ИГОРЬ БÉЗРУК

Лехнаволокские истории

(Повесть)

1

Лехнаволок — это, собственно говоря, не деревня, а одна из улиц небольшого поселка с распространенным в этих былинных краях «Калевалы» названием Заозерье, расположенного в двух шагах от Петрозаводска, столицы Карелии.

В само Заозерье из Петрозаводска можно попасть на обычном рейсовом автобусе, который доставит вас прямиком до железного понтона между Онегой и Логмозером. Там шофер — серьезный дядька в потрепанной кожаной куртке и мятом картузе — всех безоговорочно заставит выйти, так как понтон выдерживает не более десяти тонн (о чем при въезде на него напоминает обновленный свежей краской дорожный указатель), и вы, на своих двоих перейдя примечательную переправу, сразу же окажетесь в Петрушинском наволоке, подступающем к понтону так близко, как наплывают на него буйные хлесткие волны Онежского озера. Но вам дальше, и поэтому вы, подождав на другой стороне неуклюже переваливающийся на металлических стыках автобус, снова поднимаетесь по крутым ступеням — с земли высоко — в его осиротелый салон — «Садитесь, женщина, я постою» — и еще минут пятнадцать, пересекая само Заозерье вдоль Логмозера, ползете, неторопливо взбираясь на бугор и оставляя позади метр за метром цивилизацию, через застывший в немой печали смешанный сплошной лес, мимо скрытого в зарослях местного кладбища, мимо влажной поймы на улицу Лехнаволокскую или Лехнаволок, отстоящий от центральной улицы Заозерья километра на три по шоссе.

Сам по себе Лехнаволок мало примечательный. Сорок с небольшим домов (да и те в основном дачников), школа разрушена, озеро у его пологих берегов мелко, и рыба на удочку не везде клюет.

Как и почти по всей Карелии столбы электропередач здесь не врыты в землю, а обложены разновеликими валунами, в свою очередь огороженные либо бетонными кольцами, либо четвериком почерневшего от времени сруба, ибо тут врыться в землю практически невозможно, так как вокруг и земли-то, в сущности, совсем нет — сплошные скальные массивы, на которых, однако, исхитряется пробиваться трава, вьются кустарники, топорщатся цветы, кособоко восседают покосившиеся от времени бревенчатые хижины, почерневшие сараи и срубленные у самой воды скромные приземистые баньки.

Каждая, даже самая неимущая семья в Лехнаволоке имеет свою баньку. Как правило, такая банька сложена из сосновых бревен, узка, неприхотлива, с печью внутри парилки. Тут же ты топишь начерно, тут же мылишься и клянешь черта и дьявола, когда кто-то нерадивый ненароком плеснет воды из ковшика на раскаленные донельзя камни и едкая мыльная пена с пеленами пара въестся в глаза.

Как само собой разумеется, от каждого прибрежного дома или от баньки к воде, в самое чрево озера метров на десять-пятнадцать тянется неширокий, но вальяжный деревянный пирс.

Говорят, раньше, когда еще через поселок не проходила дорога и добраться можно было только вплавь на лодке, через все огромное озеро тянулся длиннющий настил, и жители могли свободно по нему переходить из одного района Заозерья в другой. И хотя озеро здесь недостаточно глубокое — бывает метров сто идешь по дну, идешь, а оно тебе все по пояс, — я лично в это верю с трудом, даже несмотря на торчащие одиноко, как перст, кое-где из воды полусгнившие деревянные сваи.

Местными архитектурными достопримечательностями теперь становятся дачи, потому как коренные жители Лехнаволока живут больше по старинке, мало заботясь о внешнем убранстве своего состарившегося жилища, предоставляя жгучему зною, хладному ветру и трескучим морозам полную свободу обращения с оным. Напротив, городские дачники — особенно позднего подселения — взяли себе в моду лепить дачи в два этажа, обшивать наружные бревенчатые стены дорогостоящей вагонкой, а окна украшать вычурными резными наличниками.

Топят в этом крае исключительно дровами (благо, лес рядом), а кому уж очень лень — электроплитками, в качестве которых обычно служит киловаттный ТЭН, посредством болтов вкрученный в жестяной открытый короб и установленный на несколько треснувших от перекала красных кирпичей.

Колхоз в Лехнаволоке давно распался, ферма разрушилась, каждый работает где придется, но большинство жителей Лехнаволока не работает вовсе. Особую категорию этого большинства составляют так называемые «бичи», то есть те, которым есть где приткнуться, но совершенно наплевать на то, как и чем жить, и основная потребность которых — заглушить нужду каким-нибудь спиртным напитком, будь то водка, самогон или суррогат, ничем не уступающий предыдущему перечню.

Алкогольная продукция в Лехнаволоке (да, кажется, и во всей Карелии) получила отчего-то странное экзотическое для данных мест название «банан», и уже если кто из соответствующего контингента беспардонно подойдет к вам и с кривой рожей попросит на «банан», знайте, — этому человеку очень тяжело и ему во что бы то ни стало нужно выпить. Однако вы всегда вправе такому просителю вежливо отказать, если, конечно, сами не имеете потребности опохмелиться.

Чекушка, впрочем, так и остается у них чекушкой.

Если следовать из Суйсаря в Петрозаводск, справа по ходу вы заметите крытую металлическую автобусную остановку, возле которой обычно с вечера толчется местная молодежь и которая заменяет ей и клуб, и танцплощадку, и дискотеку.

Извилистое Ягубское шоссе делит Лехнаволок на две части, но через пять-шесть домов от въезда неожиданно резко уходит вправо вверх, четко следуя голубому дорожному указателю — «Суйсарь, 28 км». Возле него прямо к новоявленным дачам ответвляется и грунтовка, покореженная тяжелыми самосвалами, выщербленная накачанными шинами, с выбоинами, ямами, ухабами.

Коров, коих тут обычно собирается голов пятнадцать-двадцать, пастух (обычно кто-то из местных) выгоняет в начале восьмого утра и загоняет обратно раскатистыми окриками поздним вечером, получая от их владельцев ежемесячный оклад в полторы тысячи рублей, полностью оправдывая свой труд постоянством и усердием.

В конце лета ночи здесь белые, чайки крикливые, вороны настырные, комары надоедливые, мошкара невыносимая.

Жители Лехнаволока в большинстве своем отроческая молодежь и перезревшая юность. Мужского населения — раз-два и обчелся, фрукты почти не произрастают, зато леса в округе, густые и дремучие, полны разнообразнейших ягод и грибов.

Вот в таком краю накануне памятного финансового обвала 1998 года случайно и оказались по воле судьбы горемычные странники, о которых в своей повести я поведу речь.

2

Попали они в Лехнаволок поздним августовским вечером последним рейсом из Петрозаводска. Работодатель их, когда они с железнодорожного вокзала позвонили к нему домой, оказался в стельку пьян и, не долго думая, направил всех прямо в Лехнаволок к бывшему там земляку Юрке-хохлу.

— Он вас поселит, — процедил с хрипотцой в трубку, — и поможет на первых порах.

Сказанное, однако, мало обрадовало окрыленных энтузиазмом быстрого заработка шабашников. Не к добру как-то все сразу не заладилось. Но выбирать не приходилось, и они, подхватив свои набитые скромным походным скарбом дорожные сумки, неторопливо побрели через железнодорожные пути к местному автовокзалу.

Погода тоже как назло будто издевалась над ними: сине-фиолетовые тучи густой пеленой окутали небо, поднялся ветер, взвивая сухую навязчивую пыль, резко похолодало. Не верилось, что еще каких-то пару часов назад слепило солнце и калило их разгоряченные тела (из Москвы они вообще выехали, как курортники: в одних футболках).

В Суйсарь отправлялся последний рейс.

Кто-то предложил взять бутылку водки «для сугрева по приезду». Предложение было вмиг реализовано, и от простого, казалось бы, осознания того, что спасительная от ненастья в прямом и переносном смысле поллитровка покоится в сумке, всем сразу стало как-то теплее.

В Лехнаволоке они вышли по подсказке водителя автобуса на указанной остановке и стали уныло озираться.

Шел мелкий дождь, сгущая окружающую тьму. На горизонте то и дело ярко вспыхивала гроза, на улице ни души; хоть бы кто промелькнул.

Наши странники еще больше приуныли, одна на другую бросили свои сумки в углу остановки, там, где меньше всего капало, и сбились, как всполошенное стихией стадо баранов, на единственном под крышей сухом пятачке. Поеживаясь от неожиданно пробравшего всех холода, стали вычислять дом того самого Юрки-хохла.

По описанию установили крайнюю избу на две семьи с похожими признаками — под окном высокая береза, крыша крыта кровельным железом, — и направили в нее делегацию из двух представителей.

«Делегация» поковыляла нехотя, но с огромным желанием того, чтобы этот несчастный день поскорее закончился.

Вскоре оттуда с отчаянным воплем и безутешными стенаниями выскочил сам хозяин и зашагал к остановке широкими пружинящими шагами, увлекая за собой и двух новоявленных знакомых.

По его кислому выражению лица и пространной бранной речи на смешанном русско-украинском диалекте горе-шабашники поняли, что серьезно обманулись, доверившись, по сути, бессовестному проходимцу.

— Ой робятки, ой хорошие мои, — причитал, как мать родная, Юрка-хохол. — Да как же вы поверили пройдохе этому? Да какой такой лес он здесь нашел? Где? Я, почитай, годка два как не слышал, чтобы в нашей округе что-то рубили. Что он вам-то наобещал?

Наши путешественники, пятеро не дурных, вроде, оболтусов, на всхлипывания земляка только робко пожимали плечами и отворачивали в сторону красные от стыда и холода лица. Кто ж знал, что так оно выйдет?

Один из них, взявшийся бригадирствовать, Женька Гудзь, схожий обличьем и телосложением с известным киноактером Бориславом Брондуковым, тонким звонким голосом с сильным западноукраинским акцентом попытался придать всему происходящему не такой уж и безнадежный оттенок.

Он сказал:

— Але ж вин нам не тилькы дзвоныв, щоб прыйизджали, даже грошей хотив на дорогу выслать.

— Э, робяты, — качал головой Юрка-хохол. — Не знаете вы этого Ивана, ох не знаете, а я с ним, почитай, годков пятнадцать как знаком. Обманул он вас, обманул.

Мужики повесили носы.

— Да як же обманув, як же обманув! — не хотел верить земляку Женька-бригадир. — Мы нэ дали як сьогодни з ным по телефону балакалы. Вин казав, — денька через два подзвонэ сам и скажэ, дэ и якый лис.

Юрка-хохол глянул на них сочувственно, как на людей, не понимающих всего трагизма нынешнего своего положения. Дело ведь не шуточное.

— Какой лес, какой лес? Я же всю здешнюю округу как свои пять пальцев знаю. Ничего тут валить не собираются. Мы сами раньше на лесоповал постоянно ходили, но когда это было!

Возразить было нечего. Тьма сгустилась, дождь сыпанул сильнее. Один из молодых людей — Виктор Резник — вытащил из своей сумки теплый свитер и надел его под тонкую ветровку. Коротать ночь на остановке в такую мокрядь никому не хотелось, но и вернуться они не могли: слишком далека была дорога назад, слишком большие надежды возлагались на эту шабашку. К тому же Юрка мог и ошибиться, мог всего не знать. Кто он, собственно говоря, такой? Даже в леспромхозе не работал. Но надо было что-то предпринимать, что-то делать, потому что, хотя ребята и сдвинулись плотнее друг к другу, дождь уже косил по ногам.

— Ох и Ванька, ох и баламут, прислал, — оглядывался по сторонам Юрка-хохол, соображая, куда хоть на ночь пристроить незадачливых шабашников. — Куда ж я вас всех дену? Пять здоровых мужиков — беда! У меня самого под одной крышей шестеро…

Он всё не мог найти выхода из создавшегося положения. Ивану-то что: направил в посёлок — и дело с концом. Юрка выручит, Юрка его всегда выручал! Толку-то!..

Вдруг он оживился, просветлел даже:

— Ну-ка заскочу я к Пашкину! Постойте малёха тут, — надвинул Юрка пониже на глаза кепку и выскочил под дождь.

Мужики старались не смотреть друг на друга. Сказать было нечего. Что будет завтра? Где ночевать? Стоило ли вообще было переться сюда за тысячу километров?

Один Женька-бригадир, казалось, не потерял самообладания и стал всех успокаивать, коверкая по выработанной привычке свой язык примесью русских и украинских слов:

— А, нэ горюйтэ, хлопци, я и нэ в такых переделках був. Щось станэться.

Можно было бы ему поверить: опыта подобного рода тому не занимать, но ситуация получалась аховой. Никто не ожидал подобных «заработков». Все ехали с уверенностью на твердое условленное место, а приехали неизвестно куда, неизвестно зачем. Катастрофа! Но сейчас об этом и думать не хотелось. Одно было желание: как можно быстрее хоть где-нибудь укрыться от стихии, согреться, забыться до утра долгим спасительным сном. Утро, как говорится, вечера мудренее…

Минут через десять Юрка-хохол вернулся с долговязым, худым, но еще достаточно жилистым мужиком лет сорока-пяти в длинном брезентовом плаще с капюшоном.

— Вот, это Саша Пашкин. Остановитесь пока у него, а там видно будет, — сказал Юрка, подхватывая дорожные сумки бедолаг и направляясь в сторону дома Пашкина.

Горе-шабашники машинально потянулись за ним. Дождь безжалостно хлестал их по лицам, резкий ветер вырывал из рук поклажу, забирался под полы курток, пронизывал до костей, но им уже ни до чего не было дела.

3

Дом Пашкина располагался на противоположной стороне, позади другой автобусной остановки, той самой, которая лехнаволокской молодежи, как я уже упоминал, заменяла и клуб, и дискотеку, и танцплощадку.

В этот раз, естественно, на ней никого не было: шел дождь и о прибывших никто еще ничего не ведал.

Сам Пашкин, как выяснилось потом, оказался самым обыкновенным бичем, каких в Лехнаволоке хоть отбавляй.

Основная черта бича — полная, можно даже сказать, абсолютная незаинтересованность в завтрашнем дне, совершенная беззаботность и своевольная праздность.

Бичи — это люди, как говаривал еще Тургенев, «престранного рода». Даже если у него есть виды на заработок, он приоткроет утром глаза, посмотрит в почерневший от копоти потолок, махнет в сердцах рукой: «А, катись оно всё к чёрту! Никуда я сегодня не пойду; просто не хочется», закроет глаза и будет спать дальше, нисколько не заботясь о том, что где-то что-то уже решено, с кем-то договорено и на него рассчитано. Так что если вы от кого-либо услышите выражение «просто не хочется», — знайте, что перед вами если не бич, то существо с полными задатками оного.

Пашкин превратился в натурального, сложившегося бича за четыре с небольшим года. При живой старушке-матери еще как-то держал себя в руках: работал где придется, возился на огороде, интерес к жизни как будто бы имел, но ее смерть словно перевернула все, и он, утратив последнее, что еще связывало его с деятельным миром — заботу матери, — перестал совсем за собой следить, разве только изредка бреясь, да и то, скорее, в силу привычки, чем по надобности.

Не внесла в его быт перемен и попытавшаяся было ужиться с ним телятница Анька Чепурина. Через полтора года она, так и не растормошив бедолагу, плюнула на него и уехала к себе обратно в Заозерье…

Так что, переступив порог жилища Пашкина, нежданные гости нашли здесь почти полное запустение. Потолок, обои на стенах, занавески на окнах закоптились так, будто курил в этих комнатах целый взвод солдат на протяжении года. На всей мебели — немалый слой пыли. Посуда в серванте утратила первоначальный цвет, кастрюли чернели пригорелыми доньями, раковина «мойдодыра» у входа на кухню жирно засалена, полы грязны и замараны обувью.

О матери напоминали лишь небольшие, собственноручно сшитые ею чехольчики на стульях, ныне стертые теперь до прозрачности, несколько книжек на комоде да кое-какая кухонная утварь, которой Пашкин давно и забыл, как пользоваться.

Иногда, впрочем, он брался за книги, о чем говорила заложенная обрывком газеты страница какого-то современного зарубежного детектива, который он уж и забыл когда позаимствовал у соседа и который сразу же бросился в глаза страстному книгочею Виктору Резнику, едва компания ввалилась в кухню.

Иначе, правда, в комнаты в этом доме попасть невозможно. Как и везде в округе по старинке под одной крышей размещались дом, сарай, туалет и подсобные хозяйственные помещения; например, каморка для складирования сухих поленьев. Наружные стены дома некогда были окрашены в коричневый цвет, но может, то был и бурый, а может, и темно-красный или вишневый. Краска на досках в большинстве своем облупилась и выцвела. Даже бывшая некогда белой на окнах и внутренних дверях, она превратилась в серую, похожую на утренний туман или летние дождевые облака.

В комнатах Пашкина опасно было к чему-либо прикасаться или что-нибудь трогать, чтобы ненароком не испачкаться самому. Но выбирать не приходилось, и гости вслед за хозяином, минуя кухню, прошли в самую большую комнату из всех в этом доме, здесь и расположились. Сняли с плеч дорожные сумки, освободили от поклажи руки и, почувствовав, что от непредвиденных волнений изрядно проголодались, решили прежде всего перекусить. Благо всё было с собой. Быстро выудили из сумок прихваченные из дому соленое свиное сало с прожилками, чеснок, тушенку, хлеб, купленную бутылку петрозаводской водки и вернулись на кухню.

При виде такого богатства у Пашкина даже выступила на губах слюна. Да и до водки он был страх как охочий. Мало того, всегда готов был поделиться с кем угодно выпивкой, если только ее было в достатке; но если видел, что водки мало: «Извини, брат, тебе не налью, самому не хватит. На водку я жадный», — говорил он обычно в таком случае и сливал себе всё остальное до последней капли.

Между тем прикинули, что поллитровки на всех будет недостаточно, и послали Пашкина как местного и не при делах еще за одной.

Обернулся он скоро, приведя за собой и «хвост»: щупленького мужичка с жиденькой козлиной бороденкой по прозвищу Митя-блаженный.

Митя-блаженный тоже был хохлом, обитал у Юрки и служил ему преданнее верной собаки, изредка, однако, за разные провинности получая от него не только легкие подзатыльники. Но к таким рукоприкладствам Юрки-хохла Митя давно привык и считал их скорее за родительскую заботу, нежели за постыдное издевательство.

О появлении шабашников он, собственно говоря, от Юрки и услышал. А что метко вычислил Пашкина, на всех парах мчавшегося за «бананом», то тут, как говорится, — на ловца и зверь бежит.

Впрочем, никто против Мити-блаженного ничего предосудительного не имел — все ж еще один земляк.

Между делом следует сказать, что хохлов в Карелии — хоть пруд пруди. Наши новые знакомые — Иван и Юрка — выехали сюда на заработки лет пятнадцать назад еще при Советах. Тоже на лесоповал. Кто был похитрее и понапористее, давно ходил, как тот же Иван, в каких-то начальниках. Кто поработящее, как Юрка-хохол, и привязаннее к земле, осел на месте, обзавелся семьей, наплодил детей и тянул лямку и после развала Союза, перебиваясь случайными заработками.

Митьку-блаженного занесло неизвестно каким ветром, но он, приткнувшись ко двору Юрки, так и остался у него, став чуть ли не полноправным членом его семьи. Но это было все-таки исключением из правил.

В этот вечер кухонный стол Пашкина ломился от яств. Говяжья тушенка, зелень, свиное сало, оставшиеся с дороги свежие огурцы и помидоры — было чем душе разгуляться. Нашелся в дорожных сумках гостей и чай, и сахар, и хлеб, чего в доме Пашкина на данный момент обнаружить не удалось. Всё это изрядно порезанное на куски, шматки и ошметки было по-походному свалено посреди стола на газету, так, чтобы любой мог свободно достать себе всего, чего захочется.

Конечно, на семерых мужиков две поллитровки что капля в море: ни на зуб, ни на глаз, ни по мозгам, а согреться хотелось всем.

— Может, добавим? — уже заерзал на табурете Пашкин.

— Ради знакомства, добавим, — не возражал Женька Гудзь и дал еще четвертной на один «банан».

Пашкин снова исчез.

Юрка-хохол, пережевывая сало с хлебом, все сочувственно сетовал:

— Как же это так, робяты, как же так? Иван вас, земляков, вызвал за тысячу километров — и обманул!

Приободрившийся за столом Женька-бригадир с таким резюме не согласился.

— Ни, вин нам твэрдо сказав: приезжайтэ, есть работа.

— Да где ж тут работа? Откуда работа?! Мы, местные, сами без дела сидим, не знаем, к кому б наняться, а он — лес! Какой лес? Где?! Я тут всю округу знаю! — качал головой Юрка.

— А может он знает, где, — пискляво встрял в разговор Митька.

Юрка зыркнул на него из-под бровей. Митя затих.

— Не, робяты, это он вас дурит. Нет ему веры.

— Зачем тогда вызывал, если нет ничего? — раздраженно встрял в разговор кум Женьки — Бражко. Будучи от природы человеком малодоверчивым, он не верил ни одному его сочувственному слову. Наоборот, подозревал Юрку в лицемерии и желании поскорее спровадить их домой и самому наняться валить лес.

Его раздражительность вдобавок увеличивала неопределенность той ситуации, в которую они попали. В любой неопределенности он чувствовал себя неуютно, поэтому сейчас больше всех был заведен.

— Он тогда сказал «приезжайте» и теперь сказал: «Через два дня позвоню». Два дня мы подождем.

— Подождем, — согласились все, отказываясь верить в худшее.

Юрка не стал с ними спорить и даже несколько смутился, когда неунывающий Саленко со всем жаром неуемной молодости неожиданно произнес:

— А я хочу сказать, что мир, как говорится, не без добрых людей, и мы вот не остались на улице, за что вам огромнейшее от всех нас спасибо.

— Да бросьте вы, ребята, — скривился Юрка. — Неужели я землякам не помогу! Всегда рад. Но Иван, Иван-то! Вот паразит, вот бестия!

Вернулся Пашкин, вытащил из-за пазухи стеклянную бутылку, закупоренную белой пластмассовой пробкой.

— Вот, — торжественно объявил. — Спирт достал: водки на такую ораву разве станет?

Компания оживилась, задвигались граненые стаканы, но Юрка, пить больше не стал. Словно обремененный тяжестью, поднялся со стула, стал прощаться.

— Ну ладно, пока переночуете здесь, а там видно будет. Мне пора: завтра чуть свет вставать. — И несмотря на настойчивые просьбы еще немного задержаться, откланялся и вышел, окликнув за собой и Митяя.

Митя-блаженный, однако, догонять Юрку не стал. Сначала проворно подскочил к Резнику, который также поднялся из-за стола, так как хотел пораньше лечь спать и уже направился было в комнату, и, переминаясь с ноги на ногу, робко попросил у него двадцатку.

Его пьяненькие (а пить он не умел совсем, быстро хмелея), съёженные глазки смотрели на Виктора кротко и жалостливо.

Виктор добродушно улыбнулся, видя, какой мольбой полна душа Митяя, и хотя он не раз сталкивался с подобным типом попрошаек и понимал, что двадцатку эту можно считать выброшенной на ветер, все же снисходительно протянул деньги, спросив только без всякой задней мысли:

— А отдашь хоть?

— Конечно, отдам, как же не отдать-то? — чуть ли не скороговоркой ответил Митя и тут же выскочил вслед за Юркой.

Виктор, нежась, в блаженстве вытянулся на раскинутой диван-кровати. Рядом с ним мог поместиться еще кто-нибудь, остальным Пашкин кинул на пол широкий матрас, несколько штопанных-перештопанных ватных одеял и старые шинели под голову вместо подушек. Все сумки сгрудили между стоявшем в углу комнаты трюмо и невысоким, заставленным разными безделушками пухлым комодом.

Несмотря на огромное желание спать, Виктор долго не мог уснуть, непроизвольно слушал непрекращающиеся шумные разговоры на кухне, которые в большинстве своем крутились вокруг одного и того же: как вас так жестоко могли обмануть, мир не без добрых людей, огромное тебе спасибо, Сашуня, что ты нас понял и приютил, теперь нам не страшен ни дождь, ни снег, ни ураган великий.

Не хотелось верить в то, что их, как последних лохов, просто-напросто обвели вокруг пальца. В душе все равно теплилась слабая надежда, что все станет на свои места, образуется и они надолго в Лехнаволоке не задержатся, а поедут дальше, куда и собирались: в лес, на лесоповал.

Он, инженер, измучившийся в поисках работы, серьезно рассчитывал на эту шабашку: заработав здесь, можно было двигаться дальше по жизни…

Виктор шумно вздохнул.

Уже засыпая, сквозь сон он услышал, как его товарищи по несчастью взорвались задорной украинской песней «Ой, у гори два дубкы, ой у гори два дубкы!», — будто доказывая ему, старому неверу и скептику, что все еще не так уж и плохо, все еще впереди…

4

На следующий день все проснулись в приподнятом настроении.

Спали долго. Вчерашняя попойка затянулась до трех ночи. В запале они перебрали почти весь известный им репертуар как народных, так и современных песен, и драли глотки до тех пор, пока не кончилось спиртное и не охрипли ведущие голоса Гудзя и Саленко.

Сумки разбирать не спешили: все надеялись, что ни сегодня-завтра они уедут. Этот постой, верили, временный и надолго не затянется. Однако голод не тетка, время приближалось к обеду.

Виктор предложил сварить немудреный суп, для которого в заначке еще имелись лук, морковь, вермишель и несколько предусмотрительно прихваченных с собой картошин.

Женька, узнав у хозяина, откуда можно позвонить в город, отправился в Заозерье на почту. Бражко и Саленко, отыскав в серванте леску и крючки и нарезав из веток удилищ, смастерили удочки и, не дожидаясь варева, махнули на озеро рыбачить.

Пашкин, поняв, что опохмеляться мужики не собираются, не долго думая, улизнул в надежде промочить горло где-нибудь в другом месте.

Малой, не зная, чем себя занять, пошел бродить по деревне.

Виктору тоже было любопытно взглянуть на местные достопримечательности, но сначала все-таки надо было чего-нибудь сготовить, к тому же на шкафу в гостиной он нашел старые, но почти не затрепанные, слегка лишь покрытые пылью номера «Юности» с публикациями воспоминаний жены Мандельштама и нигде ранее не издававшейся переписки Зощенко. Он боялся не успеть прочитать всё до предстоящего отъезда.

Раньше всех вернулся Женька. Явно не в духе.

— Нэ дозвонывся. Нихто трубку нэ бэрэ. Мабудь, його нэма дома.

— Может, суббота, уехал за город на дачу?

— Можэ.

— Кто ж думал, что попадем сюда на выходные.

— А дэ хлопци?

— Малой где-то по поселку бродит, Степан с Андреем на озере рыбачат.

— Пиду до ных.

— Скоро будет готов обед.

— Йиж сам. Мы порыбалым.

Женька вышел. Виктор ссыпал в кастрюлю зажарку. Специй у Пашкина, конечно же, не было.

Женька не дозвонился. Но паниковать было еще рано. Может, действительно Иван выехал из города. Раз разговор был, наверняка он помнит о нем. Суббота, воскресенье… Не сегодня, так завтра вечером Женька свяжется с ним. Даже и в голову брать дурного не надо.

Суп удался на славу. С зеленым луком и салом был просто объеденье.

Пообедав, Виктор завалился на диван-кровать и углубился в переписку Зощенко.

Чтение как всегда захватило его. Он не знал, сколько прошло времени с тех пор, как все ушли. Но вот в коридоре послышался шум, хлопнула входная дверь, раздались приглушенные голоса товарищей.

— Ну что? — спросил он, выглянув на кухню и узрев своих мужиков с пустыми руками.

— Э-э! — как обычно, когда дело не ладилось, скривил физиономию Женька. — Нэма дила. Дома б я за цэй час вже з ведро спиймав, а тут: э-э!

Виктор не стал больше ни о чем расспрашивать незадачливых рыбаков, предложил им просто поесть, а сам вышел из дома, огляделся и направился к озеру.

Ведущая к нему узкая стежка, стиснутая с одной стороны соседским, а с другой Пашкиным покосившимся забором и густо заросшая по краям высоким осотом и низкорослой щирицей, оказалась недлинной, каких-то шагов пятьдесят — и вот он уже на пирсе. Пирс — протянутый в озеро метров на семь-восемь дощатый настил, опирался где на торчащие из воды гладкобокие, вылизанные до блеска прибоем валуны, где на потемневшие от времени бревенчатые сваи.

Было пасмурно, солнце застили хмурые низкие облака, растянувшиеся на все небо. Витиеватый рисунок их напоминал пустынные барханы, точь-в-точь пески на небе, только серые, дымчатые, с тонкими пепельными прожилками. Озеро под ними казалось необозримым, хотя в сравнении с другими озерами этого «мрачного края леса, воды и камня», как потом выяснилось, и не самым протяженным. Слева на горизонте в легком мареве сизого тумана угадывался Петрозаводск. Чуть правее тонула в тумане обрывистая прибрежная гряда в густом меху потемневшего леса. Над головой с визгом носились чайки, на берег непрерывно одна за одной накатывали волны и с шумом разбивались о камни. Их тут, самых разнообразнейших: от огромных мшистых валунов до мелких окатышей, отшлифованных волнами до лоска, — неисчислимое множество.

«Как замечательно! — воскликнуть бы Виктору в восторге. — Какая красота!» Но он не сказал так, наоборот, пришел в уныние, так как резкий контраст между тем, что он видел вокруг и что чувствовал внутри, словно вогнал осиновый кол в его пылающее сердце. Ему вдруг сильно захотелось домой, в родные донецкие степи, в редкие тенистые перелески, наполненные ароматом цветущей белой акации и липы. Только там, мнилось, он мог по-настоящему порадоваться красоте природы. Здесь отчаяние убивало в нём всё. Ему уже слабо верилось, что из всей этой кампании что-то получится; что ни завтра, ни послезавтра никто за ними не приедет и никто не отвезет их в место назначения. И хотя умом он еще отказывался верить в худшее, сердце говорило об обратном.

Как радовался он этой внезапно подвернувшейся возможности подзаработать после того, как его сократили на предприятии. Пособия Центра занятости едва хватало на пропитание семьи, а уж за то, чтобы одеть, обуть себя, жену и дочку да еще и оплатить квартиру — и говорить нечего.

Тяжело было сознавать, что ты перестал быть нужным. Здоровый мужик, с головой, с руками, в расцвете физических и интеллектуальных сил, — и вдруг бесполезен! Как такое случилось? По чьей злой воле?

Он имел нормальную работу, пусть и небольшой, но достаточный и стабильный заработок инженера-конструктора; но главное — был уверен в завтрашнем дне! И все это развалилось в одночасье прямо на глазах. В одно мгновение все вокруг рухнуло, обросло границами, разъединилось, разрушилось, — никто ничего и осознать не успел.

Еще вчера предприятиям не хватало рабочих рук, а сегодня людей пачками выбрасывают на улицу. И высочайшей квалификации рабочие, теряя уникальные навыки своей профессии, становятся мелкими торгашами, а инженеры, вспомнив студенческие времена, — суетливыми и неудачливыми шабашниками. Кто в этом виноват? Никто не ответит. Все как будто делалось, как лучше, а получилось, как всегда — вверх тормашками.

Ему, как он считал, еще подфартило: попал в эту бригаду через одного из своих родственников, а скольким, он знает, не повезло: туда не берут, здесь только свои, там требуются исключительно узкие специалисты. А тут обещали хороший заработок. Выходило, что если пару месяцев повкалывать, можно будет на полгода вперед проплатить все коммунальные услуги, одеть и обуть на зиму дочку и еще выкроить время, чтобы найти себе хоть какую-нибудь работу. Но вот он приехал сюда и у него, кажется, рухнули все надежды. Как предчувствовал. Еще в Москве, впервые встретившись с этими горе-шабашниками.

Прямо перед отъездом они с Колькой Малым подошли к строительному вагончику, в котором ютился их будущий бригадир сотоварищи. Сюда же должны были подъехать с Западной Украины Бражко и Саленко.

Внутри, в атмосфере плотного сигаретного дыма за раскоряченным, кое-как сколоченным из досок столом сидел лыка не вяжущий Женька с каким-то забулдыгой, тупо уставившимся на батарею порожних бутылок из-под водки.

На полу возле стола лицом вниз в полном беспамятстве валялся еще кто-то и глухо посапывал.

Когда они вошли, Женька медленно повернул к ним взъерошенную голову с небритыми щеками, глянул полузакрытыми осоловелыми щелками пустых глаз и, узнав Малого, пролепетал:

— А, теперь все в сборе, — и прикрыл глаза.

Рядом сидящий с ним мужик тоже туманно посмотрел на вошедших, кисло улыбнулся и бухнулся головой на стол, едва не угодив в консервную банку.

Бражко и Саленко были потрезвее. Они лежали, раскинувшись на высоких самодельных топчанах, в глубине вагончика среди плотно набитых сумок и рюкзаков.

Виктор недоуменно посмотрел на этот бедлам и спросил:

— Мужики, вы что, совсем охренели? Нам же через полчаса надо выбираться: пока до вокзала доберемся, пока в поезд сядем.

Саленко стал его успокаивать:

— Не волнуйся, Виха, все будет как надо.

Резник был в растерянности. В сущности, он совершенно не знал этих людей. В их компанию он попал через Колю Малого и познакомился со всеми буквально только что. Что он мог подумать? Он увидел своего будущего бригадира вдрызг пьяным, и ему стало не по себе.

Малой, собственно говоря, тоже не знал, что это за люди, потому что он также познакомился с ними недавно через Женьку.

Резник обратился к Саленко:

— Это что, — кивнул головой на Женьку, — так и там будет?

Он еще не хотел верить тому, что видел.

— Да не волнуйся зря, на работе Женька совсем не пьет, а работает за семерых. Тут просто расслабился маленько.

Хорошо бы. Резник сел терпеливо ждать нужного часа.

Болтали о том, о сём, коротая время. Неожиданно Женька поднялся и, пошатываясь, вышел.

Прошло еще минут пятнадцать.

— Не пора ли, мужики, выбираться, — стал теребить оставшихся Виктор. — Лучше посидим на вокзале. Выйдем позже, можем на метро не попасть — закроют.

Стали выносить вещи: рассиживаться на самом деле было некогда. Глянули во дворе — нет бригадира.

— Где он может быть? — спросил у Саленко Резник. Тот пожал плечами. А вагончиков возле новостройки семь или восемь. Почти возле каждого люди: азербайджанцы, чеченцы или кто их там знает — тут обитают, тут и работают.

— Пройдись по вагончикам, — велел он Саленко. — Куда-то ж он делся? Мы так и на поезд опоздаем. А если еще менты где придерутся — отвязаться будет нелегко, к тому ж пьяному.

Саленко согласился с ним и отправился на поиски незадачливого родственничка (они с Женькой были женаты на родных сестрах). Минут через пять возвратился:

— Нашел. Сидит с айзерами, квасит.

Резник удивился спокойствию Саленко.

— Что же ты его не оторвал? — уже чуть ли не возмущенно вспыхнул он.

— Да разве его теперь оторвешь? — покачал головой Саленко.

Виктор вновь подумал о своей незавидной участи с таким бригадиром, но еще хотел верить словам товарища.

— Иди и забирай его — время уже выходить.

Саленко снова ушел и в конце концов вернулся-таки под руку со своим свояком.

Тот еле держался на ногах, нес какую-то околесицу, пускал изо рта пузыри и настойчиво рвался обратно.

Саленко удерживал его и что-то еще пытался ему втолковать:

— У нас билеты на руках, слышишь? Поехали.

— Э-э, — тянул, скривившись, Женька и все оглядывался назад, где на углу покосившегося синего вагончика замер его ничего не понимающий собутыльник, смуглый толстогубый азербайджанец.

Наконец до Женьки дошло, чего от него хотят, он чуть ополоснулся у колонки холодной водой, и они, навьюченные поклажей, вереницей направились к ближайшей станции метро.

Впоследствии Виктор узнал, что подобным образом — в подпитье — некогда в поезде и состоялось знакомство Женьки-бригадира с Иваном-подрядчиком.

Изрядно приняв на грудь, Иван пообещал такому же пьяному в дым земляку работу на лесоповале в Карелии.

Теперь, в Лехнаволоке, связав эпизод их беспрецедентного отъезда и факт бутылочного знакомства земляков, Виктор стал сомневаться в успехе всего предприятия. Печаль сдавила его сердце.

Невольно вслед за низкими облаками потянулись тихие тягостные строки:

Растянулось с края и до края,

Утопив в объятьях небосвод,

Озеро с причудливым названьем,

С финским корнем, комкающим рот.

Тучи стелятся — пески в пустыне, —

Распластались в неге дремотной.

Что я делаю — хохол — в России?

Что ищу я в стороне чужой?

Подступивший к горлу вязкий комок чуть было не задушил Виктора.

5

Чтобы хоть как-то отрешиться от мрачных навязчивых мыслей, он решил пройтись по поселку и ознакомиться с округой.

Выйдя на обочину шоссе, Виктор увидел шедший из Петрозаводска «Лаз». Вяло качнув легкими ситцевыми шторками, тот остановился возле места высадки. Громко лязгнув, раскрылись его передние створки, и на высокий бордюр опустилась сначала полная старушонка с латаным мешком через плечо, затем бледный мужчина в коричневом потертом пиджаке и наконец девчушка лет пятнадцати в непритязательном розовом платье и темных покрытых пылью босоножках.

Девчушка стянула с подножки автобуса свою разбухшую от содержимого сумку и, чуть накренившись и выставив для равновесия в сторону свободную руку, побрела по тропинке, сворачивающей влево.

Старый измученный «Лаз» глухо запыхтел, откашлялся и двинулся дальше по шоссе на Суйсарь.

Девчушка, осторожно обходя широкую лужу, неловко перегнулась, и сумка ее едва не коснулась земли.

С другой стороны улочки какой-то старик, поднявшись со скамейки, громко крикнул:

— По краю иди, по краю! Ближе к забору!

Девушка перехватила сумку в другую руку и последовала его совету: там действительно было более утоптанно, босоножки не вязли, идти легче.

Она подошла к ожидавшей ее тихой старушке и, заулыбавшись, ткнулась губами в ее щеку. Не принимая возражений, старушка взяла у нее одну ручку сумки, и они неторопливо пошли по улице.

Тот же старик снова закричал им вдогонку:

— Люсь! Слышь, Люсь! Ты там в городе-то Лиду не встречала?

— Нет, дедушка, — ответила та, едва обернувшись.

Дед тяжело вздохнул и опустился на скамью. Даже на Резника, незнакомца, он посмотрел мельком, отрешенно, так, словно и не видел.

Виктор миновал его и свернул к дому Юрки-хохла. За околицей, в двух шагах от дома, за невысоким, выгоревшим на солнце палисадником, ему открылся бывший школьный сад, ныне заглохший, утопающий в густых зарослях лебеды, амброзии и щетинника. Справа от него виднелись развалины самой школы — серые бетонные плиты угрюмо торчали из-под земли. Уж и не определишь, где находился вход в школу, куда смотрели окна, сколько этажей в ней было. Выщербленный тротуар — и тот зарос дикой травой. Тут же рядом — свалка мусора, битый кирпич, разодранная обувь, разное рванье. Унылый вид, печальное зрелище — зримый результат перестройки.

Виктору стало еще тоскливее. Даже здесь невозможно было забыться.

Куда пойти? Поглубже в лес? Подальше от всего, что наводит тоску? Но куда? Куда?

Он еще раз посмотрел на свалку и — о, Боже! — сердце его гулко забилось, как билось всякий раз, когда он видел что-нибудь притягательное.

Зрение его не подвело: из-под съежившейся полуобгоревшей детской курточки явно выглядывали пестрые потрепанные корешки книг.

Ему стало неловко. В жизни не шлявшийся по свалкам, сейчас он готов был забуриться в мусорное царство из-за каких-то, может быть, самых незначительных брошюр. Быстро осмотревшись — не видит ли кто, — он поднял валявшуюся неподалеку палку и с трепетом приблизился к приглянувшейся груде.

Без труда скинув ворох прикрывавшего книги тряпья, он обнаружил под ним ещё хорошо сохранившиеся тома.

Четыре книги заинтересовали сразу. Разве он мог оставить гнить набоковский «Дар» или, пусть и немного пригоревшую, «Малую историю искусств Востока»? А воспоминания современников о Пушкине, Гоголе, Белинском? Чуть запачканная обложка, но страницы чистые, даже не захватанные! Не чудо ли?

Виктор даже обрадовался: их ведь могли сжечь, раскромсать, разорвать на обертки или самокрутки, хотя и говорят, что печатные страницы горчат.

Разворошил всю кучу — потрепанные учебники, малоинтересные журналы.

Авторов из серой советской когорты откинул в сторону сразу. Они глухо шмякнулись, нахмурились, разочарованные, обиженные, но Виктор не мог их пожалеть: для него всякая сторонняя поклажа в его теперешней бивачной жизни становилась излишней тяжестью. Но то, что приглянулось, он готов был запихнуть в какой угодно закуток, пусть даже удесятеряющий вес его багажа.

Виктору тут же захотелось окунуться в драгоценные находки. Он присел на одну из оставшихся на школьном дворе лавочек и стал с любопытством перебирать страницы. Уж это занятие было ему по душе. Он и в библиотеке мог часами пересматривать приглянувшиеся книги, бегло знакомясь с их содержанием. А тут, в непредвиденной атмосфере интеллектуального голода, — и говорить нечего.

Перелистывая ранее уже прочитанный «Дар», натыкаясь на излюбленные абзацы и сочные фразы, Виктор будто как прежде насыщался его энергетикой. Реальность словно в одночасье отодвинулась на задний план, и вся сложившаяся ситуация показалась нелепой, незначительной, преходящей. Однако случайно попавшееся на глаза четверостишье, которое он прочел сначала про себя, а потом негромко вслух:

Благодарю тебя, Отчизна,

За злую даль благодарю!

Тобою полн, тобой не признан

И сам с собою говорю… —

разом перечеркнуло его радость, как будто кто-то, не церемонясь, захлопнул перед ним дверь в будущее. Не хотелось верить, что ему в жизни выпала тяжкая доля не иметь постоянной работы, жить вдали от Родины и мучиться от осознания собственной беспомощности что-либо изменить. Разве человек — пушинка, ждущая своего часа на ладонях судьбы? Дунет судьба, и пушинка легко сорвется в никуда, улетит в неизвестность, исчезнет в бесконечности пространства…

6

Дед Митрофан поднялся со скамьи и пошел к дому. Как всегда, придержав калитку, подумал о том, что надо бы поправить пружину, так как сильно тугая, бабе открывать тяжело. Подумал, но и в этот раз не стал ничего делать: его занимали мысли о внучке. В который раз она не приехала. Не случилось ли что?

По Варваре, матери Лидии, Митрофан горевал долго. Уж очень сильно ее любил. И тем больнее ему было, когда Степан Синюшкин бросил беременную Варвару и укатил с прежней продавщицей сельмага куда-то в Архангельскую область.

Варвара сразу осунулась, сникла, за домашнюю работу почти не бралась. Так сильно прикипела? Когда накатывало, бросала все, даже недостиранное белье, забивалась в угол своей небольшой комнатушки и плакала. Плакала и ночью, всхлипывая в подушку.

Когда это случалось, Митрофан не спал всю ночь, толкал в бок свою Авдотью:

— Поди, успокой.

И даже если умолкали тяжкие стоны Варвары, долго еще ворочался, пока не забывался под утро с первыми криками петухов.

То же самое происходило на ферме, где она работала. Варвара то уходила с головой в работу, не замечая времени, то неожиданно бросала дойку и втупившись в одну точку, замирала.

Бабы бранили ее, окликали, пока Варвара медленно выходила из оцепенения.

Степку считали в деревне видным парнем. Многие девчата даже соседних поселков неравнодушно косились на его вихрастый чуб и выразительные глаза, и Степка пользовался этим, беспутствовал напропалую. А когда деревня прослышала, что он загулял с Варькой, дочкой Авдотьи Прохиной, о которой мало кто говорил, так как она была не на виду, все удивились. Иные даже позавидовали:

— Ишь, Варька. Тихая, тихая, а такого парня опутала.

Один Митрофан не радовался: не выносил подобных вертухаев. А после того, как Степан оставил Варвару, заговорили иначе:

— Дура-то, дура, такого парня не уберегла. Чего девке надо, сам черт не поймет.

Все это выслушивал Митрофан, и сердце его сжималось от боли. Однажды даже из-за этого сильно вспылил и подрался со своим старым дружком, Иваном Громовым. Но друзья есть друзья: сегодня поссорятся, завтра помирятся. Только после того случая Громов больше Варвару недобрым словом не упоминал, наверное, понял-таки, как дорога Митрофану дочь…

Калитка громко хлопнула, отпущенная в задумчивости стариком.

«Все-таки тугая пружина», — подумал дед Митрофан снова и побрел в сарай за инструментом.

Взяв молоток и гвозди, вернулся обратно. Чуть ослабил пружину, прибил ее ближе к краю, чтобы стала податливее. Попробовал несколько раз открыть. Теперь калитка распахивалась легко и больше не хлопала так громко, как раньше.

— Ремонт, что ли? — услышал дед Митрофан знакомый голос.

— А-а, ты, Пашкин.

— Я это, я. Будто не узнаешь? — Пашкин бродил по поселку в поисках выпивки.

— А что мне тебя узнавать? Почти каждый день тебя вижу.

— Где же каждый день? Это раньше каждый день, а теперь ты на пенсии, стало быть, человек оторванный.

Дед Митрофан нахохлился. Он и так едва терпел этого пройдоху, почти никогда не заводился с ним, но в этот раз оставить уколы Пашкина без ответа не мог принципиально.

— Сам ты, Пашкин оторванный. Я, может, только на пенсии и приколотился-то.

— Вот-вот, приколотился. Приклеился к юбке Авдотьиной. А от жизни — оторвался. А она-то, шальная, кипит, кипит!

— Да вижу, как она у тебя кипит: уж и дня без бутылки не можешь.

— Жизнь, дядя Митрофан, такая. Вот, постояльцев взял. С Украины. Слыхал? На лес приехали, а им от ворот — поворот. Ванька Чумаченко, друг твой.

— Да он мне такой же друг, как и ты. Ступай уже, куда шел, не изматывай.

Пашкин лукаво посмотрел на деда Митрофана и не удержался, чтобы не спросить:

— А сто грамм не нальешь, все ж соседи вроде?

Но дед Митрофан и не думал угощать Пашкина.

— Иди уже, не до тебя сейчас!

На душе и так кошки скребут, а он еще, черт лысый, подначивает: на пенсии, от жизни оторвался… Да если б он знал, что вся жизнь его была в Лидии, с самого рождения ее…

В тот день ничего особенного не произошло. На первый взгляд все шло своим чередом. Утром Митрофан ушел на тракторную, Варька на ферму, Авдотья осталась на хозяйстве. Да и день прошел нормально. Обедали в поле, всей бригадой. Оно как на природе, то и аппетит иной — зверский. Вернулся домой затемно, солнце давно село. Глядит — Авдотья сама не своя.

— Что? — только и спросил тогда Митрофан, хотя и догадывался уже — что-то с Варварушкой случилось.

Авдотья еще сильнее зашлась:

— Кровинушка моя!

Митрофана как пригвоздило к месту, чувствует, не может даже ногой пошевелить. Сердце словно тугим жгутом перетянуло надвое.

Когда немного отпустило, бросился к соседу Егору, единственному, у кого на улице был автомобиль.

Услышав про Варвару, Егор тут же вывел машину из гаража.

В больнице им только посочувствовали — не выдержало у Варвары сердце, с детства слабое было. А вот внучка родилась здоровой, через пару недель они смогут ее забрать.

Когда выписывали, почти весь акушерский персонал вышел проводить маленькую Лиду, так привыкли они к ней за две недели. Потом Митрофан со старухой на ноги ее ставили, растили, как могли, воспитывали, казалось, как их самих воспитали. Где только не доглядели?

Переступив высокий порог дома, дед Митрофан тяжело вздохнул и сел на табурет у окна.

— Опять не приехала дрянная девчонка! Случилось что — ума не приложу? Что стоишь? Давай обедать! — раздраженно брякнул дед Митрофан.

Авдотья насыпала в большую миску щей, подала ложки, хлеба.

— Сама волнуюсь, как она там: ни письма, ни весточки второй месяц.

Второй месяц…

Год проучилась, раз в две-три недели ездила регулярно, но вот ушла на каникулы, отправилась в город, якобы место в ларьке нашла, подзаработает немного, чтобы и вам обузой не быть, и как пропала. Одну субботу нет, другую. Старики не знают, что и думать. Будто ничего не было: ни забот, ни бессонных ночей, ни первых волнений, ни первых шагов.

До двух лет не говорила, а потом «Деда, деда»! Сердце выскакивало из груди. Носился с ней Митрофан по деревне, показывал всем и просил опять произнести «деда, деда».

— Замучишь ее, старый, — бранила мужа Авдотья, но сама радовалась.

Сядут, бывало, чай пить, Лида пьет, весело лопочет, деда перекривляет:

— Вот так ты храпишь, вот так.

Любил ее Митрофан, как никого никогда не любил. Теперь эти чувства давили, и было от них невыносимо.

— Пойду, пройдусь, — поднялся дед Митрофан после обеда. — Душновато что-то здесь.

Он остановился на пороге, помялся чуть и произнес:

— Люся к Марии приехала. Обедешним. Хорошая девчушка стала, почти взрослая.

Авдотья ничего не ответила. Дед Митрофан вышел во двор. Солнце стояло высоко. С озера налетал легкий ветер, но дождем не пахло. Листья на деревьях слегка трепетали, тишина не угнетала.

Вечером дед Митрофан снова сидел на скамейке в ожидании вечернего автобуса. Авдотья за день успела несколько раз прикрикнуть на Митрофана, чтобы не шлялся без дела. А какое нынче дело-то? Вон Архип Скоромыжный — тот рыбачить ходит, часами может у озера сидеть. Рыбы нет, а польза есть: время убиваешь. Или Влад Артюхин из Заозерья, так тот ондатр разводит, шкурки в город сдает, деньги получает. Любимое дело и польза опять же есть.

«Хорошо это, когда любимое дело делаешь, — думал дед Митрофан. — Под руками работа спорится, кипит, на душе никакой усталости. Вот артисты, к примеру, или певцы: они поют, им нравится, да еще и работа такая: пой себе в удовольствие. Кабы так всякий мог к любимому делу вольно подступиться: хочу столярничать — пожалуйста, Митрофан Иванович, столярничайте. И всю жизнь — любимое занятие мое».

— Мечтаешь? — неожиданно раздался голос Пашкина.

— Ух, перепугал, холера. Шатаешься тут без дела.

— Это ты без дела сидишь, а я — человек занятой: за бутылкой к Любке бегал. Постояльцы поят.

— Весело тебе, Пашкин, как я вижу, живется, весело.

— А что скучать: живи для людей, поживут и люди для тебя.

— Эка куда загнул! Не ты ль для других живешь?

— А то кто же? Я самый. Разве не видно?

— А ну тебя! — отмахнулся от него, как от назойливой мухи, дед Митрофан. — Иди уже, а то, гляди, и не дойдешь чего доброго.

Пашкин побрел дальше, но Митрофан даже взглядом его не проводил, сосредоточившись на дороге.

Через несколько минут из-за поворота вынырнул автобус. Притормозил у остановки, замер.

— Баба, автобус! — крикнул неожиданно для себя дед Митрофан и поднялся со скамьи. — Автобус!

Дверцы раскрылись, и две женщины спустились со ступенек. Одна из них отерла вспотевший лоб, и обе пошли по дороге. Трое село в автобус, и тот, тихо заурчав, двинулся по шоссе на Суйсарь, скрывшись вскоре за домами.

Вышедшая на крик Митрофана Авдотья уныло скомкала в руках платок и опустилась на скамью рядом с осевшим мужем.

— Ничего, Авдотья, — сказал дед Митрофан. — Может, она завтра приедет. Завтра воскресенье.

Дед Митрофан положил свою жилистую руку на руку жены и почувствовал, как она вздрогнула.

А у бабы Марии Люся повесила на окна новые занавески. Свет из дома мягко пронизывал их и нежно золотил.

7

Николай Малой времени зря не терял. А что ему терять? Он, в отличие от остальных корешей по бригаде, молод (всего двадцать пять), холост, ничем и никем не связан, как они, женатики, обремененные детьми (у Женьки аж трое, у Бражко и Саленко по два, у Резника — дочь). Он — вольная птица: летай, где хочешь, живи, как душа пожелает. Не беда что среднего роста, зато красив, подтянут, чернобровый, скуластый, черноволосый — настоящий украинский казак. И хотя родился и вырос у подножия Карпат, Москва немного приучила его к обиходной русской речи, и теперь к любой местной девахе мог подкатить и эдак развязно, почти без акцента выдать:

— Не позволите ли узнать, что такая красная девица делает в этой Богом забытой деревеньке? — огорошивая девчат лукавым прищуром черных обжигающих глаз и добродушной ухмылочкой, выработанной еще в пору его работы грузчиком на Лужниках.

Конечно, московского говора за полгода пребывания в российской первопрестольной он не приобрел, но умение вести современные разговоры с барышнями — точно. А впрочем, заострил он свой язычок еще в родном селе со своими девушками, а они ведь повсюду одинаковы, что на Украине, что в Москве, что в Лехнаволоке.

Правда, здесь молодежь, в основном, осталась отроческого и юношеского возраста, потому как те, кто постарше, старались поскорее выбраться в город, где и условия получше и работа какая-никакая есть. Ну а те, кто все же остался, или обзавелись семьей — иные заботы, иные думы, или, перебиваясь случайными заработками, глушили водку, опускаясь все ниже и ниже и постепенно превращаясь в настоящих бичей.

Коротающая вечера на автобусной остановке молодежь о будущей жизни еще не задумывалась, хотя с детства уже видела и грязь, и голод, и блевотину бича-отца или бичихи-матери, потому как большинство женской половины поселка бичует, ничем им в этом образе жизни мужикам не уступая. Поэтому каждое новое лицо это общество особенно интересовало. Таким новым лицом для лехноволокских девчат и стал Колька Малой. И подрастерялись они, и даже несколько стушевались, когда неторопливой развалистой походкой московского франта подошел он к остановке и остановился, разглядывая их с критическим интересом.

Старшая, черноокая улыбчивая Ира, сидевшая на скамейке, перестала болтать ногами, склонила немного набок великоватую для ее хрупкого тела голову и, прищурив один глаз, с любопытством глянула на него. Высокая крупноватая, как настоящая русская баба, широкая в кости Даша, стоявшая неподалеку, взглянула на Николая с вызовом и некоторой долей иронии, мол, видали мы таких. Худощавая белобрысая Галка, обличьем походившая на лису (самая младшая из троицы, четырнадцати лет), схватила за шиворот одного из малолеток, дернувшего ее сзади за юбку, и стала щелкать того крепко по лбу, зажав его голову под мышкой.

— Ай, яй, яй! — укоризненно произнес Николай, покачивая головой. — Разве можно так издеваться над маленьким?

Галка только собралась ему ответить, как пострел быстро выкрутился из ее захвата и отскочил в сторону. Галка шутливо пригрозила ему крохотным костлявым кулачком и крикнула незлобно:

— Смотри, попадешься мне еще, стервец!

Николай обвел глазами присутствующих. Что особо тут выбирать не из кого и что лучшего здесь и не сыщешь, он понял сразу. Только, может, у этих подруг есть еще подруги?

— Правильно я говорю? — сказал, словно продолжал ход своих мыслей Николай.

— Что именно? — не удержалась Ира, продолжая щурить глаз.

— Я говорю: нельзя обижать маленьких.

Николай извлек из кармана своей кожаной куртки сигареты и зажигалку.

— Девочки курят? — протянул раскрытую пачку.

— Спасибо, — как податливая ветру былинка, потянулась к протянутой пачке Ира и выудила тонкими пальцами сигарету.

Вытащила себе и Даша, покатала меж пухлых пальцев, помяла слегка, вложила в рот. Николай поднес огонек зажигалки. Даша ловко прикурила, протяжно выдохнула дым, томно посмотрела на Николая. Николай хмыкнул про себя: «Что эта корова о себе мнит?» — и протянул зажигалку к сигарете Ирины.

— Дай и мне! — потребовала Галка.

— Не рано?

— Да ладно! — она с вызовом задрала острый подбородок.

— У, какие мы большие! — усмехнулся Николай, но сигарету дал.

— Дядь, а мне можно? — дернул его сзади за рукав тот самый Галкин малец.

— А ну иди отсюда! Надоел! — замахнулась рукой Галка. Малец отскочил.

— Ну-ну, только без этого, — остановил ее Николай. — Я же говорил тебе: маленьких обижать нельзя… Как тебя зовут, шпингалет?

— Славик.

— И сколько ж тебе лет?

— Восемь.

— Такой большой, а сдачи дать не можешь.

— Я ему дам, я ему дам! — пригрозила Славику кулачком Галка.

— Уймись, женщина! — одернул ее Николай. — Вот тебе сигарета, малый. Но учти: в первый и последний раз.

Славик осторожно, опасаясь острых ногтей Галки, приблизился к Николаю сбоку и, кинув быстрый взгляд по сторонам — не видит ли кто из домашних, — вытянул из пачки сигарету и спрятал в кулачке.

— А если папке скажу? — наехала на него Ирина. — Ремня кто получит?

— Кто получит, кто получит, — ты получишь! — скороговоркой пролепетал Славик, нисколько не испугавшись девичьих угроз.

— Ах, гаденыш! — сорвалась со своего места Ирина и бросилась было к Славику, но он, не дожидаясь, пока она настигнет его, сиганул на достаточно безопасное расстояние и уже оттуда по-детски выкрикнул:

— Не догонишь, не догонишь!

— Н-да, — протянул со вздохом Николай, рассматривая изрисованную всякими надписями, знаками и рисунками остановку. — Весело у вас: ни клуба, ни танцев.

— В соседнем поселке есть, но там неинтересно, — с сожалением произнесла Даша.

— Почему неинтересно? — полюбопытствовал Николай.

— А неинтересно — и все, — как само собой разумеющееся отрезала девушка.

— Понятно, — как бы подытожил Николай. — Чем же вы тогда тут занимаетесь?

— А вот так, сном да голодом, — скокетничала Даша.

— Ха — сном да голодом! Сном да голодом занимаемся мы: пообещали нам работу, да не дали! — усмехнулся Николай и снова оглядел подруг.

Ирина как-то неуверенно улыбнулась ему, и, присмотревшись, он ей и отдал предпочтение: фигуркой ладная, глаза большие, ласковые, и не такая молоденькая, как Галка, с которой и возиться неловко — перед людьми, да и перед самим собой.

8

День второй пролетел незаметно. До ужина мужики то играли в карты, то спали, то слонялись из угла в угол.

Виктор достал тетрадь и ручку. Саленко полюбопытствовал, чем он занимается.

— Решил своим написать.

Саленко улыбнулся:

— Чего писать? Не успеешь оглянуться, как домой вернемся.

Но Резник не мог иначе: на душе было тоскливо, беспросветно. Но он не падает духом. Даже своим пишет так, чтобы у них не возникло и тени сомнения в том, как ему в настоящий момент тяжело.

«Здравствуйте, мои дорогие! — начал он как обычно. — Еще и недели не прошло с того дня, как я уехал из дома, а сердце мое уже возвращается обратно, и даже во сне я вижу, как ты провожаешь меня, милая Ойка, и на губы твои ложится печальная и одновременно радостная улыбка. Печальная, как чувствую я, оттого, что мы вынуждены разлучиться, а радостная, потому что у нас, верится, всё будет замечательно, и мы расстаемся ненадолго.

Что вам, любимые мои, сказать о нашем житье-бытье. Мы еще не работаем, маемся, ждем, когда нас заберут на «точку». Приняли меня в коллективе нормально, и хотя ребята все с Западной Украины, со мной общаются как с равным, без всяких национальных амбиций и уязвленного самолюбия, что только лишний раз доказывает, что все наши «разногласия» надуманны и идут сверху.

Мы остановились у одного чудаковатого, но доброго человека, приютившего нас в своем доме. Природа тут замечательная, много грибов и ягод. В озере, как говорят, есть рыба, но нам пока не удалось поймать ни одной.

Пишу коротко, так как практически еще не о чем писать, а поговорить с вами очень хочется. Как устроюсь окончательно, обязательно напишу, а пока целую всех крепко-крепко, до скорой встречи, любящий вас Виктор».

Резник еще раз пробежал глазами письмо. Странно получалось: когда думал о чем написать, десятки слов роились в голове, а сел за стол, как будто исчезло все куда-то, и его послание, кажется, получилось сухим и коротким. Но это, наверное, потому, что у него сильно много нагорело на душе, и к жару этому он так и не смог прикоснуться, чтобы передать его другим, — обжегся. Когда они обустроятся, Виктор верил, все станет на свои места, и его письма снова потеплеют и не будут больше такими блеклыми и серьезными.

Под вечер вернулся пропадавший где-то Пашкин и привел с собой Малого, который как ушел в обед на гулянье, так больше и не появлялся.

Ужинать сели в большой комнате. Виктор немного поел, завалился на диван-кровать и быстро погрузился в глубокий сон. Ему снилась родная бескрайняя донецкая степь, разнеженные под солнцем терриконы и величественные стройные серебристые тополя вдоль дороги.

В воскресенье утром Женька и Бражко опять отправились в Заозерье звонить Ивану-подрядчику. Саленко и Резник на кухне чай пили. Малой отсыпался после бурной ночи с Ириной.

Во сколько он вернулся, никто понятия не имел. Саленко сказал, что где-то в половине пятого. «Нормально!» — удивился Виктор, позабыв, что когда то и сам таким был — девчатам головы кружил и гулял до третьих петухов.

В сенях кто-то зашаркал. Дверь в кухню отворилась и через порог переступил высокий крепкий мужик лет пятидесяти с крупной скуластой красной физиономией, в коричневом поношенном пиджаке, мятом картузе и в резиновых сапогах. На обличье его особо выделялся крупный нос с широкими крыльями, напоминающий зрелый картофель. Брови пышно нависали над глазницами, взгляд, казалось, цепко выхватывал из-под них все.

— Привет, братва, — поздоровался он и полюбопытствовал, кто они и что здесь делают.

Саленко, однако, не испугался грозного вида вошедшего и, полуобернувшись, спросил в свою очередь:

— А вы кто будете? — вернув букве «к» всю ее природную звонкость.

— Я? Суворов Михаил Александрович, — ответил мужик глухим разбитым голосом. — Обитаю тут, у Пашкина.

— И мы здесь обитаем, — весело, с развязным бахвальством произнес Саленко.

— Ага, — соображал вслух Суворов. — Ясно.

— Чайку? — неожиданно предложил ему Саленко.

— Эт можно. С дороги горяченького. Отчего нельзя? — согласился тот.

Чайник как раз вскипел, и можно было заваривать.

— Мне, если можно, покрепче, — попросил Суворов.

— Тогда подсаживайся.

Суворов уселся на табурет и, пока заваривался чай, закурил. Его крупные жилистые кисти рук на тыльной стороне были сплошь покрыты старыми поблекшими наколками.

— Как я вижу, отбывал? — кивнул на наколки Саленко.

— Был грех, — не стал ходить вокруг да около Суворов. Сказал и тут же замолчал, как будто отрезал. Такой, как все потом заметили, у него была манера говорить. Если же он хотел продолжать, то находил всегда какую-нибудь связку вроде междометий «ага» или «вот», ставшими у него словами-паразитами. Но, надо сказать, за речью своей он внимательно следил, будто обдумывал прежде, не позволяя лишнему слову вылететь вольно. И никогда, ни при каких ситуациях (даже вдрызг пьяным) не разрешал себе сквернословить.

Как впоследствии выяснилось, не одобрял он употребление мата и другими, даже теми, для которых бранные слова служили лишь связкой, как у нас обычно водится, привычной и безобидной.

Стали не спеша цедить чай. Саленко с Резником рассказали, каким ветром их сюда занесло, Суворов в свою очередь поведал, что летом он плотничает в различных поселках и деревнях, а зимой живет дома в Петрозаводске, в скромном однокомнатном пристанище. В Лехнаволоке квартирует обычно у Пашкина, которого знает давно, еще с тех пор, как Пашкин работал в милиции.

— Пашкин работал в милиции?! — удивился Саленко. — Пашкин — «мусор»?!

— Бывший, бывший, — успокоил его Суворов. — Годов десять уж прошло. Он меня и арестовывал.

— Тебя? Пашкин? За что?!

Оказалось, сел матерый уголовник за хулиганку, но в его длинном списке преступлений значился немалый ряд грабежей и даже непреднамеренное убийство. В общей сложности Суворов, как говорится на блатном жаргоне, «чалился» цельных шестнадцать годков.

— Как же вы теперь — вместе? — не удержался от вопроса и Виктор.

— А чего не вместе? Он сейчас такой же бич, как и я. Я его, собственно, бичем здесь и увидел. А-а, говорю, Санек, и ты решил нашей вольной волюшки испить? Ага. А он мне талдычит: так ведь лучше воли ничего нет. Хотя что он, глупый, про волю-то ведает: волю по-настоящему познаешь, когда в неволе побывал, а это, — он кивнул в сторону комнатушки Пашкина, — одно баловство да слова. Вот. — Закончил Суворов и замолчал, задумавшись. При этом на его и так суровое лицо наползла тяжелая хмурая тень.

— А из ментовки он что, сам ушел? — поинтересовался Саленко.

— Да где там сам: выгнали. За пьянку.

— Ну, эт дело такое, — произнес многозначительно Саленко. — Известное.

Все согласились с ним.

Вернулись Женька-бригадир и Бражко.

— Ну?! — вопросительно уставились на них.

— Э-э! — протянул привычно Женька. — Нэма дила. Сказав, що мы рано прыйихалы, лису у нього зараз нэма, трэба трохи подождать. Ще дав тэлэфона другой фирмы. Кажэ, подзвонить туды.

— Постойте, братки, постойте, — обратился к ним Суворов. — Выходит, вас просто-напросто кинули? Как лохов. Нехорошо!

Горе-шабашники и сами понимали, что это было подло: вызвать их сюда черт те знает откуда, направить на ночь глядя в Лехнаволок и там уже сообщить, что работы нет и не предвидится — так мог поступить только последний негодяй. Ну а земляк! В голове не укладывалось!

— Надо что-то, ребята, делать, — на полном серьезе продолжал Михаил. — Раз он вызвал вас сюда и не по-людски с вами поступил, нужно его проучить. И хорошо проучить! Вот. Я так думаю. — Посмотрел он на мужиков решительно.

Но все были в растерянности. Что они могли сделать? Ясно, что за такое можно было голову смело отрывать, но кто на это пойдет, они ведь не беспредельщики какие, в какой-то мере чтят и уважают закон, верят еще в землячество и совесть человеческую, хотя радости от того, что они признали этого бездушного скота бессовестным, мало.

— Я вам так советую, — снова сказал Суворов. — Поедьте к нему и потребуйте денег. Вам же как-то вернуться надо, что-то есть. Вот. Адрес его знаете?

Женька утвердительно кивнул.

— Вот, завтра и едьте. Хотите, я с вами рвану за компанию? — неожиданно закончил он.

Такой крайней решимости в этом угасшем обличье мужики еще не наблюдали. Конечно, это было бы кстати. Один вид Михаила, мнилось, нагнал бы на трусоватого Ивана страху. К тому же он местный, а это многое значило.

Все единодушно поддержали желание Суворова и решили, что к Ивану отправятся Саленко и сам Михаил, остальные останутся на месте — не дергаться же всем.

Когда с этим вопросом разобрались, разговоры повелись в основном о том, как сейчас тяжело простому человеку, который волей-неволей вынужден сорваться с насиженного гнезда, есть впроголодь, заниматься бог знает чем, лишь бы только прокормить семью и родственников, но по большому счету, просто выжить.

У каждого в запасе была какая-нибудь нелицеприятная история, где главную роль играли подобные мытари, размытая и растушеванная временем, начинающаяся почти одинаково.

«Когда нам из месяца в месяц перестали платить зарплату», — говорил один. Или: «Прибился я, значит, к этим ребятам…» — продолжал другой.

Когда очередь дошла до Женьки Гудзя, он поведал о случае под Воронежем года три назад, и хотя Бражко и Саленко хорошо знали эту историю, все же послушали еще раз.

Им не пришлось напрягать воображение — подобные истории в десятках мест происходили с их друзьями и знакомыми.

В тот год выдался большой урожай на фрукты. Народ и ранее нанимался убирать фрукты в страдную пору, потянулись и сейчас, рассчитывая заработать за сезон хорошие деньги. Гудзь тогда как раз попал в строительное межсезонье. Прикинул, что успеет до начала активных строек чего-нибудь подзаработать и со спокойной душой, оставив жене н-ную сумму, отправился дальше.

Поехал со знакомыми, вчетвером. На фруктовом ряду, сказали, больше и не надо. Работа не сложная: съём и подбор. Съём в один контейнер, подбор в другой.

Мужики, которые ездили раньше, рассказывали про уютное общежитие с комнатами на четверых, про кормежку за счет совхоза и прямо-таки неограниченный объем работы: сначала — яблоки, потом — груши, а там, глядишь, и черноплодка подойдет. А для души — небольшой перерабатывающий заводик за забором общежития. Яблочный сидр, игристые и крепкие вина на любой вкус! «Перелезешь вечерком через забор — сторож тебе полный чайник сидра прямо из шланга нальет — благодать… Чем не житуха!».

Женька ехал, окрыленный надеждой. Однако на месте оказалось — всё по-другому. Совхоз как таковой вроде и сохранился, но уход за садами и сбор урожая отдали на откуп арендаторам.

При въезде на территорию общежития их встретила бригада коротко стриженых амбалов в спортивных костюмах, тут же отобрали паспорта и распределили по комнатам, да не по четыре, а по шестеро человек. С окон исчезли шторы, с полов — ковровые дорожки. От предыдущей смены остался не выветренный сигаретный дым, запах крепкого мужского пота и закопченный потолок.

«Сегодня же и приступаете», — объявили им сразу же. Легкий обед — и в сад. А дальше — как на плантации. На работу — с первыми петухами, туман еще обволакивал верхушки деревьев, с работы — ближе к полуночи: предприимчивые арендаторы в междурядьях навешали прожекторов, до утра готовы были с людей шкуру драть. Кормили, как собак: супы безвкусные, тушенка с жилами. И оплата не как раньше — понедельно, а полный расчет в конце сезона.

Кто роптать начинал, тому тут же рот затыкали. Кто пытался бежать, — ловили, возвращали и после недвусмысленного рукоприкладного внушения снова гнали в ряды. А уж там — свои конвоиры. Были и охранники с собаками.

«В общем, настоящий концлагерь. Ни законов, ни порядка — сплошной беспредел».

И уж так люди отчаялись, никто не верил, что вообще они увидят какие-то деньги, и лучше, наверное, вернуться домой, а не гнуть спину на каких-то отморозков.

Однако прошел почти месяц, прежде чем Женька и его приятели решились на побег.

Из общежития выбрались ночью через окно уборной и без передыху, с бега трусцой переходя на быстрый шаг, с быстрого шага на бег, устремились неведомо куда по бездорожью, пока не наткнулись на железнодорожное полотно. По нему добрались до какого-то полустанка, а там, с оставленными от ужина тремя пирожками с горохом и без копейки денег, втиснулись в электричку, следующую на запад, домой, только в вагоне поверив, что спаслись таки из непредвиденного ада.

Так вчетвером на трех пирожках и проехали тысячу с лишком километров, как кошмарный сон вспоминая свою «фруктовую» эпопею.

9

Чуть свет Саленко и Суворов поднялись, выпили крепкого чаю и отправились в город.

Утренний туман низко завис над Онегой, прохлада освежала, и хотя холода не ощущалось, Суворов слегка ежился и дрожал. Отчего-то стал мерзнуть и Саленко, когда они переходили через понтон. В автобусе им стало не намного теплее. Стылость будто разъедала изнутри.

— Давай сначала опохмелимся где-нибудь, а потом поедем к Ивану, — предложил товарищу по несчастью Михаил, и Саленко согласился с ним, так как у него самого голова раскалывалась.

Они сошли у первого продуктового магазина. Саленко спросил, какая водка у них нормальная, заводская, но видя, что Суворову все едино, взял наугад.

Сели на лавку под раскидистой рябиной, откупорили бутылку.

— Плохо, у вас здесь фрукты не растут. У нас в такое время уже и вишни, и яблони плодоносят, — посетовал Саленко.

— Ничего, мы по старинке рукавом занюхаем, — сказал, нисколько не расстраиваясь из-за отсутствия закуски, Суворов.

Выпили по одному глотку, по другому. Стало легче.

— А вообще я тебе скажу: у нас тут народ хороший, хороший, — начал, с наслаждением втянув ноздрями воздух, Суворов. — Это все приезжие мутят вроде Ивана вашего, а свои, коренные, готовы с себя последнюю рубашку снять ради другого: и приютят, и накормят. Ага. Я вот сам когда-то, как вы, значит, вот так попал. Освободился когда однажды, домой шел. Только не здесь это было, за Волгой. Народ там другой, редко кто во двор пустит, боятся — и все тут. И хлеба редко кто даст. Ага. Тяжело. Так что я понимаю вас. Сам в такой шкуре побывал. Не дай Бог!

— Да, — сказал Саленко. — Взять хоть Пашкина. Иной сказал бы: на кой хрен они мне сдались, тем более пятеро. А он, вишь, пустил, — живи, пользуйся, чем хочешь, телевизор смотри, чай пей…

— Я ж за то и базарю: у нас в Карелии народ щедрый, открытый…

Выпили еще. Легкий ветерок трепал потемневшие листья, срывал самые слабые, побуревшие. Некоторые падали на плечи и колени, Саленко машинально смахивал их на землю, Суворов же каждый из них брал толстыми сморщенными пальцами, внимательно разглядывал, потом разжимал пальцы, роняя, и тяжело вздыхал:

— Вот и осень пришла…

Саленко поддерживал его, но несколько неохотно:

— Больно ранняя она у вас, не ко времени.

— Тут все раннее и суровое: осень холодная, зима стылая — север.

— А у нас и в ноябре бывает тепло, — сказал Саленко и тоже задумался о своем, может быть, о доме.

Мимо проходили люди. Некоторые неодобрительно косились в их сторону — нашли место, где выпивать, — однако большинство фланировало безразлично, не обращая на скучающих невесть от чего мужиков никакого внимания. Но и для Саленко с Суворовым снующие прохожие были лишь дополнением улицы, ее голосов и строений. С каждым последующим глотком спиртного окружающий мир замедлялся, застывал, и мысли текли вяло, аморфно. Казалось, мужики уже и позабыли, зачем сюда приехали, поэтому таким странным и неожиданным показался Саленко вопрос Суворова:

— Слушай, а сколько времени-то? Не поздно ли к нему домой соваться, он же, наверное, давно из дома ушел?

— Наверное, — ответил Саленко и как-то непонятно, то ли сожалея, то ли нет, сказал: — А телефона его конторы у меня нет…

— Тогда подождем, когда он домой вернется, — предложил Суворов, потому что вспомнил, что приехали они сюда по делам к Ивану и что эти дела только с ним одним и можно решить.

Сошлись на том, что надо немного подождать.

— Немного, это сколько? — спросил Саленко.

— Часа три, наверное, четыре. Можно сходить на рынок, пивка попить.

Побрели на рынок. У ближайшей палатки взяли по паре бутылок пива, выпили. Надо что-то бросить в желудок. Купили по пирожку, потом водки.

Тут они словно очнулись и вспомнили окончательно, зачем они здесь.

— Не… — настаивал Суворов. — С таким человеком надо говорить серьезно. Так оставлять нельзя.

Саленко согласился с ним.

— А пока нам нужно где-нибудь пересидеть. У нас деньги еще остались?

— Есть еще, — ответил Саленко.

— На поллитру хватит? Ты как? — Суворов поглядел на Саленко из-под низких кустистых бровей расплывшимся взглядом.

— Нормально, — сказал Саленко, с трудом ворочая языком.

— Здесь во дворе есть скамейка, — сказал Суворов. — Немного посидим — и в путь.

— Немного можно, — кивнул головой Саленко и потянулся за неторопливо переваливающимся с одной ноги на другую Суворовым.

Они тяжело сели на скамейку, и Суворов отключился.

Саленко еще несколько минут боролся со сном, но вскоре и его веки сами по себе медленно сползли вниз.

10

Еще в субботу ребята решили деньги на продукты откладывать отдельно, сбросились по пятнашке, создали так называемый «общак». Хранить его доверили Бражко как самому старшему и ответственному. Теперь Бражко из общака и отсчитывал Резнику деньги. Резник вызвался сходить в местный магазин за хлебом, московские запасы они и не заметили, как съели. Пашкин подсказал, как туда дойти.

Магазинчик оказался не очень большим — обычный поселковый, вместимостью не более дюжины человек. Остальные, если вдруг создавалась очередь, ждали на улице, коротая время в разговорах о том, о сем.

Маленькая кладовка все продукты не вмещала, поэтому основные из них прямо в открытых мешках выставлялись тут же у прилавков. Некогда заполненные стеллажи теперь, в основном, пустовали. Крупы разбирали за неделю, хлеб уходил утром, вечерний завоз из-за недостатка у хлебокомбината бензина случался в последнее время раз в два-три дня. Но сегодня — то ли завезли больше обычного, то ли для перестраховки заказали сверх нормы — на полках лежал и черный хлеб, и даже батоны, а у прилавка — всего-то человек семь, так что Виктору, пока он не подошел к весам, удалось спокойно рассмотреть не только весь магазинный ассортимент, но и стоявших впереди людей, и даже саму продавщицу.

Виктор невольно залюбовался ею. Подвязанные на голове косынкой длинные, почти до середины спины, каштановые волосы, овальное лицо, открытый лоб, немного раскосые глаза под ровной дугой аккуратных бровей, которые почти сходятся на переносице; прямой, чуть-чуть заостренный носик сразу бросались в глаза. Слегка выступающие скулы придавали улыбке еще большую выразительность, так как, когда девушка улыбалась, от крыльев носа к краешкам губ сбегали вниз мягкие тонкие тени.

Было несколько странно видеть в такой глуши красивую девушку; как правило, привлекательные девчата долго не засиживались в глубинке и при случае сбегали в город, где у них были большие возможности найти работу, встретить суженого, обзавестись семьей. Наверняка и она в свое время пыталась обустроиться там, но что-то не пошло, город ее не принял, и девушка вынуждена была вернуться.

Хотя, думал Виктор, он мог и ошибаться. Она могла быть замужем и жить здесь благополучно и счастливо…

Виктор вдруг поймал себя на мысли, что его взгляды, бросаемые украдкой на девушку, слишком откровенны и видны всем, и все догадываются о том, что он сейчас думает. И теперь он все больше глядел на стеллажи с продуктами, а когда ловил на себе ее беглый взгляд, тут же либо отворачивался в сторону, либо переключался на абстрактный рисунок затоптанного линолеума на полу. И всякий раз, когда он так делал, ему казалось, что в уголках тонких губ девушки проскальзывала смутная улыбка, а в глазах появлялся озорной снисходительный блеск.

В этой борьбе с собой, Виктор даже не заметил, как подошла его очередь и девушка уже спрашивает, что ему нужно.

— Черного, две буханки, пожалуйста, — спохватился он, но продавщица как будто хотела удержать его возле себя подольше:

— Вечером хлеба не будет. Может, вам нужно больше?

— Тогда три. Трех, пожалуй, хватит.

Виктор неловко отсчитал деньги и, чуть не сбив входившего в магазин молодого милиционера, выскочил на улицу, чувствуя, как жарко пылают его щеки.

«Мальчишка, глупый мальчишка! — безжалостно бранил себя по дороге к дому, вспоминая свое нелепое замешательство, наверняка бросившееся в глаза всем присутствующим. — Совсем как в шестнадцать лет. Одичал, что ли, за неделю дурацкой такой жизни?».

Милиционер недовольно посмотрел вслед выскочившему Резнику и, насупившись, спросил присутствующих: «Кто таков?». Ему ответили, это — один из приезжих шабашников-строителей, что остановились в доме Пашкина. «Угу», — задумчиво, как бы к чему-то примериваясь, промычал милиционер и тут же, казалось, забыл про выскочившего.

Был он еще относительно молод, не старше тридцати лет, но голова его уже начала лысеть, придавая круглой физиономии несколько смешной вид. Видно, понимая это, милиционер сразу же наседал своей властью. Вот и сейчас он, как хозяин, неторопливо приблизился к прилавку, представился, предъявив удостоверение, и спросил продавщицу:

— Одна здесь торгуете или есть еще и заведующая?

— Одна, — ответила девушка, заволновавшись. В магазин все входили и входили люди. Чего он от нее хочет?

— Тогда попрошу вас на несколько минут закрыть магазин.

Милиционер повернулся к очереди:

— Товарищи, прошу несколько минут подождать на улице.

— Чего это? — попытался воспротивиться один из вошедших мужиков.

— Мне необходимо проверить кой-какие документы. Много времени это не займет.

Народ, недовольно бурча, стал покидать магазин. Продавщица занервничала, извинилась перед старушками, а когда все вышли, спросила участкового:

— Что вам? Какие бумаги?

Но милиционер бумаги проверять не спешил, спросил, ласково улыбаясь и рассматривая ее бесстыдно:

— Как тебя зовут?

— Елена.

— Так вот, Леночка, надеюсь, сработаемся. Теперь вы мои. Я ваш новый участковый, — небрежно сказал он.

— А Иван Захарьевич где? — растерялась Лена.

— Отправили. На пенсию спровадили.

Прежний участковый — Иван Захарьевич — внимательный был, говорил всякий раз: не бойтесь меня, вы все здесь мои, я за вас головой отвечаю. И действительно отвечал, не допуская в округе беспорядка. Может оттого, что родился в этих краях, а может, по доброте душевной… А этот, в первый раз явился и тоже — «вы мои», но в его устах «мои» звучало никак не близко, не душевно, а эгоистично, властно и безоговорочно. Каким-то царьком, видно, чувствовал себя молодой участковый в новом районе, каким-то барином, «законом» в своей слепой, бездушной силе. Он ведь и раньше попадался ей на глаза в поселке, ходил, глядя на всех свысока, с ухмылочкой на тонких бледных губах, но она и не думала, что столкнется с ним так близко, неужели кроме магазина ему больше нечем заниматься как участковому?

— Так какие бумаги вы хотите посмотреть? — уже с волнением в голосе переспросила она.

— Да пока никакие, — ласково ответил участковый. — Поначалу я бы, пожалуй, взял бутылочку… вот этого (показал он на шампанское) и пару шоколадок. В городе уже почти всё выгребли, а у вас, смотрю, кое-что еще осталось. Не слышали разве? Говорят, назревает немыслимый кризис.

— До нас городские слухи доходят медленно.

Она поставила перед ним шампанское, положила две шоколадки, назвала цену. Участковый укоризненно покачал головой.

— А все ли у вас тут в порядке? Недостач не бывает?

Елена непонимающе посмотрела на него:

— В каком смысле?

— В прямом. Как насчет маленькой проверочки?

Участковый глянул Елене прямо в глаза, и она не удержалась, отвела взгляд в сторону — так вот он куда гнет…

Он снял фуражку, и Елена увидела, что голова его не везде покрыта волосами. Такой молодой и уже плешивый. Но он как и не заметил её неловкости и продолжал ехидно ухмыляться.

— Сейчас закроем магазинчик и проведем маленькую ревизию. Для знакомства. Я думаю, что у такой милой дамы все бумаги в порядке, и ей не о чем беспокоиться, когда к ней наведывается налоговая или милиция, — так ведь?

Ленка онемела: да разве бывают магазины, где всегда все нормально, тем более такие, как этот, поселковый? Она ведь одна и за товаром ездит, и бумаги ведет, и торгует — за всем разве уследишь. И жить как-то надо, семья её — старушка-мать да пятилетний сын, — о них она прежде всего думает. Но разве знает об этом молодой наглый участковый? Разве он за шампанское деньги вернет? Подумала, но отдала. Да шут с ними, — с бутылкой и шоколадками… только бы не трогал, только бы в конец не разорил.

— Может, чего-нибудь еще? — Елена закипала внутри.

— Как-нибудь в другой раз, — милостиво пообещал участковый, небрежно засовывая подвинутое в «дипломат». — А насчет проверочки — не забывайте…

Он еще раз расплылся в улыбке.

— До скорого свидания!

У Елены камень с души свалился — все случившееся было так противно.

Как только милиционер ушел, она тут же бросилась выносить из подсобки очередной лоток с хлебом, чтобы отогнать тревожные мысли. Не нравилось ей все это, и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться — еще не раз появиться здесь этот вымогатель, и ей придется за свой счет покрывать новые «участковые» расходы.

11

Вечером Виктор сидел у окна и смотрел на дорогу, Бражко готовил на кухне ужин, Женька рыбачил, Малой где-то гулял.

Пошел уже четвертый день их пребывания здесь, но складывалось впечатление, что время словно остановилось. Они пытались что-то делать, чем-то заниматься, но по большому счету ничего не менялось, воздух вокруг них по-прежнему был насыщен ожиданием и от этого становился плотнее и удушливее.

Виктор смотрел в окно и не видел ничего, мысль вроде появлялась в голове, но не имела ни начала, ни конца.

Бражко ходил по кухне, как сомнамбула, муха, попавшая в паутину на стекле, даже не дернулась, паутина не задрожала, паук не появился, тишина наполнила пространство, но не принесла успокоения.

Не было ничего хуже, чем слышать эту давящую тишину, и Виктор даже обрадовался, когда с прибытием на остановку автобуса она исчезла.

Автобус отправился на Суйсарь, а пассажиры один за другим стали разбредаться по своим проулкам, исчезая из его поля зрения. Только один человек направился в их сторону. Это был Саленко. Он шел тяжело на полусогнутых коленях, пересек дорогу, приблизился к калитке. На его плечах висел Суворов.

Виктор испугался, выбежал навстречу.

— Что-то случилось? — с тревогой спросил он.

— Да нет, все нормально, — не скидывая ноши, ответил на ходу Саленко. — Просто человек выпил.

— Ничего себе выпил, — Виктору показалось, что Суворов на пороге смерти, а тот всего лишь перебрал.

Саленко донес Суворова до его постели, и только там сбросил с плеч.

Суворов упал навзничь, так и не подавая никаких признаков жизни.

— Он хоть дышит? — спросил Виктор.

Саленко включил у изголовья ночник.

— Дышит, дышит. Только не воспринимает ничего. Все говорил мне: ты не бросай меня, не бросай, а то я уже раз заблудился здесь. Чего лопотал? А вообще намучился я с ним. И в городе, и когда через понтон перебирались. Я, правда, упросил водителя не выносить его из автобуса. Он так и переехал, чудом не свалился, повезло. А с Иваном так ничего и не вышло, не встретили мы его, не нашли.

«Да кабы и нашли, толку-то?» — подумал Виктор с огорчением.

Голова шла кругом. Что теперь делать? Как жить?

— Эх-ма! — прервал его размышления Саленко. — Смотри, какая комната-то у него, не комната, а прямо келья.

Резник поднял голову и прищурился, привыкая к темноте вне полосы света. Саленко был прав, комната Пашкина на самом деле походила на монашескую келью. Стены ее были завешены репродукциями икон и церковными календарями, три или четыре иконы стояли на комоде, рядом лежали религиозные книги: евангелие, псалтырь, молитвослов. Над иконами к стене прибито крупное деревянное распятие, вырезанное, очевидно, вручную каким-то самодеятельным умельцем.

— Во, Мишаня дает, а по нему совсем и не скажешь, что он такой набожный. Грехи, что ли, старые замаливает? — улыбнулся Саленко.

— Почему бы и нет? — сказал Резник. — Может, у него их как у последнего грешника накопилось.

— Да грехов у кого хошь миллион, не все только замаливают их.

— Не все, может быть, осознают. Или время не пришло.

Резник не успел закончить свою мысль. Неожиданно позади них раздался незнакомый голос:

— Так, так, так… И кто ж тут хозяином будет?

Саленко с Резником обернулись. В сенях, скинув форменную фуражку и приминая вокруг плешины взлохмаченные сальные волосы, стоял милиционер, тот самый, с которым Виктор столкнулся утром в магазине.

— Ну так кто ж тут хозяин?

Милиционер перешагнул порог открытой комнатушки и, подойдя к кровати, взял Суворова за подбородок, повернул к себе. Увидев, что тот совершенно невменяем, оставил его и посмотрел на мужиков.

— Это хозяин?

— Нет, это не хозяин, — ответил Саленко. — Хозяин должен вот-вот подойти.

— Понятно, — процедил, оглядывая стены каморки Суворова, милиционер. — А вы тогда кто?

— Мы? — переспросил Саленко, словно не понял или не дослышал вопроса.

— Да, вы! — пристально посмотрел на него милиционер.

— Ну, мы… Тут… — Саленко, ища поддержки, глянул на Виктора.

— Понимаете, лейтенант, — протянул немного Резник. — Так получилось, что мы здесь оказались не по своей воле.

— С Украины? — прищурился милиционер.

— С Украины, — подтвердил Резник, не догадываясь, откуда тот мог узнать.

— И сколько же вас? — снова спросил лейтенант, выходя из комнаты Суворова и направляясь в кухню.

— Четверо. Нет, пятеро нас, — сказал ему вдогонку Саленко.

— Где же остальные? — милиционер потянул на себя ручку двери из сеней в кухню. Дверь со скрипом отворилась, и он широко ухмыльнулся, увидев уставившегося на него в испуге Бражко.

— Понятно, — вошел он на кухню (Бражко так и замер с кастрюлей в руках посреди комнаты). — Третий, — стал вести счет милиционер.

Никто не знал, что и делать. Что ему было нужно?

— Давно приехали?

— Дня три.

— Три дня? — посмотрел он на онемевших мужиков, продолжая недобро ухмыляться. — Многовато, не кажется ли вам? Почему на учет не встали?

— Какой учет? Зачем? — растерялся Саленко.

— Затем, что неизвестно, с какой целью вы сюда прибыли…

Милиционер заглянул в горницу, увидел груду сумок, раскинутые на полу матрасы.

— Может, вы какая-нибудь банда!

— Банда? — удивился Саленко. — Какая банда?

Он перевел взгляд сначала на Бражко, потом на Резника: видали, мол, что брат легавый несет?

Тут, громыхнув в сенях подвернувшимся под ногу тазом, возник в дверях Пашкин. Увидел милиционера, перевел взгляд на постояльцев, потом — снова на милиционера.

— В чем дело, командир? Я хозяин. Это мои гости…

— А я — ваш участковый. Зашел посмотреть, чем вы тут занимаетесь.

— Но у нас же, помнится, Захарыч был…

— Был да сплыл, — оскалил белые ровные зубы молодой милиционер. — Теперь я у вас за главного. Можно взглянуть на ваши документы? — отодвинул от стола табурет и сел на него, положив на стол свой черный «дипломат».

Пашкин сходил в спальню за паспортом, протянул его участковому.

— Захарыч-то что, на пенсию пошел?

— Пошел, пошел, наработался. Пора, как говорится, и честь знать.

Лейтенант не торопясь перелистал паспорт Пашкина, задерживаясь на каждой странице и внимательно всматриваясь в каждый штамп и подпись.

Длилось это, впрочем, недолго, но всем казалось, что прошла целая вечность. Видно было, участковый что-то обдумывает, прикидывает так и сяк.

Наконец он закрыл документ и отложил его в сторону.

— Ну, что будем делать? — посмотрел на Пашкина, обвел взглядом постояльцев. — Двое пьяных, пятеро пришлых. Регистрации нет, разрешения тоже… Пашкин, ты разве не знаешь, что нельзя держать у себя постояльцев, не уведомив никого об этом?

Пашкин не понимал, куда тот клонит.

— А почему я должен у кого-то спрашивать?

— Потому что не имеешь права сдавать комнату в наем. Подсудное дело. Разве не знал?

— Да я ни копейки с них не беру. Они ненадолго. Завтра, может, и уедут.

— А может, и нет. Протокол составлять будем?

— Какой протокол? — возмутился Пашкин. — Что ты несешь, лейтенант? Я, между прочим, тоже в свое время в органах служил, законы знаю.

— Похвально, — лишь усмехнулся на этот способ защиты наглый лейтенант. — Но грубость тут не проходит, я все-таки при исполнении. Так или нет? — зыркнул он в упор на Пашкина. Тот заметно обмяк, хотел что-то сказать, но его опередил Саленко:

— Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант, мы все понимаем, спорить не собираемся. Может, договоримся? Ведь все свои. Как говорится, — люди, братья-славяне. И есть хотим, и жить спокойно.

— Это точно, есть хотят все.

Милиционер поднялся, направился в сени. Саленко нехотя потянулся за ним. Дверь закрылась. Пашкин и его «гости» переглядывались, ждали продолжения.

Не прошло и минуты, как Саленко вернулся и сказал что, наверное, придется скинуться по двадцатке. Их пятеро, значит, сотка будет.

— Пять бутылок водки! — ахнул Пашкин. — Вот паразит дерет!

— Почти пятнадцать баксов, — тут же прикинул по курсу Бражко. — Неплохо для начала.

— Ну, мужики, думать нечего, покоя он нам не даст, надо скинуться. Давай, у кого сколько осталось.

Гости стали выворачивать карманы, бросать на кухонный стол разные купюры. Особо не нервничали — знакомый порядок. Сколько раз в первопрестольной таким макаром отвязывались от ментов.

— Пять бутылок водки! — все сокрушался по поводу потери Пашкин. — Вот шельма! Новый участковый! Свет бы его не видел!

Лейтенант ждал у крыльца, не спеша потягивая «президента» и вглядываясь в наступающие сумерки. За транспорт ему беспокоится нечего: любую машину на трассе остановит и до города спокойно докатит. Другая заноза засела в голове — здешняя продавщица. Как ее зовут-то: Надя, Вера, Лида? Забыл, совсем вылетело из головы. Но фигурка, формы… «Надо бы еще раз наведаться, навестить, познакомиться, так сказать, поближе», — подумал он, выбрасывая окурок и поворачиваясь к вышедшему из дома Саленко.

— Ну что, все нормально?

— Нормально, — сказал Саленко и тут же извинился за мелкие купюры. — Ничего? — протянул их милиционеру.

— Ничего, и мелочь сгодится, — небрежно бросил лейтенант, убрал купюры в карман и неторопливо направился к шоссе.

Саленко сплюнул вымогателю вслед и грубо выругался: держит же таких земля, не проваливается под их ногами. Этих денег им хватило бы на питание дня на три. Как минимум. Теперь же опять голова будет болеть, чем питаться.

Саленко еще раз выругался.

Чуть позже к ним заглянул Юрка-хохол с полным кульком разной снеди в охапке: трехлитровая банка парного молока, килограмма три картошки, зелень и пять крупных нарезных батонов.

Уже с порога спросил:

— Как ваши дела, ребята, не умерли еще?

— Нет еще, живы, живы! — наперебой заголосили мужики.

— Я вам тут кой-чего принес, — стал выкладывать съестное из пакета прямо на стол.

Горе-шабашники нарадоваться не могли такой пище, так как уже почти третьи сутки ели всухомятку. А тут молоко, зелень, и каждому по батону.

— Кушайте, кушайте, — с заботой, словно о своих детях, приговаривал он, видя, как его земляки с удовольствием уплетают свежее молоко со сдобными батонами. — Не думайте ничего, это мне из пекарни одна знакомая постоянно приносит, так что и моим голодранцам хватит.

Мужики не знали, как благодарить Юрку, но он на все их слова благодарности только отмахивался:

— Да бросьте вы, хлопцы, если б я для вас действительно что-то мог сделать.

— Ты и так нам вон как помог! — не мог никто остановить искренней похвалы. Но Юрка все равно кривился, не желая выслушивать лести.

— Я вам вот что хочу предложить, — начал он, когда их страсти немного улеглись. — Я тут взял в аренду участок для покоса, трава вызрела, можно уже косить. Если бы вы мне помогли малехо, был бы вам очень признателен.

— Не вопрос. Как же земляку не помочь? Обязательно поможем, — горячо уверили его земляки.

— Вот и хорошо. Я тогда завтра за вами часа в три утра заеду. Косы и оселки есть, а работы там немного: для семерых умельцев, считай, на полдня. А потом моя, как положено, обед накроет, покормит вас.

— Да не беспокойся, Юра, все будет в порядке, — еще раз подтвердили доброхоты свое согласие.

— Тогда я пошел, надо еще упряжь поглядеть, косы наточить. Отдыхайте с Богом.

Впервые за весь день мужики приободрились — завтра будет что поесть, удача пока не оставляет их.

12

Громкий голос Юрки-хохла первым разбудил Резника.

— Эй, ребята, я вас жду, жду, а вы ни сном, ни духом. Полчаса сижу возле калитки.

Виктор посмотрел на часы: половина четвертого утра.

— Что ж ты раньше не вошел?

— Дак договорились же на три. Я подъехал, как договорено.

Стали будить остальных. Все только удивлялись, как же они проспали.

— А вы во сколько легли? — спросил Виктор у Саленко.

— Часа в два, наверное, разве тут с белыми ночами за временем уследишь?

— Это точно, — согласился с ним Юрка. — По солнцу здесь, как на Украине, не сориентируешься — другое солнце.

Оделись, однако, быстро, высыпали на улицу. Телега стояла у забора. Пегая лошадь Хитруха глухо фыркала и изредка встряхивала длинной рыжей гривой. На телеге лежали семь кос, точильные бруски и кой-какой вспомогательный инструмент, сидел Митя-блаженный. У него сегодня выходной, и Юрка взял его с собой.

Мужики встретили Митю радостными возгласами. Он довольно улыбался, глазея на земляков.

— Садитесь один против другого, а то телега шаткая, может перевернуться, — предупредил Юрка, забирая у Мити вожжи.

Телегу облепили с разных сторон и уселись, как на дрогах, спиной к спине.

Юрка слегка хлестнул лошадь вожжами по крупу, и она резво потрусила, зацокав копытами по сырому асфальту. На грунтовке цокот стих.

От утренней свежести и прохлады все ежились, сон еще витал где-то рядом, окутывал теплом, тяжелил веки. Дремало и однообразное серое небо над ними, и озеро, покрытое белесой полупрозрачной дымкой, в которой зыбко чернели отдельными точками чутельные рыбацкие лодки.

Несмотря на восседающую на телеге большую компанию, Хитруха бежала легко, но только когда ее подхлестывали. Стоило вознице забыться (а править вызвался Малой), как она тут же переходила на тихий шаг и все старалась повернуть обратно.

— Не давай ей вертеться, — подсказывал Николаю Юрка. — Погоняй немного, а то она у меня такая: чуть попустишь или не привяжешь где — сразу норовит домой улизнуть, шельма.

На ухабах несколько кренило, и хотя колеса телеги были резиновые, от какого-то древнего автомобиля, все чувствовали своими непривычными к такой езде задами каждый камень, каждый бугорок, рытвину или ухаб. Но все же такое неудобство нисколько не мешало мужикам наслаждаться замечательным утром, проселочной дорогой и неожиданно появившимся лесом.

Лес начинался сразу же за околицей и невозможно было определить, чего больше: сосны, березы, ольхи или осины. Повсюду, обросшие разнообразнейшими мхами и лишайниками, на поверхность пробивались скальные плеши (в негустом поначалу лесу сквозь частые прогалы стволов они резко бросались в глаза), и оставалось только удивляться, как на этих девственных скалах ухитряются расти деревья.

Птицы еще не пели, но надоедливо вокруг мужиков роями кружили комары, слету без привычного писка впиваясь в открытые участки кожи.

Стоял самый комариный сезон. В лесу он был особенно ощутим. Комары облепляли с головы до ног и жалили даже через носки. Впрочем, Юрка взял с собой отгоняющий паразитов аэрозоль. Прибыв на место, мужики перво-наперво побрызгали руки и шеи, смазали лица, потом только взялись за косы.

Юрка распряг лошадь и привязал ее к осинке.

— Ну, молочка на завтрак — и за дело, — вытащил из сумки большую стеклянную банку молока и буханку мягкого черного хлеба. Все с удовольствием выпили по две чашки.

Довольно просторный луг окружен со всех сторон лесом. Стали один за другим, каждый на своей полоске, а Юрка, Митя и Пашкин, чтобы не толкаться, начали с середины.

Почти все мужики — люди деревенские, с детства приученные к косьбе, шли плавно, легко, не оставляя после себя ни торчащих стеблей, ни нескошенной травы. Только Резник, асфальтный житель, неумело махал перед собой косой, не стриг — рубил неподатливые стебли, частенько забуриваясь остро отточенным концом в землю, отчего коса разбалтывалась на косовице и то и дело выпадала вместе с деревянным клином.

Когда такое случалось, он брел на опушку, где для мелкого ремонта был оставлен инструмент, и прилаживал косу на место. При этом ребятам приходилось доводить до ума его недокошенную полоску.

Виктору было неловко, он начинал говорить что-то невнятно, а Юрка добродушно успокаивал его, мол, ничего страшного, со всяким новичком бывает, и показывал, как нужно правильно держать косу, как вести, как подрезать траву.

Лес постепенно пробуждался, пронизываясь звуками. Застрекотали сороки, защебетали воробьи, загалдели вороны. Кто-то нет-нет да и вспорхнет с верхушки сосны, пролетит неподалеку, звучно разрезая воздух упругим крылом.

Комары вились вокруг роями, облепляя куртки, штаны, шапки, но прокусить не могли — толсто. Лицо и руки косарей им тоже недоступны: аэрозоль еще не выветрился. Так и метались, назойливые, с одного места на другое, с одного на другое — авось откроется где желанный уголок. А едва приоткроется — мигом вопьется в кожу самый шустрый, да так что и не почувствуешь его, встрепенешься только, когда начнет сосать кровь, больно, неприятно. Но Виктор не обращал на них внимания. Скошенная трава мерно ложилась у его ног, шипящий свист косы словно отсекал посторонние звуки, гипнотизируя. И хотя опушка леса никуда не исчезла и слева и справа по-прежнему махали косами его друзья, пространство вокруг него словно расширилось, стало объемнее, появилось умиротворение, настоящее блаженство. Передряги минувших дней с их перестройками, неустройствами и «измами» разом отдалились, отодвинулись за горизонт, стали казаться далекими, туманными, эфемерными, фальшивыми. В этом первозданном соприкосновении с природой и была, казалось, настоящая правда, полное успокоение, успокоение, которое выше мирской суеты, выше всех мелких, ничего по большому счету не значащих передряг. Оно принесло с собой и веру в лучшее будущее, наполнив ею сердце Виктора. «Нет, нет, не зря человеку выпадают такие испытания. Может, для того, чтобы тот больше ценил жизнь, понимал ее, острее осознавал свое место в ней и роль, отведенную ему судьбой. Не напрасно все, — думал он. — Не зря»…

С запада вскоре потянулись низкие тучи. Поплыли неторопливо, плавно, как корабли в тихом течении. Митя-блаженный покосит, покосит, станет, засмотрится на них, прислушается к чему-то. Юрка его не подгоняет, не одергивает: такой оравой и без него управятся. Да и лишний раз Юрка Митю никогда не трогает, не ругает, если не заслужит, конечно.

Время от времени мужики подтачивали оселками косы или возвращались назад на стерню, чтобы хлебнуть из пластмассовой баклуши прохладной колодезной водицы, заглушить жажду да снова обрызгать себя аэрозолем. Он хоть и устойчивый, а всё одно помаленьку выветривался, и тогда от комаров спасенья нет, а значит, нет и работы.

Ближе к полудню стал накрапывать дождь.

— А ты, неладная, — вскинул Юрка голову кверху и заругал на чем свет стоит погоду. А начинали-то совсем без облачка. Правда, и без солнца.

Еще с полчаса покосили под мелким дождем, и Юрка сказал:

— Хорош, мужики, дела не будет.

Мужики распрямили спины, огляделись: почти половину с четырех утра выкосили.

— На сегодня шабаш, — всё еще удрученно разглядывая небо, повторил Юрка. — Да и времени-то ого-го сколько, Танька моя уже, наверное, и обед сготовила.

Все потянулись к дороге. Не успели выйти из кустов, как вновь услышали Юркин недовольный голос:

— От зараза! От шалопутка! Ушла, негодная!

Только тут мужики увидели, что от лошади и след простыл.

— Неуж увели? — всполошился Саленко.

— Какой увели? — буркнул Юрка. — Отвязалась, да домой ушла. Я ж говорил вам: тварюга хитрая, какой поискать, так и норовит обратно в стойло вернуться.

Мужики стали как вкопанные: что делать? До деревни километра с три будет. После такой горячей косьбы ноги едва волокутся, а тут еще и телега — разве бросишь?

Юрка крутит головой, колобродит мысли: тоже, видно, лень за лошадью возвращаться.

Митя подступил к нему:

— Пойду, приведу её.

— Да куда ты пойдешь, неладная, сиди тут! — прикрикнул он на него незлобиво, потоптался, поругался, наконец, решил:

— Пошли вместе. Что тут поделаешь? Надо идти.

Погрузили на телегу косы, инструмент и пошли. Кто в хомут впрягся, кто за постромки тянет — телега без оглоблей. Трое сзади толкают. Одного Митю-блаженного Юрка сзади на телегу усадил — не велика ноша: кожа да кости.

Мите не сидится на месте, ерзает то и дело. Вдруг соскочил: буду толкать, не хочу сидеть.

— Да где ж ты приткнешься-то? — рявкнул на него Юрка. — Только под ногами путаться. Иди следом!

Митя потянулся сзади.

Шли потихоньку. У всех лица серьезные, озабоченные: тянут лямку, улыбнуться некогда. Малой толкал-толкал телегу да и рассмеялся. Как же это: тройка удалая, а тянется, что дохлая кляча.

Наконец не удержался, крикнул:

— Эй, залетная! А ну, рысью! Поехали!

Саленко, который был в хомуте, остановился, сердито зыркнул на него:

— А ну, соколик, иди-ка сам в хомут впрягись, посмотрю на тебя, какой ты рысак.

— А что, и впрягусь, — не отказался Малой.

Саленко скинул с себя сбрую, Малой надел хомут на шею.

— Гей-я! Гей-я! — дернулся, натянул постромки, поскользнулся, да и чуть не упал.

Все засмеялись — чтобы не сказать заржали.

— Вот молодец, — сказал Юрка. — Да он и сам телегу до хаты докатит.

Неожиданно из-за деревьев выскочила на лошади Татьяна. Она уверенно и грациозно сидела в седле. Верховая езда будто омолодила её: щеки розовые, глаза блестят, густые волосы на ветру развеваются — как не залюбоваться тут?

Придержав возле передних пегую, она ловко соскочила на землю и слегка смутилась, видя, как, раскрыв рты, пялятся на неё мужики.

— Что вылупились, черти? — бросила с вызовом. — Бабу никогда не видали?

— Красивая ты, — неожиданно за всех ответил Митя-блаженный и потупился, будто ожегся её красотой.

Мужики от неловкости перед Юркой тоже отвернулись кто куда.

От безвыходного положения спасла их сама Татьяна. Она засмеялась, увидев все еще валявшегося на земле в хомуте Малого, и спросила:

— А чего вы телегу тянете?

— Потянешь тут, — проворчал Юрка. — Опять Хитруха отвязалась и домой ушмыгнула.

— То-то я жду вас, жду, а вас нет и нет. Потом прибегает Славка, кричит: мамка, мам, Хитруха пришла. Выглянула во двор, и правда — она уже у стойла траву наворачивает. Я к вам и поскакала. Хотя, если бы знала, что вы сами доберетесь, не спешила бы, — закончила она, улыбаясь.

— Ну да, поперли бы мы через всю деревню в узде. Телегу бы бросили, да за лошадью сходили, — пробурчал Юрка, от стыда пряча глаза.

— А что ж не бросили? — продолжала подтрунивать над мужем Татьяна, зная его безобидный характер. Но Юрка ничего не ответил.

Когда беглянку запрягли, все, как и поутру, облепили телегу и живо покатили в деревню. В этот раз лошадь сама трусила резво, ни разу нигде не останавливаясь. Знала наверняка, что бежит домой. Тем не менее Юрка, приобняв Татьяну, нет-нет да повторял свирепое свое обещание «спустить с Хитрухи шкуру».

13

Стол Татьяна давно накрыла. Ароматный суп все еще парил на плите. Уже несколько дней не евши как следует, горе-шабашники голодными, нетерпеливыми, всепожирающими глазами глядели на то, как Татьяна до краев наливает в тарелки благоухающий зеленью укропа и петрушки суп, на зеленый лук на столе, на салат из свежих помидоров и огурцов, позволить который они могли себе только дома. И хотя обстановка в комнатах Юрки-хохла была более чем убогой, еды у него хватало, потому как Юрка, в отличие от местных бичей, не чурался никакой работы: надо пахать — пахал, надо косить — косил, мог подработать по-плотницки, заменить сучкоруба на лесоповале, держал корову, лошадь, огород, насколько позволяла площадь вокруг двора. Татьяна его за это ценила и уважала. Уважали и местные как мужика работящего и верного своему слову.

Многие здешние бичи знали и твердость его кулака — с ними он не панькался, — но никогда не обижались на него: просто так, ради пустой забавы или устрашения он рук не распускал, бил только за дело.

Не переводился у него и самогон, но Юрка знал меру и редко когда позволял себе набраться до чертиков.

Сегодня, правда, Юрка извинился перед обществом и водрузил на стол две трехлитровые банки браги — не подошла еще первуха. Но пришлое братство, а в особенности Пашкин, было и тому радо.

Брага оказалась сладкой, но с хорошим хмельком. Шла превосходно, подогревая и так разгулявшийся после работы аппетит. Суп уплетали взахлеб. Татьяна только успевала подливать.

Митю-блаженного в их компанию Юрка не пустил: успеешь, сказал ему, да и приткнуться негде: с Пашкиным за столом и так сидело шестеро.

Татьяна поставила ему тарелку на журнальном столике в зале, откуда Митька то и дело выглядывал, просил хлеба («Я разве тебе не дала?» — удивленно спрашивала Татьяна) и всё ждал чего-то, умоляюще заглядывая в глаза земляков.

Тут Пашкин, вроде насытившись или радуясь, что Юрка пообещал дать с собой еще трехлитровый, подозвал Митьку:

— Иди, выпей.

Видя, что Юрка вышел во двор, Митя проворно подлетел к столу и махом опрокинул в высохший жадный рот полный стакан браги. Хмель овладел им так быстро, что уже через минуту он сладко улыбался и едва сдерживал то и дело слипающиеся глаза. Вскоре он уснул прямо в кресле, и все про него забыли.

Дома у Пашкина мужиков встретил довольный Суворов:

— Мужики, на завтра есть работа. Одной бабенке-дачнице надо пирс сколотить. Я смотрел, однако, один не потяну: слаб стал. Возьметесь? Там работы немного, а деньги у неё водятся.

— Конечно, возьмемся! — заплетающимся языком промямлил Женька-бригадир. — Чего его там делать, пирс: раз, два — и готово. Идем? Идем, мужики? — громко спросил он всю честную компанию.

— И думать нечего, — сказал Резник. — Мы же совсем без копейки.

— Значит, утром подъем и за работу! — постановил Женька-бригадир.

Все задумались. Впереди в воображении ясно вырисовывались радужные перспективы, но окончательно проясниться им не дал, нарушив тишину, Суворов:

— Положа руку на сердце, вы, ребята, мне сразу приглянулись, — сказал он как всегда с полной серьезностью. — К тому же я знаю, каково это в чужой стороне остаться без ничего. Ни друзей, ни знакомых, ни родных. И понимаю, что не по своей воле вы поехали за тридевять земель. Голову даю на отсечение, никто бы и с места насиженного не тронулся, если бы была хоть какая-нибудь работа и заработок. А так мыкаетесь вы как неприкаянные, и тысячи таких, как вы, по бесконечным просторам бывшей родины нашей. Не за длинным рублем, а хоть за какой-то копейкой. И хочется помочь вам, и обещаю, расшибусь, но чем-нибудь да помогу!

Суворов откашлялся.

— Так вот. Тут есть на примете один армянин из города. Мужик денежный. Купил у нас участок, дачу строит. Мастеров у него хоть пруд пруди, но и черной работы достаточно. Думаю, найдется для вас чего-нибудь.

Мужики слушали, не перебивая, но когда Суворов умолк, как бы обдумывая, что сказать дальше, Саленко с восторгом сказал:.

— Спасибо, Мишаня! Ты настоящий человек!

— Да ладно, — непривычно смутился Суворов и неожиданно сменил тему:

— И еще. Я вот смотрю на вас и думаю: вам бы еще баб каких-то найти. Для полного комфорту.

Такого резкого перехода от Суворова никто не ожидал. Не врубившись в первый момент, мужики, осмыслив сказанное, зашевелились, похохатывая. А Пашкин компетентно поддержал:

— Эт точно. Баб им надо.

— А бабы-то ничего? — поинтересовался вдруг оживший Саленко.

— Есть и ничего, — успокоил его Суворов.

— Э-э! — махнул рукой Женька-бригадир. — Яка разныця. Баба вона всегда баба, чё её выбырать. У мэнэ, знаешь, якых тильки не було: и тонкых, як бредина, и товстых, як свиноматка, й такых вэлыкых… Одна така була: ну, тры меня. И выще на дви головы. (Сам Женька был ниже среднего роста и щупловат.)

— Да оно еще и лучше, когда здоровая баба — с нее не свалишься! — захохотал с подначкой Саленко.

— Дак если желание есть, — с той же серьезностью продолжил Суворов, — так сейчас и пойдем.

— К кому это? — полюбопытствовал Пашкин.

— Да к Ирме можно. Нюрку Редькину пригласить, Люську Крякину… Кому еще бабу нужно? Малой, надо?

— Не… — крутнул головой Малой. — Я себе уже нашел.

— А тебе, Виктор?

— Пока не требуется, — усмехнулся Резник. — Понадобится, сам найду.

— Как знаешь, а то б я и тебе подыскал, — с неприкрытым огорчением вымолвил Суворов.

— Знаешь, Миша, — сказал Виктор, чтобы успокоить его сразу. — Я вообще-то парень переборчивый и на меня угодить трудно, в особенности, что касается женского полу. В некотором роде в этом вопросе я гурман и никогда не смогу сойтись с той, которая мне не приглянется.

— Это хорошо, — пробасил Суворов. — И все же, если захочешь…

Виктор еще раз поблагодарил Михаила за заботу.

— А мне, хотя нравятся такие и такие, — если дошло до дела, какой там вкус, успеть бы только! — вклинился в их разговор Саленко, рассмешив всех.

Михаил тут же подхватился:

— Ну что? Может, сразу и пойдем?

Все в одночасье онемели: как-то непривычно было с корабля на бал. Но Женька был порасторопней:

— Почему бы не пойти? — сказал он.

Поднялись трое: Мишка, Женька и Саленко. Бражко отказался — ему хотелось спать. Пашкин тоже: «Мне уже бабы ни к чему». Упрашивать их никто не стал.

14

Женщины были предупреждены загодя. Михаил еще в обед, выискивая опохмелку и забредя к Ирме, сказал:

— Вечером приведу хороших ребят. Надо уважить.

Ирма не возражала, так как дело пахло выпивкой, а уж коли выпивка еще и на халяву, — тут только рот разевай, а отказываться — последней дурой быть.

Угощать гостей, естественно, было нечем — в доме хоть шаром покати. Ирма, несмотря на то, что жила вдвоем с дочерью — знакомой нам уже Галкой, — вела такой же безоблачный образ жизни, как и большинство жителей Лехнаволока. То есть, попросту говоря, бичевала. Ну а главная забота бича — найти, что выпить.

И всё же, готовясь к предстоящей встрече, она кой-чего приготовила, частично позаимствовав продуктов у соседей, частично заставив принести свою закадычную подругу Нюрку Редькину. И в общем-то, по их меркам (а частенько у Ирмы даже крошки в доме не было), закуска получилась на славу. Хлеб есть? Есть. Соль? На столе. Старая картошка у Нюрки сохранилась. Худая, сморщенная, в подполье в угол закатилась. Наварили картошки. Лук зеленый… Короче, за такую закуску бичи растерзали бы — её ж на неделю хватит квасить!

Мишка подвел «женихов» к восьми вечера. Ирма, выходя навстречу гостям, расплылась в любезной улыбке. Но лучше бы она не улыбалась: лицо у нее тут же стало, как печеное яблоко, перекосилось, и показался ряд гнилых, щербатых зубов, пожелтевших от обильного курения. Она и так походила на принесенный Нюркой прошлогодний картофель, а осклабившись, стала и того хуже.

«Боже, куда мы попали?» — с брезгливостью молодости подумал Саленко, но всё равно, заходя, сказал:

— Здрасьте вашей хате.

— Здравствуйте, здравствуйте, — все также добродушно улыбаясь, отозвалась Ирма и слегка поправила длинную засаленную челку, сползшую с правого уха.

— Встречай гостей, Ирма, — сипло промолвил Суворов, переступая высокий порог, — вот, привел тебе обещанных мужиков.

— А мы уж думали, вас не будет, — игриво оскалилась и Редькина, отличавшаяся от Ирмы разве что узостью губ и густотой волос, а во всем остальном в хмельном угаре и не отличишь: лицо такое же смуглое, обветренное, сама высохшая, как камыш, одежда висит. Но никто из прибывшего народа на писаных красавиц наткнуться здесь и не надеялся, поэтому сильно и не разочаровывался, а входил и располагался, на чем придется, так как табуретов оказалось всего два, а человек, надо понимать, пятеро.

— Так мы и стоя могем, — все еще хорохорился Саленко, хотя уже и сомневался, стоило ли вообще приходить: обещанные женщины его явно разочаровали.

Женьке же было все едино, в каком колодце воду мутить. Не знавший бабы уже около трех недель, он готов был залезть под юбку хоть к самой бабе-яге. Поэтому, видя, что Саленко несколько сник, взял инициативу на себя и громко скомандовал:

— Девки, стаканы на стол! — выпятив грудь так, что аж верхняя пуговица на его мятом пиджаке, державшая, как оказалось, на одной паутинке, мигом отлетела.

— Ой! — звонко хлопнула в ладони Ирма, первая заметившая неприятность. — У вас пуговка оторвалась. Надо пришить.

— Надо её сначала отыскать, — как всегда серьезно произнес Суворов.

— Она, кажется, под стол закатилась, — предположила Редькина, не видя, но считая, что иначе как под стол в этом доме пуговица никуда больше не закатится, потому что другой мебели в кухне нет. Она тут же наклонилась и заглянула под стол.

— Но может и кому-то под ноги, — выдвинул еще одну версию Суворов.

— Это ж её кто-нибудь раздавит! — опять хлопнула в ладони Ирма, но Женька снисходительно улыбнулся:

— Э, пуговица! Что пуговица, когда тут такие прекрасные дамы!

Фраза получилась настолько проникновенной и оригинальной, учитывая западноукраинский акцент, что все посмотрели на Женьку с восхищением: вот настоящий человек — не опускается до насущных мелочей! Однако Ирма не согласилась с тем, чтобы так рачительно раскидываться добром и предложила извлечь её из-под стола.

Когда мужики отодвинули стол, в ворохе пыли и мусора действительно нашлась небольшая темно-фиолетовая пуговка, отличавшаяся, впрочем, от других пуговиц на пиджаке Евгения. Но так как в том же ворохе мохнатой пыли другой не оказалось, все решили, что именно эта и была настоящая, родная. Евгений, может, просто запамятовал, что он когда-то присобачил её на место прежней, первой.

На лицах товарищей Женьки сквозила такая убежденность, что Евгению ничего больше не оставалось, как довольствоваться этой, тут же заботливо пришитой на старое место Ирмой.

Затем все в шутку восприняли данный эпизод, как неоспоримый факт того, что здесь Женьке и суждено остановиться, на что нетерпеливый к выпивке Суворов отреагировал однозначно:

— Это дело надо обмыть!

Все единодушно согласились с ним. Разлили по имеющейся в наличии таре, как то: один граненый стакан с небольшим сколом у кромки, две металлические почерневшие от чифиря кружки, мутная стопка с серым осадком и потемневшая красная в белый по полю горошек чашка, — всё, что нашлось в доме.

Спирт на осоловелые головы гостей подействовал моментально. Недостаток закуски не огорчал пришедших — дело привычное. Зато Женька разошелся не на шутку, будто попал в родную стихию. Здесь он был на высоте. Стоило Суворову представить его в качестве бригадира, как в глазах охмеленных женщин заискрились бесовские огоньки: на бичей тут насмотрелись, на работяг еще смотрели с огоньком. Но Женька не только оказался специалистом по столярным, плотницким, каменным и бетонным работам, он еще любил хорошо повеселиться, мог легко пробежаться пальцами по упругим кнопкам баяна, мелодично потренькать на гитаре, спеть.

— Ага, — подтверждающе кивал головой Суворов. — Поют они — высший класс!

Тут же Евгению захотелось продемонстрировать свой певческий талант. Нюрка тоже загорелась: еще во времена своей светлой юности она жуть как обожала гитару и даже брала уроки у одного своего тогдашнего дружка, расплачиваясь, правда, как у нас теперь говорят, «натурою». И якобы в её чулане до сих пор пылится старая, но еще не ссохшаяся шестиструнка, которую она может немедленно принести для аккомпанемента густых и пестрых мужских голосов.

Нюрку в тот же миг спровадили за музыкой, и не успел никто после очередного вливания и крякнуть, как она вернулась.

— Ну, метеор, метеор! — похвалил прыткую бабу Суворов.

Довольная и раскрасневшаяся Нюрка протянула Евгению пыльную гитару. У гитары не хватало первой струны и дека под грифом возле розетки была чуть надтреснута, однако это обстоятельство нисколько не смутило «маэстро». Он задорно пробежал тонкими пальцами по позеленевшим струнам, крутанул для приличия пару колков и, не дожидаясь особых просьб, тут же затянул «соловьи, соловьи, не тревожьте солдат», до слез растрогав чувствительного Суворова, впадавшего в меланхолию всякий раз, когда речь заходила о соловьях.

— Душевная песня, — сказал он, когда Евгений закончил. Все согласились с ним, и Евгений переметнулся на плясовую.

Как и прежде, пел он фальшиво, гнусавя и проглатывая окончания, но в хмельном бреду это казалось так оригинально, что бабы восторженно смотрели ему в рот, а Ирма, на которую Женька время от времени бросал многозначительные взгляды, даже почувствовала, как вспотели её подмышки.

За «Грицю, Грицю» проскочили уже знакомые всем «Два дубкы», пара-другая современных песен, «Ти ж мене підманула», единственная спетая до конца, в отличие от других, звучавших по куплету — два из-за незнания текста.

Потом Ирма откуда-то извлекла еще поллитру, и Женька, вошедший в роль петуха на насесте, вскоре стал то и дело уединяться с ней в спальне, воспаляя при этом и Нюрку, на которую, как ожидалось, должен был «клюнуть» Саленко. Тот же будто и не замечал её неловких намеков (она ему то руку зацепит, то ногой толкнет, то придвинется вплотную), всё затягивал одну мелодию за другой, переняв после Евгения гитару, или рассказывал о том, какие они замечательные работники и как много они зарабатывали в Иркутске.

В конце концов Нюрка улеглась спать в соседней спальне, а Суворов, мало охочий до баб, побрел с Саленко домой, оставив Женьку тешить изголодавшуюся по мужикам Ирму.

У Пашкина все спали. Один Малой пропадал как всегда в это время в поселке.

— Ну, — подытожил Саленко, — раз пить больше нечего, будем и мы падать.

— Будем, — махнул головой Суворов и тоже отправился в свою каморку, ярко освещенную полной луной.

15

Малой как обычно отправился на остановку в девять вечера.

Из-за белых ночей что в пять, что в девять вечера, что в два часа ночи в Лехнаволоке небо оставалось светло-серым, так что даже читать можно было без боязни посадить зрение, если, конечно, не спишь. Именно в это время с разных сторон на остановку стекалась поселковая молодежь, вернее, то, что от неё осталось, а это, как правило, уже знакомые нам Ира, Даша и Галя.

Приходила иногда еще странная Инна, еще одна Ира, которой едва перевалило за двенадцать, подруга Гали, и две-три малолетки, мальчишки лет по десять из тех, кому уже интереснее якшаться со взрослыми, чем со сверстниками.

Занимались они обычно одним и тем же: курили выклянченные у кого-нибудь сигареты и точили лясы.

Впрочем, сегодня Даша предложила прокатиться по ночному озеру. Уговорила соседа дать им лодку.

— И кто поплывет? — поинтересовался Малой.

— Ты, я, Ирка и Галка, — сразу безоговорочно определила Даша.

Оставшиеся девчонки посмурнели, но ничего возразить не могли: Даша была из всей компании самой старшей — ей минуло двадцать один. Хотели было напроситься мальчишки, но Даша и их отвадила:

— У нас что — пароход? У нас лодка. К тому же не такая уж и громадная.

Малой не возражал. Признаться, он сам никогда еще на лодке не плавал, рос в лесу, к тому же в Карпатах. С детства знал в округе все тропинки, можно сказать, каждый куст, каждое деревце. И хотя лес он очень любил, и здесь тоже чувствовал себя в лесу, как дома, неторопливая прогулка по озеру на лодке была для него чем-то удивительным. На рыбаков в лодках он посматривал с завистью. Должно быть, здорово плыть и плыть по широкой воде под одним только небом…

За анекдотами не успели и оглянуться, как очутились возле озера. Лодка оказалась достаточно вместительной. Даша сразу же взяла руководство на себя:

— Значит, Коля садится на весла, Галка на корму, Ирка на нос, я посередине.

— Почему это я на нос? — запротестовала Ирина. Не понравилось ей быть так далеко от Николая, к тому же за Дашкиной спиной. — Я сяду посередине, — стояла она на своем, — или на корме.

— Сядешь на нос! — упрямо отчеканила Даша, посмотрев на подругу с вызовом.

— Да какая разница! — вмешался в их перебранку Николай. — Садитесь уже, я оттолкну.

Николаю было интересно наблюдать, как девчата препираются, ругаются из-за него, хотя Ирина кипятится зря, он с ней уже встречается, и выходит, у нее перед Дашкой преимущество, хотя ему по большому счету все равно, какие там планы на него строит одна или другая.

Ирине он сразу сказал:

— Губу не раскатывай. Хочешь, будем встречаться, нет — вольному воля.

Ирине ничего не оставалось, как смириться. Ей бы и хотелось встретить такого парня, как Николай: видного, красивого, интересного да влюбить в себя, но как-то не подвернулся никто, а ей уже перевалило за двадцать, уже молодые старухой кличут, замуж пора. Ладно, Дашка. Она толстая, дородная, лицо, что лопата, плоское, губы, как оладьи, расплылись — кто на неё позарится? Но саму ее и фигурой Бог не обделил, и рожицей вышла. Ноги, правда, чуть кривоваты, низкорослая, — да мало ли девчат с такими недостатками замуж повыскакивали, только ей никак не везет на суженого.

Вот и Николай: приглянулась будто ему, ан-нет, не серьезно всё, мимолетом, из баловства. И не уступила бы ему, не поддалась бы на его соблазны и ухаживания, дак Дашка, курица, подле него вьюном вьется, хвост веером распускает. И сейчас вот завелась вокруг лодки, кому, где сидеть, поближе к Николаю пристраивается.

— Вы как хотите, девчата, а я уже сел и гребу, — прервал её размышления Николай. — Кто не успел, тот опоздал. Отчаливаем! — как заправский мичман скомандовал он и оттолкнул лодку веслом от берега. Девчата еле запрыгнуть успели. Галка пробралась на нос, Даша с Ириной бухнулись на днище перед Николаем. Даша не принимала возражений, снова распорядилась:

— Вдвоем здесь сидеть нельзя, иди уже на корму.

Ирина поднялась, но только из-за того, что там она будет сидеть лицом к Николаю, а Дашка к ней спиной.

— Э-эх! — взмахнул проворно веслами Николай, чувствуя, как сладко напрягаются мышцы рук, ног, спины.

Лодка мягко заскользила по озерной глади. Все смолкли, очарованные ночным озером. Чем дальше отплывали от берега, тем тише становилось вокруг. Ветер непривычно стих, чайки угомонились и больше не вскрикивали звонко над головой. Лишь где-то неподалеку нет-нет да и всплеснет рыба. Закрывшиеся кувшинки, белея крупными головками, мерно качались на тихих волнах. Уснули на своих длинных крепких стеблях и желтолицые кубышки. Деревенские хижины, приземистые сараи и прибрежные баньки, враз почерневшие, постепенно превратились в крохотные игрушечные домики, забавно рассыпанные на скалистом пологом берегу. Вскоре и оттуда перестали долетать голоса и звуки. На горизонте тусклыми бликами в легком тумане заблестел Петрозаводск.

Галка легла набок и прислонилась щекой к борту лодки. Свесила правую руку за борт, залюбовалась игрой волны, исходящей от руки. Даша радовалась, что ей удалось добиться своего и примоститься рядом с Николаем. Николай пару раз взглянул на ее томные, по-коровьи мутные глаза и отвернулся, усмехнувшись. Взгляд Ирины то и дело перебегал от Даши к Николаю и обратно к Даше, — не заметила ли та ее взгляда. Она злилась на Дашу: почему она так упорно вклинивается между ними и будто назло ей не сводит с Николая глаз? Ведь знает же, как далеко зашли уже их отношения!

Тонкие трепетные пальцы Ирины нервно перебирали складки мягкой шелковой юбки.

Иногда взгляды Даши и Ирины встречались. Тогда глаза Даши наливались вызовом. Казалось, ей доставляло удовольствие изводить Ирину.

«Чего она добивается? — не могла понять Ирина. — Николая или моего унижения? Подруга называется…»

Хотя, о чем говорить. Сколько помнит себя Ирина, с Дашкой дружба у нее всегда была своеобразная. Почему-то все время выходило, что возле Ирины как по злой иронии судьбы постоянно оказывалась Дашка. В школу идти (а они ходили из Лехнаволока в Заозерье, почитай, за четыре километра), — Дашка рядом, появится у Ирины подруга, глядь — уже уехала в город дальше учиться, а Дашка снова рядом. Никогда Дашка не могла без нее обойтись, повсюду тянула за собой: школьный вечер — «я без тебя не пойду», дискотека — «ты не пойдешь, и я останусь». Едет на рынок в город: «Ир, поехали со мной, ну что там мамка увидит, а у тебя глаз верный, и вкус есть…» Вроде человек человеком, но стоит Ирине кем-то заинтересоваться — делает все, чтобы интерес этот заглох на корню. Сколько раз Ирине ее новые друзья выговаривали:

— Слушай, что этой Дашке надо, лезет и лезет, достала!

Вот Николай появился, и снова старая песня пошла, как наваждение какое. Это ж нарочно всех девок спровадила, оставив ее и Галку. Галку, потому что она все равно как банный лист — не отцепится, а ее, Ирину, чтобы опять побесить, поиздеваться над ней.

Сказать ей в лоб: «Да на тебя Николай и не глянет, он уже давно встречается со мной», только быстрее завести Дашку, потому как она из породы тех, которых неудачи только подталкивают на совершение поступков. Но самое обидное, что Ирина, зная эту гаденькую черту характера Дашки, ничего не высказывала коварной подруге, как будто была заколдована. Вот и сейчас, ей очень хотелось бы сесть рядом с Николаем, увидеть его глаза, почувствовать тепло его рук, но он почему-то сидит далеко, и она снова ничего не может сделать. А Дашка-бесстыдница все пялится и пялится на него… «Ох!» — наигранно вскрикнула, когда лодка чуть накренилась, и нарочно, будто невзначай, положила свою ладонь сверху на руку Николая, стерва! И Николай, кажется, тоже не сводит с нее глаз, тоже решил поиграть в «переглядки»?

«Чего же я сижу?» — не унимается сердечко Ирины.

Тут Дашка спросила Николая:

— Послезавтра у меня День рождения. Придешь?

— А кто будет?

— Да все, кто здесь, плюс двоюродная тетка Иры, продавщица нашего поселка, Ленка, она всегда с нами.

— Так может, и я кого-нибудь прихвачу?

— Кого?

— Да хоть Виктора. Такой — самый высокий из нас.

— Ну, если захочет, пусть приходит.

— Договорились.

Ирина во время их недолгого разговора все не могла успокоиться. Дашка так и не отняла своей руки от руки Николая.

— Не устал еще? — спросила Дашка с придыханием. — Может, я погребу?

Этого Ирина перенести не смогла, вскочила как ошпаренная: ежели Дашка сядет за весла, Николай переберется на ее место и, значит, сядет к ней спиной. Чего ж я думаю!

— Я сяду, я! — торопливо подхватилась она да покачнулась, накренила лодку, потеряла равновесие — так и повалилась в воду.

Слава богу, встала на ноги — вода чуть выше груди, озеро у них неглубокое. Но обидно — до слез. Да еще и смеются все, и Николай — туда же. Не удержалась и плеснула на Дашку водой:

— Чего ржешь, с тобой такого никогда не было?

Николай протянул ей руку:

— Куда ж ты так спешила, Иришка, всю рыбу распугала.

Ирина забралась в лодку, поеживаясь от озноба. Николай согнал Дашку, усадил Ирину, укутал ее в свою телогрейку.

Не столько от сухой одежды, сколько от неожиданной, пусть и крохотной заботы Ирине стало теплее. Вот если бы Николай всегда был таким…

Оставшуюся дорогу домой Дашка больше не приставала к Николаю. Как перемкнуло что-то.

16

Утром Суворов, как и обещал, повел Женьку к дачнице Клавдии Ефимовне, женщине серьезной и денежной — работала она в одной из крупных петрозаводских фирм бухгалтером.

У ее баньки на берегу нужно было сколотить пирс и деревянные мостки, «чтобы от баньки можно было выйти и, не марая в грязи ноги, дойти до озера, искупаться, набрать, если надо, прохладной воды».

— Это мы в два счета, — горячо уверил дачницу Женька-бригадир.

Клавдия Ефимовна недоверчиво окинула Женьку с ног до головы, куцый пиджачок его, невзрачную фигуру, глянула на серьезного Суворова, мол, кого ты мне привел? Но в тот момент, когда Женька оглядывал местность, Суворов сказал ей:

— Вы, Клавдия Ефимовна, не переживайте, ребята эти, значит, толковые, мастера своего дела.

— Так мужики, — вошел в комнату с важным видом Женька. — Поднимаемся, хватит прохлаждаться, — есть работа!

Никто и не заметил, как в Женьке прибавилось самомнение.

— Наконец-то! — одобрительно загудели все, так как давно устали от безделья и безнадеги.

— Едим, пьем чай и за работу! — Снова скомандовал он и пошел к Суворову в каморку посмотреть, каким инструментом тот располагает.

Поднялись. Бражко поставил на плитку чайник, из сумки извлеклась прихваченная из Москвы тушенка и купленный в местной лавке хлеб. Соорудив бутерброды — по куску на брата, — стали спешно есть, заедая репчатым луком.

Тут и кипяток запарил. Заварка еще не доспела, как из своего темного логова на свет Божий выбрался Пашкин. Глаза опухшие, лицо перекошенное. Глазами вокруг водит недоверчиво. Подошел к умывальнику, бросил взгляд на стол, набрал в ладони воды, сбрызнул лицо, отерся о замусоленное до серости вафельное полотенце, потом спросил:

— Мужики, у вас ничего перекусить нет?

— Откуда, Саня? — не лукавя, сказал Саленко. — Разве что чай.

— Хоть чайку, только покрепче, — попросил Пашкин, — а то жрать больно хочется.

Тут только до него дошло, что его постояльцы собрались уходить.

— Куда это вы?

— На работу.

— На работу? — скривился как от лимона Пашкин.

— Не все ж на диване валяться, — буркнул недоброжелательно Бражко. Он отчего-то сразу невзлюбил Пашкина, наверное потому, что вообще терпеть не мог всяких бродяг, тунеядцев, интеллигентов и бичей в особенности.

— А я сегодня не пойду, что-то не можется, — произнес Пашкин и вышел.

— Не можется или не хочется? — крикнул ему в вдогонку Саленко и тут же то ли восхищенно, то ли неодобрительно проронил:- Вот у человека жизнь! Хочу — работаю, хочу — нет.

Мишка не удивился. Он сам поначалу по-братски таскал с собой на подвернувшиеся калымы Пашкина, но потом, поняв, что от него как от работника толку, что с козла молока, так как тот с детства не приучен к труду, а если уж выпил, то и подавно, — отказался брать его с собой и выполнял с тех пор такую работу, которая была ему одному под силу.

Впрочем, заработанные деньги он тут же, как Пашкин, спускал на ветер, не видя никакого смысла в их накоплении. Можно было даже сказать, что работал Суворов не по необходимости, а из чистой потребности привыкшего к работе организма. (Он работал и за одну кормежку да поллитровку на ужин, рыбачить не любил, на охоту не ходил, грибы собирать не тянуло. Но обожал плотничать, тесать, рубить, строгать, получая радость от одного процесса, и делал это добровольно, так как терпеть не мог никакого принуждения, достаточно глотнув его в неволе.)

— Настоящий бич, — заметил про Пашкина Малой.

— А мы сами разве не бичи? — горько усмехнувшись, заметил Резник. — Самые что ни на есть настоящие бичи.

— Эт точно! — согласился с ним Саленко и несколько потемнел: таких заработков он не ожидал.

Через пятнадцать минут они оказались на месте. Хозяйки не было. Банька закрыта, ни инструмента, ни материалов. С неприкрытым огорчением горе-шабашники посмотрели на имеющиеся у них и решили, что пока хватит этих, а к тому времени, как понадобятся другие, хозяйка, может быть, подойдет.

Сначала нужно, решили, разобрать прежний обветшалый пирс, находящийся в стороне и не приспособленный, по словам Ефимовны, для их нужд.

— Ломать не строить, — проронил окончательно Женька, и они, схватив, что было: кто топор, кто молоток, кто гвоздодёр, — принялись отрывать доски от настила и разбирать незамысловатую древнюю конструкцию.

С этой задачей управились в два счета. Отобрали более-менее пригодные доски для использования их в дальнейшем и выволокли на берег лаги — бревна. Теперь дело за главным.

Место пирса определилось поутру, но во всем, как сказал Женька-бригадир, нужен точный расчет.

Сели на бревна перекурить. Женька стал прикидывать основные параметры будущего сооружения. Прежде всего, нужно было установить, под каким углом разворачивать колено. От бани, согласились все, настил пойдет прямо к воде, затем под углом в озеро, так, по замыслу хозяйки, чтобы не заливало при паводке и лодка к пирсу удобно подплыла. «И ступенечки. Ступенечки обязательно, чтобы воду легко с них ведром черпать, когда стирать много придется».

Ну, ступенечки — то в последнюю очередь. С настилом вроде тоже ясно: выходишь из бани и — прямо. Хотя «прямо» — понятие относительное. Выход из бани расположен-то в аккурат вдоль озера, следовательно «прямо», значит, параллельно берегу. «Куда класть?» — задумался Женька.

Его размышления прервал Мишка Суворов:

— Женя, может, я — того: найду чего-нибудь опохмелиться? А то, гляжу, и у тебя голова не больно варит.

Женька махнул рукой: да иди уже!..

В магазин Мишка отправился с Женькиной двадцаткой, которую с большой неохотой выудил из своего кармана Бражко.

— А мне кажется, — не удержался Саленко, — что мастить настил надо под девяносто градусов. Вышел из баньки, стал лицом к озеру и — прямо так, прямо и пошел. Потом — левее, по ходу движения.

— Конечно левее! — хмыкнул Женька. — Правее-то в берег упремся! Но насчет этих самых градусов ты, наверное, прав: не меньше сорока!

— А вчера спирт на все девяносто пять тянул, — не удержался, чтобы не подначить друзей, не пивший вечером Бражко. — Небось, головушки до сих пор гудят?

— Да иди ты к такой-то матери! — крикнул на него Саленко. — Завидно? Чего сам не пошел, там такие девки были: смак!

Женька перепалки мужиков как и не слышал, всё ходил от бани к озеру и обратно и ни на чем определенном остановиться не мог. Лишь когда Саленко спросил его: «Ну чё?», он, будто подгоняемый товарищами, принял, наконец, решение.

— Значит, так. — Замер он в конце концов на пороге баньки. — Отсюда на девяносто градусов прямо, потом разворот градусов на двадцать-тридцать влево, насколько хватит бревен. Какие у нас там бревна? — пошел вместе с Бражко прикидывать. — По шесть с половиной метров с лишним. Так, сделайте их одинаковыми, затем определим разворот.

Малой с Виктором взялись равнять лаги. Двуручная пила, именуемая в народе «дружбой», весело запела, изрыгая изнутри опилки. Женька с Бражко пошли вымерять приблизительные размеры.

В качестве опор предполагалось использовать бетонные фундаментные блоки, сваленные за баней. Подсчитали, прикинули, что их хватит на две устойчивые опоры. Если одну положить на дно плашмя, а другую стоймя, достаточно, чтобы первая опора выступала над поверхностью воды. Аналогично со второй опорой. Но тут уже другой коленкор: второй блок придется тоже класть плашмя.

С этим всё ясно. Оставалось только заволочь блоки в воду. Как это сделать — одному только Богу известно: один блок весит килограммов двести пятьдесят, выступов на нем никаких нет, схватиться не за что. Торчит, правда, одна согнутая монтажная скоба, но за неё ухватиться может только кто-то один из них.

Можно протиснуть через скобу лом. Кантовать? Вдвоем не поднимешь, вчетвером не подступишься: лом — один единственный. Решили сходить к хозяйкиной даче и еще что-нибудь найти подходящее из подсобных орудий.

Возле домика Ефимовны обнаружили длинный пожарный багор и кривой худосочный ломик. И то хорошо.

Появилась и хозяйка, отыскала небольшую, но с виду крепкую тачку на двух колесах. На тачку можно было попытаться как-нибудь взгромоздить блок и подкатить его ближе к воде, а там уже, по закону старика Архимеда, — с облегченьицем.

Женька еще раз уточнил у хозяйки:

— Значит, как мы говорили: из баньки выходим — прямо, потом чуть наискосок.

— Ну да, — подтвердила свои утренние слова хозяйка.

С горем пополам и с помощью какой-то матери всепрошения они водрузили блок на тележку и покатили его по доскам, специально уложенным в качестве колеи, к озеру. Оказалось, нет ничего более простого, чем обыкновенная мужская смекалка, двигающая, когда нужно, и горы.

В мелком озерном песке тележка не грузла, и первый блок подтащили на заранее намеченное место без особых осложнений.

Когда, довольные, выбрались из воды, всем показалось строительство пирса делом плевым. До обеда наверняка управятся, ведь что осталось: кинуть еще три блока, на них лаги и сколотить помост. Да впятером за часа два элементарно сделают, радовались они, и триста пятьдесят рублей в кармане — первый, пусть и небольшой, учитывая, что он разделится на шестерых (включая пропавшего Суворова), заработок. И дальше не помрут, найдут еще какую-нибудь халтурку, и еще…

— Со мной, ребята, не пропадете! — уверял с энтузиазмом Женька, и мужики, веря в удачу, с надеждой строили планы на будущее. Нет, не может так быть, чтобы они приехали сюда, за тысячу километров в далекую Карелию из родной неньки-Украины, и им не повезло, — не может так быть! Они же не на танцы ехали, у них ведь почти у всех семьи, дети, им жить чем-то надо, им о завтрашнем дне детей своих думать надо, а какое оно будет это будущее — неизвестно. Пока одни надежды. А работать они могут, работы не боятся. С утра до вечера. И вечером. И ночью, если надо. Ведь здесь, в Карелии, нынешняя ночь ничем не отличается от дня — белая, молочная, — север!

Когда все четыре блока были уложены, вырисовывалась определенная траектория. Женька довольно прохаживался вдоль пологого берега — картина ему нравилась.

— Натянем веревку, — сказал, прикинув что-то. Натянули. Как и положено, у поворота один из них, двое по краям. По веревке Женька стал мастерить шаблон.

— В каждом деле все должно быть четко, — профессионально отмел он сомнения Малого насчет точности.

— Лучше ему не мешай, — посоветовал Саленко. — Он свое дело знает: сам себе дом в селе поставил.

— Дак дом и я себе, может быть, поставлю, — дерзко ответил Малой.

— Все равно не мешай. Ему главное — определиться.

Определялся Женька как всегда долго. Наконец созрел. По изготовленному им из двух планок шаблону, мужики стали вырубать в бревнах сектора, соответствующие нужному углу. Когда выпилили, вытесали и сложили на берегу, глянули с краю. Всем понравилось: идешь, как и нужно — прямо, потом незначительный поворот — и почти на середине самой заводи. И лодку можно свободно причалить, и воду ведром зачерпнуть.

— Кладем лаги на опоры! — скомандовал, налюбовавшись, Женька, и мужики, ловко подхватив бревна, понесли их к озеру. Два кинули у берега, два положили двумя концами на плиты.

— Блеск! — Женька уже возвышался на крыльце бани. — Как и требуется.

— Ой, ребята, ой! — вдруг услышали они бабий визг. Обернулись. Позади Женьки-бригадира — хозяйка. Схватилась за голову. У ее ног валяется ведро и выпавший из рук полиэтиленовый пакет. — Да что ж вы делаете-то?

— А что? — ничего не понимая, спросил Женька.

— Да я ж вам говорила, я же говорила тебе, Женя, чтобы настил шел от бани прямо! Прямо! А у вас? Что это за колено крутое? Зачем? Я что, еще и вертеться на пирсе должна?!

— Как же, — не понимая, чего от него хотят, хлопал глазами Женька. — Как вы и хотели: выходите из бани и прямо-прямо к озеру.

— Да не так прямо! — подскочила хозяйка к Женьке и стала спиной к двери бани. — А вот так, вот так: выхожу и пошла, пошла, — засеменила она вниз по склону, потом резко остановилась и развернулась. — А изгиб зачем?

Мужики недоуменно уставились на своего бригадира. Тот еще пытался втолковать хозяйке, что все сделано так, как она хотела, но Ефимовна не желала ничего слышать.

— Я вам такие деньги плачу: в городе за эти деньги люди месяц работают! А вы… Вы!.. Даже понять меня не можете!

Тут уж Женьке ничего не оставалось, как пойти на мировую. Он покраснел, но все-таки выдавил из себя:

— Хорошо, хорошо, не волнуйтесь, сейчас все переделаем так, как хотите.

Мужики дружно поддержали его, убедив хозяйку, что все будет в порядке. Тут и делов-то — раз, два и обчелся. Однако она все равно ушла, расстроенная, по дороге не переставая возмущаться.

— А если бы я вообще не подошла? А если бы не пришла?!

Женька сел на ступеньки крыльца бани, глубоко затянулся сигаретой.

— Жрать хочется. У нас там ничего не осталось со вчерашнего? — спросил он насупленно.

— Тушенка и хлеб, — сказал Виктор.

— И Мишки что-то не видать. Пропал. Зря я ему, наверное, деньги дал, — с сожалением произнес Женька.

— Так что, — подступил к нему Бражко, — перетаскиваем все?

Женька развел руками:

— Говорит же: не так.

— Тогда, может, я схожу домой за продуктами, хоть перекусим? — предложил Бражко. Дело затягивалось.

— Давай, — отмахнулся от него Женька.

Делать нечего, полезли опять в воду перетаскивать бревна и переволакивать бетонные плиты. Вдели лом в скобу, оттащили немного в сторону один блок, потом взгромоздили на него другой. Так же поступили и с остальными. Само собой разумеется, пазы в бревнах не совпали — не тот угол, пришлось подтесывать по-новому, изменяя направление поворота.

Тут и Бражко с хлебом подошел. Расположились возле крыльца, поели, с трудом впихивая в рот зачерствевший хлеб с жилистым мясом.

Небо над озером нахмурилось. Тяжелые серые тучи потянулись от города в сторону Лехнаволока. Саленко посмотрел на свинцовый горизонт, вздохнул:

— Только дождя нам и не хватает.

— Не будет дождя, — взглянув на однообразную пелену, сказал Малой. — Это тебе не дома, чтоб по облакам погоду определять.

— Да, что ни говори, а приметы дождя, что здесь, что у нас, что в средней полосе одинаковы, — убежденно сказал Саленко. — Тучи наползли — жди дождя!

— Дома я тоже так бы сказал, а здесь и местный житель, может быть, не определит.

Тут сзади, откуда ни возьмись, появился Митя-блаженный.

— Здравствуйте, хлопцы.

— Здоров, земляк! — радостно приветствовали его. — Отчего не в поле, где коров бросил?

— Дак я сегодня не пасу: среда.

— Среда? Вот незадача, — удивились горе-шабашники, так как совершенно потеряли счет дням.

— А скажи-ка, Митяй, — спросил его Саленко, как только Митя уселся рядом с ними на оструганное бревно, — будет дождь или нет?

Митя вскинул свою белесую, с утра начесанную голову вверх и так смотрел минуты две. Затем задумчиво произнес:

— Красиво…

— Красивее, чем у нас дома? — не отставал от него Саленко.

— Красиво и тут, красиво и дома, — так же задумчиво ответил Митя.

— А где лучше? — не унимался Саленко.

— Везде хорошо, где нас нет, — не дал ему ответить Малой, вмешавшись.

— Хорошо дома, хорошо, — будто не поняв иронии Саленко, произнес Митя.

— А что ты о доме помнишь, Митя? — спросил его с любопытством Резник, зная, что дома Митя не был лет пять. Юрка-хохол, однажды заглянув в родную деревню, увез его к себе в Карелию, все ж определится человек, а не будет с протянутой рукой тыняться по селу.

Митя, не отрываясь от облаков, ответил так:

— Помню высокий явор у нашего плетня, маму. Она кормит во дворе кур и гусей. Хроменькая гуска Лада ест от всех отдельно, её не подпускают к себе другие — не по нраву. Скоро окрасится малинник. А тут мне малину собирает Матвеевна. Каждое лето. Я малину люблю.

При упоминании матери у Мити на глазах выступили слезы, и больше его не стали беспокоить.

— Ладно, мужики, давай за работу, — поднялся со своего места Женька. Все подхватились, понимая, что сидеть нет резона. Теперь, когда основная часть была сделана, дело осталось за малым: скрепить лаги, напилить досок, сколотить все вместе. Гвозди хозяйка поднесла, с досками на настил определились и все равно проваландались до вечера, считай, до обеда только таскали и перетаскивали блоки.

Работу, от силы рассчитанную на два-три часа, закончили только часов в девять под сильным проливным дождем. Хозяйка в баньке давно накрыла на дорожку стол, а они всё еще возились, нагоняя потерянное. Всё давно остыло, резко похолодало, озноб пронизывал всех с головы до ног. Ефимовна даже натянула поверх теплой шерстяной кофты ватную телогрейку.

Наконец последний гвоздь был вогнан в доску, и все облегченно вздохнули: несуразность утомила.

— Да, — пришли все к одному и тому же выводу. — Не зря говорят, что за дурною головою нет ногам покоя.

Хозяйка стала подгонять с ужином — ей не терпелось поскорее помыться и лечь спать.

— Идем, идем, — отозвались мужики и прошли за накрытый стол. Кроме уже привычной картошки и салата из свежих огурцов с помидорами хозяйка нарезала сухую колбасу колечками и голландского сыру.

Саленко заметил:

— Живут же люди: колбасу без хлеба жуют, а тут вкус сала уже стал забывать. Дома сейчас бы полез в погреб, отсек потолще шмат да вприкуску с борщом, с нашим, настоящим украинским борщом.

— Да, — вздохнули все разом, представив себе чудесную картину: дом, семья, борщ, сало…

— Приеду домой, — продолжал Саленко, — первым делом заберусь в погреб, наемся его до отвала, а потом, что хотят, пусть то и делают со мной.

— А кишки у тебя случаем не завернуться? — посмеялся над его желанием Малой.

— У хохла от сала кишки только смазываются, — отфутболил его Саленко.

К Пашкину добрались только в одиннадцать вечера — продрогшие, усталые. Как и предполагали, Суворов, вдрызг пьяный, лежал, разметавшись, на своей кровати. Все добродушно посмеялись над ним и тоже, не мешкая, завалились спать. О завтрашнем дне думать никому не хотелось. Завтра — это завтра, оно еще не наступило.

17

Почти до обеда следующего дня все дрыхли без задних ног. Спешить было некуда. Отчаяние первых дней навсегда, казалось, ушло. И хотя прошедшая неделя почти ничего не прибавила в худые карманы горе-шабашников, они уже не так тревожились за дальнейшее, верили, что удача обязательно придет к ним, и они не только заработают на хлеб насущный, но и на обратную дорогу, и для семьи.

Больше всего на это надеялись Бражко и Саленко, потому что люди они были приземленные, домоседы, каждый ехал сюда в надежде на быстрый заработок, на работу в два-три месяца и непременно сходу, без раскачки; так сказать, с корабля на бал. Поэтому оба заняли денег только на прямую дорогу, под расчет и оставили дома: один — недостроенный фундамент (почти тонна цемента) — Саленко, другой — огромное хозяйство, справиться с которым жене будет не под силу (Бражко). Ветреный же бригадир привычно колесил по свету то полгода, то год, пока не натыкался на какого-нибудь очередного земляка, который давал ему кров, работу, приличный заработок, и тогда он вспоминал про свою семью, троих детей и ехал обратно, запихнув в пропахший потом носок честным трудом заработанные две тысячи долларов, сумма для него высочайшая и некоторым образом эталонная. Он так и говорил обычно:

— Пока две тысячи «баксов» не заработаю, домой — ни-ни!

И не смущал его тот факт, что эту сумму он мог заработать за пару месяцев и тут же просадить за неделю, чтобы снова куда-то податься и на новом месте собирать её уже три-четыре месяца, а то и дольше.

Но сейчас об этом никто не думал: все спали. Спали, потому что делать было нечего.

В десять-одиннадцать лежать надоело. Солнце желтыми иглами прорвалось сквозь пыльные занавески и растолкало даже дремлющего непробудным сном Малого (он опять всю ночь проторчал на остановке и явился часа в четыре утра. Собаки охрипли выпроваживать его). Пашкин как всегда поутру исчез, Суворов заваривал в стеклянной пол-литровой банке чифирь — ему нужно было заглушить нестерпимую головную боль. Просить у Женьки снова на «банан» не позволяла ему совесть, как не позволила и потребовать полагавшийся ему процент от вчерашнего — он все-таки его не отработал.

Ныла голова и у Саленко. Скверно чувствовал себя Бражкó. Один Женька поднялся с пола бодрым, напомнил Суворову про вчерашний разговор.

— Да-да, помню, — сиплым голосом ответил Суворов. — Армян обязательно сегодня будет. Я, как и обещал, обо всем у него узнаю.

Зачефирив, Суворов занял место у окна, выходящего прямо на шоссе.

— Я его только так и ловлю, — поделился хитростью Суворов. — Джип у него красный, приметный, так просто не промелькнет.

Бражко и Саленко собрались на рыбную ловлю.

— Вы спуститесь пониже, — посоветовал Суворов, — ближе к понтону, мужики всегда там ловят. Рыба в том месте как раз из Логмозера в Онегу переплывает. Бывает и до восьми, а то и десяти килограмм вытягивают. Место отменное.

— Да были бы хоть удочки как удочки, — махнул на него рукой Саленко. — А нашими дрынами — позориться только. Сядем за поселком — не так в глаза бросаться будем.

— Удачной ловли, — пробормотал им вслед Суворов.

— А ты не пойдешь с нами? — спросил Бражко у Женьки.

— Не, тоже буду армянина ждать. Узнаю, что к чему.

Бражко с Саленко ушли. Малой сгонял в туалет и снова завалился спать. Резник взялся за книгу, но чтение не пошло: смысл прочитанного едва удерживался в голове, приходилось вновь и вновь возвращаться ему в начало страницы. В конце концов он с сожалением отложил книгу и стал наблюдать за Суворовым. Тот курил, не спуская глаз с дороги. Сидел полусогнувшись, задумчиво, в окружении дыма.

Человек он был малоразговорчивый, но под хмельком язык его развязывался, хотя сам он оставался также хмур и угрюм, как и трезвый. Складки дум с его лица никогда не сходили. Казалось, он постоянно находился в поисках решения каких-то проблем, но проблем этих наверняка у него никогда не возникало.

— О чем думаешь, Миша? — вдруг вырвалось у Виктора.

— Да вот, понимаешь, Витя, опять меня бес попутал, — сказал он, не поворачивая головы. — Вчерась Глашку Кузнецову встретил, расстроила она меня. Сына-то моего, оказывается, два дня назад в армию отправили, а я и не знал. Жена моя бывшая ничего не сообщила. И получается — я как не родной отец своему сыну. Пошел он, получается, на взросление без меня. Вот. — Закончил он по привычке.

— А ты что ж, совсем не виделся с ним?

— Да редко. Моя бывшая не любит этого, да и я в Петрозаводске бываю постольку поскольку. Больше по заработкам, на дачах. И вот получается: живем как будто рядом, а встретиться не можем — бес путает.

— И часто он тебя так? — спросил Виктор без всякой задней мысли.

— Частенько. Раз я даже домой попасть не мог, в собственную квартиру.

— Да ну? — не поверил Виктор и тут же вспомнил, как об этом Суворов уже рассказывал Саленко.

— Было это года три назад. Под осень, — начал неторопливо Суворов. — Кончил я тогда одну шабашку в Заозерье, у Петровны работал, заведующей одной из наших продбаз. На Заозерье у неё дачка. Там я жил, кормился, стелил полы в комнатах, заодно и дом охранял. Так вот, кончил я, значит, там всё, собрался домой ехать. Петровна расплатилась со мной сполна по всем статьям, еще и бутылочку на дорожку дала. Я поблагодарил её за добро, добрался до понтона: там городской троллейбус останавливается. Дождался, сажусь на свой маршрут и еду. Не доезжая до вокзала, пересаживаюсь на другой троллейбус и — на свою улицу. Оттуда остановок пять-шесть, не больше. Вот, кажется, и доехал. Встаю. От остановки через дворик перейти — и мой дом. Иду, значит, прохожу дворик, глядь — не мой дом. Что за бред? Иду еще дальше, снова как будто знакомый двор, но моего дома нет. И вроде, знаешь, места все знакомые: песочница, детский сад, скверик небольшой слева — знаю всё это, но дома моего нет! Обхожу улицу, выбираюсь из подворотни на проезжую часть. Тут и троллейбусы ходят и автобусы появляются — было возле меня такое шоссе, помню, но где дом мой?! Останавливается рядом со мной милицейский «уазик», выпадают из него каких-то два сержантика и спрашивают:

— Что, батя, заблудился никак?

Гляжу на них, ничего не соображая. Думаю, откуда они-то об этом знают? А те подталкивают меня к своей будочке, мол, садись, доставим тебя, значит, куда надо.

Я, знамо дело, с мыслями собраться не могу, от всех этих изменений совсем ошалел, сажусь, — бояться мне нечего, меня тут всякая тварь знает. Привозят меня, значит, в родное отделение — приметные двери. Вижу, в окошке дежурки майор знакомый сидит. Увидел меня, заулыбался черт.

— Суворов, — говорит, — тебя какого хрена сюда занесло? Соскучился?

— Да не знаю, — отвечаю ему. — Не поверишь, Архипыч, бес, говорю, попутал: не могу дом свой найти. Такого со мной никогда раньше не было.

Архипыч вышел, глянул на меня повнимательнее, приказал:

— А ну, дыхни!

Дыхнул. Трезв, как стеклышко, ни грамма не принял перед отъездом.

— Чего задержали? — спрашивает Архипыч сержанта.

— Да чё, смотрим, стоит, зенки вылупил, может, анашой какой обкурился, думаем.

— Да Суворова я знаю, как облупленного, — тогда говорит Архипыч. — Это кáдра старой закваски: наркотой не балуется, всё больше водочкой да спиртом. Так ведь, Мишаня?

— Совершенно верно, — говорю, — Архипыч.

— В общем, сейчас все равно на вызов поедете, прихватите Суворова с собой и высадите на Широкой. Там его дом. Уж, думаю, на своей улице сориентируешься? — усмехается он мне.

— Да наверное, — отвечаю ему, а сам не знаю, что и думать. Ага.

Привозят меня, значит, тогда на Широкую, моя улица, прав был майор. Вылез я из ихнего лунохода, осматриваюсь, вроде всё знакомое: магазин, остановка, вывеска «Стройматериалы». Теперь осталось только свернуть за угол и я у своего дома — проще простого. Иду, сворачиваю. Стоп, говорю: не мой дом, не тот двор. Опять бес попутал?

— Слышь, брат, — останавливаю тогда я какого-то мужичка, — выпить не желаешь? — вспомнил тут я вдруг про бутылку Петровны за пазухой (не отобрали в отделении).

— Да кто ж от такого откажется? — отвечает мне тот. Вижу — нормальный мужик.

— Но, — говорю опять, — с одним условием: я живу в семнадцатом доме, понимаешь. В семнадцатом. Ты меня опосля до него доведешь, лады?

— Да чё ж не согласиться, это нетрудно.

«Эге, — думаю, — нетрудно, когда тебя бес не путает».

Хлебнули мы с горла полбутылки, я за мужичка-то сразу уцепился:

— Веди!

Он посмотрел вокруг и тыкнул пальцем в сторону:

— Туда.

Довел-таки.

— Вот, — говорит, — твой номер — семнадцатый. Как хотел.

Я голову подымаю — и впрямь он. Моя пятиэтажка, истинно. И вечная Пантелеевна, как застывшая фигура мадам Тюссо, у подъезда на лавке сидит, и «москвич» Петровича все так же супротив входа ржавеет.

— Пантелеевна! — кричу тогда, обрадовавшись несказанно. — Родная! Сколько лет, сколько зим!

Сел рядом, улыбаюсь, как дурак, от счастья. Даже мужику всю оставшуюся водку отдал — а как же, он ведь меня от бесовских чар освободил. Но как я в его сети попал, до сих пор не пойму. Может, во мне тогда веры большой не было? — сказал Суворов задумчиво, перекрестился размашисто и опять закурил, не отрывая взгляда от окна.

— А я-то и креститься толком не умею, — посетовал Виктор.

— А сам крещенный?

— С младенчества.

— Ну, эт дело несложное: сложил вместе три пальца — большой, указательный и средний, как единая Троица, а два последних пригнул к ладони — две природы Господни — Божественная и человеческая, и осенил себя от середины лба до солнечного сплетения, от правого плеча к левому. И поклонился Богу, и поблагодарил его за все милости.

— А как ты различаешь, кому молиться, кому свечки ставить, кого вспоминать?

— Тут каждый по себе. Сердце само подскажет. Кому б ты из апостолов ни молился, какого святого не вспоминал, все угодно Богу, лишь бы во благо.

— И откуда ж ты все это знаешь?

— Да было дело, в одной камере с бывшим священником сидел, тот в свое время старушку на машине сбил. Ох и убивался потом. А вообще подкованный был, особенно, что касается всяких обрядов там православных или традиций. Вот он, можно сказать, и просветил меня, приблизил к церкви.

Суворов глубоко затянулся сигаретой и выдохнул дым неторопливо, словно хотел, чтобы тот окутал его и не дал так быстро струиться мыслям.

18

Тут громко хлопнула входная дверь, и в комнату влетел запыхавшийся Женька.

— Ну что, пошли, армянин проехал!

Суворов повернулся к нему.

— Погоди, Женя, я всё время в окно глядел, однако никакой машины не видел.

— Да вот только что пронеслась, неуж не заметил?

Суворов рассеянно пожал плечами, наверное, до сих пор находился под впечатлением своего рассказа. Еще несколько секунд он будто обдумывал что-то, потом сделал несколько глубоких затяжек, раздавил окурок в немытой пепельнице и поднялся.

— Тогда пойдем. Может, он там долго не задержится.

Виктор тоже встал. Нужно было что-то приготовить на обед. Оставалась еще банка тушенки, килограмма два перловки и с полведра картошки. Отварить перловку — на один зуб, хотелось чего-то жидкого. Он вышел во двор. На заросшем огороде Пашкина заметил густые заросли высокого крупнолистого ревеня. Близкий родственник кислого щавеля. Вот и зеленые щи.

Виктор нарвал молодых листьев, несколько пожевал. Почти такой же кислый, такой же вкусный.

Как надоела еда всухомятку. Почти неделю, словно бомжи. Как тут не опуститься, не обесценить себя, не наступить на глотку собственной гордости? И надо только иметь железную выдержку, чтобы окончательно не сползти на дно, надежду, держащую тебя на плаву, и веру, что всё это временное, преходящее и скоро забудется, как забывается все нехорошее, удручающее, мимолетное. Бывает ведь и хуже, бывает и горче.

К черту всё! Главное не думать о плохом, не загонять тоску в сердце, не раздувать его стенки взрывной массой горечи, только тогда и можно встретиться с бедой лицом к лицу и не сломаться, думал Виктор, срывая крупные сочные листья…

Малой проснулся то ли от голода, то ли от повисшего в воздухе острого запаха вареного ревеня, заглянул на кухню.

— Что готовишь? — спросил Виктора.

— Зеленые щи. Садись, уже готовы.

Нарезали сала — хохол без сала не хохол.

— Знаешь, — давясь едой, промугыкал Малой, — девки тобой заинтересовались. Хотят познакомиться.

Виктору стало любопытно, что ж такого Малой мог о нем рассказать, если они впервые с ним встретились лишь накануне отъезда в Карелию?

— И что же ты им рассказал?

— Сказал, что ты нормальный пацан и тебе нужна девчонка.

— Да ну! Содержательно. — Виктор не мог сдержать улыбки. — Это ты так решил или они?

— А что, разве тебе не нужна девчонка?

Виктор рассмеялся.

— Спасибо, конечно, за заботу, но уж что-что, а это я как-нибудь сам решу.

Малой не одобрил его ответ.

— Да ты не понимаешь ничего. Они же все тут голодные, сами на тебя вешаются. У них дикий край: все пацаны давно смотались, остались только женатики да алкаши — потенциальные импотенты! Подумай, — и пальцами шевелить не надо!

— Ладно, ладно, подумаю, — все еще улыбаясь, ответил Резник. Напористость Малого поражала. Малой волновался за него, как за родного брата, и не мог понять, как можно так долго нормальному здоровому мужику обходиться без женщины.

— Сегодня, кстати, — продолжал Малой, — у одной из девчонок День рождения. Она не возражает, если и ты придешь, народу будет немного: Ирка, Галка, Ленка, продавщица из магазина. Приметная бабенка. Был бы я постарше, запал на нее, но она на меня, сосунка, и не глянет, а вот ты ее можешь заинтересовать — серьезный, видный, можно даже сказать, интеллигентный. Соглашайся, расслабимся, повеселимся, чего думать?

— Серьезный, видный, интеллигентный… Ты мне льстишь, — сказал Виктор. — Но мы же собирались к Юрке в баню.

О бане можно было только мечтать: последний раз по-настоящему, с горячей водой они мылись только в Москве перед отъездом, но с тех пор прошла целая неделя. А в озере нормально не вымоешься, хотя и лето.

— В баню заранее пойдем. Я после обеда смотаюсь к Юрке, узнаю точно. Добавки дашь? — Малой протянул Резнику пустую тарелку.

— Куда ж тебя денешь.

Виктор, улыбнувшись, пошел к кастрюле за новой порцией.

Суворов шел быстрой твердой походкой, удивляясь, как он смог проморгать «Мерседес» армянина. Женька не отставал от него ни на шаг, иногда даже забегал вперед, хотя дороги к даче армянина совсем не знал.

Прошли почти весь поселок, пока слева от дороги, у самого озера за высоким деревянным забором Суворов не указал на безглазое двухэтажное строение без крыши.

— Только на прошлой неделе закончили каменщики, армянин наверняка приехал посмотреть, что делать дальше, — сказал на ходу Суворов.

Ворота во двор оказались открыты, армянин оставил машину возле дома и теперь бродил где-то внутри, осматривая помещения. Суворов с Женькой по деревянным сходням поднялись на крыльцо.

— Михалыч, а, Михалыч! — громко крикнул Суворов, переступив порог. — Можно тебя на минуту?

Хозяин появиться не замедлил. С его смугловатого круглого лица не сходила довольная улыбка, чувствовалось, что в эту дачу он вкладывал весь свой кавказский темперамент, всю свою душу.

На вид ему было не больше пятидесяти, и был он в хорошей форме: крепкий телом, с уверенной пружинистой походкой. В Петрозаводске прожил долгих пятнадцать лет, потому говорил почти без акцента и, по словам знавших его поближе людей, считал себя — как ни странно это звучит — русским армянином.

Одевался неброско, даже просто, редко когда видели его при галстуке, чаще всего либо в джинсовом костюме, либо в непритязательной футболке, поверх которой он накидывал охотничью камуфлированную безрукавку со множеством накладных карманов, больших и маленьких клапанов.

Дело свое строительное знал и очень любил, прошел путь от мастера до управляющего трестом. До сих пор гордится построенными в Карелии дамбами, туннелями и гидроузлами, рассказывает о них с придыханием. А родную Армению девяностого года, искореженную небывалым землетрясением, вообще вспоминает как вершину своей карьеры и мастерства. Во времена перестройки он набрался коммерческого опыта и в 90-х, не мешкая, учредил частную строительную компанию с подрядами республиканского значения. Постепенно приобрел в республике полезные связи и даже получил звание почетного гражданина Петрозаводска за реконструкцию некоторых важных зданий в городе. Под свое крыло собрал лучших специалистов: каменщиков, бетонщиков, монтажников, жестянщиков, техников, инженеров.

— А, Мишаня, здравствуй, здравствуй, — приблизившись, горячо пожал он руку Суворову. — Здравствуйте, — поздоровался и с Женькой.

— Михалыч, — не стал тянуть резину Суворов, — я тут это… Ребята у нас появились, строители. В беду попали. Надо бы помочь. Мужики толковые, работы не боятся. Может, у тебя найдется что для них?

— Чьи ж такие будете? — Михалыч окинул Женьку цепким взглядом. — Откуда?

В мешковатом пиджаке, низкорослый, плохо выбритый, Женька выглядел, как беспризорник, но старался держаться молодцом.

— Мы с Украины, — он довольно сумбурно изложил нехитрую историю появления его бригады в здешних краях. Михалыч тем не менее выслушал его внимательно. Подумав, спросил:

— Сколько, говоришь, вас там? Пятеро?

— Да, — заторопился Женька, боясь что-нибудь упустить. — Можем по дереву, по жести, по бетону, с каменными работами дело имели.

— Что ж, пойдемте, посмотрим. Работы, сами видите, хватает. Где ж остановились-то? Есть крыша?

— У Пашкина они стоят, со мной вместе, — ответил за Женьку Суворов.

— И то ладно.

Они вышли из дома.

— Как тебе место, бригадир? Нравится?

— Хорошее место, — от души похвалил Женька. — Участок большой и озеро под боком. Рыбачить можно!

— Порыбачим еще, где наша не пропадала! — заулыбался, довольный, Михалыч, и Женька, наконец, смог вздохнуть с облегчением.

Минут через сорок Суворов вернулся домой.

— Вот, ребята, — сказал он Резнику и Малому, — появилась работа. Договорились с армянином: надо прокопать вдоль забора его дачи отвод. Женька потом обо всем подробнее скажет. Теперь не пропадете. Армянин свое слово держит и платит сразу же, как сделано дело.

— А где сам Женька? — спросил Малой.

— У Ирмы остался, она его по дороге перехватила.

Малой с Виктором прибодрились: удача все-таки не оставляла их. Кто знает, может, именно армянин и станет для них той спасительной ниточкой, на которую так все надеялись последние дни.

Малой стал переодеваться.

— Пошел к Юрке. Узнаю, когда приходить.

— Подожди уж, пойдем вместе. — Виктор собрался с ним. — Нарежу березовых веников: париться, так как положено.

Раньше в Карелии поверье было: если бань немного, значит, живут люди ладно: друг к другу в баню ходят. Юрка не обособился, пускал в свою баньку всякого, кто пожелает. Узнав, что Виктор с Николаем на именины собрались, натопил им, пока не стемнело. В назначенное время отправились они к нему с мылом, мочалками, полотенцами и вениками.

Банька для роста Виктора в метр девяносто была низковатой — он едва не упирался макушкой в потолок, где уж тут было обливаться из таза. Печь, как оказалось, располагалась внутри, дрова в топку нужно было подкладывать тут же. От этого в воздухе пахло гарью, дышалось трудно, паренье превращалась в пытку.

Помыться толком они тоже не смогли, так как мылиться пришлось, не покидая бани. Пар быстро насыщался мылом и начинал разъедать глаза и ноздри. К тому же пол в бане оказался земляным и, обливаясь, они просто месили грязь и пачкали ноги. Но уже одно то, что они ощутили, наконец, горячую воду, скрадывало все недостатки этой неприхотливой русской баньки.

Виктор и Николай быстро обмылись и стали просто париться, не подкладывая больше дров, а только время от времени обрызгивая водой раскаленные окатыши.

В предбаннике, куда время от времени выскакивали, чтобы поостыть и глотнуть свежего прохладного воздуха, они только жалели, что нет кваса или ледяной колодезной воды, утолившей бы их жажду.

Из бани вышли, как заново родившиеся. Такой легкости, такого блаженного опустошения они не испытывали, наверное, целую вечность.

А парное молоко, которое Юрка предложил им после, показалось и вовсе неземным.

19

После встречи с армянином Женька ходил гоголем. Проходя мимо дома Ирмы, он остановился и как бы между прочим сказал Суворову:

— Ну, ты, пожалуй, иди, а я к Ирме загляну.

— Да, да, — понимающе произнес Суворов. — Я пошел, обрадую ребят насчет работы.

Двери в доме Ирмы никогда не запирались. С тех пор, как от своей тетки из Финляндии она получила письмо, в котором та звала её к себе, Ирма в ожидании официального вызова и оформления необходимых документов продала всю мебель, часть ненужной одежды и утвари. И хотя уже пошел второй месяц, как ей пришла официальная бумага и почти все деньги оказались проедены, Ирма не теряла надежды и верила, что к осени (в крайнем случае, к началу зимы) они с Галкой переберутся за границу и станут настоящими «суоми», ведь даже по паспорту Ирма являлась натуральной финкой. Об этом она рассказала Женьке в первый же вечер знакомства. В доказательство предъявила серпасто-молоткастый, который она даже не собиралась обменивать: «Зачем, если я и так уезжаю».

В доме, однако, никого не оказалось. Но Женька уходить не стал: раз дверь не на замке, значит, Ирма где-то неподалеку.

Он упал на одну из оставшихся металлических кроватей и вскоре уснул.

Разбудила его сама Ирма:

— Жень, а Жень, молока не хочешь?

Женька кончиками пальцев продрал слипшиеся глаза и сладко потянулся.

Он сразу почувствовал, что понравился Ирме. Может, потому, что был моложе её на десять лет и в сравнении с алкашами Лехнаволока не настолько испит и дряхл.

Казался он ей и человеком серьезным. Одно слово «бригадир» вызывало у неё почтение. Да и в постели он буквально истязал её, изматывая, как давно уже не изматывал никто.

— Я б и от тебя не отказался, — потянул он её к себе, но Ирма мягко отстранилась:

— Погоди маленько, вдруг Галка вернется, или Нюрка зайдет.

— А что Нюрка, — поймал он её ускользающую руку, — Можем и Нюрку. Да я вас обеих до головокружения доведу, — уверенный в своих силах, бахвалился Женька.

— Не сомневаюсь, — игриво ответила Ирма, — но подождал бы хоть до вечера.

— Ладно, — поднялся тогда с кровати Женька, — давай молока.

Ирма налила еще теплого парного молока в кружку и протянула Женьке. Он выпил на одном дыхании.

Тут в дом ввалились подруги Ирмы: Нюрка Редькина и Люська Крякина.

— А, молодой любовничек объявился. Чё прячешь, подружка? — накинулась на неё Люська.

Женька под куцым пиджаком выпятил впалую грудь.

— Можно и потише, бабоньки. Чего зря глотку драть?

— Хорош, кобель, — привыкшая говорить всё, что думает, проронила Люська, без стыда в упор рассматривая Женьку. — Может, поделишься, подружка, у меня ведь тоже давно мужика не было.

— Да они ж приходили знакомиться. Вон Нюрка была, где тебя носило?

— Да знакомились, — не удержалась, чтобы не съязвить, Нюрка. — Мой ухажер быстро пятками засверкал.

Но Люська пропустила Нюркины слова мимо ушей, подступила ближе к Женьке:

— И что ж там все такие, как ты? — спросила. — Говорят, вас там целая бригада приехала?

— Бригада, — с важностью ответил Женька.

— И ты, конечно, там у них за главного? — сверкнула она на него осоловелыми глазами.

— За него, за самого, — оттолкнула её от кровати Ирма. — Не лезь к нему, он со мной сейчас.

— Везучая… — протянула тогда, усаживаясь на табурет, Люська. — А ко мне позавчерась наведался Пашкин, но ничего у него не вышло, ох уж эти мужики!

— Небось, в дупель пьяный был?

— А кто его трезвым когда видал? Его ж и Любка, жена бывшая, кáк приучила: утром на работу уходит, к двери кнопочкой записочку колет: «Сашуня, дорогой, вымой посуду, покорми кур и наноси воды, вечером с меня пол-литра». Видали такое? Анекдот!

— Да ты на себя посмотри, — кольнула Ирма, но ее прервала Нюрка:

— Не заводись, подруга, все мы одним миром мазаны, давай лучше закуску какую, я тут спирту прихватила.

Ирма развела руками:

— Какая закуска, вон молока у тетки Пашки в долг взяла, молоком закусывать будешь?

— Давай петрушки, что ли, осталась хоть?

— Да куда ей деться, она и под снегом растет, сейчас нарву, — угомонилась Ирма. Ушла. Люська снова подсела к Женьке:

— Ну, ты познакомишь нас со своими хлопцами или жалко?

— Да чё жалко? — буркнул Женька. — Бери пол-литра, и пойдем знакомиться.

— А они у тебя не дерутся? Небось, все такие сильные, как ты, — сдавила она его предплечье.

— Ну ты, полегче! — рявкнула на неё с порога Ирма. — Отстань от него, говорю!

— Да ладно вам, бабы, давайте лучше выпьем, — приструнил их Женька.

Выпили. Зажевали петрушкой.

— Хоть бы хлеба в магазине купила, — скривилась после стопки Люська.

— За что? Калым последний просадили, шабашку Галка еще не отшабашила.

Женька поинтересовался, чем они занимаются. Красят дом у дачников. Галка, Дашка и Ирка.

— Тоже занятие, — одобряюще произнес Женька.

Не успели раздавить еще по одной, как в коридоре кто-то зашаркал.

— Мишаня. — сразу точно определила Ирма. — Только он так шаркает.

— Мишаня! — неожиданно громко крикнула Люська. — Ну-ка появись!

— А, и вы здесь, — по обыкновению сипло пробормотал Суворов. — Пьете, а друзей не зовете?

— Да что звать-то тебя, ты и сам на запах припрешься.

Суворов хоть и привык к колкостям Люськи, все ж не удержался, чтобы не ответить ей тем же.

— Ну, мне уж далеко до твоего носа, твой-то подлиней и посопливей моего будет.

Нос у Люськи и впрямь был длинноват.

— Я это, — сказал Суворов. — Ребятам всё рассказал. Они довольны.

— Да, со мной им не пропасть! — горделиво произнес Женька. — Я им не дам умереть.

В восторге от своей значимости он вытянул из кармана двадцатку и протянул Суворову:

— Сгоняй-ка, Мишаня, не в службу а в дружбу, за бананом. Надо ж отметить начало нашей, так сказать, трудовой деятельности.

Суворова долго упрашивать не пришлось. Через пятнадцать минут уже вся компания ничего не соображала. Женька, как самый молодой, еще держался, несколько раз уводил в спальню Ирму, а когда возвращался, ходил вокруг стола, как хозяин.

— Женька, и меня подсласти, — пристала к нему охмелевшая Люська, но в ответ слышала только доносящееся из спальни Ирмино:

— Я те подслащу, змея подколодная, я те подслащу, попробуй только!

— Ну ты и эгоистка, Ирма, а еще подруга, — обижалась на неё Люська и жадно затягивалась сигаретой.

20

День рождения Даши отмечали дома у Елены. Утром она отвезла сына к матери в Заозерье, как часто делала, когда возникала такая необходимость, а вернувшись, подключилась к подготовке торжества. Девчата накануне закончили покраску очередной выросшей в их местах дачи, получили калым, потому и стол выглядел богато: с ветчиной, сыром, рыбными консервами, зеленым горошком и полусладким шампанским. Все это изобилие обеспечила Елена, а за фруктами Даша сама съездила в Петрозаводск, оттуда же привезла и небольшой бисквитный торт к чаю.

Малой с Резником подошли к семи, когда стол, в основном, был накрыт. Оставалась самая малость. Ирина дорезала хлеб, Галина расставляла приборы, Елена протирала полотенцем рюмки.

— Не опоздали? — по-свойски спросил Николай.

— В самый раз.

— Знакомьтесь, — Николай представил девчатам Виктора, хотя такое представление было излишним — в поселке давно приметили шабашников и почти всё уже знали про них: кто такие и откуда.

Виктор обрадовался, увидев среди девушек Елену — собственно говоря, только ради нее и пришел. Постарался оказаться с ней рядом, и когда она улыбнулась ему, как знакомому, сказал:

— Рад видеть вас здесь. Но все-таки — какими судьбами?

— Я двоюродная тетка вон той маленькой бестии, — кивнула Елена на Ирину, — а это мой дом.

— Вот оно что, — Виктор обвел глазами комнату. — Хорошо у вас. Уютно… А почему — бестии?

— Слишком заводная, никогда не угомонится, все ей чего-то не так.

— А вы смотрите на мир по-другому? (Виктор заметил в шкафу ряды книг.) Наверное, как философы, — отстраненно?

— Скажете тоже, разве в наше время можно быть отстраненным? Сейчас одна философия — все сразу, побольше и поскорее, — улыбнулась Елена.

— Ну, это у молодых так — все разом. Вы же, я думаю, совсем не придерживаетесь подобных принципов. Вы совсем не похожи не бездумную особу и уж наверняка не торопите события.

— Вы читаете чужие мысли?

— Исключительно по глазам.

— Потому и прячете свои, когда общаетесь? — Елена игриво посмотрела Виктору прямо в глаза.

— Ну, если вы насчет магазина, то, признаюсь, там я был несколько скован.

— Что изменилось?

— Мы познакомились поближе, и знаете… Я был бы очень рад, если бы вы на правах хозяйки дома усадили меня рядом с собой!

Елена засмеялась.

— Нет ничего проще. Сейчас рюмки расставим и — милости прошу. Вот сюда… — она указала куда.

— С удовольствием, — сказал Виктор.

— Ахматова, Цветаева, Лохвицкая, Иннокентий Анненский, — пробежался он по цветным корешкам книг в шкафу. — Вы, как я вижу, любитель хорошей поэзии.

— Это что, — услышав замечание Виктора, подала голос Даша. — Она и сама иногда стихи сочиняет.

— Почитаете что-нибудь? — с возросшим интересом спросил Елену Виктор.

— Если будет настроение… — уклонилась она от продолжения темы и ушла на кухню к девушкам.

— В следующий раз держи язык за зубами, — бросила она Даше, тоже вернувшейся на кухню.

— А что я такого сказала? Об этом знают все.

Виктор стал рассматривать вывешенные на стене рядом с сервантом фотографии в рамках.

— Это моя родня, — сказала Елена, вернувшись и доставая салфетки из нижнего отделения серванта. — Дедушка, бабушка… Это я в выпускном классе, а здесь мой сын, сейчас он у бабушки — тут недалеко, в Заозерье.

Елена окинула придирчивым взглядом накрытый стол и повернулась к Даше:

— Ну, что именинница, долго будешь морить нас голодом? Приглашай гостей к столу!

Даша оживилась:

— Рассаживайтесь, дорогие гости! Где кому нравится!

— Ишь, раскомандовалась! — вспыхнула Галка. — Прям у себя дома!

— Сегодня ей можно, — заступилась за Дашу Елена. — Ее праздник — ей и командовать…

— Слышала, пиявка? — осадила Даша Галку. — Прыгай уже за стол и не бурчи!

— Сама не бурчи! — отпарировала Галка.

— Да успокоитесь вы уже или нет? — прикрикнул на обеих Николай. — И тут не можете сдержаться, чтобы не укусить друг друга!

Расселись по местам. Когда разлили по рюмкам шампанское, Елена поднялась и сказала:

— Как старшая подруга новорожденной — предлагаю поднять фужеры в честь именинницы с пожеланием исполнения всего, чего ей хочется, о чем она мечтает! С Днем рождения тебя, дорогая!

— С Днем рождения! — подхватили все, тоже поднялись и стали чокаться.

Вечер прошел на одном дыхании. Ребята органично влились в компанию девчонок. Если бы кто чужой ненароком заглянул к ним в дом, однозначно подумал, что все друг друга давно знают. Смех и шутки лились рекой, курить выходили вместе, танцевали в одном кругу.

Впервые за эти трудные, тягостные дни Виктор почувствовал себя легко, мрачные мысли отошли в сторону, а думать о будущем совсем не хотелось. Ему было приятно сидеть рядом с Еленой, смешить ее веселыми репликами, заботливо следить за своевременным наполнением ее фужера шампанским, церемонно благодарить за незамедлительное пополнение его тарелки салатом и прочими закусками.

В разговоре они как-то незаметно перешли «на ты», и Виктор почувствовал, как исподволь крепнет их взаимное влечение и доверие. Даже брошенное вскользь Еленой замечание о том, что жена Виктора, должно быть, хорошо знает вкусы мужа и умело их учитывает, никак не поколебало этой доверительности общения. Виктор просто подтвердил справедливость догадки, а что Елену его подтверждение не смутило, а даже как будто порадовало, самым естественным образом устранило из разговора возможный повод для неловкости.

Он поймал себя на мысли, что исподтишка наблюдает за ней. Ему в ней нравилось исключительно все: как она улыбается (на ее щеках при этом проступают легкие ямочки), как озорно и с вызовом смотрит на него, как откидывает со лба челку, как грациозно накалывает вилкой сыр, и даже как строго — на правах тетки — иногда поглядывает на Ирину, когда та в своем веселье чересчур разойдется.

А Ирина и вправду как никогда пребывала в радужном настроении. И хотя Николай сидел между ней и Дашей, был говорлив и внимателен ко всем, она знала, что он здесь исключительно ради нее, потому что в промежутках между шутками, он как бы невзначай поворачивался к ней и быстро шептал на ушко: «Какая ты красивая» или «Сегодня ты просто прелесть», чем еще больше воодушевлял. Даже Даша обратила внимание на необычную раскрепощенность подруги и несколько раз спросила ее: «Чего эт ты разошлась?» Но Ирина отмахивалась от нее: «Да отстань ты. Чего я разошлась? Просто весело». Одна Елена догадывалась о причине веселья племянницы, замечая, как Ирина украдкой бросает на Николая восторженные взгляды.

— Я вот ни за что бы не сорвалась с насиженного места и не уехала за тысячу километров. Надо быть, наверное, или слишком смелым, или бесшабашным, — говорила Ирина с каким-то волнением.

— Мы разве по своей воле колесим по миру, Ирочка, — снисходительно отвечал ей Николай. — Вон Виктор вообще без работы остался, а принимать никто не принимает, сокращают только.

— И все равно — за тысячу километров! Нельзя было ту же стройку поближе найти?

— Нашли бы, не приехали сюда, к таким девчатам! — озорно поглядывал на нее Николай.

— Правда, Ирка, что ты пристала со своими вопросами, пошли лучше танцевать, — срывалась Даша с места и снова включала магнитофон.

— Вот сколько помню, — говорила Елена Виктору, оставшемуся на месте, — у них всегда так: одна что-то скажет, другая ей наперекор, а подруги — не разлей вода.

Виктор неожиданно для себя наклонился к Елене и негромко, на ухо сказал:

— Итак, юная поэтесса, может, прочтешь что-нибудь свое?

— Скажешь тоже — поэтесса, — прыснула от смеха Елена. — Так иногда, накатит что-нибудь.

— И все-таки… прочти…

— Сейчас? Не-е-т! — безапелляционно протянула Елена.

— Хоть несколько строк.

Елена обернулась, внимательно взглянула на него. И вдруг — с улыбкой, с вызовом в глазах — так же, как и он, негромко проговорила:

Я только для души пою,

Для сердца только сочиняю.

Меня мелодия пленяет,

В какой себя осознаю…

Виктор вскинул брови и слегка похлопал в ладоши.

— А еще? — нетерпеливо попросил он. — Еще!

— Не сейчас… — все так же, глядя прямо ему в глаза, сказала Елена. — Думаю, на первый раз хватит. А потом, стихи у меня получаются грустные, мрачные, не знаю даже, отчего.

— Наверное, все больше про любовь.

— И про любовь тоже.

— Ладно, сдаюсь. Но еще как-нибудь прочтешь? Неуж хватает сил носить в себе и никому не показывать?

— На это даже у гигантов не хватит терпения. А девочки мои уже сто раз их слышали. Некоторые для них даже любимыми стали.

Музыка плавно сменилась с одного ритма на другой. Танцующие стали возвращаться к столу.

— С Днем рожденья меня! С Днем рожденья меня! — затянула на мотив известной американской мелодии «Happy birthday to you» Даша.

— Мы будем, в конце концов, пить, или нет? Мальчики, налейте всем шампанского!

Николай открыл бутылку откупоренного шампанского и разлил остатки по фужерам.

— С Днем рож-де-ни-я!.. — громко разнеслось по дому Елены.

Расходились, когда за окном уже высыпали звезды. Девчата и вслед за ними Николай вышли на улицу, Виктор задержался на пороге, спросил Елену: «Мне остаться?»

— Не торопись, — она положила руку ему на грудь и тепло посмотрела в глаза. Он потянулся к ней, но она остановила его и, сдержанно улыбнувшись, повторила:

— Не торопись. Вечер был такой замечательный. Есть, чему порадоваться. Есть, о чем подумать. Так что… Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — с нескрываемым разочарованием отозвался Виктор и отступил от порога.

Елена вздохнула и закрыла дверь.

Виктор мысленно обругал себя за глупость. На что он надеялся, на что рассчитывал? Что девушка в первый же вечер знакомства бросится в его объятья? Между ними, как разряд молнии, проскочила какая-то искра… Святая простота! Наивность… Чего он хотел? Сиюминутного романа, легкого флирта?

— Пойдешь с нами? — окликнул его Николай.

— В другой раз. — Виктор махнул ему рукой. — Пока!

— Как знаешь, — Николай повернулся к девчатам. — Ну что? Двинулись?

— Счастливо… — с грустью посмотрел вслед удаляющейся молодежи Виктор. «А где мои 17 лет!» — вспыхнуло в мгновенье и тут же унеслось куда-то.

Ближе к полуночи вся Женькина компания направилась к дому Пашкина. Виктор уже разделся и лег на диван. Укладывались на полу Бражко и Саленко, в который раз вернувшиеся с рыбалки с пустыми руками («Ну, нету у нас нормальных удочек!»). Малой еще пропадал на остановке.

— Эй, есть кто? Э-э-эй! — закричала Люська, переступая высокий порог.

— Чего орешь, как резаная? — выбрался из своей берлоги Пашкин. — Хлопцы уже спят, поди.

— А мы разбудим, разбудим, — не унималась Люська. — Ну-ка, показывай своих постояльцев, выбирать будем, — бесцеремонно прошла она в большую комнату. — О, какие мужички! — всё также громко продолжала неугомонная.

Бражко и Саленко хоть и тертые калачи, такой прыти от Люськи не ожидали и оба смутились. Виктор просто прикрыл глаза, прикинувшись спящим.

— Так, чего лежим? — обратилась она к уставившимся на неё горе-рыбакам. — Водка есть? Пить будем? Поднимайте-ка свои задницы, ребята!

Тут она приблизилась к Виктору.

— А этот что — спит? В такую рань у нас никто не ложится. Как его зовут? — спросила она Бражко.

— Виктор.

— Витя, Витенька, — зашарила Люська ладонью по ноге Виктора. — Витенька, солнышко, проснись.

В жизни ни разу не ударивший женщину, Виктор готов был в эту минуту без всяких церемоний отвесить надоедливой даме пощечину, если она только попробует своей похотливой лапой забраться повыше. Но ему не дал взорваться Женька. Он выдернул Люську из комнаты и увел на кухню:

— Пойдем, оставь пацана в покое!

За ними потянулись Саленко и Бражко. Все заработанные у дачницы деньги незамедлительно были превращены в спирт и водку. На закусь пошла перловая каша, сало и тушенка шабашников.

Люська невольно не только перебила Виктору сон, но и испортила настроение. Надо же было явиться им, когда он только-только засыпал, упоенный счастливо проведенным днем. Шум, гам, кутерьма, доносившиеся из кухни, не давали даже думать. И, судя по всему, атмосфера там все больше накалялась, так как разговоры коснулись Ирминого отъезда в Финляндию.

Женька настаивал на том, что нашему брату в чужой стороне делать нечего, дома, мол, и стены помогают. Но Люська, перетянувшая на свою сторону и Нюрку, упрямо твердила, что за границей Ирму ждет гораздо лучшая жизнь, так как там даже пособия по безработице хватает на то, чтобы безбедно жить. Женька попытался снова возразить ей, но Люська безжалостно кольнула его в самое сердце:

— Почему тогда вы сюда приехали? Не нужны, видать, стали, родине?

Все онемели. В ее грубых словах проявилась жестокая правда. Они действительно по большому счету родине не нужны. Маленькие люди… пыль под ногами новых хозяев жизни…

Выручил земляков Саленко, в ответ бросив Люське:

— А вы, разве вы здесь на вашей родине кому нужны?

— Да, простой человек никому не нужен, — с горечью констатировал Суворов, и несмотря на хмель, всем стало неловко то ли за свою безалаберную жизнь, то ли за горстку людей, решающих судьбы миллионов…

Увел собравшихся от мрачной темы безнадеги все тот же Суворов, сказав:

— Давайте, друзья, оставим бестолковые споры. Пусть каждый живет как хочет и как ему нравится. Спой лучше, Женька, а вы, бабы, послушайте, как хлопцы хорошо поют.

Женька затянул, за ним вступил Саленко, негромко стал подвывать им и Суворов, унося всех за пределы ограниченного стенами пространства. К их нестройному ряду голосов вскоре подключились и женщины, и песни стали обретать новую силу.

Под «Ой у гори два дубкы…» Виктор вскоре заснул. И засыпая, он вдруг, несмотря ни на что, почувствовал прилив счастья.

Наверное, даже лучше, думал он, что Елена не позволила ему остаться у нее на ночь. Ему не нужно будет потом лгать себе и уверять, что ничего плохого не случилось, что жизнь может разделяться на «здесь и сейчас» и «там и когда-то». Елена отказала, и ему стало даже легче: он остался перед своими чист. Да и то желание, он был уверен, было каким-то сиюминутным, мимолетным, вымученным. Должен ли он был ему поддаться?

Ночь ничего на это не ответила.

21

Когда Виктор открыл глаза, часы показывали начало седьмого. На диване он оказался не один. На полу, где обычно спало трое, лежало пятеро, в том числе и Пашкин, уткнувшийся лбом в ножку стола.

Во сколько хмельное братство уснуло, можно было только догадываться. Женьки среди них не было. Он, наверное, отключился в спальне Пашкина. Собираются ли они сегодня работать — сам Бог ведает.

Виктор попытался снова уснуть, но сон упрямо избегал его. Тогда он вытащил из-под дивана недочитанную книжку и стал читать.

Около семи послышался резкий скрип дверей и шаркающие звуки на кухне, примыкавшей к спальне Пашкина, затем шепот. По голосам Виктор узнал Ирму и Женьку. Тот настойчиво выдворял её из дома. Ирма, видно, спросонья ничего не понимала и бормотала что-то невразумительное, чем еще больше его раздражала. В конце концов, он вытолкал её за порог и захлопнул двери. Потом зашел к мужикам в комнату, глянул на безмятежно спящее царство и на крупный железный будильник на столе. Виктор отложил книгу.

— Когда пойдем на работу? — спросил Женьку, пристально разглядывающего сквозь сетку смежившихся ресниц циферблат.

— К девяти, не раньше. В это время приезжают строители, у них ключи от сарая с инструментом.

— Понятно, — удовлетворился таким ответом Резник и поднялся: нужно было что-то приготовить поесть, целый день голодным ходить не будешь.

Порывшись в посылочных ящиках, где хранились продукты, он убедился, что запасов у них почти не осталось: пара килограмм вермишели, купленной несколько дней назад, две банки тушенки, кило сахарного песка, столько же гороха, две буханки хлеба и около полукилограмма сала. Сало в первую очередь шло на закуску.

Выдумывать долго не приходилось. Виктор вытащил из ящика вермишель, банку тушенки, пару небольших луковиц. Будет вермишель по-флотски.

Варили на самодельной электроплитке киловатта на полтора (энергия все одно дармовая, так как ворованная).

Вода закипела быстро, и уже через полчаса Виктор не без удовольствия вдыхал пары разомлевшей в свином жиру вермишели, перемешивая её с тушенкой.

Вскоре Женька растолкал мужиков, не трогая только Пашкина, однако тот и сам, услышав сквозь дрёму суету, поднялся и стал взад-вперед слоняться из кухни в спальню, из спальни во двор, всё время косясь на стол, где парила остывающая вермишель.

Так как никто еще не садился есть, попросить еды сам он не решался, но стоило Саленко насыпать в глубокую миску первую порцию, как Пашкин мигом очутился возле стола:

— Что-то я проголодался.

— Дак бери ложку и садись рядом, — усмехнулся Саленко.

После завтрака отправились на работу. Сложного, на первый взгляд, ничего не было: прокопать вдоль забора дачи канаву для отвода воды шириной и глубиной в штык лопаты и проложить над ней мостки в том месте, где начинается пирс, чтобы другие дачники могли свободно добраться к озеру.

За всё про всё армянин обещал триста рублей. Деньги не ахти какие, но в их безвыходной ситуации — достаточные для прокорма.

Глянув на местность, прикинули, что работы тут от силы часа на три-четыре. Инструмента хватало. Разбились на участки, чтобы не толкаться и не мешать друг другу, и рьяно набросились на грунт.

Дело, однако, оказалось не таким уж и легким. Не зря, наверное, хозяин пятьдесят «зеленых» им предложил: Карелия — одна сплошная гряда, не земля с камнями, а камни с землей. Углубиться лопатой можно было только сантиметров на десять-пятнадцать, и сразу же гладкий окатыш охватом в две, а то и три ладони звучно напоминал о том, что нет легкого хлебушка и не всё коту масленица. Пришлось браться за ломы и разбиваться по парам: один долбит, другой выбирает. Отдельные валуны до двадцати килограмм выворачивали вдвоем, а то и втроем. Работа затянулась до вечера, к тому же появилось опасение: вот-вот нагрянет сам хозяин и что скажет? Шестеро здоровенных мужиков целый день ковыряют тридцатиметровую канаву в штык глубиной… Да на хрен такие работнички нужны — стыдоба!

Мужики обозлились на всё: на бригадира, на валуны, на армянина, который с минуты на минуту подъедет, на себя — за свою нерасторопность и бессилие. И надо же — злость прибавила сил: и канаву, и настил закончили к пяти вечера.

Сосед напротив всё не мог нарадоваться: обычно, чтобы зачерпнуть в озере ведро воды, приходилось брести в камышах, теперь же по настилу без труда переберешься на пирс и не только наберешь воды, но и — при желании — искупаешься.

Приободренные искренней похвалой, мужики стали надеяться, что и армянину их работа понравится.

Они отнесли на место инструмент и, оставив Женьку и Мишку дожидаться армянина, пошли домой — чего толпой пугать человека.

Армянин на самом деле остался доволен, лишь попросил немного сгладить края канавы. (С этим можно было управиться за полчаса.) Но главное — он в них поверил, и на следующий день предложил убрать мусор и камни на всей территории дачи, засыпать песком пляж, а чтобы можно было свободно заходить в воду — выдрать в ней всю растительность вдоль пляжного берега.

Шабашников пока устраивал любой оплачиваемый труд — только бы перебиться, только бы дотянуть до того дня, когда — они еще верили в это — приедет Ванька и заберет их, наконец, в лес.

22

После ужина Бражко и Саленко отправились на рыбалку. Неудачи первых дней не давали им покоя. Неужели они, заядлые рыбаки, ловившие дома не по одному килограмму рыбы, здесь не смогут поймать ни одной? Решили опять спуститься ближе к понтону, где рыба из Логмозера устремляется в Онегу. Здешние говорили, что на леску в этом месте может попасться не только корюшка или карась, окунь или щучка, но и лещ, и, если повезет, судак или сиг. В прежние времена Онега кишмя кишела лососем и форелью, и предприимчивые кулаки-барышники, скупая у местных рыбаков улов, регулярно поставляли рыбу даже в Питер.

Виктор, прихватив с собой широкое полотенце, решил искупаться. Вода у берега прогрелась так, что и выбираться из нее не хотелось. Виктор полностью — навзничь — погрузился в воду и от удовольствия закрыл глаза. Тихий плеск набегающих на берег небольших волн убаюкивал. «Не заснуть бы ненароком», — подумал он и заставил себя приподняться и облокотиться. По груди пробежал легкий освежающий ветерок. Где-то неподалеку резко вскрикнула чайка, всплеснула хвостом игривая рыбешка. Плоские молочные облака на небе словно застыли, от них до самого горизонта тянулись полупрозрачные белесые нити.

Метрах в шестидесяти с пригорка, с тазом на боку спускалась девушка. Отраженные от поверхности озера солнечные блики не позволяли четче рассмотреть ее. Но девушка сама, видно, заметила Виктора, так как опустила наполненный бельем таз у кромки воды и, выпрямившись, помахала ему рукой. Виктор приподнялся повыше, напряг зрение и, узнав в девушке Елену, тоже махнул в ответ. Ее появление оказалось настоящим сюрпризом. Хотя он и думать о ней не переставал, после того, как расстались, прийти к ней домой не решался. Со стороны такой поступок выглядел бы не совсем прилично, так как они знакомы были не больше двух дней.

Виктор поднялся, окутал бедра полотенцем и направился к Елене.

— Привет, — подойдя, расплылся в улыбке. — Решила постирать?

— Выполоскать. Стирала дома. Выдалась свободная минутка. А ты купаешься?

— Как видишь. Сегодня закончили рано. Тебе помочь?

— Если нетрудно.

Виктор перехватил из рук Елены таз, проследовал за ней на край пирса. Елена вынула из таза простыню и стала полоскать.

— Красиво у вас… Уже неделя прошла, как мы здесь, а я всё не налюбуюсь.

— Это еще что! Ты бы в наших дремучих лесах побродил или поплавал по окрестностям Онеги.

— Да уж как-то удалось немного увидеть. Правда, в чащу я не углублялся, побоялся, что обратной дороги не найду.

Елена глянула на Виктора озорно:

— А проводника не думал поискать?

— Разве что такого, как ты — с чувством юмора. Если вдруг заблудимся — скучать не придется, — рассмеялся Виктор.

— Проводник с чувством юмора обойдется дороже. Хотя, говорят, вы уже нашли работу у армянина — деньги появились.

— Ну, это работа пока временная, а вот с проводником я, наверное, договорился бы отработать натурою.

— Тогда отрабатывай, — Елена вытащила из воды простынь и протянула Виктору свободный конец. — Выкручивай, а я как-нибудь покажу тебе наши окрестности.

— Буду только рад.

Стали скручивать простынь в жгут, выдавливая воду. Елена озорно посмотрела на Виктора и неожиданно сказала:

— Если ничем не занят, приходи часов в девять на чай.

Виктор немного замешкался с ответом, потом, извиняясь, произнес:

— Только прости — приду с пустыми руками. Магазин давно закрыт, да и там, говорят, со вчерашнего дня на полках — хоть шаром покати.

— Ну, не совсем, чтобы шаром покати, — засмеялась Елена. — И уж кому, как не мне это знать, но, между нами, звонила сегодня на нашу продуктовую базу, — уже и там начинают выгребать всё пакетами и мешками.

— Неужели очередная катавасия грядет? Мало нам было Лигачевского периода и Павловских реформ?

— Новые люди — новые перемены.

— Только нам, простым людям, что от этого?

— И все-таки как насчет чая?

— С пустыми руками?

— Да найду я тебе кусочек хлеба.

— Издеваешься?

— Шучу, — не переставала улыбаться Елена.

— Ну, если хлеб! Только хлебом и можно в наше нелегкое время заманить к себе на чай шабашника.

— Тогда я жду?

— Договорились.

Виктор не стал прощаться с Еленой, не позволившей донести до ее дома таз с бельем («Что соседи скажут — голого мужика нашла?»), пошел обратно к Пашкину.

До девяти оставалось добрых полтора часа. Надо было как-то убить время. Малой давно умчался на остановку, Суворов спал в своей комнатушке, Пашкин где-то пропадал, Женька остался у Ирмы.

Виктор с книгой завалился на диван, но смысл прочитанного то и дело ускользал, мысли его упорно возвращались к Елене.

23

Елена тихо постанывала, нежась в его ласках. Виктор с нежностью целовал кончики пальцев на ее ногах, лодыжки, бедра, крепкий живот. С упоением вдыхая запах кожи и ароматных волос, чувствовал, что весь охвачен мелкой-мелкой дрожью. Даже сердце билось, как затравленный зверек, предательски выдавая.

Елене передалось его волнение. Она открыла глаза и спросила:

— Ну что ты? Весь дрожишь…

— Я как мальчишка на первом свидании — никак не могу успокоиться, — злился он на себя.

— Но ведь у нас и так первое свидание, дурашка, — улыбнулась Елена снисходительно и притянула его голову к груди.

— Полежи немного спокойно, сейчас все пройдет.

Она обняла его за плечи, провела рукой по спине.

— Какой же ты странный.

— Почему?

— Романтик. Только романтик может, оставшись наедине с женщиной, дрожать, как осиновый лист.

— Сам не думал, что так получится.

— А ты вообще не думай, забудь, тогда все быстро придет в норму.

Виктор не стал возражать.

— Чем ты тут живешь? — спросил он, продолжая гладить ее тело.

— А чем здесь можно жить? Семьей, работой, как и везде.

— Не думала уехать отсюда, перебраться, скажем, хоть в тот же Петрозаводск, там все-таки и перспектив побольше и после работы есть чем заняться?

— Я уже жила там, работала. Думаешь, сильно отличалась моя жизнь от нынешней? Те же — работа — дом, дом — работа. Все так живут, различия небольшие. У кого какие запросы. Вот вы, например, уехали бы за тысячу километров, будь работа на месте? Сомневаюсь. Куда же мне бежать? Я верю, что все и так изменится, и моя жизнь станет лучше.

— Ничего не делая для этого?

— А что нужно делать? Изменить мир? По силам ли слабой женщине то, что даже здоровым мужикам не под силу?

Спору нет. Виктор пытался как-то противостоять ударам судьбы, но пока что это у него получалось с трудом, видно, не все в жизни можно изменить исключительно собственной волей. Или еще не пришло время ей проявиться?

— Ты читал, наверное, в греческой мифологии, о сказочной птице Феникс, раз в пятьсот лет сжигающей себя, а потом снова возрождающейся к новой жизни. Может, и людская жизнь так устроена — пока не сгорит прежняя, новая не наступит.

— А ты, как я посмотрю, фаталистка, Веришь в неизбежность судьбы?

— Почему нет? Все мы божьи люди, все под одним солнцем ходим, что москвичи, что петрозаводцы. Разве не так?

— Ты рассуждаешь прямо как герой одного рассказа, который недавно случайно попался мне на глаза. Рассказ назывался — «И отсюда видны звезды». В нем автор попытался доказать то ли себе, то ли другим, что жить полноценной жизнью можно в любом уголке земли, в любой точке планеты, куда бы тебя не закинула судьба.

— А ты считаешь, что он не прав?

— Не знаю… Только в конце рассказа герой, отыскав эту истину, умирает. Человек сгорел, не возродившись…

— Так и не поняв, для чего он вообще жил, — словно уловив его мысль, продолжила Елена.

— А ты понимаешь, моя птица Феникс? — Виктор, обрадованно, что их мысли совпали, посмотрел Елене прямо в глаза.

— Ради любви, — ответила Елена и не отвела взгляда.

24

Прямо с утра, едва перекусив на скорую руку и прихватив с собой буханку хлеба и банку тушенки, наши горемыки отправились на дачу армянина.

На лавке возле своего двора уже сидел дед Митрофан, высматривая утренний автобус. Они поздоровались с ним. Мишка Суворов спросил:

— Всё ждешь, Митрофан?

— Жду, — ответил он, не вставая, и тут же отвернулся в сторону: наверное, ему стало неловко от того, что даже они, чужие, узнали его тайну.

Участок армянин выбрал себе за поселком на мысе, с двух сторон омываемом озером. Здесь уже появились первые дачи, но все — деревянные. Армянин же решил поднять особняк полностью из кирпича, в два этажа, с гаражом. На втором этаже планировался «скромный» — восемь на восемь — банкетный зал, зал для тренажеров и небольшая детская для игр. Монтажники в ударном темпе заложили блочный фундамент, и каменщики, не мешкая, погнали первый этаж.

Хоть и немалый — пятьдесят соток — участок, а часам к трем все вокруг фундамента было прибрано, пляж обновлен, акватория для купания приготовлена. С камнями дело они имели, песок разнесли носилками, ветки, палки, корни и прочий мусор сожгли на разложенном посреди пляжа костре. Немого дольше повозились с камышом и стрелолистом, так как руками вырвать их с корнем не удавалось, а лопатами в воде сильно не поорудуешь. Однако вскоре приловчились спутанные лохмы корней подрубывать под водой и вытаскивать на берег почти целиком.

Закончив работу, мужики в ожидании хозяина с превеликим удовольствием раскинулись на прогретом солнцем пляжном песке. Даже не верилось, что еще неделю назад их встретило дождливое неприветливое северное небо.

Армянин приехал часа в четыре. Вылез из своего красного «Гелендвагена», окинул взглядом прибранный участок, вычищенный от растительности уютный пляж, но первым делом прошел в дом, где осмотрел свежую кладку и потолковал с мастерами. Потом только подошел к новым работникам. Приветливо улыбаясь, поздоровался за руку с каждым. Видно было, что он доволен и каменщиками, и преобразившимся участком. Без лишних слов предложил поставить за домом на возвышении небольшую стационарную теплицу с остеклением, покатой крышей и отопительной печью внутри — такую, как на даче его приятеля, директора промышленно-экономического колледжа. Теплица находилась на противоположном берегу озера и отсюда виднелась как на ладони.

— Я свожу тебя туда и оставлю, — сказал он Женьке-бригадиру. — Посмотришь, запишешь размеры. Сделаете точь-в-точь, как там.

О таком подряде можно было только мечтать: это уже неплохие деньги. Все неприкрыто радовались удаче.

Ждать до утра не стали: чем им еще заниматься, поспать могли и дома. Отправили только Суворова в магазин за хлебом и сигаретами, пока Женька осматривал соседскую теплицу, затем наспех перекусили чем бог послал и уже к шести часам вечера по выверенным Женькой размерам сделали разметку фундамента, вырыли траншею и даже стащили в нее бордюры — монолитные основы будущего сооружения.

Часов в одиннадцать вечера неожиданно нагрянул Михалыч. Удивился, что в такой поздний час мужики еще работают. Это польстило ему: они не показались лежебоками.

Он заехал сначала к Пашкину, где они стояли, но, узнав, что никто еще не вернулся с дачи, подкатил прямо сюда.

— Я только дома вспомнил, что завтра никого не будет, а вам понадобится инструмент и материалы. Вот ключ от сарая, — передал он Женьке ключ и, осмотрев траншею, одобрил: — Грамотно, грамотно. Молодцы! — похвалил он новых работников и стал прощаться: — Поеду, а то дома всё бросил, умчался на ночь глядя.

А, садясь в машину, бросил:

— Так держать!

Приезд Михалыча оказался кстати. Во-первых, он в который раз уверился, что «хохлам» действительно нужна работа. Во-вторых, понял, что они дорожат его доверием и им совсем не безразлично, как будет сделано то, что поручено, да и вкалывают за милую душу.

Новые силы будто наполнили их, и если бы не опустившиеся вдруг сумерки, они, наверное, и опалубку сколотили. Но выбирать не приходилось. Сложив инструмент, побрели обратно к Пашкину на постой.

Пока ужинали, пока пили чай, стрелки добрались к двум часам ночи. Ночь промелькнула как один миг. До полудня следующего дня бордюры выровняли, опалубку сбили, дело оставалось только за бетоном.

25

Неторопливой грузной походкой двигался по дороге Пашкин. Сегодня ему не пришлось долго искать, где бы опохмелиться. Едва вышел утром к калитке, как увидел, что с автобуса идет его закадычный приятель — Серега Мамаев. Давненько, с год, наверное, не показывался он в Лехнаволоке. По крайней мере, столько его не видел Пашкин.

— Серега, чертяка! — возликовал Пашкин. — Каким ветром?!

— Санек! — обрадовался и Мамаев. — Жив еще, баламут? А говорили: спился!

— Кто говорил? — возмутился Пашкин. — Когда?

— Встретил одного в городе… Может, он.

Пашкин ушам своим не поверил.

— Кто ж такой? Я его знаю?

— Да ладно тебе, Санина! — вспомнил старое, еще школьное прозвище Пашкина Мамаев, и Пашкин почувствовал, как нечто близкое и дорогое затеплилось в груди. — Не заводись! Хрен с ним, с мудаком этим… Давай-ка лучше грамм по сто дернем. Я вот с собой взял. Как знал — кого-нибудь из своих да встречу. Идем. Я-то, собственно, ненадолго: повидаю старушку свою и обратно. Но с тобой посидим по старой памяти, поболтаем.

Прихватил Серега с собой и стаканчик, так что по соточке, а потом и еще, приняли прямо у калитки. Пашкина долго уговаривать не пришлось. Потом пошли по переулку к дому Мамаева довольные и веселые.

— Как ты хоть? — поинтересовался Мамаев по дороге.

— Да потихоньку, — ответил Пашкин и поздоровался с дедом Митрофаном. Тот сидел, потухший, на лавке и смотрел вслед уходящему рейсовому автобусу.

Кивнул и Мамаев. Дед Митрофан спросил про свою внучку, не видал ли тот её в городе. Но Мамаев её не встречал.

— Если увидишь вдруг, скажи, мол, ждут в деревне, пускай приезжает.

— Хорошо, дядя Митрофан, передам обязательно, — пообещал Мамаев и зашагал дальше.

Еще раз спросил Пашкина, как тот живет, и Пашкин вдруг ни с того ни с сего стал ему жаловаться на свою безалаберную, пустую жизнь, чего раньше никогда не делал. Мамаеву аж интересно стало.

— Расскажи, расскажи, — пристал он к нему, не скрывая удивления.

— Да что рассказывать? Дерьмовая жизнь. Тут еще и пятерых хохлов Бог подкинул. Сидят на моей шее, как так и надо!

Мамаеву стало любопытно. Что за хохлы, почему стоят у Пашкина? Выслушав всё до конца, он расхохотался неудержимо.

— Ох и дурак ты, Пашкин. Так и живут у тебя? Неделю? И ты ничего?

Пашкин неловко передернул плечами.

— А чего? Что я могу сделать?

— Да везде умные люди за постой деньги берут, а ты? Знаешь же: там где побывал хохол, еврею делать нечего. Они тебе хоть копейку дали?

— Нет…

— Вот. Поэтому и дурак. Прикинь: если с каждого в день пусть даже всего несколько рублишек — это ж сколько у тебя в месяц выйдет? А? Целое состояние! Подумай, дурья башка!

Разволновался Пашкин. И думал об этом все время, как пил с Мамаевым. А Мамаев как сел на своего конька, так весь день с него и не слазил, подначивая Пашкина:

— Лохом ты, Санина, был, лохом и остался.

И даже садясь в автобус, отъезжающий в город, кинул провожавшему Пашкину:

— Дурак-человек!

Пашкин вернулся домой, но успокоиться не мог, ходил, тынялся из угла в угол, так и эдак обсасывая идею Мамаева. Удивительно, как эта мысль ему самому в голову не пришла? Надо было сразу плату за жилье потребовать, деньги-то у них водились! Пирс у Ефимовны слепили, он ни копейки не попросил, хотя закон был на его стороне. Теперь за теплицу у армянина взялись — деньги немалые. А он, дурья башка, что имеет с этого? Бардак в комнатах, вечное присутствие посторонних, бабы день через день — ни сна, ни отдыха! Нет, все-таки прав Мамаев, ой как прав!

Если бы они платили, если бы платили, он бы и слова не сказал. А так… Всему есть предел!

Нет, сегодня он обязательно все выскажет. Пускай за постой раскошеливаются. И за сегодня. За сегодня тоже! А нет — скатертью дорога! Хоть к Ирме, хоть к Юрке-хохлу. «Куда хотят пусть идут, у меня здесь не постоялый двор», — подогревал себя Пашкин. И все бы ничего. Может быть, весь разговор мирно прошел, не принеси Бражко и Саленко в дом Пашкина электропилу Юрки-хохла.

Еще на сенокосе Юрка сетовал, что не работает его «Урал». То-то было удобно: и сосен на дрова навалить, и на колоды попилить — все ж не вручную, да и экономия времени и сил. Но что-то заедать стала, скогырчать, пару раз даже маслом плюнула. Что с ней? Разобрал — вроде все нормально, пусковой проверил, прочистил, а она еще хуже: совсем сдохла. Бросил. Так и запылилась бы в углу, не вспомни про неё Колька Малой.

Саленко тоже вызвался помочь: как-никак шоферил дома, технику с детства знает. А сегодня к тому же время свободное выдалось: опалубку на теплицу они еще поутру закончили, к обеду подогнали бревна на остов, после полудня слепили косынки верхнего яруса. Завтра зальют фундамент и к вечеру соберут всю конструкцию. Но пока задержка из-за бетона. Не по их вине — воскресенье.

Юрка, провожая Бражко и Саленко, просил не оставлять пилу где попало, а то народ тут такой, хотя и свойский, но воровской, подобный дефицит в два счета стащат. По округе-то если с пяток таких пил найдется — хорошо, это раньше они почти в каждом дворе были, а ныне поразворовано всё, пропито.

Саленко обещал, что глаз с неё не спустят, ни на секунду не оставят. Да сегодня же её и посмотрят, чего тянуть?

Решили нести прямо в комнату, поставить рядом с сумками. Поедят, потом начнут разбирать.

Тут как раз Пашкин и явился. Нахохленный, черный, заведенный.

— Вы чё, парни, совсем охринели! — закричал. — Ну-ка выносите нафиг эту хренотень, здесь вам не мастерская!

Саленко пропустил гневные фразы Пашкина мимо ушей, подмигнул заговорщицки Бражко, мол, не обращаем внимания, несем.

Пашкин уцепился за державку пилы, не дает мужикам внести её в комнату. Саленко вскинул брови.

— Ты чего это, Санек, обурел?!

— Я обурел? Я? — совсем взорвался Пашкин. — А вы, паразиты, не обурели?! Мало того, что живете у меня, жрете, так еще и гадите!

Тут уж пришел черед возмущаться мужикам. Первым не выдержал тихоня Бражко, видно, был не в духе.

— Погоди, погоди, Пашкин. Это кто же жрет у тебя? Разве не мы тебя, суку, кормим и поим? Не за наш ли счет ты сейчас живешь? Тебе мало?

— Мало! — все не мог успокоиться Пашкин. — Жильем пользуетесь? Пользуютесь! А платить не платите!

— А-а! Так тебе еще и деньги нужны? — вскипел и Саленко. — На — получай! — ткнул он Пашкина кулаком в нос.

Пашкин пошатнулся, но устоял, хотя и был пьян. Раскраснелся, принял по старой привычке стойку: боксировал когда-то в юности.

— Так ты еще и чемпион! — язвительно бросил Саленко и серьезнее насел на Пашкина. Они схватились. Пашкин несколько раз задел Саленко по почкам. Тот разъярился, рванул Пашкина за рубаху на себя, разодрав её, и тут же резво замолотил его по скулам, по груди, по голове.

Будучи гораздо подвижнее соперника и здоровее, Саленко быстро завалил Пашкина на кровать и стал методично наносить удар за ударом, расквашивая ему лицо в кровь.

Мужики бросились разнимать драчунов. С трудом оторвали Саленко, вытолкали кровоточащего Пашкина в его комнату, но он и оттуда раз за разом выскакивал и орал истошно:

— Вон из моего дома! Ишь, понравилось жить на халяву! И пилу в коридор вынесите! В коридор!

— Я-те вынесу, сука, я-те вынесу! — кричал ему и Саленко и рвался на кухню, чтобы снова достать Пашкина, но Малой и Бражко крепко держали своего товарища, успокаивая.

В конце концов Пашкин затих у себя, а Саленко удалось утихомирить.

Когда пришел Женька, ему рассказали обо всем и решили, что в какой-то степени претензии Пашкина справедливы, поэтому хочешь — не хочешь, а платить за постой придется, тем более, что деньги у них теперь имеются.

26

Утром баба Настя, поддавшись в конце концов на уговоры внуков, взяла небольшое плетеное лукошко и отправилась в лес по малину.

Встала рано-раненько. Раньше, чем вставала обычно. Не стала никого будить — и так все знают, вчера вечером все уши прожужжали — «Сходи за малиной, ба, сходи!»

В прошлом году чуть пора пришла, она и по грибы и по ягоды в лес в охотку, а в нынешнем будто пошептал кто — чувствует, слаба стала, за три километра невмоготу идти. Но внукам уступила, согласилась. Да и варенье не помешало бы из малины закрыть: зимой и при простудах нет ничего лучше малинового варенья — и жар сгонит, и душу ублажит.

Поднялась, вторые петухи еще не перекликались. Под кофту поддела жилетку — по утрам прохладно стало. Осень ранняя, к концу августа уже деревья золотит.

Рассвет еще не брезжил, но на востоке посерело. На озере видно, как клубится туман. На трассе — ни души. Бояться нечего, что пролетит неуслышанным городской лихач. Дорога на Суйсарь единственная, а молодежь ныне беспечная, вырвется на асфальт и давай жарить на всю. Поэтому баба Настя, хоть и отчаянная была в молодости бабенка, теперь по трассе ходит с опаской, все больше по обочине — лихачи ее пугают.

Но сейчас спокойно и тихо. При такой тишине малейший звук слышно за версту даже таким подглуховатым, как она. Дышится легко и приятно.

Эх, с сожалением думает баба Настя, кончились для нее те славные деньки, когда она без одышки могла пройти и пять и десять километров.

Еще немного и вскоре на горизонте показалась широкая сплошная черная лента леса. Трасса вьется перед ней беспокойно, затем остро врезается в самое чрево и исчезает. Там, баба Настя знает, ее плотно обступят седые осины и вековечные сосны, нависнут над нею разлапистые ели и длинноветкие дубы, там она свернет незримой, только ей одной известной тропой среди густых кустарников и дойдет аж до малинника, затаенно млеющего в глубине чащи на радость ежу и белке, сороке да воробью.

Сама баба Настя наткнулась на него случайно. В прошлом году. Собирала грибы. Место неприметное, но малины тогда было там хоть пруд пруди. Набрала полное лукошко, и хотя еще не раз наведывалась в обильное урочище, никому о его местонахождении не рассказывала. Не из зависти, а просто «Как вам объяснить? Ну, сходишь с дороги и через лесочек идешь, идешь, пока не уткнешься…» — «А!» — отмахивались от нее тогда, понимая, что по таким ориентирам вряд ли и до первого дуба доберешься, не то, что до малинника.

Самые упорные, однако, не отставали от нее, напрашивались настойчиво: своди да своди, предвкушая богатую добычу. Но баба Настя отнекивалась: «Да как я тебя свожу? Вот буду идти, ступай со мной». Но так и не шла по уговору — всегда что-то мешало.

А вот когда свободна, ходить собирать кого, скликать, большого желания не было, шла сама и снова возвращалась с полными лукошками.

Дорогу находила всякий раз не задумываясь, по наитию. Поэтому и объяснить толком не могла — как объяснишь то, что сама едва уясняешь?

Вот и сейчас шла себе, шла, и как толкнуло что — повернуть надо здесь! Повернула. И правда, продвинулась шагов на десять — знакомая сосенка, у нее одной такой низковатый кореженный сук, какого ни у кого нет, — как его опишешь? Она даже не догадывается, на что он может походить: горб не горб, нос не нос, — что за хреновина?

А вот и малинник, Еще пышнее, чем в прошлом году, Ему тут раздолье: поляна обширная, света вдосталь, ветра совсем нет, от ягод так и рябит в глазах.

Баба Настя на радостях тут же набросилась на них. Высокие кусты — почти с бабы Насти рост — чуть ли не полностью скрыли ее. Рвать легко: поднимешь лапу листа — четыре, пять, а то и пригоршня ягод. Какие алые, какие красные, но немало и крупных, налитых, почти фиолетовых — в руках давятся, во рту тают.

Баба Настя — любительница сладкого — смакует с удовольствием, но и о любимых внучатах не забывает, понемногу лукошко наполняет.

Тут — шорох. Баба Настя застыла — ни жива, ни мертва. И как молнией поразило ее: да она ведь одна одинешенька тут, может быть, на весь лес. Хорошо, коли добрая душа, а если нечисть какая?

Замерла, не шелохнется.

Тут опять зашевелилось и, надо полагать, неподалеку, так как слышно явно, отчетливо.

И шорох не простой, а еще как будто причмокивание.

Баба Настя дыхнуть не смеет, не то, что голос подать. Кажется, тяжелый стук ее сердца по всей поляне раздается.

Закружилось тут в голове, завертелось, будто в вихре: «Уходить надо. Уйти немедленно!»

И попятилась, стараясь ступать тихо, мягко, чтобы не дай Бог не выдать себя, не выказать. Ступит два шага, закаменеет, прислушается: только сердце свое лихорадочное слышит. Уж и посмеяться над собой готова: неуж почудилось бабе старой, но страх не гнала — нельзя расслабляться.

«Дура, дура, — кольнет себя с досадой, — нет бы еще кого с собой прихватить, не так страшно было бы, лес же…» — и дальше двинется.

Но вот и конец поляны, кусты малины почти вышли, до леса рукой подать. Но что это? Теперь такой же шорох впереди!

Растерялась баба Настя совсем — куда идти? Струхнула, потянулась влево. Сначала медленно, потом быстрее, с трудом приглушая собственные шаги, и вдруг едва не налетела на… медведя.

«Боже мой! — упало все у бабы Насти. — Господь всемогущий!»

Побледнела как смерть. Чувствует — кровь в жилах стынет, леденеет.

Медведь тоже на нее уставился, не поймет: что за зверь такой диковинный в его малинник забрался — не боится ничего? Склонил набок лохматую голову, заурчал утробно. Но тихо, незлобно.

Баба Настя в свою очередь рот боится открыть.

Медведь снова заурчал. Миролюбиво будто.

Баба Настя осмелела, хотя глядела на него еще с опаской.

Вспомнилось, как в прошлом году в этом лесу пропала одна бабенка. Нашли весною. Полузагрызанную. Поняли — медведя работа: отгрыз немного, остальное припрятал, схоронил. Наткнулись случайно. Мелькнула под валежником синяя сумка, чуть в стороне обнаружилась вязаная шапочка, неподалеку — ботики, рука…

— Но ты же не такой, — собралась баба Настя с духом, — не такой, вижу…

Что ей говорить?

— Был бы другим, сразу накинулся, так ведь? А так вот сидишь, не двигаешься, не бросаешься.

Говорит, а сама думает: «Боже, дай силы, дай силы…»

— Я сразу поняла, как увидела тебя, — продолжала, так как чувствовала — нельзя молчать, да и при голосе вроде не так страшно. — Ты ведь не такой, как другие. А добрый, славный, хороший. Ты ведь не тронешь меня, правда?

Медведь повернул голову на другую сторону, снова слабо заурчал.

— Вот и ладно, а то я бы невзлюбила тебя. Я ведь знаешь какая? Если не полюблю кого, хоть ковром персидским у моих ног стелись!

Сказала и осеклась. Не перегнула ли? Он-то хоть и зверь, а людские эмоции, чай, тоже понимает. Не понравится ему что-нибудь, что делать? Бежать? А вдруг вдогонку кинется? Потихоньку отступать — не разозлит ли? Но сдвинулась с места, стала отходить. И только ступила пару шагов, как медведь поднялся грузно и вперевалку направился к ней. Баба Настя остановилась, зашептала быстро: «Боже, боже, помоги, Господи!» Но медведь не накинулся на нее, приблизился неторопливо, вытянул нос к ее ботинкам, понюхал их.

Баба Настя от страха глаза закрыла и продолжает лепетать: «Боже милостивый, Боже милостивый…»

Медведь обошел ее, внимательно осматривая и смачно обнюхивая со всех сторон.

Не зная, как себя успокоить, баба Настя запела. Поначалу тихо, потом громче, громче, чтобы и медведь услышал:

Баю бай-бай, медведь детка, — баю бай-бай.

Косолапый да мохнатый бай-бай.

В молодости задорная и бойкая девка, любительница всяческих деревенских посиделок, она и теперь не уступала никому ни по голосу, ни по мелодичности. От различных приглашений на свадьбы или проводы у нее отбоя не было. Она всегда начинала, после нее подхватывали. Знала, казалось, несчетное количество известных песен, как народных, так и современных, шлягерных.

К сожалению, в небольшом Лехнаволоке, да и во всем Заозерье свадьбы стали столь редки, что баба Настя просто изнывала от скуки. Нет, она не была лежебокой, не грелась на завалинке в лучах ласкового солнца. Целый божий день крутилась по хозяйству и нянчила внуков, однако по-настоящему отходила душой только в песне или пляске. Вот этого-то ей и не хватало. И если в молодости не пропускала ни одной посиделки, ни одной спевочки, ни одного вечера танцев в клубе, то теперь лишь с болью в сердце вспоминала те сладкие вечерки, те незабываемые денечки, когда, как говорится, «и душа вразнос».

Она вся, казалось, была пронизана музыкой. Кормила телку — пела, копалась на грядках — пела, шла в магазин — мурлыкала про себя что-то, не замечая никого и ничего вокруг.

Прорывало ее часто под хмельком. Тут уж к ней не подходи — не остановишь. Зальется во весь свой чистый голос и через деревню пройдет аки пава, с песней, не постесняется. А чего ей, женщине, отжившей свое и не насытившейся жизнью, стесняться? Никому зла не делала, никого не обидела, а уж что песни любит громко петь, так не обессудьте: тихие песни поют на кладбищах. Она же поет для живых, для тех, кто еще не умер, да и для себя, в конце концов. И остановить ее невозможно, потому что музыка для нее не просто развлечение, а, можно сказать, внутреннее состояние души.

Но сегодня другой случай. Сегодня она поет, чтобы выжить.

Батя мед ушел искати, — баю бай-бай,

Мама ягоды сбирати, бай-бай.

Медведь заслушался будто, поднял голову, посмотрел на ее рот.

Баба Настя открыла сначала один глаз, потом второй: не накинулся ли еще на нее косолапый? Вроде нет. Видно, помогает песня-то. Затянула посмелее:

Батя тащит соты-меды, бай-бай,

Мама ягодок лукошко, бай-бай.

Кто Оленюшке, кто медведюшке, — баю бай-бай

В лесу колыбель повесил, бай-бай.

Вышли воины удалые, баю бай-бай,

Небаюканы, нелюлюканы, бай-бай…

Как закружилась потом, будто в танце, притоптывая, не помнит баба Настя. Как выбралась из чащи, как дорогу на трассу нашла… Не верила, что осталась жива, что медведь не разодрал ее, не помял. Помнит, как вновь и вновь начинала медвежью колыбельную, как пела нежно, с придыханием, чтобы умилостивить его. Как с ребенком с ним баюкала и все оглядывалась, уходя, оглядывалась: не тянется ли за нею, не гонится ли…

Не верилось, что потерял зверь интерес к ней, развернулся и не спеша побрел обратно в малинник, затерялся в густых зарослях. Жара ли была тому причиной или насыщенная утроба его, — неизвестно. Только когда опомнилась баба Настя, почувствовала, как отяжелели колени, осела и просидела, наверное, несчетное количество времени. И казалось — родилась заново.

А дома, едва переступила порог, сказала дочке:

— Налей, родная, водки. За рождение второе мое.

Татьяна изумилась:

— Что вы, мама?

— Даже не спрашивай, не спрашивай, дочка, — залпом влила в себя первые полста.

И смеялась и плакала, смеялась и плакала во хмелю, рассказывая про свое забавное приключение.

А потом к соседке, подруге своей давней бабе Кате пошла и у нее добавила. И уже всё казалось каким-то смешным и нелепым: как она на медведя наткнулась, как испугалась его и как песни ему пела то веселые, то колыбельные, будто пыталась околдовать.

А потом по улице шла и пела на всю округу:

Помню я еще молодушкой была,

Наша армия в поход куда-то шла… —

веселя скучающую на автобусной остановке молодежь.

Это было целое представление. Настоящий концерт. Баба Настя вынырнула неожиданно, из темноты. Веселая, живая, осоловелая.

— Скучаем? — бросила сразу, посмотрев на тусклые бесцветные лица девчат. — Мне бы ваши годочки, милашки, разве я сидела бы сиднем? Где женихи, куда их попрятали?

— Ой, баба Настя, шли бы вы домой, — попыталась спровадить её Ирина. — Вас, наверное, дома уже ищут.

Ирина совсем не в настроении — вчера они с Николаем не встретились, хотя она и видела, как мужики возились с опалубкой, приблизиться не решалась, — слишком много было незнакомых.

Злилась и на Дашку. Та, как наседка, только и шныряла туда-сюда мимо шабашников, в наглую опаляя Николая бесстыжими зенками. А улыбалась кому, хихикала — Мишке Суворову? Потом еще колоть стала, прибежала к ней домой, кудахчет:

— Я, — говорит, — Кольку только что видала. Он сегодня на остановку не придет. Я спрашивала. Они там армянину теплицу делают.

А вечером как накаркала — на самом деле Николай не вышел.

Когда он с бригадой ниже остановки прошел, Ирина не сдержалась, крикнула:

— Коль, выйдешь?

— Сегодня без меня, девчонки! — заулыбался он и помахал рукой, вызвав недвусмысленные ухмылочки у своих товарищей.

И хотя время-то было не позднее — около полуночи, — Ирина почувствовала, что он и впрямь не выйдет. Но домой не ушла, еще с час болтала с подружками, изредка поднимаясь с лавки и украдкой поглядывая на светящиеся, не задернутые занавесками окна Пашкина.

Иногда в них мелькал и силуэт Николая, и тогда сердечко её бурно заходилось, и девчатам приходилось одергивать Ирину, потому что в ту минуту она ничего вокруг не воспринимала.

В эту, воскресную, ночь Ирина была уверена на все сто, что Николай появится — с работы шабашники вернулись еще засветло. Она видела, как их неровная цепочка не спеша тянулась через весь поселок.

Баба Настя совсем некстати пристала со своими выдумками.

— Так, девчонки, сейчас вам будут женихи. Женихи-голубчики, голуби кудрявые… — затянула она одну из своих песен. — Ну-ка, выйди, Ирка, ну-ка, выйди, Галька, — потянула она Ирину за руку, пытаясь поднять её со скамейки, но Ирина уперлась и вырвала свою руку из её ладони.

— Баб Настя, вас уже Татьяна, небось, ищет.

— Ой, Танька, Танька, — запела с ухмылочкой баба Настя еще одну песню, но, не закончив её, тут же переметнулась на знакомую:

— «Вот кто-то с горочки спустился»…

Она заметила выходящего со двора Пашкина Колю Малого. Тот еще не успел закрыть за собой калитку, как Баба Настя закричала:

— Вот он наш милок, вот он голубок! — рассмешив и самого Николая.

— Что, баб Настя, праздник у вас? — спросил он, приблизившись.

— А как же, милок, — праздник. Самый настоящий праздник. Вот, танцую, видишь? — хлопнула она в ладони и закружилась под «Светит месяц»:

Мне не спится, не лежится,

И сон меня не берет.

Я сходила б к Саше в гости,

Да не знаю, где живет.

Однако допеть она не смогла, так как споткнулась, зашаталась и чуть было не упала, не подхвати её Николай под локоть.

Девчата прыснули от смеха, а баба Настя решительно отодвинула Николая от себя:

— Спокойно, спокойно, баба Настя в порядке, — сказала и опять пошатнулась. Её повело в сторону, и Николай был вынужден опять поддержать старушку.

— Может, вас домой отвести, Матвеевна?

— Домой? — посмотрела она на него непонимающе. — Зачем домой? Мы сейчас гулять будем. Девки, ну-ка помогайте, — скомандовала она и снова громко затянула:

Как у наших у ворот,

Ай-люли, у ворот,

Стоял девок хоровод,

Ай-люли, хоровод.

Как баба Настя выскочила во двор, в доме никто не заметил: ни Юрка, ни Татьяна, ни внуки. Бросились, когда с улицы донесся её сильный мелодичный голос. В сумеречной тишине далеко разносился он по округе, с удалением обретая только мягкость, томность и задушевность.

— Во баба! — подхватился с кресла Юрка-хохол. — Когда только улизнуть успела, пойду, загоню, — накинул он на плечи пиджак и вышел во двор.

А баба Настя не унималась, забавляя окружающих.

— Будем петь хором. Девки, что мы знаем?

— Калинку! — решила подыграть Даша и тоже вдруг рванула:

— Калинка, калинка, калинка моя!

— В саду ягода малинка моя! — подхватила вслед баба Настя.

— Матвеевна! — Юрка попытался унять тещу. — Ну-ка, идите домой, что вы меня позорите, Матвеевна!

— Подожди, Юрочка, подожди, зятек мой сладкий, сейчас допоем. — Она упрямо не двигалась с места.

— Матвеевна, я долго упрашивать буду?! — решительно пресек её Юрка.

— Всё, всё, — стала успокаивать зятя баба Настя. — Уже иду.

Она повернулась к Юрке и сказала покорно:

— Пойдем.

Он крепко взял тещу под локоть и повел домой. Однако не отошли они от остановки и двух метров, как баба Настя снова громко затянула:

— Вдоль по Пи-тер-ской, по Твер-ской-Ям-ской! — рассмешив уже всех.

Только когда добрались до собственного дома, баба Настя утихла: Юрку она не могла ослушаться, с нею он был строг как кормилец.

27

Когда голос бабы Насти растаял в ночи, Николай слегка потянулся, окинул взглядом сидящих на лавке девчат и небрежно бросил:

— Ну, проветрился немного, пора и на боковую.

— У-у-у! — в один голос разочарованно загудели Даша и Галка, а Ирина тут же повесила нос. Даже уголки губ её заметно опустились. Она с таким сожалением посмотрела на Николая, что ему даже стало не по себе.

Даша и Галка стали упрашивать Николая остаться еще немного, но он упорно отнекивался, ссылаясь на завтрашнюю тяжелую работу.

— Да посиди с нами еще хоть пять минут, — потянула его за руку Даша, и он, уступив, втиснулся между девчатами:

— Пять минут, и нет меня!

Ирина окончательно расстроилась: мало того, что с утра настроения как ни бывало, так еще и вечер так паршиво закончится. Но Николай мимолетом повернул к ней голову и почти зашептал в ухо:

— Буду ждать, где обычно.

Сказал и тут же подхватился на ноги:

— Всё, пять минут прошло, отчаливаю.

Своей фразой он вызвал новый прилив недовольства Даши и Галки. Ирина, скрывая свои истинные чувства, подыгрывая подругам, также недовольно бросила:

— Ну и пусть идет, раз ему так надо!

Её злость получилась такой натуральной, что Николай даже опешил.

— Пошел, пошел, — сказал и рассмеялся — такой игры от Ирины он не ожидал.

— Пойду и я, — неожиданно для всех сказала Ирина, как только Николай ушел, вызвав теперь удивление и у Даши с Галкой.

— А ты куда?

— Спать. Настроения нет: надышалась краской, теперь голова болит.

Даша подозрительно посмотрела на неё: все они сегодня красили, все дышали краской и растворителем.

— Днем чего-то она у тебя не болела, — съязвила, не выдержав, — а теперь вдруг разболелась?

— Теперь разболелась, — решительно встала Ирина и вскинула вверх по привычке правую руку: — Ладно, до завтра, — сказала и сразу же направилась в сторону своей улицы.

— Не к Николаю ли ты часом спешишь, дорогая? Небось, сговорились уже? — крикнула вдогонку Даша, но Ирина не стала оборачиваться и отвечать, знала: Дашку зацепишь, увяжется следом.

— Ну, иди, иди, — донесся до нее раздраженный голос Даши. — Пусть идет, посидим и без неё — не умрем.

Ирину охватило волнение. Уйти-то она ушла, но если вдруг Дашка действительно передумает и станет её догонять — их дома-то почти рядом, в одном проулке? Вдруг она догадалась обо всем, у неё же нюх, как у собаки, начнет выслеживать её — как быть?

Ирина остановилась в нерешительности в темноте, стала смотреть в сторону остановки. Как будто никто следом не идет, значит, решили остаться. Теперь бы пробраться незамеченной к разрушенной баньке Пашкина, где её под навесом наверняка давно дожидается Николай.

И все же не успокаивалось сердечко.

А если Дашка через полчаса постучится к ней в окно, а её нет? Разбудит бабушку, станут искать?

Но Николай, он ждет, подумала о нем Ирина и, откинув все свои колебания: «А, пусть стучит, я, может, крепко сплю!» — стала осторожно пробираться обратно, стараясь держаться темноты.

Слава богу, белые ночи пошли на убыль. Вскоре вообще ночь станет как ночь: со своим чумазым лицом, с темными нарядами. Но не сейчас. Сейчас не до луны — тропинка к баньке Пашкина как раз напротив остановки, и если девчата вдруг выглянут из-за неё — Ирине не спрятаться никак: её светлое платье в ночи — как бельмо на глазу.

Почти перебежкой двигается Ирина по знакомой стежке к озеру и все оглядывается: не торчат ли девичьи любопытные носы из-за угла остановки. Как будто нет, не видать. И только углубляется в тень баньки, как две жаркие сильные руки вмиг подхватывают её:

— Сбежала? — с усмешкой спрашивает Николай.

— Ага, — кивает головой Ирина и чувствует, как снова сильно бьется её сердце, но уже по другой причине.

28

Григорий Завозов характер имел гадкий. Быть может, потому еще до отсидки получил кличку «Навоз» и звался теперь просто Гринькой-Навозом.

С детства обожал делать всякие пакости: то входную дверь кому-то дерьмом измажет, то стул учителю краской мазнет, то соседского кота припалит. И всякий раз, будучи уличенным, вставал, что называется, «на дыбы», вскидывая голову и возмущаясь: «Кто? Я?! А вы видели? Видели?» — так что даже тот, кто действительно видел, чьих рук было дело, терялся, ник и нередко отступал.

Первый раз в колонию Гринька-Навоз попал за хулиганку: ввалился раз в подпитье с дружками в магазин и потребовал водки. В то время с этим делом строго было, и, как на беду, продавщица серьезная попалась, дорожила своим рабочим местом — отказала пьяной ватаге в спиртном. Гриньку как молекулы изнутри разворотили: вспыхнул, зенки вылупил, слюной забрызгал вокруг, в мать-перемать посылая всех на свете и крупными крестьянскими лапищами размахивая по сторонам. Почти как в известной русской сказке: направо махнет — конфеты с прилавка разлетаются, налево — колбаса с маслом в улет.

— Да я вас бл…, да я вас сук! — чуть ли не до визга срывался его осипший голос, заставляя съеживаться насмерть перепуганных продавщиц: чего от дурака ожидать?

Но заведующая — на голову выше Гриньки и гораздо обширнее — и не таких фраеров видела, не испугалась, толкнула Гриньку необъятной грудью:

— Если вы сейчас же не уберетесь отсюда, сукины дети, милицию вызову!

— Милицию? Милицию?! — расхохотался истерически Гринька и неожиданно выхватил откуда-то складной нож-бабочку. Что вдруг на него нашло — неизвестно. Ткнул один раз в правый бок героической тетки, потом другой, она только ахнула и сразу же осела грузно, вылупив на него от удивления глаза, словно спрашивала: «Что случилось со мной? Почему вдруг стало так больно?»

Бабы, будто сговорившись, истошно завопили в один голос. К несчастью, через окно кто-то заметил Гринькины бесчинства и вызвал милицию.

Серый «уазик» подкатил минут через пять. Гринькину компанию быстренько скрутили, впихнули в «луноход», натыкав предварительно всем недовольным по почкам, и препроводили в дежурную часть, откуда Гриньке-Навозу светила одна дорога — в колонию.

Потом была еще отсидка, и уж в этом месте, как у нас говорят, «не столь отдаленном», на третий год срока Гринька будто изменился: стих, Евангелие почитывать стал, письма задушевные на волю посылать. Так и с Ириной через газету начал переписываться: вычитал её послание, отписал, получил ответ.

Умные мысли выдумывать не нужно было: в Библии всё по полочкам расписано, любую фразу по-своему, по обыденному истолковать можно, соответственно времени и обстоятельствам.

Писал он еще двум-трем девицам, но в конце концов остановился на Ирине, так как одна с фотографии слишком уж глядит по-коровьему; другая на морду лица терпимая, но старовата — тридцатник разменяла, а цену себе набивает. Иное дело Ирина — и по возрасту подходит (как и Гриньке, чуть за двадцать), и сочувствием обогревает, как никто, да и на фотке аппетитно выглядит.

Уж с ней он в переписке разошелся. Любил поучать, витийствовать, как древний вития, и о дружбе до гроба, и о лебединой верности, и о чести, и о доме. Так распишет, так распишет — аж сам удивляется, как это он ловко Библию истолковывает.

Пару раз ради хохмы прочитал свое письмо в общаке, так некоторые кореша были готовы пайкой поделиться — только напиши за меня и моей крале. Сидит Гринька, вслух рассуждает, а двое-трое таким же наивным утешительницам бумагу марают:

«Милая, дорогая, прекрасная незнакомка, веришь ли ты в настоящую, неподдельную дружбу? Я верю. Веришь ли ты в то, что если человека случайно надломила судьба, он все равно останется человеком? Веришь ли ты в верность, не способна ли на предательство?» — и прочая, прочая в том же слащаво-сентиментальном духе, только бы растопить глупое девичье сердце да заставить еще раз сесть за ночной столик и взять в тоненькие пальчики ручку.

«…А что объяснять вам, как неимоверно приятно получать в любой неволе письма: от кого-нибудь, из любого уголка, с надеждой и верой, что тебя всё ещё помнят, тебя знают, значит, ты еще существуешь, значит, еще живешь, не исчез, не испарился…»

Но вот вышел Гриньке срок отсидки, и решил он инкогнито съездить к Ирине в деревню, увидеть ее хотя бы, посмотреть, на самом ли деле она такая, как ему представляется. Домой когда еще попадешь, а тут каких-то шестьдесят километров — рукой подать. Да и бабу уже, понятное дело, хотелось прямо до нестерпимости.

Собрался, разузнал дорогу, поехал. На месте прибытия марафет навел: побрился, рубашку чистую надел и новую кепку — на толчке по дешевке выцыганил у какого-то барыги.

Поселок ему понравился: тихий, сюда менты, видать, не так часто наведываются. Опять же озеро — можно и с удочкой побаловаться, рыбалку он любит.

Дом Ирины нашел сразу: от остановки два шага. Да и саму Ирину узнал: сидит на лавке возле калитки, семечки лузгает.

Конечно, в жизни она симпатичнее выглядит: щечки пухленькие, алые, сама крепенькая, ладно сбитая, ляжки крупные, налитые. (У Гриньки аж внизу живота при виде их — оголенных — засвербело, затомилось.)

Подошел поближе, улыбнулся, как можно обаятельнее, и самым задушевным голосом сказал:

— Ну, здравствуй, Иришка, — не боясь показаться фамильярным.

— Здравствуйте, — неуверенно, собрав брови на переносице и пытаясь угадать, кого же это Бог послал, отозвалась Ирина.

— Вот и встретились. Я — Гриша. Гриша Завозов — собственной персоной. Приехал, так сказать, на любаву свою поглядеть.

Тут только до Ирины дошло, кто перед ней. Лицо залилось краской, мысли перепутались, во рту так и осталась не проглоченной семечка. Никак не ожидала такого поворота. Писала письма в надежде скрасить свое и чужое одиночество, уверенная, что дальше писем дело не зайдет. Считала — так всё, ненастоящее, только чтобы разобраться в себе, а оно вон как вышло: кто-то всерьез принял все ее душевные излияния. Да как теперь быть-то? Человек-то незнакомый, а не выгонишь — вроде как друг, хоть и по переписке. Завертелось все в голове Ирины, перемешалось.

— Что в гости не зовешь, не кличешь? — стоял возле нее Гринька, улыбался. — Давай поближе, что ли, познакомимся, — протянул ей руку, как мужику. Ирина оторопело сунула ему свою, ослабевшую. Гринька легко пожал ее, ощущая завораживающую пухлость девичьей ладони. Сжал бы и посильнее, но — сдержался, чувствуя: не клеится что-то.

— Может, все-таки в дом пригласишь? — видя, что Ирина не осмеливается ни на что, спросил в конце концов.

— Заходите… — все еще не пришедшая в себя, вяло промолвила Ирина.

— Вот и ладно, — улыбнулся Гринька как можно добродушнее. — Да ты не бойся меня, я, поди ж, не кусаюсь.

Прошли в избу. Гринька на мгновение замер на пороге, огляделся.

— Сама живешь?

— С бабушкой.

— А бабка где?

— В город поехала, в больницу. С печенью что-то неладно, — ответила Ирина и тут же торопливо добавила: — Да она уже должна быть. Вот-вот…

— Хорошо, — неопределенно протянул Гринька и сел за стол в горнице, у окна. Сперва пристально поглядел на улицу, потом повернулся к Ирине:

— Ну, рассказывай: как живешь, как дела твои… В письмах-то оно туманно всё.

Ирина смутилась, побледнела.

— Как живу? Живу вот. Здесь.

— Хорошо, — опять протянул Гринька и, пошарив взглядом по комнате, неожиданно предложил:

— Ну, может, за знакомство выпьем? У меня есть кой-чего с собой, — извлек он из своей небольшой дорожной сумки поллитровку, пару банок кусковой говяжьей тушенки, банку сардин.

— Ты уже, поди, обедала?

Ирина отрицательно покачала головой.

— Вот и ладно, вместе и перекусим. Да что ты стоишь, как неприкаянная, накрывай на стол, не стесняйся, мы же с тобой — старые, можно сказать, знакомые.

Ирина засуетилась, сбегала на огород, нарвала зелени. Больше предложить было нечего: бабушкина пенсия кончилась на прошлой неделе, а запасы съедены.

Гринька заметил растерянность Ирины.

— А хлеб-то есть?

Она, извиняясь, развела руками:

— Бабушка должна из города привезти.

Гринька хмыкнул, полез в карман, выудил кой-какую мелочь, прикинул, хватит ли на обратную дорогу. Хватало.

— Не знаю, где тут у вас «комок», сгоняй сама, лады? Не в службу, как говорится, а в дружбу.

— Но сегодня понедельник, и наш магазин закрыт. А хлеба я у подружки возьму, она неподалеку живет, я мигом.

— Только не говори ничего подруге, милая. Не надо, чтобы все знали, что я к тебе приезжал. Лады?

Ирина согласно кивнула головой и выскочила во двор. Какое-то недоброе чувство стиснуло ее сердце, но на улице дышать сразу стало легче. Взволнованная, заскочила она к Даше.

— Даш, у тебя немножко хлеба, случайно, не будет? Вечером, как бабушка вернется, отдам.

— Возьми там, на полке. Сама знаешь, где, — бросила Даша, не отрываясь от телевизора.

— Возьму полбуханки, у вас почти целая здесь.

— Куда тебе столько? Проголодалась, что ли?

— Да вечером все равно отдам.

— Ладно, бери.

Даша с удивлением посмотрела ей вслед. Даже привстала, в окно проследила за убегающей Ириной. Что-то явно было не так. Что у нее там стряслось?

Тем временем Гринька, оставшись один, пошел осматривать остальные комнаты.

Конечно, иначе, как убогим, это жилище не назовешь: занавески выцвели, постельное белье застирано, полы давно не крашены, окна тоже, — видно, перебиваются на бабкину пенсию, а какая нынче пенсия у народа — известно.

А вот это, наверное, уголок самой Ирины: старый комод, на нем зеркало, какие-то косметические безделицы, крупная шкатулка, из которой выглядывает уголок конверта.

Гринька с любопытством откинул лакированную крышку, воззрился на довольно толстую пачку писем. Взял верхнее, посмотрел обратный адрес. Тоже из колонии, но не от него. Перевернул еще несколько конвертов. Тот же почерк. А вот другой. Через три конверта — еще размашистее. А вот и его мелкие каракули: «Жду ответа, как соловей лета… Жди, девчонка, не забудь, вернусь, нежно склоню свою голову на твою белоснежную грудь…» Выходит, не одному ему благоверная мозги сушила, не одному ему, страждущему, письма слала.

«Гадюка! — возмутилось все в Гриньке. — Я ей о верности, о любви, о дружбе, а она… Да все они одним миром мазаны!» — забурлило, заклокотало, вскипело в груди. Вернулся в горницу, уселся за стол, откупорил бутылку, нацедил полнехонький — по самый марусин поясок — стакан, влил в рот без роздыху, привычно занюхал рукавом.

«Вот потаскуха, вот стерва!»

Встретил ее остекленелыми глазами, но с еще более слащавой и вместе с тем ехидной улыбкой.

— Выпей, — протянул сразу полный стакан. Ирина удивленно и испуганно вскинула брови.

— Я не знаю… Много.

Она еще не понимала, что ему от нее нужно, но отпила чуть-чуть — есть очень хотела.

— Кушай, родная, кушай. Вот тушеночка, сардинки, хлебушек, прелесть моя.

Налил себе еще.

— А теперь вместе выпьем. За встречу. За знакомство.

— Больше не могу, — взмолилась Ирина. И решительно прибавила:- У меня парень есть!

— То есть, какой еще такой парень? — надумал поиграть с нею Гринька. — Я же и есть твой парень, голуба! Ты же мне письма какие писала!

— Я другого встретила.

— Другого? Какого другого? И месяца не прошло с письма твоего!

— Может, это письмо долго шло? — смутилась Ирина.

— Может, родная, может. Да ты кушай, кушай. Знаешь что: давай за парня твоего выпьем. За парня-то своего выпьешь? — протянул ей Гринька ее недопитый стакан. — И я за него выпью. За вас, за ваше счастье, лады? Есть же счастье на свете? Должно быть. Не так ли ты мне писала? — подмигнул он лукаво и отправил себе в глотку свою порцию.

— А я-то, наивный… Я, верящий в чистое, светлое, настоящее…

Ирина уже захмелела, хлебнув натощак.

— Ты, Гриша, тоже хороший, — произнесла виновато.

— И ты очень даже ничего, — придвинулся к ней поближе Гринька, положил руку ей на колено, слегка сжал. Ирина пугливо отвела ногу в сторону.

— Не надо, Гриша, не надо…

— Не надо? Не надо! — стал раззадоривать себя Гринька. — А что надо? Что? Светлой любви тебе хочется? Счастья бесконечного? Да что ты понимаешь в этом, дура! Счастье — как звезда, упавшая с неба: заметил, а через мгновение и след ее простыл, снова мрак и темнота, как будто и не было ничего. Только одна надежда — увидеть снова эту звезду… Усекаешь?

Ирина испуганно смотрела на Гриньку, совсем не понимая, о чем он говорит.

— И я вот не понимаю — зачем ты все эти письма пишешь? Ради удовольствия?

Ирина еще больше испугалась, съежилась, хмель будто выветрился весь.

— О чем ты говоришь, Гришенька? — спросила робко.

— Да вот об этом, об этом! — схватил он ее за руку и потащил за собой в спальню, где швырнул на кровать. — Об этом говорю, Иришечка! — перевернул шкатулку и высыпал на комод все письма (некоторые слетели прямо на пол). Гринька стал вскрывать их и зачитывать:

— «Единственная моя, как я счастлив, что дождался от тебя весточки. Если б ты знала, как тяжело здесь, в неволе, не получать ни от кого писем…» «Дорогая Ира! Спешу сообщить тебе…» «Милая… Прости, что я так называю тебя, хотя пишу впервые. Мне так хочется сказать кому-нибудь «милая», так сильно хочется, что ты поймешь меня, простишь и не станешь держать обиды…»

— Зачем ты писала им, змея, зачем? Давала надежду… Позабавиться хотелось, поиграть? Да нельзя с нами так играть, пойми, дура! — внезапно сбросил он все конверты с комода. — Мы там, в неволе, как загнанные волки, как истекающие слюной шакалы!..

Гринька вышел из себя. Ирина как упала на кровать, так и лежала, плача навзрыд, смахивая слезы с лица углом подушки.

— Я не знала… Не думала… Хотела, как лучше… — лепетала сквозь слезы.

— Не думала?! А если бы мы все вместе приехали сюда? Одновременно? А? Знаешь, что мы бы с тобой сделали? Нет? Не догадываешься! Так я тебе сейчас покажу, — подступил к ней Гринька, расстегивая на ходу брюки. — Сейчас ты всё, милая, узнаешь, всё…

— Нет! — закричала Ирина, вырываясь из его цепких рук. — Не надо! Прошу вас! Прошу…

Гринька ушел от Ирины только через час, полностью насытившись, с прежней уверенностью, что все бабы стервы и суки продажные и нет им прощения на этом свете…

…Когда из города вернулась бабушка, она застала растрепанную, взлохмаченную, помятую внучку свернувшейся калачиком на кровати — всю в слезах, в отчаянии упершуюся лбом в стену.

29

Вечером, когда теплица была полностью закончена, Михалыч, щедро рассчитавшись за работу, сказал Женьке, что в другом месте — километрах в пятидесяти отсюда, — на строительстве другой его дачи — человеку понадобится помощник. Дел на неделю, не больше. Там есть жилье, еда, инструмент, — в общем, все необходимое. Естественно, по желанию. Оплата все такая же — по договоренности.

— Пошли туда кого-нибудь, бригадир.

Женька тут же назвал Резника. По-другому и не выходило: в их компании он был как бы не свой, пришлый, со стороны.

После отъезда армянина, Женька выдавал зарплату. Теплица потянула порядочно: каждому перепало по шестьсот с лишним рублей (почти пятьдесят баксов!) — их первый внушительный заработок. Хрустящие свежие купюры Резник не знал, куда и девать: брать с собой на работу бессмысленно: если они и дальше так будут работать, сбережения начнут возрастать; в доме хранить боязно: а вдруг по пьяне Пашкин или еще кто начнет рыться в вещах, когда они уйдут на работу? Единственный вариант: запихнуть в карман какой-нибудь куртки или брюк и плотно заложить сверху другой одеждой, что он и сделал, когда его приятели разбрелись кто куда.

Итак, вопрос с отъездом решен. Бесспорно, ехать нужно было Виктору. Как всегда бывает, даже свое постоянное болото кажется милее чужой и неизвестной лагуны. Каким-то нежеланным и мрачным пятном казалась ему эта Косалма. И хотя здесь, в Лехнаволоке, было не ахти какое счастье, терять все, что вокруг накопилось, ему не сильно хотелось. Ну а неутихающие пьянки, — он к ним привык, и его они не задевали. А там? Что там его ждет? Это волновало.

Резник стал собирать свои вещи. Собирать, собственно, было нечего. Они, как говорится, и чемоданы-то не раскладывали. Их одежда до сих пор лежала в сумках, ожидая мгновенного переезда. Распаковываться, уложить каждую вещь на свою полку — свитер, майку, полотенце, трусы, рубашку на плечики, — у них и в мыслях не возникало. Как же, — им завтра в лес, всё это временное, пусть даже и не одну неделю длящееся.

Резнику пришлось собрать еще одну сумку. В неё вошли роба, рабочие ботинки — кирзовые с медными заклепками на боках, — купленные для него перед отъездом матерью. Он их так и не доставал, не считал, что они достойны этой работы. Они ждали своего часа, завернутые в полиэтилен на дне сумки.

Бражко успокаивал Резника:

— Не переживай, цэ ж ненадовго: армян же сказав — дня на три-четыре.

— Да я особо не переживаю, — кисло улыбнулся ему Резник, чтобы хоть как-то рассеять свое колебание. Хотя колебаться тут нечего: им давали работу, за неё платили, он ехал зарабатывать для бригады, а значит, и для себя — не за этим ли его сюда занесло?

Он пожалел лишь о том, что утром отдал пятнадцать рублей на хлеб, в то время как дорога каждая копейка: пять буханок хлеба, из которых ему не достанется ни крошки, так как он уезжает. Он мог бы их отложить или купить на них себе пива, которого он не пробовал уже больше двух недель, но утром оказалось, что отчего-то деньги остались только у него — у остальных они рассеялись в пьянках и посиделках. Он же копил не только на обратную дорогу. К тому же Елена…

Едва стемнело, старые песни наполнили скромное жилье Пашкина: обмывали первый крупный заработок. Смех душил Резника: сама непосредственность витала в воздухе. Как он мог быть таким меркантильным, почему не мог также беззаботно радоваться редкой удаче?

30

После того, как на него перестали обращать внимание, Виктор смог незаметно улизнуть. Нужно было хоть как-то предупредить о своем отъезде Елену, чтобы не показаться неблагодарным.

Минут через десять — очень торопился — уже был возле ее дома. Негромко постучал в окно. Во дворе залаяла собака. Елена выглянула из-за занавески, Виктор махнул ей рукой. Она тут же вышла из дома и придержала за цепь пса.

— Проходи.

Резник переступил порог, разулся, прошел в комнату.

Посреди комнаты за столом сидел сын Елены, Антон, и цветными карандашами что-то рисовал в альбоме. Виктор не ожидал его застать, но Антона незнакомый мужчина не смутил. Увидев его, он сказал «Здравствуйте» и продолжил свое занятие. Виктору, однако, стало неловко. Выручила Елена.

— Антоша, это дядя Витя. Расскажи ему, что ты рисуешь?

Виктор подошел к столу, склонился к альбому.

— Самолет?

— Ага.

— Наверное, хочешь стать летчиком?

— Хочу…

— А настоящий самолет видел?

— Видел. Мы с мамой летели на самолете. Я тогда был маленький, мне было три года.

— А сейчас ты большой?

— Да, мне уже пять лет.

— И вправду большой. Хочешь, помогу тебе нарисовать военный самолет? С ракетами и бомбами?

— Ты видел настоящий военный самолет?

— Я помогал летать летчикам.

— А я сам буду летать, — твердо сказал Антон.

— Конечно, нисколько не сомневаюсь! — поддержал Виктор.

Елена на этом же столе расставила чашки с блюдцами, разложила чайные ложечки, принесла сахарницу, вазу с печеньем, вазочку с конфетами, чайничек с заваркой и большой цветастый чайник с кипятком.

— Ну как? — весело спросила Виктора. — Уже сдружились?

— На почве авиации, — усмехнулся он, усаживаясь на указанный ему стул.

— О, самолеты он любит. Сначала раскрашивал, теперь и сам пытается рисовать.

— Это судьба, — Виктор осторожно потрепал мальчика по голове.

— Все может быть, — Елена тоже подсела к столу, разлила по чашкам заварку и кипяток. Ободрила гостя: — Приступай, не стесняйся.

— Никак не могу прийти в себя после сегодняшнего, — пожаловалась она, отпив из чашки и надломив печенье.

— А что было сегодня? — заинтересовался Виктор.

— Ездила на нашу базу за товаром, а вернулась с пустыми руками. Что завтра буду делать, ума не приложу. У меня ведь за последние три дня в счет пенсии да под запись выгребли всё подчистую, а когда принесут пенсию или народ деньги получит, никто не знает. В городе тоже какой-то кошмар: прошел слух, что ни сегодня-завтра цены взлетят чуть ли не втрое, и народ как обезумел — в продуктовых магазинах столпотворение, очереди километровые, до кулаков доходит.

— Ты все никак не привыкнешь к очередному обвалу цен? По-моему, начиная чуть ли не со смерти Брежнева, над нами все издеваются и издеваются, экспериментируют и экспериментируют.

— Но этот обвал, говорят, будет невероятным.

Виктор усмехнулся:

— Что может быть невероятнее того, что мы уже столько пережили. Наверняка, переживем и этот.

— Может, переживем. Вопрос только — как и какой ценой, — потерянным голосом произнесла Елена.

— Мам, можно еще конфету? — жалобно посмотрел на Елену сын.

— На сегодня хватит. И вообще, пора уже Антоше ложиться баиньки.

— Но я еще не хочу.

— Как же, не хочу, когда ты перед приходом дяди Вити глазки закрывал.

— Я не закрывал, они сами закрывались.

— Видишь, глазки хотят спать. Идем, я тебя уложу, — поднялась из-за стола Елена. — Подождешь, пока я его уложу? — спросила она Виктора.

— Конечно, не беспокойся.

Елена с сыном скрылись за дверью в детской. Виктор тоже поднялся, подошел к книжному шкафу, опять удивился подбору книг, взял с полки томик Анненского, стал перелистывать. Увлекся и не заметил, как появилась Елена, тронула его за плечо. Он обернулся.

— Уже уснул, — сообщила она с мягкой улыбкой. — Его время.

Виктор поставил книгу на место, снова повернулся к Елене.

— Знаешь, меня завтра утром перебрасывают на другой объект, километров за пятьдесят отсюда. Там, оказывается, армянин для себя строит еще одну дачу и нужны свободные рабочие руки. Это нам дополнительный заработок и всё такое…

Елена печально посмотрела на Виктора.

— А здесь у него больше ничего нет?

— Не знаю, но там, как я понял, всем делать нечего.

Елена отошла к столу, спросила, не глядя на Виктора:

— Хочешь еще чаю?

Он подошел к ней, осторожно взял ее сзади за плечи.

— Ты расстроилась, да? Это же ненадолго, максимум на недельку.

Елена повернулась, плотно прижалась к его груди.

— Хочу, чтобы ты сегодня остался у меня, — глухо сказала она. — Мне хорошо с тобой.

— Мне тоже, — так же тихо ответил он.

31

Утром у ворот Пашкина остановился всем уже знакомый красный «Гелендваген». Виктор первым увидел его в окно. Все только поднялись. Женька выскочил, пожал крупную ладонь Михалыча, расплылся в льстивой улыбке. Следом за ним, долго не думая, вышел и Виктор — одна сумка через плечо, другая в руке — все его пожитки.

Догадаться, на кого пал жребий, много ума не составило. Михалыч поздоровался с Виктором, открыл заднюю дверцу машины, помог закинуть вещи. Перекинувшись еще парой слов с Женькой, сел за руль. Джип тронулся. И секунды не пролетело, как промелькнула околица Лехнаволока. Не успело уследить за ним и Логмозеро. Только томная Онега проводила его долгим сумным взглядом до первой развилки, уходящей в глухой лес — по этой проселочной дороге, обходящей хитро Петрозаводск, быстрее всего можно было вырваться на мурманскую трассу.

Они проехали пару моховин, оставив сбоку огромную мусорную свалку и заброшенное старообрядческое кладбище, и вскоре вырвались на современную, плотно укатанную мышиным асфальтом трассу и влились в густой поток машин, несущихся на север.

Тут-то Михалыч дал своему «Мерседесу» волю. Они, как китайские болванчики, то и дело качались то вправо, то влево — Михалыч ни на обгонах, ни на повороте скорость не сбрасывал. Даже ухабы и выбоины словно перелетали, не ощущая.

— Знаешь, как я люблю скорость, — с небольшим акцентом негромким голосом говорил он. Лицо его при этом светилось, брови съехали набок, глаза оживленно перебегали с дороги на Виктора, с Виктора на дорогу. — Так бы ехал и ехал. Удачная машина. По мне.

— И давно она у вас? — спросил Виктор, чтобы как-то поддержать разговор.

— Второй год. Раньше у меня другой «джип» был. Украли.

Виктор слышал эту историю от его каменщиков. Михалыч тогда отправился в Питер по делам. Не успел зайти в гостиницу, как его любимца моментально свистнули. Он вышел буквально через пятнадцать минут и увидел лишь пустое место парковки. Вероятно, за ним следили еще из Петрозаводска.

Как огорчился он тогда! Даже к знакомым бандитам на поклон явился: разыщите, мол, две штуки зелеными в награду не пожалею. Но те только руками развели: угнано, видать, по спецзаказу.

«Тогда-то, — почесали затылки каменщики от неприятных воспоминаний, — нам на три месяца заморозили зарплату, пока Михалыч не купил себе новый «джип». Денег у него тогда бесполезно было просить. Разве только на похороны или лечение. Вот так. Но потом, как купил, рассчитался со всеми сполна. В этом вопросе он всегда аккуратным был, порядочным».

Впоследствии в порядочности Михалыча Виктор и сам убедился. И в тороватости тоже. Даже сейчас, отправляя его в Косалму, Михалыч купил кусок сервелата, кое-каких копченостей, овощей, зелени и несколько килограмм картофеля. Зачем, спрашивается, это ему надо — у него семья, трое детей: милых неоперившихся еще девочек, старшей из которых едва минуло одиннадцать, а самой маленькой всего год с небольшим? Но такова, как оказалось, была его натура. Будучи от природы щедрым и компанейским, он располагал к себе других. Со всеми, будь-то рабочий или начальник, он говорил, как с равным. Однако не терпел, когда пили без меры (потому что сам не пил) и разговаривали с ним в нетрезвом состоянии.

Идеальным он, конечно, не был. Частенько подводил взрывной кавказский темперамент. Если что не нравилось или кто-то пытался ему перечить, он без снисхождения рвал и метал. Увольнял людей за малейшую провинность, за неорганизованность, безалаберность, не говоря уже за дилетанство. У него работали лучшие каменщики, жестянщики, облицовочники, слесари Петрозаводска. Вспылив, он мог выгнать сразу целую бригаду. Так, с одними каменщиками он расставался раза три, потом, поостыв, просил их вернуться. И они возвращались, потому что у Михалыча постоянные заказы, Михалыч исправно платит, у него никогда не случаются задержки поставок материалов и инструментов.

Он везде успевал, на все объекты ездил сам, хотя в штате его числился и главный инженер и масса всевозможных мастеров высшего класса. Но как настоящий хозяин, на них он мало надеялся. Вникал во все, за всем следил, везде был в курсе, знал обо всем не понаслышке. И обмануть его, обвести вокруг пальца было почти невозможно: он начинал с бригадира, работал мастером, начальником участка, главным инженером. И гордился своим знанием. Гордился всем, что сделал и построил. И, как всякий непосредственный человек, не мог удержаться при незнакомце, чтобы не рассказать ему о том, что он является почетным гражданином Петрозаводска, общественным инспектором ГАИ и почетным членом нескольких городских и республиканских комиссий, назначения которых Виктору так и не удалось выяснить.

Расспрашивал он и Виктора: кто тот, что умеет делать. Что Виктор мог ему ответить?

— По образованию я инженер-конструктор, а по строительной части специализируюсь больше как каменщик.

«И на подхвате», — тут же мелькнуло у него.

Ответ явно разочаровал Михалыча — чувствовалось по его тону.

— Каменщики у меня лучшие в республике.

Виктор нисколько не сомневался. И понял, что как каменщику ему здесь работы явно не будет. Впрочем, сильно он не расстроился, потому что профессионалом в этом деле себя никогда не считал.

— А еще что умеешь? — спросил Михалыч опять. — Штукатуры мне нужны хорошие.

Тут уж Виктор приврал: ему нужно было удержаться на плаву:

— Могу и штукатурить, — сказал, избегая глядеть на Михалыча.

— А почему инженером не работаешь, по специальности?

— Да развалилось всё, оборонка ушла, а наши заводы в основном на оборонке и жили.

Ответ Михалыча удовлетворил. Больше к этой теме они не возвращались.

Виктор спросил насчет предстоящей работы.

— Да там ничего сложного, — ответил Михалыч. — Будешь просто помогать Николаю. Он — специалист высшего класса. Все время бригадирствовал в моем управлении. Армению мы тоже вместе подымали.

Купленную в Косалме дачу Михалыч, оказывается, реконструировал, потому что приобретенный им сруб предыдущие «мастера» поставили вкривь и вкось: старый владелец, видно, был человеком далеким от строительства, и те просто воспользовались его незнанием: слепили дом на скорую руку, тяп-ляп. К тому же Михалыч пожелал расширить его, добавив веранду. Фундамент под нее они и должны будут вместе с Николаем установить.

— Жить будете в вагончике. Вагончик всем оборудован: газ, кровати, телевизор.

Уж этого, признаться честно, Виктор, привыкший в последнее время жить где придется, никак не ожидал.

— Рядом озера, лес. Можно ягоды собирать, грибы, — Михалыч снова оживился. — Увидишь сам, какая красота.

Они будто въехали в чрево дикой чащи. Давно исчезли поля, и дремучий первобытный лес вплотную подступил к трассе. Его одеревенелые волосы-ветви свисали над самой дорогой, создавая неповторимый сказочно-причудливый пейзаж. Потянулись скалы, обильно поросшие мохом и лишайником, ярко-зеленым пламенем на них горел ягель, любимое лакомство лосей и оленей, которых здесь было не счесть. Седые ели, громадные пихты и долговязые мачтовые сосны густо переплелись с лиственницами, вязами и березами. Дивными красками переливалось солнце на хвое и кронах деревьев. Нет-нет, да и блеснет в междурядье серебро утомленного негой дивного озера. По обочинам с тяжелыми рюкзаками за плечами и берестяными лукошками в руках, доверху набитыми грибной разноснедью, тянулись ранние грибники. На скорости успеешь только заметить их блуждающе-рыскающий взгляд, наброшенный небрежно на плечи дождевик, старую кепку или белесый платок, если промелькнет женщина.

— А вот поворот, видишь, где патрульная машина и милиционер?

Виктор кивнул головой.

— Это дорога к даче Ельцина. Кстати, на днях он приезжает. Моя дача отсюда ровно в пяти километрах. Можно сказать, по соседству.

Виктор с любопытством посмотрел на приунывшего на посту охранника.

— Когда Ельцин приезжает порыбачить, — продолжал Михалыч, — с ним прибывает целый эскорт. Да и жена его любит тут бывать. Чуть дальше курортная зона — минеральные источники. Как-нибудь проскочим, сам увидишь.

Вдоль дороги пошли деревеньки — небольшие, десять — двадцать дворов через каждые три-четыре километра, да и то половина из них дачных. Вот эта, к примеру: Царевичи. Знаменитая не только тем, что в старое время — еще каких-то сто лет назад — возле нее добывали красивый декоративный камень, называемый царевичским, но и тем, что здесь родился сын Петра Великого — Алексей. Справа по ходу устало дремлет неприхотливая — всего два на два — с голубой нежной маковкой часовенка, срубленная в честь памятного события еще в древности.

Но вот и сама Косалма, длинный рай, стиснутый с обеих сторон озерами. Верхнее озеро с нижним между собой соединяет неширокая — метра в три-четыре — протока. Проехав по мосту над протокой, Михалыч вскоре свернул налево и покатил мимо баз отдыха, оккупировавших гряду вдоль озера. Дачники умудрились приютиться под скалами. Получилась своеобразная улочка, свой «элитный» район: десять или пятнадцать домов, скромные участки, небольшие теплички, свет, — в общем, цивилизация.

32

Когда они подъехали к небольшому, лежащему брюхом на земле, без колес и лафета крашеному вагончику, из него навстречу вышел невысокий мужик лет сорока пяти — пятидесяти в расстегнутой на груди бордовой байковой рубахе и серых шерстяных штанах, засунутых за голенища вывернутых наизнанку кирзовых сапог.

Он, улыбаясь, быстро кивнул им, подошел вразвалочку, как матрос, к выбравшемуся из «джипа» Михалычу и горячо по-свойски пожал ему руку.

— Думал, сегодня не приедешь.

Его взгляд проворно скользил от Михалыча, перебегал к Виктору и обратно.

— Почему не приеду? — удивился Михалыч. — Я обещал тебе помощника. Вот — привез. Знакомься — Виктор.

Резник приблизился к Комлеву и тоже протянул ему руку. Ладонь его оказалась шершавой. Комлев глянул на него как-то осторожно и в месте с тем с любопытством, изучающее. (Впоследствии Резник заметил, что Комлев смотрел так на всех незнакомцев: с осторожностью, как бы присматриваясь, чего кто стоит. Но если уж кто-либо приходился ему по нраву, открытости его не было границ.)

Михалыч с Комлевым оставили Резника ненадолго одного и прошли к дому еще раз уточнить места разбивки фундамента. Резник решил пока осмотреться.

В десяти метрах от дома возвышалась почти отвесная гряда, сплошь покрытая сочной растительностью. Наверх вела узкая извилистая тропка. Дальше, на макушке, всё терялось в зелени — даже небо сквозь неё не видно. Двор густо зарос осотом и пыреем, — тут еще ничего не планировалось. Чуть в стороне причудливое пирамидальное деревянное сооружение — сортир (таких Резник еще не встречал, обычно их делали в виде коробов). Ограждения вокруг дачи тоже нет. Вдоль линии грунтовой дороги только врыты бетонные четырехгранные столбы и в самом начале, от соседа слева, кто-то поначалу погнал забор, да так и бросил, не пройдя и двух метров. Как оказалось впоследствии, за эту работу взялся было сосед напротив, точнее, его сын, безалаберный и непредсказуемый в своих поступках пьянчужка. И как всякий необязательный человек, дело, порученное Михалычем, так до конца и не довел.

— Ну что ж, давай знакомиться, — сказал Резнику его новый старшой, когда «джип» Михалыча — задом и вбок — отполз от вагончика и покатил по единственной улочке обратно в Петрозаводск.

Резник представился, рассказал, как он попал к Михалычу, как оказался здесь.

— Ты хоть завтракал? Нет? Тогда давай сперва перекусим, потому как спешить нам особо, как я полагаю, некуда. Тут, кстати, армянин нам немного продуктов подкинул, да и я кой-чего на недельку прикупил…

Степан нырнул в багажник своих «Жигулей» и напихал Резнику полные руки пакетов с разной снедью.

— Неси в вагончик, поедим, а там сориентируемся.

Бросившаяся в глаза странная неторопливость Комлева была, как потом оказалось, преднамеренной: Михалыч, оказывается, закрывал ему по дням, и каждый день для Степана именно по этой причине становился золотым (разумеется, в разумных пределах: Михалыч все-таки тоже понимал, сколько времени уйдет на разметку, сколько на копание ям под фундаменты, установку опалубки и т. пр.). Но и эту практичность своего работодателя Степан с лихвой умел обходить: где надо замедлить, где надо ускорить, заказать бетон на пятницу, зная, что его смогут привезти лишь в понедельник после обеда, так как в пятницу на растворном узле короткий день, и бетон прежде всего понадобится на более срочные объекты.

Провести Степан мог кого угодно, потому что работал по специальности не один десяток лет и знал на память все нормы и расценки.

— Проходи в наше скромное жилище, — откинул он мелкоячеистую тюль на входе, пропуская Резника вперед. — Тут мы и будем с тобой ютиться.

Он подошел к газовой плитке, не мешая Резнику рассматривать помещение, загрохотал чайником.

— А там вы где живете? — все играя глазами, весело посмотрел он из-под густых черных бровей.

— У одного алкаша, — не скрывая, ответил Резник.

— Впятером? — удивился он.

— Даже всемером, включая хозяина и его старинного приятеля.

Степан присвистнул. После отъезда армянина он заметно оживился, зашевелил довольно пышными усами.

— Тебе тут понравится, — не умолкал ни на секунду, подсовывая поближе к Виктору тарелку с ветчиной и голландским сыром — деликатесами, которые тот не пробовал уже лет, наверное, двести. — Замечательная рыбалка, ягод, грибов — не меряно. Вот погоди, немножко утрясем дела, я тебя за грибами свожу. Любишь грибы?

— А кто их не любит? — усмехнулся Резник.

— Будем лопать кастрюлями каждый божий день. Их тут видимо-невидимо. Тебе как: покрепче? — замер он с заварником над его чашкой.

— Да нет, не очень.

— А я люблю покрепче. Да, если хочешь, у меня чекушечка припасена. Вчера у жены именины были, так я сегодня опохмелиться прихватил.

— Да нет, спасибо, — начинать день со спиртного Виктору совсем не хотелось.

— Ну, тогда ешь, ешь, не стесняйся.

После плотного завтрака Степан оставил Виктора в вагончике.

— Пойду, помозгую, что к чему, а ты потихоньку устраивайся, не спеши. Кровать себе выбери. Я-то на ночь домой уезжаю. Будешь оставаться один, как барин.

Вагончик Резнику приглянулся. Две комнатки: кухня и спальная. В кухне у окна стол, газовая плитка, разделочный столик со шкафчиком над ним, посуда, таз, ведра. В спаленке вдоль смежных стен изголовьями друг к другу приткнулись две деревянные кровати с матрасами, постельным бельем и теплыми одеялами — ночью никак не замерзнешь; но если и проберется невесть откуда холод, тут же рядом — заводской электрический масляный радиатор, как Виктор впоследствии убедился, способный превратить скромные шесть квадратных метров за полчаса в райскую обитель.

Прямо возле двери на табурете — большой черно-белый «Таурас». Пол устлан мягкой ковровой дорожкой. Для полного домашнего уюта только ковров на стенах не хватало.

Резник выбрал себе кровать у дальней стены с двухламповым бра — вечером можно и почитать. Не стал сразу распаковываться, только выудил из сумки рабочую одежду и сразу переоделся. «Я приехал сюда работать, отдохнуть еще успею», — решил он.

33

Комлев рассчитывал выбить у Михалыча подряд на шлакоблочную опояску под домом, так как левый угол его уже «поплыл». А пока им предстояло кинуть девять небольших столбов под веранду.

В рытье ям под фундаменты время летело незаметно. Копать нетрудно: почва болотистая, углубились на два штыка — из-под земли стала просачиваться влага.

— Ничего страшного, — успокоил Степан, — все равно будем насыпать песчаную подушку. Вода даже впрок.

Между делом поставили варить обед, и часам к двенадцати суп из макарон с говяжьей тушенкой вовсю щекотал ноздри. За рюмкой их знакомство продолжилось.

Как выяснилось, Степан был сильно влюблен в родной край, в эти бесконечные непроходимые — особенно к северу — леса, в неохватную взглядом водную ширь многочисленных озер, в причудливые шхеры, в тысячи больших и малых островков, буйно заросших сосенками и елями.

С гордостью вспоминал девчат из кинофильма «А зори здесь тихие», снимавшегося среди берез в здешних болотах.

— Мы буквально табунами ходили на них смотреть, — озорно рассказывал он и усмехался про себя в пышные усы, покряхтывая от удовольствия от воспоминаний. Усы у него, казалось, жили сами по себе, чуть не отлетали, когда Степан особенно расходился в разговоре.

При упоминании Андропова демонстративно ударял себя в округлившуюся грудь:

— Мы, карельчане, никогда его в обиду не дадим!

Запанибратство с бывшим советским генсеком объяснялось просто: во время войны Андропов в Карельском крае долгое время руководил обкомом и после, закрепившись в Москве, не забывал земляков, постоянно им помогал, благодаря чему Петрозаводск на глазах превратился в современный благоустроенный город.

Устоять перед напором Степана мог не всякий, он любил побахвалиться, но не зло, добродушно. Обидеться на него было невозможно, потому что говорил он всегда только о том, что знал наверняка или вычитал в серьезной литературе. А читать он любил. И всё больше историческое. Дома, по его словам, у него была целая библиотека — Пикуль, Валишевский, книги про Сибирь, про русскую династию и, само собой разумеется, про Олонецкий край, ставший теперь Республикой Карелией. На книги денег он никогда не жалел. Даже дорогой экземпляр — все равно отложит и приобретет его во что бы то ни стало.

Но самой большой, всепоглощающей страстью Степана была охота. В этом качестве он прослыл наблюдательным и очень фартовым на промысле (за ним числился приличный участок с личной лесной избушкой — «фатеркой»). Примечал массу тонкостей в лесу, как никто разбирался в повадках животных, когда-то ходил даже на медведя. С особым упоением рассказывал о своих хождениях по дремучей чащобе, по сочным уреминам, в которых неприметно таились перепела. Тут ему меда не надобно, в охотничий сезон неделями мог пропадать на своем участке. Сколько зайцев домой перетаскал, куропаток, фазанов. Раз долго гонялся за чернобуркой, вилявшей так ловко и хитро, что измотала его донельзя — зато жене получилась отменная шапка. На одних лисьих шкурах зарплату делал! Бывало, отстреливал даже под загодя оплаченный заказ.

Не обходилось и без курьезов. Однажды шарахнулся от огромной кокоры — торчащего наружу и обросшего мхом и лишаями корня поваленного ветром трухлявого дерева — ну точь-в-точь вставший на дыбы медведь.

Михалыч в свое время мечтал поохотиться со Степаном, за немалые деньги даже ружье купил, но все как-то, озабоченный, забывал его дома и не мог показать Степану и потолковать с ним о его стрелковых качествах.

Еще одной любовью была Финка — то ли карельская лайка, то ли маленький рыжий сеттер с обвислыми, как лопухи, ушами — неизменный спутник Степана на охоте и прогулке.

— Ни за какие деньги не расстанусь. Она у меня, на что хошь пойдет: белку — пожалуйста, дичь — разговора нет. На любую живность!

— И на медведя?

— А что, и на медведя! Я ходил с ней пару раз. И не напрасно. Она же верткая, как вьюн. Поверь, таких собак, как моя Финка — поискать. Так просто не купишь — только щенком и можно выбрать.

Терпение у этой чудной, мордой похожей на лису, сучки было завидное. В Петрозаводске она знала почти все пивбары и винные точки, в которых частенько пропадал Степан, когда имел в кармане заначенную от жены мелочь. Обычно он оставлял её на улице, полупьяно бормоча: «Финка, ждать: папа будет пиво пить», — а сам скрывался за дверью заведения, иногда — если подворачивался душевный собеседник — зависая там на час, а то и более, в зависимости от наличности в кошельке его нового приятеля. Все это время Финка покорно ждала у входа, будто понимала, что, если хозяин выползет из пивной что называется «на бровях», только она сможет довести его до дома.

Раз даже не дала патрульным милиционерам забрать задремавшего в подпитьи на лавке Степана в отделение. Агрессивность, которую она не в шутку в ту минуту продемонстрировала — рвала когтями землю, щерилась, бросалась на протянутую было к Степану чужую руку — заставила патрульных передумать. То ли им стало жалко своих кожаных ботинок, то ли прокушенных ног, но факт остается фактом — стражи порядка в тот вечер отступили и только подивились необычайной преданности крохи.

Иногда, когда в карманах Степана посвистывал ветер, он, прогуливаясь с ней обычным маршрутом мимо гастронома, вдоль овощного, через сквер и обратно, снисходительно одергивал непонимающую Финку, привычно умащивающуюся у входа в винный отдел и смотрящую на него с удивлением:

— Пойдем дальше, моя хорошая, пойдем, сегодня заходить сюда не буду, в другой раз, — говорил он в таком случае и с тяжелым вздохом проходил мимо, стараясь даже не глядеть на выставленную в витрине батарею аперитивов.

— Вообще она у меня совсем не любит, когда я пью, — признавался Степан. — Несколько раз пьяным я швырнул в нее чем-то, не помню даже как. Так теперь, когда она видит, что мне достаточно, прямо вырывает бутылку из рук, не поверишь. И еще огрызается в ответ, если я начну её упрекать. Забавная собачонка, и редко к чужому подойдет. А уж если человек ей не понравился — в жизнь к себе не подпустит.

Резник подумал, что все-таки, несмотря на все неудачи последних дней, ему невероятно повезло. Даже не мечтая, он попал в замечательные края, встретился с интересными людьми… А то сидел бы дома, избитым маршрутом ходил на работу, встречался со своими сослуживцами и знакомыми, у которых что радости, что беды одинаково бледны, в который раз выслушивал бы их нытьё и сплетни, разговоры о том, кто на вчерашней очередной пьянке больше дернул и лихо почудил, а кто переспал с чьей-то женой, чей муж лопух, — и так изо дня в день, изо дня в день…

Вечером Резник, проводив своего старшого, побродил, сколько успел до темноты, снова и снова восхищаясь природой этого сурового края.

Карельские пейзажи поражают! Кажется, вся Карелия — сплошная скальная гряда — настолько здесь часты валуны и скалы. Покрытые разнообразными мхами (от клочкообразных до звездчатых) и лишайниками, они насколько пестры — диву даешься! Всех оттенков зеленого: от бледного до салатного, от яркой изумрудной зелени до темно-коричневой. И в этих же мхах — цветы: желтые, белые, сиреневые, голубые. Тут вытянулись стрункой ромашки, там купаются в благодатных солнечных лучах незабудки и фиалки.

В некоторых местах мох так обилен, что подобен губке. Тронешь рукой — что мочалку скомкаешь.

На земле между скалами — густые высокие травы, а в них нет-нет, да и мелькнет коричневая шапка белого гриба, подосиновика или подберезовика, а дальше — глядь! — и ярко-желтые бокалы лисичек. Ну и, конечно, крупные пестрые мухоморы — в белых волнистых юбочках.

Лес удивительный: сосны, осины, березы, — всё сплелось и смешалось в этой чаще. Но более всего поражают одинокие сосны или березы на самом краю скалы или шхер, особенно в фиолетовой тени низких облаков. Кажется, одинокая сосна на скале над озером, — прямо-таки живой символ Карелии…

Уже в сумерках Виктор, не удержавшись, поплавал в свежей до озноба озерной воде. Но если утром озеро было спокойное, к вечеру оно заиграло волнами. Волны были до того сильны, что мешали далеко заплыть — отбрасывали назад к берегу, били в грудь, накрывали с головой. А в небе, будто чувствуя их волнение, с резкими криками носились чайки — крупные беломорки и маленькие, похожие на гаванскую сигару или рыбацкий поплавок — крачки, у местных носящие причудливое название «чирага», со звенящим «г» на последнем слоге.

Искупавшись и сильно растеревшись полотенцем, Виктор сладостно растянулся на одном из прогретых пологих склонов.

«А все-таки есть еще радость в жизни», — невольно подумал он и закрыл от блаженства глаза.

34

Весть о том, что Ирину обесчестили, мигом облетела весь Лехнаволок. Она, может, была бы не так едка, если бы не Дашкино злословие.

Даша, то и дело подбегая к окну, углядела таки, как из дома Ирины торопливо выскочил какой-то парень в кепке и тут же исчез в переулке. Даша мигом полетела к Ирине, разузнать, кто это был, но сколько ни стучала в дверь, сколько ни тарабанила в окно, Ирина ей так и не открыла. Только вечером, когда в доме Ирины засветились окна, Даша смогла увидеть подружку.

Открыла ей бабушка Ирины, Егоровна. С порога начала жаловаться на внучку: заперлась в своей комнате и молчит. Может, хоть Даше отзовется.

Даша не знала, но уже предчувствовала что-то. И это непонятное еще чувство ее волновало.

Даша постучала в дверь комнаты Ирины, позвала ее. Дашу, в конце концов, Ирина к себе впустила.

Постепенно все стало проясняться, но Ирине было уже все равно.

Конечно, не признайся она подруге во всех подробностях, осталась бы легкая недомолвка, сплетня, которую можно и отвести, потому как в здешних суровых краях всего навидались и наслышались. Но Ирина рассказала и о своих письмах в зону, и о Гриньке, нагрянувшем так нежданно-негаданно.

— Ну ты и дура! — первой фразой вырвалось у Дашки, торжествующей внутри.

— Знаю, что дура, знаю… Но что я могла? — снова залилась слезами Ирина. Волосы её рассыпались, плечи то и дело вздрагивали, она нервно мяла в тонких огрубелых от работы ладонях влажное от слез и мокроты полотенце. — А что бы ты сделала на моем месте?

— Как чё? Да я бы двинула его, чем под руку попадя! Или ногой бы ему между ног врезала!

Ирина за полдня все слезы выревела, теперь только всхлипывала, слушая разошедшуюся под конец разговора Дашку. Однако во всех ее словах она так и не почувствовал главного — искреннего, заботливого сочувствия. Даже это — «да ладно тебе расстраиваться из-за пустяков» — не только не успокоило, наоборот, остро полоснуло по сердцу — лучшая подруга её не понимала. И уже жалела Ирина, что призналась во всем Дашке, доверилась ей, — вспомнила о ее непостоянстве и даже двуличии, да — поздно вспомнила, не смогла удержать в себе свое горе. Ведь самой страшной для нее была мысль: а как отнесется к ее несчастью Николай? Поймет ли, войдет ли в ее положение? Не отвернется, не оттолкнет ли? Протянет ли руку ей, обнимет ли, как прежде? Может, надо было прежде всего ему обо всем рассказать, ему, а не Дашке? Может, он, выслушав её, отнесся бы ко всему по-другому, не так, как Дашка? Только эта мысль еще как-то и поддерживала Ирину, не давала ей окончательно сорваться. Но как с ним встретиться? Днем он на работе, а до вечера дотерпит ли она?

Только утром бабушка вышла со двора, Ирина сразу же быстро оделась и пулей выскочила из дома. Но уже на подходе к даче армянина стали грызть сомнения — ходить кругами вокруг дачи бесполезно — со всех сторон ее (не считая выхода к озеру) окружал высокий забор; зайти на территорию — совсем неразумной быть — кроме знакомых шабашников сегодня там работали и каменщики (почти заканчивали второй этаж), и электрики из города. Ирина не знала, что делать. И только поднявшийся на верхнюю террасу дома и заметивший Ирину каменщик, заставил ее торопливо уйти обратно. А вечером, благодаря Дашиным стараниям, уже полпоселка перемывало Ирине косточки.

Еще ничего не ведая об этом, она, как только стемнело, набравшись смелости, вышла на остановку. Николай должен был вот-вот появиться, и она во что бы то ни стало хотела встретить его первой, прежде чем Дашка переврет всё и перекрутит. Откуда было ей знать, что ее закадычная подруга окажется наглее, не поленится заглянуть на дачу армянина, отозвать Николая в сторонку и без утайки, да еще и со своими подробностями, доложить ему о том, что, как и почему произошло с Ириной. Поэтому для нее такой неожиданностью стали и его странное безразличие, и подчеркнутая холодность к ней, и даже какая-то показная брезгливость.

Появившись на остановке, Николай даже не взглянул на Ирину, демонстративно прошагав мимо нее прямо к Дашке, которая сразу же повисла на его руке и что-то зашептала ему на ухо. Ирина поднялась, но Николай только равнодушно скользнул по ней взглядом, продолжая улыбаться. Перенести такое было невозможно. Ирина втянула, как от удара, голову в плечи и побежала от остановки куда глаза глядят — горькая обида, беспомощное отчаяние разрывали ей сердце.

— Ну и пусть бежит, — неслось за ней вслед. — Сама виновата, нечего было письма зекам писать!

— Думаете, чего он приперся: сама же позвала, а он и рад стараться, — звонко отзывалось в углах остановки. — Дура, одним словом!

Дашка торжествовала — её вечер! Даже Галка не узнавала подружку.

Николай отчасти поддерживал Дашку: конечно, Ирина сглупила, что пригласила незнакомого человека в гости, ничего про него не зная. И если еще теплилась в его душе надежда, что всё не так уж и страшно, Дашка вмиг погасила её:

— Не знаю, чего не хватало? — сказала она, и у Николая ахнуло что-то, бурлившее еще днем, после первого сообщения Дашки: а действительно, Ирина встречалась с ним здесь, а играла еще на стороне! И кто она на самом деле? Потаскуха, шлюха? Как её еще назвать? Выходит, и Николай, и тот незнакомый Гришка были для неё всего лишь развлечением? Бездушным, тешущим самолюбие развлечением?

Николай был взбешен. Как всякий мужик, не совсем безразличный к случайной женщине, с которой живет в данный момент, он не терпел предательства, которое в этом случае заключалось просто в умолчании. Мужик так устроен: если знает, что у женщины несколько любовников, все равно будет желать и добиваться ее. Но если верит, что он единственный, и вдруг узнает, что он у нее не один, — такое немыслимо, непереносимо!

Николай выматерился про себя и, не колеблясь, приказал себе вычеркнуть эту девку из своей жизни. Навсегда.

Дашка мгновенно почувствовала это, возликовав в душе. Галка удивилась ее внезапной перемене. Николаю даже показалось, что она выпила перед тем, как прийти.

— Что, похоже? — Дашка так и лучилась от радости. — У меня просто настроение такое. Разве не может быть у человека хорошего настроения? — спросила она, не отрывая от Николая глаз. — Но если ты найдешь, что выпить, мы не откажемся, правда, Галка? — толкнула она подругу локтем в плечо.

— Ага, — заблестели глазки в предвкушении выпивки и у Галины.

— А пить опять на лавке будем? — спросил Николай кисло. Он никак не мог прийти в себя после рассказа Дашки и всего происходящего.

— Зачем на остановке? Пойдем ко мне в баньку, там ни комаров, ни сквозняка. Я и закусочки найду. Выпьем, душу отведем, печаль веревочкой завьем.

Николая дважды упрашивать не пришлось: он чувствовал, что ему просто необходимо сейчас оглушить себя водкой. Он быстро отправился за поллитровкой.

На остановку тем временем подрулил «Лаз». Елена вынуждена была снова отвезти сына к матери. Завтра, пока совсем не осталось в магазине продуктов, надо было еще раз пересмотреть все накладные и расписки.

Подойдя к девчатам, она спросила их, где Ирина.

— Наверное, топиться на озеро побежала, — возбужденно затараторила Дашка. — Не слышала разве? Ее вчера один зек изнасиловал. Вот и решила руки на себя наложить!

Услышанное чуть не лишило Елену дара речи.

— О чем ты говоришь, Даша?

— Да про вчерашнее. К Ирке вчера из тюрьмы ухажер приезжал, да и изнасиловал ее, вот она и побежала топиться.

— А вы? Что же вы?

— А что — мы? Нас никто не насиловал. Чего нам спешить на тот свет? Успеется. Правда, Галка? — рассмеялась Даша.

— Ну ты, и дрянь, Дашка, стерва! — кинула Елена и опрометью бросилась к озеру.

— Хм, я стерва. Раскрой глаза людям, они тебя еще и обзовут. Тут и не захочешь, выпьешь. Где ж Колька, куда подевался?

Дашу слова Елены, казалось, совсем не тронули.

Меж тем Елена одумалась на бегу: сначала — к тому же по пути — надо к Ирине домой заглянуть. Мало ли чего Дашка болтает, а может быть, Ира у себя, в своей комнате от людей схоронилась… Хотя и дома много чего можно натворить…

Как подгоняемая ветром, взбежала Елена на крыльцо, рванула незапертую дверь, влетела в дом.

— Где Иринка?

— У себя, у себя она, — заторопилась Егоровна. — Поговори хоть ты с ней, у меня сил больше нет. Не случилось бы чего. Уж сама не просыхаю второй день.

Елена перевела дыхание, потом осторожно вошла в спальню племянницы. Ирина, распластавшись на кровати, орошала слезами подушку.

— Конечно, сырость разводить мы умеем, потом — бабушка стирай, — Елена попыталась придать своему голосу как можно больше уверенности. Как будто ничего страшного не произошло.

— Давно сама все стираю, — не переставая лить слезы, сказала Ирина.

— Знаю, знаю, хорошая моя. Всё знаю.

Елена подсела к Ирине на кровать, погладила по голове.

— Знаешь, как больно? Просто жить не хочется!

— А вот это ты зря. Железной метлой надо гнать такие мысли из головы. Жить надо, а не поедом себя есть. Не по своей воле мы пришли в этот мир, не нам эту волю и прерывать.

— Мне все равно. Не хочу больше жить так, носить эту грязь в себе! Утоплюсь. Или повешусь.

— Я те повешусь, я те утоплюсь! Ишь, заладила! И думать не смей!

— Но как мне жить с этим?

— А как все живи. И не оборачивайся назад. Как птица Феникс живи — умерла и снова воскресла, снова возродилась для новой, лучшей жизни наперекор всем сплетникам и завистникам!

— Но разве может быть после такого новая жизнь?

— Конечно, может. И после такого, какая бы ни была у тебя последующая жизнь, она будет намного ярче и ценней, потому что ты знаешь, чего больше не будешь делать. А не будешь делать ты больше глупых поступков, от которых не только окружающим, но и самой себе будет тошно. Вот смотри, я же — живу, ращу сына, содержу мать, пытаюсь не захиреть в этой глуши в конце концов.

— Тебе легко говорить — над тобой не поиздевались, — еще тише возразила Ирина.

— И издеваются, и унижают каждый день. И меня. И всех нас. Ты посмотри вокруг — разве это жизнь? Кто о нас думает, кто заботится? Мозги у всех наперекосяк — жили в одной стране, теперь живем в другой, верили в одного идола, теперь заставляют верить в другого. Всегда презирали жажду наживы, теперь молимся на золотого тельца. Так что же — всем повеситься или утопиться? И чтобы одни негодяи остались, радуясь, что добились своего, извели нас под корень? Ну уж нет, не выйдет! И жить будем, и отпор давать будем, и детей поднимем, и еще им, подонкам этим, пинков надаем!

— Но ведь я не об этом говорю, — попыталась возразить Ирина.

— И об этом тоже. Найти в себе силы, чтобы восстать из пепла, возродиться и жить дальше — вопреки всему!

Елена нежно обняла Ирину.

— Пойдем сегодня ко мне, слышишь? Без возражений! Вставай, утри слезы. Все образуется, вот увидишь, — слово даю!

Тем временем Николай, Дашка и Галка двинулись к Дашкиной баньке.

Скверно было на душе у Николая, он еще отказывался верить во все происходящее, оттого и выпить требовалось еще сильнее. Дашка это чувствовала, все прибавляла и прибавляла шагу, расписывая на ходу, как они сейчас будут поднимать настроение. А про себя знала, что подпоить Галку — не проблема, ей много не нужно, скиснет и уснет. И тогда она, наконец-то, останется одна с Николаем, и… многое изменится в ее незавидной судьбе…

На следующий день по Лехнаволоку пополз новый слух — Колька забирает с собой Дашку на Украину. Заработает еще денег, чтобы и на дорогу, и на свадьбу, и на жизнь на первых порах хватило, и — стучат колеса вагонные…

Ирина поверить не могла и снова всю ночь заливала слезами свою пропитанную одиночеством подушку.

Только о самоубийстве больше не помышляла, помня о последних словах Елены:

— Но ведь никто не знает, когда вернется обратно в свое гнездо птица Феникс и в чьем образе она восстанет из пепла. Может быть, в моем, а может, в твоем….

35

Открыв утром глаза, Виктор почувствовал, что впервые за последнее время выспался: в голове не колобродили тоскливые мысли, сердце билось ровно и беззаботно. В узкую щель завинченного железной лядой окна просачивалась тонкая яркая полоска света. На часах, висевших на одной из изогнутых ветвей светильника над ним, стрелки замерли всего лишь на семи. Можно еще немного понежиться, не тревожась о будущем. В этом неприхотливая радость успокоения.

Однако он поднялся, натянул футболку, спортивный костюм, взял с собой ведро и прямиком через гряду направился к озеру, с утра вялому, почти безжизненному.

Камни были холодными, вода обжигающей. Тем не менее, он зачерпнул её ведром и облил себя с головы до ног один раз, потом другой. Тысячи мелких иголок одновременно вонзились в еще дремлющее тело и вмиг раскалили его. Сразу стало жарко и где-то в груди легко. Даже утренние крики чаек показались игривыми и ненавязчивыми.

Скользящим движением ладони стряхнув с себя остатки капель, Виктор оделся и пошел назад виляющей выкрутасами между долговязыми соснами тропкой. К даче армянина он подошел с полным ведром грибов — темно-коричневые подосиновики, опята, лисички. Сразу же помыл их, порезал и поставил на газ. Обед обещал быть отменным. А к приезду Степана сварганил завтрак из макарон с тушенкой — по-флотски, — чем обрадовал старшого, бывшего матроса Северного флота. Улыбка осветила его темные бездонные глаза, скользнула по щекам, по пышным усам, широко растянула тонкие багровые губы, выпятила грудь.

— Вижу, освоился, — похвалил он, скидывая с плеча на стул рюкзак и оглядывая кухню. — Я тут кой-чего еще прикупил, с голодухи не помрем.

Стал выуживать из рюкзака крупы, тушенку, хлеб…

— За деньги не волнуйся, армянин каждую неделю дает мне на провизию. Твое дело — работай да получай зарплату.

Виктор только головой покрутил. Не верилось в удачу. Давно и прочно не верилось.

После завтрака ямы под фундаменты копал один Виктор, а Степан на каждую яму мастерил из досок опалубку и попутно рассказывал о соседях.

— Здесь вся элита нашего города. Справа — через забор — дача самого Председателя республики Семена Катарантова. Дача, естественно, записана на его тещу, но бывает он тут частенько, почти всегда на выходные. Жена у него знаешь какая — хоть сейчас на обложку! Давно его знаю, — озорно поглядывая на Резника, кряхтел Степан, — работал с ним когда-то. Он ведь у нас начинал после института, в мастерах ходил. Теперь — вишь, как взлетел — Председатель республики!..

Степан отобрал подходящие для опалубки доски, стал распиливать их по размерам.

— Чуть дальше, там, где горланят петухи и день и ночь блеют овцы, дача владельца сети наших Домов быта. Если у Катарантова, как видишь, зеленый газон, тепличка и цветник, у этого целая ферма…

Даже отсюда было хорошо видно двухэтажный сеновал с голубятней, а чуть левее — у опушки леса — загон для скота: бычки, коровы, свиньи.

— Этого добра у него не меряно. Раз в неделю он им корм на «ЗИЛе» завозит: пшеничку, жмых, отруби.

Степан оторвался от пилы.

— Они тут все скучились. Поближе друг к дружке, по-соседски дела свои барские утрясают. Думаешь, армянин наш просто так подряды получает? Выпьет с Катарантовым без посторонних глаз, глядишь, завтра в городе его фирма уже что-то строит или переделывает. Хваткий мужик, — ухмыльнулся Степан в усы, — и практичный. Вот хотя бы Казаряновский домишко, я как увидел его впервые, ахнул: фундамента как такового нет, вся конструкция на нескольких шлакоблоках лежит, балки внутри и на чердаке даже скобами не скреплены, вогнали горе-строители наискось гвоздь двухсотку и справились (хозяин-то прежний, видать, совсем профан по строительной части был). Но все равно Казарян купил его, причем за бешеные деньги. Спрашивается: для чего? Дешевле было где-нибудь большой участок взять и приличный особняк отгрохать. Но тут уже, понимаешь, подспудная политика: мало ему, значит, бывшего знакомства с Катарантовым, он решил еще и соседствовать с ним. У нас же, русских, по-прежнему не деньги решают всё, а связи, знакомства, кумовство.

Тут как раз проплыл мимо добротный черный лимузин.

— О-о, а вот и сам Семен Иванович пожаловали. Видно, наставленьице дать на выходные. У него тут и сторожат, и управляют местные — мать и сын.

Степан отложил в сторону молоток, спустился с крыльца, где сколачивал безднищевые короба опалубки, и пошел к соседскому забору. Только из лимузина выбрался Председатель, Степан тут же вскинул руку и крикнул:

— Семен, привет, как дела?

Катарантов покосился на него из-под бровей и как бы ничего не услышал, направился к своему огромному двухэтажному особняку, обитому снаружи, как принято в этих северных краях, деревянной вагонкой.

Степан недоуменно проводил его долгим взглядом и вернулся к Резнику.

— Не услышал, что ли? А может, не признал. Это ж сколько лет не виделись с ним… — Степан не в шутку расстроился, но вскоре поостыл. — Вот времечко было: раствора нет — в картишки. Семен мне еще, помнится, трешку задолжал с последней игры. Потом его с мастеров сразу в горком комсомола забрали, приглянулся чем-то, а может, связи. Так и пошел… Теперь вот и не здоровается, а появился-то у нас совсем зеленым, годков двадцать пять, поди, было. Считай, я его всей практике обучил. Не знаю только, пригодилась ли ему строительная выучка. Там, наверху ведь, наверное, совсем другая наука требуется…

В обед они наслаждались жареными грибами. А в послеобеденный перекур Степан неожиданно предложил Виктору:

— А чего бы тебе не остаться здесь? Мне как раз такой работящий напарник нужен. Одному не всегда с руки. Те же промеры сделать и прочее. Я поговорю с Казаряном, думаю, он возражать не будет. Работы до самой зимы хватит, а там еще кое-где подшабашим. Соглашайся!

Резник даже не раздумывал. Какой интерес перебиваться в Лехнаволоке за копейки случайными заработками! А здесь и вправду объем — наружные работы, внутренние…

— Согласен, — сдерживая волнение, кивнул он. — Поговори… если не трудно.

— А чего трудного? — усмехнулся Степан. — Завтра и поговорим.

— Почему завтра?

— Потому что я сказал армянину, что сегодня мы не управимся. Завтра, значит, срок. На послезавтра бетон.

— Так тут работы осталось часа на два, — Виктор удивленно вскинул на Степана брови.

— Верно. Но ты не забудь, как он нам платит — по дню. Выходит, и работать мы должны по дням.

Степан посмотрел на Резника, понял тот его или нет.

— Да, но я вроде как работаю от бригады.

— Ну, это пока я не потолковал с армянином. Решим и этот вопрос. Если хочешь, я ему позвоню, закажу бетон на завтра на после обеда, но все равно мы раскидаем с тобой вдвоем от силы куба три, остальное опять-таки придется переносить на послезавтра. Есть ли смысл?

Резник согласился с ним, но попросил все-таки заказать бетон на послезавтра (или целый день работать, или два дня — есть разница?).

— А пока перекурим, — сказал Комлев, поднимаясь из-за стола. — Спешить некуда. Ложись и ты отдохни, — прошел он в спальню, стянул с ног кирзовые сапоги, прямо в одежде завалился на постель и вскоре негромко засопел. Резнику ничего более не оставалось, как последовать его примеру.

К вечеру, однако, несмотря на все усилия Степана проволынить, они закончили все опалубки, и не было смысла заказывать бетон на вторую половину дня.

— Хорошо, — поддался наконец на уговоры Резника Комлев, — вечером позвоню Казаряну, чтобы с утра первым делом бетон пригнали нам. Все равно привезут часам к одиннадцати. Если что сегодня не успеем, завтра поутру доделаем.

Он попрощался с Резником и снова, как и вчера, покатил на ночь к себе домой в Петрозаводск. Резник решил пойти немного порыбачить, так как для уженья рыбы у него имелось все необходимое — чтобы он не скучал, Комлев привез снасти, а червей насобирали, когда рыли фундаменты.

Переодевшись, натянув теплую куртку, чтобы не озябнуть на берегу, и прихватив ведро, Резник ловко взобрался на гряду и, миновав одну из утопающих в зелени баз отдыха, выбрался к озеру, к тому самому месту, где длинными монтажными плитами для отдыхающих выложили пирс, безлюдный и опустевший теперь, как, собственно, и все близлежащие базы. (Некоторые из них из-за отсутствия денег закрылись вовсе, остальные работали вполсилы, принимая желающих только по выходным.)

Озеро немного волновалось. У берега волны с плеском разбивались о камни, на горизонте узкая полоска леса почернела, над ней зависла легкая розоватая дымка. Близилась осень. В этих краях она подкрадывается в августе, колдуя над листвой торопливо, словно боясь не успеть и в других местах. Ветер скользит по почерневшей глади уже не так ласково, ершисто; так и норовит забраться под одежду, вздыбить волосы на руках, нагнать гусиной кожи. Но в куртку Резника не так-то легко прошмыгнуть, она досталась тому, как воспоминание об армии, о суровом Казахстане, где он служил, с его холодными, пронизывающими до костей суховеями и беспощадными колючими морозами.

Ниже пояса и по кромке рукавов куртки вшиты крепкие резинки, плотным кольцом охватывающие бедра и запястья. Высокий металлический замок-змейка доходит до самого горла и не позволяет проникнуть внутрь ни легкому ветерку, ни колючей стуже, так что Резник мог рыбачить здесь хоть до утра, не боясь предрассветной прохлады.

Наживив червяка на крючок, Виктор забросил удочку сначала справа от пирса, потом слева, после того, как убедился, что там клева нет.

К профессионалам в рыбной ловле он себя не относил, поэтому для него оставалось загадкой, почему сейчас нет ни клева, ни поклевки. Быть может, для нормальной ловли не подходила погода, а может, просто неудачно было выбрано место, — этого он определить не мог, поэтому перекидывал только удочку с одной стороны пирса на другую и по мере исчезновения наживки менял червей, сдирая с кончика крючка безжизненные останки и бросая их возле себя в воду.

Вскоре он заметил, что стоило ему кинуть очередной ошметок червя, как тут же из-под бетонной плиты торпедой выносилась стайка окуньков и в миг раздирала останки на кусочки.

Окуньки были небольшие, самый крупный едва превышал ладонь, но на уху и такие годились. Поэтому Виктор, не долго думая, окунул крючок с наживкой в это место, и, не успел крючок даже опуститься под собственным весом, как из-под плиты снова вынырнула стайка и один из них, очевидно, самый шустрый, быстро жадно впился в червяка.

Резник дернул удочку. Незадачливый окунек вместе с крючком взлетел вверх. Первая ласточка досталась без особых усилий. Всего червя окунек заглотнуть не смог: на крючке, извлеченном из его распростертого зева, еще трепыхался полуживой порозовевший остаток. Резник опустил его обратно в воду. Стайка снова молниеносно выпорхнула из своего укрытия, и следующий безмозглый окунек красным флажком затрепыхался на конце лески.

Резник вошел в раж: да тут настоящий жор! Несколько раз менял наживку и ни разу не впустую: ведро быстро стало наполняться рыбой. Окуньки оказались такими беспечными (или голодными), что Виктор, наверное, их бы и на голый крючок выуживал или сачком хватал, будь он у него. Дошло, впрочем, и до этого. Черви у Виктора вскоре закончились, а окуньки все продолжали неистово бросаться теперь уже на голый крючок, как на мормышку — хищник он и есть хищник.

В конце концов такое уженье Резнику надоело, он свернул свои снасти и с ведром почти полным до сих пор плещущейся рыбешкой вернулся обратно в вагончик. Завтра голова не будет болеть, что приготовить — ушица получится отменной.

Вскипятив воды и заварив чаю, он как никогда с наслаждением похлебал его вприкуску с бутербродом из пшеничного батона, сливочного масла и голландского сыра. Для человека, еще недавно перебивающегося чем бог послал, это было настоящее удовольствие, можно даже сказать, блаженство. Предыдущее стало казаться вчерашним сном, нелепостью — его отчаяние, тоска по дому, думы о будущем. Теперь для него впереди все стало ясным, светлым, определенным. Его мир перестал рушиться, перестал лететь в тартарары, и Виктор остро почувствовал вдруг, как всех любит: свою жену, дочь, своих родителей, близких друзей и товарищей, далеких от него теперь и вспоминающих, быть может, его не так часто. Он понял вдруг, как сильно он любит донецкую степь, изнеженно раскинувшуюся под теплым, нежным украинским солнцем, заросшие диким разнотравьем терриконы, с которых он когда-то взирал на свой небольшой шахтерский городок летом, а зимой скатывался с них на лыжах. Он понял вдруг, как сильно любит саму жизнь, дарующую, хоть и изредка, неограниченную радость и упоение…

Его ощущения прервал осторожный стук в дверь вагончика. Резник отворил и увидел на пороге соседа по даче напротив. О нем ему также рассказывал Комлев.

Матвей Егорыч был единственной белой вороной на улице: участок достался ему как инвалиду и ветерану войны по распределению еще в застойные времена. Он сам захотел именно в эти края, так как партизанил в здешних болотах, знал каждую тропку, каждую полянку вокруг. Уж сколько «крутых» наезжало к нему и представительных, немалые деньги сулили — продай, чудак человек, чего артачишься! — но тот ни в какую: запало в душу ему место — и всё тут. Сколько нервов потрепал, сколько здоровья угробил, чтобы отстоять свое законное право — не передать словами. Поссорился даже с родными, ведь за те деньги, что ему предлагали, можно было в другом районе две дачи купить. Но Матвей Егорыч тогда уже на принцип пошел — не уступлю, хоть зарежьте! И мозолит теперь глаза всем: как же, вокруг сплошная элита, а расслабиться вроде как с таким соседом не расслабишься — чужие все-таки глаза, неприглядные, лишние.

Резник жестом пригласил соседа войти.

— Входите, Матвей Егорыч, не стесняйтесь.

Резник познакомился с ним еще утром, они с Комлевым брали с из бочки Егорыча воду для заливки песка (Казарян к себе еще не подвел).

— Может, чаю? — предложил Резник по-соседски.

— Можно и чаю, — не стал отпираться Егорыч, и Виктор налил ему в синюю пиалу Комлева. — Сахар кладите сами, чувствуйте себя как дома.

О цели его визита Резник мог только догадываться, но уже знал, чего бы тот ни попросил, он бы его выручил — Егорыч приглянулся ему при первой же встрече. Добрый, отзывчивый человек, не глядящий на чужака с подозрением, а ведь Резник в этих краях чужой.

— Я вот что хотел тебе предложить, Витенька. Я тут кур держу немного, картошка есть. Тебе ж все это покупать надо, а то я бы тебе подкинул немного.

Резник поблагодарил за щедрость, но ему как-то неловко было брать у того что-либо. На что Егорыч ответил, что не стоит беспокоиться, все стало бы нормальным, если бы тот выручил его цементом.

— А! — даже усмехнулся Резник. — Так вам цемент нужен? Вы бы так сразу и сказали. Много?

— Да с полмешочка, если можно.

Резник вспомнил, что в доме видел несколько початых разодранных мешков с цементом. На стяжку их все равно не хватит, заказывать придется дополнительно.

— Идемте, — поднялся он, — перенесу вам мешок.

Матвей Егорыч вышел вслед за Резником во двор. Стемнело, и лишь в нескольких дальних дачах светились окна.

— Показывайте, куда нести, — сказал Резник и вскинул бумажный мешок на грудь.

Через полчаса в его кастрюле варилась курица, ароматом своим возвращая его к дому. Мясо показалось особенно вкусным, скорее всего оттого, что он давненько ничего подобного не ел.

На ночь он еще прочитал страниц десять о Пушкине и уснул глубоким безмятежным сном, как человек, у которого все наладилось. По крайней мере, налаживается. Очень хотелось в это верить.

36

Первая машина с бетоном, как Степан и предполагал, приехала только к одиннадцати. Они не стали дожидаться обеда и подкрепились перед её прибытием.

Бетон оказался свежим, вязким. Предусмотрительный водитель посыпал кузов опилками, и после двух-трех ударов ломами, слипшаяся масса легко сползла вниз на подложенные Степаном железные листы.

Иные машины приходилось разгружать полчаса, а здесь — десять минут и готово. Оставалось только зачистить борта и выскрести днище кузова.

Степан не упустил случая перекинуться с водителем словом и вспомнить старые добрые времена. Несмотря на то, что Степан уже давно не работал, казаряновских рабочих знал почти всех: многие из них раньше трудились в том же управлении. Казарян одного за другим постепенно переманил к себе.

Два куба раскидали за пару часов с передыхом на чаепитие. Следующую машину приняли в три, но бетона в ней оказалось поменьше. Степан прикинул, что часам к пяти вечера закончат.

— Завтра можно будет уложить шлакоблок под остов и распланировать по периметру откосы, — предложил Степан, но приехавший вечером Казарян расстроил планы.

Прежде всего, отчитал Комлева за то, что тот фамильярно обратился через забор к Председателю республики.

— Да мне что уж и поздороваться с ним нельзя, коли он Председатель! — не на шутку обиделся горячий Степан. — Или он забыл, как водку с нами глушил и в карты резался? Ишь, цаца, жар-птица какая! Для меня он как был Сенькой, так Сенькой и останется! — все не унимался Степан, но Казарян прервал его:

— Ладно, хватит препираться, сейчас важнее подумать о другом. Московские новости вчера вечером смотрел? Видел, что в столице творится? Официально объявили о финансовом кризисе. По всей стране паника. Такого обвала цен не было, наверное, со времен Павловской реформы. Доллар с шести скакнул сразу до семнадцати, сегодня за него дают уже двадцать пять. Не знаю теперь даже, как зарплату людям платить. По старым договорам прикинул, смогу еще, может, месяца три протянуть, но сильно не уверен, раз доллар так лихо растет, цены на стройматериалы тоже вырастут.

Степан с Казаряном прошлись вокруг дома, посмотрели на залитые фундаменты, подошли к Резнику. Казарян глянул на него из-под пышных бровей и сказал:

— Поедете, наверное, оба в Лехнаволок, там на моей даче надо сливную яму сделать, пока дожди не пошли. Твои собрались уезжать. Я не могу уже всех вас держать, пока всё не стабилизируется, извини. Но ты, если хочешь, оставайся, будешь помогать Степану. Заработком не обижу. Разберусь только с ситуацией.

Чего думать: желаннее предложения быть не могло. Резник сразу согласился, хотя от чувства неловкости перед своими товарищами избавиться не мог.

Всё выяснилось вечером, когда Казарян привез его обратно. Обстановка в доме Пашкина была невеселая. Бражко и Саленко укладывали свои дорожные сумки. Виктора встретили вопросом — привез ли он деньги. Деньги он привез, но мужики от своего отъезда не отказались. А причина столь твердого намерения — не столько критический обвал рубля, сколько Женька. За те дни, пока Виктора не было, он не только рассорился с ребятами, но успел рассердить и Казаряна: еще во вторник спустил общие деньги, да еще на следующий день не вышел на работу, оставшись у Ирмы. Ребята доделывали перекрытие сами. Дело несложное: напилить по размеру дощечек и уложить их на балки. Но вечером, к приезду Казаряна, он заявился, что называется «на бровях», и, несмотря на порицание мужиков, уйти с дачи отказался. Тут подкатил и Казарян. Женька к нему. Казарян слышит, что от того за версту несет, разговаривать с ним не хочет, но Женька знай свое трубит:

— Теплица нормальная? Нормальная. Дайте нам на доме крышу поставить.

Казарян ни в какую.

— Иди, Женя, выспись, — говорит, — потом с тобой разговаривать буду.

Но Женьке на все наплевать — он себя чувствует профессионалом.

— Мы сможем сделать крышу, — насел опять на Казаряна. А язык заплетается, глаза затуманены.

Казарян вспылил:

— Ни хрена ты у меня не получишь! Тут вся Москва на ушах стоит, рубль к чертям собачьим сиганул, а он мне про работу! Не будет вам никакой работы, пока не выровняется все. Мне что же сейчас прикажешь, деньги на ветер швырять? Иди, проспись!

Сел, раззадоренный, в свой «джип» и уехал. Мужики озлобленно набросились на товарища:

— Ты что, дурак, сделал? Он же нам работу давал!

Женька презрительно фыркнул:

— Да ну работу? Яку работу? Травку щипать? Да я сам могу здесь работу найти и без него, без армянина этого.

— Так найди, — озлобились не на шутку мужики, — ты ж у нас бригадир!

— Э-э, хлопци, як вы заговорылы. А сами не можете ничого знайты? Сами!

— Погоди, погоди, Евгений, не гони! — оборвал его Саленко. — Взялся за гуж, не говори, что не дюж. Захотел бригадирствовать, найди нам, будь добр, работу, договорись об оплате, а мы уж все сделаем, об этом не волнуйся!

— А, вон вы куда гнете! Если на то пошло, я и без вас обойдусь, один себе работу найду, вы мне не нужны! — бросил Женька и побрел обратно к Ирме, где ночевал уже третью ночь.

— Да, не будет с ним никакого дела, — в отчаянии махнул ему вслед Саленко, и Бражко поддержал его: каждого из них дома ждала работа и хозяйство.

— Раз леса нет, надо ехать обратно, — решили оба и этим же вечером стали собираться обратно на родину.

Казарян утром только утвердил их в верности принятого решения. Ситуация в стране еще больше обострилась. Инфляция на глазах сжирала не только продукты, но и все запасы капитала.

Приезд Резника оказался как нельзя кстати. За три дня в Косалме он один заработал втрое больше, чем они здесь впятером, включая Суворова. Но так как он работал на бригаду, ему пришлось разделить заработок на всех.

Уезжало только двое. Женька сразу же заявил, что пока две тысячи долларов у него в кармане не появится, домой он не вернется. Снова надумал ехать в Иркутск, откуда в прошлом году «мешок денег привез» и где его примут не так, как здесь принимают. Однако до Иркутска тех денег, что у него оставались, не хватало. Протрезвев, он выловил на даче армянина и, пообещав отработать, выпросил у того рублей пятьсот для жены и детей. Деньги отдал Саленко.

— Передай моей, пусть не обижается и злым словом не вспоминает. Как заработаю достаточно, обязательно вернусь.

А пока перебрался на постой к Ирме.

Малой на родину тоже не спешил. Семья его там не ждала, родная деревня наскучила. Он-то, собственно говоря, и поехал на заработки только чтобы развеяться. Дома у него была и нормальная работа и достаточный заработок на лесопилке. Но за двадцать два года он практически — не считая службы в армии — никуда дальше района не выезжал, поэтому с радостью ухватился за предложение Женьки махнуть в Карелию, тем более что жил у самого подножья Карпат и что такое лесоповал знал не понаслышке. В его селе только лесом и жили.

Не было смысла уезжать и Виктору: работой в паре со Степаном он на какое-то время обеспечен. Хотелось, конечно, и ему домой, но как вернуться без денег? Ведь там, дома — никаких надежд на трудоустройство, и ждать помощи неоткуда. Никто, к кому бы он ни обращался, не могли или не хотели ему помочь. У одного там «своя компания», у другого: «я, может быть, сам останусь без работы», а третий снобистски цедил сквозь зубы: «Ну, если у тебя есть штука баксов»…

Вечером Саленко снова затянул на прощание «Ой у гори два дубкы», звучащее теперь бодрее, чем обычно в его устах перед скорой дорогой домой.

37

Утром Резник, Малой и Женька неловко расстались со своими друзьями. Резнику было немного завидно их отъезду. Когда это он поедет домой, думалось ему с горечи, когда он вел их до калитки.

Рейсовый не опоздал, подошел ровно в семь, точно по расписанию. Саленко и Бражко влезли в него, помахали в окно на прощание. И — укатили.

Оставаться у Пашкина Виктору не хотелось. Тем паче было, где устроиться на время: Казарян оставил ему ключ от сарая во дворе своей строящейся дачи.

— Поможешь мне перенести вещи? — попросил Виктор Николая. Тот охотно согласился.

Сарай оказался вполне пригодным для жилья. Здесь хранился инструмент, был свет, электропечь, кухонный стол, небольшие диванные складывающиеся матрасы и обогреватель. Николай помог и с обустройством. На втором ярусе под высоким скатом крыши соорудили нечто вроде мансарды. В полный рост тут не встать, но забраться, не особо разгибаясь, и вытянуться на диванных подушках можно.

Из листов ДВП Виктор вырезал боковую и торцевую стены для своей «голубятни», застелил в ней дощатый пол, обшил потолок. Протянул сюда шнур с патроном, закрепил на стене, ввернул лампочку — вот тебе и светильник, можно почитать перед сном. На вход навесил полог из найденного в сарае старого байкового одеяла, щели и дыры от сквозняков законопатил мягкой неколющейся финской ватой. Застелил диванные подушки. Благодать!

Утром, как договорились накануне, пришел Николай — решили просить Михалыча найти какую-нибудь работу и для него. Позавтракали вместе (Виктор успел сварить суп), тут и Степан подъехал, поначалу он заглянул на фирму, договорился с Казаряном насчет экскаватора и предупредил экскаваторщика, чтобы приехал в Лехнаволок не позднее двенадцати.

— Здесь нам пыхтеть дня три придется, — прикинул он объем работы. — Выкопаем сливную яму, сколотим опалубку, зальем бетоном. Потом, скорее всего, вернемся обратно в Косалму. Сейчас сделаем разметку для экскаватора, потом подберем на опалубку досок и я смотаюсь пораньше: сегодня же пятница, завтра и послезавтра у меня выходной.

— Но, может, мы с Николаем сделаем опалубку? — спросил Виктор.

— Вряд ли Казарян согласится: у вас нет опыта для таких работ, да и досок подходящих мало, боюсь, завтра придется подъехать на фирму, отобрать нужные доски. Но ты не стесняйся, попроси у него еще чего-нибудь, неужели он не придумает, чем вас занять? Тут столько всего еще надо сделать.

Резник согласился: на два дня для них с Малым можно найти работу.

Экскаватор появился, как и хотел Степан, перед обедом. Вслед за ним на дачу подкатил и сам Казарян — посмотреть, как расположилась яма, не надо ли чего подправить.

Виктор, не откладывая в долгий ящик, спросил его, не будет ли для них с Малым работа на выходные дни, то есть, назавтра и послезавтра. Михалыч походил вокруг роящейся ямы, подумал, потом сказал:

— В это воскресенье не получится. Ни я, ни мои люди по воскресеньям не работают, «воскресники» я не признаю. Но можно так: утром я заеду за вами, перевезем сюда из города гипсокартон и стекловату, потом вокруг теплицы соберете камни и распланируете завезенные на участок опилки. С понедельника думаю засыпать их черноземом и торфом и все это перекопать. Этим и займетесь.

— Хорошо! — обрадовался Виктор и еще раз побеспокоил Казаряна:.

— Михалыч, а вы не смогли бы нас в воскресенье утром вывезти в порт? Хотелось бы побывать в Кижах, вряд ли мы еще когда попадем в эти места. А поездка, говорят, туда совсем недорогая.

Казарян горячо поддержал желание Виктора. Больше того, и сам загорелся этой идеей, ведь он за последние пять лет не то, что никуда не выезжал на отдых, в отпуске даже не был.

— И если можно, купите нам, пожалуйста, пленку. Фотоаппарат нам Степан даст.

Казарян пообещал и это.

Не успели они с Комлевым покинуть дачу, как примчался Колька Малой:

— Видел, приезжал армянин, ты ничего про меня не говорил?

Резник успокоил Николая: и работа для них есть и, если пожелает, в воскресенье они могут сплавать в Кижи. Быть в нескольких километрах поблизости и не посетить их — просто грех.

Малой согласился с ним, и они сладились, что завтра утром он подойдет на дачу, они позавтракают и вместе станут ждать приезда армянина.

— А опилки, может, сегодня раскидаем? Чего тянуть до завтра? — предложил Виктор.

— Я не против. С чего начнем?

— С камней и начнем, — сказал Виктор, и они пошли собирать камни.

К вечеру небо посерело, кое-где затянулось дымчатой поволокой. С противоположного берега пара пронырливых мужиков на лодке раскинула сети, перекрыв ими добрый ар. Бросив лодку на берегу, потянулись к ним, бредя вдоль кромки озера — один со стороны дачи армянина, другой с противоположной, — постепенно стягивая сеть. По заводи армянина прошелся худосочный мужик в высоких резиновых сапогах — забродах, — выше колен утопая в воде, кряхтя и посапывая от напряжения.

Виктор с Николаем оставили работу и подошли к нему поближе, полюбопытствовать.

— Бог в помощь, приятель!

— И вам помогай Бог, — сказал тот, не ослабляя хватки.

— Тут еще что-то и ловится? — спросил без всякой задней мысли Николай.

Но худосочный не обиделся, ответил спокойно:

— Иногда приходит рыба.

С того берега крикнули:

— Подтягивай! Подтягивай!

— Иду! — отозвался в ответ худосочный и стал заворачивать к камышам, которые начинались почти за забором казаряновской дачи, крайней на этой стороне озера.

— А вы что тут: шабашите? — в свою очередь полюбопытствовал новый знакомый, оглядывая приятелей и возвышающийся позади них двухэтажный кирпичный особняк.

— Шабашим, — сказал Виктор с каким-то сожалением в голосе и сам себя не узнал.

Худосочный потянул невод дальше.

Стягивали не спеша, замыкая круг у высоких густых камышей неподалеку от дачи армянина, так что Резнику и Малому было хорошо видно и как вытаскивали сети из воды, и как затаскивали в лодку.

Вскоре лодка причалила к их пирсу, и худосочный в забродах ссыпал им под ноги десятка два небольших — с ладошку — карасей, окуней и еще неизвестно какой рыбы.

— Сварите себе ушицы.

— А вам как же? — спросил Виктор, удивляясь щедрости незнакомца.

— У нас хватит, — похлопал он по мешку, доверху набитому свежей наживой.

— Спасибо большое, — сказал Виктор, радуясь такому повороту. Сколько они с этого пирса ни закидывали, вечно попадалась одна мелкота.

Сразу же поставили варить уху, а пока она варилась, стали разносить опилки.

38

Раскидали часам к семи вечера. С лопатами и носилками двинулись было к сараю, как их окликнул как всегда чумазый, в залатанных на коленях штанах Сенька — забрался с внешней стороны на забор, уселся, поставив ноги на приколоченный к доскам верхний продольный брус, и, помахивая сигаретой, по-приятельски фамильярно, как ровесник, кинул Николаю:

— Колька, а Колька, у тебя спичка есть?

Николай улыбнулся и качнул слегка головой:

— От шпингалет, где уже сигарету стрельнул?

— Ирка дала, не такая жадная, как некоторые.

Николай поднял голову.

— Ирка? За что же? Всегда ж тебя гоняла за курево?

— А теперь сама дала. Сгоняй, говорит, к армянину на дачу, спроси, придет ли сегодня на остановку Колька.

— Врешь, поди! — не поверил Николай.

— Сам врешь, спички не даешь! Дай спичку!

— От людоед! Спускайся сюда, уши надеру!

— Держи карман шире! — огрызнулся мальчишка. — Так я и пришел. Спичку дашь?

Николай не спешил.

— А что Ирка-то, сама тебя прислала?

— А кто ж? Она. Иди, говорит, узнай. Да вон она стоит. Не веришь, сам спроси.

Виктор с Николаем подошли к высокому дачному забору и вскарабкались на него. И правда, неподалеку — в каких-то тридцати — сорока метрах — смущенно переминалась с ноги на ногу и оглядывалась по сторонам Ирина. Заметив их, сразу же развернулась и быстрым шагом пошла назад к поселку.

— От дура! — бросил Николай и соскочил с забора. Спрыгнул за ним и Виктор.

— Ладно, верю, — сказал Николай Сеньке и протянул зажигалку. — Прикуривай.

Сенька прикурил и жадно затянулся табачным дымом.

— Что она тебе еще говорила? — полюбопытствовал Николай, уставившись на пацана.

— Больше ничего. Только просила узнать, придешь или нет.

— Ясно, — сказал Николай и на минуту задумался.

— А еще новость слыхали? У Захаровых волчица молодого кобеля загрызла.

— У Юрки? — чуть ли не в один голос вырвалось у Малого с Резником.

— А то!

— Что ж раньше не сказал?

Виктор повернулся к Николаю:

— Надо к Юрке заглянуть, а оттуда можешь и гулять пойти.

— К Юрке надо, а гулять не пойду — надоели все. Буду отсыпаться перед работой. Тем более, завтра с утра с Казаряном едем. Скажи, — обратился Николай опять к Сеньке, — сегодня не приду.

— Ага, — выдохнул из себя дым сорванец, — так и скажу: спать будет!

— Вот егоза! — Николай не удержался, чтобы не расхохотаться, глядя с какой серьезностью малец произносит каждое слово. — Вали уже отсюда, надоел!

— А сигарету дашь? — уже подразнивая, сверкал глазами-щелками Сенька. — А то не уйду.

— Щас дам тебе сигарету! — стал подступать к нему Николай, но Сенька ловко перекинул ноги на другую сторону и, спрыгнув вниз, крикнул оттуда:

— Дай сигарету, жалко, что ли, да?

— Я те дам, я те дам! — пригрозил Николай.

Сенька затих. Ушел, наверное, так ничего и не дождавшись. Ребята занесли инструменты в сарай.

— Ты впрямь сегодня не пойдешь никуда? — спросил Виктор.

— Не знаю, еще не решил. Может, и пойду. Будет видно, — досадливо нахмурился Николай.

Они искупались. Вода зябко холодила тела. После душистой свежей ухи поспешили к Юрке-хохлу.

На автобусной остановке никого из девчат еще не было — рано.

— Тебе сегодня везет, — сказал Виктор, намекая на пустую остановку. — Сейчас не отвязался бы.

— Да надоели уже все! Можно подумать — я какой-то клоун для них: развлекай да балагурь!

Юрка появлению земляков обрадовался:

— Нашего полку прибыло! Только что-то поздновато вы, робяты, мы уж отужинали. Может, молока выпьете?

— Нет, спасибо, — поблагодарил Виктор. — Сами только из-за стола. Что у тебя стряслось?

— Лучше не спрашивайте, — чуть не застонал Юрка. — Волчица этой ночью Айну загрызла, прямо на цепи. Не знаю, что и делать. Два дня назад из сарая ягненка вытащила. Думал, свои, деревенские, пошалили. Но походил вокруг, присмотрелся — а следы-то волчьи, не иначе. Тут меня и осенило. Я ведь на прошлой неделе городских охотников в лес водил, волчьи тропы показывал. Они побродили дня два, вернулись, а в сумке — три волчонка. Как ухитрились поймать их, ума не приложу. Говорю им, вы что, мужики, с ума, что ли, посходили? Меня же теперь волчица живьем съест! «Да не тронет она тебя!» — уверенно так отвечают и спокойно отъезжают к себе в город. Через три дня — на тебе, словно по запаху тех волчат учуяла окаянная, явилась. Сначала ягненок, теперь Айна… Вот напасть! Неужели мстит мне?

— И что, никто ничего не слышал? — удивился Николай.

— Да слышали! — махнул рукой Юрка. — Жена слышала, теща… Толку только! Пальма скулит, бабы бояться во двор выйти, а меня не добудиться — перебрал вчера маленько. Теперь не знаю, что дальше будет: у меня вон еще овца осталась, телка…

— А может, отстанет уже? — спросил Виктор.

— Да нет. Думаю, раз не нашла своих, будет мстить до последнего. Охотника бы хорошего, чтобы хоть отпугнул её. Те ухари оставляли мне свой телефон, да я засунул куда-то, не найду.

— А знаешь… — озарило Виктора. — Я могу с напарником своим переговорить, Степаном Комлевым. Старый охотник, у него и разрешение есть, и на крупного зверя ходил.

— А когда он будет? — ухватился за его слова Юрка.

— Да завтра в Петрозаводске мы с ним и увидимся, поедем к армянину на фирму за материалом. Я ему всё и расскажу.

— Хорошо бы, — загорелся Юрка, — а то, чувствую, не даст мне, треклятая, покоя.

Резник поднялся.

— Ну, я, наверное, пойду, почитаю еще перед сном, да на боковую. Коль, ты со мной?

— Побуду еще немного. Ты только дверь не закрывай, ночевать, скорее всего, приду к тебе, не хочу к Пашкину.

— Добро.

Виктор попрощался со всеми Захаровыми, с Митькой. Юрка пошел его проводить. У калитки спросил:

— Тебе хоть там не скучно одному? Вроде как и поговорить не с кем?

— Да почему не с кем? Днем целая орава работает: строители, электрики. Армянин скоро жестянщиков пригонит.

— Ну и ладно, я за тебя спокоен, — сказал на прощание Юрка. — Не забудешь своему напарнику про волчицу рассказать?

— Не переживай, скажу обязательно.

Тут Юрка засуетился.

— Тебе молока налить? Выпьешь там у себя.

— Если можно, — сказал Виктор. Домашнего молока он давненько не пил.

— Не стесняйся — надо чего, заходи. Придешь еще, картошки тебе накопаю, зелень есть, моркови надергаешь… Что ты там хоть ешь?

Виктор неловко передернул плечами.

— Дает немного армянин на пропитание.

— Не картошку же с зеленью?

Виктор усмехнулся. Юрка мотнулся обратно в дом, через минуту выскочил с литровой банкой молока в руках. Виктор поблагодарил.

— Да не за что, — снова заблистал глазами Юрка. — Спасибо — тебе.

— Я тогда загляну, как со Степаном переговорю?

— Заскакивай, — горячо пожал ему руку Юрка, и Виктор неторопливо побрел обратно на дачу армянина.

На остановке уже сидела Галка, но то ли издали не признала (он шел по другой — темной — стороне улицы), то ли не обратила на него никакого внимания, Виктор прошел незамеченным, думая о своем.

Решение Саленко и Бражко, разбередило душу всем. Даже Женька, как ни геройствовал, после прощания с земляками побрел по поселку, осунувшись, как потерянный. Малой ничего старался об этом не говорить. Не по себе было и Виктору. Но что он мог сделать? Возвращаться домой с пустыми руками было нельзя — ни своего хозяйства, ни огорода, ни скотины, ни птицы, — ничего, что помогло бы кое-как продержаться до весны. Обыкновенная городская двухкомнатная квартира, крыша над головой, за которую надо платить, и деньги для этого и всего остального должен добыть он, глава своего небольшого семейства. В передрягах первых дней неудачной шабашки он сознательно отодвигал мысли о доме, чтобы не терзаться лишней болью, но отъезд разочаровавшихся в пустой затее мужиков с новой силой напомнил о том, ради кого и ради чего он здесь…

Но кажется, не все еще потеряно. С Казаряном ему пока что везет, и он сделает все, чтобы не упустить этого везения. Тем более, что ничего особенного для этого не требуется — только работа. Старательная, добросовестная, с полной, как говорится, отдачей. Ну, с этим у него никогда проблем не было. И в институте, и на заводе, и в конструкторском бюро — везде и всегда он был на хорошем счету. Само собой это получалось, и, наверное, по-другому быть не могло. Таким уж, видно, родился. Таким получился. Таким, судя по всему, и останется…

Перед сном Виктор вышел из сарайчика на воздух. Постоял под темным бездонным небом, под яркой, в нежной дымке луной, под приглушенными ее светом знакомыми, но странно сдвинувшимися с привычных мест звездами — еле узнал среди них Кассиопею, не сразу разглядел ковш Большой медведицы — не та широта…

Ночь постепенно насытила уши тишиной. Отдельные звуки только обостряли её, гортанные переклики лягушек будто раздирали на части. Где-то неподалеку в озере плеснулась игривая рыбешка, откуда-то донесся звонкий девичий смех. Накатили сладкие воспоминания прошлого, но перемешались так, что вычленить что-либо из этого сумбура просто невозможно: яркие глаза дочки, теплая улыбка жены, книги на полках, гитара в руках… На душе просветлело…

Виктор забрался по крутой лестнице в свою «голубятню», наполнившуюся теплом от электрокамина, вытянулся на мягком матрасе, укрылся плотным спальным мешком и сладко заснул сном человека, довольного собой и своей, пусть на первый взгляд и мало примечательной, жизнью.

39

Женька, неожиданно поссорившись с Ирмой, ночевать пришел к Пашкину.

Пашкин был даже рад этому — с отъездом Бражко и Саленко и переездом Резника в доме стало как-то непривычно, пусто.

— Ночуй, не жалко, — сказал он.

— Да я тут это, понервничал — залепил немного Ирме под глаз, теперь не знаю, как долго будет злиться.

— Кто? Ирма? Не переживай, она привычная. Прежний муженек частенько ее поколачивал. Как проснется, так и в дыню, «чтоб не забывалась», говорил. Веселый малый был, царство ему небесное.

— Помер, что ли?

— Убили по пьяне. Свои же собутыльники.

— Известное дело.

— Располагайся, — еще раз пригласил Пашкин Женьку, и тот поблагодарил его.

Заснул, однако, на удивление, быстро. Спал тихо и безмятежно. Снилась ему огромная-преогромная городская свалка, из тех, на которых он часто промышлял в Москве.

Чего там только не было. Куда взгляд ни кинь — необозримая масса разнообразного барахла, одежды, утвари, домашних вещей, остатков и обломков мебели. Кожа, войлок и резина соседствовали с шерстью, драпом и гобеленом. Красное переплеталось с черным, желтое с зелеными, палевое с бирюзой. Пестрота рябила и радовала — есть где душе развернуться: столько ценного, столько нужного валяется бесполезно; сколько хороших, добротных, почти неношеных вещей, выброшенных просто так, от сытой жизни, можно еще отыскать. И погода благоволит: целую неделю на небе ни облачка, значит, найденные вещи не придется сушить, и новый привоз не будет выпачкан грязью.

У Евгения большая спортивная сумка, подобранная на свалке в прошлый раз. Тогда сильно повезло: мало того, что он набил её полностью, так еще и вещи оказались что надо: какая-то привередливая модница, вероятно, из тех, у которых денег куры не клюют, выбросила на помойку в целлофановом пакете белую шерстяную кофточку, теплый розовый свитерок и почти новую атласную ночную рубашку с глубоким вырезом на груди. Ни клякс, ни застиранного пятнышка, ни малой дырочки на них, будто только что из магазина. И размером, — ну, прямо на его благоверную.

Но то было в прошлый раз. Сегодня же, как назло, ничего подходящего нет. Конечно, если бы как прежде собирал все подряд, и сейчас набил бы полную сумку, но, прельщенный последней находкой, он больше не тратил время и силы на поношенное, теперь непременно хотелось вещей нестарых, ну, один-два раза надеванных, такие попадаются, он убедился, да и уверовал отчего-то, что жены и любовницы новоявленных богачей меняют наряды по три раза кряду и больше месяца одну вещь не носят. Куда они деваются? Уходят на городскую свалку, не иначе.

Женька копается в куче, наверное, с полчаса, не меньше, — и ничего. Идет дальше, погружается в следующую — и снова ни одной приглянувшейся вещи. Неужели он стал так привередлив?

Неподалеку замечает склонившуюся фигуру. Конкурент? Одет хуже Женьки, неряшливо, в драных лохмотьях. На голове крупная мятая шляпа.

Но что это? Женька глазам своим не верит: оборванец забуривает руку в ворох одежды, выуживает оттуда какую-то тряпку и — о, Боже, — взмах руки, и тряпка, взлетев в воздух, превращается в бабочку! Самую настоящую бабочку!

Женька поражен, он приближается поближе, подходит к нищему и обнаруживает, что лохмотья его — ничто иное, как крылья, только не белоснежные, как у ангела, а коричневые, изрядно потрепанные, поникшие вдоль его сутулой спины.

— Кто ты, чудной незнакомец? — спросил Женька.

— Я ангел небесный, — безмятежно ответил, не оборачиваясь, нищий, продолжая взметать к небу из вороха хлама бабочек.

— Ангел небесный, — восхищенно, как завороженный, повторяет вслед за ним Женька. — А что же ты делаешь здесь? — спрашивает удивленно. Но ангел больше ничего не отвечает, выпрямляется, вскидывает крылья, огромные коричневые крылья и взмахивает ими неторопливо, легко — раз, другой, третий…

— А я кто? — спрашивает Женька.

— Ты бабочка, — отвечает ангел, не размыкая уст.

«Бабочка», — повторяет про себя Женька, роняет набитую пустым барахлом сумку и пытается также взмахнуть своими руками-крыльями, но у него взмаха не получается: на его крыльях висят какие-то тряпки, кофточки, штаны, лифчики, рубашки, шнурки и тесемки.

— Почему же я не лечу, ангел? — испуганно спрашивает тогда Женька, и ангел также молча отвечает:

— Потому что не можешь отринуть всё, потому что привязан крепко…

И все удаляется от Женьки и удаляется, летя прямо на яркое-яркое солнце.

— Но я хочу с тобой, ангел, — начинает умолять его Женька, но больше не получает ответа: ангел совсем растворяется в слепящих лучах. Тогда Женька сникает, глядит на свои крылья, а вместо них видит прежние руки, сжимающие лоскуты рваных выцветших тряпок…

40

К приезду Казаряна Резник с Малым уже слонялись по даче в рабочей форме.

— Едем сразу на фирму, — сказал Казарян, как только они забрались в его «джип». — Возьмем грузовик и закидаем в него все, что нужно здесь на понедельник. Закрою вам по полтиннику. Работы немного.

Ребята обрадовались: девять долларов за два часа — нормально.

— И насчет завтра. Как договаривались, заеду за вами утром, вывезу в порт, посажу на катер в Кижи, а там уж сами.

Это еще больше понравилось ребятам.

Лехнаволок промелькнул незаметно. На понтоне Казарян чуть притормозил, медленно перевалил через железный выступ посередине.

По сути, для Николая с Виктором это была их первая большая поездка в город. Они с интересом озирались по сторонам. Подогревая их любопытство, Казарян катил по самым примечательным улочкам Петрозаводска. С Соломенского шоссе свернул на набережную Наркауса, продемонстрировал помпезный Дворец культуры, вывернул у Вольной церкви, добрался до площади Ленина, где уже десятки лет вождь мирового пролетариата крепкой хваткой сжимает окаменевшую от времени зимнюю шапку, проколесил, не торопясь, по проспекту Маркса к финскому драмтеатру и вырулил на улицу Правды. Отсюда к его офису было рукой подать.

Резника, привыкшего уже к модной перестроечной тенденции возвращать улицам их прежние, дореволюционные названия, удивило обилие табличек с известными фамилий советской эпохи — Луначарского и Куйбышева, Урицкого и Володарского, Розы Люксембург и Карла Либкнехта…Председатель мало кому известного Олонецкого губкома и тот нашел себе теплое местечко в блистательной когорте. Замечательной личностью, чей дом пока остается музеем, оказался даже машинист паровоза, дважды исхитрившийся нелегально перевезти вождя пролетариата через финскую границу.

Выгнав из гаража бортовой «Зил», Казарян подогнал его к другому зданию в двух шагах от офиса. Оригинальное трехэтажное с мансардой строение он построил себе под жилье, но, окончательно еще не отделав его, со вселением не спешил и использовал нижние и верхние комнаты как дополнительные склады различных строительных материалов.

Пока Казарян ходил за грузовиком, Резник успел рассказать Комлеву про волчицу. (Степан давно уже был здесь и к их приезду подобрал на складе подходящие для опалубки доски.) Как и ожидалось, он сразу загорелся охотничьим азартом.

— Я её прямо в лесу и заарканю, привезу ружье, амуницию… Армянин с понедельника какую-то новую идею с проектировщиками-строителями обмозговывать собирается, так что можем закончить пораньше — и в лес. Пусть только Юрка тропы покажет.

Вчетвером доски загрузили быстро. Гипсокартон Виктор с Николаем выносили из-под крутой лестницы. Длинные огромные листы гнулись, когда их засовывали в кузов, и они все время боялись, как бы те не переломились. Стекловату спускали с мансарды. Благо, она была финской и не так сильно въедалась в ноздри, как наша, отечественная. Огромные на вид рулоны оказались вовсе не тяжелыми, и перекидывать их через высокий борт машины было нетрудно. Верхние тюки, однако, пришлось перетянуть бечевкой, чтобы они не выпали по дороге.

Попрощавшись с Комлевым до понедельника, назад поехали вдоль набережной Снеги, потому что многие дороги в городе были для грузовиков закрыты. Большой «Зил» повел сам Казарян — все равно ему нужно побывать на объекте, показать, что, как и куда выгружать. Так зачем еще шофер? Расход небольшой, но ненужный.

По городу Казарян ехал осторожно, не торопясь, несколько раз сбивался при переключении скоростей.

— Давно уж не сидел за рулем такой машины, — извинялся перед ребятами, — совсем все позабыл.

Но опыт восстанавливается быстро. Уже через пару километров он лихо обошел какой-то «Камаз», сделал «Волгу» и поддал газу на трассе. Это ребятам пришлось не по душе.

— Михалыч, — попытался унять его Резник, — куда вы так гоните? Это же не «джип»!

Михалыч, лихо подпрыгивая на пружинистом сиденье на ухабах, медленно выходил из задумчивости, удивленно поворачивал голову в сторону ребят, не понимая, чего от него хотят. Особенно сильно их отклоняло на поворотах.

— Нет, этот конь не по мне, — улыбался Казарян, блестя глазами. — Разве на этой колымаге сильно разгонишься?

Он поддавал еще газу, и у ребят заходились сердечки. «Зил» несся, как «Скорая помощь» с пострадавшим.

— Михалыч, и все же, может, потише? — опять попытался вразумить горячего армянина Резник.

— Да-да, сейчас, — бросал Казарян мимолетом, — только гляну, сколько из неё можно выжать.

Резник с Николаем вжались в сиденье. Их совсем не привлекала безумная идея Казаряна. Неужели он и отечественный «Зил» хочет превратить в залихватский «джип»?

— Михалыч, ради бога, сбавьте скорость! — не отступал от него Резник, но Казарян был неумолим. Лес за окном давно превратился в сплошную ленту, трасса, едва возникнув перед носом грузовика, тут же исчезла под колесами, мелькая только боковой разметкой. И лишь неожиданный резкий толчок, подбросивший Резника с Николаем чуть ли не до потолка, заставил лихача сбросить газ.

— Кажется, у нас проблемы, — произнес, как заговоренный, Резник, увидав в зеркале заднего вида, как сначала один желто-синий тюк улетел за борт, потом другой. Третий, взмыв в воздух, шмякнулся об асфальт, несколько раз перевернулся вокруг своей оси и выскочил в кювет.

— Мать моя! — выкатил от удивления глаза Казарян и резко нажал на тормоз. «Зил» звучно завизжал и, просунувшись еще пару метров по шоссе, ошарашено замер.

— Быстрее, пока нет машин, — молниеносно отреагировал на происшедшее Михалыч и со скрежетом переключил рычаг коробки скоростей.

«Зил» попятился. Ускоряясь, приблизились ко второму выпавшему тюку.

— Быстрее, быстрее, — ребят или себя подгонял Казарян — неизвестно, но выскочили они из салона машины одновременно. Казарян быстро побежал к самому дальнему тюку, валявшемуся на середине трассы. Не успел он подхватить объемный тюк, как его глаза встретились с глазами водителя проплывавших мимо на Петрозаводск «Жигулей». Казарян добродушно — сама невинность! — растянул улыбку во все свое широкое лицо, как будто ничего не произошло, но водитель белой с синей полосой «семерки», следовавшей за первыми «Жигулями», оказался настроен более серьезно. Он сдал задом и остановился в аккурат напротив грузовика. Казарян оставил тюки ребятам и, продолжая счастливо улыбаться, пошел на гаишника прямиком. При этом он разводил руками и, еще не дойдя, что-то эмоционально стал объяснять сержанту. Но тот к его искрометным эмоциям остался глух. Уж и так к нему подъезжал Казарян и эдак, и показывал свое удостоверение общественного инспектора ГИБДД, и даже полтинником перед крупным носом милиционера помахал — напрасно, тот неумолимо выписал штраф на «кругленькую» сумму в десять рублей.

Казарян страшно расстроился: не денег жалко, обидно, что наказал, что протокол составил — успели же тюки убрать, вовремя заметили, но разве тому докажешь что? Упрям как осел! Служба!..

— Видали мы эту службу! — бурчал недовольно Казарян до самого понтона и лишь возле него успокоился. Но в тоне его не было и намека на злость.

Резник спросил:

— А как же мы здесь переедем, Михалыч, тут же ограничение 10 тонн?

— Не дрейфь, у меня специальное разрешение есть. Согласно ему, можно и больше провозить.

— Хорошо, — сказал Резник, больше Казаряна не беспокоя.

Впрочем, расстраивался Казарян недолго: как он быстро загорался, так же быстро и остывал. Через пять минут, как ни в чем не бывало, он рассказывал ребятам о своих новых проектах и планах, связанных с лехнаволокской дачей.

Едва они въехали в Лехнаволок, как девчата, скучавшие на остановке, удивленно взвизгнули и радостно замахали руками. Не махала только Ирина, глядевшая сумеречно и жалко.

Так как ползли по улочкам поселка по-черепашьи, опасаясь нового выпадения тюков, Дашка с Галкой даже бросились машине наперерез на сторону, где сидел Николай, и замахали еще энергичнее. Даша даже присвистнула, и ей дружно завторили на остановке мальчишки.

Ирина поначалу тоже было бросилась вслед девчатам, но потом словно неожиданно споткнулась о невидимую преграду и замерла, лишь взглядом провожая уползающий на другой край поселка казаряновский автомобиль.

— Как девчата вам рады, — не мог не обратить внимания на гомон за окном Казарян.

— Это они Николая привечают, — сказал Резник. — Николай их всех здесь взбаламутил.

— Так, может, остановиться? — спросил, улыбаясь, Казарян. — А то прямо под колеса бросаются.

— Да пусть порадуются, — отмахнулся от них Николай. — Я им вчера сказал, что уезжаю насовсем, вот они и ошалели, черти.

— А Ирина что? — не удержался, чтобы не спросить Николая об Ирине, Резник.

— Мы разругались с ней. Наверное, окончательно.

Резник не стал при Казаряне выяснять подробности, но, видно, все оказалось серьезнее, чем он думал: потухший взгляд Ирины до сих пор стоял у него перед глазами.

Странный сон про ангела не давал Женьке покоя весь день. Он так крепко врезался в память, что Женька стал даже искать в нем некий мистический смысл, неспроста все-таки тот так хорошо запомнился. Но что он мог означать?

Со всеми подробностями Женька рассказал про свой сон приятелям.

— Богатым будешь, — сказал Пашкин. — Свалка, копаешься в грязи, — это хорошо. Это к прибыли.

А Мишка Суворов, как всегда, не торопясь и немного подумав, сказал:

— Может, тебе к Ирме сходить, помириться с ней?

— Да причем тут Ирма? — удивился Женька. Даже вспоминать про нее не хотел. — Не ее же я на свалке искал! К чему ангел?

На этот вопрос никто ничего толком ответить не мог.

— И все-таки помирился бы ты с Ирмой? — настаивал на своем Суворов. — Тебе еще жить здесь.

— И то, — поддержал его Пашкин.

Женька призадумался. Что говорить, конечно же у Ирмы не то, что у Пашкина. Еда опять же. Какая-никакая, а бывает. У Пашкина зачастую и куска хлеба не сыщешь, живет порою одним духом святым, за порог выйдет, ветер его подхватывает. Правы мужики, надо идти на мировую. Но после вчерашнего с пустыми руками не вернешься, надо бы Ирму чем-либо умаслить. Может, подарить ей ту самую желтую кофточку, которую нашел на свалке в Москве и для жены бережет? А что — приличная кофточка! Не рваная, не испачканная, без затяжек, разве что немного не модная, но ведь не все бабы за модой гоняются. А у Ирмы и такой нет.

Обрадовался Женька. Надо же — сон-то, оказывается, по делу! Порылся в своей набитой доверху каким-то тряпьем сумке, вытащил ту самую, желтенькую кофточку, сунул себе под пиджак, под мышку, простился с мужиками и отправился к Ирме заглаживать свою вину — как ни крути, а баба мужику нужнее.

На дороге его обогнал грузовик Казаряна. Николай Малой из окна что-то крикнул ему, помахал рукой. Женьку и это обнадежило: армянин, похоже, мужик отходчивый, небось, не прогонит. И с работенкой какой-никакой поможет. Без денег отсюда уж точно никогда не вырвешься.

Женька поспешил к армянину на дачу.

41

Суббота. Чем она отличается от остальных дней для бича? Пожалуй, ничем, разве что названием. А так, то же хмурое серое утро, та же небрежно разворошенная постель — замусоленная, давно нестиранная простынь, рваный пододеяльник, забившаяся клочками под хлопком одеяла вата, — та же знакомая с похмелья головная боль. И так же, как и в другие дни, мерно отстукивает свой непрерывный такт неутихающий маятник ходиков, громко, дробно: тик-так, тик-так, тик-так… Снова свалена грудой на столе немытая посуда — когда её мыть? Жирные пятна на пожелтевшей от времени клеенке — откуда только взялись, про жир и знать позабыли? Несколько крошек, навязчивые мухи. Одна проворно ползает по мутному заляпанному стеклу, доползет до края окна, отпрянет, жужжа, снова сядет неподалеку.

Тишина. Она и в субботу такая же глухая, такая же тупая, как и в другие дни. Куда-то и Галка запропастилась. Или вовсе не ночевала дома? Ирма не помнит, видела ли она её вчера вечером. Сама еле домой добрела.

Пошла в обед в Заозерье за хлебом — в Лехнаволок отчего-то не завезли, а в воскресенье лавка закрыта, — да встретила на горе (или на счастье) куму свою, Нинку Шелест. Та неожиданно вспомнила, что задолжала Ирме червонец с прошлой зимы.

— Но ты же меня знаешь, Ирма, Нинка ничего не забывает. Идем, кума, долг отдам, — потянула к себе домой.

Ирма удивилась — давно об этом долге позабыла, а Нинка, вишь, вспомнила. Видно, не зря у нее утром левая ладонь чесалась — к деньгам, значит, по поверью.

Нинка теперь, оказывается, в «Дока-хлебе» работает, на хозяина.

— Народу мало, так что приходится почти все самой: и мешки подносить, и в чаны муку из мешков ссыпать, и тесто месить, и с печи доставать. Напаришься за день-то! — делилась впечатлениями от работы Нинка, а Ирма глядела на неё отрешенно и все удивлялась: надо же, помнит еще про долг-то!

— А ты какими судьбами? — спросила, подводя подругу к дому. Ирма объяснила. Нинка остановила её ладонью в плечо, мол, не вздумай хлеб покупать, я тебе дам. Выручу. Буханки три хватит? Ирма кивнула, и Нинка завела её в свой двор. Двор оказался ухоженным, но каким-то голым. Под ногами путались куры. Увидев хозяйку, завизжал на цепи молоденький куцый пес.

Ирме и это стало удивительно, ведь еще год назад Нинка бичевала так же, как и она, Ирма, а теперь куры, хозяйство, работа…

Тут на пороге появился хлипкий, невзрачный на вид мужичок с ведром густого варева. Спустившись с крыльца, приблизился к ним и, показав Нинке ведро, сказал:

— Я тут уткам сварил, пойду, отнесу. — И прошел мимо них за дом к сараям.

— Кто это, кума? — не удержалась Ирма, чтобы не спросить подругу.

— Да мужик мой, разве не догадалась?

Ирма совсем опешила: Нинкиного-то мужика годков пять, как нет на свете, царство ему небесное.

— Городской он, — с какой-то теплой ноткой в голосе произнесла Нинка. — Я с ним в городе познакомилась. Теперь вот живем. Мужик ладный, заботливый.

Ирма поглядела на подругу в упор, и ей стало не по себе от этого долгого, какого-то нежного, что ли, взгляда, каким Нинка проводила сожителя. Что-то сразу остро кольнуло в сердце. Вдруг и ей захотелось такого чистого, теплого бабьего счастья, какое сквозило во всем облике Нинки. Как бы хотела и она вот так с нежностью смотреть в спину своего мужика, знать, что она не обделена ни вниманием, ни лаской, ни заботой. Что Женька, — перекати-поле: сегодня здесь, а завтра там… Да и псих натуральный. Никогда не угадаешь, чего выкинет. Вчера вечером как нашло на него. Пили, вроде, пили, — все нормально, а как зацепила случайно локтем стакан с чаем, и он опрокинулся прямо Женьке на брюки, — такой гвалт пошел, какими только словами он ее не обзывал: и дура, и сучка, и бл… подзаборная.

— Пропила всё и еще строишь из себя что-то! Да посмотри, на кого ты похожа? Замызганная, драная, неаккуратная!..

Это «неаккуратная» резануло хлеще всего. Конечно, она не очень-то следит за собой. Халат, и правда, давно не стиран, блузка под халатом слегка побурела, тонкая вязаная кофточка, которую поверх халата надевает, кое-где расползается, гамаши выцвели и продырявились, тапочки совсем стоптались, того и гляди пальцы вылезут… Но разве он раньше этого не видел, когда только познакомился с ней? Отчего брезгливо не отвернулся тогда, не убежал, как сделал это его друг? Почему остался? Хотел поиздеваться над ней или не нашел бабы получше, а? А раз остался — помог бы ей привести себя в порядок! Так нет — только бы напиться да на кровать. Другого в башке ничего нет!..

Ирма бросила все это ему в лицо и добавила:

— Ты сам такой, сам! Привык в грязи, как на свалке жить, да с ветром в поле, а прикидываешься!

Тут Женька не удержался — задело что-то в её словах — и залепил ей, не долго думая, сначала в ухо, потом и в глаз. Ирма, как стояла, так и брякнулась на пол. Потом вскочила и бросилась из дому, вся в слезах, на чем свет стоит проклиная Женьку. Разве такой мужик ей нужен? Чем так, так уж лучше вообще без него, выгнать его поганой метлой и пусть сдохнет под забором!

— Нет, бабоньки. Бабоньки! — утихомиривала Ирма разошедшихся Люську и Нюрку. — Ну почему, бабоньки, наши мужики такие дрянные? Разве мы не достойны лучших, а, бабоньки? — вскочила она резко с табурета и чуть не опрокинула его.

Люська и Нюрка зашли к ней рано утром. Договорились вчера идти по ежевику и уже созревшую чернику: дачники хорошо скупают ягоды, а нынче сезон. Собрали по полной корзине, снесли полковнику, чья дача стояла на распутье. Взяла на варенье и Серебряниха, и её соседка. Вся ягода разошлась в считанные минуты. Не взять бутылку и не обмыть это дело — грех. Взяли у Пантелеевны самогону, Ирма на своей грядке накопала немного картошки, Нинкин вчерашний хлеб.

Осоловели быстро. То ли от усталости, то ли от ударивших в голову градусов. Ирма еще в лесу рассказала подружкам, как встретила в Заозерье Нинку Шелест и как закололо у нее в груди от всего увиденного. Потом рассказала об инциденте с Женькой. А как не рассказать: под глазом маячил фиолетовый синяк. После выпитого вернулись снова к этой теме.

— Ой, да а чего тебе-то переживать? Ты, считай, одной ногой в своей Финляндии. Там у тебя другая жизнь будет, не то, что здешняя — убогая — наша. Да и мужики там получше наших, потому как непьющие все, — произнесла, не умевшая скрывать своих мыслей, Люська.

— Так-таки непьющие! — встряла в разговор Нюрка, сидевшая до этого молча. — Где ж ты, милая, непьющих-то мужиков видала? У нас ведь как водится: непьющий, значит, больной. Выходит, у них там что, в Финляндии, все мужики — больные?

— Типун тебе на язык, Нюрка! Что ты такое несешь? Отчего они непременно должны быть больными? Они там, может, и пьют. Наверняка пьют. Но не так, как наши. С нашими им не тягаться, потому мы и считаем их непьющими.

— А я бы за них выпила, — подняла стакан Ирма. — Ей Богу! За них, я думаю, не грех выпить, хоть и чужие они нам.

— А чё чужие? Чай, из одного теста слеплены.

— Так что, бабы, значит, пьем за мужиков? — подняла голову Нюрка. — За ихних или вообще?

— Можно вообще, потому как конкретно вроде бы и не за кого.

— Тогда выпьем за мужиков, которые нас, баб, не обижают.

— Которые понимают, что нам, бабам, нужно! — поддержала Люська.

Выпили. Затянули плавно, протяжно:

Не корите меня, не браните,

Не любить я его не могла.

Полюбивши же, все, что имела,

Всё ему я тогда отдала.

Люська обхватила голову обеими руками, уткнулась взглядом в клеенку на столе, прикрыла глаза.

Ирма сложила руки одна на другую — на животе, уставилась в какую-то дальнюю точку.

Нюрка развалилась на стуле с высокой спинкой, вытянув ноги; одну руку назад завела, другой за край стула держится.

Посмотрите, что стало со мною.

Где была моя красота?

Где румянец, что спорил с зарею?

Где волнистых кудрей густота?

Не успели закончить, как Нюрка сначала свесила обе руки вдоль стула, потом неожиданно потянулась широко, выпятив грудь. Глаза её заискрились каким-то бесовским огнем, и она произнесла, потягиваясь, протяжно:

— Эх, бабоньки, мужичка бы сейчас, а?

— Дак где ж ты его найдешь теперь? Когда надо, они вечно пропадают где-то. Или лыка не вяжут.

— А этот, этот, чем не мужик? — кивнула Нюрка головой в окно.

Подруги тоже глянули в окно, но разочарованно отвели взгляд.

— Ты, Нюрка, что — совсем с ума выжила? Это ж наш Митя-блаженный, разве не признала?

— Отчего ж не признала? Признала, как только он повернулся ко мне. Однако ж и не пойму ничего: разве не мужик он? По мне, так еще хоть куда. Я б поиграла с ним.

Бабы укоризненно глянули на нее.

— У тебя, Нюрка, видно, совсем крыша поехала.

— Почему поехала? Ничего не поехала. Просто приглянулся мне Митька. Разве этого не может быть?

Люська съязвила:

— Ну так ты еще приведи его сюда, на радостях.

— И приведу, отчего не привести, нельзя, что ли? — порывисто подхватилась с места Нюрка и, запев игриво «Не корите меня, не браните», павой выплыла из дома.

Митя возвращался из лесу. Юрка посылал его на самую дальнюю делянку, проверить, хорошо ли просохла скошенная позавчера трава. Митя прилежно обошел весь участок, поворошил в одном месте траву, в другом, — можно убирать, пока не хлынули дожди.

Ходил Митя неторопливо, любил понаблюдать вокруг: как сорвется с ветки сорока, промелькнет по стволу долговязой сосны резвый бельчонок, как заиграет переливом света и тени неожиданно выглянувшее из-за тучи солнце, как запоет баловень-ветер в высоких кронах осин, скользнет оживленно меж паутины ветвей и скроется где-то вверху в облаках, таких несерьезных, забавных, строящих Митьке разные рожи.

Нюрка прервала его размышления неожиданно. Выскочила из калитки, залепетала что-то быстро-быстро, скороговоркой, — Митя даже не уловил что. Ему стало неловко перед этой настойчивой, осоловелой женщиной. Она куда-то его повела, взяв за руку, чем еще больше смутила — он не привык к такому обилию женского внимания, хотя и не старался понять, чего от него хотят. Всё было так необычно: странные ласки, слабая улыбка, необъяснимый, туманный взгляд, полный неги и желания.

— Ну чем, бабоньки, наш Митя не мужчина, — сказала негромко, с придыханием Нюрка, введя послушного Митю в дом. — Да вы поглядите на него, поглядите: да он же просто ангел, ангелочек наш ласковый. Ну иди к нам, иди же, дурка, — потянула она опешившего Митю к столу.

Ирма укоризненно покачала головой, но Люська поддержала подругу и тоже заворковала вокруг Мити, предлагая ему выпить.

Митя от выпивки никогда не отказывался. Опрокинув в себя полстакана и наскоро закусив хлебом, он вытянул ноги вдоль стола и заулыбался всем, радуясь, что вокруг него, как никогда гоношатся бабы и спешат и себе поскорее налить, чтобы ненароком чего-нибудь заветного не упустить. Только не успели они даже догнаться алкоголем и совершить задуманное, как Ирма ткнула Нюрку пальцем в бок и сказала:

— Ну че, погуляли, сучки? Уснул ваш хваленый мужик. Не нужно было вам его поить.

Нюрка и Люська обернулись и увидели, что на самом деле Митя сладко посапывает, и его разомлевшее тело совершенно безвольно и нечувствительно.

И стало вдруг подругам как-то неловко и стыдно за низкие, грешные мысли свои. Что, впрочем, не помешало им любоваться молодцеватым и достаточно крепким разнеженным телом Мити. И в этом любовании больше не осталось места сладострастию, а появилось нечто другое, более тонкое, тихое, материнское…

42

Не успели Николай с Виктором выгрузить последний тюк стекловаты, как на дачу нагрянул Женька и вразвалочку подошел к Казаряну, со стороны наблюдавшему за разгрузкой машины.

Казарян его не видел, так как стоял спиной к воротам. Женька кашлянул пару раз и, когда Казарян обернулся, поздоровался с ним.

— Здравствуйте, Михалыч.

— А, Женя, здравствуй, — будто ничего между ними и не произошло, ответил Казарян. Зла он долго не держал — не мог.

— Михалыч, я вот это… — никак не мог начать Женька и все мялся, как провинившийся школьник, потирая правой рукой полу пиджака. Наконец решился и произнес:

— Я это, Михалыч, хотел бы уехать. В Иркутск. Там есть работа.

— Ну? — без всякой издевки спросил Казарян.

— Вы не могли бы мне того: что-нибудь дать, чтобы я на билет заработал?

Жалкая просящая гримаса исказила помятую физиономию Женьки. Такой же умоляющей жалостью сидел на нем давно не глаженый пиджак с рукавами, едва доходящими до запястий.

Казарян задумался, но думал не о том, стоило ли снова связываться с этим пьянчужкой — в конце концов, всякий мастак — потенциально запойный пьяница, — мысли его одолевали чисто практические: все равно кому-то надо будет здесь работать, и значит, кого-то придется с какого-нибудь горящего объекта снимать. Вот что главное, и это теперь имело смысл.

— Ладно, пойдем, посмотрим, — уже через минуту сказал Казарян.

Они поднялись в дом и долго ходили по пустым комнатам, изредка напоминая о себе приглушенными голосами то в одном крыле, то в другом.

Через некоторое время появились на пороге, и по их лицам было видно, что дело сладилось: ведь и пиджак на Женьке сидел теперь не так мешковато и сумрачно.

— А в понедельник, — закончил уже возле Малого и Резника Казарян, — вы с Николаем раскидаете торф и землю на опилки и все перекопаете. Машины с землей и торфом придут до обеда. Я Николаю все объяснил. А там посмотрим.

Казарян попрощался с мужиками и сразу отправился обратно домой в Петрозаводск.

— Ну что, Жень, как твои дела? — спросил Резник Гудзя, сняв с себя футболку и отряхивая с нее пыль.

— Да вот, того: просил Казаряна на билет. Поеду в Иркутск, там хоть работа е.

— А тут? — спросил Резник. — Разве тут нет работы?

— Э-э! — протянул как обычно свое скептическое «э-э» Женька. — Яка цэ робота? Цэ копейки. Я в Иркутську, знаешь, скилькы заробляв?

— Да говорил, говорил, — перебил его Резник, не желая больше слушать Женькины байки про Иркутск.

— Там робота — так робота: и кормежка, и жильё…

— А тут тебе не жильё? — уж не сдержался, чтобы не сыронизировать и Малой. — Ирма под боком, жрачки до пупа…

— Какой там до пупа? — аж перекривился Женька. — Если хочешь знать, я со вчерашнего утра крошки во рту не держал. А с Ирмой поссорился, у Пашкина спал.

— Зато выпивал, небось, не меряно? — бросил Резник и натянул через голову футболку. — Идем к нам, мы вчера ухи наварили. Ничего получилась. Пойдем, пообедаем.

Женька потянулся за земляками в сарай. Виктор разогрел на электрической плитке уху, Николай начистил репчатого лука, небольшими кусками нарезал подкинутое Казаряном сало.

Женька уплетал за обе щеки. После первой половины миски смотрел уже не так загнанно, даже с некоторой долей оптимизма.

— Если хотите, поедемте со мной, — неожиданно предложил он, жадно проглотив еще один кусок сала. — Уж где-где, а там работа будет стопроцентно.

Верилось с трудом, да и от Петрозаводска до Иркутска было — не рукой подать.

— Дня три-четыре ехать от Москвы, не меньше. Зато деньги какие оттуда привезем!

— Ладно, Женя, — прервал его Резник, поднимаясь. — Иркутск далеко, а нам пока и здесь работу дают. Чего куда-то бежать?

Поставил на плитку разогревать чайник.

— Кстати, завтра мы с Николаем собрались в Кижи. Не хочешь с нами? На «Метеоре» поплывем (Женька глянул на него как на сумасшедшего), церкви тамошние посмотрим…

— Церкви те я и по телевизору видал, а на «Метеоре»… Я на барже плавал, ничего интересного.

Резник не стал его переубеждать: тот на барже плавал, ему виднее…

— А ты не передумал? — спросил Николая.

— Да нет, когда еще в эти места попадешь? Да и на «Метеоре» охота поплавать, у нас ведь одни Карпаты кругом, а в горах, как известно, корабли не ходят.

— И то так! — улыбнувшись, согласился с ним Резник.

43

Распростившись с земляками, Женька добрался до двора Ирмы, проковылял к входной двери, дернул привычно и удивился: дверь оказалась запертой изнутри. Что за черт! Она же никогда не запиралась — входи, бери, если чего найдешь стоящего. Женька в сердцах подергал дверь, забарабанил по ней кулаком, заорал:

— Ирма, открой, это я!

Наконец, внутри дома послышались шаркающие шаги, звякнул запор, и на пороге выросла… Нюрка.

— Тебе чего? — двинулась она на Женьку.

— Чего это вы заперлись среди бела дня? — растерянно спросил он. — Любовников прячете?

Попытался было протиснуться внутрь, но Нюрка закрыла проход своим мощным телом.

— Может, и прячем, тебе какое дело?

— То есть, почему это — какое дело? Чай, не чужой! — снова сунулся в дверь Женька.

— После позавчерашнего-то?

Женька отступил.

— А, уже рассказала всё… Знаете…

— Знаем. Потому и впускать тебя не велено.

— Как это не велено, как не велено! — вскипел Женька. — Ирма, да выйди же ты на минуту! — в злом отчаянии крикнул он изо всех сил.

— Смотри не надорвись, — не отступала Нюрка. — Она все равно тебя не услышит. Ей некогда.

— Что значит «некогда»? — взвился Женька. — Что значит «некогда»?! Я, может быть, мириться к ней пришел, а ей некогда? Иди и так ей и скажи! Все равно не уйду, пока её не увижу!

— Как знаешь, — пожала плечами Нюрка, захлопнула дверь перед его носом и тут же щелкнула запором.

— Нюрка, шельма, открой сейчас же! — опять дробно застучал Женька, но, видно, никто его, действительно, не собирался впускать.

— Ирма, Ирма, выходи! — закричал под окном, постучал в него — так, что чуть стекло не высадил, но и в окно никто не выглянул — никакой реакции. Плюнул Женька себе под ноги, развернулся на сто восемьдесят и вышел со двора на улицу.

Как так его не впустили? Почему? — не мог он понять и, перейдя дорогу, присел на огромный валун, сиротливо примостившийся на обочине. Закурить бы сейчас, так курева нет…

В каких-то двадцати шагах мирно плескалось озеро. Но вдоль всего берега понуро чернели приземистые баньки. И над головой, в вышине с громким клекотом реяли чайки, раздражая.

Тут кто-то мягко тронул его за плечо. Женька обернулся и увидел Митю-блаженного.

— А, это ты, земляк, — только и произнес с горьким надрывом Женька, снова переводя взгляд на озеро, и отчего-то ему вдруг стало на душе так спокойно, как если бы Митя взял у него часть забот и схоронил в себе. Женьке тут же захотелось и Мите поведать о своем необычном сне, может, он ему что-нибудь растолкует и посоветует?

Женька рассказал Мите о том, как возникло всё во сне, как он рылся, рылся, рылся в хламе и как потом к нему явился ангел с поникшими крыльями. «Знаешь, вот как лохмотья, бывает, на веревке висят». И сказал ему ангел, что он — Женька — бабочка. Представляешь: я — бабочка!

— Может, я и впрямь в другой жизни бабочкой был? — спросил Женька Митю, не отрывая взгляда от туманной дали. — Каким-нибудь махаоном, или павлиньим глазом, или обыкновенной, ничем не примечательной капустницей — знай себе, порхай с цветка на цветок.

— А знаешь, — неожиданно с необычным жаром продолжил Женька. — Я ведь в детстве летчиком хотел быть. Даже в военное училище поступал — не взяли, здоровье подвело, а то бы взаправду летал где-нибудь под облаками, как эти чайки. Нет — выше облаков на своем «мигаре» или «аннушке». Ты б полетел, предложи кто?

Митя промолчал.

— А, вижу, полетел бы… Как ангел… — произнес задумчиво Женька и тоже замолчал.

— А я могу летать, могу! — похвалился Митя. — Смотри!

И побежал, раскинув руки, вокруг валуна, вокруг Женьки, планируя, как настоящий аэроплан.

— Видишь, видишь! — засмеялся он заразительно, радуясь своему новому необычному ощущению. Расхохотался и Женька, видя, как Митя гнет руки в локтях.

— Да кто ж так летает, кто ж так летает! — укорил он Митю. — Ты руки-то ровно держи, ровно… вот так… — показал он, как профессионал любителю, правильное положение рук. И даже загудел, как мотор, и тоже закружил вокруг камня по траве, извиваясь корпусом то влево, то вправо, как в детстве.

— Вот как надо летать, вот как надо! Понял! — ронял он вдохновенно, чувствуя, как рвется из его худосочной груди душа и старается улететь куда-то. Совсем как бабочка…

А в окно их давно заметили бабы и веселились от души дурачеству взрослых мужиков. И незаметно оттаяло у Ирмы на сердце, и, повздыхав, простила она Женьку и в дом его пустила. И желтая кофта ей понравилась, решила завтра же сходить в ней в магазин — надо же когда-нибудь приличной обновкой похвастаться.

Вечером к Резнику подскочил Юрка-хохол, обеспокоенный непредсказуемостью волчицы.

— Ну что, Витя, говорил со Степаном, он согласен? — не стал долго тянуть Юрка.

— Согласен, согласен. В понедельник часам к трем после полудня съездим в лес, покажешь, где её логово.

— Да если бы я знал. Городским показывал только там, где следы видел.

— Вот и ему покажешь. Об остальном не беспокойся.

44

День обещался быть погожим. Едва Резник распахнул дверь сарая, как в грудь ему ударило свежестью. Еще не поднявшееся солнце яркими бликами переливалось в кронах берез и осин, превращая листья в изумруды, в бисер, в жемчуг. Даже луна не спешила уходить на покой: сонная, бледная, в легкой сизой дымке, она еще тщилась не уснуть, не раствориться в ослепительных солнечных лучах и неумолимом времени. Озеро, храня полнейшее молчание, блаженно нежилось в молочно-дымчатом тумане. Где-то запела малиновка, застрекотали сороки, пискнул и взмыл вверх, громко и часто ударяя крыльями, воробей; трава купалась в росе, в воздухе носилось ощущение праздника и рождало новую уверенность в завтрашнем дне.

Казарян подъехал, как и обещал, в девять. Извинился, что не сможет с ними отправиться в Кижи.

— Побуду с семьей. Знаете, у меня редко выпадают дни отдыха, все дела и дела, а тут такой день!

Резник в свою очередь отсоветовал ему встречать их: неужели они не в состоянии добраться из города в поселок? Это не проблема. А так и ему ни о чем думать не надо, и им за него переживать. Может, они задержатся еще где-нибудь.

Не умеющий скрывать эмоций Казарян, сразу просветлел, но еще пытался вразумить ребят, что лучше будет, если он все-таки встретит их в порту и привезет обратно, однако Резник был тверд:

— Михалыч, вы и так для нас много делаете, нам неудобно даже.

В конце концов они решили, что он подкинет их только в порт к кассам, а там они уж сами как-нибудь.

Однако по дороге у Михалыча возникла новая мысль:

— Вы хоть завтракали? — спросил он как бы между делом, на что ребята утвердительно закивали головами. — Все равно. Сейчас поедем, купим билеты, а потом посидим немного где-нибудь в кафе. Вы как — не против?

Кто ж от такого предложения откажется? Но все же Резник поинтересовался:

— А мы не опоздаем?

— Не должны. Если я не ошибаюсь, ближайший рейс часов в двенадцать, так что успеем не торопясь и выпить, и закусить.

Ребята удивлялись Казаряну. То, что его щедрости не было границ, они знали, но к алкоголю-то он относился не очень доброжелательно, а тут сам предлагает. Чудеса!

Они подкатили к зданию порта часов в десять. Действительно, как и говорил Казарян, ближайший рейс на Кижи с четырехчасовой прогулкой по острову приходился на полдень.

Казарян купил ребятам билеты туда и обратно и сразу же повел за угол, где возле входа в городской парк в торце здания порта блестела стеклянная вывеска с названием кафе.

— Сюда, — потянул он ребят внутрь и сразу же подтолкнул к одному из свободных столиков в углу.

Несмотря на переливающиеся разноцветными красками незатейливые витражи, в помещении было достаточно светло и уютно.

— Что будете кушать? — спросил ребят Казарян, не отходя от стойки, где в ожидании заказа замерла чернобровая официантка.

— Все равно, Михалыч. Что возьмете, — не стали ребята привередничать. Михалыч заказал на свой вкус.

— Сейчас девушка все принесет, — сказал он, поднося к ребятам бутылку «Киндзмараули» и три небольших пластиковых стаканчика. — Давайте пока выпьем за День авиации. Я ведь в свое время в ВВС служил, осталась в сердце заноза на всю жизнь.

Он налил понемногу из откупоренной бутылки, и они чокнулись.

— За все хорошее, — искренне произнес Казарян, не скрывая своей радости.

Официантка не замедлила принести жаркое, несколько салатов и приборы. После того, что ребята ели в Лехнаволоке, теперь даже жаркое казалось им деликатесом.

— Вы не стесняйтесь, пейте, а я всё — я за рулем и мне еще ехать.

Резника с Николаем долго уговаривать не пришлось — еще по стаканчику выпили за здоровье Казаряна. Он благодарно кивнул, не отрываясь от еды.

«Да, — подумал Резник, — бывает и на нашей улице праздник». Разве думали они, что в далеком краю совершенно чужие люди могут устроить им такое пиршество, покорить своей щедростью, непринужденностью и общительностью. А если еще учесть, что Казарян владел одной из крупнейших в Карелии строительных компаний с тремястами пятьюдесятью рабочими в штате, с подрядами республиканского значения, можно было только удивляться, как он снизошел до них, совершенно неизвестных ему людей, пришлых, профессионально малопригодных даже по строительным меркам. Быть может, они просто приглянулись ему как люди и ему было интересно с ними посидеть, поговорить о пустяках, отвлечься на минуту от забот, расслабиться? Это для ребят так и осталось тайной, но и угостив обедом, он не спешил с отъездом, прокатил их еще по городу, свозил на Центральный рынок и вернул, в конце концов, к причалу, где, плавно качаясь на волнах, прикрученный толстым канатом к палу, уже ждал серебристо-белоснежный «Метеор», играя и дразня на солнце отраженными в стеклах бликами.

— Ну, всего хорошего вам, — попрощался Казарян.

— Всего хорошо, — сказали и они ему, выбираясь из «джипа».

Онега поразила бескрайностью. Не верилось, что бывают такие озера. По площади одна акватория без островов, как узнал потом Виктор, превышала Черновицкую область. Вода и небо слились на горизонте так, что не отличишь одно от другого. Кричали чайки, где-то неподалеку прогудел и стих какой-то корабль, ветер неистово трепал на «Метеоре» маленький триколор, сорвал с рассеянной дамы соломенную шляпку и быстро покатил по причалу. Дама ахнула, бросилась за ней вдогонку, но юноша в бордовой рубахе уже ловко подхватил ее и отдал, улыбаясь, хозяйке.

— Ну что, будем садиться? — спросил Резник Николая, но тот удержал его:

— Подожди, сфотографируй меня на фоне «Метеора», покажу дома, пусть увидят.

Резник вынул из футляра фотоаппарат, перекрутил кадр и навел на Николая объектив.

— Ты катер, катер захвати, — с трепетом в голосе попросил Николай.

— Не переживай, войдет и катер, — засмеялся Резник от такой непосредственности друга и передвинул окошко визира так, чтобы Николай оказался сбоку кадра. «Метеор» во всей красе замер позади Николая.

— Улыбнись хоть, — кинул Резник и навечно запечатлел довольную улыбку Николая и рядовой катерок повседневного маршрута «Петрозаводск — Кижи».

Первыми на борт пропускали тех, у кого имелись билеты. Как и на автобусных маршрутах, у трапа на катер жалась неугомонная толпа транзитных пассажиров. Перед Кижами катер должен был причалить в глухом поселке, чтобы выпустить на берег сердобольных старушек с корзинками, сермяжных мужиков с худыми котомками за плечами, пару девиц юного возраста, скорее всего, продолжающих учебу в городе. Сейчас все они толпились чуть в стороне в ожидании, когда приземистый пышноусый дядька пропустит туристов, в который раз крякнет недовольно, скосит на неугомонных нависший из-под бровей суровый взгляд и скажет наконец:

— Так, в Кижи, видно, больше никого. Валяй, транзитнички, — и начнет прореживать столпившихся, пропуская на катер только по одному. Выпростает крепкую жилистую руку, остановит спотыкающегося, получит с него рубль и забудет на веки вечные, уже впиваясь в следующего, прикрикивая незлобно на напирающих сзади:

— Осади, осаживай! Успеете, ядрена вошь!

И «ядрена вошь» — сутолока, привыкшая к ежедневным охаживаниям усатого, сразу же притихнет, выравнивается безоговорочно и так же медленно перевалит через наброшенный с катера мостик, как несколько минут назад через него перебрались туристы, высокомерно поглядывая на безбилетников: у нас-де есть места и их никто не займет.

После того, как первые из транзитников влетели в салон и упали на свободные места (а кому не повезло, захватили места у выходов на палубу), катер отчаливает, слегка накренившись и покачнувшись при наборе скорости и подъеме «на дыбы».

Плавно, неторопливо отходит от катера причал, затем город, правый и вот уже левый берег. «Метеор» неприхотливо разрезает Онегу, обминает небольшие густо поросшие пышными елями островки.

Едва он выровнял курс и лег на свой привычный маршрут, мужики и наиболее смелые девицы потянулись на палубу курить.

— Пошли и мы.

Виктор и Николай протиснулись вдоль ряда успевших задремать пассажиров — а плыть им было то ли час, то ли полтора, — и выбрались на палубу. Николай закурил, привалился грудью к высокому борту, стал любоваться Онегой.

— Вот так простор! — восхитился он. — Это ж, наверное, как море!

— А ты никогда не был на море? — спросил Виктор.

— Не приходилось, — с сожалением покачал головой Николай. И с жаром пообещал: — Ну уж теперь расшибусь, но побываю. Махну на корабле, куда подальше!

Гудел мотор, от кормы убегал и угасал вдали пенный след, легко скользили навстречу, вырастали на глазах и проносились мимо островки с торчащими и поваленными сосенками, чайки, словно соревнуясь с катером в скорости, обгоняли его в бреющем полете и, взмывая вверх, пронзительными криками возвещали о своей победе в этом состязании.

Свежий ветер, убаюкивающий плеск волн, завораживающие дали… Виктор временами закрывал глаза и спустя несколько секунд открывал их, чтобы убедиться — да, все это было и есть. И, даст Бог, пребудет вечно!

— Дурак Женька, что не поехал с нами! Разве такое когда еще увидишь? — неожиданно с жаром выпалил Николай.

Виктор согласился с ним: новые впечатления всегда действовали на него освежающе, а тем более незнакомые места. И разве думал он, в детстве тарабаря бессмысленную для него, ребенка, скороговорку: «Отец Онуфрий, Обходя Окрестности Онежского Озера…» — что когда-нибудь Судьба уготовит ему, как отцу Онуфрию, случай побывать на берегах этого Великого, украшающего Север, водоема?..

После непродолжительной остановки в небольшой приозерной деревушке, катер стали приближаться к острову Кижи. Не узнать его было просто невозможно…

45

Сойдя на причал, Резник потянул за собой Николая к аллее, ведущей прямиком к пропускному пункту. Они быстро миновали небольшой бар, киоски с напитками и сувенирами, промахнули, даже не взглянув на него, огромный с картой-схемой острова стенд и стали, прибавив шагу, обгонять одного за другим неторопливо бредущих экскурсантов. В результате, у касс заповедника они оказались первыми, ознакомились с перечнем цен за стеклом и купили билеты на часовую прогулку для граждан России. А что? Вид у них с Николаем — истинно славянский, по-русски говорят нормально, а паспорта у них никто не потребовал.

Могли они, конечно, «закосить» и под студентов, для которых билет был еще дешевле, но сзади уже напирали, стала образовываться живая очередь, и Виктор решил не усложнять дело.

По деревянным мосткам спустились в небольшую, изнеженную тишиной балочку, потом поднялись на пригорок, и взору их во всем своем первозданном великолепии предстала знаменитая Преображенская церковь.

Отсюда, с южной стороны, все остальные постройки погоста были закрыты ее громадой. Но даже если бы на всем непротяженном островке осталась одна эта церковь, они бы не уехали неудовлетворенными.

Невольно Николай с Виктором остановились — перехватило дыхание. Из махрового паласа трав это диковинно-замысловатое сооружение на фоне мягкого серого северного неба вырастало неожиданно и впечатляло. Одинокие немногочисленные березки у его подножья походили на бледные ростки, только вчера пробившиеся из-под земли. И не удивительно — кто смог бы посильно тягаться с ним, взлетевшем в небеса!

Поначалу всё в этом ансамбле пристроек, надстроек, неисчислимых витиеватых крыш и куполов казалось хаотичным, бессмысленным, неправдоподобным. Его создатель будто издевался над людьми: понатыкивал башенки тут и там, как Бог на душу положил, однако, приглядевшись повнимательнее, как озаришься вдруг: да что ж глаза мои не видели ничего? Всё тут в лад, всё к месту, гармоничнее и быть не может. И только почувствуешь это, как заиграют всеми оттенками моха чешуйчатые луковицы цилиндрических у основания куполов, изогнутся заманчиво похожие на пышные бедра разомлевших дев арочные своды крыш и станут подобными зорким дозорным в остроконечных шоломах, бдительно озирающих окрестности. Как тут не вспомнить васнецовских богатырей, как не замереть в немом восторге перед эдакой сказочной красотой. Уж, видно, здесь, в далеком суровом краю, никто не помешал зодчему во всю мощь развернуть крылья своей безграничной фантазии. И теперь даже кое-как приколоченные современные поперечные балки, сдерживающие старинный брус от разрушения, не испортили впечатления.

«Купола мохнатые Кижей» — как искра вырвалась у Резника поэтическая строка Вознесенского.

Чем ближе приближались они к погосту, тем выше и выше приходилось поднимать голову. Крест верхнего, центрального, самого крупного купола терялся в облаках. Мшистые, валом уложенные камни основания тесовой ограды, опоясывающей погост, казалось, хранили тепло Вечности. Было что-то упоительное в этой древности, в этой седой старине. Ни к бревнам церквей, ни к пирамиде часовни, ни к двускатной крыше ограды за триста лет ни разу не прикоснулись ни топор плотника, ни кисть маляра. Даже гриб-паразит, присосавшийся к верхней балке входных ворот, и тот, кажется, за сотни лет превратился в камень.

Прошли на территорию погоста, поднялись по крутым ступеням в Покровскую церковь, оказавшуюся действующей. В глубине её, в бархатном полумраке трепетал неяркий свет лампад и свечей, оттуда же доносился острый запах стелющегося из кадил ладана и лилось чарующее многоголосье, там, под тускло поблескивающими иконами, облаченный в ризу батюшка неторопливо обводил вокруг аналоя новобрачную пару.

Рулады, выводимые спевшимся хором, так тронули Резника, что ему захотелось взглянуть на него. Каково же было удивление, когда вместо многоликого ансамбля он увидел на клиросе лишь двух скромных прихожанок: молоденькую светлолицую девушку лет двадцати и пожилую женщину в черном длиннополом платье. Украдкой они поглядывали на лежавшую перед ними массивную книгу, однако, это нисколько не мешало их песне птицей взлетать под бревенчатые своды, кружиться под потолком и мягко опадать вниз.

Виктор невольно взглянул на Николая и порадовался, убедившись, что тот — судя по горящим глазам и стесненному дыханию — переживает такое же волнение, как и он сам…

Обомлевшие и одурманенные впечатлениями, не сразу покинули они двор церкви. Но прийти в себя им не дали: неподалеку от погоста раздалась плясовая, застучали по земле девичьи задорные каблучки. Прямо у крыльца двухэтажного бревенчатого дома Ошевнева местная фольклорная группа разыгрывала целое действо, перенося зрителей чуть ли не в буйство красок и голосов восемнадцатого века. Девы в черных бархатных распашных сарафанах, в наброшенных на хрупкие плечи шелковых платках соперничали с женами в ярких расписных кокошниках с бисерными птицами на высоких открытых лбах.

Вот запела пава в алых наушниках, также отороченных бисером. Её лазоревый сарафан туго перепоясывает в талии бардовый пояс с карманом — «лакомкой» — в него девице можно положить и кошелек, и конфеточку.

Мужики в косоворотках с вышивками, в портах с шерстяными поясами узорного плетения, в черных яловых, натертых до блеска сапогах лукаво переглядываются меж собой, озорно подмигивают девицам.

Виктор с Николаем спустились пониже, поближе к действию.

Вдруг песня резко оборвалась, из толпы отделилась скуластая узкобровая дивчина с длинной русой косой, в которую были вплетены разноцветные атласные ленты и, оглядывая столпившихся вокруг неё участников ансамбля, громко нараспев произнесла:

— А где делся наш жених, нежель потеряли?

Все хором ответили ей:

— Ищи, ищи, сваха, ты ж только его знаешь.

Сваха нахмурилась озабоченно, выпятила тонкие алые губы, обвела взглядом вокруг и неожиданно указала пальцем на Николая:

— Вот он, наш чернобровый, вот он, наш золотой! А ну, девки, держите его, а то снова убежит!

Толпа экскурсантов, бывшая рядом с ребятами, мигом отступила, и Виктор с Николаем остались одни. Тут же нарядная ватага окружила их, и все наперебой начали расхваливать Николая-жениха.

— Николай, да поддержи ты народ, отведи душу, — подтолкнул Виктор приятеля к «свадьбе». — Когда еще и где так повеселишься?

Николай заулыбался, махнул рукой:

— Жениться, так жениться!

И тут же раздался звонкий голос «свахи»:

— А вот и невеста!

Толпа снова расступилась — уже в другом месте, и сваха подпихнула поближе к Николаю выбранную из экскурсантов «невесту».

Николай обернулся на голос и оторопел: ему подвели Ирину, пунцовую от смущения и радости. Он даже не успел спросить, каким чудом она здесь очутилась, как их уже потянули на зеленую поляну, на простор.

Виктор пошел со всеми, но неожиданно заметил неподалеку у стены дома знакомое лицо, обрамленное льняными волосами, с радостной улыбкой и блестящими глазами…

Виктор поспешил приблизиться к Елене.

— Привет. А вы какими судьбами? Это ты привезла Ирину сюда?

— Я. Надеюсь, она будет счастлива.

— Ты не представляешь себе, как я рад, — Виктор взял ее за руку. — Пойдем скорее, посмотрим, как наших молодых будут женить.

На поляне уже вовсю разыгрывалось шумное театральное действо. Тут уж разудалых плясунов не мог сдержать никто. Протяжное, душевное пение, под которое Николая с Ириной вывели в центр, плавно перешло в частушки. Из толпы уточкой выплыла знакомая «сваха», под голосистый запев плавно обошла застывших в неловком молчании «жениха» и «невесту» и вырвала из стены ряженых одну из своих подруг с янтарными бусами вокруг тонкой шеи и голубцами из эмали в ушах. «Сваха» твердо притопнула стройной ножкой и, часто задробив, мелко пошла по кругу, поводя руками то влево, то вправо, лукаво — под задорную частушку — поглядывая то на «молодых», то на окружающих. Снова подошла к подруге. Вытянув шею и высоко задрав острый подбородок, отбила каблучком и носками дробь и высоко запела:

Я Елецкого плясала,

Опустила глазки вниз,

Мне подруженька сказала:

Тебя любит гармонист.

Подружка, также отбив каблучками по притоптанной земле частую дробь, тут же ответила ей:

Кемська реченька широка,

Ей не смеряшь ремешком,

У мня миленький далеко,

И не сбегашь вечерком.

Николай все не мог прийти в себя. Как он не заметил Ирину, они же наверняка плыли на одном катере, отправлялись с одного причала?

Он поворачивался к Виктору, разводя руками и вскидывая брови — мол, ничего не понимаю! Но тот только усмехался вместе с Еленой в ответ: судьба, батенька, судьба!

Ирина то и дело искоса поглядывала на Николая, а тот отводил от нее взгляд в сторону, словно давая ей понять, что ничего в их отношениях не изменилось, все осталось по-прежнему, «мы чужие, обо мне забудь…»

А «свадьба» тем временем текла своим обычным руслом. «Сваха» потянула «молодых» отведать сладкого хмельного меду, «чтобы скрепить навсегда сим дедовским напитком узы брачные», и затем вся процессия потянулась обратно к дому, где для милых гостей было приготовлено угощение.

«Молодым», дабы они ненароком не разлучились, перевязали руки длинным большим кушаком, и теперь волей-неволей Николаю и Ирине пришлось держаться вместе.

Николай, впрочем, ни шагу не сбавлял, ни словом с Ириной не перебросился. Лишь поддержал её слегка, когда, переступая высокий порог, она споткнулась.

— Спасибо, — тихо сказала Ирина, но Николай как бы между прочим сказал:

— Не за что, — давая понять, что так он мог поддержать любую оступившуюся. — Ты зачем приехала?

— Не знаю, — упавшим голосом ответила она, и это было действительно так: она сама не могла объяснить, как оказалась здесь. Утром Елена подхватила ее с собой: надо ехать… Вот и поехала.

В избе снова запели. Николаю поднесли старинную деревянную чашу и заставили из нее пригубить. Напиток оказался обыкновенным лимонадом, это Николая откровенно разочаровало. «И тут бутафория», — подумал он с некоторой грустью. И отчего-то ему вдруг сильно захотелось водки, самой обыкновенной водки. Он повернулся к Виктору, который протиснулся с Еленой к ним поближе, и тихо сказал:

— Сейчас бы водки!

Виктор виновато пожал плечами и широко развел руками, мол, откуда её взять, чуть не зацепив какую-то крашенную в медь солидную даму с фотоаппаратом-мыльницей на груди.

Пение продолжалось. Мелодия поплыла, закружилась по горнице, взлетела под потолок, пробежала по углам. Ирина, привязанная кушаком к Николаю, поневоле была так близко, что касалась его то локтем, то грудью, и в какой-то момент осторожно, украдкой прислонила голову к его плечу. Отстраниться Николаю было как-то неудобно. Он покосился на Ирину, но ничего не сказал. Не хотелось сознаваться себе, что Иринино тепло начало действовать на него обезоруживающе. А может, все вместе: душевная песня, старинная обстановка, дыхание веков…

«А в сущности, в чем она виновата? — подумалось Николаю. — Разве её в том вина, что не хватило сил справиться с подонком?» От этой мысли дрогнуло сердце, он неосознанно пожал тонкие, свернутые в маленький кулачок, пальцы Ирины — даже с каким-то волнением.

Ирина непонимающе взглянула на него — не почудилось ли ей это? Неужели он на самом деле прикоснулся к ней? Может, это сон? Но нет. Николай тоже глянул на неё, как показалось ей, ласково, нежно и свободной рукой слегка сжал её перетянутую кушаком руку и предплечье.

«Пусть всё будет так, как есть», — подумал он и решительнее переплел свои пальцы с пальцами Ирины.

Она поджала их и заискрилась, позволив себе уже открыто прижаться к нему, как и полагается любящей невесте. Вспыхнувшее сердечко готово было вырваться из груди, мячиком запрыгать по ступенькам вниз, скатиться с пригорка вниз в прохладную Онегу и зашипеть в воде, как раскаленный уголек…

А «свадьба» шла своим чередом. «Молодых» наставляли, «молодым» желали всего, чего только можно пожелать, — прямо как на самом деле, словно почувствовали все, что игра, сохраняя изначальную шутливость и бойкость, постепенно преображается для главных ее участников в нечто действительно важное, становится их выбором и судьбой.

И снова потянулись на воздух, снова затянули задорные песни, стали сыпать частушками, перекликаться прибаутками:

«Мне сказали: «Не люби»,

Я сказала: «Буду».

Он меня, а я его

Вовеки не забуду».

Гармонист едва успевал растягивать меха и перебирать кнопки, но дух перевести ему не давали.

— Хороводную! Хороводную! — запросили вдруг, и одна за одной дюжина девиц медленно отделилась от толпы.

— «Молодых» на середку! — крикнул кто-то, и Николай с Ириной в центре небольшого хоровода остались одни.

Однако круг быстро распался, и девушки разделились на две половины. Пошли. Каждая в своей веренице — чет-нечет, чуть покачивая головами то вправо, то влево.

Сошлись лицом к лицу, положили руки друг дружке на плечи. Стянулись, как меха в гармошке, потом отошли на сколько можно назад. И всё в такт мелодии, плавно, слегка покачиваясь на крепких упругих ногах.

Зрители, позабыв о времени, с жадностью ловили их незамысловатые движения.

А мелодия снова плавно гнала напомаженных девиц по кругу, и вот они свились в бараний рог — виток слева от «молодых», виток справа, затем, не торопясь, чуть покачиваясь, развернулись в спираль и тут же плавно перешли в линию, двигаясь уже вереницей, наклоняя корпуса то в одну сторону, то в другую, и пожимая по ходу плечами — где парни, почему не идут?..

Николай с Ириной больше не испытывали неловкости, медленно поворачиваясь вслед за многоцветным вращением взявшихся за руки девчат и парней. Но вот они, словно очнувшись, подняли свободные руки и, благодарственно ими покачивая, двинулись из тут же раздавшегося перед ними круга. Все — и участники, и зрители — заулыбались, захлопали. Елена развязала кушак, скрепивший союз «молодых», протянула устроительнице праздничного действа, но та вручила его одним краем Ирине, другим — Николаю:

— Это вам на память!

Ирина светилась от счастья. Глаза ее горели, щеки пылали, она выпрямилась, вскинула голову — словно бы и ростом стала выше. Куда девалась угрюмая, разочарованная тусклой, беспросветной жизнью девчонка?

— А ведь это ты чудо сотворила! — сказал Виктор на ухо Елене.

— Не я — любовь… — тихо отозвалась Елена.

Обратно плыли на катере, разбившись на пары: Николай с Ириной, Виктор с Еленой.

Ирина ни минуты не могла усидеть на месте. Как только отошли от причала, она сразу же потянула Николая наружу, на воздух, на простор. Но даже прохладный вечерний ветерок ее не остудил.

Елена не узнавала племянницу. Не узнавала и радовалась — пусть хоть у нее будет немного праздника.

На обратный автобус в Лехнаволок ребята не спешили. На набережной каждый приник к Древу желания и нашептал в его огромное человеческое ухо, прилепленное к стволу, свои заветные мысли. Николай забрался даже на постамент рыбаков, забрасывающих в озеро сети, и, так же, как они, выпростав в броске руки, попросил Виктора запечатлеть его на фото. Потом они бродили по прилегающему к порту парку, поклонились Петру I, сфотографировались у девы с лирой, поели в открытом кафе шашлыков.

В поселок возвращались усталые, но довольные, перегруженные впечатлениями.

Елена потянула всех к себе на чай, но Николай с Ириной там долго не задержались — им не терпелось побыть вдвоем.

Поднялся из-за стола и Виктор, но Елена его удержала:

— Ты не останешься?

Виктор посмотрел в ее просящие глаза и не смог отказать.

— Если хочешь.

— Только сначала проводим ребят, ладно? — Елена взяла Виктора за руку.

— Пойдем.

46

Опалубку сбили часам к трем дня. Николай с Женькой только-только перекопали грунт. Вместе попили чаю, и Степан сразу вытащил из машины охотничье ружье.

— Если б ты знал, Витек, какая это радость: охота. Да еще с хорошей умной собакой, с отменным стволом.

Комлев держал в руках винтовку бережно, будто хрупкую елочную игрушку, крутил, ласково поглаживая гладкое цевье и вороненый ствол.

— Если б знал, как много на охоте зависит от ружья, — продолжал он. — На что — на что, а на снаряжение я никогда не скупился. Эту винтовочку купил еще в застойные времена. На весь Петрозаводск их тогда привезли что-то около пяти или семи единиц, опытные образцы. И мне неожиданно подфартило: досталась одна. По тем деньгам отвалил за нее — поверишь ли — рублей семьсот. При том, что тогда за такие деньги можно было купить, по крайней мере, два тяжелых мотоцикла. Но если речь шла о нужной вещи… Да я той же осенью на охоте набил столько, что с лихвой окупил и винтовку, и патроны в придачу. Такое ружье еще поискать!

Комлев все не мог налюбоваться своим ружьем. Тут и Юрка подоспел. Велосипед оставил дома, дорога все равно проходила через деревню.

— Ну что, едем? — спросил, уважительно глядя на Комлева, такого внушительного — с ружьем в руке, с ножом на поясе, с вышколенной собакой у ног.

— Конечно, — сдержанно кивнул Степан.

Выехали на его «Жигуленке». За магазином свернули на Суйсарь и минут за пятнадцать добрались до опушки леса. Съехали с трассы на грунтовку, еще через пару километров остановились и выбрались из машины.

Лес — влажный от только что прошедшего дождя, дремучий, густой — корни, стволы, ветви переплелись так, что без сноровки не поймешь, где тут осина, где лиственница, где сосна с елью. Кроны сомкнулись, — день, а темно, как поздним вечером. Под ногами — черный, как сажа, торф. В таком лесу только сказке рождаться. Треснет ли под ногой сухой валежник, в глубине леса залопочет что-то на непонятном языке залетная птица или сладкий аромат дикой розы въестся в ноздри — почувствуешь, что больше не сможешь спать спокойно, опьяненный этой волшебной сказкой.

И пока Комлев с Юркой и Финкой кружили по лесу, Резник бродил неподалеку, собирал грибы, ел ягоды, наслаждался свежестью и чистотой лесного воздуха.

Финка, казалось, сразу взяла след волчицы. Собака умная, опытная. На охоте никогда не позволяла себе постороннего. Даже будучи голодной, в первый черед несла добычу хозяину. А уж дичь или какого-либо другого зверя чуяла за версту. Замрет на трех лапах, поднявши одну из передних, навострит уши, — Степан тут же останавливается, глохнет, шарит глазами по кустам да по веточкам: где-то прячется охотничья радость.

Но сегодня не до забав: не на простой промысел с Финкой вышли — на терзающего округу матерого зверя. Хороша Финка: не сбивается с волчьей тропы, даже логово ее отыскала. Но хитра и волчица: запутала следы, заморочила своим преследователям головы, — как предчувствовала, что будут её искать.

Часа два напрасно пролазили по лесу горе-охотники. Волчицы словно след простыл. Не глупа: в открытую сражаться не собирается.

— Что ж теперь делать? — сокрушался Юрка-хохол. — Она меня в покое не оставит. Рано или поздно заявится, снова мстить будет.

— Да не терзайся ты, — успокаивал Юрку Степан. — Она уже поняла, что её ищут — побоится сунуться в деревню. Вот увидишь.

Юрке мало верилось.

Вернулись в поселок. Виктор с Юркой сошли у магазина, Степан поехал домой.

— Зайдешь ко мне? — спросил Юрка Виктора.

— Да нет, пойду, завтра рано вставать.

Попрощались. Виктор вернулся на дачу армянина, Юрка, расстроенный, отправился к себе.

— Ну что? — прямо с порога спросила жена.

— Впустую, — безнадежно развел он руками. — Она как чувствует все. Как знает, что мы именно её ищем.

Ночью Пальма опять заходилась истошным лаем, рвалась с цепи, подвывала. Юрка проснулся, вылез из-под одеяла, накинул на плечи телогрейку, вышел во двор, посветил фонарем на Пальму, на огород, на кусты за огородом. В зарослях как будто что-то промелькнуло. Волчица? Так просто Пальма бы не голосила.

«Жаль, ружья нет», — подумал Юрка, снял с Пальмы ошейник.

— Ну-ка, возьми её, подружка!

Собака в присутствии хозяина осмелела, кинулась на огород. Но тут же отступила, в заросли не полезла, лаяла в темноту, то и дело оборачиваясь назад — не ушел ли хозяин.

С полчаса волчица дразнила Юрку и Пальму, потом, в конце концов, ушла. Собака еще вытягивала настороженную острую морду в сторону огорода, шевелила носом, ненадолго замирала, лаяла для проформы, но Юрка уже видел: нет причины дальше стараться.

Начали пробиваться звезды. Расплывчатые силуэты деревьев, забора и сараев, не затушеванные чернотой, стали более четкими. Пальма уже только плюхала набившее оскомину «гав, гав», труся перед хозяином костлявым телом.

После каждого короткого «гава» она косилась на Юрку в ожидании похвалы. Но он не обращал на неё внимания, зорко всматривался в сумерки, пытаясь отыскать злодейку, однако нигде её видно не было. В это раз она не отважилась разбойничать в наглую.

Юрка побрел к дому, Пальму оставил непривязанной, опасался судьбы Айны, хотя Айна и отвязанная не сумела бы постоять за себя: ей минул только третий месяц, совсем щенок. Пальма не доставала до её конуры. Конуру Айны Юрка поставил у самого огорода, под забором. Пальма спала обычно возле дома, охраняла вход, поэтому ничего не могла сделать. Только лаять, рвать цепь и скрести входную дверь острыми когтями.

— Ну, гуляй, гуляй, — кинул ей Юрка, возвращаясь в дом. — Увидишь негодницу — зови, я сегодня крепко не сплю. Только не дремай, днем выспишься.

Юрка разулся, скинул телогрейку, шаркая ногами по полу, прокрался в спальню. От прохладного тела Юрки жена глухо засопела и заворочалась, отодвигаясь к краю, чтобы Юрка мог лечь. Сквозь сон спросила:

— Ну что?

— Да ничего, спи. Ушла поганка. Будем надеяться, не вернется.

Жена отвернулась от него и, засопев, тут же погрузилась в сон. Юрка тоже смежил веки. Волчица изрядно его утомила. Почему она ушла? Испугалась? Вряд ли. Скорее всего, просто играла с ним. Жестоко, словно издевалась.

Утром Юрка встал, оделся, вышел во двор. Пальма тихо сопела в конуре. «Намаялась за ночь», — подумал он и пошел в хлев. Овца была на месте, — повернула к нему свою серую морду, глянула тупым отрешенным взглядом и снова задвигала нижней челюстью, пережевывая вязкую жвачку.

47

— Я ее подстерегу, — решил Степан, выслушав в обед Юркину историю. — Выходит, мы её не больно-то и испугали, раз она явилась снова. Мы с Финкой её подкараулим. Правда, Финка? — потрепал он свою любимицу за ухо. Финка понимающе напряглась и, выпустив когти, начала рыть землю. — Ну, ладно, ладно, — стал утихомиривать её Комлев, — вижу — все поняла. Молодец.

Договорились, что Степан подойдет к Юрке часам к одиннадцати вечера. Замечено было, что волчица появлялась к полуночи.

— Завтра поутру я все равно должен быть здесь, домой ехать нет смысла.

В потемках Юрка высматривал Степана у калитки.

— Ну, что — тихо? — спросил Степан, по привычке слегка усмехаясь и вскидывая свои густые с проседью брови на собеседника.

— Тихо, — ответил Юрка.

— Закурим?

Юрка вытащил из пачки сигарету и протянул Степану. Комлев прикурил от окурка Юрки.

Курили молча, зорко вглядываясь в ночь. Финка мирно свернулась у ног хозяина. Тишина изредка прерывалась непродолжительными звуками. Они возникали неожиданно и тут же пропадали.

Когда докурили, Степан потянул Юрку за собой:

— Пойдем, осмотрим твое хозяйство.

Обошли небольшой двор, заглянули за сараи, на огород.

— Сяду здесь, на завалинке, за банькой, — указал Степан. — Отсюда и видно хорошо, и посторонние звуки глохнут. Самое удобное место.

— Может, мне с тобой побыть? — предложил Юрка.

— Это лишнее. Сам управлюсь… Откуда, говоришь, она появляется?

— С севера. Идет по тропке между грядками. И ведь ничего не боится!

— Озлобленная она, вот и не боится. Ну ладно, тебе лучше уйти. Разговоры, запах… Она за версту учует — не приблизится. Ложись спокойно спать, мы с Финкой посторожим.

Собака при упоминании своего имени навострила уши.

— Может, хоть телогрейку вынести?

— Телогрейка не помешает, спасибо.

Через минуту Юрка вернулся с телогрейкой.

— Ну, удачной охоты. Пойду, значит.

— Да, да, — вскользь ответил Степан, занимая позицию. Он стал уже серьезен — он приступил к своим обязанностям.

Ветерок веял с юго-востока — в его сторону. Очень кстати. Учует волчица малейший подозрительный запах — рассчитывать не на что, будь ты хоть самым непревзойденным охотником.

Сумерки сгустились, звезд на темном небе прибавилось, но луна еще где-то пряталась. Это тоже на руку Степану.

Финка прилегла, но Степан знал: в нужную минуту она зверя за версту угадает.

Спать не хотелось. Охота — дело азартное, не до сна. Может, поэтому его впечатления от охоты всегда так ярки и незабываемы: неожиданный вскрик утки в тишине, коричневые комочки куропаток на ярком снегу, весенний оглушительный рев медведя, выбивающего прошлогодний тромб после спячки… И долгое ожидание не в тягость, потому как не просто ждешь, а будто соревнуешься в терпении — кто кого? Ты или зверь? К тому же терпение на охоте непростое: в нем важно и чувство, и предчувствие…

И Степан почувствовал. По учащенному биению собственного сердца, по какой-то необъяснимой тревоге, по тому, как Финка плавно приподняла голову, навострила уши и повела носом.

Комлев по привычке погладил лежавшее у него на коленях ружье, приструнил Финку приглушенным «ш-ш-ш!», понятным только им двоим звуком. Оба стали пристально вглядываться в темноту. Фонарь со столба возле дома освещал огород лишь наполовину — тусклым, неясным светом. Комлева, впрочем, от него заслоняла банька. Пальму по его совету Юрка запер в сарае, чтобы та истошным воем раньше времени не встревожила волчицу, но разве необученную собаку уймешь? Та все одно скоблилась в дверь и громко повизгивала — должно быть тоже ощутила приближение опасности.

Прошло минут десять напряженного ожидания, однако волчица все не показывалась. Может, все-таки учуяла его? Хотя Финку не проведешь, она прирожденный охотник, её хлебом ни корми — дай поохотиться!

И тут Степана словно толкнуло что. Он вздрогнул, стал вглядываться в темные заросли по дальнему краю огорода. Ему показалось, что кто-то смотрит оттуда на него.

Степан повернул дуло в сторону огородов. Чем черт не шутит, вдруг волчица обезумела и внезапно броситься на него? Береженого Бог бережет, охотника спасает только бдительность. Никогда не расслабляться, никогда не считать врага слабейшим. Зверь коварен, когда на него покушаются, а сейчас, как ни крути, виновником выступает Степан. Сейчас он палач, а волчица жертва. Все перекрутилось, только Степан взял в руки винтовку.

Почему он над этим никогда раньше не задумывался? Что заставило его именно сейчас так подумать: ночная мгла, режущая ухо тишина или жизненная усталость, настигшая его неожиданно, одного, за чужой приземистой банькой? Охотник — если он настоящий охотник — не может думать о таком, просто не должен, иначе зачем ему вообще ружье?

Комлев аж разозлился на себя, за свои коварные, предательские мысли: что за бред! Какого хрена он вообще тут делает? Пообещал человеку, что застрелит злополучную волчицу, и должен выполнить обещание! Он — человек слова. Разве задушенная на цепи собака и утащенный в лес ягненок не оправдание того, что он находится здесь? Какое еще ему нужно оправдание? Еще одна смерть?

Финка ощетинилась и тихо заурчала, напрягшись. Степан посмотрел туда, куда глядела его собака. По-прежнему за едва освещенным участком огорода тьма хоть глаза выколи. Набежавшие облака застили небо. И все же Финка продолжала урчать. Значит, кто-то приблизился и этот кто-то, без сомнения, ожидаемая им давно коварная гостья.

Степан как можно тише загнал патрон в патронник, приготовился вскинуть ружье, положил палец на курок.

Тьма как будто пришла в движение, даже немного выдвинулась вперед.

«Неужели она осмелится сунуться на свет? — промелькнуло у него. — Неужели она на грани срыва?»

Он приподнял ружье, навел его на предполагаемое темное пятно. Напряженное, тревожное ожидание. На лбу и под рубашкой выступил пот. Зря он, наверное, так тепло оделся, на дворе такая духота…

В темноте мелькнули и погасли две маленькие красные точки. Он не мог ошибиться — она все-таки пришла. Несмотря ни на что. Теперь только спокойно. Главное — без спешки, не торопясь, навести прицел и так же неторопливо, плавно выжать спусковой крючок. Сколько раз он раньше с успехом проделывал это, неужели сейчас, в такой важный момент оплошает? Он просто не имеет права.

И все же Степан не спешил, хотя видел нетерпение Финки, видел немигающие злобные глаза волчицы, в которых, как показалось ему, застыло размышление. Она тоже чувствует его, чувствует, потому и не выходит из своего укрытия. Для неё сумрак — спасение. Для неё сумрак — друг. Но что же он медлит, чего ждет? Степан затаил дыхание. Разве он не за этим здесь?

«Чего же ты ждешь?» — уже поворачивала к нему голову и Финка.

И вдруг Комлеву показалось, что глаза волчицы воткнулись прямо в него и будто стали гипнотизировать. Неужели она увидела его? А может, край наведенного на неё ствола случайно попал в полосу света?

Комлев все тянул и сам не знал, отчего. С ним такого никогда не было. Волчица приворожила его? Как объяснить происходящее?

Минуты две смотрели в упор друг на друга Степан и волчица, минуты две длился их напряженный немой диалог, но Степану он показался бесконечным. И что-то потом неожиданно повело его левую руку, что-то подействовало на него. Он приподнял ствол выше горящих глаз волчицы и, не раздумывая больше ни секунды, выстрелил. Выстрел в тишине грянул оглушительно, эхом прокатился по спящей деревне. Финка сорвалась с места, бросилась к кустам. Беспорядочно загомонили переполошенные собаки в ближних и дальних дворах. Истерично залаяла в сарае Пальма. Из дома выскочил Юрка.

— Ну что, попал?

— Не знаю, — опустил ружье Степан. — Показалось, что это была она, но я не уверен. Идем, посмотрим.

Прошли к кустам, где должна была находиться волчица, однако в темноте ничего не разглядели. Следы если и были, то полностью слились с землей. К тому же и Финка, недалеко убежав, вернулась ни с чем.

— Посижу еще. До рассвета, — сказал Степан. — Может, вернется.

Сейчас он не был уверен, приходила ли она вообще. Не заснул ли он часом, и все ему только приснилось: его тревога, красные точки во тьме?..

Юрка сомневался, что после выстрела и такой суматохи волчица осмелится вернуться. Но ничего не сказал. Степан тоже промолчал. Они покурили, и Юрка снова отправился на боковую. Степан вернулся за баньку.

«Я пожалел её, — неожиданно поймал он себя на горькой мысли. — Да, пожалел. Я перестаю быть охотником. Неужели старею?»

Финка совсем успокоилась, прилегла у его ног и заснула.

Не слышно было в сарае и Пальмы. Лишь овца лениво топталась в овине да изредка блеяла, напоминая о себе.

С первыми лучами солнца Комлев еще раз осмотрел место, где могла находиться волчица, но если она и стояла здесь, то делала это с умом: не выходила на грунт, а пробиралась по траве. По крайней мере, следов её Комлеву обнаружить не удалось. Может, она и не приходила вовсе, и все Комлеву только показалось?

48

На рассвете Резника разбудила неуклюжая возня Комлева и повеявшая снаружи прохлада, проникшая за полог с его появлением.

В тусклом свете небольшой лампочки электрокамина он увидел потухшие глаза Степана, рассеянно шарящие по полу их логова.

— Ну что? — спросил Резник.

— Да не пришла, зараза. Как учуяла, что её ждут.

Резник повернулся набок, продолжая смотреть, как Степан укладывается на ночлег. Смутная тень его фигуры мрачно шевелилась на сомлевших стенах.

— И что теперь?

— Не знаю. Может, она вернется, а может, нет. К ней же в голову не залезешь.

Степан заворочался на своей постели, укутываясь плотнее в спальный мешок.

— Завтра будет видно, — сказал и через несколько минут уже тихо посапывал. Вслед за ним уснул и Резник.

Утром можно было не торопиться: опалубка у них готова, бетон обещали лишь к десяти, а то и к одиннадцати.

Они встали в девять, не спеша позавтракали. Степан во всех подробностях описал прошедшую ночь, мытарства Финки, его видения.

— И все же мне кажется, она была, приходила, я её чувствовал, хотя и не видел, — с жаром рассказывал Степан. — Не знаю, как объяснить, но у меня нюх на добычу. На охоте, бывало, идешь, ни одна волосинка на тебе не шевельнется, ни один мускул не дрогнет, а закричит где куропатка, — как застынет сердце, и жила на правой икре задергается дробно: дерг-дерг, дерг-дерг. Ощущение испытанное, проверенное — верное. И вчера такая же оказия: не успокаивается жила, дергается, хоть волчицы не видно. Хитрая зверюга.

Резник тоже сожалел, что не удалось пугануть волчицу. Завтра, послезавтра, через несколько дней она может вернуться, и тогда Юрке опять придется несладко.

— Ну что ж, — поднялся из-за стола Степан, — пойдем еще раз проверим опалубку, держится ли?

Вышли. Пустынный двор еще не пробудился. Строители как обычно подъедут к десяти. Колька с Женькой вчера свое закончили, сегодня будут снова ловить Казаряна и выпрашивать новый наряд. А они со Степаном, скорее всего, махнут обратно в Косалму — доводить другую дачу до ума, а там, по словам Степана, работы до Нового года хватит.

Бетон привезли, как Комлев и просил, к одиннадцати. Два куба. Машину подогнали вплотную к яме. Бетон съерзнул с кузова, даже не залипнув по краям. Осталось только выровнять дно, что они и сделали за час с небольшим.

Комлев спустился вниз и торцом доски окончательно распланировал верхний, еще не застывший, бетонный слой. Железные штыри для вязки каркаса втыкал Резник: у него руки подлиннее, но и ему приходилось перегибаться через опалубку, чтобы вогнать их в самое чрево бетонного пола.

Казарян появился почти в три. Они как раз закончили. Как всегда внимательно осмотрев работу, он остался доволен: все шло, как надо.

— Пока все будет застывать, сделаете, наверное, вокруг дома в Косалме отмостку. До выходных успеете, а после выходных продолжите снова здесь: погоните стены, накроете яму. Как думаешь, Степан, вот тут не лучше ли будет… — он увел с собой Комлева, и Виктор вернулся в сарай переодеться и собрать вещи: Казарян сказал, что сразу же его и увезет — завтра не придется с утра колотиться.

Когда дорожные сумки его были готовы, упакована посуда и в рулон свернуто постельное, Резник сел на скамейку и обвел глазами свое временное пристанище.

Конечно, это не домашний уют, о нем еще мечтать и мечтать, но что-то дорогое, думалось ему, он оставляет здесь. Какую-то, хоть и малую долю себя, расстаться с которой даже теперь не так уж и легко. Все-таки он в эти скромные стены перенес часть своего дома, своей родины, своей души. И она еще долго, может быть, будет витать в этом воздухе, напоминая здешним обитателям, что когда-то тут по иронии Судьбы или по велению Рока несколько странных дней пребывал некто мытарствующий божий человек, который

…Сорвался в даль за тыщу милей

Не от работы и семьи,

А оттого, чтобы не вили

С него веревки холуи.

И оттого, чтоб не душили,

И чтоб не лезли в душу все,

Достаточно глотнул он гнили

И скверны в гиблой пустоте.

Достаточно душа страдала

И унижалась каждый день,

Достаточно любви не знала

И пряталась в глухую тень…

Как нарочно по улице Казарянов «джип» полз, как черепаха. И хотя Резник окончательно не попрощался с Лехнаволоком, ему было не по себе проезжать мимо дома Ирмы (Женька, должно быть, вчера снова крепко набрался и полночи, раздувая грудь, протяжно выл «Ой, на гори два дубкы»), дома деда Митрофана (дождется ли он на этот раз свою внучку?), мимо улицы, где стоит дом Елены. Тяжело оставлять позади покосившийся магазин с высоким крыльцом, осевшую и поблекшую на солнце лачугу вечного бича Пашкина, самый крайний в Лехнаволоке двор щедрого Юрки-хохла.

Колька Малой, скорее всего, весь день проваландается в постели Ирки, вечером заскочит к Женьке напомнить о предстоящей работе, завернет поздороваться к Пашкину: «Дядь Саш, привет!», отметится, как положено, у Юрки и зависнет в конце концов как настоящий местный житель на остановке, развлекая трех вечно скучающих девиц: Ирину, Дашку и Галку, пока резко налетевший с озера прохладный ветер не смахнет их с панели, не раскидает по своим дворам, чтобы потом накрыть плотным чернозвездным покрывалом весь засыпающий Лехнаволок.

«В это время мне, — думал Виктор, — придется нежиться в другом месте, мечтать о другой жизни и видеть сон, в котором я, хохол неприкаянный, возвращаюсь обратно домой. Но это будет уже совсем другая история, мало кому, наверное, интересная».

© Copyright Безрук Игорь Анатольевич (bezruk1@mail.ru)

Content

ИГОРЬ БÉЗРУК
Лехнаволокские истории

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48