять назад, мы с тобой тоже были в ссоре, но сумели поладить. И тогда ты дал мне слово стать моей бьющей рукой, лягающей ногой. Помня об этом, я обратился к тебе за помощью, когда отправлялся войной на сартелов, но ты помощи не дал. Более того, мне передали, что ты сказал: «Он что, хочет одолеть великую страну с помощью подаяний, с силами, выпрошенными у других? Пусть сидит на месте, раз нет сил…» А я лишь предупредил намерение владыки сартелов султана Мухаммета по пути в Китай заодно растоптать нас с тобой. И, конечно, вернулся с успехом, сокрушив великую силу султана благодаря только Божьему покровительству, а не собственной мощи. А теперь пришел спросить с тебя, Илихэй-Бурхан, свести наши счеты. Что ты на это скажешь? Что можешь мне сообщить? О чем просишь у меня? Земли у меня бескрайние, забот и ртов – много…»

Илихэй-Бурхан на этот раз выслушал послание Чингисхана, стоя на ногах. Потом начал оправдываться, как провинившийся подросток, что он никак не хотел оскорбить хана, и это, наверное, его неправильно поняли из-за неточного перевода… Но его перебил старый сегун, малоразумный и заносчивый Хампый-Ага:

– Ну, что ж, Чингисхан! Если ты действительно так велик, как рассказывают, то одолей нас в сражении. А победишь – получишь все наши богатства… Встретимся лицом к лицу у подножия горы Аласа!

Услышав подобное, монголы, конечно же, не стали сидеть и ждать, пока они соберутся на войну, подняли войско по тревоге и ускоренным маршем, не останавливаясь ни днем ни ночью, достигли горы Аласа. Более десятка тумэнов противника, состоящие в основном из пеших воинов, не успели даже подтянуться туда окончательно, собраться. Не дав им возможности объединиться, их рассекли на части и разбили, рассеяли по окрестностям. Хампыя-Ага, сбежавшего в горы, скоро поймали и казнили вместе с его ближайшим воинственным окружением…

А как красива была эта земля, на глазах оживающая под весенними лучами солнца! Местность находилась куда южнее их кочевки, и тепло здесь пришло раньше, снег давно стаял, и все краски казались особенно яркими, первая зелень особенно насыщенной. «Неужели это было мое последнее сражение?..» – с чем-то щемящим в груди подумал хан, тяжело переступая, обходя вместе со своим старым другом и ровесником Джэлмэ поле скоротечной битвы.

– Вот почему так получается всякий раз? – раздумчиво говорил хан, и в голосе его слышалась застарелая горечь. – Из-за самомнения одного-двух человек, подобных Хампыю-Аге, их дурного характера и гордыни истребляются сотни, а то и тысячи здоровых молодых людей, лучшая часть населения! И я ведь не требовал с них ничего особого, я лишь спросил, почему не выполнено обещанное, союзнический долг… А могли бы верой и правдой служить мне, нашему Илу. Нет, здесь лежат не столько их, сколько мои потери…

– Сдается мне, что это будет продолжаться вечно, многие века, – с отвращением сказал Джэлмэ. – Потому-то я и пришел к грустному выводу, что человек человека никогда не сможет понять по-настоящему. Никакая страшная беда не учит человека ничему… Всегда и на все смотрит он лишь со своей точки зрения, меняя ее так, как ему выгоднее в этот момент, как ему удобнее сейчас. А о последствиях не думает, не умеет. Зачем вот Хампый-Ага решил сопротивляться людям, покорившим государства несравненно более могущественные? Он что, вправду на что-то надеялся, дурак? Теперь и не спросишь…

– Ну, с глупцов какой спрос… Весь вопрос, на кого падает истинная вина, грех за все это…

– Это, наверное, знают только Вышние, – удивленно глянул на него Джэлмэ: разговоры о какой-то вине, о грехе в отношении войны раньше никогда еще не заходили. – А здесь, на земле, бытует лишь обычное стремление оговорить другого, врага, желание переложить ответственность за всё на чужие плечи.

– Несомненно, местные жители во всем обвиняют нас. На их взгляд, мы нагрянули со стороны без всякой причины и разрушили их мирную спокойную жизнь, они-то никого не трогали. А никогда никого не защитивший и ничего не завоевавший старый дурак Хампый-Ага, накликавший на свой народ эту беду, прослывет героем, павшим в битве за родную землю в борьбе с врагом. Для них все равно, что святой батыр…

– Как говорил почтенный старец Чанг-Чун, все мы на этой земле заблудились, и весь корень бед наших лежит в способности людей познать не полную истину, а только часть ее. И потому все у нас строится на предположениях, на взаимном подозрении, вражде…

– Да… – Хан совсем помрачнел. – Почти всегда причиной великой беды становится совершенная мелочь, то, что кто-то кого-то неправильно понял… Как мы с тем же султаном. Подумаю об этом – и горечь заливает горло, и душа томится. И теперь вот, заканчивая свой путь земной… Да-да, не возражай, не крути головой, этим ничего не отменишь… Теперь оглядываюсь назад и поражаюсь, сколько же ошибок мной было допущено, сколько неправедных деяний совершено, преступлений. Разрушено то, что должно было бы уцелеть, и столько светлых жизней оборвано, каким бы жить и цвесть… Но кто будет держать ответ за все это? Неужели одни мы? А те, кто довел нас до этого, стал причиной нашего отпора, неужели останутся в тени? Ведь что они творили с людьми в своих владениях, как измывались над народами своими – а теперь они пострадавшие, а мы завоеватели, убийцы, разрушители… Впрочем, не оправдываюсь, все мы друг друга стоим

– Ну, кто скажет… Разве только сами небесные судьи это знают, – сказал Джэлмэ тихо; и, ухмыльнувшись, добавил: – Наверное, они из той дали, куда ни меч не достанет, ни стрела хойгур не долетит, видят всё, знают истинную правду. И вот поворачивают ее, правду, рассматривают со всех сторон, щупают, на зуб пробуют – и не знают, что с ней делать, как ее рассудить…

– Нет, неладно в мире, жестоко всё – и сейчас, и во все былые времена не лучше. Судить легко, а вот жить… Я грешный очень человек, конечно, но вот подозреваю иногда, что и там в небесах сидят такие же напыщенные и вздорные, как наш Чагатай… Что истины и там вряд ли добьешься. Вот что печально.

* * *

Сегун Хубулай вернулся из Хорезма, лежащего на расстоянии более сотни кес, весьма скоро, сумел обернуться всего за месяц с небольшим – хотя для хана это время тянулось нестерпимо долго. Как он доложил, к несчастью, признаков действительно тяжелой и неизлечимой болезни у Джучи оказалось слишком много. Исхудал и день ото дня слабеет, как говорят близкие к нему люди, болезнь быстро берет своё. Сам же в последнее время только изредка появляется в Ставке, а больше находится на природе, в степи, пытается охотиться, рыбачить… И приказал строго-настрого, предупредил всех: «Запрещаю доносить отцу, что я болен! Пусть не переживает раньше времени, потом все равно узнает…»

И он уже принял решение оставить преемником вместо себя второго сына, Батыя.

– Какой он все-таки человек… безжалостный, да. Ладно, к себе он всегда суров был, а о нас подумал? Об отце, о матери, которые в таком горе… Хоть бы приехал повидаться…

– Попробовали уговорить, да он не согласился. «Прошлое должно остаться в прошлом, незачем возвращаться к нему, ворошить… Теперь моя родина, полученная от отца с вышней помощью Тэнгри, здесь. И кости мои пусть останутся здесь, в этой земле, при детях и внуках моих, и пусть ухаживают они за могилой моей по здешним обычаям…» Так он сказал, говорят.

– О, как он все-таки скуп на порывы сердца… – не сдержал хан горестных слов. – Только Джучи мог сказать, что прошлое должно остаться в прошлом. Но не значит же это, что он отбрасывает прочь от себя мать с отцом, всех своих родных братьев, сестер, близких – всех нас?..

Вот он, еще один итог пространственного разделения Ила… А вместе с расстоянием нас разделяет и время, и сама судьба, пожалуй… Нельзя безнаказанно нарушать естественные границы пространства и времени. Это хан теперь все больше понимает…

А споры все продолжались и с некоторых пор даже обострились – когда после победы над сартелами взоры военных обратились дальше, на Запад и Юг… Всегда были среди высших тойонов те, кто подобно Джэлмэ, твердили, что все имеет свои пределы, естественные нормы, а земель у нас уже предостаточно, пора бы остановиться, осесть и укрепиться, а не ловить изменчивое военное счастье за хвост, ибо оно может так огрызнуться… После каждой крупной победы над такими несколько свысока подшучивали: «Если б послушали вас, не победили бы ни Китай, ни сарацинов, ни даже найманов, а до сих пор сидели бы в глухих степях и заискивали бы перед ними…» Особенно Мухулай с Хубулаем донимали своего друга.

– Это лишь одна сторона. А какая польза от дальнейших захватов? – все не сдавался Джэлмэ. – Ну, хорошо, всех мы победили, всех сокрушили… А насколько богаче стали сами, насколько сильнее, могущественнее? Разве что лишних ртов прибавилось, да забот больше стало, не управляемся уже как надо с огромным государственным хозяйством…

– Но мы и с самого начала воевали не ради обогащения или величия. Мы укрепляли Ил. А теперь никто нам не грозит ни с запада, ни с востока, как раньше. Так что основной цели мы достигли.

– А если достигли, то почему не останавливаете молодых волков? Те уже опять зубы точат, за Яик поглядывают, за море… И сколько можно растягивать шкуру Ила, пытаясь натянуть ее на всё новые земли? Рано или поздно она порвется, и вот это будет для нас настоящая беда, по сравнению с которой все прежние опасности померкнут… Я человек военный, если надо – даже под землю спущусь, даже на небо поднимусь воевать, если прикажут. Но только воевать, когда война имеет смысл. А ради простого грабежа – это преступление…

– И я согласен с мнением Джэлмэ, – вмешался неожиданно в разговор Сиги-Кутук. – Мы и вправду слишком разрослись. Сложно управлять такой огромной страной, обустраивать ее, содержать. Из самых отдаленных углов донесения и даже слухи идут до нас несколько месяцев, и мы, в сущности, не знаем, что там происходит. А произойти может все что угодно – и разрастись за это время до серьезного…

Но все слабее были голоса сторонников Джэлмэ, все сплоченней и деятельнее становились им противоречащие, дальше и жаднее устремлялись взоры молодых военных, и хан чувствовал, да нет – знал уже, что ему их не остановить. Машина войны не могла долго простаивать, а разобрать ее на части и раскидать по Илу – на это сил его уже не хватало. Это все равно что раскидать еще горящие головешки. Костер потушишь, но может вспыхнуть большой пожар.

* * *

После снежной зимы, надолго ограничившей всякие передвижения, тепло нагрянуло неожиданно, все низины были залиты вешними водами. А скоро степь зазеленела под живительными лучами, заполнилась птичьим гомоном, заиграла разноцветьем тюльпанов.

И в эту прекрасную пору и пришла с запада тяжкая весть о том, что Джучи больше нет в срединном мире, что отправился ввысь, к Тэнгри… Хоть и были родные предупреждены заранее, но все равно на что-то еще надеялись, рассчитывая на силы молодости, на китайских лекарей, даже на чудо. Но теперь и надеяться стало не на что, теперь Джучи нет… Больше никогда уже он не войдет в его сурт, не подаст в его сутеми голос: «Отец, это я!..» Больше ничего у него не попросит своим как бы извиняющимся голосом.

Пока все более или менее благополучно, человек многому в своей личной жизни не придает особого значения, пропускает мимо ушей и глаз, мимо сердца, считая все это само собой разумеющимся. И только потеряв, спохватывается, запоздало и горько жалеет… Однажды, когда война с Хорезмом только начиналась, Джучи явился к нему, заранее условившись о времени, чтобы поговорить о Чагатае.

– Мальчик-то наш вырос уже, возмужал, а мы до сих пор ни разу еще не возлагали на него хоть сколько-нибудь серьезной обязанности, не давали ответственного задания…

– Вот как?!. – не без ехидства воскликнул отец. – А ты сам подумай, почему? Или заданий, поручений не хватает, или я забыл о его существовании, потому и не отправляю его в серьезный поход?.. Вот сейчас опять взбунтовались туматы. И если я отправлю к ним Чагатая, то сколько, по-твоему, лет мы будем потом расхлебывать последствия их усмирения? Как ты думаешь?..

– Но мы же никогда ничего ему не доверяли… Может, остепенится, будет сдерживать себя, если возглавит такой поход?

– Глупость не сдержишь. Человеку, не способному обуздать собственный нрав, не может быть никакого доверия.

– Если он один возглавит войско, ему придется быть всегда начеку, так что будет вынужден и норов свой запрятать, зажать. Можно и советников стоящих ему придать… Мы слишком довлеем над ним, до такого возраста не даем никакой почти самостоятельности. А слишком короткая узда и бесконечные запреты лишь подстегивают его строптивый характер, заставляют упрямиться…

– На первое время, надеемся, поможет и эта наука, будет хоть немного сдерживаться. Но характер-то несносный куда денешь?! Все равно истинный его нрав будет проявляться – и причем в самые неподходящие моменты! – ответил отец тоном, не терпящим возражений. Ему было жалко смотреть на огорченное лицо сына, но был непреклонен, поскольку много раз думал об этом. – Нельзя укреплять самомнение такого неуправляемого человека, давать ему ложные надежды под предлогом жалости, сочувствия. Даже я, отец, не могу сказать, чем все закончится, если он со своим характером получит власть… Так что за Чагатая даже не проси.

– Вот ведь беда-то… – проговорил тихо, почти шепотом Джучи и собрался что-то еще добавить, но замолчал, крайне огорченный, и отвернулся.

– Поверь, мне, как отцу, тоже очень жалко Чагатая. Жалко и досадно… Но тревога за судьбы множества людей, за будущее всего народа нашего в десять раз сильнее и подавляет мою родительскую жалость. Запомни и ты это на будущее. Бог вручил нам в руки столько народов не для того, чтоб мы распоряжались ими, как стадом баранов, руководствуясь лишь собственными прихотями, а для того, чтоб мы защищали их, устраивали их достойную жизнь. Для этого надо прежде всего себя усмирить, свой нрав и норов. Только после этого, принесения себя в жертву ради других, сможешь стать истинным Правителем.

– Но каково и ему знать, и людям видеть, что из всех нас лишь он один постоянно отодвигается в сторону, что ему ничего не доверяется? А нас и так мало… – печально сказал Джучи.

– Ну, хорошо… Я что-нибудь придумаю, найду для него дело…

И после этого разговора Чагатай был назначен главным толкователем Джасака, который после тщательного разбора и обсуждения вместе с Элий-Чусаем был окончательно утвержден Курултаем. Многое было высказано и услышано в пользу и правильности, и ошибочности этого назначения за прошедшие пять-шесть лет, но возникшая было напряженность в отношении Чагатая сразу же пошла на убыль. Хотя он и там натворил делов. Казнил по явному оговору одного выдающегося полководца – Курбана.

И вот самый вроде бы непроницаемый для всяких чувств, кроме самолюбия и нетерпимости, и холодный человек на самом деле оказался самым ранимым… Горе Чагатая, острейше переживавшего смерть брата, поразило всех. Несколько дней он был не в состоянии даже выйти из сурта, а когда все же появился по необходимости на людях, то его стало не узнать: похудел, будто постарел даже, глаза ввалились… Братья были и есть у него, но единственным другом во всем огромном Иле был у него Джучи – был… Но это он осознал, когда брата не стало.

Хан не решился послать его в таком состоянии в Ставку Джучи, и потому туда вместе со старыми тойонами отправился с особым делом Угэдэй. Он взял с собой отобранных людей, которые должны были помогать Батыю до тех пор, пока тот не почувствует себя уверенно на месте своего отца. Начальником Батыевых войск назначили Сюбетея. Мальчик еще слишком юн, а потому надо было вовремя отодвинуть в сторону тех, кто оспаривал первенство в его свите, отвлечь их на другие дела и заменить людьми, не имеющими никакого отношения к прежним порядкам, заново устраивать всю систему власти в улусе.

* * *

Весть о смерти Джучи поразила и взволновала всех до глубины души. Великих тойонов созвали в Ставку, чтоб сообщить горестную весть, и поручено это было Сюбетею:

– Друзья, соратники… Я вынужден сообщить вам о страшной беде, о горе, постигшем нас, весть о котором только что прибыла с запада, – начал он охрипшим голосом, единственным горящим глазом оглядывая всех, привычно выстроившихся в ровные ряды. – Наш Джучи… Мы не сумели удержать дорогого для всех нас человека… И теперь Джучи нет с нами… Он ушел от нас небесной дорогой – к Тэнгри…

Страшно было видеть, как горестно плакали эти суровые, порой жестокие даже люди, столько испытаний и горя видевшие на своем веку, столько смертей. Хан шагнул вперед, намереваясь сказать что-то очень важное, земля закачалась под его ногами, и хотя его вовремя поддержали, но так и не смог он вымолвить ни слова…

«Что значит – «теперь нет»?.. Как это Джучи может не быть? Если он был, то обязательно должен где-то остаться! Он есть, он непременно где-то существует, только глаза наши его не видят, полуслепые. Он только перешел в невидимую, для нас неведомую сторону. А мы начисто отрицаем все, что невидимо нашему зрению, говорим, что этого нет… да мало ли чего мы не видим! И в этом тоже выражается ограниченность несчастной человеческой натуры. Мы судим о мире лишь в пределах наших грубых чувств, ограничиваясь полем собственного зрения – и попробуй расскажи слепому от рождения, что такое утренняя заря, весенняя степь в тюльпанах, улыбка твоего сына-младенца… попробуй докажи нам, что мы слепы. Да, не все видимо, не все открыто нам. Потому и ошибаемся куда чаще, чем поступаем и думаем верно, а свои предположения и домыслы принимаем за будто бы существующее, реальное, неправильно толкуем даже простейшие обстоятельства… Нет, хоть сколько-нибудь умный человек не должен принимать слишком однозначные решения, всегда надо оставлять некий запас для непредвиденного развития событий, хотя бы по наитию предполагать о существовании многого невидимого вокруг нас, тоже влияющего на ход всех дел в мире…»

Как много передумал он за эту бессонную ночь, глядя в дымоход на горящие где-то в бездонной глубине небес звезды.

Друг милый, нам с тобой

Встретиться больше не суждено…

Я, несчастный, ухожу навсегда,

Имя мое забудет народ.

А ты большое счастье найдешь,

Другого в счастье своем искупаешь,

Заветные слова ему ты скажешь,

Славным именем своим украсишь!

Но ты меня не приласкал

За век мой короткий ни разу,

Опорой не послужил ни разу

Ни в радости, ни в горе…

Милый друг, ухожу далеко.

В страну неведомую ту

Ухожу с обидой и слезами,

Я – осколок исчезнувшего рода.

Вот и все, друг мой, мы с тобой

Отныне не встретимся никогда,

Я, несчастный, ухожу навсегда,

Имя мое забудет народ…

Много прошло времени с той начальной поры! И сколько дорогих, родных ему людей навсегда ушли в тот звездный мир – и мать с отцом, и старик Усун, и Джамуха, Боорчу, Мухулай… А теперь и Джучи вступил в их родной невидимый круг и, может, празднует встречу с ними… Самые близкие ему, самые выдающиеся из людей собрались там, и не пора ли и ему к ним?..

Он забылся ненадолго – и, как не раз уже было в последнее время, проснулся, вскинулся: опять оттуда, из-за далеких звезд кто-то немигающими, до дрожи родными пронзительно синими глазами глядел на него… Или это сам он видел себя – оттуда, с невообразимой вышины?..

– Нет, так дело не пойдет… – пробормотал он и с трудом поднялся, стал одеваться. Услышав это, турхаты, сидевшие возле входа, тоже вскочили, один из них раздул огонь в очаге.

Кромешную темноту за дверью сурта прокалывали только ярко горевшие на небе звезды. Хан вдыхал прохладный воздух с жадностью путника, припавшего губами к живительному источнику в пустыне. И сердце, тревожно бившееся в груди, немного успокоилось. Теперь он вспомнил, что в полудреме слышал голос матери:

– Если б не собрался, то так и сидел бы на прежнем месте…

Что бы это значило?.. Конечно же, если не браться за дело, не стараться что-то сделать, все так и останется на своем месте, неисполненным. И сколько же пришлось мотаться по свету на своем веку, за какие только дела не браться! И кто сейчас скажет, что пошло на пользу в достижении главной цели, а что оказалось напрасным? Нет, ничего напрасным не было, даже и неудачи доставляли столь необходимый опыт, учили. Постоянно боролись не только с многочисленными врагами, но и с пространством, которое требовалось одолеть, и со временем, чтобы успеть, не упустить тот единственный, приносящий или спасение, или победу момент… И вот теперь, когда все уже позади, порой просто диву даешься, вспоминая, как это нам удавалось выходить живыми из таких передряг, когда конец казался совершенно очевиден и неминуем… Уму непостижимо, как выбирались – будучи на самой грани, на волосок от гибели!..

Если судить сейчас здравым умом понимающего те события и обстоятельства человека, то нами было совершено невозможное, в сущности, достигнуто недоступное… Да, состоялось несостоятельное, получилось то, что никак не должно было бы получиться… Судя по всему этому, нас вела не просто удача, которая обязательно бы в какой-то момент подвела и обрушила всё, а силы куда более могущественные, не допустившие ни одного даже малого срыва. Значит, без всякого сомнения, мы выполняли Вышнюю волю. Да и войны мы ни разу не начинали по своему хотенью, а всегда были вынуждены идти навстречу неотвратимой опасности, понимая, что иного выхода у нас попросту нет. Шли ради спасения своих жизней или хотя бы семей своих, но, к собственному удивлению, всегда непостижимым образом выходили победителями…

Все это теперь позади. И сейчас постоянно точит лишь одна мысль, которая, пока не было времени особо задумываться, таилась где-то в закоулках сознания: вроде бы мы не знали поражений, покорили всех врагов. Вроде бы… Но это только видимая глазу сторона дела. А там, на обратной, невидимой, не таятся ли опасности, прямо вытекающие из всех наших побед, как бы их продолжением являющиеся, но в коварной противоположности им?..

Не получилось ли так, что мы опасно разбросали свой маленький народ по бескрайним просторам завоеванных нами великих стран? Никогда ранее не знавший особого мира между родами своими, постоянно обуреваемый внутренними противоречиями, завистью и соперничеством, распадающийся то и дело на десятки враждующих кочевий, – сохранит ли единство свое нынешнее? Как долго будут подчиняться нам многочисленные народы, которых мы покорили в скоротечных битвах за какие-то двадцать с небольшим лет, и что этот срок по сравнению с многовековой жизнью самих народов? Только на то, чтобы им опомниться, даже полвека мало – и ну как опомнятся разом?.. И поставил ли ты свой народ на твердую дорогу развития, обретения нового, государственного способа существования – или, наоборот, оставил на пороге окончательного исчезновения, растворения среди других, а затем и неизбежного упадка? Не станет ли вскоре монгольское войско, основа, скелет созданного тобой Ила, попросту очень большой и пока очень хорошо организованной бандой для хорошо организованного грабежа?..

Ответов нет и не может здесь быть… Звезды с холодной отстраненностью мерцают в глубине ночного неба и словно отталкивают его вопросительный взгляд: «Поговорим, когда подымешься к нам…» Может, он оскорбил их вышние силы тем, что задумывается, пребывая весь еще в земных страстях, о том, о чем не должен бы?

Нет, он никогда не чувствовал себя здесь всемогущим, как это казалось со стороны другим. Зато одиночество, некое духовное сиротство были его извечными спутниками, сколько он помнит себя. Вот и сейчас он стоит, как никогда одинокий, под этими холодными звездами, словно заблудившийся путник, и нет ему помощи ниоткуда…

* * *

Смятение, охватившее его душу после ухода Джучи из этого тревожного мира, все никак не могло его покинуть. И раньше он терял близких людей, но каким бы тяжелым не было горе, оно скоро оттеснялось бесконечными и тоже нелегкими заботами, военными и прочими обстоятельствами, требующими срочного разрешения. Теперь же хлопот этих сильно поубавилось, прежде всего потому, что переложены им они на плечи сыновей и новых, молодых и деятельных великих тойонов, да и война с тангутами оказалась не такой уж обременительной. Но и переложены-то были дела эти по крайней тоже необходимости: здоровья совсем не стало, не сразу и скажешь, что сильнее болит в тебе, а особенно донимала, не давала спать старая травма, полученная некогда при падении на каменистую землю с лошади, когда та шарахнулась, испуганная каким-то зверем… О, сколь долгой, оказывается, может быть ночь, когда лежишь, одинокий, не в состоянии забыться хоть ненадолго, и не чаешь уже наступления рассвета… И лезут в голову всякие неожиданные, часто мучительные в своей неразрешимости мысли, которые раньше как-то обходили стороной. Казалось бы, какой смысл заново перебирать всё давно уже прошедшее, завершенное, не подлежащее никакой перемене? Самое же скверное в том состоит, что чем больше копаешься в прошлом своем, тем больше находишь ошибок, промахов и упущений. И только диву даешься, как это сходило тебе с рук…

И все же, наверное, есть какой-то смысл в этом самокопании, поиске собственных ошибок и просчетов – хотя, возможно, он в мнительности стариковской своей слишком преувеличивает многие из них. Главная его нынешняя забота вовсе не о прошлом, и просчеты свои он вспоминает лишь для того, чтобы его сыновья не повторили их в другом времени – в будущем, когда допущенные ранее и вовремя не исправленные ошибки могут возникнуть вновь.

За всяким более или менее добровольным объединением родов, племен и народов стоит подавление каждым из вождей, да и всей племенной верхушкой, своего непомерно раздутого самолюбия, зависти и прочих неблаговидных чувств к другим. Им приходится быть выдержанными в каждом слове, даже в шутках. А это очень трудно, ибо любое неосторожное слово, выражение в адрес соседа может быть воспринято так же, как воспринимает искру китайский порох… Сколько уже таких случаев было при нем, и если бы не его смиряющая власть и авторитет, то многих междоусобиц не миновать бы. А не станет его? Что может вырваться наружу, затаенное годами, даже десятилетиями? Любой некогда сказанный вздор, любая стычка из-за не поделенной миром горсти серебра из добычи может стать причиной межплеменной войны… Ох, лучше не думать об этом!

Но думать приходится. Раздоры, борьба соперничающих группировок, их мелкая грызня способны разрушить даже самую могучую силу. Поэтому все причины, которые могут послужить поводом для обид и серьезных обвинений, должны быть заранее и жестко искоренены: недооценка заслуг человека, пренебрежительное отношение к какому-то роду или племени, всякого вида обделенность… А чтобы этого не случилось, нужна справедливость во всем и, в случае нужды, непредвзятый, выше всяких предпочтений и мнений стоящий суд.

Уклад жизни любого чужого народа, его обычаи и верования всегда кажутся на сторонний взгляд несколько диковатыми, а то и вовсе непонятными. И крайне важно это непонимание преодолеть, уяснить себе раз и навсегда, что все эти вроде бы странные традиции исходят из особенностей всего, чем живет народ: земли самой и местности с ее ниспосланной Небом погодой, способа пропитания даже, из всего многовекового прошлого и веры в то, во что он посчитал нужным уверовать… Правители короткой воли, не желая или не умея понять этого, относятся к чужому чаще всего свысока, с пренебрежением и тем самым отталкивают, настраивают против себя подвластные народы, порождая в них обиды и вражду, – и что может быть глупее этого? А всего-то и надо, что уважительное, даже предупредительное отношение ко всем покоренным, и тогда появляется надежда, что все они могут стать, станут своими, равными среди равных…

Но не пустые ли мечтания всё это, не полубред ли твоего изнуренного неотвязными думами и бессонницей сознания? Если еще можно понять и в чем-то оправдать твою войну с Хорезм-шахом, то что твоей коннице делать за морем, в кавказских горах, за Яиком? Ты рассуждаешь о понимании чужих народов, но и аланы, и половцы с урусами, и булгары яростно сражались с твоими тумэнами, ходившими дальним набегом на них, и не хотят, чтобы ты т а к понимал их… никак не хотят, и с какой стати ты навязываешь им это свое «понимание»? Еще можно уговорить или принудить к совместной жизни родственные народы, обезопасив себя от их соседского соперничества, но как и, главное, зачем пытаться делать это с совсем чужими, чуждыми? А ты ведь, откочевав со Ставкой в родные монгольские степи, за отдаленностью не сразу и понял тогда, что улус Джучи, по сути, стал понемногу выходить из повиновения, предприняв те самовольные набеги, противоречащие твоим намерениям перейти к мирной, наконец-то, жизни, поставить предел расползанию Ила… Опять она, самодвижущаяся и самовольная военная машина – справедливо наказанная булгарами, от которых пришлось бегством спасаться остаткам тумэнов Джэбэ и Сюбетея. И это еще одна твоя ошибка – и самая в твоей жизни главная, кажется, которая может привести к совершенно непредвиденным последствиям. И ты как никогда обостренно чувствуешь сейчас эту грядущую опасность – и уже ничего не можешь, не успеешь сделать, чтобы предотвратить её… Уже поздно.

Нет, не успеть, не найти уже сил для этого. То забытье наплывает, показывая путаные видения далекого прошлого, а то прорываются моменты совершенно ясного и трезвого сознания; и тогда он, возвращаясь к мучительным своим раздумьям, совершенно отчетливо понимает, что опять остался один, считай, опять одинок… Да, поставь сейчас вопрос на Курултае, идти или не идти с завоеваниями дальше на Запад, – и он окажется в самом малом меньшинстве, вместе с Джэлмэ, Сиги-Кутуком и еще немногими, уходящими тоже, а военная машина восторжествует… Своим Ханским словом он еще может остановить это, но надолго ли? До окончания похоронной тризны…

И в этом, наверное, судьба его народа. Вернее же, поворот судьбы, который он просмотрел, преступно упустил за маловажными заботами из виду. И какой опасностью, почти телесно ощутимой, потянуло на этом повороте, каким зловещим предчувствием!..

Но и кто вообще может просчитать, предвидеть все возможные опасности, всякие случайности даже? Какие тучи ходят близко за горизонтом века, какой гром грянет из них на наши головы? Чередою идут века, какие-то народы, пережив расцвет, расточаются средь других, исчезают, не оставив порой даже имени своего, а какие-то объявляются внезапно, как хунну, потрясая устои человеческого мира, вовлекая в переселения несчетные орды – и рассеиваясь тоже без следа… Возвеличившиеся сегодня до небес будут сокрушены, а ныне считающиеся ничтожными расцветут. Последние станут первыми, бредущие сегодня в хвосте выйдут вперед… вместо монголов? Возможно, и так. Но кем бы ни были они, став главным народом Ила, все равно придется им брать на свои плечи наше тяжелое наследие, наше добровольное ярмо: вечно хлопотать об объединении разрозненного, собирании рассыпанного, умирении враждующего… И нет более праведного на грешной земле пути! И этому покровительствует, всем сердцем сейчас убежден он, это благословляет сам Отец небесный, Тэнгри, и сыновья-пророки его – Будда, Моисей, Христос, Магомед и все благие невидимые силы…

Если же это так, то ты исполнил свое предназначение до конца, ты исчерпал свои силы, свою Чашу жизни… О, как легка она стала, Чаша, с какой свободой расправляются сейчас твои плечи, избавленные от земного тяжкого, истомившего тебя бремени! И откуда эта отрада, эта тихая радость, подымающаяся в тебе… неужели ты прощен, освобожден от заклятий тесного узилища жизни, грубого телесного существования?! И кто этот изможденный старик внизу, согнувшийся калачиком посреди сурта на простой воинской циновке, когда рядом богатая постель?..

Но – выше, выше… Вдруг оказалось, что он бредет, увязая ногами в чем-то вроде снега ли, сыпучего ли белого песка, но все более легкого, податливого. И будто он уже не идет, нет – плывет, в воздух возносясь понемногу, оставляя – он знает – всё-всё прошедшее позади. Ему хочется обернуться назад, то ли попрощаться, то ли благословить остающееся, еще не до конца оторвавшееся от его сердца, но слышит знакомый очень, повелительно упреждающий голос:

– Не надо… Не оборачивайся. Там уже нечего видеть.

Далеко впереди просквозил, очертился резче затем чей-то силуэт. Приблизившись, узнал и не узнал старца Чанг-Чуна. Сгорбленная спина старика распрямилась, взор помолодел, а лицо светилось изнутри каким-то удивительно ясным светом. Он улыбнулся глазами, сказал:

– Я ждал тебя, чтобы отправиться вместе…

– Да, ты обещал мне, что мы встретимся… И еще ты сказал: «Не все открыто…» Теперь это нам откроется?

– Откроется… – Чанг-Чун чуть приметно улыбнулся. – Но не все.

– Но почему же? – не мог скрыть огорчения Тэмучин. – Значит, мы недостойны?

– Увидишь. Ты только жди и никогда не оборачивайся теперь назад. Но всё помни.

– Нет-нет, я недостоин – не ты… И какие же мы спутники? Ты и на земле был праведником, святым люди почитали тебя, а я… Я такой грешник, я столько натворил злого, низменного…

– Всё спросится. Но прежде ты должен спросить с себя. И всё, что спросишь с великим покаянием, возможно, сымется с тебя… возможно, и я молю об этом Создателя не меньше, чем за свои грехи. Молись и ты.

– Молюсь, о спутник мой, спаситель… молюсь!..

Впереди становилось все яснее, и вдруг куда-то пропали их тени – которых не видел он, но чувствовал: волочились за ними… Потом все вокруг и даже пустоту в нем самом заполнил какой-то очень яркий, но мягкий свет, от которого больно было не глазам, нет – душе.

Глава тридцатая

Легенда об Илдэгисе

Великий квадрат не имеет углов;

Большой сосуд долго изготовляется;

Сильный звук нельзя услышать;

Великий образ не имеет формы.

«Дао дэ Цзин»

«Мое сердце сосредоточилось, мое тело исчезло. Мои ощущения стали подобны друг другу. Я более не чувствую ничего – ни того, на чем находится мое тело, ни того, на чем покоятся мои ступни. Подобно сухому листу, то на восток, то на запад меня несет ветер, и я уже не знаю, кто кем управляет: ветер мной или я ветром».

«Книга Ле-цзы»

Ровно тридцать восемь лет восседал на престоле Аррана правитель Илдэгис. Страну, до него раздираемую серьезными внутренними неурядицами и ставшую лакомым куском для внешних врагов, из последних сил отбивавшуюся от них кое-как собранной армией, привел он к спокойной и благополучной жизни.

Первым делом он создал могучее войско. Организовал отпор, а потом и преследование своих соседей-хищников, промышлявших набегами и разбоем со своих высоких, дающих им укрытие, гор, и кого истребил начисто, а кого загнал в самые дальние и глухие ущелья.

С великими же странами вокруг заключил мирные договоры о добрососедстве.

Войдя в силу, он запретил всякое обособление, существовавшее ранее резкое разделение на роды, племена, землячества, и прекратил любые раздоры и склоки на этой почве, провозгласив всех равными перед законом.

Первое время он не вмешивался в дела нескольких религий, существовавших в стране, лет десять наблюдал за их взаимоотношениями со стороны, а затем решил избрать ведущей религией Ила Ислам, особо не притесняя, не доводя до противостояния приверженцев других вероисповеданий.

Ранее вечно притесняемые воинственными соседями несчастные жители Аррана никогда не знали спокойной жизни. Всякий раз при приближении вражеских войск спасались бегством, даже не пытаясь оказывать сопротивление, прячась по бесчисленным ущельям и пещерам каменных гор. А получив известие об уходе врага, спускались в свои долины, кое-как налаживали разоренное хозяйство и опять – до следующего набега – продолжали влачить жалкое существование, полное страха и постоянной тревоги.

И потому все они были искренне благодарны и преданны своему правителю. Да и Илдэгис от души полюбил этот прекрасный край, куда он когда-то прибыл рабом, а стал его правителем.

Он достиг всего, чего мог бы пожелать мужчина. Правда, довольно долгое время даже сам он не смел окончательно поверить, что стал царем, твердо сел на престол. Все казалось зыбким, сомнительным, временным. Чудилось, что это всего лишь нечаянное стечение обстоятельств, игра случая, какой-то каприз или ошибка судьбы. И потому его не покидало тревожное чувство, что он пришел лишь на время заменить кого-то другого, куда более достойного.

В трудах и войнах проходили годы. За десять лет он одержал три крупные победы над врагами, пытавшимися захватить его страну – дважды с юга и один раз с севера, и сам покорил их, сделал подвластными рабами.

И только благополучно преодолев эти три напасти, и завоевав полное доверие народа, Илдэгис, наконец, почувствовал себя истинным правителем Аррана.

Прошли тридцать пять лет с его воцарения, страна цвела и крепла. Илдэгис торжествами отметил свое семидесятилетие – почтенный возраст, до которого в те времена мало кто доживал. Все было до того хорошо, благостно, что пожелать чего-то иного казалось совершенно невозможным.

И вдруг он как-то остро, до боли в сердце вспомнил далекое, давнее, о чем почти не вспоминал за свою долгую и тревожную жизнь. Да, в его впалой от старости груди вдруг проснулась тоска по оставленной, а вернее, утраченной в рабстве родине – проснулась и стала точить душу, словно тупым ножом…

Начали замечать во время великих празднеств, на которые созывались многочисленные гости из ближних и дальних краев, что старый правитель часто застывал с отсутствующим взором, словно вглядывался во что-то невидимое, далекое.

Когда-то поднадоевшая в детстве, скучная без новостей и перемен, добела выжженная солнцем пустая степь теперь в глазах, в памяти старого Илдэгиса заиграла своей неяркой весенней красотой, разливами ковылей, прохладою родниковых балок и ростошей маня к себе. Во сне ему слышались заливистое ржание табунного вожака и далекий волчий вой, в нос бил пряно-горький, дыхание перехватывающий запах полыни…

– Брат мой, куда ты рвешься, чем тебе степь наша плоха?!. Только одно тебе скажу: нет ничего более дорогого для человека на свете, чем родная земля, родные люди… Помни это, и даже если станешь на чужбине каким-нибудь большим тойоном, то все равно не сможешь стать таким же счастливым, то есть с сердцем на своем месте, как последний нищий на родной земле. Это я горько познал в собственных скитаниях… – словно сейчас звучат в ушах слова старшего брата Байталая, который на чужбине став известным полководцем, от острой тоски убежал в некогда родные степи.

– Ну нет уж! Человек не сурок, боящийся далеко отойти от своей норы, и не птица, каждый год возвращающаяся к своему гнезду… Ему отдан весь мир, и где человеку хорошо, где ему воздают должное – там и настоящая его родина! – слышится в ответ и собственный его задиристый голос, исполненный всяческих упований безрассудной молодости. – На земле немало мест, где могут пригодиться наши способности. Добрый молодец не должен прозябать в безвестности – он должен состояться любой ценой и стать тем, кем ему уготовлено стать провидением!

– Глупец… Может, там, в чужой стороне, и действительно тебя оценят лучше, чем здесь, примут охотно – но для чего? Чтобы выжать из тебя все соки, попользоваться способностями твоими, будут возносить тебя на все лады. Чтобы твоей силой сокрушить своих врагов, будут назначать на высокие должности, давать награды… Ты будешь радоваться, тешить свое самолюбие, но хвала чужих людей никогда по-настоящему не затронет твоего сердца, и ты не испытаешь высшего удовлетворения, какое дает служение своей родине, народу своему… Ты наемником будешь, а значит, не вполне свободным – но где ты видел мужское счастье без свободы?..

И это правда… Как, оказывается, был прав умница Байталай. Действительно, никакие восхваления здесь не достигают его сердца, а в чужой и прекрасной земле, благополучной ныне и, можно сказать, впервые счастливой за многие столетия, чужое счастье не передается, не ложится на душу ему. И не свободен: объяви он этому народу, что хочет уйти на покой, уехать на родину, – его не отпустят. Местная знать, за исключением немногих верных соратников, с радостью бы избавилась от него в расчете на передел власти, но не народ…

До того, что понял тридцатилетний Байталай, он дошел лишь на склоне жизни, сгорбившись от старости…

Если б тогда Илдэгис не сбежал, остался дома, вряд ли его назначили бы даже главой какого-нибудь глухого улуса. Но жизнь в этом сложном, многообразном и жестоком мире, ее счастье или несчастье, успехи или неудачи не измеряются лишь одними чинами и знатностью, размерами богатства. Да, когда был молод, глаза ему застили сияние золота и славы, туманили мозг самые разные страсти, оттого и не видел многое истинное, не мог разобраться. И только теперь, состарившись и перевернув, наконец, монету жизни, Илдэгис увидел ее обратную сторону и все заново переосмыслил, все увидел другими глазами. А чего бы проще, казалось, перевернуть ее раньше, вовремя…

Чем могущественнее, величественней правитель, тем больше врагов, недоброжелателей и завистников наблюдают за каждым его движением, ищут его устранения, немощи или смерти. И потому он вынужден жить в крайне стеснительной несвободе, в центре концентрических кругов многоуровневой охраны – в роскошной, но тюрьме… Такого не было даже в то далекое время, когда работорговец Ханай вез их – рабов – на продажу.

И только тогда по-настоящему начинаешь понимать, какое это ни с чем не сравнимое счастье – быть независимым ни от кого, жить без оглядки, как тебе хочется. Но земная жизнь полна неисповедимой грусти… Всё зависит от всего, сковано единой цепью взаимозависимости, и ты зависишь от этого народа, ставшего тебе близким, и сам не сможешь предать его доверия. А вдобавок, всё продается и покупается, оценивается еще и золотом, имуществом, положением в сословной иерархии. Начиная с отдельных людей- рабов, на торги выставляются даже целые страны, народы вместе с их землями; и отталкивает уверенность торгашей в том, что им точно известно, что дороже, а что дешевле, что и сколько стоит, – и тошно видеть это, хочется сбежать куда-то от всего такого… Но ты не захочешь даже и свободу, независимость свою купить ценою предательства.

А где-то далеко-далеко в степи колышется под ветром густая зеленая трава, и то пламенеет над родными просторами закат, то нежно розовеет утренняя заря, вея неповторимой свежестью… и все это без тебя. Без тебя там жизнь так же течет своим путем. Там уже давно забыли тебя. Там уже никто не ищет, не ждет тебя. О, еще хоть раз увидеть бы это своими глазами, услышать хриплый журавлиный клик, далекий и тоскующе-призывный вой волков! Встать бы рано утром и просто так, без охраны, пройти бы к табуну по росистой степной траве, вдохнуть полной грудью воздух с таким родным запахом полыни и конского пота…

«О, родина моя… Родная моя сторона, лежишь ты где-то в отдалении великом опустевшая, затихшая, покорно ожидающая своего звездного века… да, грустная без меня. О, как мне тяжело, как больно мне одинокому, несчастному без тебя… Но как дойти… как коснуться тебя?..» Так, говорят, бормотал на смертном одре лежавший в беспамятстве старый правитель – то, что он, даже будучи уже всемогущим правителем, в полном сознании никогда вслух не смел произнести…

И вдруг откуда-то явственно донесся до его слуха хриплый крик возвращающейся на родные озера журавлиной стаи и заметались над степью голоса, зовущие его, заблудившегося ребенка:

– Илдэги-ис! Ил-дэ-ги-ис!.. Где ты, мальчик мой! Возвращайся, пора!.. Илдэги-и-ис!.. Мы помним, мы ждем тебя! Только вернись!..

И впервые, может, за всю его долгую жизнь, полную трудов, падений и взлетов, слезы истинного счастья наплыли, наполнили его глаза. Распались железные цепи обязанности, несвободы, некогда сковавшие его по рукам и ногам, и он, наконец, освободился и побежал на родные зовы, к родным душам. Бежал все легче, становясь все свободнее, невесомей, и вот взлетел будто, полетел…

Приняв облик журавля, летела тоскующая душа его на северо-восток, догоняя родимую стаю, и вскоре он занял в ней свое место – последнего в строю.

Внизу увидел он знакомые бескрайние просторы степи, пологие зеленые увалы ее, бегущие волнами ковыли – всё, по чему так снедала его тоска последнего времени. А вот и узнал долину Куралай с речкой Ют, узрел Курганы правителей… И каменный на них истукан будто кивнул ему, и холодные каменные глаза его на какой-то миг словно обрели душу, радостно блеснули, словно он признал в нем своего вечного сослуживца…

И еще издалека увидел, что на излучине речки у сурта их старого, памятного до каждой заплатки, ждут его и радостно машут навстречу мать с отцом и старший брат Байталай – почему-то не в обычной одежде степняка, а в ненавистных ему при жизни доспехах полководца…

Послесловие

В этом подлунном мире всякое действо имеет свое зеркальное отражение. Все состоит из противоположностей, как добро и зло, верность и предательство, разрушение и возрождение. Странно, что черты взаимоотрицающих противоположностей иногда бывают схожи.

Эта книга о возрождении и становлении возникла в период очередного распада…

Вот она – притча…

Многие заметили, что миром правят идеи… Идей всегда бывает много. Но правят именно те идеи, которые исходят не от людей, а от Господа Бога Единого, Всемогущего. А народы – носители этой идеи в данный отрезок времени – становятся как бы богоизбранными, к ним нисходит некая высшая сила, они сплачиваются вокруг идеи и обретают десятикратную силу духа и тела, явно превосходя всякие иные неорганизованные племена, погрязшие в противоречиях, внутренних распрях.

Но было бы все очень просто и раз и навсегда ясно, если бы был только свет. Но, к несчастью, существует еще и тень дьявола, сатаны, которые изначально преследуют каждого, являясь неотъемлемой его частью, сеют семена сомнения, корысти и зависти к ближнему.

Даже в душе самого истового бессребреника-служителя они произрастают буйно, заслоняя порой семена добра и склоняя его к греховным мыслям: а не слишком ли я бескорыстен? А не обделен ли вниманием и благодарностью за свое излишнее усердие? Искушает нечистая сила. И не каждый устоит против нее. Человек всегда стоит над пропастью. Один только шаг – шаг навстречу искушению, и озаренный божественным светом Праведник летит в темень пропасти.

…И вот в древние, давние времена в очередной раз снизошла сверху божественная идея объединения, без которой на земле царили смерть, разруха, произвол.

Идею подхватили тюркские племена, испившие полную чашу страданий от взаимных распрей. И были они единственными прозревшими среди сонма слепых и глухих, стали обладать десятикратной силой духа и тела, сами объединились в единое целое и других разрозненных к себе присоединили. От восточного моря до западного установился закон и порядок, прекратились междоусобицы. Но ничего даром не дается. Неимоверным усилием объединили, но удерживать тоже надо силы иметь, а территория огромная, от края до края за год едва ли проскачешь. Прошли годы и века, и начали роптать тюркские полководцы: «Почему мы, защищая других, стоим на окраинах империи, мерзнем на холодном севере, иссыхаем на жарком юге, умираем на крайнем востоке и далеком западе?» Сказали, и сразу же ушла из них выпиравшая изнутри божественная сила, окрылявшая, возносившая их над другими. И стали они, еще вчера всемогущие, враз как оставшиеся в бескрайней пустыне без коней путники, бессильны, беспомощны. Еще вчера терпеливо жертвовавший собой ради общего дела, каждый вспомнил о забытом себе – обделенном, одураченном… Сразу начались распри, раскол, и в одночасье развалили они то, что собирали веками. Дьявол закрался в душу праведников, и они возопили: «Почему только мы служим, а они нежатся на нажитом, на завоеванном нами… Мы… они…»

Никто не внял голосу свыше:

– Терпите, служивые, ваш удел – промысел Божий…

Долго ли, коротко ли – на земле опять воцарились раздор и произвол, исчезли многие народы и племена, казалось, скоро конец… Жизнь на земле превратилась в ад.

Но нашлись-таки те, кто внял наконец голосу свыше, и опять подняли из пыли и грязи старую идею – единственное спасение разрозненных народов от бессмысленных раздоров, произвола. И на этот раз идею подняли монголы, и снизошла к ним божественная благодать, и обрели они вместе с ней силу тела и духа десятикратную… Подняли империю, огнем и мечом выжгли грех и смрад, подняли закон и порядок, сразу прекратились распри, раздоры, установился долгожданный мир от моря до моря.

Но за все нужно платить. Ради всеобщего спокойствия кому-то приходится жертвовать покоем и личной свободой, по-прежнему гарнизонам надо было держать границы империи на холодном севере, жарком юге, дальнем западе и на крайнем востоке. Стояли служивые годы. Устали от бескорыстного жертвеннического служения. И начали роптать монгольские полководцы: «Мы сохнем на жарком юге, мерзнем на холодном севере, умираем на крайнем востоке и далеком западе, а они – некогда покоренные нами – жируют на зеленых лугах нашей прародины…» Так сказали Праведники, и тут же ушла из них божественная сила, окрылявшая, возносившая их над другими неразумными.

Все повторяется, но быстро забывается…

Николай Лугинов

Термины

Нукер – произведенный в рядовые солдат, прошедший разностороннюю специальную подготовку.

Арбан – отделение, состоящее из 10 нукеров.

Сюн – воинское формирование, состоящее из 100 нукеров, не считая вспомогательные, обозные силы.

Арбанай, сюнэй-тойон – командир, соответственно, арбана, сюна, воинский чин.

Мэгэн – отдельная военная часть, состоящая из 1000 нукеров, не считая вспомогательные и обозные силы.

Мэгэней-тойон – первый генеральский чин, присваиваемый указом хана.

Тумэн – 10 000-ная армия.

Батыр – генерал армии.

Чербий – генерал-квартирмейстер.

Ортджи – штабной генерал.

Тюсюмэл – государственный гражданский чиновник.

Хойгур – специальная стрела для дальнего боя.

Алгымчы – передовое охранение.

Эджэй – почтительное обращение к старшей сестре, женщине, старшей по возрасту.

Гур хан, хаган – старший хан.

Орду – войсковая ставка.

Уорук – главная ставка.

* * *

«Английский король Генрих VIII, живший в начале XVI столетия, сбивал яблоко за 300 шагов. Турецкий Султан Махмуд Хан (1696–1754) метал стрелы более чем на 800 метров» «Холодное оружие на охоте и в бою», Минск, 1999 г. стр. 116, 117.

«Лучная стрельба в Монголии заметно деградировала уже в прошлом веке. Но все монгольские завоевания прежних эпох базировались в первую очередь на ней.

На одном из монгольских состязаний был поставлен рекорд прицельной дальнобойности – 725 метров». Пискунов А.В. «История боевых искусств. Неизвестный Восток» Москва, 1996 г. стр. 450

Примечания

1

Хабылык – якутская национальная игра. – Прим. автора.

2

Кес – расстояние в 10 километров.

3

Главный хан.

4

Стихи В. Берзяева. – Прим. переводчика.

5

Дочь Илбиса – покровительница войны и всяких кровавых разборок.

6

Ийэ-хотун – ханша-мать. – Прим. автора.

7

Хойгур – стрела для дальнего боя, пущенная с холма, летит на 500 м и дальше.

8

Стихи Натальи Харлампьевой. – Прим. автора.

9

Памир. – Прим. автора.

10

Манзя – уроженец Южного Китая, манзе. – Прим. переводчика.

11

Алгыс – благословение.

12

Тюсюлгэ – площадь. – Прим. переводчика.

13

Эр Соготох. – (букв.) муж одинокий.

14

Тюсюмэл – государственный служащий, чиновник.

15

Альчики – кость коленного сустава.

16

Пахай – выражение неудовольствия.

17

Уруй – слава.

18

Сегун – главнокомандующий.

19

Убай – старший брат.

20

Уорук – главная ставка империи.

21

Год Змеи – 1209 г.

22

Год Мерина – 1210 г.

23

Кюргэн – зять (титул).

24

«Критические суждения» Ван Чуна, I век н. э. – Прим. переводчика.

25

Цзяюйгун – провинция Ганьсу. – Прим. переводчика.

26

Кидани – потомки народа, властвовавшего над Северным Китаем перед цзиньцами, т. е. теми же нучами. – Прим. переводчика.

27

Енкин – древнее название Пекина. – Прим. переводчика.

28

Алгымчы – авангард. – Прим. автора.

29

По представлениям древних монголов, мишенью молний являются небесная белая сова, белка-летяга, колонок, хорек, бурундук, кривой крот и др. мелкие зверушки, которые в эпоху первотворения убили сына Неба, а по алтайско-тюркским преданиям, ослепили на один глаз. – Прим. переводчика.

30

«Злыми» монголы называли те города и крепости, защитники которых не желали капитулировать. – Прим. переводчика.

31

Чагаан Хэрэм – Белая Крепость.

32

1208 г.

33

1172 г.

34

1200 г.

35

1209 г.

36

Хотун – титул дочери (и жены) хана.

37

Сегун – главнокомандующий.

38

Нучи – одно из названий народа джирджень (нью-чжи, маньчжур).

39

1207 г.

40

В русском варианте перевода, к сожалению, не сохраняется эта детская картавость.

41

В этом случае – в сторону святых деяний.

42

Сэргэнэ – Фергана.

43

Абескун – Каспийское море.

44

Год Хой – год Овцы (1223 г.)

45

Год Рыжей Собаки – 1226 г.

Content

Николай Лугинов
По велению Чингисхана

Под духовным крылом

Об авторе

О «людях длинной воли»

Книга первая

Глава первая Притча о Чингисхане

Глава вторая Охотники

Глава третья Нежданная весть

Глава четвертая Ожулун, дочь племени олхонуто

Глава пятая Неумолимая судьба, тяжкое предназначение

Глава шестая Спасти орду

Глава седьмая Джамуха-андай

Глава восьмая Новые силы

Глава девятая Тогрул-хан

Глава десятая Отбор войска

Глава одиннадцатая Долгая весна

Глава двенадцатая Купец Сархай

Глава тринадцатая Ханские хлопоты

Глава четырнадцатая Началось

Глава пятнадцатая Устройство ставки

Глава шестнадцатая Победные сражения

Глава семнадцатая Найманы

Глава восемнадцатая Думы об иле

Глава девятнадцатая Тойон Чулбу

Глава двадцатая Последние выйдут вперед

Глава двадцать первая Притча об Илдэгисе

Книга вторая

Глава первая Легенда о Бодончоре

Глава вторая На распутье

Глава третья Тэмучин

Глава четвертая Хотун-хан Ожулун

Глава пятая Непокорные подлежат истреблению

Глава шестая Путь и распутье

Глава седьмая Новая невеста

Глава восьмая У истоков Великого Джасака

Глава девятая Думы о татарской доле

Глава десятая Печальная песня

Глава одиннадцатая Судный день

Глава двенадцатая Противостояние

Глава тринадцатая Великий курултай

Глава четырнадцатая Эллэй

Глава пятнадцатая На Север

Глава шестнадцатая Покорение непокорных

Глава семнадцатая На Запад

Глава восемнадцатая Думы о грядущем

Глава девятнадцатая Внутренние разногласия

Глава двадцатая Проводы Хотун-хан

Глава двадцать первая На южных рубежах

Глава двадцать вторая С Божьей помощью

Глава двадцать третья Легенда об Илдэгисе

Книга третья Глава первая Легенда о Бодончоре

Глава вторая Межвременье, или В преддверии нового года

Глава третья Впереди Чагаан-Хэрэм

Глава четвертая Судьба беглого хана

Глава пятая Чао-Линь

Глава шестая В чем корень беды?

Глава седьмая В Балагасуне

Глава восьмая Судьба неугомонного народа

Глава девятая Печали старого гур хана

Глава десятая Заботы правителей

Глава одиннадцатая Кехсэй-Сабарах

Глава двенадцатая Битва за Чапчыйал

Глава тринадцатая Люди и Боги

Глава четырнадцатая Жизнь после Боорчу

Глава пятнадцатая Год быка

Глава шестнадцатая Год Тигра (1218 г.)

Глава семнадцатая В гости к сартелам

Глава восемнадцатая Аан Алтынай – ханская дочь

Глава девятнадцатая Раздумья о главном

Глава двадцатая Ожидание

Глава двадцать первая Судьба тэнгсика

Глава двадцать вторая Чин, должность и жизнь

Глава двадцать третья О правителях Отрара

Глава двадцать четвертая Воля и неволя правителя

Глава двадцать пятая Новый правитель Сыгнаха

Глава двадцать шестая Неожиданная беда

Глава двадцать седьмая Спасти Курбана

Глава двадцать восьмая Хотун земли Сэргэнэ

Глава двадцать девятая Год Льва

Глава тридцатая Легенда об Илдэгисе

Послесловие

Термины

Примечания