Игорь Анатольевич Безрук

Время лохов

(Повесть)

Пролог

Мне часто снился один и тот же сон. Я, может, и не придавал своим снам большого значения, если бы они не казались мне значащими. Я бы поостерегся называть их пророческими, чтобы не показаться каким-то исключительным, особенным. Не столько для других, сколько для себя. Считать себя кем-то — уже опасный путь к гордыне, а я всегда признавал гордыню, как один из самых тяжких грехов — я обыкновенный человек, со скромными запросами, достаточно приземленными желаниями, чтобы что-то о себе мнить, реалист до мозга костей, поэтому подобные сны были для меня скорее из области подсознательной, чем реальной. И когда впоследствии некоторые из них подтверждались фактами, произошедшими со мной или вокруг меня, я начинал просто чуть пристальнее вглядываться в них, вычленять детали, образы, знаки, анализировать, находить новые указания на явления, которые еще не случились. Это вскоре стало для меня своеобразной игрой. Если сон подтверждался, то я радовался совпадению, как ребенок, — ни более. Если не подтверждался, думал: «Было бы удивительно, если бы мне, простому смертному, что-то было дано свыше». А в последнем запомнившемся сне я просто летел. Стоя на взгорке или на окраинном городском терриконе (во сне это было не совсем ясно), я расставлял в стороны руки, падал вперед и начинал парить. Грудью чувствуя упругую плотность воздуха, неторопливо поднимался над землей до тех пор, пока дома внизу не превращались в игрушечные, люди уменьшались до размера точек и перистые облака не проплывали по-соседству. Далее я только летел вперед, созерцая лежащий подо мной пейзаж и восторгаясь раскинувшимся вокруг небом. Стоило ли вообще на такой сон обращать внимания?

К слову сказать, подобных снов у меня было несколько. Все они были разные, но различие их заключалась только в том, что я летел всякий раз над новой местностью или в другое время суток. Иногда пейзажи были фантастические, а небо не похожее на земное; порой я летал, как человек с распростертыми руками; а случалось, видел себя драконом (может, оттого, что родился в год дракона?), но сути сна это не меняло: главным оставалось ощущение полета — острое, наполненное, живое.

Теперь, когда подобный сон привиделся мне не во второй и не в третий раз, я заметил, что вслед за этим сном в моей жизни непременно происходят какие-либо изменения. Какие, я мог только догадываться. Для меня последующие события оставались загадкой, поэтому и к снам, в которых я летал, я стал относиться философически: ну, грядут какие-то изменения, однако их столько случалось за весь срок моей сознательной жизни, что, наверное, уже и не стоило так остро на них реагировать, иначе просто можно было сойти с ума.

Таким образом я успокаивал себя. Слава Богу, подобные сны снились мне не так часто. Поэтому и в этот раз ко сну, где я парил между небом и землей, я отнесся спокойно. Мало того, последний сон показался мне пустяшнее прежних: ни волнующего пейзажа, ни острых, разительных ощущений, небо самое что ни на есть обыкновенное: голубое, неподвижное; дома внизу скрыты в зелени — не за что глазу зацепиться; полетал-полетал, как парящая птица, покружил над сиротливыми городскими коробками и проснулся. Сон как сон, ничего особенного. С этим ощущением я и отправился утром на работу.

1

Не успел я, однако, дойти до своего отдела, как мне все уши прожужжали: грядет сокращение. Точно, стопроцентно, не то, что предыдущие слухи. Эта волна могла коснуться каждого, никто не был застрахован от случайности: ни я, ни кладовщица Люся, ни ослепший от постоянной обработки мельчайших втулок токарь шестого разряда Степаныч, ни даже удачливый Толик, сменный мастер одного из наших участков. Я это хорошо понимал и все равно надеялся (как, наверное, и все), что предстоящее сокращение именно меня никак не коснется. Почему — одному Богу известно. Я даже не представлял себе, что буду делать, чем займусь, если, не приведи Господь, меня сократят. Я привык плыть по течению, меня все устраивало: я ежедневно копался в разных станках, осваивал новые детали, применял передовые (как принято говорить) технологии; мне все было интересно, скромной зарплаты на жизнь хватало. Но что теперь? Перейду на другое предприятие? Возьмут ли? Там, скорее всего, те же проблемы, как и везде по стране. Сменю профессию? А чем буду жить на время переквалификации? И не факт еще, что новоприобретенное ремесло принесет мне радость и доход. Займусь мелким предпринимательством? Для этого нужен как минимум какой-то стартовый капитал и хорошее знание рынка…

Я шел по цеху, отбрасывал тревожные мысли и старался придать своему лицу не слишком потерянный вид.

В отдел я вошел как всегда неторопливо, всех поприветствовал, снял куртку и повесил ее на обычное место в глубоко утопленный в стену платяной шкаф, прошел к своему, расположенному тылом к окну столику, сел за него, привычно облокотясь на столешницу, и только теперь понял, что что-то в отделе не так. Обычно в это время в комнате стоял низкий гул, девчата обменивались впечатлениями, перемывали кому-то косточки, сплетничали, а сейчас — тишина, все как воды в рот набрали, делают вид, что слишком заняты, углублены в какое-то срочное, не терпящее отлагательств дело. Может, до моего прихода они тоже обсуждали грядущее сокращение? А может, ждут, когда я выйду в цех или отправлюсь на обед в заводскую столовую, что лишний раз доказывало, что самым вероятным из кандидатов на увольнение в нашем отделе был все-таки я. Я — и никто иной!

Тишина, в которой было слышно, как уходит жизнь…

Я задумчиво обвел глазами комнату. В отделе у нас четыре женщины. Разного возраста, разного стажа. Рядом со мной — стол в стол — Ирина, хрупкое болезненное создание неопределенного возраста, метко прозванное кем-то «божьим одуванчиком», на иждивении которого два существа-инвалида: старушка-мать и старик-отец. Отец слепой, мать, судя по ее откровениям, чуть ли не пациент неврологии. Выходит, она одна в семье кормилица, одинокая и несократимая.

Ирина вечно всех жалеет: людей, кошек, собак, голубей; каждый неблаговидный человеческий проступок находит у нее оправдание и прощение; городские новости о замученной каким-то живодером собаке или кошке заставляют ее остро переживать за животных, так что потом она может целый день рассказывать об этом в отделе, вызывая у большинства коллег лишь недоумение и недвусмысленные переглядывания, мол, «Остапа опять понесло».

Когда я оказывался рядом, а не в цеху, она полушепотом излагала мне особенно леденящие, по ее мнению, истории из жизни брошенных хозяевами несчастных животных — в городе их развелось хоть пруд пруди.

Я, собственно говоря, давно привык к ее полушепоту и зачастую воспринимал его просто как фон. Иногда мне казалось, встань я из-за стола и уйди, Ирина все равно будет продолжать лепетать, потому что, когда она так излагает, глаза старается лишний раз на меня не поднимать — детская, наивная уловка, но Ирине простительная — божий одуванчик, он и в Африке божий одуванчик, хоть еще и не убеленный сединами.

Справа от меня через проход — блистательная Эллочка, обворожительная натуральная брюнетка, с пышным высоким бюстом и крутыми бедрами молодой ухоженной телочки. Сексапильна, на все сто пользуется своими аппетитными формами и жгучими глазами с антрацитовыми зрачками. Умеет, где надо, мило улыбнуться, где надо, «состроить» глазки, где нужно, так соблазнительно выгнуться, что даже через толстый драп зимней юбки неимоверно нахально выпятится резинка ее узких плавочек. Этого у нее не отнимешь. И хотя в технологии машиностроения она полный профан, своими данными может пробить не один проект. После меня она, пожалуй, следующий кандидат на сокращение. Но только после меня.

С Эллочкой у меня, кажется, сложились особые отношения. Я никогда не скрывал, что она мне нравится, она это понимает и иногда пользуется, но опасной черты переступить не позволяет, как, хочется верить, и другим ловеласам.

Я отчего-то всегда представлял ее лощеной сучкой в окружении кобелей с вывалившимися языками и выпученными глазами. К своему стыду, в воображении я и себя находил в этой длинной веренице вожделеющих кобелей, жаждущих разорвать эту источающую похоть менаду.

Пару раз, мельком, я видел ее мужа. Франтоватый болванчик с манерами. Манерностью его Эллочка дорожит, восхищается ею. Мнение мужа уважает. В обсуждении каких-либо насущных жизненных проблем постоянно на него ссылается. Но лично мне он кажется обыкновенным дураком, нахватавшимся пены доступной теперь всем официальной информации и принимающим ее за истину последней инстанции.

Спиной к Эллочке сидит Инна, тоже натуральная брюнетка с асимметричным лицом восточного типа, с усиками над верхней узкой губой, поминиатюрнее Эллочки, с точеной худенькой фигуркой и гуттаперчевой, как у куклы, кожей. Немного высокомерна, как восточная княжна, немножко, как цесарка, глуповата, но в цеху держится прочно и безоговорочно: ее отец в прошлом — один из крупных городских горкомовских чиновников, достаточно много сделавший для нынешнего директора завода; муж — один из замов соседней термички, любовник — сам начальник нашего токарного цеха. Этой никакие катаклизмы не страшны: на заводе всегда останется кто-нибудь из ее покровителей, ее мне можно было даже не рассматривать.

Людмилу — она сейчас стоит у своего стола возле самого окна — тоже в список «смертников» никогда не внесут (разве что накроется крышкой сам завод) — она единственная из всех (включая меня) по части технологии, что называется, собаку съела, стаж у нее давно перевалил за добрый полуторный десяток. С ней больше и чаще всех советуется даже сам начальник нашего отдела, донельзя флегматичный Валерий Львович. Она на своем месте, без нее цех если не пойдет ко дну, то на плову продержится недолго.

Остаюсь только я. Ну кто я такой? Откровенно — не технолог точно. Программист аховый, станочник посредственный… Можно лишь удивляться, как я продержался в отделе около четырех лет. Где-то, наверное, блеснул, пустил пыль в глаза, кому-то (я допускаю) как специалист приглянулся, поставил несколько удачных экспериментов, освоил (скорее всего, случайно) пару до зарезу необходимых цеху деталей, но теперь все это в прошлом, и мне, оказывается, в будущем на заводе места нет. Урезается программа выпуска изделий, сокращается количество людей, обслуживающих ее, и я в том числе. Finita la commedia. Так размышлял я, сидя за своим рабочим столом и украдкой поглядывая то на одну коллегу-матрону, то на другую.

«Конченый ты человек, Дмитрий Сергеевич», — думал я и в чем-то был прав — уверенность, что я один из явных претендентов на увольнение, не покидала меня ни на минуту.

Валерий Львович заглянул в отдел минут через двадцать. Девчата как обычно в такое время чаевничали, но он ничего им на это не сказал (хотя всегда возмущался), бросил только мне краткое «зайди», что означало, что я должен немедленно явиться «пред светлы очи» самого начальника цеха.

Мое сердце громко забухало: неуж предчувствие не обмануло; не зря, видно, вызывают меня в высокий кабинет, ох, не зря!

Я, наверное, даже побледнел — в глазах Ирины точно прочел явный испуг, в глазах Людмилы — искреннее сочувствие (мы с Людмилой окончили один и тот же вуз, один и тот же факультет, хоть и с разницей в десять лет), но выразить его словами она не успела, я быстро отвернулся, чтобы не выказать беспомощность в кругу женщин. Мне нужно было мужаться, и я в конце концов собрался с силами и переступил порог начальника цеха так, как будто совсем ни о чем не подозревал (хотя следы недавней растерянности наверняка отражались на моем обескровленном лице).

Юрий Петрович, начальник нашего цеха, худощавый, лысоватый, низенького роста, сидел за своим огромным двухтумбовым столом и делал вид, что внимательно читает разложенные перед ним бумаги. Увидев меня, недовольно нахмурился, словно я нарочно оторвал его от срочного дела, небрежным жестом указал присесть на один из мягких стульев в долгом ряду у стены, где обычно сидели на совещании подчиненные, и снова уткнулся в свои бумаги. Мы с Валерием Львовичем присели. На несколько минут кабинет погрузился в знакомую тишину. («Тишина, видимо, теперь, как тень, будет повсюду преследовать меня, — подумалось мне. — Тишина, как имитация дела».)

Через минуту Юрий Петрович поднял наконец на нас глаза, кивнул Валерию Львовичу, и тот начал витиевато, как только он может, объяснять мне про ограничение поставок металла, про свертывание программы запуска экспериментальных шестерен, над которой я работал последние полгода, про нарушение связей с поставщиками, — в общем, нес сплошную околесицу. Я его почти не слушал — Валерий Львович был крайне занудлив, хоть и достаточно грамотен, но если на объяснение чего-либо у других затрачивалось максимум пять, у него уходило минут пятнадцать, а то и двадцать. Редко кто мог дослушать его до конца и не потерять первоначальной нити рассуждения. Так же, как и оставаться спокойным. Вот и Юрий Петрович, не долго выдержав, прервал пространную речь Валерия Львовича:

— В общем, Ярцев, из вашего отдела ты пока единственный идешь под сокращение: ты пришел к нам позже всех, да и занимаешься не совсем по профилю. Надеюсь, это понятно?

Я кивнул — каких начальник ждал возражений, всем и так все было ясно. (Хорошо я немного, пока шел сюда, успел подготовить себя, чтобы не сорваться; с трудом, но погасил закипающий в груди Везувий.)

Убедившись в лояльности, Юрий Петрович протянул мне длинный, отпечатанный на машинке перечень сокращаемых и сказал:

— Если у тебя нет никаких возражений, распишись напротив своей фамилии и иди, продолжай работать.

Я молча расписался, хотя прекрасно понимал, что после поставленной в списке закорючки стрелки часов моего пребывания на заводе пойдут в обратную сторону.

Юрий Петрович забрал у меня ручку и список. Я поднялся и, стараясь сохранять хладнокровие, вышел из кабинета. Но внутри был сам не свой. Несмотря на все свое самообладание, я чувствовал, что меня словно обухом шибанули по голове. «Сокращение, сокращение, сокращение», — одно и стучало непрерывно в висках. Я все еще не верил. Нет, это не я расписывался в длинном перечне подлежащих сокращению имен и фамилий, не я говорил, что понимаю, что согласен. Это какая-то нелепая ошибка, этого не может быть! В конце концов в Конституции черным по белому прописано, что каждый гражданин имеет право на труд. Или уже не имеет? Я что-то совсем запутался. В какое время мы живем? Раньше всех плетью гнали на заводы и фабрики, теперь метлой выметают обратно на улицу. Мы вступили в эру, где все права, в том числе и право быть, существовать, поставлены кем-то под сомнение. Скверно как-то…

Я не помнил, как вернулся в отдел, как досидел до конца рабочего дня, что делал, где скрывался от взгляда начальника и своих девчат, кому жаловался, кому сетовал на досадное, по моему мнению, недоразумение, с кем делился подточившей меня новостью, но как обычно без двадцати четыре вечера со всей толпой вылился за проходную и безвольно потек к своему дому, где уже, должно быть, ждала меня жена, заканчивавшая немного раньше, ждала, что в четыре я как обычно приду домой и мы вместе в районе пяти сядем ужинать, как делаем это каждый будний день вот уже почти четыре года, с тех пор, как я вернулся из армии и устроился на работу. Что я скажу ей — не понимаю. Во мне не было ни капли оптимизма. Я так привык к монотонной жизни, ясной, безоблачной: отработал — получил, отработал — получил, только не ленись, не выпендривайся, лижи задницу начальству, заноси, когда требуется, за привередливым рабочим хвосты, пробивай детали на ОТК, доводи возвратную продукцию до ума и терпи, терпи, терпи, потому что тебе за все это платят! Ты ра-бо-та-ешь! У тебя есть такое право, закрепленное высшим законом государства — Конституцией! Так утверждал строй, в котором я родился и в котором вырос. Теперь его нет, выходит, нет и права на труд, и тунеядство официально признается как ничего не нарушающая субстанция. Все это я понимал, но как объяснить жене?

Я сокращен. Это значит, я больше не нужен как работник. Выходит, я понапрасну пять лет грыз гранит науки, а потом почти столько же закреплял свои знания на практике. Теперь не нужен!

Хватит этой извращенной психологии, когда кто-то за тебя думает, кто-то за тебя решает! Теперь каждый пусть думает сам за себя, решает сам за себя! Умный и грамотный всегда пробьется, — завитало в постперестроечном воздухе. Замечательная мысль, и в корне я был согласен с ней, но душа почему-то не соглашалась, а стонала и стонет: как дальше жить, кем быть?

С полчаса я ходил по городу, боясь приблизиться к дому, сидел на лавке в парке, смотрел, как веселится у замершего фонтана ребятня, снова брел по улице, чуть не попал под колеса внезапно вывернувшей из-за угла «Волги», бродил, всматривался в каждое встречное лицо и думал, как бы выглядели они, если бы их тоже сократили?

Когда один из прохожих неожиданно резко обернулся и пристально посмотрел на меня, я решил, что вообще уже, наверное, выгляжу как потерянный. Но что они хотели? Я, как человек самых, как мне казалось, передовых взглядов всегда желал подобных изменений. Не я ли одним из первых твердил: «Если рухнет социализм, человеку во сто крат станет лучше, у него появится право свободного выбора, как профессии, так и рабочего места. В первую очередь роль будет играть его профессиональная подготовка, его знания, ум и способности»? Но вот наконец социализм рухнул, и что получилось? Толпы безработных, масса тунеядцев, утечка мозгов и бегство профессионалов со своих рабочих мест. Почему? И почему я теперь совсем не рад этому? Разве я не об этом грезил, не к этому стремился? Пришло желанное время, сбылась, как говорится, мечта поэта (или идиота?)! Но мне отчего-то тяжко и уныло на душе, и будущее кажется беспросветным — почему?

Я отрешенно смотрел вокруг и ничего не понимал. Парк, легкий морозец, совсем не холодно. Детвора шумно играет в снежки; березы и клены слегка припорошило — какая красота, но мне совсем не до умиления — я думаю об одном и том же. Мне бы, наверное, радоваться, что так вышло, а я весь в унынии. Может, мое сокращение к лучшему? Может, это судьба? Но даже если и так, где найти силы все это переварить, выдержать и не сломаться? И хотя мне всегда хотелось жить своим умом, своими способностями, — сердце ныло по всему старому: по спокойно-безмятежной жизни, в которой голова не болела, за что и что купить, в которой зарплату выдавали вовремя и копейка в копейку, в которой была уверенность в завтрашнем дне и в будущем своих детей. Была же уверенность, я ее хорошо помнил. Теперь ее нет, теперь неизвестно, что есть.

«А я, — думал я, — есть? Есть ли?»

Домой я попал затемно. Вспыхнули ночные фонари, золотым бисером ярко заблестели под ними пятачки света. «Хрум, хрум, — прохрустел под подошвами снег. — Хрум, хрум». Нет, тишина больше не мой друг, я больше не хочу тишины. Хрусти, снег, хрусти. Беги, Кролик, беги…

2

Лида не слышала, как я вошел. Подвернув под себя ноги, она сидела на диване в гостиной и вся была поглощена интригой очередного бразильского сериала. Я небрежно бросил шапку и ключи от квартиры на низенькую тумбочку в прихожей и, не раздеваясь, прошел к ней. Как обычно, Лида только слегка кивнула и снова уставилась в телевизор. С таким же полным равнодушием посмотрела на меня и Мурка, калачиком свернувшаяся у ее бедра: лениво приоткрыла один глаз и так же лениво закрыла его, как будто была чужой кошкой. (Давно ли я для нее не хозяин?)

Распахнув куртку и откинув в стороны полы мохерового шарфа, я сел в кресло. Не отрывая глаз от экрана, Лида спросила, почему я задержался и почему не раздеваюсь — ужин давно готов. Я сказал, что хочу немного отдышаться. Она не поняла отчего, — все внимание ее было приковано к телевизионной интрижке. Тогда я сказал, что меня сократили. Сказал обычным голосом, не повысив и не понизив тона. На удивление, Лида все-таки повернула ко мне голову, но лишь на секунду. Обожгла взглядом, как будто это была для нее не новость, и тут же снова вперилась в Марию-Луизу.

Если бы не работал телевизор, я бы сказал, что наступила абсолютная тишина. Но ее не было — Мария-Луиза что-то бурно объясняла своей ожиревшей полоумной тетушке, нервно комкающей в руках край цветастого аляповатого носового платка, и не думала останавливаться.

Я не стал повторять сказанное: у Лиды нормальный слух молодой женщины, но все же ждал от нее иной реакции. И продолжал ждать. Она не замедлила себя проявить: когда на экране появилась очередная реклама, Лида с неприкрытым раздражением посмотрела на меня в упор и спросила, что же теперь я намерен делать.

Мурка, уловив ее недовольство, подняла голову и тоже, как будто с вызовом, уставилась на меня.

Я ответил «не знаю», стараясь не смотреть Лиде в глаза (телевизор, реклама, мелькание картинок, вспышки звука). Тогда Лида, всполошив и кошку, как ошпаренная, подорвалась с места и быстро заходила по комнате, ломая пальцы.

— Нет, как это ты не знаешь? А кто знает? Я? — замерла она в конце концов передо мной. — Чего молчишь? Сказать нечего?

— А что я, по-твоему, должен был сделать: начальству задницу полизать, чтобы они меня оставили, — так, что ли?

— А хоть бы и так! Не убудет. Разве не видишь, что тебе больше нигде не светит? Почти везде приемки запретили, а где и пролезешь по блату, не больно заработаешь: на РМЗ не платят уже три месяца, на механическом зарплату стали выдавать продуктами по цене втридорога, на фабрике почти полугодовая задержка, а прошлогодних два месяца так вообще заморозили, если не сказать — простили!

— Ну и что? Может, мое сокращение к лучшему. Я думаю, не пропадем. Многие с завода уволились, живут же, не умерли.

— Да кто многие? — насела на меня Лида.

— Да хотя бы Ильясовы с третьего этажа. Он по шабашкам колесит, нормальные деньги привозит.

— Дак он специалист, а ты что умеешь?

— Ну, ездил когда-то в стройотряды, кирпич класть могу.

— Ну, ну, — скептически занукала Лида.

— Да и Ленка-соседка как рванула в Москву, до сих пор не вернулась — осела.

Про Елену я лучше бы, наверное, сейчас не вспоминал. Елена — была нашей больной семейной темой. Лида стала ревновать меня к ней, еще когда мы только перебрались сюда. Лида тонким женским чутьем уловила прежнее чувство Елены ко мне и не единожды подтрунивала этим.

— За Ленку ничего не говори: ее там брат пристроил. А тебя кто пристроит?

— Не знаю.

Я на самом деле не знал.

Лида плюхнулась на диван и отвернулась, нахохлившись. Халат на ее округлившейся спине натянулся еще больше. Казалось, вот-вот, и тело ее вырвется наружу, как распухшая опара из кастрюли. Как она довела себя до такого состояния, можно было только догадываться, к тому же и работа неподвижная: знай, сиди себе целый день в комнатке ОТК, ворон считай… А ведь когда познакомились только — что маленькая пышечка была, ладно скроенная, цветущая — загляденье, но прошло четыре года, и как наворожил кто: располнела, обрюзгла, руки и ноги, как водой налились, в характере какая-то червоточинка проявилась, недовольство всем, — метаморфоза прямо.

Лида недолго приводила в порядок свои мысли, через минуту повернулась снова.

— Нет, я не знаю, чем ты думал? Подписать бумажку всегда успел бы. Ну и как теперь жить дальше?

Я ничего не мог сказать. В чем-то Лида была и права: теперь не те времена, чтобы опрометчиво уходить с работы, но я хорошо знал себя: унижаться ни перед кем не стану, хоть вся Вселенная загремит в тартарары.

Мне стало душно, я поднялся с кресла, вышел в прихожую, скинул пальто и шарф.

Мне все равно пришлось бы сказать ей о сокращении. Не сейчас, так позже. Тогда лучше сразу. Я сказал. Она отреагировала ожидаемо, теперь ее не унять. И сейчас вернее всего не трогать: со временем остынет, так было уже, привычно.

Я не стал возвращаться в гостиную, прошел на кухню. В кухне на ослепшем окне задернул шторы, включил газ, поставил чайник.

Кошка за мной не пошла. Обычно бежала, путаясь под ногами, стараясь опередить, чтобы поскорее сесть у своей плошки с едой, выпрашивая таким образом очередную порцию. Сегодня нет, даже не тронулась с места, наверное, сыта — ну и ладно.

Я выбросил из заварочного чайника остатки использованного чая.

«Что за черная полоса пошла? — подумал. — Понятно, что в жизни не может быть одних светлых сторон, но чтобы так все сразу!» Позавчера только разругались с Лидой из-за того, что я, как она утверждала, пожалел ей денег на песцовую шапку. Я как предвидел грядущие события, словно чувствовал, что деньгами пока разбрасываться не стоит, а она вспылила: «У меня совсем на голову надеть нечего, сколько я еще буду ходить в одном и том же берете!» Само собой разумеется, ей хочется выглядеть как можно лучше, но разве сейчас мы можем позволить себе такие расходы: песцовая шапка полторы моей месячной зарплаты стоит. Купим ее, завтра, может, останемся без хлеба. Но ей разве объяснишь что? Она стояла на своем: «Мы и так все проедаем, ни одеться, ни обуться нормально не можем. (Хотя, что в ее понимании «нормально»? Еще года четыре-пять назад есть совсем было нечего, в магазинах хоть шаром покати, спасались только карточками на продукты и родительскими шестью сотками.) А если бы у нас еще дети были, я бы вообще тогда голая ходила — так, что ли?!»

Четыре года, как мы вместе, а детей все нет. Почему-то она вдруг решила, что дети будут ей мешать «наслаждаться жизнью». «Я еще не надышалась свободой», — вырвалось как-то у нее. «Детей успеем завести», — говорила она всякий раз, как только я намекал об этом, и я смирился, в конце концов уступил ей, потому что она подольстилась, уверив, что детей она очень хочет, и будут у них и сын, и дочь — как же совсем без детей? — только чуть позже.

— Смотри, — поначалу говорила Лида, — когда-нибудь закончатся эти сумасшедшие года, ты станешь хорошо зарабатывать, я буду зарабатывать, года за три мы оденемся и обуемся, купим машину, а потом и о детях подумаем. Разве я против?

Лида была не против. Я тоже подумал, что три-четыре года, наверное, ничего по серьезному счету не решают, и согласился подождать. А потом случилось так, что Лидия заразилась гепатитом и… ей пришлось сделать аборт. Мне о своей беременности она ничего до этого не говорила. Почему? Я пришел в замешательство. Может, тот ребенок был вовсе не мой?

Мы тогда сильно повздорили и после ее выписки долго не разговаривали — я не мог простить ей замалчивания, тем более я так сильно хотел детей. Тогда Лида и стала пухнуть как на дрожжах (какими гормонами ее накачали в больнице?), никакие народные средства и рецепты для похудения не помогали, да она, собственно, не больно их и придерживалась. «Пусть принимает меня такой, как есть», — бросала она подругам с апломбом (как говорили мне некоторые знакомые). Прошло, наверное, несколько месяцев, не меньше, прежде чем мы перестали грызться. Вдобавок к этому огромная страна окончательно развалилась на глазах, и вот я плыву по незнакомому течению в утлой, балансирующей из стороны в сторону лодчонке с попутчиком, которого несмотря ни на что (так я утешал себя) продолжаю любить. И от этого мне становится больно именно сейчас, когда так нелегко, а она снова не хочет ничего понимать.

Вскипел чайник. Я обдал кипятком заварник, всыпал свежего чаю, залил его кипятком.

В конце концов, с потерей работы жизнь не кончается. Может быть, мне еще улыбнется удача и я попью шампанского на руинах своего прошлого?..

Весь вечер Лида только и делала, что спрашивала меня:

— Ну, что ты теперь намерен делать?

— Не знаю, — отвечал я упрямо, потому что больше не находил слов. В итоге она надулась и даже, когда легли спать, отвернулась. Я попытался ее приобнять, но только положил руку ей на плечо, она резко сдернула ее и буркнула:

— Да иди ты!

Я плотнее завернулся в одеяло и попытался уснуть, но сна не было ни в одном глазу. Тогда я поднялся (чего тупо лежать?), прошел в гостиную, включил «Денди», запустил танчики. С полчаса стойко отстреливался от наступающего противника, потом сдулся. На душе словно кошки скребли. Обычно эта игра успокаивала меня, но сейчас я совсем не мог на ней сосредоточиться: танки противника крушили меня со всех сторон. Сегодня ни маневрирование, ни смена тактики не спасали. Нужно было собраться, сконцентрироваться. В игре не получалось. Я снова и снова возвращался к сегодняшнему инциденту.

Плюсы:

— я наконец-то волен выбирать (это для меня всегда было приоритетным);

— Лида еще работает;

— у нас есть заначка. Небольшая, но есть. Ее может хватить на то время, пока я ищу другую работу;

— мы обуты и одеты (одежда не новая, но еще не заношенная);

— наши родители, собрав урожай со своих «фазенд», выделили нам почти мешок картошки (до весны при рациональном использовании для двоих вполне достаточно).

Минусы — все остальное, но я пока не хочу даже задумываться над этим.

Я выключил приставку и телевизор, снова лег под теплый бок Лиды, но сон по-прежнему упрямо обходил меня стороной, тогда я просто вперился в прихваченное инеем окно.

Мороз стоял жуткий. Почти до самой форточки стекло замуровали причудливые узоры. Яркая луна золотила их края и превращала в бриллианты.

Я в который раз перебрал в уме все преимущества и недостатки своего незавидного положения. В который раз удручало то, что я становился игрушкой в руках судьбы, что кто-то решал за меня, как жить, что делать, куда идти; нужно было снова собирать свою волю в кулак, чтобы противостоять этому. С другой стороны мое нынешнее положение не так уж и безысходно. Бывали времена и похуже. Война, к примеру, или развал Союза… Теперь все по-другому, теперь конец девяностых, не успеем глазом моргнуть, как окажемся в двадцать первом веке — вот когда, все уверены, развернется человечество, а я все о себе да о себе, все о чем-то мелочном… Мне надо радоваться, что я вообще жив-здоров, что у меня целы руки, ноги, голова. Голова — пусть не ума палата, руки не из золота вылиты, но на своем месте. Я кое-что умею, кое-чему, если придется, смогу научиться (главное — у меня никогда не пропадало желание учиться!). Я в жизни не считал себя всезнайкой, никогда не боялся показаться невеждой, и сейчас продолжаю впитывать, как губка, все новое и интересное, — значит, не безнадежен и еще имею потенциал, чтобы окончательно не потерять в себя веры и не сдаться.

Такой мыслью я утешал себя и успокаивал почти всю ночь, пока под утро все-таки не провалился в глубокий сон.

3

Нет, я все-таки считал себя человеком рациональным. Утром встал, решительно настроенный уволиться. Да, да: именно уволиться. Действительно, сколько можно прислуживать? Ну, выписали мне отцы-благодетели два месяца отработки — зачем? Какой я теперь, к чертям собачьим, работник (надо трезво смотреть со стороны), ежели точно знаю, что через два месяца уйду? Я все равно в полную силу работать не буду, буду просто отбывать, день за днем, час за часом. Отсиживать, филонить, манкировать, прикидываться, что еще озабочен текущим производственным процессом, но на самом деле — ждать. Ждать, когда звонко ударит гонг моей судьбы и я, получив на руки трудовую книжку, займу длинную очередь в центре занятости — узкий коридор, не вмещающий и половины праздношатающихся, затхлый воздух, — да на кой ляд оно нужно? Разве я недостаточно унижался, недостаточно пресмыкался? Хватит, наверное, уже, — решил я и, настроенный таким образом (хук слева, хук справа), отправился на работу.

На проходной звучал какой-то бравурный марш, он прибавил мне уверенности, еще больше поднял настроения. На месте радиоведущего я отправил бы в эфир «Полет валькирий» — эта пробирающая до мозга костей вагнеровская увертюра более всего сейчас соответствовала моему душевному состоянию. Притихший цех, застывший металл массивных промышленных станков, витающие в воздухе запахи технических масел и жидкостей только добавляли остроты в ощущение торжества. Я впитывал окружающее с жадностью, с таким чувством, что никогда больше в жизни этого не увижу…

В отделе девчата попеременно мне сочувствовали.

Тихо, чтобы никто не слышал, полушепотом не одобряла решение начальника анемичная Ирочка; украдкой прижимаясь ко мне хрупким тельцем и ни на минуту не отрывая взгляда от входной двери, где неожиданно мог показаться Валерий Львович, сожалела о том, что не будет у нее больше такого, как я, умного, обаятельного, понятливого соседа.

(Я слегка изумленно слушал это аморфное существо, смотрел на ее маленькие грудки под тонкой вязаной кофточкой, на тоненькие козлиные ножки и думал о том, что зря, наверное, в свое время не предпринял возможности за ней приударить. В этом малокровном тельце, быть может, скрывалась необузданная вулканическая страсть.)

Ничего не боялась высказывать вслух Людмила. Она тоже жалела, что я ухожу. По ее мнению, я был нужным в цеху работником (напустил пыли в глаза?). Но может, она так говорила из чувства солидарности — студенческое братство ведь не отнимешь?

Людмилу на удивление поддержали и другие девчата: Эллочка и Инна. Инна скорее всего притворно. Я-то знал, как она относится ко мне на самом деле. Я всегда презирал женщин, которые занимаются интрижками на стороне, но при этом пытаются окружить себя ореолом святости. Инна, как мне казалось, догадывалась об этом.

Впрочем, в эту минуту я был благодарен всем. Хотя бы потому, что этот допотопный мир уже составлял мое прошлое. Может быть, когда-нибудь я его даже романтизирую.

Когда в отделе нарисовался Валерий Львович, я как раз заканчивал свое вымученное заявление на расчет.

— Ты почему не занимаешься шестернями? — спросил Валерий Львович, строго глянув на меня поверх дужки роговых очков.

— Я рассчитываюсь, — бросил я ему между делом, ставя под заявлением змеистую роспись и текущую дату.

Когда я оторвал руку от листа и посмотрел на Валерия Львовича, мне снова пришлось удивиться, так как Валерий Львович неожиданно застыл с полуоткрытым ртом, и кроме его двух близоруких глаз на меня уставились еще четыре пары глаз моих сослуживиц.

Я неторопливо обвел глазами всех по очереди и вернулся обратно к застывшей физиономии Валерия Львовича, который, встретившись со мной взглядом, тут же очнулся и резко махнул головой, как бы стряхивая с себя наваждение.

— Постой, постой, я ничего не понял: что значит, ты рассчитываешься?

— То и значит, Валерий Львович. Я рассчи-ты-ва-юсь, — чуть ли не по слогам отчеканил я последнее слово. — Увольняюсь.

— Но тебя же сокращают? Значит, два месяца ты еще можешь спокойно работать.

— Зачем? — задал я начальнику встречный вопрос.

— Как зачем? — Валерий Львович как будто ничего не понимал. — Ну, хотя бы даже… хотя бы даже, чтобы что-нибудь заработать, пока будешь искать другую работу.

Нелепее ничего нельзя было придумать.

— Вы, правда, считаете, что за два месяца я смогу здесь реально что-то заработать? — спросил я. — Тем более про запас?

— Ну знаешь! — пробурчал Валерий Львович и выскочил за дверь.

Не прошло и минуты, как он снова влетел в отдел и, бросив с порога привычное «зайди», тут же закрыл дверь.

Я поднялся, потянул за собой со стола заявление об уходе и, провожаемый женскими недоуменными взглядами, прошел в кабинет начальника цеха.

— Ярцев, — начальник цеха посмотрел на меня с кислой физиономией, — что ты на этот раз придумал?

— Ничего не придумал. Просто увольняюсь, — сказал я отрешенно.

— Ты не желаешь, чтобы тебя сократили?

— Не желаю.

— Я хотел перевести тебя из техбюро в цех — там освобождается место сменного мастера.

— Уже и оттуда побежали? — ухмыльнулся я. — Спасибо огромное за заботу, но это меня не устраивает. Я не привык доделывать работу за других.

— Что значит «доделывать»?

— А вы, Юрий Петрович, как будто не знаете, что мастерам, чтобы сдать детали на контроль, приходится самим зачищать недоделанные рабочими детали. Вы же так и рабочих, и мастеров приучили.

— Ну, во-первых, не я их приучил, а план требует быстрой сдачи качественной продукции.

— Вот именно: качественной, а качества этим деталям всегда явно не хватало. И потом: какие такие теперь у завода планы, когда всё кругом разваливается на глазах?

Я сам себя не узнавал: куда меня понесло?

— А ты, как я вижу, умник. Но нам тут и без умников хватает. Иди в цех, работай! Послезавтра шестерни надо отправить в термичку!

Начальник демонстративно отвернулся, давая понять, что разговор закончен, но меня теперь не так-то легко было взять — валькирии снова зазвучали в моей голове.

— Вы меня совсем не поняли, Юрий Петрович: я рассчитываюсь, ухожу от вас. Вот заявление.

Я положил перед начальником цеха лист бумаги со своими незатейливыми каракулями.

— Что это? — Юрий Петрович снова вошел в роль начальника, который в упор не видит мелких работников.

— Он хочет уволиться, — как всегда вяло ответил Валерий Львович. — Я же вам докладывал.

— Никаких «уволиться», — проскрипел Юрий Петрович. — Идите, Ярцев, в цех и приступайте к работе! До особого распоряжения!

Он разорвал мое заявление на клочки и выбросил в урну.

Я не выдержал:

— Я вас поставил в известность, Юрий Петрович. Заявление напишу снова, но теперь уже зарегистрирую его, как положено, в отделе кадров. Лучше подпишите без всяких проволочек, все равно работать у вас я больше не буду!

Услышав последнее, Юрий Петрович аж подскочил.

— Ишь ты, ишь ты, цаца! Да я тебя, умника, по статье на хрен уволю! В двадцать четыре часа! В двадцать четыре! И нигде больше в городе работы ты не найдешь, поверь мне — уж я постараюсь!

— Спасибо на добром слове, — сказал я и, больше не препираясь, вышел из кабинета.

— Ишь, цаца! — было последнее, что я услышал, захлопывая дверь.

Минут через пятнадцать в техбюро снова влетел Валерий Львович. Физиономия его горела. Видно, получил за меня хорошую взбучку.

Едва переступив порог, бросил через всю комнату:

— Ярцев, можно тебя?

Я поднялся со своего места и проследовал за Валерием Львовичем. Как только дверь за нами закрылась, Валерий Львович повернулся и стал умолять:

— Дима, как же ты так можешь? Ты же знаешь: эти треклятые шестерни надо срочно сдать. Это же не просто госзаказ, это особая партия. Кто ее догонит, кто доведет до ума?

Я посмотрел начальнику отдела в глаза. Было противно — они без лишних церемоний вышвыривали меня на улицу и при этом еще давили на совесть, ублюдки. «Незаменимых людей нет», — так и хотелось ответить, но мне на самом деле стало стыдно: я все-таки на этих экспериментальных шестернях, что называется, «собаку съел», специальное приспособление под них сконструировал, наладил станок, написал программу обработки. В сущности, меня не убудет, если я передам свои наработки станочнику.

— Хорошо, — скрипя сердце, согласился я. — Вы мне даете расчет, я вам шестерни. Так вас устроит?

Валерий Львович глянул на меня несколько растерянно, тяжело вздохнул и произнес:

— Ладно. Я поговорю с Юрием Петровичем, решим этот вопрос.

— Свое заявление я положу вам на стол завтра, подпишите у начальника сами. Кого обучить из рабочих? Думаю, трех дней будет достаточно.

Дав понять, что не отступлюсь, я оставил Валерия Львовича одного, прошествовав по коридору прямо к курилке.

Валерий Львович задумчиво развернулся и пошел обратно в кабинет начальника цеха.

«Вот и славно», — подумал я. С моих плеч будто гора свалилась.

4

Как бы там ни было, расчет я в конце концов получил. Не сразу, конечно, дня через четыре, но, слава богу, без отработки и лишней канители: Валерий Львович, видно, все-таки уговорил начальника цеха отпустить меня по-доброму. За два дня я втолковал рабочему, как прописана программа, какие при обработке могут встретиться подводные камни, на что следует обратить внимание в первую очередь; на третий день сводил его в термичку, сдал вместе с ним детали на обжиг.

В термичке я натолкнулся на своего приятеля и сокурсника Мишку Сигаева. С Сигаевым мы познакомились еще в институте, но близко сошлись только здесь, на заводе.

— Что такой хмурый? — спросил Сигаев с лету.

— Да ладно, хмурый, ты не видел меня пару дней назад, когда мне объявили о сокращении.

— Тебя под сокращение? У вас в цеху что, совсем из ума выжили? Ты же у них один из лучших технологов.

— Видать, не совсем, есть и получше. Не подскажешь, куда отдать экспериментальные шестерни?

— Пойдем, покажу.

Сигаев проводил нас с рабочим к приемщице, я объяснил ей, что к чему, рабочий остался сдавать детали.

— Покурим? — Сигаеву не терпелось услышать подробности.

— Пошли.

Я редко когда курил, но в курилке толклись не только курильщики, там всегда было полно народу. Сейчас, правда, почти никого не было (начальство не поощряло самовольные походы в курилку), и мы смогли продолжить начатый разговор.

— А что твой непосредственный начальник?

— Валерий Львович? Даже слова в защиту не произнес, да он, сам знаешь, всегда был ни рыба ни мясо.

— Странно.

— Почему странно? Они теперь все ходят под дамокловым мечем. Слыхал, хотят десятый объединять с нашим четырнадцатым, чтобы сократить как можно больше народу?

— Ничему не удивлюсь: в последнее время модернизация у нас все больше походит на ликвидацию. Что дальше будешь делать?

— Пока не знаю, еще не думал, только заявление на расчет подписал.

Я затянулся сигаретой посильнее, затем погасил окурок и выбросил в урну.

— Ладно, увидимся, бывай здоров.

Мы поднялись, пожали друг другу руки и разошлись. Я отправился дальше по инстанциям (кладовые, профком, библиотека) подписывать обходной лист. Я вроде окончательно настроил себя на увольнение, но все же, даже получив трудовую книжку на руки, в глубине души не мог успокоиться и полностью освободиться от старой привычки зависеть от кого-то.

«Как же теперь, — думал я, — потечет моя жизнь?» Если раньше все было просто и ясно: пришел на работу, оттарабанил смену, в день выдачи получил свои кровно заработанные и пошел пахать до следующей зарплаты и до следующей, как белка в колесе, — то что будет завтра? Откуда возьмутся деньги, и чем я займусь в новой жизни?

Сомнения снова одолели меня: наверное, зря я рассчитался, поспешил, не обдумал все до конца. Хотя, твердо решив уволиться, я знал, что не смогу дальше спокойно работать — не такой человек. С другой стороны, сознание того, что в любую минуту я способен хлопнуть за собой дверью, прибавляло мне духа и сил. Вот только Лида… Если на работе я мог вообще никому ничего не объяснять, то дома объяснить свои мотивы был просто обязан. Но что я скажу жене такого, во что бы она поверила? Что мне давно надоело унижаться, быть мальчиком на побегушках, игрушкой в чужих руках? В конце концов я просто хотел ни много ни мало остаться человеком, как ни пафосно это звучит, сохранить собственное достоинство. Как это ей донести?

За три прошедших дня я так и не смог подобрать верных слов. Но с другой стороны, почему, собственно говоря, я должен ей что-либо объяснять? Я все-таки мужчина, к тому же знающий цену настоящему поступку. А мое решение уволиться (кто будет отрицать?) — самый что ни на есть настоящий поступок. Вдобавок ее вечные мелочные придирки, постоянное нытье и стенания только отвращали меня от нее. Да, она еще моя жена, я окончательно к ней не остыл, но что-то, чувствовал, давно надломилось в наших отношениях, что-то треснуло и стало распадаться на кусочки. Я все реже и реже испытывал обратную связь с ней, реже и реже ощущал ее тепло, ее душевное тепло, в которое когда-то, убегая от реального мира, погружался с головой, в котором растворялся и отдыхал.

Порой мне казалось, что она только питается моей энергией, ничего не давая взамен. А от этого, я считал, моя душа черствела, становилась грубее, безразличнее…

В последнее время я с трудом понимал, что нас связывало, что было между нами: любовь, страсть, привычка? Сейчас я не мог однозначно ответить. Любил ли я Лиду? Без сомнения. Я никогда не был корыстным человеком, всегда следовал зову своего сердца. Я хорошо помнил те минуты, когда мне ее не хватало, когда я сильно хотел быть рядом с ней, держать ее за руку, обнимать, бродить с ней по улицам, разговаривать ни о чем или просто молчать. Конечно же, это была любовь. Есть ли она теперь? Теперь я больше не испытывал таких желаний и зачастую прекрасно обходился без Лиды. Значит, больше не любил ее? А может, никогда не любил?

Страсть… Я знал и ее. Безумие, разрывающее сердце на клочки, выносящее мозг. Ураган, тайфун, цунами — родственные стихии любовной страсти. Эта бестия, суккуб, охватывает тебя целиком, подчиняет без остатка, разъедает изнутри, пока ты не удовлетворишь ее, не успокоишь.

Страсть творческая, когда бродишь, как безумный, пока не выпишешься. Страсть животная, которую именуют похотью. Что происходит с тобой, когда она возникает, — непонятно. Тебя просто испепеляет внутренний жар, ты больше не можешь думать ни о чем другом, все желания сосредотачиваются на одном: сгореть в этом пылающем огне, как Эмпедокл в раскаленной Этне.

Ее звали, как мне помнится, Мариной. Столовая НИИ, в котором я, студент выпускного курса, делал преддипломный проект. Она стояла у раздачи, я только вошел. Она взяла тарелку с полки, поставила на свой поднос, глянула на меня. В ту же минуту словно тысячи иголок впились в мое тело, я словно в одно мгновение потерял себя, машинально взял обед, сел за столик, поел, не ощущая вкуса. И пока ел, ни на секунду не сводил с нее глаз.

Марина тоже, казалось, в эти минуты думала только обо мне. Что это было? Неведомые движения души? Взаимодействия более тонкого порядка? Флюиды, которые ощущаешь, но не можешь объяснить? Язык эмоций?

Она дождалась меня в коридоре, пошла вперед. Я, как сомнамбула, двинулся за ней к лифту, и как только дверь лифта за нами закрылась, Марина набросилась на меня, как похотливая самка. Я ничего не соображал, хотел ее все сильнее и сильнее…

Так же быстро наша страсть сошла на нет, когда выяснилось, что нам совершенно негде встречаться: у меня в комнате жило еще два человека, у Марины оказалась семья. Я уехал из города с ощущением чего-то необъяснимого в душе. Хаос — только и приходило на ум. С Лидой такого хаоса я никогда не испытывал. Не был страстен? Наверное, был, но, даже занимаясь любовью, был как бы наполовину с ней, остальная моя половина словно была посторонним наблюдателем, скрупулезно анализирующим все и оценивающим. И это тоже нельзя было назвать любовью. А в один из дней, просматривая как-то фотографии из семейного альбома и увидев Лиду на фото времен наших первых встреч, где она еще узкоплечая, с тонкой шеей, я вдруг нашел, что до сих пор люблю именно ту Лиду, какой она была в прошлом, и поддерживаю в себе любовь именно к той с озорным блеском в глазах девчонке, которую встретил в далекие студенческие времена. Лида нынешняя дорога была мне постольку, поскольку носила в себе образ прежней Лиды. Эдакий современный Пигмалион, обманывающий себя эфемерным образом реальной девушки…

Когда я пытался время от времени намекать Лиде, что что-то изменилось в наших отношениях, что-то идет не так, Лида взрывалась, переиначивая все, перевертывая с ног на голову.

— А кто виноват? Кто виноват, что ты не чувствуешь больше ничего? Я ведь могла бы и родить, могла бы и в постели быть другой, но ты палец о палец не ударил, чтобы нам было хорошо: работать тебя не заставишь, подрабатывать тоже. Ты же набычился сразу, как я предложила тебе подрабатывать! Не ты ли кричал, что никогда не будешь на трех работах работать? Не ты? Не хочешь — не надо, но зарабатывай так, чтобы я и оделась и обулась как приличная женщина, и ела не как голодающая с Поволжья в гражданскую войну! Обеспечь, тогда и почувствуешь настоящее тепло!

— Ты ставишь условия? — не мог выдержать я такого напора.

— Да, ставлю.

— Раньше ты этого не делала. Да и выходила замуж вроде как за обыкновенного безденежного студента, разве забыла?

— Не забыла! Но выходила с надеждой, что этот человек не будет вечным студентом, а сумеет стать настоящим мужчиной и полностью обеспечить семью!

— Но я не виноват, что такое творится в стране, что всё рушится на глазах, разве не видишь?

— Вижу, прекрасно вижу, что тебе давно наплевать на меня! Ты просто свою лень и нежелание делать что-нибудь для семьи прикрываешь высокими материями! Но ими, извини, сыт не будешь! А раз так, не требуй и от меня чего-то большего!

— Я никогда у тебя ничего не просил и тем более не требовал! — уже начал озлобляться и я.

— Вот и не требуй! — заканчивала обычно Лида — словно отрезала.

Я снова оставался в дураках. Но сегодня, я знал, ей не удастся разубедить меня в том, что я поступил неверно, — во всей своей жизни, кажется, я никогда не совершал более важного поступка. «Я все сделал правильно: нашел в себе силы изменить судьбу», — думал я. Да, я еще недостаточно ясно понимал, куда приведет меня совершенный поступок, но то, что я поступил верно, не оставляло сомнений. Я всегда сам хотел быть творцом своей судьбы. И теперь стал им. Уже одна попытка это сделать должна была вдохновлять!

Последняя мысль словно окрылила меня, я взбодрился, отвердел и во второй половине дня с трудовой книжкой в кармане переступил порог своей квартиры, полностью уверенный в собственной правоте.

Но что это: меня встретила непривычная тишина. Лишь ненавязчиво где-то за стеной в водопроводных трубах журчала вода. Лида и в этот раз оказалась расторопнее: она просто не стала меня дожидаться. Ей, видно, показались ненужными объяснения. Она собрала почти все свои вещи, забрала Мурку и цветной телевизор, который ее родня подарила нам на годовщину свадьбы (как же без телевизора и сериалов?), а мне на журнальном столике оставила небольшую распластанную записку: «Только от тебя зависит, вернусь я или нет».

«Э-ка вывернула!» — я смахнул издевательскую бумажонку на пол и плюхнулся рядом на диван-кровать.

«Все зависит от тебя…» А то как же! Нашла козла отпущения! И ведь никогда не говорила «Все зависит от нас». Как мы поженились, как стали вместе жить, так слету, день в день: «Все зависит от тебя». Вроде как она мне услугу оказывает, поэтому я должен обслуживать ее, и все будет просто блеск, на высшем уровне. «Дудки! — заклокотал я. — И перед тобой унижаться не буду. Ушла — скатертью дорога! Плыви теперь себе вольно, плыви, куда хочется, я жаловаться не стану, не пропаду, и не в таких передрягах был!» Потом немного остыл, вернулся к действительности, осмотрелся. Моя комната, моя квартира (до этого квартира моей умершей бабушки). Я сижу на диване возле маленького журнального столика. (Когда-то я пересверливал в нем отверстия под крепеж, теперь столик стоит как вкопанный.) На столике начатая мной «Божественная комедия» (Земную жизнь, пройдя до половины, // Я очутился в сумрачном лесу)… Все, вроде, как обычно, но в душе какое-то гадкое и непонятное состояние, как будто меня обманули, кинули, втюхали гнилой товар, сделали последним лохом, птичкой в ажурной клетке: можешь даже крылышками помахать, но из клетки все равно не вырвешься! «Нет, так не пойдет», — возмутилось все во мне. Да что же это я совсем раскис? Пристало ли носящему в груди Вселенную спотыкаться о мелкие камни? К черту все эти женские штучки! Баба, как говорится, с воза — кобыле легче. Калипсо отпустила Одиссея. Где эта чертова бумажка? Я пошарил глазами по полу. Ага, залетела под диван-кровать. Я выудил ее оттуда, скомкал и понес на кухню — место ей в мусорном ведре. Да, да, именно в мусорном ведре!

Я вернулся в гостиную, замер у широкого окна. Время словно остановилось.

Когда-то у меня уже было такое ощущение: пространство будто раздвигает границы времени и время удлиняется. Я любил это ощущение, оно как будто лишний раз доказывало о суетности мира. Мои отношения с Лидой перешли в новую фазу, но, может, в них никогда ничего не менялось?

Мне захотелось музыки — только музыка быстрее всего меня успокаивала, приводила в состояние гармонии, в согласие с самим собой. Какую только мелодию поставить? Тесно сбитый ряд микрокассет над магнитофоном в нише мебельной стенки заставил меня на секунду задуматься. С русских названий глаз привычно перебегал на английские. Я вырос на западной музыке, она мне с детства была ближе. Может, оттого, что я воспринимал только мелодию, оставляя за рамками восприятия текст? А уж особо понравившаяся мелодия уносила в заоблачные дали…

Так что же выбрать? Эту? Эту? А может, другую?

В конце концов я определился и выдрал из стопки одну из кассет, но кассеты словно склеились, и выбранная потянула за собой соседние, развалив обойму плотного ряда.

Вслед за несколькими кассетами на пол упал лежавший на кассетах небольшой альбомчик с семейными фотографиями, из него выпали маленькие цветные вкладыши жевательной резинки «Love is…», которые Лида с азартом настоящего коллекционера собирала на протяжении всей нашей семейной жизни (Как же она это не забрала? Забыла?). Сколько их здесь: тридцать, сорок, шестьдесят?

Я опустился на пол. Забавные пузастики Ким Гроув: обаятельные Ким и Роберто. «Любовь это…»

Я взял один из вкладышей.

«Любовь это… в воскресное утро разбудить его вкусным запахом завтрака (wonderful breakfast on Sunday morning)».

У нас было наоборот: по субботним и воскресным утрам именно я всегда готовил жене завтрак. Лида любила долго поспать, на выходные понежиться в постели почти до самого обеда, а я привычно поднимался в половине шестого — не выдерживал больше. Могут разные биоритмы стать причиной отчуждения между супругами? Вопрос, конечно, интересный…

«Любовь это… — взял я следующий вкладыш. — Тот самый «прекрасный поцелуй» в новогоднюю ночь».

Лида не любила целоваться. Говорила, что это следствие ее первого печального любовного опыта. Только я хорошо помнил, что, познакомившись, она целовалась со мной, как целуются все влюбленные. Потом стала утверждать другое и во время любовных игр отворачивала от меня лицо, не давая целовать себя в губы.

Иной бы задумался, но я отгонял от себя сомнительные мысли — сомнения убивают любовь. Но теперь я больше не уверен, была ли между нами вообще любовь? Может, стоило над этим задуматься раньше? Господь, может, посылал мне знаки, но я с упрямством глупца игнорировал их, как неразумный еврей из анекдота, который во время наводнения отказался от машины, лодки и вертолета, веря, что Господь спасет его и без них. Надо было внимательнее присмотреться к знакам, и может быть, теперь я не остался бы у разбитого корыта? Ведь были же знаки, были. Теперь они всплывают один за другим. Ясно, определенно…

Расписывались мы в одном из райцентров. Тогда пиком вычурности тамошнего отдела ЗАГСА была церемония с факелом в руке. Пока церемониймейстер читала избитые стишки о браке, любви и супружеской верности, я держал в одной руке факел, в чаше которого слегка потрескивало сухое горючее. Рафинадный кубик через высокие борта факельной чаши народу не виден, только колеблющееся пламя. Вроде все достойно, по-своему интересно и даже символично: мы вместе зажгли вестальный огонь, и теперь я берегу и поддерживаю его, как должен беречь и поддерживать в дальнейшем всю последующую жизнь. Какой глубокий смысл! Только отчего-то в тот момент я глянул на себя со стороны и похолодел: как нелепо я выглядел, мне бы внимательно слушать церемониймейстера, вникать в суть пространного высокопарного текста, а я думал только о том, куда бы засунуть гребаный факел, который только отвлекал меня от происходящего. К тому же быстро разгоревшееся сухое горючее начало бурно потрескивать и сыпать во все стороны искрами, обжигая мелкими угольками мою руку, грозя точечно прожечь свадебный костюм. Заберите его скорее! — оттянул я подальше от себя держащую факел руку.

Помощник церемониймейстера вскоре пришел мне на помощь и забрал злополучный факел, но праздничное настроение было испорчено, и я, словно спустившись с ганимедовых высот на землю, ужаснулся всей нелепости происходящего.

Наверняка потом мы с Лидой вручили друг другу кольца, поцеловались, выслушали наставления родителей и поздравления друзей, но из всего того светлого в моей памяти ничего не сохранилось, день росписи отложился только ослепительно горящим факелом, который разбрасывал пугающие искры в разные стороны…

Мне бы, искренне верящему в символы, покумекать сразу: не был ли тот фейерверк знаком свыше? Что же ты делаешь, дружище? Шагнул вперед — притормози, пораскинь мозгами, но нет, ты идешь дальше, быстрее, быстрее, быстрее, ускоряясь, чтобы только, не дай боже, не споткнуться, не остановиться, лишний раз не з а д у м а т ь с я.

«Прочь скверные мысли! Склоняюсь перед предназначением, принимаю судьбу такой, какова она есть!» Но факел, искры…

«Мы же тебя предупреждали, мы же тебя предостерегали!»

Сколько раз уже спотыкался, запинался, останавливался — а ни к чему, что знак тебе был дан еще в начале супружеской жизни, но ты, как упрямый осел, игнорировал его, не придавая никакого значения. Но вот в конце концов финал настал — всему когда-то приходит конец. Наверное, это должно утешить. По крайней мере, не очень расстраивать, ведь ты знал, что в финале всего тебя встретит финишная черта. Просто у тебя она пришла чуть раньше. К лучшему это или нет, я еще не понял. Осознавал только, что конец света с уходом Лиды не наступил, я еще жив, мир для меня не рухнул.

«Нет, каково: все зависит от тебя!» — вспомнил я опять записку Лиды. Как патетично, как издевательски напыщенно, с претензией! Да ну ее к черту!

Я поднялся с пола, включил на полную катушку двухкассетник и попытался забыться в бешеных ритмах «Звездочета». Дио выкладывался на все сто, Ричи Блэкмор был неподражаем. Мелодия быстро пронизала меня и на некоторое время заставила обо всем забыть.

Нет, я еще не сдался, не умер, на мне еще рано ставить крест!

Я сгреб с пола фантики от «Love is…», скомкал их, отнес на кухню и выбросил в мусорное ведро — место им теперь на помойке!

5

Вечером заглянула соседка, Анна Павловна. Она видела, как выезжала Лида, как выносила вещи, телевизор, последней вынесла кошку.

«Я вообще не понимаю, что вас связывало», — обронила она походя и сразу же предложила по-соседски выпить.

По-соседски мы выпивали частенько: иногда в праздники, иногда и без повода. Когда живешь через стену, в одном крыле, с общей дверью, общим тамбуром, невольно становишься соучастником всего происходящего и по ту сторону стены. На твоих глазах растут соседские дети, ссорятся и мирятся супружеские пары, несут к вам по-соседски все свои боли и радости, становясь, по сути, твоей второй семьей, особенно, если ты живешь с ними целую вечность.

— Ну что? — выжидательно пытала соседка. — У меня есть рябиновая настоечка.

С настоечками Павловны я знаком не понаслышке. На них в свое время крепко подсел ее умерший муж. Он, собственно, от чрезмерного их употребления в сорок шесть и сгинул. Сгорел, можно сказать, на глазах. На наших глазах. Пять лет как уже.

Я хорошо его помнил: сосед частенько был навеселе, любил жизнь. А Анна Павловна после его смерти искать никого не стала — нужно было поставить на ноги троих родившихся в браке детей. Двое теперь — Елена и Александр — в Москве, младшенькая, Татьяна, на выходные прибегала к Анне Павловне, а так, на буднях, жила у бабушки в частном доме на окраине города, там же и в школу ходила. Школу менять сама не захотела: в этой школе ей нравились и учителя, и друзья.

— Ну так что? — продолжала настаивать соседка.

— Вы, Анна Павловна, кого хочешь уговорите. Нажарю картошки, — сдался я.

— А я принесу на закуску помидоров.

— Вот и отлично.

— Может, начистим картошки вместе? Будет быстрее.

Я не возражал.

— Тогда давай картошку.

Я набрал в таз холодной воды для очищенной картошки, протянул Анне Павловне нож.

— А Татьяна где?

— Сегодня ночует у бабушки, придет завтра, звонила мне, — как само собой разумеющееся ответила Анна Павловна.

Я всегда удивлялся спокойствию Анны Павловны по отношению к собственным детям. Девчонка у бабушки, по сути, предоставлена сама себе, а ей ведь почти шестнадцать. Если бы у меня была дочь такого возраста, я бы, наверное, был с нею более строг: кровь уже начинает играть, а в голове еще один ветер.

Я хорошо помнил свое детство: моих ровесниц в возрасте тринадцати-четырнадцати лет уже везде и всюду таскали старшеклассники, да и выглядели девчонки всегда гораздо старше нас, мальчишек-погодков.

— Чем теперь займешься? — бросая очередную очищенную картофелину в холодную воду, спросила Анна Павловна.

— Не знаю. Еще не решил.

Я на самом деле даже не успел задуматься, чем займусь дальше. Вроде как на руках трудовая книжка, а мне все кажется, что я работаю, — никакого ощущения радикальных перемен. Может, оттого, что раньше никогда не возникало проблем с трудоустройством? Сейчас другие времена, но я все мыслю по старинке, для меня увольнение вовсе не связывается с жизненным крахом, я просто плыву по течению: вчера был у одного берега, завтра легко прибьюсь к другому…

— Как там Сашка, Лена?

— Слава богу, работают, на том же рынке. Лена с Герой сняли однокомнатную квартиру, может, у них что и получится.

Последнее меня несколько резануло. Геру я пару раз видел: тот был одноклассником Сашки, Сашка же его после армии и потянул за собой в Москву на заработки. Не всем удается зацепиться в Москве, но некоторые работают уже по несколько лет, стали даже подумывать о российском гражданстве — на Донбассе с работой становилось все хуже и хуже, а с окончательным развалом Союза так вообще было швах! Там же Гера близко сошелся и с Еленой.

— Может, и мне к ним податься?

Я был уверен, на первых порах по старой памяти Елена меня приютит — прежняя, неомраченная червоточиной любовь остается в сердце на всю жизнь. Да и я никогда чужими чувствами не спекулировал, взаимность предпочитая напористости.

— Попробуй, — зацепилась за эту мысль Анна Павловна, — в Москве всяко лучше, чем здесь. Хочешь, я позвоню?

— Да пока, думаю, спешить нечего. Пусть будет, как запасной вариант.

— А то я поговорю.

— Не стоит.

Я не хотел торопить события. В переломные моменты, я знал, спешка приводила меня только к разочарованию. Несколько раз обжегшись, теперь я предпочитал хоть на мгновение остановиться и задуматься, куда сделать следующий шаг. Все-таки это была моя жизнь, и я не хотел, чтобы кто-то за меня решал, куда идти дальше.

Когда я стал резать картошку для жарки, Анна Павловна побежала к себе. Через несколько минут вернулась с поллитровкой рябиновки, небольшой стеклянной банкой консервированных помидоров и в светло-фиолетовом теплом халате.

— Что-то у нас свежо в комнатах, у вас получше.

У нас в квартире всегда было зимой теплее, потому что все окна выходили на юг, но летом, когда жара несусветная, их приходилось заклеивать папиросной бумагой, а шторы на день задергивать, чтобы хоть как-то уберечься от пекла.

— Купила на днях. — Анна Павловна крутнулась вправо-влево. — Как тебе?

Я давно привык к такого рода близким соседским отношениям, поэтому подобный вопрос нисколько меня не смутил.

— Нормально, — только и сказал я, но и такой ответ из моих уст был для Анны Павловны комплиментом.

По кухне потянулся ароматный запах жареной картошки. Нарезав кольцами малосольные огурцы и выложив на блюдце из банки соленые помидоры, я разлил настойку по стопкам. Хлопнули по первой, закусили. Тепло блаженством разлилось по жилам. Было комфортно и уютно, мне даже показалось, что я никогда и не был женат. Но если был, почему женился? Устал гулять? Или, как говорится, по уши влюбился? Вроде нет: в Лиду я никогда по уши влюблен не был. Что тогда толкнуло меня на женитьбу? Как я считал, некое абстрактное в ту пору чувство долга (или воспитание?). Раз я встречаюсь с девушкой, иногда сплю с ней, значит, обязан жениться. Это патриархальное чувство долга, оно удерживало многих и на нелюбимой работе, и в посредственном браке; чувство, привитое с молоком матери и упорно поддерживаемое государственными институтами. Но вот прежнее государство с его идеологией тихо почило, а люди со своими чувствами остались, но остались не столько с чувствами, сколько в конфликте с ними. Хорошо, у кого кожа, как у слона, у меня, думал я, не слоновья, но и не кожа личинки. Это, скорее всего, и спасло: я смог, как мне казалось, противостоять натиску безвременья.

После третьей рюмки я приуныл: настойка оказалась крепкой.

— Хочешь, я к тебе перед сном загляну? — спросила безо всяких обиняков Анна Павловна.

Я понимал, хотя Анна Павловна лет на пятнадцать меня и старше, но ей всего сорок пять (или чуть больше), вкуса к мужикам она еще не потеряла, а тут под боком сосед, молодой, уже, можно сказать, не обремененный, да и свой, как говорится, в доску — что его может сдерживать?

— Не знаю, Павловна, — я, как мог, сопротивлялся действию градусов. Не отталкивал соседку, но и не проявлял инициативы. Под действием хмеля я в чертах ее лица нет-нет, да и находил черты некогда влюбленной в меня Елены: глаза, брови, губы… Но это все же была не Елена, а ее мать. Кокетничала со мной, льнула ко мне. Я каждой частицей своего тела ощущал ее желание, но вместе с тем понимал, что совсем не хочу этого сближения, душа моя к ней не лежит. Да и, в конце концов, я вовсе не Казанова, всегда готовый ублажать и молодость, и старость…

— Павловна, — с трудом шевеля языком, произнес я, — не соблазняйте меня, пожалуйста.

Мне не хотелось расстраивать искреннюю и добрую ко мне женщину.

— Я не готов, не обижайтесь, может, как-нибудь в другой раз?

Павловна выпустила меня из объятий, но блеск в ее глазах не потускнел.

— Уверен? Может, все-таки чуть позже я зайду?

— Павловна! — протянул я умоляюще.

— Ладно, ладно, больше не пристаю, — хихикнула, сощурив глаза, Анна Павловна и наконец оставила меня в покое. — Если захочешь продолжения, приходи, наши двери, сам знаешь, для тебя всегда открыты.

Анна Павловна не лгала: наши двери тоже оставались для семьи Бурылевых открытыми, мы строго следили лишь за тем, чтобы всегда закрытой была только общая дверь тамбура. Держать ли теперь мне свою дверь открытой — большой вопрос. Может, проще переспать с Павловной и остудить? Вряд ли она успокоится. Жить одному с ней по-соседству — что курить, сидя на пороховой бочке. Сегодня Павловна вроде отстала, но что завтра будет?

6

Утро встретило меня ярким морозным солнцем. Окна на ночь я не зашторил, поэтому свет весело играл в каждом дальнем уголке спальни, поднимая настроение. Батареи тоже хорошо прогрелись, так что сегодня я мог даже слегка откинуть теплое ватное одеяло и еще немного понежиться — спешить было некуда, у меня вся жизнь впереди.

Какая это благодать: не следить за временем! Я всегда мечтал вставать с постели, когда хочется встать, есть, когда проголодаешься, ложиться спать, когда слипаются глаза. Эта возможность — одна из граней свободы, одна из сторон счастья. Сегодняшнее утро доказывало мне, что счастье существует, люди порой просто не замечают его, в повседневной суете оно ускользает от их взора, а может даже, нарочно прячется. Перефразируя другое высказывание: счастье не терпит суеты.

Я протянул руку за книжкой. В коем-то веке начитаюсь досыта. Как в отрочестве, когда интересный четырехсотстраничный роман я мог взапой прочитать за неполный день. Пообедать я мог сходить к родителям. Они только обрадуются — я не был у них больше недели. Заодно и воды наберу — в наш дом воду не давали уже дня три. В соседней девятиэтажке насосы вообще полетели, все бегают с ведрами в частный сектор, что неподалеку, там еще сохранились уличные колонки. Но у родителей вода с другой ветки и она вкуснее. Когда вода была по выходным, мы с Лидой набирали все емкости, даже ванну, чтобы сливать в туалете. Дожились, можно сказать. Когда еще жила бабушка, в доме вода лилась рекой и была даже горячая. Мама всегда водила меня маленького на выходные к бабушке: постирать мелкие вещи, меня помыть и самой выкупаться (отцу было проще: он мылся на заводе). В перестройку подачу воды сократили до двух дней в неделю и то утром, и они стали регулярно запасаться водой и мыться, грея воду на газу. Спасибо, хоть газ еще не отключили и электричество (лифт, правда, почил вместе с Союзом, старики с верхних этажей стали обмениваться квартирами с молодежью с нижних, а то и просто съезжать с насиженных мест — ни сил, ни здоровья в старости не хватит день-деньской пешком опускаться и подниматься на седьмой или девятый этаж). Мы жили на пятом, пару ведер воды еще могли поднять.

Насытившись чтением, я поднялся, прибрал кровать, умылся, побрился. Состояние духа было как никогда приподнятое. Я ничуть не расстроен случившимся. Значит, так угодно судьбе. Во что еще верить в эпоху передряг (я чуть не подумал «перемен», но «передряг», нашел, будет точнее)?

Я оделся, взял ведро и, закрыв за собой дверь квартиры, неторопливо спустился вниз.

Было не ниже пяти мороза, не порошило, на почерневших ветвях кое-где сидели стайки воробьев, оглушительно трещали; по-соседству желтопузые синицы склевывали остатки рябины, в детском саду галдела детвора, во дворах носились с санками, играли в снежки.

Мать радостно дотянулась до моей щеки, поцеловала.

— Разувайся, я уже разогрела.

Отец сидел на кухне, тоже мне обрадовался, крепко пожал руку. Он никогда не скрывал, как сильно любит меня. За то, что я мог постоять за себя и никому не давал в обиду, что сызмальства был пытлив и способен к наукам, что смог поступить в институт, успешно закончить его, не испугался военной службы, не ударил лицом в грязь и на гражданке.

Мой отец всю жизнь проработал рабочим на заводе, окончил только среднюю школу, и я для него, как мне казалось, стал воплощением собственной неосуществленной мечты подняться выше всего, что его окружало, работать головой, а не руками, хотя и тех, кто умел работать руками профессионально, тоже уважал (отцовское преклонение перед мастерством передалось и мне). И именно отец первым обучил меня держать в руке топор, строгать рубанком, орудовать стамеской, класть кирпич, не бояться никакой черновой работы.

Мать налила борща и мне. Я обожал мамин борщ, всегда уписывал его за обе щеки, она любила колдовать над блюдами. Я перенял от нее эту любовь. Нет большего удовольствия, чем колдовать на кухне. Готовя, я словно становился алхимиком, превращающим металлы в золото.

Отец быстро вычерпал свою тарелку, я никогда за едой не спешил, но может, у отца сказывалось тяжелое послевоенное детство: он у нас из детдомовских, родни не знал, но не опаскудился, сволочью не вырос, к людям ни доверия, ни уважения не потерял, за это я его тоже уважал.

Отец был добр и отзывчив, многое умел, особенно по строительной части. Не отказывался помочь ни знакомым, ни соседям, если те строили гараж или летнюю кухню, незатейливый летний душ или забор. Удачлив был в картах. В карточного «козла» мужики старались все время переманить его на свою сторону, особенно когда делились на пары: два на два. Ему масть шла, но он не терял головы, наслаждался самой игрой. В этом я был весь в него, только более горяч. И без разницы во что: шашки, шахматы, карты или нарды, спортивные игры — везде свои изюминки, выигрышные ходы, хитрые комбинации. Магия игровых законов, высшая математика азарта. Только вовремя остановиться, не дать себе переступить грань, за которой разумный азарт превращается в безумие, особенно, когда играешь на деньги. Тут я частенько себя урезонивал — в студенческие времена за ночь в преферанс можно было просадить не одну стипендию; в таких случаях я включал все свои потенциальные возможности и покидал стол если не с прибылью, то не в накладе.

Отец примостился возле угольной печи, раскрыл горящую топку, закурил, не отводя глаз от пламени (отец навсегда таким мне и запомнился: глядящим в топку печи и ярко освещенным заревом пылающих углей). В двухэтажном родительском доме из восьми квартир некоторые, несмотря на подведенное центральное отопление, угольные печи не разобрали. В нашем небольшом шахтерском городке уголь был не так дорог, а город топил порой не ахти как, в тридцатиградусные морозы угольная печь выручала, дополнительно прогревая остальные комнаты. Зимой, экономя электричество (газовые плиты поставили гораздо позже), на ней также готовили.

— Второе будешь? — спросила мама.

— Нет, спасибо.

— У тебя там есть хоть, что кушать?

— Не волнуйся, чего-нибудь приготовлю. Вчера картошку жарил, завтра с утра сварю супа, так что в обед не ждите.

— А деньги еще не кончились?

— Расчетные получил, пару месяцев протяну. Ты же меня знаешь: я у тебя не транжира.

— Ну, мало чего. Лида так и не звонила?

— Чего ей звонить? Она сделала свой выбор.

— Все равно это нехорошо. Одному нехорошо, — посетовала мама.

— У вас одни понятия, у современных девушек другие. Значит, ей без меня лучше. Может, я не парень ее мечты, — заулыбался я с иронией.

— Чем же тогда думала, когда замуж выходила? — вклинился в разговор отец.

— Это ее надо спросить, — ответил я. — Или ее подруг. У нее много появилось советчиц. Особенно в последнее время.

— Да, нынче много развелось «добрых» советчиков, — сказала мама.

— Наоборот, — усмехнулся я снова. — Теперь Советы развалились, все стали буржуями, а у буржуев и мораль буржуйская.

— Везде хорошо, где нас нет, — подытожил отец.

Я поднялся.

— Спасибо за обед, наберу воды и пойду.

— Может, все-таки возьмешь на вечер пару окорочков, я утром жарила, вечером разогреешь и съешь.

— От окорочков не откажусь.

«Ножки Буша» — простой способ утолить голод, дешево и сердито, как гласила реклама на каждом углу.

Я прошел в ванную, поставил ведро под струю воды. Ведро наполнилось быстро — сегодня напор был на удивление приличный.

— Ты вечером опять к магазину? — спросил я у матери (она по вечерам приторговывала у центрального магазина сигаретами, одноразовыми зажигалками, жвачками и семечками; закупала в соседнем городе, где подешевле, возила в наш). — Как ты не боишься допоздна с товаром сидеть, да еще в темень домой с деньгами возвращаться?

— Да чего старушке бояться? — ответила мама. — Я там не одна. Рядом такие же торговки сидят. Фонари горят, люди еще бродят. Иногда проходит милиционер, отпугивает от нас пьяных, а когда надо обратно, отец меня встречает.

— Хочешь, теперь я тебя встречать буду? Все равно пока делать нечего.

— Полно тебе, сынок, отдыхай, пока работу не найдешь. Когда еще выпадет в жизни минутка отдохнуть?

Такой моя мать была во всем: лишь бы ее дитяти было комфортно. Малый ли, взрослый, — я до конца дней оставался ее заботой. Понимая это, я ее заботой никогда не злоупотреблял.

— Тогда я пошел, — я вынес ведро с водой в прихожую, стал обуваться и одеваться.

— Звони или забегай, когда будешь не у дел, — мать поцеловала меня на прощание.

— Пока, пап!

— Пока! — сказал, выглянув из кухни отец.

— Иди только осторожней, не поскользнись, под снегом сплошной лед, — сказала мама.

— Постараюсь.

Я вышел из квартиры. Дом, в котором прошло мое детство и юность. Двор на две двухэтажки. Шестнадцать квартир. Рабочие, строители, шахтеры. Русские, украинцы, белорусы, прибалты… Что им было делить? Жили одной семьей, праздники отмечали всем двором, всем двором играли свадьбы, провожали юношей в армию, хоронили стариков. Двор был всегда полон разновозрастной детворы, теперь стал пустым. Первыми отчего-то стали уходить на тот свет мужчины. Перестройка, что ли, на них так повлияла? Хрупкие они все-таки всегда были, слабее женщин.

Я стал подниматься к городскому музею, осторожно ступая в тех местах, где утоптан снег. Поскользнешься, разольешь воду — возвращайся тогда обратно или сиди без воды, тетеря неуклюжая.

— Диман, ты ли это? — резко затормозила возле меня вишневая «девятка». Я оторвал взгляд от дороги — из окна «девятки» во весь свой широкий рот улыбался худощавый парень с легкими залысинами. Баскаков? Женька? Сколько лет, сколько зим!

— Привет, Жека! Сто лет не виделись.

Я опустил ведро на землю. С Женькой мы познакомились еще в школе. Вернее, в его училище, в «бурсе», как мы всегда называли ПТУ. Сборная училища по баскетболу отправлялась на областные соревнования, негласно решили усилить ее десятиклассниками из соседней школы. Я в своей школе слыл одним из неплохих нападающих. Взяли меня и еще двух разводящих, оформили, как учащихся ПТУ, прокатило.

Такие подтасовки в разных видах спорта практиковались в те времена почти повсеместно, в городе бы не прошло, а в области никто не проверял. Списки игроков утверждены руководством — какие вопросы? Мы тогда взяли кубок области. И сдружились. Тренироваться ходили то в училище, то в школу. Почти каждый день. А когда я поступил в институт и уехал из города, приезжая на выходные, мчался по старой памяти на тренировку, где снова встречался с Баскаковым. И снова в паре с ним мы рьяно рвали кольцо соперника, как будто навык наш и сплоченность совсем никуда не девались; мы с Жекой по-прежнему понимали друг друга с полуслова, с одного взгляда. Потерялись только, когда я ушел в армию, а дальше — то одно, то другое… Потом уехал Женька. Теперь вот снова здесь.

— Как жизнь? — спросил Женька. — Женился?

— Женат. А ты?

— Бог миловал. Чем занимаешься?

— Да так, чем придется.

— Баскак, — раздалось нетерпеливое из машины, — на улице не май месяц.

— Да ладно гундеть, щас тронемся, — бросил через плечо Женька и снова вернулся ко мне: — Баскетбол еще не забыл?

— Сто лет не играл.

— По старой памяти погонять не хочешь?

— Да можно.

— Тогда подгребай завтра часам к девяти в училище. Мы хоть и выпустились, сам знаешь когда, но родные стены не оставляем. Больше, конечно, ходим в «качалку», что в подвале, но если надумаешь, два на два на одно кольцо сбацаем, пара клевых чуваков против нас найдется.

— Добро. — Я поднял руку в знак согласия. Отличное предложение! За время моего так называемого «отдыха» мышцы, кажется, совсем одеревенели, надо было бы давно их размять, не то совсем атрофируются.

— Буду ждать, оторвемся как раньше. Трогай, — Баскаков сжал кулак мне в ответ, потом закрыл окно. «Девятка» с резким звуком рванула с места. Я поднял ведро, перешел дорогу и пошел дальше, наискось через школьный двор, направляясь к своей девятиэтажке.

Можно было назвать массу причин, почему мне больше нравилось играть в училище, чем в школе. И не только потому, что там я сдружился с Женькой, а Женька восхищался мной как игроком. В ПТУ тогда, как правило, шли ребята, не особо прилежные в школе, равнодушные к учебе, недисциплинированные, хулиганистые. Но играть с ними или против них было намного интереснее, чем в школе: бурсаков от школьников отличал азарт, наглость, напористость. Играя с ними (или против них), я всегда открывал для себя (и в себе) что-то новое: авантюризм, жажду риска, игру на грани фола. Меня заводило, что я могу бросить вызов этим неадекватным парням, которые за стенами спортзала превращались в дерзких хулиганов, полукриминальных молодчиков, следующими жизненными этапами для которых становились либо тюрьма, либо могила. Но я также знал, что в этой среде как нигде уважали крепость духа, несгибаемость, ловкость и удаль — качества, которые проявляются, прежде всего, в спорте. Может, поэтому большинство прежних спортсменов после развала Союза почти с головой ушли в криминал.

Не откладывая в долгий ящик, я по возвращении перебрал весь свой гардероб, нашел трико и старую спортивную майку с пятнадцатым номером и тройными (под «Адидас») полосками по бокам.

В школе (да и в институте) я играл в спортивных трусах и гетрах, но в этот раз решил пойти в обыкновенных спортивных брюках — перед кем выпендриваться? Я только собирался отвести душу, размяться, получить удовольствие — о марафете ли думать? К тому же неизвестно, какая в спортзале училища температура — на дворе к вечеру может опуститься до десяти, а то и до пятнадцати мороза.

Я еще раз окинул взором одежду, вроде все собрано, оставалось найти кроссовки. В старых, но крепких еще кроссовках удобнее, чем в новых. При хорошей нагрузке обычные кроссовки разваливались за четыре-пять тренировок, поэтому обычно мы гоняли во всем старом, которое не жалко было выкинуть, если порвется.

Я полез на антресоль на балконе, где мы с Лидой хранили обувь. Перебирая различные коробки, наткнулся на упаковку с оставшимися от бабушки виниловыми пластинками, которую я оставил в надежде когда-нибудь послушать. К сожалению, бабушкин проигрыватель несколько лет назад сломался, крутить их было не на чем, а выбросить жалко.

Я снял коробку с полки, раскрыл ее, стал перебирать. «Времена года» Вивальди, «Реквием» Моцарта, Бетховен, Перселл, Бах, Форе… У бабушки был неплохой вкус! Но — надо бежать. На крайний случай, если захочется, можно будет взять проигрыватель у соседей, колонки через усилитель подключить мои и в коем-то веке отвести душу: насладиться классикой в полной мере. А пока…

Я засунул коробку обратно и с кроссовками выскочил в прихожку. Время, время, время, — я не любил опаздывать!

Училище, в которое Баскаков меня пригласил, находилось через дорогу от моей школы. Спортзал в нем по размеру был ничуть не меньше школьного, только стены пообшарпаннее, полы постертее, отопление похуже да баскетбольные щиты деревянные, в отличие от наших, школьных, из толстого оргстекла. Из пятнадцати плафонов горели девять, но кольца висели на освещенной стороне — при броске можно было точно прицелиться.

В раздевалке кроме Баскакова находилось еще человек семь. Двоих я видел и раньше: Толик, рыжий здоровяк с отвисшей нижней губой по прозвищу «Губастый», жил в соседнем с родительским домом; Серый («Дрыщ»), низкорослый худощавый брюнет с кривым порезом у виска и перебитым носом, попадался мне на глаза на заводе — такое лицо и неоправданная злость в глазах запомнились надолго. Остальные сидели в скудном освещении, но мне показалось, что и их раньше я где-то встречал.

— А, Диман, давай, заходи, не робей! — увидав меня в дверях раздевалки, воскликнул Баскаков. — Братва, прошу любить и жаловать — Дима Ярцев, один из лучших баскетбольных нападающих соседней школы начала восьмидесятых!

— Да ладно тебе, Жека, брось, — стушевался я, — не преувеличивай.

Публичные комплименты всегда были мне не по душе.

— Ладно, ладно, не парься, страна должна знать своих героев. Подгребай к нам, тут есть свободный ящик, — Баскаков поманил меня к себе. — Давай, переодевайся и не дрейфь, тут все свои.

Мне бояться было нечего: я понимал, куда шел, с кем буду иметь дело. Тут все были сплошь «братки»: блатные и полублатные; но со многими я сталкивался с детства: мы жили на соседних улицах, учились в одной школе, встречались на танцах — городок небольшой, все на виду. Некоторые знали и меня (с несколькими из присутствующих я успел перекинуться кивками), так что я нисколько не помешал им разговаривать.

Один из говоривших, лысый, с толстой золотой цепочкой вокруг бычьей шеи, мял в руках зимнюю кожаную куртку с песцовым воротником и почти тыкал ею в физиономию другого:

— Сюда гляди, нать, вишь, какой отворот, кожá натуральная, нать, не вытянута совсем…

Я быстро отвернулся к шкафчику, чтобы не прыснуть, меня чуть не прорвало на смех: «блатата» «базарила» о шмотках, как бабы.

Сидящие в полумраке вскоре поднялись, пошли на выход. Их зыбкие тени грузно двинулись за ними. Впереди — здоровяк на полголовы ниже меня, но накачаннее. Спортивная футболка пузырилась на его груди и объемных руках.

Проходя мимо, он оскалился:

— Герой говоришь?

— Да ладно тебе, Батя, — бросил Баскаков. — Диман наш пацан.

Идущие следом за «Батей» крепыши тоже осклабились.

— Эти в качалку, по ним блины сохнут, — ухмыльнулся Баскаков. — А Губастый и Дрыщ сегодня с нами — им что полегче подавай. Ну что, чуваки, оторвемся?

Баскаков поднял на лавку крупную спортивную сумку, извлек из нее оранжевый баскетбольный мяч с черными прожилками.

— Зацени, — протянул он мне мяч. Я не удержался, чтобы не ахнуть: настоящий болгарский, у нас в школе таких было три или четыре, ими редко тренировались, в основном набивали руку перед крупными соревнованиями, а гоняли свои, отечественные, которые и прыгали хуже и после нескольких добротных тренировок теряли округлость, превращаясь чуть ли не в торпеды.

Я с наслаждением покрутил мяч в руках, несколько раз брякнул им об пол, мяч упруго вернулся обратно.

— Мечта поэта!

— А это? — Баскаков выудил из той же сумки красно-белые «адидасы». — Натуральные.

— Баскак, ну ты ваще! — Дрыщ взял одну из кроссовок, повертел перед глазами в ладонях. — Я тож такие хочу. Где стырил?

— В Луганске на развале купил, когда позавчера ездили.

— А я где был? Меня чё не взяли?

— Я откуда знаю, где ты шарился? Чё ты меня паришь?!

Я тоже с завистью посмотрел на кроссовки. О таких можно было только мечтать, они всегда стоили баснословно дорого. Откуда только у этих пацанов такие «бабки»? Хотя можно догадаться, ведь всем в городе было известно, чем они занимаются: вымогательство, бандитизм, крышевание — они даже не стеснялись открыто говорить об этом. Их знала каждая собака в каждом районе, но это не мешало им чувствовать себя вольготно. Если законы не работают, жди, что каждый будет жить по своим законам. В напрочь криминализированном Донбассе это понимал всякий. Чего вы хотели? Согнать в шахты со всего света неудобоваримых и ждать от их потомства лояльности — все равно, что тешить себя иллюзиями о близком светлом будущем.

Я прикрыл дверцу своего шкафчика.

— Пойдем, что ли? — бросил Баскакову.

Мы поднялись наверх, в спортивный зал. По спине сразу же побежал холодок, хотя к батареям вдоль стен не прикоснешься и все окна затянуты полиэтиленом.

Разминаться, как обычно перед игрой, было некогда, решили разогреваться по ходу дела. Разбились на пары: я с Баскаковым, Губастый с Дрыщом.

— До первого промаха со штрафной.

Договорились. Я бросил первым, удачно; за мной забили Губастый и Женька, мяч Дрыща отскочил от обода — мы с Баскаковым начинали.

С полчаса вроде все шло нормально, потом выяснилось, что силы не равны. Баскаков такой же высокий, как и я, пружинист, динамичен. Губастый хоть и здоров, но ни развернуться толком, когда надо, не может, ни мяч удержать — я несколько раз вырывал мяч из его рук. Дрыщ — хороший разводчик, вертлявый, быстрый, когда надо, но по кольцу лучше бы не бросал, броски его — одно молоко. Какая это игра? В одно кольцо. К тому же я, как всегда, выкладывался по полной, несся к кольцу, как ураган, сметая на своем пути Дрыща, сбивая с ног здоровяка Губастого, даже не задумываясь, кто передо мной.

Губастый еще воспринимал игру как игру, неуравновешенный же Дрыщ быстро выходил из себя. Баскакову то и дело приходилось его унимать, утихомиривать. В конце концов я не выдержал, прервал игру, бросил Баскакову:

— Давай поменяемся: я с Толиком, ты с Серым. Хоть поиграем в удовольствие, а то одни нервы.

Губастый пас отдавал нормально, дальше я добирал на обводах. Иногда, обходя соперника, переводил мяч из одной руки в другую под коленкой, забрасывал в кольцо с расстояния. Юркий Дрыщ перехватить мяч у меня не мог, но Баскакову мяч передавал тоже метко. Борьба вскоре пошла в основном между мной и Баскаком, но нам соперничать на площадке — не привыкать. Поостыл и Дрыщ: больше на меня с кулаками не бросался.

Минут через сорок напряженной игры первым сдал Губастый, но и остальные были на пределе: отсутствие регулярных тренировок все-таки сказывалось, дыхалка стала ни к черту. Решили на сегодня закончить.

— В качалку пойдешь? — спросил Баскаков, когда все вернулись в раздевалку.

— Может, в другой раз, — отнекался я.

— Мы здесь три раза в неделю, хочешь, приходи, побегаем, потом штангу потягаем.

— Лады.

— Как ты сам?

— Пока без работы. На днях рассчитался.

— Да ну!

— Хочешь, подкинем тебе чего-нибудь? — встрял в наш разговор Дрыщ. — Баскак говорил, башка у тебя варит. Стиральным порошком можно заняться. Не бизнес, конечно, так, мелочь пузастая на лишний кусок, но может выгореть. Есть один заводской канал по соде, другой готов порошка подкинуть для развода и упаковку. Смешивай, пакуй, по камкам распихивай. Можно в долю. Для начала бабло есть.

Я усмехнулся.

— Да нет, Серый, это все не по мне, без обид.

— Как знаешь, — Дрыщ сразу же потерял ко мне интерес.

Я переоделся, сунул влажное белье в сумку.

— Пошли провожу, — предложил Баскаков.

Вышли во двор. Стемнело еще больше, но уличные фонари и снег не давали тьме сгуститься.

Баскак закурил. Я отказался.

— С завода-то чего ушел? Попробуй, найди сейчас чего-нибудь.

— Не знаю. Не хочу сейчас задумываться над этим, но что не вернусь — это точно, опостылело унижаться.

— И куда теперь?

— Там видно будет, — не больно весело усмехнулся я. — Пойду. Спасибо за игру, прямо душу отвел. Увидимся еще как-нибудь.

— Конечно увидимся, — горячо пожал мою руку Баскаков.

Разошлись. Меня резануло прощание с другом: как будто мы снова расставались на долгие годы. Но уже через пару минут, взбодрившись морозным воздухом, я и думать об этом забыл, не шел, а словно парил над землей. Меня это радовало: возвращалось старое ощущение парения, которое всегда возникало у меня после каждой тренировки и которое потом, казалось, ушло навсегда. Значит, я еще полон сил, еще не сдался, во мне остался жар, подпитывающий изнутри. И эта авантюра со стиральным порошком… По сути, я еще час назад был безработным, — а тут тебе первое предложение. И хотя я от него отказался, знак, что нечего отчаиваться, судьба еще не раз даст реальный шанс подняться, был мной воспринят с радостью: будут еще подобные предложения, будет и на моей улице праздник, надо только сильно верить в это. По-настоящему.

7

Вы никогда не задумывались, каково это чувствовать себя безработным? Хотя нет, не совсем точно. Безработный — скорее всего и, наверное, прежде всего человек, ищущий работу, жаждущий найти, желающий работать. Я же пока ничего не желал, я отдыхал, пытался на полную катушку проникнуться новым чувством: ощущением свободы. Я не собирался стать тунеядцем, существом, которое полностью осознало вкус безделья, не собирался сидеть на чьей-либо шее, лодырничать, просто наслаждался своим ничегонеделаньем.

Меня теперь мало что беспокоило. Расчетных, которые я чудом получил (чудом, ибо люди иногда по полгода ждут подобной подачки), при скромном рационе мне хватит месяца на полтора. Значит, я ещё смогу куда-нибудь съездить. К примеру, на шабашку (калымная работа и при Союзе всегда была денежной). Но пока я только спал, ел, смотрел телевизор или читал, заранее зная, что всё это мне скоро надоест. Но я упорно продолжал читать, смотреть телевизор и кайфовать от свободы, иногда, правда, ловя себя на мысли, что все это так, несерьезно, временно, что пройдёт какое-то время и я снова поднимусь в шесть утра, выпью горячего крепкого чаю со свежим аппетитным бутербродом (сливочное масло поверх срезанного куска батона я с удовольствием размажу вдоль и поперек кухонным ножом), потом закоулками побреду мимо Центра занятости, мимо нового здания налоговой инспекции (моя бывшая восьмилетка), миную недлинный ряд вытянутых слева и справа однообразных гаражей и вольюсь в конце концов в гудящий, как пчелиный рой, поток таких же работяг, как и я. Но чудес не бывает, и я снова, открыв поутру глаза, вижу свой посеревший от времени потолок, оклеенные бумажными обоями стены, настенные часы над входом в гостиную и вспоминаю, что на самом деле я остался без работы и без жены.

Лида, видно, совсем про меня забыла, а может, нарочно играет в «кто кого пересидит». Ну и пусть играет, я не пропаду, я уверен в себе как никогда. Разбазаривать нажитое имущество не в моем характере, спиться не сопьюсь — не больно на спиртное падок, загулять не загуляю — ленивым стал в последнее время на баб. Так что еще неизвестно, кому от ее ухода стало хуже. Как прежде я встаю в шесть утра (привычка еще не оставила), пью чай, слушаю музыку, потом до восьми заваливаюсь читать. Это время раскачки. Часам к десяти иду на рынок, затариваюсь, заглядываю к родителям (жалобно воркующая мать, туманно глядящий отец — у него почти с каждым днем ухудшается зрение). Вернувшись домой, опять раскрываю книгу, вечером смотрю телевизор (особенно полюбившийся в последнее время «Форт Баярд») или бегу играть в баскетбол в «бурсу», если там есть Баскаков, — так и проходят однообразно мои теперешние дни.

Мать, конечно, меня жалеет, потому что сильно любит. Жалеет больше о том, что я остался один, а не потому, что от меня ушла Лида.

Мама никогда не считала Лиду моей второй половиной. «Вы совершенно разные, — как-то обмолвилась она. — Тебе будет с ней трудно». Сказала один раз, больше не повторялась, во всём и всегда предоставляя мне право выбора. Я был ей за это благодарен.

Третьего вечером позвонил Литвин, мой бывший одногруппник. Поначалу Литвин работал на том же заводе, что и я, от мастера дошел до зам. начальника цеха. А год назад неожиданно уволился и каким-то образом оказался в частной фирме по сбыту угля. Не прошло и года, как он приобрел четырехкомнатную квартиру, приоделся, перестал смахивать на загнанную лошадь. Тут же резко выпятились его старые, отошедшие на второй план от неустроенной жизни неприглядные черты характера: чванство, барство, манерность. Я и в институте из-за этого не стал близко с ним сходиться. Так, общались как земляки, погодки и одногруппники. Первый курс вообще стягивает земляков вместе, но потом всяк ищет себе друга по уму, по нраву, по сердцу, по интересам. Ни в одной из этих сфер точек соприкосновения с Литвиным я не нашел, поэтому продолжал и дальше общаться с ним и в институте и после как с добрым приятелем.

Так получилось, что в городе оказались еще два наших одногруппника: Мишка Сигаев и Валерка Карпюк, и им Серега телефонировал, так, мол, и так, фирма перебралась в Донецк, меня забирают с собой. По этому поводу, собственно, и вечеринка.

— На следующий день, часов в пять вечера приходите к моим родителям на Космонавтов, посидим, попьем коньячку, распишем по старой памяти «пулю»…

Отказаться неудобно. Ну, хочется человеку уйти красиво, блеснуть, так сказать, своей удачей: завидуйте, мол, хлопцы, какой я птахой становлюсь: высокого полета! Но это его личное дело. «Мы и сами не святые, — думал я, — и тоже, наверное, так бы выпендрились, да вот никто нас к себе не зовет…»

— Хорошо, — сказал я Литвину, — приду. Какой там номер дома?

— Седьмой.

— Найду. Спасибо, что позвонил, — чисто из вежливости поблагодарил я его: к людям, я считал, иногда надо относиться со снисхождением.

Чуть позже позвонил и Сигаев.

— Зайдешь ко мне по дороге? — спросил.

— Без проблем, — сказал я: все равно попутно.

Район, где жили родители Литвина, нам был совсем не известен: тут располагалась масса частных домов, теряющихся в полумраке проулков и закоулков, но Литвин немного нас сориентировал: от санстанции по дороге вниз, миновать две улицы, на третьей повернуть направо и снова вниз, потом налево первый поворот. Он-то как раз и упирается в калитку двора его родителей. Номер приколочен на заборе. Семерка — вгляделись я и Сигаев поближе. Значит, здесь. Звонок рядом. Хорошо, хоть не пришлось тарабанить.

Сигаев позвонил. Вскоре в тамбурке зажегся свет, и после характерного лязга дверного замка дверь дома отворилась и в отворе показалась знакомая дынеобразная голова Литвина.

— Сережка, это мы! — закричал Сигаев через калитку, не зная, заперта она или нет.

— Там открыто, — крикнул Литвин в ответ, но Сигаев, опасаясь быть укушенным, переспросил, нет ли у него собаки, и убедившись, что собака надежно затворена, открыл, наконец, калитку, и мы с ним прошли во двор. Пожав руки, Литвин пропустил нас вперед.

— Валера уже здесь, — сказал он, закрывая за нами дверь.

— А предки? — спросил я, потому что совсем не знал их.

— Они в гостях, но раньше одиннадцати не вернутся, не волнуйтесь: они все понимают и сами не захотели нам мешать.

Мы с Сигаевым переступили через высокий порог прихожей и стали раздеваться.

Из смежной комнаты выглянул Карпюк.

— Салют! — бросил.

— Салют!

Мы с ним тоже обменялись рукопожатиями. С Карпюком я первые два курса жил в одной комнате, вместе мы съели не один пуд соли. Бывало, и боролись, и дулись один на одного по пустякам, но никогда не рвали отношений. И до сих пор, хотя Карпюк и стал каким-то маленьким начальничком одной из городских коммунальных служб, всегда при встрече радовался мне как старому доброму другу. По-человечески, искренне, без лицемерия, не отворачиваясь на улице. Иногда Карпюк, когда мог, в рамках своих полномочий выручал. Мы разговорились. Не виделись, наверное, с полгода. За разговорами перебрались за стол. Коньячок, водочка, сухая колбаска, зеленые огурцы и помидоры, бутерброды со сливочным маслом и красной икрой. Литвин, видно, решил попрощаться с нами по-барски — Бог ему судья. Нам-то чего, обывателям: дай только повод встретиться, выпить да поговорить, вспомнить сладкие денечки юности…

Рюмашка язык развязывает быстро, мы пошли бередить прошлое, чудачества свои да чудаков знакомых перебирать. Много разного в памяти отпечаталось, запечатлелось и смешного, и грустного.

Все со мной согласились, что теперь совсем другие требования, теперь и медалисты с трудом в институт могут пробиться, их отсеивают, как хотят, почти всё на взятках держится.

— Да сейчас скажи кому, что я три раза в сессию математику пересдавал — не поверят! — воскликнул Карпюк. — А были феномены, как, скажем, Выжегов, которые и по пять раз кряду за хвостовками бегали.

— Давайте и за их здоровье выпьем, — предложил Литвин.

Чокнулись, выпили, стали закусывать. Сигаев поинтересовался, как Литвину удалось выбраться в Донецк. Надо сказать, все мы в разные годы мечтали вырваться отсюда, кто в Харьков, кто в Киев, но после внезапно накатившей перестройки планы многих из нас рухнули: неожиданно резко выросли цены на обмен, подорожала жизнь, обесценились деньги, окончательно развалился Союз…

Литвин ухмыльнулся:

— Учиться надо, — и снова поднял рюмку. — Давайте лучше выпьем за будущее, — сказал, как бы оставляя за собой право на тайну.

От неприкрытого снобизма Литвина меня покоробило: кого он из себя изображает? Ведь и дураку понятно, что Литвин ничуть не лучше их, ему просто подфартило. Сейчас. Завтра фортуна может повернуться к нему другим местом. Стоит ли кичиться по этому поводу и строить из себя баловня судьбы?

Но Литвин, видно, думал иначе и считал нас, своих приятелей, если не неудачниками, то уж невезучими точно.

— Выпьем за то, чтобы и вам когда-нибудь так же повезло, — быстро проговорил он, пока не все еще опрокинули рюмки.

Когда тебе желают хорошего, отвечать нужно тем же. Тост поддержали все и выпили.

— Может, «пулю» распишем как раньше? — предложил Литвин.

— Почему нет, — все согласились с ним.

— Только не на деньги, — бросил Сигаев. — На деньги я всегда пролетаю.

— Я тоже не при деньгах, — поддержал его Карпюк.

— Как пожелаете, — сказал Литвин, выуживая из комода заранее приготовленную колоду. — «Ленинградку», до двадцати. На вечер должно хватить.

Уселись вокруг небольшого журнального столика. Обговаривать условия игры не стали: мы всегда играли по одним и тем же правилам. Карты раскинул Карпюк.

— Шесть виней, — тут же объявил Литвин, сидящий по левую руку от Карпюка.

— Пас, — сказал Сигаев.

— Шесть бубей, — я решил побороться за прикуп. Четыре у меня были, червовый туз с маленькой, туз треф.

— Пожалуй, объявлю семерную, — Литвин пошел дальше.

— Играй, — не стал я больше торговаться, не уверенный в удаче. Литвин раскрыл прикуп. Интуиция меня не подвела: карта в прикупе была не моей ни в масти, ни в ранге (знал бы прикуп, жил бы в Сочи). А вот за висты я был готов потягаться, тем более Сигаев и тут пасовал.

После подтверждения Литвиным объявленной игры, я лег «всветлую», разложил перед собой свой ряд и ряд Сигаева и сразу же заметил уязвимые места противника. Первые четыре взятки он возьмет безболезненно, а дальше вынужден будет отдать ход и попытаться сыграть на третью даму. Но меня не проведешь, я тертый калач, не взять Литвину задуманных взяток, и хорошо, если он уйдет без одной, может случиться, и без двух.

«Не всегда вам, оказывается, фартит, уважаемый Сергей Сергеевич, — упивался я проигрышем Литвина. — Может, эта игра опустит вас на грешную землю?»

Первая запись Литвину в гору. Раздали заново. Серьезной карты ни у кого не оказалось, разыграли пасы. На следующей раздаче Карпюк сыграл шестерную, но дальше карта повалила то Литвину, то мне, и вскоре игра четверых превратилась в игру двоих. Литвин проигрывать не любил, стал злиться. Я, наоборот, словно подпитывался злостью соперника. Игра превращалась в кошмар. Литвин стал себя плохо контролировать, Я воспользовался этим и снова сорвал его игру. В конце концов я взял верх, дошел до двадцати и «закрыл» почти всех. Сегодня был мой триумфальный день.

— Хочу выпить, — поднялся со своего стула Литвин, пока Карпюк подсчитывал результаты игры. — Пошлите уже за стол, здесь и так все ясно.

Добирались домой вместе. Убрали только со стола, чтобы родители Литвина не так колотились. Поземка немного стихла. Тихая морозная ночь неторопливо сковывала город.

Первым отделился Карпюк, затем с оставшимися попрощался Сигаев, мы с Литвиным приблизились к его пятиэтажке.

— Когда уезжаешь? — спросил я. Пора было расставаться.

— Завтра здесь есть еще дела, но семья уже перебралась. Фирма купила мне в Донецке двухкомнатную квартиру.

Дорогого стоит. Неужели Литвин для кого-то такой ценный фрукт?

Я кисло улыбнулся и неожиданно (даже для себя) спросил:

— А мне там из работы ничего не подыщешь?

Сказал и сразу осекся: в кого я превращаюсь? Неужели на самом деле я готов унизиться? Со стороны я и выгляжу, наверное, как последняя дворняга. Хорошо, хоть луна светит мне в спину, скрывая лицо в полутьме.

— Дима, ну что ты такое просишь? — несколько растянуто произнес Литвин (луна на секунду ехидно блеснула на его тонких самодовольных губах). — Сам подумай: кому сейчас нужны инженеры? Наступает эпоха менеджеров, грамотных управленцев. Фабрики и заводы никому больше не будут нужны, все можно будет просто купить, а вкладывать в производство — себе в убыток.

«И вправду, — подумал я, — никому инженеры теперь не нужны».

— К тому же, брат, работать менеджером — башку нужно иметь.

«Конечно, — согласился я с ним в уме, — и не простую, а золотую. По ходу, как у тебя».

— Ладно, — протянул я Литвину руку для пожатия. — Удачи тебе! Увидимся как-нибудь.

Литвин сухо ответил на мое рукопожатие, и мы расстались. Мне бормашиной ввинтилось в мозг последнее брезгливое Литвина: «Да кому сейчас нужны инженеры?» — «Конечно, никому, — подумал я с тоской. — К сожалению, больше никому».

Я в который раз пожалел о том, что не выдержал и с надеждой на будущее унизился перед Литвиным. Но эмоции эмоциями, а вывод один: как ни крути, а работу искать придется — нужда свои законы пишет.

8

Когда я переступил порог своей квартиры, мой телефон нервно разрывался. Я снял трубку и услышал недовольный голос Лидии:

— Где ты ходишь? Я звоню, звоню; звоню, звоню…

— Я был у Литвина, немного посидели.

— А, ну-ну. Да, я хочу сказать тебе, что завтра загляну, заберу кой-какие вещи.

Я нисколько не удивился новости.

— У тебя что, нет ключей?

— Есть, я просто хотела тебя предупредить, чтобы ты был в курсе.

— Хорошо, теперь я в курсе, — сказал я с раздражением и положил трубку.

Она хотела сообщить мне, что завтра заберет вещи? Она еще не все забрала? Ерунда! Уколоть захотелось. Бабы без этого не могут, у них это в крови: даже не желая, уколет.

Снова раздался телефонный звонок.

— Ты почему бросаешь трубку?

— Я не бросаю. Сорвалось, наверное, — не стал заводиться я дальше.

— Так я приду?

— Приходи, куда тебя денешь?

— Да, и еще: я подала на развод, уведомление в суд придет тебе по почте. До завтра.

Теперь трубку положила она. Все-таки уколола. Если бы я не выпил, скорее всего, разболелось бы сердце. А так бьется лишь сильнее обычного. Мое верное измученное сердце…

Я подумал: «Почему я так спокойно отнесся к уходу Лиды? После нас хоть потоп или — прошла любовь, завяли помидоры? С другой стороны, вернись она, встретил бы я ее как прежде? Унижаться бы точно не стал: не в моем характере».

Она подала в суд! И что? Развод… Но мы и так в последнее время жили, как в разводе, разве что только делили общую постель, да иногда ели за одним столом по привычке. А так, уже ни общих интересов, ни общих мыслей. И друзья врозь. Она не хотела встречаться с моими друзьями, а мне что было делать среди ее подруг? Для них я почему-то всегда был ее придатком, а то еще хуже: шифоньером в комнате или креслом в гостиной. Так что развод для меня был ничуть не страшнее похода в магазин за хлебом — чем она хотела напугать?

Без всяких терзаний по поводу развода, я спокойно переключился на другие мысли: мне тут же пришло в голову, что повышению Литвина вероятнее всего поспособствовал Сахно. Он, якобы, (со слов Литвина) дал понять вышестоящему руководству Литвина, что хочет забрать его к себе в Харьков, в свою фирму, чем добавил тому своеобразного веса. Но суть не в этом. Сахно создал в перестройку свою фирму, накопив первоначальный капитал спекуляцией на продаже машин. Вдвоем с товарищем они пригоняли из Польши и Германии авто на рынок, сплавляли по-быстрому и ехали обратно за очередной партией. Впрочем, тогда многие так раскручивались, тогда только подобным образом и можно было развернуться быстро: налоговая система еще не была отлажена, налоговой полиции как таковой не существовало, страны СНГ строгими границами не разделились, таможенники представляли собой вялый немногочисленный контингент, мелькавший только в аэропортах и на границах с дальним зарубежьем, но и тех при желании можно было купить с потрохами.

Добавилось у Сахно капитала, когда он выгодно женился на дочке одного из директоров харьковского районного рынка. Утроенный таким образом капитал и «крыша» тестя стали основой будущей фирмы. (Впрочем, сам Сахно всегда открещивался от этого, утверждая, что тесть тут совершенно ни при чем, и только он сам, благодаря своим незаурядным способностям смог всего добиться. Но говорить можно, что угодно, я знал, что некоторые из моих знакомых, даже имея приличный капитал, так и не смогли пробиться на харьковские рынки без поддержки и связей. И еще Сахно уверял, что в период своего становления в качестве бизнесмена он вообще с тестем чуть ли не порвал. Но это его слова.) Тогда же Сахно взял к себе в фирму двух наших одногруппников-харковчан, до сих пор работающих у него на разных должностях. Может, поехать к нему и самому напроситься в батраки? — вспыхнуло у меня. По крайней мере, на первых порах не придется думать о выживании.

Я набрал номер Сахно. Тот был дома. Я рассказал ему, как мы проводили в Донецк Литвина, отменно провели вечер: как в старые добрые студенческие времена с сочным преферансом и густым коньячком.

— Ты, кстати, завтра не будешь случайно у себя в офисе, я по делам еду в Харьков, мог бы к тебе заглянуть, — соврал я. Я понимал, что поездка обойдется мне в копеечку, но надежды не оставлял, может — чем черт не шутит — потом все окупится?

Сахно сказал, что завтра будет на месте (заглядывай, если получится, заодно встретишься с нашими), объяснил, как до него добраться, во сколько лучше подъехать.

Я засыпал в полной уверенности, что судьба не оставит меня на распутье. Харьков — один из самых любимых моих городов на Украине. Пять с лишним лет, которые я прожил там, так привязали меня к этому городу, что о Харькове я всегда вспоминал, как юноша о любимой девушке: с трепетом в душе и болью в сердце. С трепетом от упоения прошлым и болью от сожаления, что я так и не смог остаться в нем навсегда.

Как часто потом после выпуска я мысленно бродил по его шумным проспектам и тихим улочкам, глухим подворотням и тенистым паркам; выйдя из одного кинотеатра, как прежде, спешил в другой; музей сменял на театр, метро на троллейбус. Так влюбленный воссоздает черты любимой: по деталям, по крупицам, высветляя, озвучивая, пока образ не становится ясным, ярким, определенным…

Да, но ведь завтра должна явиться Лида, — занозой кольнуло меня. Ничего страшного, ключ у нее есть, возьмет, что надо и уйдет — я-то ей зачем?

Я лег и до утра спал как младенец.

Контора Сахно находилась на Павловом поле. С этим районом меня связывало немало: одна из моих прежних студенческих пассий жила здесь в двенадцатиэтажном доме на взгорке. Жгучая черноокая грузинка Тамара с мальчишечьими узкими, упругими бедрами и полной тугой грудью жила вдвоем с матерью, высокой поджарой брюнеткой аристократического вида, регулярно два-три раза в неделю принимавшей в гостиной, где она обитала, какого-то мужика, несмотря на то, что ей давно перевалило за пятьдесят. Мужик появлялся и исчезал, как привидение, пока мы с Тамарой (о, страсть моя, царица Тамара!) уединялись в ее небольшой, но уютной спаленке (совсем, правда, не запирающейся). Впрочем, у Тамары с матерью существовал негласный договор: если у матери мужчина, Тамара в ее комнату ни ногой. Если кого приглашает Тамара, мать поступает подобным образом. Так что мы с Тамарой могли безбоязненно вытворять наедине самые безумные вещи, словно соревнуясь с парой, скрипящей диваном по соседству, прерываясь иногда только для того, чтобы выпить чаю или помузицировать на пианино, приткнувшееся к свободной стене Тамариной комнаты. Играла Тамара обворожительно. Училась, наверное, лет с шести. Но судьба так и не определила ее в пианистки, хотя все задатки были налицо.

Наши отношения были бурными, но, к сожалению, не очень долгими. Однако в сердце оставили такой яркий отпечаток, что даже чуть позже, когда Тамара вышла замуж за одноклассника моего близкого друга, по старой памяти мы иногда встречались, не предъявляя никаких претензий и не испытывая разочарований…

Сахно подробно объяснил, как его найти. Я миновал кинотеатр, в котором мы с Тамарой нередко смотрели ленты, и по улице 23 августа спустился к бывшему магазину «Каштан», стоявшему на небольшом возвышении, так что миновать его было просто невозможно. Именно в этом здании мой институтский приятель открыл собственный магазин тканей и обивочных материалов. Рулоны крепдешина и крепа, твида и флока сразу же с порога окружали тебя и увлекали в свой веселый красочный хоровод. Смазливые девицы с апельсиновыми лицами и фигурами топ-моделей щебетали где-то между длинными лабиринтными рядами, создавая атмосферу праздника и света.

У одной из длинноногих нимф я спросил, приехал ли Сахно. Окинув меня с ног до головы беглым взглядом, она, наверное, сильно удивилась, что могло быть общего у ее хозяина с этим непритязательным и к тому же — не спрячешь — неброско одетым типом. И все же из вышколенной вежливости попросила меня пройти в другое помещение, где находились административные кабинеты. Но и там Сахно не оказалось. Я спросил у других сотрудников, когда появится их директор и долго ли ждать. На вопрос, кто я и что мне вообще нужно, я ответил, что только вчера разговаривал с ним по телефону, и тот обещал быть к десяти.

— Сейчас узнаю, — сказал один из смазливых, бойких парней в сером твидовом костюме и бордовом галстуке — пронырливый молодой человек. Он быстро связался с квартирой Сахно и тут же изменил ко мне отношение, предложив присесть, выпить чашечку кофе и минут пятнадцать подождать.

— Роман Федорович выезжает.

Слащавая улыбка запечатала широкий рот молодого человека.

Я стал цедить кофе. Натуральный бразильский кофе, жаль, что растворимый.

Сахно, конечно, развернулся. Огромный магазин в Харькове — не шутка. Успел схватить жеребца наживы за хвост и после пересесть на более крепкую лошадку. А начиналось-то все с того же: купил — продал, купил — продал; кое-что удачно сплавил, почувствовал, как можно сорвать куш, угадал и — понеслось-поехало… Бахвалился, что кредиты ему предоставляют даже в Саудовской Аравии. Выходит, капиталец закрутился немалый. Одни кладовщики имели у него баксов двести пятьдесят — триста в месяц, раза в три выше средней по стране, а работало на него несколько десятков сотрудников — не меньше — только в этом магазине.

Чего себе лгать, к Сахно я рванул не просто встретиться и покалякать о старом. Погнал соблазн другого рода: не столько работа как таковая (этого никто не отрицает), но больше еще одна попытка зацепиться в Харькове, вернуться в атмосферу мегаполиса, вновь подышать воздухом бурлящей жизни и кипящей культуры. Тут и говорить нечего: это не мой маленький шахтерский городишко, в котором только чистое звездное небо и бескрайняя томная степь напоминают о Вечности…

Кофе оказался чересчур горячим, и я, пользуясь случаем, как всегда в новой обстановке, превратился в соглядатая.

В последнее время наблюдение за другими и их окружением стало моим новым увлечением. В этом было какое-то сладостное упоение. Я поступал, как настоящий коллекционер, любовался любой мелочью, штрихом, изъяном или выпуклостью. Так заядлый филателист может часами рассматривать одну единственную марку и не устать. Для него предметом любования становится не только изображение, но и срезанный где-то в верхнем углу зубок, старая потертость с краю, сделанная по ошибке двойная опечатка и даже затесавшийся волнистый штемпель. Также и я в свободное время мог часами наблюдать за другими, изучать их поведение, эмоции, окружение. Вот, например, один из сотрудников Сахно украдкой выудил из своего стола обломок плитки шоколада и, скользнув по сторонам взглядом, стараясь остаться незамеченным, быстро положил кусок в рот и стал жевать, нет, растворял его слюной, выдавая себя едва уловимым прикрытием глаз и шевелением челюстей. А вот двое молодых ребят с увлечением окружили компьютер. Я немного завидовал им, потому что сам совсем недавно освоил эту машину на заводе, а возможности совмещать интерес с работой у меня почти никогда не было. К тому же купить собственный компьютер я не мог себе позволить: и дорого, и Лида была всегда против, не понимала, для чего тот вообще нужен дома. Для нее компьютер был просто игрушкой, баловством, очередной забавой для инфантильных мужчин.

Но вот, наконец, дверь распахнулась и в комнату вплыла Виолетта, жена Сахно. Я ее плохо знал, хотя Сахно закрутил с ней еще в институте. Прежняя Виола, помнится, была худенькой остроумной девчонкой. Теперешняя, обвешанная килограммами золота, наштукатуренная слоями пудры, источавшая удушливый аромат сладких духов мадам больше походила на обрюзгшую, оплывшую жиром матрону, ничего общего уже, наверное, не имевшую с той живой и смазливой в прошлом студенткой. Во взгляде ее, каким она не торопясь окинула сотрудников, я уловил властность и деспотизм. Остановившись на мне, человеке явно не ее круга, но бывшего приятеля мужа, она натужно выдавила из себя улыбку и небрежно бросила «привет», как старому доброму знакомому, чем заставила всех посмотреть на меня по-иному. Впрочем, я не уловил в этом «привете» ни теплоты, ни искренности.

— Сейчас Роман подойдет, — неторопливо стекло с ее пухлых сальных губ и где-то растворилось в комнате. Она не стала ждать появления мужа и волнующей встречи бывших однокурсников, вышла, вся озабоченная новым рабочим днем.

Сахно хвалился, что жена ему очень помогает. Она могла заменить его в любую минуту по любому поводу, потому что была в курсе всего, что творилось на фирме. Судя по лицам сотрудников, ее боялись даже больше, чем самого хозяина.

Не успел аромат дорогих духов хозяйки раствориться в воздухе, как в комнату ввалился и сам Сахно. Он тоже почти вдвое раздался в боках, и брюшко его теперь едва сдерживал широкий кожаный ремень, лишний раз доказывая, что хорошее питание хорошим людям всегда идет на пользу.

Первым делом Сахно поздоровался со мной и поинтересовался, угостили ли меня кофе. Я поблагодарил за гостеприимство.

— Вот и хорошо, — сказал Сахно, потом кинул: — Пошли ко мне!

Его кабинет располагался рядом — еще меньшая, чем соседняя, комнатушка, но у Сахно уже было, что называется, «чемоданное настроение».

— Я арендовал помещение под офис в центре, кое-что там еще подлатаю и, наверное, в следующем месяце переберусь. Здесь, сам видишь, тесно — хуже некуда. А «Каштан» останется как магазин-склад. Ну ладно о делах, — насел он на меня плотнее, — рассказывай, как ты сейчас.

С последней встречи мы не виделись года полтора. Я рассказал, что в моей судьбе с тех пор почти ничего не изменилось, разве что я вынужден был рассчитаться, расстаться с женой и остаться без работы.

— Кстати, хотел поинтересоваться: не возьмешь ли к себе? Двоих наших взял ведь, у меня, вроде, башка тоже не пустая.

Сахно расстроился не на шутку:

— Вот зараза! — сказал. — Где ты раньше был? Позвонил бы всего недельку назад, я как раз комплектовал штат, принял двух новых сотрудников, теперь не выгонять же их!

— Даже грузчиком? — я еще надеялся хоть на какое-нибудь место.

— Да что грузчиком? Тебе придется снимать квартиру, а квартиры в Харькове недешевые: от пятидесяти до ста пятидесяти баксов, содержать себя, питаться, — потянешь ли?

— А много ли они у тебя получают?

— Сейчас скажу.

Сахно выудил штатное расписание и посмотрел табель.

— Грузчики, грузчики, грузчики, — стал перебирать он списки. — Вот, грузчики: сто долларов.

— Неплохо.

— Да ерунда! Кольку (тоже наш одногруппник) я взял заведующим склада, определил ему двести пятьдесят, плюс дорога, обед… Но он же местный, у него свое жилье.

Я больше не стал ничего просить. Сахно засуетился:

— Я сейчас еду на одну важную встречу, могу тебя куда-нибудь подбросить, ты говорил, у тебя здесь какое-то дело.

— Не беспокойся, — успокоил я его, — город я знаю, доберусь.

— Вот и ладно, — широко улыбнулся Сахно. — Тогда я поехал. Очень рад был тебя повидать. Кстати, сегодня Колькина смена, он внизу, в подвале, там у нас склад. Если не торопишься, можешь поболтать и с ним. Погоди, позову, — Сахно вышел за дверь.

Через некоторое время в кабинет заглянул Воропай. Я и с ним перекинулся дежурными фразами: «как ты?», «как жизнь?», «семья?», «работа?». Сам из Харьковской области, Воропай тоже, как и Сахно, женился на харьковчанке и теперь жил у нее. У него двое детей. Это обрадовало меня. Воропай до того, как Сахно забрал его к себе, мытарился по разным предприятиям так же, как и я, перебиваясь на копейки. Теперь его жизнь, благодаря Сахно, наладилась, чего не скажешь обо мне.

— Вот только честный слишком, — сыронизировал Сахно, укладывая последние бумаги в кожаный портфель.

— В смысле? — не понял я.

— Как отпускает товар, никогда не сэкономит для фирмы — все чики-чики, как в аптеке.

Я усмехнулся:

— Разве это плохо? Это лицо фирмы.

— Скорее Колькино лицо.

Мы рассмеялись.

— Ну ладно, вы тут еще посплетничайте, а я полетел: дел невпроворот, — сказал Сахно и выскочил. Мы с Николаем не стали сидеть в кабинете, вышли на улицу.

— Ты сейчас на обед? — спросил я.

— Да, здесь через дорогу кофейня, мы всегда в ней обедаем. Еще к нам заглянешь?

— Вряд ли. Заеду в одно место и обратно домой. Буду искать работу.

— Где же?

— Не знаю, еще не решил. Может, куда-нибудь съезжу — мир не ограничивается родным прудом.

— Наверное, так, — посочувствовал мне Воропай и довел до остановки автобуса. — В центр тебе лучше на этом. Приезжай, как сможешь — встреча со старыми приятелями всегда как-то окрыляет, ты будто вдыхаешь свежего воздуха…

Я его понимал. Мы распрощались. Я не знал, попаду ли еще когда-нибудь в Харьков, город моей юности, моей мечты, город Бориса Чичибабина и Миколы Хвылевого, вторая некоронованная столица Украины, моя безответная любовь…

«На Павловом поле, Наташа, на Павловом поле

мы пили за дружбу, но все это было давно,

и, если остался осадок из грусти и боли,

пусть боль перебродит и грусть превратится в вино…»

— всплыло у меня, когда я сквозь стекло автобуса печальными глазами глядел на удаляющегося в бесконечную даль Воропая.

До поезда оставалось часа три. Не приходил бы поезд поздно домой, можно было бы еще побродить по знакомым улочкам в центре, посетить любимые места, потеребить душу. С другой стороны, приеду я сейчас на вокзал, что буду делать два часа: тупо сидеть в зале ожидания? Приятного мало.

Я вышел у парка Горького и по Советской (здесь когда-то снимали «Адьютанта его превосходительства») прошел пешком до площади Ленина (говорят, второй по величине в Европе) и дальше к парку Шевченко, где любил гулять в студенческие годы. И если у памятника Ленину с красными знаменами митинговали коммунисты, то у памятника Шевченко толклись гладковыбритые хлопцы с длинными усами и не менее длинными чубами — «оселедцями», в вышиванках, с «жовто-блакытными» стягами, ратующие за «вiльну Неньку-Украïну». А чуть дальше, на аллее к зоопарку четверо размалеванных кришнаитов в оранжевых сари в танце под трамбон воздавали хвалу Кришне.

Как все смешалось в этом мире, удивлялся я, как разобраться во всем, что происходит вокруг?

Но мне ли горевать с твердым стержнем внутри? Моя память, надеюсь, никогда не даст ему согнуться…

Время до отъезда еще оставалось, я перешел на другую сторону улицы, сел в трамвай и рванул на край города, где, утопая в лесном массиве, располагались корпуса родного института. В здание заходить не стал, окинул взглядом портик центрального входа с ионическими колоннами и надписью института на фронтоне, прошел к общежитию, где ютился долгие годы, немного взгрустнул.

В парке отыскал действующую еще со времен моей юности кафешку, где цены всегда были на порядок выше, чем в студенческих столовых, но где готовили так, что пальчики оближешь: солянка была вкуснее всех первых блюд, а харчо получалось по-кавказски острым, настоящим, неподражаемым.

Цены и теперь были выше крыши, но я, прикинув, сколько осталось в кармане, все-таки заказал солянку и, несмотря на хамовитость администраторши, кучерявой стервы с чернильными глазами и тонко выщипанными подкрашенными бровями, нашел, что вкус солянки через много лет ничуть не изменился, словно повар, готовивший ее в мои студенческие времена, остался прежним.

После солянки напрасная поездка к Сахно показалась пустяшной. Из лесного кафе я вышел воодушевленным. Мир не казался мне больше несправедливым, просто немного непредсказуемым, но ведь я, в конце концов, не провидец, чтобы каждый раз что-то предвидеть, к чему-то готовиться, от чего-то предостерегаться. Надо просто жить тем, что у тебя есть, радоваться тому, что у тебя в руках, наслаждаться счастьем, когда почувствуешь его у себя в груди, пусть даже на одно мгновение, на секунду, на долю секунды…

9

Домой я вернулся расстроенным: надежда найти приличную работу в Харькове не осуществилась. Я снова находился на распутье, к тому же эта поездка серьезно подорвала мой скудный бюджет. Когда я прикинул, сколько осталось в загашнике, получалось — едва на месяц. Ну, если я, как холостяк, еще буду обедать у родителей, то, может, на неделю больше. В сущности, этого хватит, чтобы подыскать себе какое-нибудь место, хотя я прекрасно знал, что приемки нигде нет. Тешил себя только тем, что кроме головы на плечах, имею еще и руки, которые, как я полагал, выросли из своего места. Я научился столярничать и плотничать, имел разряд каменщика, достаточно сносно разбирался в электрике — мог бы прибиться к какой-нибудь строительной бригаде, но и это пока оставалось проблемой.

Мать снова опечалилась. Она всегда остро за меня переживала и помогала по мере сил. Но сейчас от нее ничего не зависело, и от этого она страдала еще больше. Я, будучи фаталистом, успокаивал ее как мог. В истории можно найти массу примеров подобного стечения обстоятельств. Взять хотя бы Бонапарта. Стал бы он тем самым Наполеоном, если бы знаменитый Лаперуз взял его, шестнадцатилетнего выпускника Парижской военной школы, в свое кругосветное путешествие? Или если бы Бонапарт поступил на военную службу в Россию, как он намеревался это сделать? Та же Венера Милосская — лишилась бы она своих рук, не предложи ее скаредный крестьянин одновременно французам и туркам?.. «Может, оно и лучше, что у меня в Харькове ничего не получилось?» — думал я.

Я попрощался с родителями, пообещав на следующий день заглянуть к обеду — все равно ведь делать нечего, а им радость.

На дворе застыл декабрь. С утра еще светило солнце, но сейчас откуда ни возьмись, наползла туча, плотная, серая, с краев свесилась лохмами, чуть более светлыми, почти прозрачными — за ними кое-где были видны просветы и яркие прогалы. Быстро налетел ветер, смахнул с тучи массу снежинок. Они сыпанули плотной массой. Поначалу косо, затем отвесно, схлестываясь, кружа, куражась. Вмиг крыши приземистых съежившихся домишек побелели, но на дворе еще тепло, и снежинки тут же тают по краям черепицы, резко очерчивая ее по периметру. Прохожие гнутся, пряча лица от сильного ветра, бредут, прищурившись, едва замечая дорогу. А мне ветер в спину, и я не тороплюсь — все равно спешить некуда, в квартире пусто, на пороге никто не встретит, не поприветствует. Давно ли так было?

Пахнуло сильнее, еще мельче посыпались снежинки — сплошная пелена: летит и летит, сыплет и сыплет. Воробьи стайкой сбились в кустах сирени, молчат, тесно прижались друг к дружке. Но неожиданно снег кончился, резко, незаметно (Донбасс переменчив на погоду). Справа появился первый крупный просвет, палевым цветом окрасил края. Серая масса неторопливо посунулась на восток, выплыли белые ватные облака, стали ее подгонять. А за ними появилась и голубизна, и прорезался свет, яркий, слепящий, стал кромсать хмурый свинец на клочки. Оторвет, оттянет в сторону, распотрошит, еще один клочок вырвет и тоже отгонит вбок, измочалит. И так один за другим, один за другим… А вот и солнце прорезалось. Сначала пробилось лучами: то тут, то там, потом уже и само выглянуло в небольшом проеме, блеснуло, снова спряталось, не тревожа своей яркостью: чего вы хотите — зима в этих широтах бывает непредсказуема. И вот, обычно сплошь припорошенные, крыши теперь четко обрисовываются ромбами и клетками, гофрами и кирпичиками: белые плахи, черные черточки. Только потемневшие дымоходы все так же уныло торчат над ними серыми трубами. Очередной мокрый снег. Очередная печаль… Но мне на душе стало спокойнее, даже захотелось пива. Я тряхнул в кармане мелочью, и та одобрительно-весело звякнула. Как мало радости в жизни и как дорога она от этого. Бутылку? Две? Пока хватит одной — душу отвести. Нет ничего лучше для души, чем утолить жажду бутылочкой доброго прохладного пива! А вечером можно заглянуть в училище, погонять с приятелями в баскетбол. Какой сегодня день недели? Я совсем потерял счет дням…

Я наискось пересек дорогу, где на другой стороне голубели ларьки мелких коммерсантов. Теперь приспособились и в ларьках продавать на разлив, раньше только бутылочное возили.

Приблизился не спеша, предвкушая удовольствие. Заказал небольшую кружку и, не заметив как, тут же выдул добрую половину.

Дрыща в училище сегодня не было, его место занял длинноногий и худой Халява (как потом шепнул между делом Женька, — гастролер), он водил в паре с Баскаком. Халява слыл беспредельщиком, так же и играл — жестко, на грани фола: при прыжке на кольцо, выбрасывал вперед колени, тараня защитника в грудь, при сближении норовил исподтишка ткнуть соперника локтем. Каждый раз, цепляя меня, ухмылялся. Но мне к таким фиглям-миглям в схватках на площадке не привыкать, я ловко избегал выставленных локтей, а прыгуна и сам мог незаметно подсечь — судья не придрался бы. Это стало бесить Халяву, и не прошло и часа игры, он, как в прошлый раз Дрыщ, набросился на меня с кулаками. От удара в лицо я увернулся, Баскаков с Губастым оттеснили Халяву в сторону.

— Так, все, хватит! Кончай, Халява! — уперся руками в грудь бузотеру Баскаков. — Какого хрена завелся?

— Дай, я с ним разберусь, тоже мне фраер нашелся!

— Сначала я с тобой разберусь! Не хочешь играть нормально — вали отсюда, не выводи меня из себя!

Халява на Баскакова рыпаться не стал.

— Вали в раздевалку!

— Пойдем, Халява, — обнял его за плечи Губастый и увлек за собой на выход.

Меня трясло от возмущения. Даже после ухода Халявы я никак не мог успокоиться. Баскаков повернулся.

— Что это было? — спросил. — Я тебя таким лет сто не видел. Ты словно на нож бросался. Кому что хотел доказать?

— Не знаю, — ответил я. А в голове мелькнуло: «Может, хотел снова почувствовать себя живым?»

— Знаешь, — Баскаков обнял меня за плечи и словно прочитал мои мысли, — нельзя всю жизнь скользить по лезвию бритвы. С нашими ведь не забалуешь. Стоило рисковать?

— Даже не думал об этом.

— А стоило бы задуматься. Ладно, расслабься, — Баскаков слегка похлопал меня по спине. — Но в следующий раз, если меня не будет, лучше не связывайся ни с кем, я ни за кого не поручусь.

— Добро. — Я кисло улыбнулся: странно было слышать из уст весельчака и балагура Баскакова подобное. Что он знал такого, о чем сам я даже не догадывался? Какой дамоклов меч висел над ним, вызывая мрачные предчувствия?

— Пойдем в раздевалку, Губастый с Халявой наверняка свалили уже в качалку, оденешься спокойно и пойдешь.

Я возражать не стал, но расстался с Баскаковым не в лучшем настроении, домой побрел раздраженный. А если бы я сцепился с Халявой? Неизвестно, что было бы — какой я, к черту, бузотер? По-настоящему-то никогда и не дрался, не приходилось; для снятия стресса мне по самые уши хватало спорта.

Сумерки плотно накрыли город, мороз стал крепчать, но мне не было холодно — злость не давала остыть.

Я и не заметил, как дошел до кинотеатра, еще квартал — и дома. Несмотря на сгущающуюся тьму, вдалеке еще видны мои девятиэтажки. Они ко мне боком. Между ними узкий проход, соединявший двор и улицу. К своему дому я мог пройти двором, мог улицей, а потом через проход во двор. Я еще не определился, но, думаю, пора — за тридцать — сорок метров за мной, как показалось, увязались две тени. Может, я преувеличивал, что за мной — у страха глаза велики. Мужики, может, тоже двигаются в мою сторону; может, даже живут в моем или соседнем доме. Но я мог и ошибаться. Если они приняли меня за пьяного, то напасть или ограбить им — нечего делать. Это Донбасс, криминалом тут разит за полверсты! Только наивный или не местный может беспечно в одиночку шататься по спящему городу. А если это Халява? Адекватом там явно не пахнет; озлобленный на весь мир бирюк, волк-одиночка…

Я перешел дорогу, чтобы проверить свое предположение. Мужики перешли следом. Я на минуту остановился, они тоже замерли. Значит, на самом деле их целью являюсь я. Интуиция в таких случаях редко когда меня подводила. На правой икре запульсировала вена — старый, проверенный знак. Он и в юности выручал меня перед какой-нибудь заварушкой. Я уже понимал, что произойдет дальше, поэтому тогда был готов, готов и сейчас.

Я не побежал, пошел только чуть быстрее, направляясь во двор. Длинный трехподъездный дом прикрывал меня справа. Краем глаза я заметил, что мои преследователи разделились. Тот, который шел по правую руку, зашагал быстрее, и вскоре длинная высотка полностью скрыла его. Значит, он попытается выйти на меня со стороны улицы через проход между домами. Нужно было сразу решать, вернуться к первому или спешить ко второму. Я не знал, чего они стоят. Может, с двумя сразу я не совладаю. Но до мужика, который маячит за спиной, метров пятьдесят, и он не больно, как кажется, торопится, даже, как будто, нарочно медлит. Неуверен в себе? Но мой подъезд уже виден. Вряд ли они знают, где я живу, подъездов здесь не так уж и мало, девятиэтажки стоят под углом друг к другу, соприкасаясь торцами, у меня реальный шанс заскочить в свой дом незамеченным. Но лучше, решаю я, пустить преследователей по ложному следу, увести в сторону, не факт, что им известны все здешние подворотни.

Я ускорился, засеменил как можно чаще, боясь только одного — не поскользнуться и не упасть — дорога возле домов сильно разъезжена, а у меня ботинки скользкие, как коньки. Я ставил ноги потверже, почти переходил на бег, и тут из прохода передо мной неожиданно вынырнул второй запыхавшийся мужик. Мы с ним разом опешили, не ожидая встречи лоб в лоб. Но в этой неожиданности я был в преимуществе: мужик оказался на голову ниже меня и щуплее. К тому же, я, хоть и не видел его, ждал встречи.

Мужик замер, как вкопанный, ища за моей спиной подельника, но тот был еще далече. Я не стал ждать, пока мужик очухается, и быстро подсек ему ноги. Мужик упал, я изо всей силы пнул его в живот, потом в грудь; мужик свернулся от боли, вдогонку я несколько раз залепил ему рукой в нос и в ухо и, несмотря на близость подъезда, рванул в сторону улицы. Метров через двадцать — темень хоть глаз выколи, там они меня не достанут.

Я почти перешел на бег, но страх меня больше не преследовал, паники не было. Я скрылся за углом во тьме, обогнул крайнюю девятиэтажку и узким проулком нырнул обратно в свой двор. Отсюда два шага до моего подъезда. На столбах фонари еле дышат, над моим крыльцом лампочка и вовсе выкручена (чему только не порадуешься в минуту опасности!). Я быстро открыл деревянную дверь подъезда и проворно взбежал по ступеням на свой этаж. Но и закрыв за собой квартиру, долго не мог прийти в себя. Я так и не понял: это было обычное нападение, которое у нас часто случается с праздношатающимися среди ночи, или преследовали именно меня, именно я был определенно выбранной жертвой? Если последнее, никто теперь гроша ломаного за мою жизнь не даст. Рано или поздно я столкнусь со своими преследователями (городок небольшой, улицы можно пересчитать по пальцам), если, конечно, у тех не перегорит злоба. Но если я обидел своих преследователей не на шутку, те могут разузнать, где я живу, и неожиданно вломиться ко мне в квартиру. Такой вариант тоже не исключен. И что теперь делать? Не выходить неделю из дома — глупость несусветная. Уехать из города, пока все не утихнет — но сколько тогда скитаться? Нет, пока единственный вариант — зайти завтра домой к Женьке и выяснить, не навязчивы ли мои страхи, оправданы ли? Если все-таки я был целью нападавших, выяснить из-за чего, кому я мог перейти дорогу. Пусть Женька станет третейским судьей. Может, весь сегодняшний случай яйца выеденного не стоит?

Я лег, но долго не мог уснуть. А когда уснул, в который раз мне приснился нелепый сон, что меня снова призывали в армию. Во сне я удивленно смотрел вокруг, но кроме очертаний какого-то армейского ангара, у которого я стоял, ничего больше не видел — кругом сплошная темнота. Потом я почему-то оказался на стрельбище. Вечер, полутьма, я вскидываю к плечу «калаш» и выпускаю короткую очередь по мишени у подножья холма. Что-то (или кто-то) глухо падает (я четко слышу звук падения), но меня это ничуть не смущает, наоборот, удовлетворяет. Я повторно вскидываю автомат, прицеливаюсь и еще раз выпускаю очередь в ту самую сторону, откуда донесся звук. Мой сон обрывается именно на этом эпизоде.

10

Утро не принесло облегчения, я поднялся с дикой головной болью — то ли переволновался вчера (а несуразный сон добавил волнений), то ли просто голова разболелась на перемену погоды — подобное регулярно наблюдалось у меня с детства. Я выпил таблетку обезболивающего и завалился обратно в постель, но тут же возвратились вчерашние страхи: что делать? что делать?! Что за нелепая ирония? Неужели мне по судьбе уготовано умереть, не дожив даже до тридцати? Но ведь я еще только начинаю жить, еще так молод, еще ничего стоящего в жизни не сделал, не успел даже осмыслить ее! Что за жестокость! Какая несправедливость!

Я был подавлен: если на самом деле я был целью вчерашних нападавших, вряд ли они успокоятся, разыщут меня во что бы то ни стало. Не сегодня, так завтра. Встретятся на пути рано или поздно.

Я места себе не находил, включил телевизор, чтобы хоть как-то отвлечься, но происходящее на экране ничем не задевало и не отвлекало. Я успокаивал себя, как мог, но тревога не покидала меня ни на минуту. Надо было бы и к родителям в обед дойти — я обещал, — но как выйти из подъезда и пройти по сути полквартала по центру города? Одна надежда, что мои вчерашние преследователи еще отсыпаются. Я поем у родителей, а оттуда заскочу к Баскакову, может, тот рассеет мои опасения или хоть посоветует, как поступить, я ведь не такая уж значимая фигура, чтобы мстить мне за какой-то мелкий проступок. Дурак просто: не понимает, что творит. Дуракам на Руси многое прощается…

Около десяти в дверь поскреблась соседка:

— Дима, ты дома? Слышу, телевизор работает. Была сейчас на рынке. Что творится — не поверишь! Женщины говорят, ранним утром прямо у подъезда на квартале наших «мафиози» расстреляли из автоматов. Подробностей не знаю, но, видно, все более чем серьезно: никто, говорят, не выжил.

Я опешил. Городскими «мафиози» считались местные блатные. Кого конкретно застрелили утром? И кто застрелил — свои или чужие? Сон в руку?

— Конечно, они надоели всем, никто для них не указ, они и с милицией «вась-вась», — продолжала лепетать Павловна. Подруга ее, медсестра в горбольнице, рассказывала, что как-то подрезали одного из ихних, так они, не смотри, что ночь, приехали на дом к хирургу, вытащили его из постели, отвезли в больницу и заставили чуть ли не под дулами пистолетов срочно зашивать рану своему дружку. Хирург и сказать ничего не мог — самого бы покалечили или его жену и дочь. Они всегда чувствовали себя в городе хозяевами. Пока не сталкиваешься с этим, не знаешь, что вокруг творится, кажется, жизнь нормальная, обыкновенная; про другую сторону, изнанку ее, даже не догадываешься, потом удивляешься: это все у нас происходит или люди выдумывают? А когда поймешь, что не выдумывают, что на самом деле они и стреляют, и режут, и прижигают утюгами, чтобы все по-ихнему было — становится страшно: в какое время мы живем?

Я согласился с Павловной. Действительно, пока не видишь всей грязи, кажется, жизнь как жизнь и солнце светит. Но стоит только соприкоснуться с ней, другой стороной жизни, привычное рушится на глазах, и ты уже совершенно не понимаешь, в каком мире живешь.

— Ладно, Павловна, — засуетился я сразу. — Вечером расскажете подробнее, мне еще к родителям заскочить надо, не обижайтесь. — Я стал спешно натягивать теплый свитер, брюки прямо на трико. — До вечера, Павловна, до вечера! — настойчиво проводил я соседку до выхода.

Коротким путем, через подворотни я помчался на Театральную, где проживал Баскаков. Может, тот что знает о произошедшем? Но у Баскакова, однако, никого не оказалось. Я долго давил кнопку звонка, никто не вышел. Позвонил соседям, те тоже не открыли. Странно было как-то. Я надеялся, что с Баскаковым ничего плохого не случилось, что Женька, может, просто отлучился куда.

Недавно вернувшаяся с рынка мама, новость Павловны не только подтвердила, но и уточнила: на самом деле утром прямо у своего подъезда из автоматов расстреляли главаря местной группировки, того самого Седого, которого я видел на тренировке в училище, с ним еще двоих или троих сопровождающих. Большинство думает, что это криминальные разборки, но некоторые сомневаются, считают, что бандитов таким образом вычищает власть — простому люду разобраться в происходящем просто нереально.

Я быстро похлебал родительского борща и опять рванул на Театральную. Результат тот же: Женьки дома нет.

Я вернулся домой и на плечах своих внес в квартиру новую тревогу.

Когда вечером ко мне опять заглянула Павловна, я выглядел хуже некуда: ни на чем не мог сосредоточиться, суетился, хватался за все подряд, не мог усидеть на месте. И когда понял, что соседке к утренней новости добавить нечего, стал настойчиво ее выпроваживать, ссылаясь на усталость и головную боль. Без обид, просто хочется побыть одному.

Павловна сильно препираться не стала: она все понимает, она понятливая; бросила «выздоравливай» и безропотно покинула мое холостяцкое убежище. Уже легче, но как пережить предстоящую ночь?

Однако ночью я, на удивление, спал, как младенец, и, несмотря на все опасения, ни в этот день, ни в последующие ко мне никто не наведывался, меня не искали. То ли все криминалы затаились, то ли подались в бега, но факт оставался фактом — меня не беспокоили. Я решился даже в четверг вечером заглянуть в училище — авось Баскаков там, — но дверь спортзала оказалась запертой, а в качалке — полная темнота. Выходит, дружки Баскакова больше в училище не появлялись, значит, и мне здесь делать нечего.

На похороны Седого собралось, казалось, полгорода. Большинство из провожающих — любопытные. Всем было интересно: неужели на самом деле в нашем небольшом провинциальном городке жил авторитет, который держал в страхе треть своей и часть соседних областей? Сколоченная им группировка занималась вымогательствами, крышеванием предпринимателей, отжимом предприятий, устранением конкурентов, грабежами и убийствами. Никто не мог поверить, что подобное могло происходить и у нас (где угодно, только не у нас!) Но оказалось, в этот круг был втянут и наш город, вопреки старой русской пословице.

Впереди — духовой оркестр машиностроительного завода. Оркестранты выдувают из меди что-то режущее слух, колющее. Говорят, Седой вместе с директором машзавода первыми в городе занялись сбором металлолома.

За оркестром — «Пазик», оборудованный под катафалк, в «Пазике» (через окна видно) убитые горем родные: две женщины (мать с сестрой?), лысоватый мужчина в летах, скорее всего дядька (отца, говорят, у Седого не было с детства), вокруг автобуса мордовороты в кожаных куртках, не местные, из других районов области, может даже, из самого Луганска или Донецка, но среди них мелькают и городские блатные, некоторые из них несут пышные венки. Венков и цветов много, как на похоронах популярной рок-звезды. Прохожие жмутся на обочины, некоторые вливаются в толпу: им обязательно нужно протопать до самого кладбища — не каждый день подобные грандиозные похороны, тем более морозец легкий, не щипает.

Я замер у школьного забора, попытался разыскать в толпе Баскакова, но не нашел. Странно, уж по-всякому он должен быть здесь, на похоронах одного из своих близких приятелей.

Шествие все не заканчивалось, люди шли, растянувшись метров на пятьдесят, наверное, не меньше, невзирая на снег, холод, длинный путь за город на кладбище и нелепость происходящего.

Вскоре автобус с гробом скрылся за углом в конце улицы, и звуки оркестра стали приглушеннее, а люди все шли и шли, шли и шли, как будто провожали в последний путь близкого человека.

Я не стал дожидаться хвоста процессии, развернулся и побрел домой.

«Что ж такого произошло в умах людей, что даже похороны криминального авторитета стали для них событием?» — думал я и не находил ответа.

11

Ближе к вечеру следующего дня неожиданно позвонил Володька Лепетов, мой давний друг и одноклассник. Я обрадовался, я всегда был ему рад. В детстве мы жили через дорогу, в школу ходили вместе, частенько вместе готовили уроки, читали, интересовались историей, собирали книги; на сборах макулатуры неизменно напрашивались поработать на пункте приема. Заваленный журналами и книгами школьный гараж становился для нас книжным раем. Тайком от приемщицы особенно интересные книги и журналы мы тащили домой и потом в сарае Лепетова часами перелистывали, насыщаясь знаниями.

Я обожал историю, но любил и точные науки. Физика и математика постепенно стали для меня преобладающими. Лепетов был больше гуманитарий и после армии с подачи другого нашего общего товарища поступил в Ивановский университет на исторический. С тех пор мы общались, только когда Лепетов приезжал на каникулы к родителям. По приезду он неизменно звонил, мы встречались, знакомились с книгами, которые каждый приобретал за то время, пока не виделись, бегло разбирали их, вникая в суть.

Лепетов всегда приезжал с кипой книг самых разнообразных, среди которых были и буклеты по политике, и брошюры по рациональной диете, и книги по истории, этнографии, археологии, философии, мемуары деятелей и воспоминания современников.

Покупка книг им была столь разносторонней и массовой, что я всегда удивлялся, когда же он все это будет читать (и впрямь впоследствии оказалось, что чем больше книг покупал Лепетов, тем меньше их читал).

Обсуждая книги, мы незаметно соскальзывали и на рассмотрение различных насущных проблем, в том числе и политических. В условиях глубокой провинции и настоящего интеллектуального голода Лепетов для меня был настоящей отдушиной. Ивановские студенты не оставались в стороне от происходивших в Иванове и России событий, активно выходили на площади, ратовали за перемены, за запрет КПСС. На Донбассе в то время, кроме регулярных забастовок шахтеров, мало что интересного происходило. Но ведь шахтеры больше требовали выплат или повышения зарплаты себе, все историческое, казалось, проходило либо в столицах, либо в областных центрах, куда не каждый мог добраться.

Я немного завидовал Лепетову: тот находился в центре эпохальных событий, современная история разворачивалась у него на глазах.

— Давай, заскакивай, я все равно сейчас один, пообщаемся.

Володька не замедлил прийти. Мы сбегали за пивом, взяли копченой рыбы, расположились у меня на кухне.

— Где ты? как? Сто лет не виделись!

Лепетова не было больше года, но многое в его жизни за этот год поменялось: он взял академку, в одном из корпусов универа устроился сторожем; вдобавок подвизался менеджером в одной из ивановских фирм по продаже обуви. В политике полностью разочаровался. Почти все деньги, которые он заработал в избирательном штабе на последних выборах в областную думу, он вложил в акции «Меркурия», но дивидендов не дождался. За прошедший год не наварил ни копейки и в ивановской фирме, хотя ездил (и продолжает ездить) по ее делам повсюду (за свой счет, «в аванс»), теперь сидит на мели. Еле наскреб денег на дорогу, а приехать было надо: увезти хотя бы часть своих книг, остальные — отправить по почте, потому что родители с младшим братом решили все-таки продать квартиру в Первомайске и перебраться в Липецкую область, где у них жила бабушка, откуда были их корни. Оттуда же родом была и жена младшего брата Лепетова. Поначалу брат привез ее сюда, но с каждым днем в городе становилось все хуже и хуже, что дальше — неизвестно, а деревня еще могла прокормить, пока еще могла…

Я немного приуныл: Лепетов всегда олицетворял для меня глоток свободы. Он каждый раз при встрече с таким задором рассказывал о своих участиях в различных перестроечных акциях в городе и области, что у меня от зависти слюнки текли. Лепетов реально участвовал в исторических событиях, а я прозябал в глухой провинции; история словно упорно обходила меня стороной. Там пробивался свет, тут оставался полумрак. Но теперь и в том краю все, казалось, стало угасать. Люди разочаровывались в политике, перестали верить новоиспеченным «сторонникам демократии», по сути, лжецам, ворам и лицемерам. Энтузиазм первых перестроечных лет с расстрелом Белого дома в Москве и окончательным развалом Союза сошел на нет; огромная, мощная, крепкая страна свернула куда-то в сторону, куда — никто еще не понял. Но Володька не стал больше над этим задумываться, теперь он жил предпринимательством, стал горячо доказывать мне, как все изменится, когда рынок окончательно восторжествует в экономике, свободный, независимый рынок, и страна расцветет и наконец-то догонит и перегонит околовсяческие штаты. Вот он купил акции «Меркурия». Компания серьезная, солидная, нефти в России хватит еще на века. Прогореть с такой компанией он никогда не прогорит. Каждые три месяца обещают небольшой процент; в конце года — крупные дивиденды. Все теперь будет, как на западе. Акции одной американской компании, работающей с тридцатых годов, теперь стоят миллионы; предприимчивый американский дедушка, в свое время с прицелом на будущее купив их, оставил внукам солидное состояние. Теперь так будет и у них. Через каких-то двадцать-тридцать лет приобретенные им акции будут стоить втридорога! А что такое двадцать лет — не успеешь оглянуться!

Я узнавал прежнего Лепетова. Тот постоянно рьяно брался за новое, загорался сырыми, нередко непродуманными идеями, и никогда не доводил их до логического конца. Порыв его быстро иссякал и, как правило, сам он в конце концов попадал впросак, что называется, «вляпывался».

— Ты искренне в это веришь? — спросил я.

— Да разве можно сомневаться? Акции «Меркурия» выше на пять процентов акций других аналогичных кампаний, я постоянно слежу за рейтингом фирмы в «Коммерсанте».

— Не знаю. Разве тебя история с «МММ» ничему не научила?

— Это совершенно другое! Здесь все открыто, ясно, просто: честный бизнес, строгая отчетность перед акционерами!

— Ну, ну, — скептически хмыкнул я. Можно было только позавидовать воодушевлению Лепетова. Ему уже ничего не докажешь, ни в чем не переубедишь, поздно. Вера — великая сила, она, утверждают некоторые, сдвигает горы, изменяет течения рек.

— А что с обувью? Ты там какой обувью занимаешься?

— Туфли всякие, сапоги, ботинки, как женские, так и мужские. Фирма под это дело дополнительно арендовала в районе магазинчик, меня назначили в нем управляющим.

— Но ты сам признался, что пока за год у тебя там никаких подвижек.

— В том-то и дело, что никаких. Какие могут быть подвижки при копеечном обороте? Чем больше вложишь, тем больше получишь — один из железных законов рынка. Я, собственно, в первую очередь сюда за этим и приехал.

Я еще раз удивился скрытности друга. Оказывается, его брату с женой на свадьбе надарили тысяч двадцать российских рублей. Десять брат мог ему выделить на коммерческие дела, пока не утрясутся все формальности по переезду.

Тут уже во всю заработали мои извилины: десять тысяч — деньги немалые, плюс магазин — есть шанс развернуться. Если удачно их вложить, можно быстро отбить долг и наварить в придачу.

— А нашу, первомайскую обувь не хочешь отвезти в Иваново, попробовать?

— Нашу?

— Ты совсем забыл про нашу обувную фабрику? Сейчас они немного укрепились, закупили добротное оборудование, качество возросло в разы. Я сейчас не работаю, мог бы тебе в Иваново возить нашу обувь, оттуда привозить вашу. Почему бы не попробовать, раз ты говоришь, что у вас там обувная фирма, займешь мне пару тысяч с возвратом, прибыль согласно долевого участия каждого. Думаю, справедливо. Где они закупают товар? В Москве? У нас наверняка дешевле. Хочешь, завтра сходим на обувную, их магазинчик прямо на проходной, приценимся? — выпалил я на одном дыхании.

Глаза Лепетова загорелись, идея ему понравилась, особенно с доставкой: ему не придется больше колесить, как челночнику, бивачная жизнь никогда не была ему по душе, он был человек приземленный. Хлопнули по рукам, на следующий день прямо у магазина обувной фабрики и встретились.

Первомайские цены на обувь на самом деле оказались на порядок ниже, чем в Иванове, качество приемлемое, был смысл попробовать.

На радостях на другой день я за ненадобностью растратил почти все свои гривны, оплатив квартиру, свет, купив несколько сапог на продажу, но оставив на дорогу пару сотен. Договорились рвануть прямо с утра через Попасную на Никитовку, а оттуда до Москвы. Однако из-за Лепетова (тот никак не мог определиться, какие книги везти, а какие отправлять почтой) выехали только дня через три.

Лепетов тащил чемодан с книгами, рюкзак и полипропиленовый баул с обувью. Другой баул пришлось взять мне, так как у меня была лишь соседская небольшая спортивная сумка с теплой одеждой на всякий случай, едой и «Письмами к Луцилию» в дорогу.

На окраине города мы втиснулись в попутный автобус и благополучно добрались до Попасной, успев к отправлению дизеля на Никитовку.

Скорый до Москвы шел часов пятнадцать, так что мне хватило времени и пообщаться с Лепетовым, и обсудить дальнейшие планы.

На таможне даже не досматривали, перелистали только паспорта, но они у нас были еще советские, серпастно-молоткастые. Единственное резануло, когда мы стали обсуждать происходящее в стране, что Лепетова понесло куда-то в сторону и тот умозрительно начал рассуждать о перспективах растущего прогрессивного («Э-ка загнул», — подумал я) капитализма в России, о преимуществах рынка и свободной конкуренции, о благах, которые достанутся простому народу от этой свободы.

Я слушал его и удивлялся: ничего не изменилось.

Еще год назад, когда я заметил у Лепетова страсть к абстрактному рассуждению, попросил его не доставать подобными измышлениями, которые исходили больше от пустого созерцания, чем от чтения и размышления над прочитанным. То Лепетова волнует, какая из партий больше конституционная: либеральная или кадетская, то за кем пойдет крестьянство, теперь вот он размышляет о благах свободного рынка для простого народа.

— Неужели ты искренне в это веришь? — спросил его я. — А как же рост цен, инфляция — реальные цифры и факты, они тебе ни о чем не говорят?

— Что ты про них мне рассказываешь, у нас все будет по-другому. У нас будет честный бизнес, открытая конкуренция. Народ пресытился совковым распределением, теперь он сам будет решать, что ему выгодно, а что нет!

— Наивно это, как мне кажется. Когда в последнее время народ у нас что-то решал?

— Ничуть не наивно! Просто ты за нашими преобразованиями совсем не следишь. У вас на Украине все будто замерло, у нас в России движется вперед семимильными шагами.

Я ничего на слова друга не ответил. Надо было его знать: из жара в холод, из огня в полымя. Лепетов даже советскую риторику применял, чтобы опровергнуть достижения социалистической экономики. Но почему он считал, что мы тут, на Украине, ничего не знаем о России? У нас на Донбассе по телевизору продолжают крутить российские каналы, в киоски и магазины по-прежнему доставляют российские газеты, почти треть молодежи из Первомайска работает в Москве и привозит оттуда новости из первых уст. Может, они, ринувшись добывать хлеб насущный, совсем перестали думать? Но это еще остается их дом, их мир, пусть пока и неустроенный, зыбкий, непредсказуемый…

12

Прощание с Москвой было недолгим. Мы немного побродили по Александровскому парку, но, гонимые сырой погодой, вернулись обратно на вокзал, где и проторчали до самого отъезда в Иваново.

Иваново открылось поутру. Поезд уходил дальше на Кинешму, но мы были на месте. Не рассвело, на улицах лежал снег, мороз продирал до костей. После мягкой украинской зимы ивановская стужа показалось мне слишком суровой. Благо, от вокзала до общежития недалеко, минут двадцать с ожиданием транспорта.

Мы вторглись в общежитие, разбудив вахтершу, потихоньку открыли дверь в комнату и, слегка раздевшись, так как в комнате было прохладно, легли досматривать вагонные сны.

Лепетов жил в одной комнате с первокурсниками. Из трех человек на выходные остался один, другие койки оказались незанятыми. Я мог лечь на любую свободную. К тому же Володька заступал на смену на следующую ночь, так что и там постель для меня была гарантирована. Задерживаться в Иванове на неделю не сильно хотелось. Скинули груз, получили деньги, закупили новый товар — я уехал. По-деловому, ловко, как и должно быть.

Лепетов обнадежил меня, что хозяйка фирмы — Екатерина Семеновна — человек слова. Когда он позвонил ей из Первомайска и рассказал о моем предложении, Екатерина Семеновна пообещала, что сразу же товар у нас купит, если он устроит ее по качеству и ассортименту. Это обнадеживало. Поэтому, не откладывая в долгий ящик, первым делом по пробуждении мы и решили ее навестить.

Она жила неподалеку: минут тридцать ходьбы от второй от общежития остановки. Мы прошли вдоль фабричной постройки через застывшую подо льдом небольшую речушку, мимо фабричного, еще дореволюционной постройки общежития, в котором, на удивление, до сих пор ютились люди, затем свернули в какую-то подворотню и уперлись в хрущевскую пятиэтажку, где на четвертом этаже и жила Екатерина Семеновна.

Ею оказалась высохшая, мумеобразная на вид женщина с отеками под глазами и кислым, запуганным, моляще-просящим выражением лица, не утратившая, впрочем, черт былой привлекательности. Она неподдельно обрадовалась приезду Лепетова, пригласила нас в гостиную и на несколько минут удалилась продолжать прерванный телефонный разговор.

Мы с Лепетовым сели за стоявший посреди небольшой гостиной круглый стол. Лепетов достал свои талмуды — разрозненные обрывки бумаг, на которых беглым каллиграфическим почерком были набросаны различные телефоны, выписки, цифры, разобраться в которых даже он, их владелец, порою мог с трудом. Лепетов педантично делал записи на обрывках, потом собирал все обрывки в один ворох и если надо было что-либо отыскать, лихорадочно перекладывал один обрывок за другим, пока, наконец, не находил нужный. Надо было знать Лепетова! Я знал его с детства. Лепетов был любитель долго поспать. Мать будила Володьку за полчаса до моего прихода, но тот поднимался только, когда я переступал порог его квартиры. В результате в классе седьмом мы несколько раз опоздали на первый урок, и терпение мое лопнуло: или ты выходишь вовремя, или я тебя больше не жду! Потом, если в половине восьмого Лепетова не оказывалось на улице, я со спокойной совестью шел в школу, не боясь больше быть зачисленным в вечно опаздывающие лоботрясы.

Таким несобранным Лепетов был во всем. То у него нет циркуля, то он забыл положить в портфель тетрадь с домашним заданием, то утром, собираясь как обычно в спешке, натянул на ноги разные носки, то оставил в школе варежки.

Непонятно как такому расхлябанному и недисциплинированному человеку нормальная женщина могла довериться. Однако, как потом выяснилось, Екатерина Семеновна сама была такой же: рассеянной, безалаберной, наивно-простодушной и ужасно доверчивой. Оттого и не ладилось у нее до сих пор ничего. Но я пока этого не знал, просто рассматривал гостиную в ожидании возвращения хозяйки.

Квартира Екатерины Семеновны была самая обычная, неприхотливых обывателей, живших всегда исключительно на собственную зарплату (а теперь лишь на пенсию). Слева от стола, за которым мы сидели, стояла старая, еще советская стенка, справа — невысокий шкаф, под завязку набитый книгами. Но не было в шкафу собраний сочинений, что как-то характеризует людей со связями или культуры, и даже Толстой представлен был отдельными произведениями, а Пушкин — только последним многотиражным четырехтомным изданием; остальные книги как у Лепетова, но более разношерстно и в основном мемуары и воспоминания. Такой же, только чуть ниже, поприземистее шкафчик стоял у окна, тоже сплошь набитый книгами; рядом на небольшой тумбочке — цветной телевизор, весь почему-то синий, отчего все физиономии с экрана глядели мертвенно-бледными, потусторонними ликами, как будто в фильмах ужасов. На стенах, оклеенных пожелтевшими от времени обоями, висели типично японские пейзажи.

Поначалу я предположил, что это рисунки мужа-архитектора, но Лепетов объяснил, что рисунки — подарки отца Екатерины Семеновны, летавшего в свое время по работе в Японию.

Учитывая, что возраст хозяйки перевалил за шестьдесят, я подумал, что Екатерина Семеновна страшная неудачница. Некогда дочь одного из неплохих специалистов, тоже, вероятно, архитектора, холеная, счастливая под крылышком обеспеченного папаши, выскочившая впоследствии замуж за перспективного, как ей казалось, архитектора, и вдруг, прожив всю жизнь (это скользкое «вдруг» бывает до бесконечности длинным), убеждается, что ничего более от судьбы не получила как только мятущуюся в поисках своей дороги дочь, разочаровавшегося во всем на склоне лет старика-мужа (а он был как минимум лет на десять ее старше) и яркие акварели с видами Фудзиямы в наследство от отца. И вот эта женщина с чьей-то помощью (чьей? скорее всего, вертлявой дочери) начинает на гребне перестройки и всеобщего бардака разворачивать бурную предпринимательскую деятельность. Мир стал хаотичен, и все скрытое и безобразное, что лежало на дне, всплыло вверх и поплыло. «Поплыл с этим дерьмом и я», — как удар молнии мелькнуло у меня с горечью. Я почувствовал себя не в своей тарелке. Интуиция редко когда меня подводила. Но, может, я ошибался? Я же еще ее не слышал. Верны ли мои предчувствия?

Из спальни вернулась Екатерина Семеновна, села за один с нами стол.

— Ну, как дела, Володенька? — был первый ее вопрос.

Лепетов откопал наконец в своих записях нужное и стал докладывать Екатерине Семеновне обо всем, что он успел выяснить в Луганске. Они собирались закупать там полиэтилен и делать из него пакеты в Иванове. Эта авантюрная затея меня не заинтересовала, и я продолжал лениво рассматривать комнату.

Позади меня, возле двери в спальню, стояло два кресла и торшер. Торшер был включен, хотя за окном лежал снег, и достаточно рассвело. От света, падающего из окна, желтизна электрической лампочки казалась особенно гнетущей.

Я посмотрел на хозяйку. Лицо ее в рассеянном свете лампы казалось искривленным. Екатерина Семеновна морщилась и тискала худые костлявые пальцы. На днях она отвезла в Лух какой-то товар, но денег не получила, и теперь обрадованно услышала, что Лепетов привез еще.

— Да, вот посмотрите, — Лепетов выудил из своей сумки несколько полуботинок и зимних мужских сапог, которые мы преднамеренно прихватили с собой из общежития.

Екатерина Семеновна покрутила обувь перед глазами (я не мог не заметить, как они сверкнули), растерянно подергала ресницами и тут же выложила, что пора составить договор, где бы «Роднику» (так называлась фирма Екатерины Семеновны) отводилось шестьдесят процентов прибыли, остальные сорок — нам, причем договор касался и той части денег, которую мы добавляли вместе с Лепетовым.

Лепетов согласно закивал. Я посмотрел на него с удивлением: он что, совсем не понимает, в какие силки лезет? Или мы вливаем свои деньги в «Родник» и получаем прибыль соответственно вложенной доле, или становимся поставщиками «Родника» и договариваемся о взаимной выгоде, но никак не предлагаемые Екатериной Семеновной шестьдесят на сорок. Это же кот в мешке — и слепому видно! Овчинка выделки не стоит, не окупится даже дорога!

Я слушал предприимчивую даму, и у меня мурашки ползли по коже. Я в жизни таким беспечным не был, а тут опрометчиво поверил другу на слово, вложил в это дело все свои оставшиеся деньги (плюс немного родительских) и оказался, как пушкинская старуха, у разбитого корыта. Даже павловская реформа так сильно не била по моему карману! Надо же было так лопухнуться!

— Может, кофе? — спросила Екатерина Семеновна, заметив мою растерянность.

Она не возражала, чтобы мы немного подумали, — она никогда ни на кого не давила, обвинить ее в неблагожелательности невозможно.

Екатерина Семеновна оставила нас наедине. Я в упор посмотрел на Лепетова.

— Ты можешь объяснить, что это было? Выкладывай, чего ты не успел мне договорить или нарочно умолчал.

Володька заерзал на стуле.

— Ну, понимаешь…

Лепетов понизил голос и быстро-быстро забормотал, но каждое его слово разрывалось в моем мозгу настоящей гранатой. Оказывается, «Родник» на ту пору существовал уже более года, но существовал, как колос на глиняных ногах. У «Родника» не было ни своего офиса (Екатерине Семеновне даже контору пришлось открыть у себя дома), ни магазина в Иванове, ни прочной финансовой основы. Фирма зарегистрирована, бухгалтерия ведется, налог регулярно платится, но закупленную ее дочерью в Москве обувь хозяйка сдает в розничные магазины по договоренности сама. Лепетова она привлекла по объявлению в газете в качестве посредника, так как ей самой физически стало тяжело развозить товар. Причем, посадила не на оклад, а на процент с продажи. Продастся — будет зарплата, не продастся — и зарплаты нет, несмотря на его регулярные поездки (которые, кстати, тоже ею не оплачивались). Просто и честно.

Я онемел. При подобном раскладе деньги за привезенную обувь они получат, только когда обувь продастся (и то часть прибыли вынуждены будут отдать хозяйке «Родника»!). Но Лепетов у себя дома, у него есть работа, пусть и небольшой, но реальный заработок в универе, а на что буду жить я, если обувь пролежит неделю, две, а вполне возможно, и месяц?

Лепетов со всем согласился, но меня такое положение дел не устраивало. Тут же в моей голове вихрем закрутились шестерни, и я серьезно насел на Лепетова, доходчиво объяснил ему, что к чему, сказал, что тот может считать себя кем угодно, но я лохом, которого все имеют, быть не желаю.

— Сделаем так: мы скидываем свою обувь ей в полторы нашей цены (думаю, ее это устроит, потому что она на ней все равно свое возьмет); я объезжаю ивановские магазины, смотрю, что мы можем купить здесь такого, что пойдет в Первомайске, и отчаливаю обратно. Перспектива сидеть неопределенное время без копейки денег в Иванове меня не особо устраивает. Мы же все с тобой обсудили ранее. Что изменилось? Нам будет лучше, если мы свой товар будем крутить сами. Я закупаю, привожу тебе, ты здесь продаешь, на вырученное закупаешь новое, я реализую на Украине. Лучшей схемы для развития нашей деятельности я пока не вижу. Очнись, ты словно заколдованный!

Я поглядел на приунывшего Лепетова. Тому явно был неприятен наш разговор, к тому же он всегда туго соображал, но мне отступать было некуда — я и так в чужой тарелке, на чужой территории, без опоры и поддержки.

— Или другой вариант, тебе выбирать: пока приостановилась продажа, ты берешь у своей хозяйки взаймы, плюс неиспользованные деньги твоего брата, мы затариваемся, я возвращаюсь домой, ты потихоньку выплачиваешь ей долг с нашей постепенно продающейся обуви — всем хорошо, все в шоколаде, мы раскручиваемся быстрее. Решай, думать особо некогда, хозяйка вот-вот вернется. В любом случае обувь, которую мы привезли, рано или поздно уйдет.

Я был тверд в намерении, я настаивал. Я хорошо знал Лепетова, мне он уступит.

Хозяйка загремела чашками.

— Решайся!

Лепетов замешкался. Рохля! Так всегда и раньше было: долго соображает, развозит сопли.

— Екатерина Семеновна, — расплылся я в улыбке чеширского кота, когда хозяйка вошла в комнату с подносом с кофе, — мы тут с Володей переговорили, хотим сделать вам встречное предложение. Вы нашу обувь видели, обратили внимание на ее качество — не какой-нибудь ширпотреб, и сами сказали, что она у вас пойдет. Может, тогда поступить более разумно и выгодно для всех? Согласитесь, у вас появилась возможность расширить ареал деятельности, в нашем лице вы приобрели партнеров, которые готовы хоть сейчас отправиться в любую точку страны за тысячу километров, а сиднем сидеть сейчас нам вдвоем с Володей на одном месте — только время терять и, само собой разумеется, деньги, которых и так у нас нет.

Я подробнее разъяснил свою мысль. Хозяйка задумалась. Конечно, ей выгодно приобрести их товар: он отличается ассортиментом и качеством от местного, она наварит на нем бесспорно. Но теперь сомнения стали одолевать ее: как быстро продастся их обувь?

Екатерина Семеновна надела очки, посмотрела выписки цен по Иванову, и, слава богу, ее предприимчивая жилка взяла верх.

— Если вы отдадите мне по оговоренной цене, я возьму сразу, но по магазинам и в районы, как мы с вами, Володя, и договаривались, товар развезете сами.

У меня словно гора с плеч свалилась. В подъезде я хлопнул Лепетова по плечу:

— Не вешай нос, дружище, прорвемся!

13

Вечером Лепетову заступать на смену. Чтобы съездить на родину, он поменялся со сменщиком на несколько дней, теперь ему предстояло дежурить ночи четыре подряд, значит, я буду спокойно спать на его кровати. А пока мы взяли у хозяйки две огромные — «мечта оккупанта» — полипропиленовые сумки-баулы с обувью, добавили в них свою и отправились в Лух с третьей частью товара — в Иванове все-таки все уходило быстрее.

В Лух добираться часа два — два с половиной. Я прихватил с собой «Студмередиан», обнаруженный в комнате Лепетова, потому что там оказалась заинтересовавшая меня статья Ильина об исследовании русской сказки. Но очаровательная сказка была и за окном.

Едва выехали за пределы Иванова, как начались леса: огромные ельники вперемешку с березами, большинство из которых не успело еще сбросить листву, над которыми корабельными громадами возвышались мачтовые сосны. Все это лесное разнообразие утопало в ослепительном снегу и было припорошено снегом, все изгибалось, гнулось и провисало, радуясь или печалясь, радуя или печаля. И тут Ильин со своими сказками, и тут настоящая сказка в придачу к Ильину. Прочтешь — задумаешься, глянешь за окно — захочется прочесть, чтобы разгадать шараду благородных сосен и раскидистых елей.

Время от времени у меня возникало необоримое желание попросить водителя остановить автобус, выйти, пройти по усыпанному глубоким снегом лесу и, казалось, если бы не осенние туфли на один носок, не тоненькая курточка (приехал-то опрометчиво с юга), — вышел и побродил бы по огромным сугробам, спрятался под широкими ветвями елей, постучал по длинным голым столбам сосен, чтобы услышать, как отзовется на стук грустная крона, вздохом глухим, гулким, поскрипывающим.

Порадовало и внезапное появление затерянной деревеньки с древней, но, видно, недавно обновленной церковкой, вперившей свои позолоченные кресты в бездонно-чистое небо.

Лух оказался чуть большей деревенькой в типично русском стиле, в центре которого возвышалась некогда роскошная величественная полуразрушенная церковь. Вокруг нее — сеть магазинов в еще дореволюционной постройки торговых рядах, далее извилистые разветвления мощенных улочек и бесконечные ряды приземистых, старых, но еще крепких бревенчатых домов.

Маленькая, скорее напоминающая сарайчик, автостанция едва вмещала в себя с десяток человек (до кассы прямо рукой подать). Мы взяли билеты на обратную дорогу, а затем поднялись наверх, где на взгорке, в старом обветшалом двухэтажном домишке помещался местный Дом быта, директор которого (само собой разумеется не безвозмездно) предоставил «Роднику» одно из его помещений под магазин.

Лепетов открыл громоздкие, набухшие от плотно набитого поролона двери, и мы переступили через высокий порог (мне пришлось даже нагнуться, потому как притолока оказалась очень низкой) и попали в полутемный (свет едва просачивался сюда с верхнего этажа, куда вела массивная деревянная лестница) коридор со множеством дверей впереди, и еще одной под лестницей.

Дверь в комнату, отведенную под магазин, оказалась запертой, хотя вывеска, приколоченная гвоздями к потресканному дерматину, гласила, что время обеда вышло.

Лепетов заглянул в несколько соседних комнат, и в одной из них обнаружил продавщицу, довольно миловидную полную женщину средних лет со здоровым румянцем на лице и неглупыми добрыми глазами. Она поприветствовала нас оригинальным местным говором с его певуче растянутым последним слогом и краткой паузой в разрыве, затем открыла помещение магазина. Мы стали распаковывать свои сумки и вынимать привезенный товар.

Тут же изо всех клетей, закутов и теплушек здания набежало множество народа (где они только скрывались до этого?). Женщины безудержно рвались к нам посмотреть, пощупать, поохать, расспросить о цене. И даже несмотря на то, что мы объявили им о том, что цены еще окончательно не определены, женщины упорно топтались у входа в ожидании следующих представлений. С трудом их удалось убедить, что продаваться все будет только после сдачи-приема товара и наличной инкассации.

После того, как проход опустел, Лепетов переписал прибывший в его отсутствие товар и передал по накладной новый. Продавщица отдала ему выручку — кое-что за время отсутствия Лепетова продалось.

Первым финансовым поступлением оказались три тысячи рублей — невероятно! На них можно было закупить ивановского товара и ехать с ним на Украину хоть завтра. Но тут всплыл еще один подводный камень. Архистратег Лепетов!

— Надо отдать директору Дома быта аренду.

Конечно надо, кто спорит!

— Полторы тысячи в месяц, плюс НДС, плюс десять процентов от прибыли.

Я чуть дара речи не потерял.

— Володька, святый боже, кто на такую кабальную аренду подписался?

— Я, — как ни в чем не бывало ответил Лепетов. — Я же здесь курирую магазин, я тебе говорил. Думаю, выгода должна быть обоюдной.

Лепетов отправился к арендодателю. Я так и сел. Помилуй бог, Володька, ты и в «Роднике» опростоволосился, и в Лухе ярмо себе на шею навесил. «Какие еще айсберги ждут меня в дальнейшем?» — думал я с отчаянием, понимая, что ничего больше сделать не могу.

Однако это был еще не самый пренеприятный сюрприз за день. Вернувшись в Иваново не поздно — только начало темнеть, мы с Лепетовым решили не дожидаться утра, а сразу же проехать к Екатерине Семеновне, отчитаться о положении дел в Лухе и забрать у нее причитающееся. Не тут-то было! Узнав, что в Лухе кое-что продалось и аренда за предыдущий месяц выплачена, Екатерина Семеновна стала слезно умолять нас отдать ей оставшиеся деньги, так как у нее с месяц как не проплачено жилье и денег не то, что на жизнь, на самое необходимое не хватало. (То, что Лепетов и я сидели на мели, ее мало волновало.) «Я вам потом все полностью оплачу: и дорогу, и затраты», — убаюкивала она нас новыми обещаниями. Но я, разочарованный, больше ей не верил.

Не удивительно, что Лепетов, почти полгода мотаясь как угорелый по делам «Родника» в различные концы СНГ, ни разу еще ни копейки за это не получил, тратил только свои жалкие гроши, которые университетское руководство начисляло ему за ночные дежурства на кафедре, и экономил на желудке.

Долго задерживаться у Екатерины Семеновны мы не стали — Володьке надо было заступать на смену. Из подъезда вышли молча и также молча добрались до общаги.

Я не находил слов. Какая прелесть! Если и дальше так дело пойдет, мы очень много заработаем. Ну, о-чень много!

Только у входа в общежитие я спросил:

— Тебе к скольки на работу?

— К шести вечера.

— Ты с шести до шести?

— Нет, с шести до восьми, но выхожу раньше, хожу на работу и с работы пешком.

— Недалеко?

— С полчаса ходьбы. Может, минут сорок.

— Успеваешь?

— Еще успеваю.

— Перекусишь чего-нибудь?

— Не буду — времени и так в обрез, попью чаю на работе.

В комнате Лепетов быстро собрал в рюкзак необходимые вещи и выскочил, попрощавшись до утра, я остался один. Мальчишки-первокурсника не было, наверняка завис где-то у своих приятелей или у подруги. Это и к лучшему — я так устал (больше все-таки, наверное, психологически), что никого не хотел видеть, ни с кем не хотел общаться.

Я скинул куртку, присел на одну из свободных кроватей и только сейчас смог внимательнее рассмотреть комнатку, в которой жил Лепетов. Уютной эту студенческую комнатушку не назовешь: голые, наполовину синие стены (только у кровати Лепетова на стене узенький коврик с длинноногими ланями на фоне осеннего леса и снежных гор на горизонте), затертый деревянный пол, голая тусклая лампа на потолке, у входа ряд крючков для одежды, железные кровати с провисшими панцирными сетками, небольшой прямоугольный стол у окна. Окно затянуто полиэтиленом (но из него все равно дует), на подоконнике небольшая стопка книг, несколько ванночек для проявки фотографий, в которых на куске влажной марли прорастали пшеничные зерна. Как тут можно жить, да еще и учиться? Малолетки, очевидно, еще до конца не уяснили себе, что эта комната — их жилье, настоящее жилье, не на один день, и если они думают обитать в ней и дальше, создание уюта, комфорта — залог дальнейшей успешной учебы. Лепетова уют, как видно, давно уже мало интересовал. Он жил совершенно другим; комната для него была лишь непродолжительным пристанищем на ночь, местом для сна, как в обожаемой нами античности.

У меня засосало под ложечкой, надо было бы перекусить — мы же совсем без обеда. Володька говорил, что столовая в общежитии работает до восьми, можно будет наведаться, хватило бы только денег.

Я выудил из бокового кармана куртки кошелек, открыл его, пересчитал наличность. Да, ничего не скажешь — богатенький Буратино! Еще пару таких поездок в Лух, и у меня не останется средств доехать даже до Москвы, не то что вернуться обратно домой. Во предприниматель! Но, может, у ребят найдется что-нибудь из съестного: вермишель какая-нибудь или греча? Готовить недолго, опять же — экономия бюджета.

У входа в комнату, перед кроватью Лепетова, я увидел высокую — до самого потолка — закрытую нишу — кладовку. Обычно в них студенты, наряду с вещами, держали и сухие продукты. Я открыл небольшую дверку кладовки и остолбенел: на одной из пол-литровых банок сидела крупная мышь и во все глаза смотрела прямо на меня. «Ну и борзотá!» — подумал я. Мышами и крысами в общежитии меня не удивишь, но такими наглыми! Она даже не думала убегать, ни на секунду не спускала с меня своих бусинок, словно пыталась околдовать. Мышь гипнотизирует человека — во дела! Дать бы ей в лоб! Только чем? В руках ничего не было. Чем бы ее огреть?

Я поглазел по сторонам, но мышь не стала ждать дальнейшего развития событий, вильнула хвостом — только ее и видели!

«Вот студенты, — хмыкнул я, — совсем грызунов распустили!»

Среди пустых стеклянных банок и бутылок из-под пива круп не обнаружилось, а голод, как известно, не тетка, пирожка не поднесет.

Я спустился в столовую, но к ее закрытию почти все оказалось распродано, остались котлета в тесте и чай. Я не помнил, был ли у Лепетова чай. Пришлось купить и его. Веселая житуха: за полдня котлета в тесте и чай! Перейти, что ли, как Лепетов, на диету? Но с ним и не захочешь перейдешь.

Ночью я сильно замерз. Сосед-студент так и не появился. Я стянул с других кроватей одеяла и накинул поверх своего. Только после этого, согревшись, уснул.

Проснулся внезапно от болезненного укола в бок, перевернулся, почесал ужаленное место, попытался снова уснуть, но меня укусили пониже. Только этого мне не хватало — клопы! Я уже успел забыть, что это такое. В нашей студенческой общаге тоже были клопы, а я был особенно чувствителен ко всем подобным тварям.

Нет, я не ошибся. Встал, включил свет, откинул одеяла. Так и есть, вот они первые признаки наличия кровососов: маленькие красные точки на простыне.

Я стащил в ногах простынь, отвернул швы матраса на боковине, на углу. Куда я попал? В чистилище? Мало мне одного, получай еще и это. «Господи боже, — взмолился я, — я же не Симеон Столпник, к чему мне такие мучения?»

В свою студенческую бытность мы спасались от клопов разными способами, потом, казалось, к ним привыкли, хотя и продолжали давить, прижигать спичками, ставить под кроватные ножки посуду с водой, смеясь над теми, кто попадал в нелепые ситуации, связанные с клопами.

Однажды объектом насмешек стал и я сам, тот, который на дух их не переносил. Уж как смачно надо мной поиздевался случай!

На очередной дискотеке я «снял» девчонку. Между нами, как вспышка молнии, проскочила искра. «Останься на ночь, завтра выходной, я тебя провожу, Любава! Ты ведь Любава, признайся честно, я это чувствую: душа нараспашку, сердце вразлет!»

Ее бездонные карие глаза блестели, пухлые, совсем детские губки растягивались в улыбке, маленькая холодная ладонь ничуть не рвалась ускользнуть из моей горячей руки.

«Пойдем, найдем наш шалаш, нашу уединенную хижину».

Я сунулся в одну комнату, заглянул в другую — все занято, везде влюбленные парочки. Есть ли в этом доме хоть какое-нибудь пристанище для жаждущих любви?! Кто смилостивится над алчушими, уступит место хоть на коврике в прихожке?

Приятель сунул мне заветный ключ: «Комната пуста — ремонт, но кровати в вашем распоряжении». Чего еще голодному студенту надо? Я притащил свой матрас, подушку, простыню (лето было в самом разгаре). Прокувыркались полночи, луна устала на нас смотреть, а под утро десантура Дарт Вейдера с диким визгом атаковала с воздуха. Ложились в полумраке — покровительница Астарты притушила даже звезды, но когда я зажег свет, мы с Любавой от увиденного онемели: весь потолок был в черную крапинку! Паразиты только ждали удобного случая. Мы с Любавой бежали из комнаты без задних ног! Лицо той наяды давно растаяло в вечности, но пронзительный свист, с которым спускались с потолка десантники Дарт Вейдера, я помню до сих пор. И вот новая встреча. К чему там снятся клопы? К надоедливому, назойливому вампиру, который будет упорно сосать вашу кровь. Лепетов? Клопы во сне — к хлопотам в делах и безденежью. «Именно это со мной сейчас и происходит, — думалось мне, — пустые хлопоты, ни копейки денег, — связался на свою голову!» «И скучно, и грустно, и не кому руку подать», — как писал классик.

Я перебрался на другую кровать (может, хоть там клопов поменьше), завернулся, будто в кокон, в одеяла и сразу уснул. Может, какой клоп несколько раз и пырнул меня после этого своим острым ядовитым штыком, но я больше ничего не слышал — усталость все-таки дала о себе знать.

14

Утром я проснулся часов в шесть — привычка просыпаться рано никуда не девалась. Поднялся, натянул спортивный костюм, отправился на общую кухню кипятить чайник (пакетик с вечера предусмотрительно не выбросил, еще раз можно было заварить). Дождавшись чайника, вернулся в комнату, налил кипяток в стакан. В коем-то веке приходиться пить чай без бутерброда — цена бивачной жизни, каждая копейка на счету.

Согревшись кипятком, я лег почитать Сенеку. Что там еще несчастный наставник Нерона предлагал взять на вооружение в тяжелые минуты бытия? Воспринималось с трудом — желудок отметал больше половины истин. Сон все-таки лучшее лекарство от голода, чем книга. За окном все равно тьма. Спать, спать, спать, — убаюкивал я себя и в конце концов снова заснул.

Лепетов вернулся со смены около девяти. Не раздеваясь, упал на кровать, вытянулся.

— Чаю вскипятить?

— Пока не надо.

Глаза Лепетова открыты, но лицо пергаментное, то ли от недомогания, то ли от рассеянного света из окна.

— Тебе плохо? — я еще не видел таким Володьку.

— Давление. Сейчас пройдет.

— Почему таблетку не выпьешь?

— Простая не помогает, а к врачу ходить некогда; да я уже привык.

И правда, через полчаса, когда Лепетов поднялся, лицо его больше не казалось бледным.

— Надо бы сегодня развезти оставшееся по городу.

— Развезем. Там тоже могло что-нибудь уйти, — я надеялся, что так. — Заодно глянем, что можно купить для продажи.

— Завтракать будешь?

— С утра не привык.

— А я позавтракаю.

Лепетов включил небольшой кипятильник, чтобы подогреть в стеклянной банке воду для чая, выудил из ванночки проросшую пшеницу, наложил ее в чашку, налил немного кипятка, добавил чуть меда.

— Не хочешь попробовать? — предложил мне. — Вкусно, полезно и сытно. Целый день после этого можно не есть.

— Спасибо, — поблагодарил я его, но пробовать не стал. — Я уж лучше пообедаю.

После завтрака повезли рассовывать обувь по ивановским магазинам. Договоренности у Екатерины Семеновны были в трех точках. Мы благополучно сдали товар по накладным, получили деньги за проданное (Лепетову Екатерина Семеновна доверяла), однако проданного оказалось так мало, что овчинка выделки не стоила.

— Отдай ей эти копейки, — сказал я, — пусть подавится, и еще раз напомни, пожалуйста, об условленном.

Лепетов повез вырученное. Я отправился дальше по магазинам присматриваться к тому, что смогу купить на обратную дорогу. Свой рынок я знал лучше, чем Лепетов. Интуиция подсказывала, что в Первомайске без задержек уйдут итальянские (как утверждала продавщица) кроссовки и теплые женские куртки — таких, как в Иванове, у нас я не встречал. Дело оставалось только за деньгами. Надо бы еще раз надавить на Лепетова. Но, может, он вернется с хорошими вестями?

Лепетова, однако, в общежитии я не застал, но в комнате были жившие с ним ребята. Я познакомился с ними, поинтересовался, как у них дела. Надо было перекусить, давно сосало под ложечкой. Я попросил ребят, если вдруг появится Володька, сказать ему, что я внизу в столовой, и после этого спустился на первый этаж.

Выбор в столовой был небольшой, видно, готовили тут обычно не слишком много, чтобы не оставалось, но мне было не до жиру: мой бюджет с каждой поездкой даже по городу резко сокращался. Сколько я еще пробуду в Иванове? Дальше сидеть — только седеть.

Я взял себе картофельного супа (хотелось уже горячего) и чай с постной булочкой. Поев, вернулся в комнату.

Ребят разбежались, но за столом сидел Лепетов, усердно поглощая из чашки все ту же проросшую пшеницу (надолго ли его хватит?).

— Уже вернулся? — спросил я.

Лепетов кивнул.

— Как успехи?

— Вернул ей все до копейки.

— И? Она тебе что-то дала?

— Сказала, что пока нет возможности.

Я сел на кровать. Комнату накрыла гнетущая тишина. Чайная ложечка Лепетова, которой он усердно черпал пшеницу, скребла по моему сердцу, как стеклорез по стеклу.

— Мало того, сказала, что и следующую, кроме той, что будет с нашей обуви, мы должны тоже отдать ей без остатка.

— Серьезно? А как же наша договоренность? Твои утверждения, что она человек слова? Хотя, судя по тому, как она тебя «обувала» раньше, можно было догадаться об обратном. И что теперь прикажешь делать?

— Думаю, ждать.

— Ждать чего?

— Пока продастся наша обувь.

— Ты в своем уме? Продаваться она может неделю, а может месяц. И на какие шиши прикажешь мне здесь сидеть? Не пора ли наконец пустить в ход деньги твоего брата? Ты, если мне не изменяет память, обещал часть из них занять мне по приезду.

Какое там занять! Я словно в параллельную реальность угодил.

Лепетов, не поднимая головы, сумбурно забормотал, что, да, был такой разговор, но в первую очередь он должен деньги брата обернуть, а потом уже из полученного занять мне, а если он теперь мне что-то даст, то немало потеряет в обороте.

Я ушам своим не поверил!

— Ну и заявочка! Ты хоть сам-то понял, что сказал? понял, что делаешь?

— А что не так? — вскинулся Лепетов. — Бери Романовы деньги, крути, как бы ты свои крутил.

Я встал на дыбы:

— С какой стати я буду кому-то что-то крутить? Мне что, больше заняться нечем, как наращивать кому-то капитал, взамен получая жалкие отбросы, которые пойдут только на хлеб и на воду! Давай мне, как было договорено, взаймы, а если хочешь, покупай на оставшиеся то, что я куплю.

Такой вариант Лепетова не устраивал.

— Фиг с тобой! — сказал я. Больше делать мне нечего, как для кого-то расходовать свой нюх, интуицию, сноровку и здоровье. — Тогда верни мне мое, вложенное в Первомайске, и я поеду домой. Бог с ними уже: с обратным билетом, постелью и едой в поезде.

Лепетов как и не слышал, о чем я говорил.

— Когда я езжу, никогда ни постель не беру, ни ем, голодаю для разгрузки, для здоровья.

— Какого, к черту, здоровья! — взвинтился я. — Ты только посмотри на себя: лежишь по утрам труп-трупом, чуть ли не стонешь. Мыслимое ли дело: постоянно просыпаться с головной болью! И это, когда тебе нет еще и тридцати! Да ты просто идиот, сам себя гробишь и закапываешь!

— Нет, ты не прав, нужно ограничивать себя.

— В чем? — опять вспылил я. — В чем ограничивать? Плевелы жарить, как это делаешь ты, и есть их каждый день?

— Тут ты тоже не прав. Я ем самую разную пищу: пшено, пшеницу, отруби, вермишель.

— А яйца, помидоры, огурцы, молоко, сыр, мясо, наконец?

— Ну ты и извращенец, — ухмыльнулся Лепетов.

— А ты сумасшедший, — бросил я ему. — И сам не понимаешь, что творишь. Я посмотрел в свое время на наших однокурсников. Они тоже ничего не ели, экономили, язву наживали, а потом им по трети желудка вырезали…

— Ладно, ладно, не ругайся, — пошел он на попятную. — Давай завтра съездим в Лух, может, там что-то из нашего ушло. И дам я тебе, как обещал, взаймы, но в Первомайске выручку отдашь Роману.

— А кому бы я ее еще отдал?!

Я поостыл, но в душе все кипело. «Прохвост: юлит, как лиса, которой прищемили хвост, — подумал я, садясь за стол рядом с Лепетовым. — Дать бы в морду, да уйти, но куда пойдешь?»

— Давай так: возвращаешься утром с работы, и сразу же едем в Лух. Потом закупаемся на Романовы деньги и вырученные в Лухе, если таковые будут, я беру обратный билет и уезжаю — ты тут и без меня справишься. Подобьем бабки по телефону, вечером я всегда дома. И больше, пожалуйста, без сюрпризов!

Вскоре Лепетов снова ушел на смену. Вернувшиеся мальчишки долго не засиживались, растеклись по своим постелям. Я лег на кровать Лепетова. Нужно будет, не затягивая, съездить на железнодорожный вокзал и заказать обратный билет из Москвы. До Москвы из Иванова проще добраться автобусом.

В Лухе кое-что из привезенного нами ранее на самом деле продалось. На радостях, что, наверное, мне все-таки что-то да причитается, я стал на обратном пути в автобусе подсчитывать выручку (с математикой у меня всегда дела обстояли лучше, чем у Лепетова), которая, если перевести по текущему курсу рубли на гривны, действительно получалась неплохой.

Я ловко разбил всю сумму на положенные по договоренности проценты и показал Володьке. Тот, увидев, что цифры несколько высоковаты (в его понимании, хотя не получалось и пятиста рублей навара, но в нашем незавидном положении это было немыслимое), тут же заюлил, засуетился и выдал целую тираду, смысл которой я даже не хотел воспринимать. Лепетов настаивал, чтобы гривны, за которые был куплен товар, они не переводили обратно в рубли по курсу, а считали номинал один к одному равным рублю.

— Не понял! — вспылил я. — Ты хоть соображаешь, что делаешь: пренебрегая курсом, ты урезаешь большую часть нашей прибыли и почти в полтора раза уменьшаешь мою долю!

— Да, — невозмутимо ответил Лепетов, как будто ничего критического не произошло, — но я ведь уменьшаю, как ты правильно заметил, и свою! Я обещал Роману прокрутить его деньги и слово свое сдержу. Я брата не кину.

— Крути, — не утихал я, — зачем только со мною так: паскудно. На что мне рассчитывать, если каждый раз ты будешь придумывать новые выверты? на что жить?

— Но я ведь живу, терплю…

— Ничего себе, ты терпишь! — опять возмутился я. — Это же твой брат, твоя кровь!

Лепетов заерзал, запыхтел, отвел глаза, пробормотал:

— Ладно, извини. В последний раз. Клянусь.

Я с разочарованием посмотрел на Лепетова, тот не отрывал взгляда от подернутого инеем окна.

«Да, — подумал я, — сволочью ты все-таки оказался, Лепетов, хоть мы и дружили с тобой с самого детства, не один пуд соли вместе съели. Видно, сильно изменился». Хотя что я, собственно, мог в Лепетове за последние годы заметить, если тот приезжал на родину раз или два в году. Какие перемены, если разговоры велись все больше о книгах, а душа-то вон где оказалась. Хотя я мог, наверное, предполагать подобное и раньше. Но только со временем все проявляется ярче и отчетливее.

В каком классе мы с ним тогда были? Кажется, в пятом или шестом — наши портфели точно были большими и тяжелыми. Мы с Лепетовым шли после обеда в школу — учились тогда во вторую смену. Шли частным сектором — другой короткой дороги со стороны нашего микрорайона не было. Знойный май, проселочная дорога средь частного сектора, ступнешь — пыль взметается от подошв до щиколоток. До школы метров пятьсот, она уже видна впереди: довоенная трехэтажная коробка с высоким центральным крыльцом и античными колоннами по фасаду верхних этажей… Вдруг я заметил в пыли металлический рубль. Гербом кверху. Как подарок свыше. На десять мороженых хватит. На мелочь я везучий. Сколько себя помнил, то десять, то пятнадцать копеек найду. Бывало в неделю и по несколько раз. А тут целый рубль!

— Во-та, — сказал я, удивившись. — Рубль. — И наклонился, чтобы его поднять, но едва удержался на ногах: идущий чуть позади Лепетов — не смотри, что на голову ниже — налетел на меня, как ястреб, шибанул со всей дури плечом. Я пошатнулся в сторону, не ожидая такой прыти от друга, но Лепетов не отстал, бросился вырывать монету из моей руки:

— Отдай мне, он мой, я его первым увидел!

— Ты совсем сдурел? — я с легкостью отшвырнул Лепетова обратно (не та весовая категория). — Шел, шел, гав ловил, а потом: я первый увидел! Если б увидел — поднял бы! А раз не поднял, значит, не видел. Иди уже, зоркий сокол!

Лепетов надул губы, нахмурился.

— Это мой рубль, отдай!

— Отстань: я бы не сказал — ты бы не увидел!

Три дня после этого Лепетов со мной не разговаривал, но мне его заскоки были, что пыль в степи. Забылось, наверное, скоро, но сейчас, через пятнадцать лет, неожиданно всплыло, выпятилось. И здесь, в Иванове, как ни печально, яблоком нашего раздора стал тот же злосчастный рубль…

Возвращались из Луха снова молча. Я был сильно разочарован. Нет, думал, поддерживать отношения мы еще будем, но дружить уже — никогда! Нет у нас с Володькой прежнего взаимопонимания, отсюда не будет ни интереса, ни надежности.

Раньше я ценил в Лепетове упорство: человек четыре раза пытался поступить в универ, поступил-таки, молодец, я искренне радовался за него. Как ни приедет: что читаешь, о чем думаешь, чем увлечен, какие вопросы решаешь? Но вот прошло три года, и я заметил, что покатился друг Володька Лепетов под гору. Все больше скупает книги, все меньше читает; шел по одной прямой линии, потом стал распыляться: то там копнет маленько, то здесь, обо всем вроде знать хочет, во всех областях эрудицией блеснуть, но прошел еще год и стало понятно, что он все более занимался верхоглядством. Из института (по неизвестной причине) ушел, устроился вахтером в одном из университетских корпусов, а в свободное время и читать перестал, даже в дорогу книгу или не берет вовсе или берет брошюру в два-три листа и ту не осиливает. Маниловщина, — когда она его заразила? Ну ладно, не смог стать ученым, может, хоть учителем хорошим будет, но и на этой стезе особого рвения у него не обнаружилось. Все чаще стал проскальзывать у него мотив известной песни Талькова «Уеду», и пристанище облюбовал не где-нибудь, а у бабки своей в деревне под Липецком. Читать буду учиться! Никто не возбраняет, но жить-то зачем прекращать? Я этого не понимал.

На следующий день я пошел за билетом. Билет оказался только на завтра, значит, мне еще почти день торчать в Иванове.

Мы прошлись по ивановским магазинам, купили три теплые женские курточки и пар пятнадцать кроссовок (в двух руках я мог их без труда довезти). Я прикупил себе еще немного мелочевки: туши для ресниц, губнушек, маникюрных ножниц — то, что стопроцентно могло уйти.

На следующий день перед посадкой в автобус на Москву Лепетов крепко меня обнял.

— Созвонимся, — сказал я.

— Удачи тебе, — сказал Лепетов.

Махнув Володьке рукой из окна автобуса, я с облегчением вздохнул: мне снова удалось выбраться из нелепой ситуации, отделавшись малой кровью. Это радовало.

15

За полдня я распродал большую часть кроссовок и две курточки, подняв цену почти в полтора раза выше от оговоренной с Лепетовым. Такого везения я не ожидал, я не стал даже дожидаться конца работы рынка, и, когда народ поубавился, свернул остатки своих вещей и на крыльях удачи полетел домой.

От непредвиденного успеха кружилась голова. Мало того, что я хоть сейчас мог бы рассчитаться с Лепетовым, у меня останутся деньги, которых хватит, чтобы без забот прожить еще месяц, не хватаясь за первую попавшуюся работу, и спокойно поискать то, что придется по душе.

Меня нисколько не грызла совесть, что я поступаю с Володькой нечестно. Да, я завысил цену на товар, но верну ему навар как условились. Я считал, что Володька сам виноват. Именно он в последнюю минуту изменил наши первоначальные договоренности. Я не мог ему отказать, находясь в Иванове в безвыходном положении (по сути, без копейки денег в кармане). И как правильно гласит народная мудрость: жадность фраера погубит. Лепетову захотелось больше, он это больше и получит, но я в дальнейшем никогда с ним в долю не войду. По моему мнению, честность всегда была залогом настоящего партнерства в деле. Если ты нечестен с партнером, то и партнер не обязан быть с тобой таковым. Володька не задумывался над этим?

Выйдя из рынка, я неожиданно увидел впереди знакомое бледно-сиреневое пальтецо. В таком обычно ходила на работу Ирина, да и, судя по фигуре, это должна быть она, согнувшись под тяжестью двух сумок, еле-еле брела домой.

Я шел за ней неторопливо — не хотел обгонять, не хотел встречаться с ней: сопли, нюни, воспоминания о нелучшем — застойном — отрезке моей жизни. Думал, дойду до ближайшего поворота, а там нырну в подворотню, в свой район и — знать меня не знали! Но Ирина свернула раньше во двор школы, в калитку. Я выдохнул и пошел расслабленно, продолжая наблюдать за Ириной сквозь сетчатый забор. Та подошла к углу школы, поставила сумки, стала из них что-то выуживать, а когда выудила, кого-то позвала. На ее зов прибежало три кошки, Ирина бросила им еды (что там могло быть: хлеб, колбаса?), постояла еще немного, наблюдая, как они едят, а может, охраняя их обед от нежелательных конкурентов или обидчиков: птиц, собак, детей. Мать Тереза! Жалеет всякую тварь, не пропускает ни одного страждущего… И тут меня словно с головы до ног пронизало током. Мой внутренний бес оскалился, улыбкой коварной, кривой: да ведь это именно та Ирина, жалеющая всех, прощающая всем; тихая, кроткая, молчаливая, когда говорили другие, понаглее, почернее, напористее; та Ирина, которую я когда-то подумывал затащить в постель. В свое время я пресытился феминистками и авангардистками, уверенными в себе и пробивными, почему бы не вкусить, наконец, серую мышку, неприметную, зашоренную, задвинутую в самый дальний угол жизненного пространства? Чем черт не шутит, авось выгорит? И может быть, соблазнив Ирину, я таким образом навсегда распрощаюсь со своим прошлым и передо мной откроется новая, яркая жизнь?

Я шагнул во двор школы и крикнул, не дойдя нескольких метров:

— Ирина, привет!

Ирина обернулась, прищурилась и, узнав меня, улыбнулась. Ямочки на щеках — до чего ей идут!

— Привет.

— Не знал, что ты кормишь всех котов в округе, хотел бы и я быть на их месте, — с усмешкой сказал я, чем опять вызвал у девушки улыбку.

— Тебя тоже покормить?

— Только из твоих рук.

— Ладно, как-нибудь покормлю.

Я снова переключился на кошек, особенно на серую с небольшим черным пятнышком на левом ушке. Да, да, заметил, обратил внимание. Да что ты говоришь? Видела, как ее гоняют мальчишки? Вот негодники! Какая ты смелая! И добрая! Но зря не бережешь себя.

— Куда ты так нагрузилась? — спросил я, удивляясь, как Ирина собралась нести такую тяжесть через весь город, ведь она жила почти на другом краю. — Может, тебе помочь?

— Нет, спасибо, — как-то неуверенно ответила она. — Я уже привыкла. Да и у тебя самого огромная сумка.

— Ха, сумка! Сейчас мигом брошу ее и провожу тебя. Вон мой дом, — показал я на свою девятиэтажку. — Погоди немного, передохни.

Я сломя голову понесся домой, ракетой взметнулся на свой этаж, кинул сумку в прихожку и обратно. Но Ирина не стала дожидаться меня, когда кошки все подъели, побрела дальше, однако ушла недалеко — чем она там затарилась? Продуктов набрала, наверное, на целую неделю.

— Что ж ты меня не дождалась? — нагнал я ее и ухватился за одну из сумок. Сумки и вправду оказались, словно набитые кирпичами.

— Я думала, ты пошутил, — негромко сказала Ирина, подняв на меня чистые глаза.

— Мы столько лет друг друга знаем, — сказал я с упреком. — Разве я когда подшучивал над тобой?

— Нет, — сказала Ирина.

— Вот видишь. — Я отобрал у нее и вторую сумку. — Пошли.

— Неудобно как-то.

— Чего неудобного-то?

— Увидят.

— И что?

— Подумают, кто такой, чего…

— Да ладно тебе, идем, не надрывать же из-за этого руки!

— Мне не привыкать, — чуть слышно произнесла Ирина, потом сказала погромче: — А ты ничем не занят? Может, я отвлекаю тебя?

— Свободен, как сокол: жена от меня ушла, работой не загружен — вольная птица!

— Серьезно?

— Куда серьезнее! В тот же день, как я рассчитался, она и ушла. Видать, не устроил ее тунеядец.

Ирина внезапно остановилась, посмотрела на меня сочувственно:

— Очень жаль.

— А мне нисколько, — сказал я, не снижая настроения. — Значит, так было угодно судьбе.

— Очень жаль, — Ирина снова понурилась.

— Да оставь, идем уже, что ты замерла, все нормально, — я поманил Ирину за собой. — Как вы там? Что нового на заводе, в цехе?

Несмотря на то, что я работал на заводе через «не хочу» и ушел чуть ли не с боем, сама работа мне нравилась, да и с некоторыми людьми я сошелся близко, можно даже сказать, скучал по ним, в том числе и по девчонкам своего отдела.

Ирина поведала о том, что знала. Цех скорее всего в ближайшее время переведут на трехдневный режим работы — не хватает ресурсов, нет прежнего сбыта продукции, да и мои злополучные экспериментальные шестерни приостановили — не получается что-то у них с качеством. От этого многие стали сами уходить с завода, так что теперь и сокращать никого больше не надо.

Я посмеялся про себя: мне не хватило какого-то месяца, чтобы ситуация на заводе окончательно прояснилась.

Ирина в свою очередь спросила меня о моем житье-бытье. Я ничего не таил, честно признался о своей торговле на рынке, но сказал, что не уверен, буду ли вообще заниматься этим в дальнейшем: меня больше привлекала работа с техникой, с машинами, чем торговля. Торговля — это так, временно, ненадолго перебиться, чтобы не умереть с голоду.

— Но это не всем дано, — сказала Ирина. — Вот у меня никогда не получалось, а ты, я помню, когда-то на заводе даже чаем приторговывал.

— Было дело, — я не стал юлить.

Когда из магазинов многое исчезло, мы с одним товарищем стали мотаться в Москву, закупали грузинский или индийский чай в небольших бумажных кубических пакетиках, толкали из рук в руки по цехам. Но это было в начале девяностых, теперь и этого чая днем с огнем не сыщешь.

— Но что это мы все про меня, да про меня. Ты-то как? Чем занимаешься после работы? Встречаешься ли с кем?

— Нет, ни с кем не встречаюсь, — то ли с сожалением, то ли без, но честно ответила Ирина.

Я сразу ушел от темы ее личной жизни, не хотел дальше мусолить, перевел разговор в другое русло:

— Как же ты этих котов-то нашла?

Ирина сразу загорелась и всю оставшуюся до ее дома дорогу рассказывала о кошках из школьного двора: какая запуганная была рыженькая, как она еле-еле начала сперва выманивать ее из-под плит, потом приучать есть вместе со всеми; как впервые заметила ту, что с пятном на ушке, та тоже долго не решалась подойти, стояла в стороне и смотрела…

Наконец мы приблизились к дому Ирины.

— Дальше не провожай меня, пожалуйста, не хочу, чтобы соседи увидели.

— Как скажешь, — не стал я настаивать, но неожиданно выпалил:

— Может, увидимся вечером? Погуляем?

Ирина замешкалась, посмотрела на меня задумчиво, потом сказала:

— Ладно.

— Во сколько будешь свободна?

— Часов в семь, не раньше.

— В семь, так в семь. Я буду ждать тебя здесь, на этом месте.

— Хорошо.

Ирина взяла у меня сумки и, снова согнувшись под тяжестью, побрела в свой двор. Я пошел обратно, но душевный подъем первой встречи как-то поугас. Я теперь даже не мог объяснить себе, что на меня нашло. Раньше даже провожать Ирину с работы (а жили мы по пути) не было желания, а тут вдруг предложил встретиться, погулять.

Сколько я ее знал, Ирине не везло на мужиков, все какие-то безответственные попадались, безалаберные. («Я будто ответственный», — мелькнуло у меня.) На моей только памяти из заводских — трое. Первый — револьверщик Углов, смурной увалень с длинными ручищами, которые тот вечно не знал, куда деть. По лету рвал за бойлерной полевые цветы, незаметно (как он считал) совал Ирине в руки, а она говорила в отделе, что собирала сама. Чудной был, немножко не в себе, но ей, как мне казалось, был по нраву: такой же медлительный, тугодум, вечно витал где-то в облаках. Придет Ирина к нему уточнять что-нибудь по доработке, сядут плечом к плечу и сидят минут десять-пятнадцать, не смотря друг другу в глаза, не касаясь рук — кругом народ, неловко, но на язык цеховым все равно попались. Револьверщика этого коллеги затюкали, да и сама Ирина вскоре перестала к нему бегать в перерывах, видно, когда любовь вышла за рамки завода, что-то не сложилось.

Не сладилось у нее и со вторым товарищем. Тот и вовсе был женат, подкатил, наобещал в три короба, а как дело коснулось конкретики — вернулся обратно к жене. В прежней семье у него и сын был, и жена как жена, а с Ириной он приобрел любовь тягомотную и проблемы стариковские в лице ее родителей. Да и жить им было негде. Так рассказывала об этом сама Ирина. Тогда уже я с ней дружил, как дружат в поезде случайные попутчики: без утайки рассказывая друг другу о себе и своих проблемах (я больше слушал).

Третий был помоложе Ирины, переросток, живший вдвоем с полуглухой матерью и тем самым откосивший от армии. Мать родила его поздно — под сорок или чуть больше. Как говорила Ирина, мать с него чуть ли не пылинки сдувала.

Я припомнил того парня: хилый, сутулый, рассеянный, но, как говорится, «себе на уме». Его станок был крайний справа, чуть ли не на камчатке, скрытый от посторонних глаз высокими стеллажами с инструментом; место, заставленное со всех сторон ящиками с ветошью и металлическими контейнерами со стружкой. Парнишка был под стать этому убежищу: на всех собраниях где-то сзади, в разговорах в курилке слова лишнего не скажет. У него, казалось, не было никаких амбиций, парень как парень, без лишних претензий, без особых эмоций. Я только взгляну на него, тот съежится; выскажу недовольство — потупится; всегда избегал прямого взгляда, прятался за спинами товарищей. На Ирину все такие западали?

Я представил, какая бы это была супружеская пара: он надутый (но без напыщенности) индюк и она, без умолку кудахтающая курица, хотя, скорее не курица, а утка перепончатолапая, тяп-тяп, тяп-тяп… Нет, лучше такие образы в голове не вызывать, не то испортишь себе весь ужин и все свидание.

Я вспомнил, как Ирина кормила кошек, и вообразил себя огромным пушистым котом, в лапах у которого лежит свернувшаяся калачиком дюймовочка.

Возвращаясь домой, думал только об одном: как еще долго до наступления вечера.

16

По дороге домой я заскочил в магазин, купил бутылку шампанского, плитку шоколада и вафельный тортик к чаю. Сколько мы будем гулять? На улице не май месяц. С нашими степными ветрами, особенно лютующими в непогоду, не больно разгуляешься, да и Ирине с ее хрупким здоровьем бродить по стылым улицам — себе вредить. Все это мне только на руку. Дома тепло, светло, уютно. Неужели Ирина не зайдет на пять минут?

Вечером я сам чуть было не замерз — в оговоренное время Ирина не вышла. Мороз крепчал, и в свете желтых придорожных фонарей окружающие строения стали казаться резкими и мрачными. Я топтался на углу соседнего дома, торцом упиравшегося в дом Ирины, похлопывал себя по плечам, согреваясь, и терялся — я ведь ни подъезда ее не знал, ни квартиры; позвонить было неоткуда, ближайший автомат за полквартала отсюда, да и стоило ли звонить: подойдет один из родителей — что я им скажу? Кто таков? Что на ночь надо?

Я и не помнил, когда в последний раз был в такой нелепой ситуации. Хорошо зная Ирину, я, конечно, мог предположить подобное: Ирина вечно опаздывала то на совещания, то с обеда; но вот уже пятнадцать минут ее нет, двадцать. «Тьфу ты!» — плюнул я в конце концов на это безнадежное дело и пошел обратно — не хватало только озябнуть и простыть — больничный никто не выпишет, болеть теперь — только себе в убыток. Однако не прошел я и пятнадцати шагов, как сзади меня громко окликнули: «Дима! Дим!» — Ирина. Увидела, что я обернулся, живо замахала рукой, побежала навстречу. Едва отдышавшись, затараторила:

— Прости, прости! Еле вырвалась, зато наверняка. Сказала, что переночую у подруги. Я частенько у нее ночую. И ей смогла позвонить, что к полуночи приду, ты же проводишь меня, не оставишь одну?

Я рассмеялся в душе: «Вот тетеря! Сейчас часов восемь, начало девятого, с полчаса мы пройдем до моего дома, а проводить ее придется в лучшем случае после одиннадцати…»

— Где твоя подруга живет?

— На Победе.

Уже легче, путь сокращается до пятнадцати минут, выходит, на все про все у нас как минимум два часа. Красота! Было бы это не первое свидание — два часа — манна небесная. Но что еще запоет Ирина, сладится ли что у меня с ней за два часа — одному богу известно. Хорошо, я хоть заранее купил шампанского и конфет, не то пришлось бы идти в магазин и тем самым еще на несколько драгоценных минут укорачивать себе рандеву. Ох и растрепа! Но с другой стороны, она вышла, а это уже о многом говорит.

Ирина радостно подхватила меня под руку, точнее, повисла на моей руке, ибо роста она была небольшого — едва доходила мне до груди — и хрупка тельцем. Я даже, если бы взял ее на руки и понес, тяжести не ощутил. Ирина ни шла ни в какое сравнение с Лидой, которую я в последнее время супружеской жизни и от земли оторвать не пытался, хотя раньше, в первые годы супружества, поднимал, сил хватало. Это обстоятельство только увеличивало притягательность Ирины в моих глазах. Я схватил ее за талию и легко крутанул вокруг себя.

— Ты просто молодец, что сумела вырваться, — я поставил ее на землю, притянул к себе и крепко поцеловал в губы. Ирина растерянно захлопала ресницами, оправила свое драповое пальтецо, огляделась по сторонам.

— Что ты сразу куролесишь, пойдем быстрее, вдруг кто увидит, да и холодно. Пойдем, — потянула она меня за рукав.

Я зашагал с ней нога в ногу, едва поспевая. Несмотря на высокий рост, я не любил быстрой ходьбы, но тут — мадемуазель настаивает!

— Хорошо, что у меня такая подруга: везде прикроет, если надо, приютит, — застрекотала дальше Ирина. — У тебя вот есть такой друг, чтобы ты в любое время дня и ночи мог к нему обратиться за помощью или за кровом?

«Нет», — подумал я, но ответить Ирина мне не дала, чтобы самой не сбиться с мысли. А мысли ее текли, как нитки, свивающиеся в клубок.

— Ты думаешь, я сразу решилась с тобой встретиться? Нет, конечно. Хотя мы друг друга и знаем сто лет и по многим вопросам у нас схожие мнения, согласись, свидание — это нечто другое, нечто иное, чем дружба, для этого, я думаю, может даже не быть дружбы. Ну, в общем, ты меня понимаешь. Я не так хотела выразиться. Я может даже и согласилась встретиться с тобой именно потому, что ты меня понимаешь. Иногда мне кажется, даже близкая подруга меня так не понимает.

«А ты сама себя понимаешь?» — мелькнуло у меня, но я не стал ее перебивать.

Пошел легкий снег, он был только на руку: разгонит народ по домам, и у подъезда будет не так людно; мы незаметно проскочим ко мне домой, а уж дома можно будет безбоязненно включить музыку: завтра выходной, Павловна с дочкой ушли ночевать к бабушке, — никто нас не потревожит.

Но вот и мой дом. За несмолкаемым бормотаньем Ирины мы и не заметили, как пришли в мой двор, поднялись в квартиру.

— Раздевайся, — бросил я мимоходом, помог Ирине снять пальто, повесил его на вешалку в прихожей.

— Есть хочешь? — спросил, не зная ее привычек. Сам я, на ночь глядя, никогда не ел.

— Нет, спасибо, не хочу.

— Шампанское? Шоколад?

— Не откажусь.

Ирина пошла осматриваться. Я проводил ее взглядом. Под джинсами у нее, скорее всего, колготки, но и так ее упругая попка выглядела аппетитно. Неужели это та недотрога Ирина, та самая, на которую, по ее утверждению, не обращают внимания мужчины? В моей квартире!

Я вытащил из холодильника бутылку шампанского, прихватил пару бокалов, плитку шоколада и вернулся к Ирине. Она прохаживалась вдоль книжных полок в гостиной, разглядывала оставшиеся после ухода Лидии побрякушки в стенке, кассеты с музыкой.

— Иди, выпьем.

Я поставил на журнальный столик у дивана шампанское и бокалы, открыл плитку шоколада, разломил на кусочки.

— У тебя столько музыки! Можно, я что-нибудь выберу?

— Пожалуйста.

— Есть что-нибудь медленное?

— Смотри в сборниках «Медляки», ставь любую, там все подборки хорошие.

Ирина воткнула одну из кассет в магнитофон.

— Иди ко мне, — я привлек Ирину к себе, посадил на колени, потянулся к ее губам. Она ответила на поцелуй, но потом отстранилась.

— Погоди, давай сначала выпьем. У меня давно не было такого вечера. Уж не знаю, сколько я не пила шампанского.

Ирина взяла бокалы со столика, один протянула мне, мы небрежно чокнулись, немного отпили.

Ирина, как воробей среди собратьев на ветке, затрещала дальше. О том, как ей нравится шампанское, как они с подругой иногда «отрываются» и, бывает, выпивают по бутылке на брата, а потом валятся смотреть сериалы. Рассказала о том, как она проводит выходные. Летом, конечно же, интереснее, ведь у нее есть дача, на даче она разводит цветы и уже, как настоящий мичуринец, может любому подсказать, в какое время какие следует сажать, как за ними ухаживать.

Незаметно мысли Ирины перескочили на работу, и она уже бредет по цеху, возвращается в отдел, бичует начальство, не забывает пройтись и по девчонкам.

Я ее не останавливаю, упиваюсь ее воркованием, любуюсь вытянутым личиком, горящими глазками, тонким носиком, маленькими ушками. Не прерывая, кончиками пальцев слегка притрагиваюсь к ее тонким губам, подбородку, ушкам. Ушки у нее особенно чувствительны. Когда я касаюсь их, Ирину пронизывает дрожь, но ей хочется выговориться, и она, слегка качнув головой, уклоняется от моих пальцев; тогда мои неугомонные руки гладят ее тонкую шею, хрупкие плечи, опускаются к маленьким грудкам, пытаются ощутить их форму, опускаются ниже, слегка сдавливают упругий девичий живот, пробегают ладонью по суровому джинсу на ногах. Ирина словно бесчувственна, продолжает лопотать безумолку, в промежутках между вдохом и выдохом прикладываясь к своему бокалу (я только успеваю его наполнять) или бегло целуя меня в губы.

Видя, что мои ласки не вызывают у нее отпора, я становлюсь решительнее, стягиваю с Ирины вязаную кофточку. Она не противится, оставляет на секунду бокал, активно мне помогает, сама расстегивает на спине бюстгальтер и отбрасывает в сторону, затем снова берет бокал и продолжает прерванную мысль.

Но я уже слушаю ее вполуха, жадно целую наполовину обнаженное тело, любуюсь острыми, как у собаки, сосками ее девичьей груди, нежно глажу торчащие лопатки и хрупкие плечи.

Время идет, Ирина его не заговаривает, наоборот, делает незаметным, быстротечным, сжимает до немыслимых пределов. (А еще говорят, время неизменно, постоянно. Но сколько раз уже подмечали: в работе, в увлечении каким-нибудь делом, час может пролетать за несколько минут, а в ожидании растягиваться на несколько часов.)

«Сейчас бы его удлинить, чтобы насладиться новыми ощущениями по полной», — подумал я и прошептал на ухо Ирине:

— Я хочу тебя. Всю тебя хочу. Ласкать, обнимать, целовать.

Ирина, как кошка, легко соскользнула с моих колен.

— Ладно, только погаси, пожалуйста, свет, и отвернись. Не смотри, я сама разденусь.

— Может, в прихожей оставить немного, не то мы совсем растворимся в темноте, потеряемся.

— Оставь и отвернись.

Ирина отошла к краю дивана, стала стягивать с себя джинсы, но разве любопытство можно сдержать? Я обернулся, но увиденное только свело на нет все мое ранее возникшее желание. Под джинсами у Ирины оказались простые бабские панталоны, которые обычно носят пожилые женщины. И один вид этих панталон сразу перевернул все в моей душе — что за натура у меня такая? Я всегда считал себя эстетом, всегда любовался округлыми формами женской фигуры, упивался каждым бугорком, каждой впадинкой, насыщался прикосновениями к ним, а тут немыслимый с понятием девичьего тела атрибут в одно мгновение разрушил во мне любование и словно выключил все возникшие до этого желания.

Ирина сняла колготы, трусики, аккуратно сложила их на стоящем рядом с диваном кресле, потом обернулась, увидела, что я смотрю на нее, поняла, что я смотрел и до этого и наверняка заметил панталончики, которые она как можно тщательнее свернула и накрыла джинсами. Она увидела, что мой взгляд изменился, в нем появилась какая-то растерянность, пустота, особо пугающая в полумраке.

— Мне нельзя простужаться. По-женски, — стала оправдываться она. — Ну, ты понимаешь.

— Да-да, — глухо сказал я.

Ирина подошла ко мне, стала целовать в губы, я отвечал ей, но как-то потерянно, сухо. Она прилегла на диван, я рядом, продолжая целовать ее тело, чувствуя, как она загорается, но я, казалось, ничего больше не чувствовал: перед глазами упорно стояла картина Венеры, стягивающей с себя бабские панталоны. Беда с этими эстетами!

Ирина потянула меня на себя, Я полностью накрыл ее своим широким телом. Она задвигалась подо мной, завилась вьюном, жарко задышала, быстро поплыла, хотя я еще и наполовину не восстал. О такой женщине только мечтать! Едва я прикоснулся к низу ее живота, Ирина снова задрожала и снова поплыла, издав протяжный гортанный звук и крепко прижав меня к себе.

— Подожди, подожди, хватит.

Я попробовал пошевелиться, выбраться из ее объятий, но она снова крепко сжала меня руками и ногами:

— Тихо, тихо, не шевелись.

— Почему? — удивился я.

— Не надо, — сказала она, не раскрывая глаз. — Больше не надо, а то я привыкну, — что тогда буду делать?

Я с удивлением посмотрел на лицо Ирины с закрытыми глазами, по-ангельски просветленное. Мне было непонятно, почему она сознательно лишает себя удовольствия? Много ли у нее радости в жизни?

— Почему? — снова спросил я. И Ирина, открыв глаза, ответила:

— У меня не так уж часто происходит подобное. Последний раз, наверное, с год или больше назад. Не хочу привыкать. Знаешь, как потом тяжело по ночам. Особенно, когда это начинает тебе сниться, тебя изводить.

Я знал. В своих снах я со многими занимался любовью. Рядом спала Лида, но я изменял ей во сне с другими. И чувство это охватывало меня целиком. С Лидой давно уже такого не случалось.

— Тебе было хорошо? — спросила, окончательно придя в себя, Ирина.

— Да, малышка, — прикоснулся я губами к ее губам. Ирина ответила на поцелуй.

— Может, все-таки еще?

— Нет-нет, лучше в другой раз, ладно? На сегодня и так выше крыши. Подружка вывернет меня наизнанку, выуживая подробности, — затрещала, как раньше, отряхнув перышки, Ирина.

Я, отодвинувшись в сторону, залюбовался ею. Она лопотала и лопотала, устремив глаза в потолок, а я смотрел на нее и снова водил пальцами по краю ее губ, подбородка, скул, бровей, опускался к шее, ключицам, переходил к плечам, рукам, груди. Хотел, казалось, навсегда запечатлеть в сознании мгновение, которое неторопливо наполняло мою душу, делало ее счастливой. Кто знает, может, в дальнейшем этих мгновений больше не будет, и может, ограничивая себя в желаниях, Ирина права: воспоминания о них наполняют одних счастьем, других — болью. Я не хотел, чтобы минуты счастья превратились в моей памяти в минуты боли и сожаления. Боли об утраченном, невосполнимом, очередной раной в сердце.

— Ой, слушай, это что уже: без пятнадцати двенадцать? У тебя правильно идут часы? — неожиданно всполошилась Ирина, случайно бросив взгляд на неоновый циферблат настольных часов напротив.

— Да вроде правильно шли.

— Офигеть! Подруга меня поедом съест! Вставай скорее — нужно идти! — вскочила она с дивана и стала суматошно одеваться.

— Да не торопись ты, как оголтелая. Тут идти — от силы минут пятнадцать, успеем. А то, может, передумаешь, останешься? Сама же говорила: подруга твоя классная, если что — прикроет.

— Да что ты такое говоришь! Ты совсем не знаешь Катьку: она спать не ляжет, будет ждать меня и волноваться. Я же сказала ей, что буду до двенадцати. Не подводила еще ни разу!

— Так может, позвонишь ей. Скажешь, что придешь утром.

Ирина так грозно нахмурила брови, что я сразу поднял вверх обе руки.

— Ладно, ладно, сдаюсь. Собраться — сорок пять секунд.

Я встал, быстро натянул брюки, свитер, куртку, и мы пулей вылетели из дома в ночь.

Такой легкости я давно не ощущал. Ирина тоже словно парила над землей. К дому ее подруги мы домчались в считанные минуты. Ирина нажала на кнопку домофона, и вскоре он затрещал.

— Это я, — звонко сказала она в домофон. Оттуда раздался лишь слабый скрежет. Щелкнул дверной замок, дверь отворилась.

— Ну что: пока? — сказал я на прощанье.

— Пока! — подскочила ко мне Ирина и чмокнула в губы.

— Увидимся еще?

— Может быть, — кокетливо ответила она, потом тесно прижалась ко мне и прошептала в ухо: — Мне было очень хорошо сегодня.

Она потерлась щекой о мою куртку.

— Я рад, — сказал я.

— Пока-пока! — Ирина легкой птичкой впорхнула в подъезд. Дверь за ней захлопнулась.

— Пока-пока, — произнес я, усмехаясь. «Вот трещотка, — подумал, — но сколько эмоций!» Я не помню, чтобы у Лиды хоть раз со мной проявилось нечто подобное, о ее ощущениях я мог только догадываться по покраснению кожи на щеках, затуманенных глазах, другим малозаметным проявлениям, но чтобы столько оттенков…

Я пошел обратно.

Стылая зима случилась нынче и почти бесснежная. Поземка взвихрится вверх над льдистым асфальтом, обернется вокруг твоего согбенного тела, проелозит по щекам и умчится дальше в глушь, в мрак, в холод. Уже после пяти вечера хоть глаз выколи, редко где встретишь одинокого прохожего: все давно по домам сидят, гоняют чаи, раскочегаривают телеящики — вечер длинный, делать нечего. Да и молодежь в такую непогоду не больно высовывается: улицы едва освещены, сгорела где лампочка, заменить нечем — средства, говорят, давно закончились. Так и отходит город к селу: в ужасающем полумраке опустелых домов, мрачных теней и осиротелой бледной луны…

Незаметно как луна скрылась за низкими облаками. Стала вообще какая-то жуть. Мне припомнилась середина девяностых, видеосалоны, в которых мы, бывало, засиживались на сеансах до двух-трех ночи, а потом разбредались по ночному городу в темноте, шарахаясь каждой темной подворотни.

Видеосалоны тогда открыли почти по всему городу. Неброские, начерканные от руки маркером, размером с развернутый лист ученической тетради афишки сеансов расклеивали на заборах, на домах, на досках объявлений. В одном из видеосалонов, что на Глубокой, в десять вечера шли «Зловещие мертвецы», а в полночь крутили их продолжение. Я тогда был помешан на фильмах ужасов, они меня бередили.

Видеосалон обустроили в одном из помещений общепитовской столовой. Днем, собственно, это и была столовая, а с четырех вечера столы растаскивали по периметру, стулья группировали в ряды, в центр зала на крохотной тумбочке выкатывали телевизор и превращали небольшой зальчик в импровизированный кинотеатр мест на сорок. Могли бы поставить стульев и больше, но тогда уже с последних рядов становился плохо виден экран и народ на «камчатке» начинал возмущаться.

Я и раньше бывал в этом салоне, смотрел боевики, ужасы, эротику. Этот видеосалон, в отличие от других, нравился мне тем, что тут был большой телевизор (семьдесят два сантиметра по диагонали), не совдеповская двенадцатая электроника, а забугровый видак, помощнее колонки, не так много стульев и возможность для проветривания — в бывшем банкетном зале было два выхода.

В перерывах между сеансами обе двери раскрывались нараспашку, запахи пота, духов и нечистого дыхания быстро улетучивались и не так отвлекали от происходящего на экране. Завораживала и сама атмосфера видеосалона: легкое шуршание кассеты в магнитофоне, гнусавый одноголосый дубляж переводчика, едва освещенные мерцающим светом небольшого по меркам помещения экрана телевизора сосредоточенные лица зрителей, удушливый запах мужского пота, особенно острый во время просмотра эротики, поскрипывание стульев, сопение, покашливания, покряхтывание — настоящий театр! Порой было даже интереснее наблюдать за зрителями, чем за происходящем на экране.

Через пару месяцев посещения салона, я мог безошибочно определить, кто из присутствующих останется на второй сеанс, кто пойдет на следующий боевик, а кто на эротике сядет в первый ряд.

Какие только страсти не кипели на мужских фильмах! Возгласами вроде «да что же ты, мазила» или «придурок», или еще чем покрепче некоторые невыдержанные подогревали остальных, и если кто из героев фильма был за справедливость, за него переживали все: торопили его, где он, как казалось, был медлителен; предупреждали, в тех случаях, когда герою грозила опасность, сочувствовали, если тот попадал впросак.

Любителей видео в те дни объединяла такая же сплоченность, как болельщиков футбола, собравшихся в баре у телевизора.

Странно, но именно фильмы ужасов давали мне возможность почувствовать себя живым. Новые ощущения. Страх животный, страх мистический.

Я никогда не утверждал, что ничего не боюсь, но фильмы ужасов щекотали нервы, немного отвлекали от насущных проблем, помогая не сойти с ума от происходящего вокруг, и после их просмотра окружающая действительность не казалась столь нелепой; эти фильмы становились своеобразной терапией для нас, разболтанных в перестройку, тонкокожих и, казалось, совсем потерявшихся.

Я был уверен, что на подобных фильмах закаляюсь. Что там дурак-начальник на меня орет? Он не смотрел фильмы про глобальные заговоры мирового капитала? Или про теневую деятельность всяческих спецслужб? Да что мне теперь ваши гребаные болты или шестерни, когда я начинаю вливаться в мировой информационный процесс и меня все больше и больше волнует покоробленная обстановка в мире и стране! Информация, информация, информация — вот чего нам так не хватало при Союзе, — думал я, — и особенно не хватает теперь! «Очевидного-невероятного», «Клуба кинопутешественников», «Международной панорамы», «Науки и жизни», «Техники-молодежи», «Нового мира», «Вопросов философии». Оруэлла и Замятина, Булгакова и Платонова, Камю и Сартра, Александра Зиновьева и Питирима Сорокина, Мамардашвили и Меня. Может, имей это всё в свободном доступе и достаточном количестве при застое, мы сто раз подумали бы, что рушим и что пытаемся на этих руинах возводить…

После фильма я возвращался домой не спеша, под впечатлением. Три часа «Зловещих мертвецов» добротно пощекотали нервы. Два часа ночи, а у меня ни намека на сон. Даже ночной мороз не казался настоящим. Я тыкался от одного клочка света к другому, сторонясь темных кустов, вздрагивая от скрипа заиндевелых деревьев — до смешного.

В армии, охраняя ночью склад по периметру, я больше старался держаться темноты, быстрыми шагами проходил освещенные места. Тогда мне, дозорному, комфортнее была темнота, только в ней я чувствовал себя как рыба в воде, там темнота прибавляла смелости, здесь же, наоборот, темнота пугала, резкий звук иглой впивался в сердце. Ощущения те, после ночного посещения видеосалона, я запомнил на всю жизнь. Теперь же, вспоминая, больше иронизировал над собой: двухметроворослый детина, ни разу в жизни не давший себя в обиду, спортсмен, после просмотра фильма ужасов шарахается каждого куста. Не видели меня друзья или знакомые, они спросили бы: ты ли это, Ярцев-кремень, Ярцев, которого мы знали?

Я глубоко вздохнул, распрямил плечи, как распрямлял их всегда после тренировки (точнее, они сами собой тогда распрямлялись) и продолжил идти домой. Свидание с Ириной словно снова меня окрылило, давно я не испытывал такого душевного подъема. Снег звучно хрустел под ногами, создавая ритм, нарушая ночную тишину. Тяжелые лапы елей у кинотеатра никли долу. В домах гасли последние огни полуночников. Жаль, на небе не было луны, не то бы весь снег заискрился бисером. То ли дело летняя звездная ночь, особенно, когда бредешь бескрайней степью, — ты словно приобщаешься к Вселенной, к Вечности…

17

В начале февраля Сигаеву исполнялось тридцать. Надумал он его отметить в кругу друзей, но так как друзей у него было раз, два и обчелся, то и собралось всего пять человек: сам Сигаев с женой Люсей, их кумовья Грицаи, да я, против кандидатуры которого Люся не возражала: по ее мнению я был человек бесконфликтный, с чувством юмора, в компании с таким нескучно (что еще по молодости надо: веселые посиделки, комфорт, взаимоуважение.) Даже подвыпив, я никогда не позволял себе повысить голос, обидеть кого-нибудь, либо просто тупить, доказывая другим, что ты не олух небесный.

Узнав, что на дне рождения Сигаева будут малознакомые люди, я поначалу стал было отказываться, но Михаил настаивал, ссылаясь на то, что я его единственный близкий друг, а с Грицаем он и поговорить толком ни о чем не может, для него тот всегда был только придатком своей жены Нины. К тому же в этот день они с Люсей хотели сообщить нам, своим друзьям, нечто важное.

— Заинтриговал, — сказал я в трубку. — Во сколько говоришь? Часа в три? Ладно, буду.

— Подарков можешь никаких не дарить. Я знаю, ты не работаешь. Мне важнее повидаться.

— Ладно, ладно, что-нибудь придумаю — как же тебя оставить без подарка? — усмехнулся я.

Деньги у меня были — я хорошо наторговал накануне: распродал последнее крупное, что привез из Иванова. И что подарить Михаилу тоже знал: после недавней покупки «шестерки» тот мечтал о наборе торцевых головок с трещоткой, я видел такие в Стаханове и мог себе позволить раскошелиться. А Мишка, считающий каждую копейку, будет такому подарку только рад.

С Ниной, подругой Люси, я виделся несколько раз у Сигаевых на даче, с ее мужем Генкой, думаю, смог бы найти общий язык: Генка любит порыбачить, а у меня бывший тесть был заядлый рыбак, — с Грицаем мы могли бы пересечься на этой стезе.

Подарку Сигаев обрадовался несказанно. И еще неизвестно, что более светилось в лучах морозного солнца: глянцевая сталь нового набора или довольная физиономия Сигаева.

Мы с Грицаем обменялись рукопожатиями, а за праздничным столом продолжили знакомство. Грицай оказался простым деревенским парнем с Хмельниччины, в Первомайске у него жила дальняя родня по материнской линии — седьмая вода на киселе, сюда он приехал учиться в горное училище, здесь познакомился с Ниной, женился, устроился по протекции тестя — горного мастера — на шахту, где и продолжал работать до сих пор.

Грицай оказался из породы тех, про кого говорят «свой в доску», но и «себе на уме» — такая же подходящая характеристика. Круглолицый, большегубый, коренастый, он очень походил на артиста Леонова, особенно, когда выпьет и расплывется в слащавой улыбке от уха до уха. Эрудицией явно не блистал, но она от него вовсе не требовалась.

Пока женщины расставляли закуски на столе, мы, мужики, общались на лестничной площадке, где Сигаев дымил с Грицаем (меня что-то не потянуло), расспрашивая, чем я теперь занимаюсь. Я рассказал в двух словах о своей ивановской эпопее и о бесплодных попытках найти что-нибудь постоянное.

— А вот Генка сдуру собрался ехать в Питер на заработки, — в шутку — не в шутку брякнул Сигаев. — Так сказать, наобум. На шахте делов нет, многих выгоняют в отпуска за свой счет, но что дома высидишь? Хочешь, он и тебя с собою прихватит?

Я посмотрел на Генку.

— У тебя там что, знакомые?

— Да не, никого.

— Тогда как ты едешь, к кому? — спросил я удивленно — сам не понаслышке знал: чтобы где-то удачно устроиться, надо непременно иметь знакомства — без поручительства на тебя смотрели исключительно как на бродягу с улицы.

— Да ни к кому, — с беззаботной усмешкой ответил Генка. — Поеду «на ура», но нисколько не сомневаюсь, что обязательно что-нибудь найду. А раз ты совсем без работы, поехали вместе, вдвоем веселее.

Я поначалу было заколебался: стоило ли верить этому балаболу и верхогляду по натуре (а я немного научился разбираться в людях), но с другой стороны — что мне было думать? Я ничего не терял, ничего меня не держало, к тому же сидеть дома — резона нет, ничего не высидишь, а так, может, что и выгорит. А вдруг на самом деле повезет? Заразительна Генкина уверенность. Он так и сыплет байками о своих знакомых, которые вот так же, не задумываясь, рванули в Питер и вернулись оттуда с приличными деньгами, при том, что работали месяца четыре от силы.

— И когда ты хочешь отправиться?

— Через недельку, не раньше. Надо еще билет заказать.

— Тогда давай завтра поедем, закажем.

— Ну, завтра не знаю, дня через три…

— Договорились.

Генке было все равно. Он даже повеселел, так как действительно вдвоем ехать в незнакомое место — не одному. Сладились через три дня встретиться возле универмага, вместе смотаться на железнодорожный вокзал и заказать билеты.

На этом подъеме прошел и весь оставшийся вечер. Мне было как никогда легко, я вовсю острил, сыпал анекдотами, смеша всех, стал даже подтрунивать над Генкой, как беззлобно подтрунивают над близкими друзьями. И все же мы, гости, ждали главного: когда супруги Сигаевы выдадут обещанный секрет — взбудоражили только.

— Мишка, сукин сын! Люся! — прорвало в конце концов у меня. — Долго вы будете нас мытарить? Раскрывайте свой секрет, раз обещали.

— Ну, хорошо, — поднялся Сигаев. — Наполнили бокалы и рюмки, наступает важный момент. Та-да-да-да! — словно фанфарами возвестил Сигаев начало своей торжественной речи. — Мы вас позвали на мой день рождения не столько отметить его, сколько возвестить о том, что мы с Люсей… Внимание: ждем ребенка!

— Ничего себе! — пробормотал Генка.

— Мишка, тихушник, ну, ты даешь, поздравляю, — я протянул к Сигаеву свою рюмку.

— Люська! А еще подругой называется! — деланно возмутилась Нина. — Ну-ка, ну-ка, и сколько нам?

— Третий месяц пошел.

— За это надо выпить! — выкликнул Генка.

Зазвенели стеклом.

— Счастья, здоровья!

— Ну ты, Мишка, и партизан!

— Удачи!

— Люська, подружка моя ненаглядная, вот скрытница, молчала до последнего! Как это я просмотрела?

Мы зашумели, загалдели, защебетали, поздравляя хозяев. Это же какая радость — первый долгожданный ребенок!

На этой приподнятой ноте прошел и остаток вечера. Распрощались старыми друзьями. Но домой я возвращался с одной только мыслью: не поспешил ли я с решением об отъезде? Незнакомый город, чужие люди — куда меня черт несет! Но когда еще раз в тихой домашней обстановке проанализировал ситуацию, то решительно отбросил все «против»: ну, нет мне здесь абсолютно никакой работы и в ближайшее время вряд ли предвидится, а так — может быть, может быть… На все воля божья, — не оставлял я надежды и засыпал как никогда спокойно.

Впервые я совершал необдуманный поступок с такой безмятежностью. Даже дальняя дорога не пугала. Авось не пропадем, как-нибудь прорвемся. Славянские «авось», «небось», да «как-нибудь» — на этих трех китах до сих пор держится вся Русь-матушка!

18

Отправлялись мы с Грицаем с Никитовки. Дизель из Попасной приходил в половине десятого, а в десять уже прибывал питерский скорый, но так как у нас имелись билеты на руках, волноваться причин не было.

В поезде мы познакомились поближе. Грицай работал поверхностным слесарем на шахте, хорошим заработком похвастаться не мог. К тому же шахту в это время прилично лихорадило, и вместо зарплаты народ получал мизерные подачки, нерегулярностью своей не просто удивляя, но потрясая.

Что подвигло Грицая на такой необдуманный поступок, можно было только догадываться; но сам я находился в еще более неопределенном положении, поэтому мне было все равно, куда и с кем ехать. Вдобавок давнее желание снова вернуться в Питер, где однажды — лет эдак пятнадцать назад — старшеклассником я был по турпутевке, подсознательно, наверное, тоже подталкивало.

Как бы там ни было, мы с Грицаем мчались сквозь границы и кордоны навстречу неизвестности.

Питер встретил нас тихим промозглым вечером, лениво снующей вдоль перрона толпой и несчетным количеством старушек у входа в здание вокзала с табличками «Сдам комнату», «Ночлег», «Квартира».

Ради праздного любопытства я поинтересовался ценами. Минимум пять «баксов».

— Хай мэнэ ранять, — тут же вырвалось из толстых отвисших Генкиных губ.

— А ты что предлагаешь? — спросил я.

— Переночуем на вокзале.

— Сегодня, — сказал я. — А завтра, если за день не найдем работу, опять на вокзале?

— А что: вещи сдадим в камеру хранения, а с утра поедем искать работу.

— И опять на вокзал, опять в камеру хранения… Не разоришься ли каждый раз вынимать и обратно сдавать вещи? Не лучше ли снять на день-два комнату и спокойно осмотреться?

Грицай надул губы. Этого еще не хватало. Как оказалось, денег у него было на день-два под завязку. Он ехал в полной уверенности, что ему повезет в первый же день. Я был более предусмотрителен и всегда брал с собой про запас: на первое время и — как табу — на обратный билет.

— Ладно, — сказал я. — У меня есть немного с собой, остановимся на квартире, а с первой получки отдашь.

Деваться Генке было некуда. Я подошел к одной из старушек и договорился, что та приютит нас дня на три по минимальной цене.

— Но только на три, — старушка взглянула на меня строго. — В субботу возвращается мой сын, я сдаю вам его комнату.

Сладились. Нас это устраивало: три дня решали многое (Я почему-то тоже ощутил уверенность, что мы обязательно отыщем здесь что-нибудь).

Мы с Грицаем двигались за старушкой как сомнамбулы, молча. Метро, троллейбус, потом пешком через какой-то глухой сквер. Старушка только бросала изредка короткие: «сюда», «тройка», «нужно переходить», и мы покорно шли «сюда», ждали «тройку», переходили.

Быстро стемнело, но мне не было удивительно — в Питере и лето бывает непредсказуемым. Когда мы школьниками в августе месяце приехали в северную Пальмиру, сильно замерзли — уезжали, у нас на Донбассе палило под тридцать, само собой разумеется, никто теплых вещей с собой не прихватил. Сидели, как помнилось, на одной из остановок, как съежившиеся воробьи: плечо к плечу, спина к спине, а престарелый ленинградец спрашивал, откуда мы такие беспечные.

— С юга, дедушка, с юга, — произнес кто-то из нас, и старик сочувственно покачал головой.

Потом, правда, прояснилось, солнце больше не покидало гостеприимных улочек города, и на всех последующих фото мы стояли улыбающиеся и счастливые: на Дворцовой площади, в Петродворце, возле Кунсткамеры…

Теперь я стал предусмотрительнее и всегда в дальнюю дорогу брал теплые вещи, даже если ехал на юг…

Узкая прихожая старушкиной квартиры встретила нас обилием плакатов и афиш: цветных и черно-белых, маленьких и почти метроворостых.

С одного смотрела наша новая знакомая, только гораздо моложе.

— Это вы? — спросил я, хотя и так было понятно.

— Я, я, — подтвердила старушка, и глаза ее потеплели. — Были времена.

— А теперь? — полюбопытствовал я снова.

— Вот, сдаю иногда комнатку, — посетовала она. — Пенсии на всё не хватает.

— И не поете больше?

— Только в кругу своих, — отчего-то неохотно ответила старушка и показала нам на крайнюю по коридору дверь: — Вам сюда.

Мы с Грицаем вошли в предназначенную комнату. Маленькая, плотно заставленная мебелью и вещами, с бордовыми коврами по стенам комната казалась узкой и тесной. Высокая, едва ли не доходящая мне до пояса, железная кровать стонала под обилием лежавших на ней матрасов, одеял и подушек.

— Будете, как принцесса на горошине, — пошутила старушка. — Один из вас может лечь на пол, сквозняков у нас нет.

Когда старушка вышла, мы с Грицаем бухнулись на постель. Генка еще пытался смотреть телевизор, я же мгновенно уснул.

Утром мы расспросили старушку, где находятся рынки и отправились на один из них на Сенной в надежде все-таки устроиться хоть куда-нибудь.

Неподалеку от Сенной мы наткнулись на небольшой оптовый рынок, но потолкавшись от контейнера к контейнеру, поняли, что это не Москва, здесь обходятся более дешевой рабсилой: местными алкашами и поденщиками. Заработки поприличнее находились в руках отдельных бригад, влезть в которые чужаку было просто немыслимо.

И все же, не теряя надежды, мы еще раз прошлись по точкам, и у одной из них маленький худенький паренек предложил нам подзаработать прямо сейчас.

Как оказалось, сегодня к ним на оптовую базу пришло особенно много машин, и парень завернул на Сенную нанять людей дополнительно. Мы с Грицаем сразу же уцепились за его предложение. Паренек разыскал еще одного добровольца и, усадив всех в свои «Жигули», покатил по Питеру почти на другой конец города.

База располагалась в окрестностях «Балтики». Здесь был целый район продуктовых и промышленных оптовых баз. «Вот с чего надо было начинать», — мелькнуло у меня по дороге.

Мы въехали на территорию, охраняемую частной фирмой, и паренек сразу же провел нас на продуктовый склад, где уже потихоньку разгружалась огромная фура (как потом выяснилось, из Финляндии).

Несмотря на то, что мы были в чистом, сбросили свои верхние куртки и присоединились к общему движению.

Часов в двенадцать ночи закончили и сразу же получили по первому заработанному стольнику — почти пятнадцать долларов (по курсу) на руки. От радости мы напросились на постоянную работу, и хозяин — высокий привлекательный армянин лет тридцати пяти — согласился взять нас двоих с Генкой на первое время — заказов должно поступить на днях много, каждый раз искать дополнительную силу — тоже накладно.

Кроме зарплаты в двести пятьдесят долларов в месяц нам пообещали премиальные и за переработку (после восьми вечера).

Всю обратную дорогу мы с Грицаем только и гудели, как все удачно складывается и как нам невероятно повезло. Однако оставалась еще одна немаловажная проблема — жилье, и ее решать надо было не менее спешно: отдавать тридцать рублей в день с носа за угол, нас никак не устраивало. Нужно было кому-то на следующий день, не откладывая в долгий ящик, отправляться на поиски квартиры.

— Ладно, — сказал я Генке, — ты езжай завтра на базу, а я на Сенную, так и так без жилья нам здесь ничего не светит.

Конечно, в некоторой степени это было уступкой с моей стороны — деньги мне были нужны не меньше, чем Грицаю, — но с другой стороны через два дня старушка выдворит нас из комнаты, и мы потеряем не только кров, но и с трудом найденную работу.

19

На Сенной, однако, то ли день оказался не тот, когда съезжались сдатчики квартир и комнат, то ли я рано приехал, — выбрать было не из чего: комната в квартире алкаша, комната в коммуналке, квартира втридорога.

Надо было только видеть те перекошенные, испитые, опухшие с утра физиономии, чтобы понять, что ждет нас с Грицаем в таком быту: ни отдохнуть после работы, ни оставить что-либо ценное. Попойки, собутыльники, проходной двор.

Одна тетка подсказала: тебе, мол, лучше узнать в агентстве, плата там ненамного выше здешней, а выбор поболее и поприличней.

Она назвала адрес одного из агентств, буквально рядом с ж.д. вокзалом. Я нырнул обратно в метро.

— Семейную пару или одного молодого человека — пожалуйста, а двоих — проблема, — сказала мне в окошко рыжая дама. — Хотя есть у меня постоянная клиентка, попробую ей позвонить, может, и согласится.

Дама тут же набрала номер; говорила не больше пяти минут.

— Парни приличные, порядок гарантируют. Да, работают на продуктовой базе, деньги имеются.

Она охарактеризовала нас с Грицаем, как ангелочков.

— Ну вот, — положила наконец трубку. — Уговорила. Значит, ей двести пятьдесят и сотню в агентство, итого: триста пятьдесят рублей ежемесячно. Сотню прямо сейчас, а в следующем месяце приедете, продлите. Каждый последующий месяц в агентство будете вносить все меньше и меньше. Условия у нас, как видите, самые выгодные.

Сомневаться не приходилось — я лично убедился в этом.

Я уплатил аванс за два месяца вперед (слава богу, прихватил из дома деньги), и дама из окошечка протянула мне записку с адресом и схемой расположения дома, набросанной от руки.

— Он почти крайний, — дополнительно сообщила она, — вы его сразу найдете. Напротив, через дорогу — радиорынок. Удачи, молодой человек.

— Спасибо, — я расплылся в улыбке, еще не совсем веря, что и во второй день фортуна нас не подвела.

Я сразу поехал по адресу, позвонил в домофон, представился и, когда подъезд открылся, на лифте поднялся на седьмой этаж.

Дверь открыла приземистая еще не старая распатланная женщина с квадратной фигурой, плотно обтянутой затертым байковым халатом. Волосы на ее округлой голове были взлохмачены, глаза опухшие то ли ото сна, то ли от чего другого, нижняя губа приоткрыта. Она смотрела на меня непонимающе, и мне пришлось еще раз повторить:

— Я из агентства, насчет жилья.

Только тогда до нее, видно, дошло, она развернулась и вразвалочку, как гусыня, пошла вперед. Значит, можно было войти. Я переступил порог и оказался в узкой прихожей, переходящей в длинный коридор.

Планировка квартиры была непонятна, может, ее изрядно переделали, так как слева я увидел широкий проход в кухню, которая дальше шла в параллели с коридором. На кухню выходили и двери еще одной комнаты, у которой, как швейцар, не спуская с меня глаз, столбычил не поймешь какого возраста подросток, вероятно, ее сын. С полуоткрытым, как у матери, ртом, истекая слюной, он несколько минут пялился на меня, пока его не увидела мать и не цыкнула недовольно: «Иди в комнату!», что он тут же и сделал и больше не появлялся оттуда вплоть до моего ухода. Хозяйка прошла дальше и остановилась у левой по ходу двери в конце коридора.

— Все комнаты закрываются, по субботам я убираю и меняю постельное.

«Сервис по-современному», — подумал я.

— Телевизор заберу, он у нас один. Ванная рядом с вашей комнатой, на кухне электроплита. В холодильнике отведу для вас место, дам кастрюлю.

— Хорошо, — сказал я, довольный. Приличная комнатка, две деревянных кровати, стол, шкаф.

— Хотелось бы деньги вперед, — огорошила, однако, сразу хозяйка. Я показал квитанцию об уплате в агентство и уверил, что и ей они с Грицаем обязательно заплатят, но не сейчас, чуть позже. Сейчас они могут предложить лишь задаток.

— Ладно, — не стала препираться хозяйка и быстро спрятала в карман халата протянутую мной сотню.

Я в который раз поблагодарил бога за свою смышленость и запасливость. А если бы я приехал, как Генка: гол как сокол, — нашли бы мы тогда квартиру? Вопрос!

— Мы переедем завтра вечером, — предупредил я хозяйку. — С утра работаем.

Она протянула ключи и назвала код подъезда:

— Три-пять-ноль.

— Запомню, — уверил я ее и тут же выскочил из квартиры, чтобы только моя радость не выпорхнула при ней наружу.

Грицай вернулся часов в одиннадцать вечера. Я разогрел сваренный мною днем суп и накормил его. Рассказал обо всех своих передрягах и о том, что наконец-то нашел жилье. Генка, однако, на удивление, воспринял мое сообщение без особого восторга. Я отнес это на счет его усталости.

После ужина Генка мгновенно отключился, я некоторое время еще смотрел телевизор.

Утром поехали на базу. К десяти. Это был обычный распорядок, но он как никакой лучше всех подходил для нас: добираться до базы далеко, а возвращаться с работы придется за полночь.

У ворот уже толпилось человек пять. Вскоре охранник пропустил всех на территорию. В раздевалку нужно было проходить мимо конторы. У входа в контору стоял хозяин и какой-то мальчишка лет пятнадцати — шестнадцати, тоже армянин. Увидев Грицая, кинул ему «Здравствуй, Гена» и потом, как мне показалось, недовольно перевел на меня взгляд своих глубоко утопленных узких глаз и тут же бросил:

— А этого зачем привел?

Я не понял, кого он имел в виду. Генка промолчал.

— Я же сказал, что берем только двоих.

Тут я увидел, что подошел еще один новенький.

— Ну так и есть — двое, — нашелся я, но юноша меня будто в упор не видел.

— Гена, я же сказал: берем вас двоих, — тыкнул он маленьким корявым пальцем в Грицая и подошедшего.

— Подождите, подождите, — я опять ничего не понимал. — Я же позавчера с Геной был, мы вместе приехали, я сказал, что на следующий день буду искать для нас жилье. Теперь я здесь. Я же говорил вам, — обратился я уже непосредственно к хозяину, поняв, что в конечном итоге решает он.

Хозяин подтвердил мои слова.

— Да, да, Саркис, он отпрашивался на вчера, тебя не было.

Юноша немного замялся, но не стал перечить.

— Ну, раз вы вдвоем приехали, идите переодевайтесь, а ты тогда — лишний, — тыкнул он пальцем в новенького, и тому ничего больше не оставалось, как развернуться и уйти восвояси.

В раздевалку я вошел бледнее бледного. Хотя чему удивляться: мы с Грицаем едва знакомы, и тот вовсе не обязан был за меня переживать, даже если мы и земляки. Но такого явного, можно даже сказать, предательского отстранения Грицая я, конечно, никак не ожидал. Я же вчера не дурака валял, а искал квартиру, которая нужна была нам обоим — разве не очевидно? Вдобавок, в то время как Генка зарабатывал деньги, я тратился. Да и потом, что бы Грицай делал, не прихвати я с собой в Питер карманные? Сотня за первое жилье, сотня в агентство, сотня предоплаты… Грицай ничего про это не сказал, а я чуть не лишился работы.

Первые часы обида душила меня, но вскоре, метая с машины на машину ящики, коробки, тюки и упаковки, я ненадолго обо всем забыл. Еще сегодня мы получим наличные, а с завтрашнего дня начнем работать, как постоянные грузчики. У нас наконец-то появилась работа, есть кров, хватило бы только здоровья, все остальное ничего не значит, так, одна суета.

Часов в семь вечера мы с Грицаем отпросились и окончательно перебрались на новую квартиру. С этого дня наша жизнь потекла по новому руслу.

Утром (спали — не спали) будильник — словно бдительный страж. Затем кофе, булка с «Рамой» (она дешевле сливочного масла, но по вкусу приемлема), суп по пол-литровым стеклянным банкам (в соседней комнате с раздевалкой хозяин оборудовал столовую с микроволновкой), бутерброды с салом на обед (уезжая, мы прихватили с собой килограмма два сала — первая еда и закуска для хохла).

Если не будет вечерних фур, заканчивать мы будем в десять вечера; около двенадцати ночи возвращаться домой — можно будет еще отдохнуть. Пока молодые, — здоровье позволяет. Лишь бы платили исправно, без заморочек.

20

Двенадцать-пятнадцать шагов вперед, столько же обратно. Это еще среднего размера фура. Картонная коробка в десять, либо пятнадцать, а то и двадцать пять килограмм (иногда в пятьдесят, но не часто).

Поначалу я о чем-нибудь думал, потом убедился, что мысли путаются, застревают, и от этого только раздражался, а раздражаясь, уставал еще больше, выматывался. Попробовал считать шаги, чтобы отвлечься от мыслей, но это мало помогало.

— Ты слишком паришься, — сказал напарник по разгрузке, крепыш, чуть меня младше. — Отключи мозг.

Я с удивлением посмотрел на советчика, но, подхватив следующую коробку, все-таки попробовал отнести ее в начало фуры, не задумываясь. Ничего, однако, у меня не вышло: мысли все равно переплетались или наслаивались одна на другую.

Тогда я попытался, как во время игры в баскетбол, расслабиться, что помогло на первых порах носить тяжести, не напрягаясь, но до конца очистить мозг от мыслей не получалось. Надо быть, наверное, каким-нибудь йогом, чтобы добиться полного отрешения. И с каждой последующей фурой я убеждался — если не научиться освобождать голову — долго не протянешь.

— Тупо взял, тупо понес, — усмехнулся крепыш, видя, как я пытаюсь с собой бороться.

«Тупо взял, тупо понес»… Я брал очередную коробку и нес укладывать ее в новый ряд, с удивлением обнаруживая, как легко пустота заполняет голову, как легко вытесняет мысли. Пустота, оказывается, вовсе не пустая, она тоже объемна, тоже обладает плотностью (парадокс), и тело при наполнении мозга пустотой, становится гораздо легче, расслабленнее, управляемее.

Странное ощущение безмыслия оказалось, на удивление, столь же реальным, как и ощущение времени или пространства. Наверное, такая же пустота заполняла мозг безотрывно следящего за поплавком рыбака или военного, часами глядящего в одну точку на стене (по сути, спящего с открытыми глазами).

Я всегда удивлялся в армии, как кадровики могли так спать: не закрывая глаз, теперь не удивляюсь, теперь понимаю, что это состояние можно вызвать принудительно, и тогда тяжесть не будет ощущаться тяжестью, боль болью.

«Тупо берем, тупо несем». И где-то в середине пути пустота начинала звучать, насыщаться музыкой; работа спорилась, усталость к концу рабочего дня почти не ощущалась… Но к ночи мы с Грицаем возвратились на постой выжатые, как лимоны; помылись, поужинали и часа в два ночи без задних ног повалились в постели, чтобы в шесть, как солдатики по тревоге, подняться снова.

С другой стороны бездумье подгоняло время. Дни летели за днями, недели за неделями. Мы даже почти не видели свою хозяйку. Когда? Ранним утром уезжали, поздней ночью возвращались. Короткая рабочая суббота (до двух часов дня) от осознания предстоящих выходных казалась блаженной. Даже вернувшись домой, можно было еще немного поспать, и весь вечер и следующий день — полностью твой.

Я, понимая, что вряд ли еще когда попаду в Питер, старался использовать каждую свободную минуту для души: в субботу после ужина спешил на Невский (снег — не снег, дождь — не дождь), брел пешком от Площади Восстания к Аничковому мосту, бороздил окрестности Фонтанки; в следующий раз выныривал из Гостиного двора или Невского проспекта и не торопясь проторивал дорогу к Казанскому собору или Дворцовой площади. Грицай в это время спал.

— Поехали со мной, хоть на Петропавловку глянешь, — толкал я его утром в воскресенье.

— Да чего я там не видел, — ворчал Грицай, переворачиваясь на другой бок. — Завтра тем более на работу, надо выспаться.

Я больно не настаивал, оставлял его одного, на метро приезжал в центр и снова бродил по завораживающим улочкам в окрестностях Невского проспекта, невзирая на пакостную иногда мокрядь.

Первое время, зайдя в какой-нибудь музей, я доходил до кассы и с сожалением поворачивал обратно: билеты в музей или театр были мне еще не по карману — слишком дороги. Если все будет благополучно с работой, может, через пару-тройку недель я раскошелюсь, куплю билет и, затаив дыхание, как в юности, пройдусь хотя бы по нескольким залам Зимнего, который, как говорят, простому смертному вовек не обойти.

Вечером я возвращался домой, готовил на следующий день ужин (Грицай вообще не умел готовить) и какой-нибудь суп или борщ: без горячего, пусть даже съеденного ночью, еды я себе не представлял.

Раиса Тихоновна, хозяйка, как и обещала, из своего скудного кухонного инвентаря выделила нам небольшую кастрюлю, пару тарелок, столовые приборы, разрешила пользоваться сковородой для жарки. В воскресенье на ужин я неизменно жарил картошку. Дурманящий аромат ее неторопливо расползался по огромной кухне (которая даже, кажется, была несколько больше нашей комнатушки), нырял под двери выходящей непосредственно на кухню хозяйкиной комнаты. Из нее тут же на пороге, как и в первый раз при моем появлении, как привидение, вырастал придурковатый хозяйский сын, малолетка Егор, так же, с отвисшей нижней губой, несколько минут стоял в проеме, но, услышав сзади недовольный окрик матери, быстро скрывался обратно. Аромат между тем плыл дальше через длинную прихожую к третьей комнатке, чьи обитатели до сих пор нам с Грицаем казались загадочными инопланетянами. Но умело приготовленная еда выманит из своего тайного убежища любого гуманоида.

И вот в одно из воскресений, когда я в очередной раз переворачивал горку картошки поджаристой стороной вверх, исковерканное «здравствуй» (нечто вроде «драстуй»), произнесенное мягким, бархатным голосом, заставило меня обернуться. Как только мои глаза не выпали из орбит и не поджарились вместе с картошкой!

— Хоросо пахнет, — сказала обладательница несуразного «драстуй», шоколадного цвета улыбчивая красотка с тысячью вьющихся спиралью волос на маленькой аккуратной голове. — Я Гелила.

— Дима, — сказал я ошарашенный. — Хочешь, попробуй. Угощайся.

— Не, не, — отнекалась темнокожая красавица, но мне не хотелось ее отпускать.

— Попробуй, попробуй, не стесняйся, — я положил ей в тарелку ложку с горкой картошки и добавил сверху несколько кусочков с хрустящей — позажаристей — корочкой. — Лучше есть с соленым огурцом или помидором, — я быстро полез в холодильник, где стояли прихваченные нами с родины литровые банки с консервацией (Нинка закрывала). Разрезав соленый огурец на мелкие длинные кусочки, протянул их Гелиле. Девушка подковырнула вилкой несколько кусочков картошки и препроводила их в рот.

— А, а, а! — тут же протянула она, широко открыв рот и замахав передо мной, как веером, розовой ладошкой. Из ее глаз выступили слезы.

— Ну, что ж ты так неосторожно: она же горячая! Кусай скорее холодный огурец, не то все небо обпечешь! — я поднес кусочек огурца к ее губам, Гелила откусила, стала пережевывать, но слезы еще застилали ей глаза.

— Вкусно, — улыбнулась она, пережевав. — Осень вкусно, только горясё. Русская кухня.

— Наша, наша. Ешь на здоровье, только сперва подуй, потом в рот.

— Ладна, — сказала Гелила.

Я улыбнулся.

— Откуда такая будешь?

— Аддис-Абеба. Я Аддис-Абеба.

— А, из Эфиопии, выходит. Царица Савская? Македа?

— Не, — все также широко улыбаясь и показывая безупречно-белые зубы, ответила африканская красавица. — Я — Гелила, не Македа.

— Забудь: больше двух с половиной тысяч лет прошло. Давно говоришь по-нашему?

Гелила стала загибать пальцы.

— Сесть месяца.

— Шесть месяцев? Ну ты даешь, молодец! На кого учишься?

— Буду врась.

— Нужная профессия. Добавить картошки?

— Спасиба. Я на нось мала кусай.

— А у нас раньше не получается. Мы возвращаемся с работы за полночь, поэтому и не видимся с вами. Теперь, может, будем видеться чаще? — снова улыбнулся я.

— Будим видица часе, — ответила Гелила и в ответ тоже подарила очаровательную улыбку.

Заглянув в холодильник, Гелила достала оттуда пару бананов, один из которых протянула мне:

— Банана?

— Нет-нет, спасибо, не хочется перебивать аппетит.

Гелила положила один обратно.

— Спасиба за картошка.

— Да ладно, не за что.

Я проводил удаляющуюся к себе девушку неотрывным жадным взглядом. Если бы мог, засвистел всеми возможными свистками: так хороша была эфиопская красавица не только спереди, но и сзади. Хрупкая фигурка словно парила над полом, округлые крепкие бедра будто жили своей жизнью.

«Эх, почему я не царь Соломон, — подумал я, — а всего лишь обыкновенный грузчик?»

Я сглотнул — достанется ж кому-то такая умопомрачительная герла! И чего мы так долго работаем? Наверняка девушке надо помочь освоить русский язык, попрактиковаться…

— Ну что там у тебя, долго еще? — разрушил мой воздушный Нойшванштайн Грицай.

— Тащи огурцы и можешь резать хлеб, все готово.

Грицай понес банку с солеными огурцами в нашу комнату — ели мы исключительно в ней. Я выключил плиту и с горячей сковородой потянулся вслед за Грицаем.

— Знаешь, кто снимает соседнюю комнату? — сказал я, закрыв за собой дверь. — Сногсшибательная африканочка, шоколадка с ног до головы.

— Да ну!

— А то!

— Чё меня не позвал: в жизни не видел живых африканок близко.

— Теперь только через неделю — вспомни, когда уезжаем и когда возвращаемся.

— Ну да, — придвигаясь поближе к сковородке, с сожалением произнес Грицай. — Расскажи поподробнее, какая она из себя? Сильно страшная? Небось, отвислые губы, нос картошкой…

— Да нет. Они, конечно, как и наши, разные бывают, но эта — конфетка-конфеточкой, не смотри, что смуглая.

Разговор наш, само собой, закрутился вокруг любопытной соседки. Обитаем через стенку и ничего о ней не знаем — как так? Одна живет или с мужем? Давно ли в Питере? Как там у них вообще житье-бытье в экзотической Эфиопии? Построили ли они окончательно социализм? Русскому человеку все интересно, и прежде всего: какая она в постели? Наверно, жгучая, как все африканки?

— А ты что, с африканкой спал? — спросил я, усмехаясь.

— С какой африканкой? Где ты у нас их видел? Но говорят, их с детства обучают умело ублажать мужиков…

— Говорят, что кур доят! Их там тоже народов — не меряно: у каждого свои обычаи. Эта, сразу видно, интеллигентная штучка, может даже, аристократка какая-нибудь.

— Может быть…

Грицай задумался, даже вилка с наколотой на нее картошкой и рука с откушенным наполовину огурцом на секунду зависли в воздухе.

Я тут же вспомнил, как в Харькове наши, русские, девчата забирались на второй этаж к неграм из политеха. Негры подгоняли добротную фарцу; за ночь, хорошо постаравшись, можно было обзавестись завидными шмотками. Потом они щеголяли в них без всякого стеснения…

— Надо как-нибудь с ней сфоткаться, — прервал мои воспоминания Грицай, — а то дома не поверят, что мы жили через стенку с живой африканкой!

— Сфоткаемся еще, не переживай!

Грицай отправил картошку в рот, следом за ней огурец.

— А что она на кухне делала?

— Взяла из холодильника банан и ушла к себе.

— Значит, может еще вернуться… Ты доел? Всё? Я мою посуду.

Грицай резко вскочил, живо побросал в опустошенную сковороду нож и вилки и помчался на кухню. Скреб сковороду чуть громче обычного, в надежде, что Гелила услышит и еще раз выглянет из своей обители, но девушка больше не появилась, и Грицай разочарованно вернулся обратно.

— Ну, что? — спросил я.

— Не было, — Генка повесил нос на квинту.

— Давай тогда спать, завтра вставать ни свет ни заря.

Легли. Я, впечатленный Гелилой, долго не мог уснуть, но когда заснул, очнулся в окружении уходящих под потолок позолоченных колонн перед широким, но едва доходящим до колена бассейном, наполовину наполненным водой. На противоположном краю бассейна — хрупкая девушка, лица которой из-за слабого освещения разобрать я не мог, в длинной — до пят — белой рубахе, которая, как сказали мои приближенные, намеренно явилась со мной повидаться.

— Македа, — негромко сказал я, — иди же ко мне, я ждал тебя.

Однако Македа почему-то роптала, не спешила ступать в пугающие темные воды.

— Иди ко мне, — вопросил я снова, и девушка в конце концов немного приподняла рубаху, открывая тем самым тонкие козлиные ножки, заканчивающиеся маленькими черными копытцами. Я онемел: «Я знал, я знал! Вещунья не врала мне: у Македы козлиные ноги!» Но девушка вошла в бассейн, неторопливо прошла его и вышла из воды на обыкновенных человеческих ногах. Я был поражен, я оторвал взгляд от ее как будто из мрамора выточенных аккуратных ножек и поднял глаза выше. Громы небесные! Чарующей, приветливой улыбкой мне улыбалась — Ирина!..

21

В одну из суббот мы с Грицаем вернулись с работы только около четырех вечера. Поели, Грицай завалился спать — устал до невозможности, я еще пытался читать, но недолго: через час с небольшим сон одолел и меня. Наверное, о сегодняшней прогулке по Питеру придется забыть, — видно, и меня настоящая работа измотала донельзя. Не удивительно: сейчас мы работали практически с десяти утра до десяти вечера. Погрузка и разгрузка без конца и края, порой до полуночи. По сотне — две, а то и больше тонн за сутки. Поэтому и усталость дикая, но на душе пока спокойно.

Я понял: когда не думаешь о том, что делаешь — душа не изнывает. Я старался гнать из души всю тяжесть: разлуку с близкими, адский труд и мелкий заработок — и потому чувствовал себя немного легче. Грицай был чуть слабее. Сегодня не дали аванс. Нынешних денег оставалось едва на две недели под расчет: проезд и буханка хлеба в день. Даже на обед на бутерброды не выходило, привезенное сало тоже давно кончилось. Грицай пребывал в отчаянии, а я все в таком же приподнятом настроении — я верил в лучшее. Именно верил, а не желал, ибо давно зарекся желать и строить планы — так легче, гораздо легче переносить превратности судьбы. Хотя бы вот с этим сегодняшним авансом. Сколько у Грицая было на него планов — и как обухом по голове. Хозяева сослались на то, что мы с Грицаем на базе недавно, и отказали в авансе, в котором мы, несомненно, остро нуждались, так как фактически жили на копейки. Но я принял отказ стоически: всякое может произойти (Сенека, что ли, подсказал?); Грицай же запаниковал: как быть! Вопрос, конечно, немаловажный, можно даже сказать — риторический, но не существенный. Для меня существеннее было то, что по большому счету я ничего в Питере не увидел (когда еще потом попаду с оказией?). И если так и дальше дело пойдет, за три месяца, что мы собираемся еще побыть в Питере (у Грицая кончается отпуск), я ничего практически и не увижу — не будет времени. Причем, совершенно не будет: домой мы приезжаем в десять-одиннадцать, иногда в двенадцать ночи, пока ополаскиваемся, пока готовим ужин — ночь короткая, выспаться не успеваешь, а утром в шесть — начале седьмого снова подъем, завтрак, ходьба до метро из экономии, работа. Выдержу ли? Не сломаюсь?

Я утешал себя мыслью, что таким образом мне выпало испытание духа, поэтому я обязан нести свой крест, как подобает нести его всю дальнейшую жизнь. Эта мысль успокаивала, потому что отвлекала от бесконечной вереницы коробок, которые ждали на базе, от длинной очереди массивных фур по двадцать и сорок тонн, доверху набитых вручную, вручную же нами и разгружаемых.

С непривычки болели руки, спина; ноги натирало исподнее, мороз пронизывал до костей — переменчивая погода Питера контрастировала резкими скачками от минус семнадцати до плюс пяти, и мысль была одна: не заболеть (я с детства склонен к простудным заболеваниям), ведь тогда все кончится, а этого свершится не должно — я настроился на все последующие три месяца. Не от отчаяния — от безысходности. (Но может, — чем черт не шутит? — втянусь, привыкну, и после отъезда Генки, останусь работать и дальше?)

Я с радостью отмечал, что меня не гложет отчаянье, что я все-таки не такой уж и слабый, как кажется, и духом, и телом. Полновесная радость духа, ощущение своей полноценности, несмотря на жизненные передряги. Это во мне чувствовали и другие. Не зря, наверное, на базе меня прозвали «большим хохлом», а Грицая «хохленком», хотя Грицай был меня явно массивнее…

В неотапливаемом ангаре холоднее, чем на улице, бетонные полы усиливали холод, поэтому я с утра пораньше тянулся к новой фуре — внутри нее не так дует, внутри нее было комфортнее. Грицай, наоборот, в последнее время больше копошился на складе: сортировал товар или с помощью ручного подъемника — «рохли» — перевозил поддоны с продукцией: свежий привоз в глубь склада, старые завозы ближе к входу. Его же рохля чаще других колесила и на исполнении заказов — база отоваривала клиентов и в розницу. Но в розницу объемы несравнимо меньше, чем оптовые, поэтому Грицай и работал теперь не перенапрягаясь. Грицай исполнителен, безотказен, куда посылают, туда и идет. Это особенно по нраву Саркису, Грицай во всем пытался ему угодить. Надо покормить живущих на базе собак, Саркис отправлял Грицая; забрать из конторы или отнести в контору накладные — Саркис звал Грицая; рассортировать поддоны: «евро» — налево, обыкновенные в расход, — есть Грицай. «Может чайку заварить?» — подобострастно предлагал Грицай, видя, как посинел от мороза длинный, как у маленького Мука, нос Саркиса, и, не дожидаясь ответа, по малейшему движению правой брови Саркиса на всех парах летел в оборудованную в ангаре каморку, чтобы вскипятить чайник и заварить для Саркиса крепкого — как тот обожает — чаю.

Все смеялись над неприкрытым подхалимажем Грицая, но вслух не произносили ни звука: не дай бог их язвительность донесется до чутких ушей Саркиса, не жди тогда премиальных — в ангаре Саркис царь и бог, ему не перечь, недовольно на него не смотри. Хозяин не видит, кто тут что делает, — на территории Саркис его глаза и уши.

Я на действия Грицая только пожимал плечами: каждому свое, и продолжал в числе первых распахивать створки новоприбывшей фуры, последним закрывать их перед опечатыванием. Главное, что у меня есть работа, я получаю зарплату — разве не все мы стремились к этому, не этого ли хотели, когда устраивались? А то, как вокруг работают другие, меня мало заботит, здесь не конвейер, от труда одного не сильно зависит труд остальных, — почему я должен за это переживать?

В свое время на заводе я как-то познакомился с одним переводчиком, близко сошелся с ним. Тот когда-то около двух лет проработал в Индии, рассказывал такую байку: в одном из отделов он заметил, что один из сотрудников фирмы вкалывает так, что с него семь потов сходит, а другой — палец о палец не ударит. Он и спрашивает коллегу: «Не обидно ли тебе, что ты пашешь, как лошадь, а твой товарищ работает спустя рукава?» На что индийский трудяга ответил: «Значит, у него такая карма. Мне обижаться на него нечего». Я запомнил эту историю и, хотя не был индусом, в похожих ситуациях стремился придерживаться приглянувшейся идеи: значит, так тому на роду написано. С ее помощью многого впоследствии мне удалось избежать: зависти, обиды, сожаления.

«Это его личное дело», — отмахивался я от самых назойливых, тыкающих мне на Грицая, доброжелателей, и от меня отставали. «Я ему не мать родная», — отваживал я ехидных остряков и снова выходил из теплой каморки во двор встречать новую фуру.

Иное дело Саркис: от него так просто не отвяжешься. С Саркисом у меня отношения не заладились сразу. С того самого первого дня, когда хозяин, вопреки воле племянника, разрешил мне остаться на базе.

Саркису было пятнадцать, ростом он едва доходил мне до груди, но он тут был назначен главным, он тут был контролером и смотрителем, погонщиком и распорядителем. Все, кто в ангаре и на территории, обязаны были подчиняться ему безоговорочно, его слово решало судьбу работника, из его уст бригадиры получали указания, с его разрешения брали с собой на разгрузку или погрузку тех или иных товарищей.

Когда были выписаны все накладные, Сарскис, как привидение, бродил между фур и поддонов, следил за работой грузчиков, высматривал нерадивых, что-то помечал карандашом в своем небольшом карманном блокнотике, чем только интриговал работяг: что он в их поступках такого неблаговидного выискивал?

Некоторые пытались незаметно заглянуть через его плечо в блокнот, но видели только набор армянских каракуль, разобрать которые, даже владея армянской письменностью, было невозможно (понимал ли сам Саркис свой почерк?).

Он же досматривал в конце работы сумки и пакеты грузчиков, заподозренных в незаконном выносе.

С моей легкой руки Саркису быстро прилепилось прозвище «Раз, два» не только от того, что он любил выгонять народ из ангара резким окриком: «Вперед, вперед, раз, два, раз, два», но и потому, что (особенно в широком длиннополом тулупе с поднятым воротником) как две капли воды был похож на помещика из популярного мультфильма Роберта Саакянца «Ишь ты, Масленица!». Широкий красный шарф вокруг стоячего воротника тулупа, в который он в разгулы морозов прятал по самые глаза озябшее лицо, солдатский с медной пряжкой ремень на поясе, длинные — длиннее рук — рукава тулупа и валенки, выглядывающие из-под полы, еще больше придавали Саркису сходства с мультяшным героем.

«Раз, два» разрешил?» — спрашивали работяги у бригадиров, когда те угощали их напитками из поврежденной тары. Или: «Раз, два» гребет», — предупреждали друг друга, когда на небольших перекурах стихийно сбивались в кучку. Нельзя было засиживаться утром в раздевалке — «Раз, два» строго за этим следил, — в десять ты уже должен был находиться в ангаре. Нельзя было застревать в туалете — «Раз, два» и оттуда быстро выкуривал засидевшихся. На время обеда отводилось не больше двадцати минут. Минута задержки — десятка премии минус. Огрызнулся или недовольно глянул в сторону Саркиса, — еще может быть десятка.

В первый месяц премию дали всем. В основном, за переработку. Но моя премия оказалась почти на треть меньше премии Грицая, хотя наработали мы часов одинаково.

Зарплату раздавали в конвертах в конце рабочего дня. Соответственно, никто не знал, кто сколько получает. Договоренное изначально, плюс премиальные.

Грицай поинтересовался, какую мне дали премию. Я ничего не скрывал. Грицай поначалу удивился, что мне заплатили меньше, потом даже несколько возмутился: «Чего это они так?» Но я нисколько не расстроился: для меня было главное то, что оговоренную сумму мне выдали, как положено, а премия — это так, барская прихоть: сегодня дадут, а завтра могут не дать, — что на нее надеяться? Но и лукавить ни к чему: приятная добавка, лишней не была бы…

Грицай хотел накопить на хороший видак: его жена Нина мечтала собрать фильмотеку полюбившихся фильмов (перед отъездом он обещал ей привезти видак из Питера). Свой особенно любимый фильм «Любовь и голуби» на видеокассете она купила еще год назад, но смотрела только на видаке у Сигаевых, который им подарили родители на годовщину свадьбы. Я из заработанных денег надеялся приобрести компьютер, о котором тоже давно мечтал и против покупки которого всегда возражала Лида. «На кой ляд он тебе нужен: в игры только играть!» — повторяла она слова своей матери, тоже вечно недовольной моими прожектами. Но как объяснить близоруким теткам, что такое компьютер для технаря, тем более, когда ты уже сталкивался с его возможностями ранее: при учебе или по работе? К тому же, говорят, по миру запорхал новый «Windows» — не чета старому.

Я времени зря не терял и при возможной свободной минуте объезжал спецмагазины, вникая в модели и программное обеспечение.

На почве компьютеров (как, впрочем, и на почве рока) я близко сошелся и с Давыдовым, тем самым крепышом, который научил меня тупо отключать мозг, когда надо.

Не так давно у Давыдова появилась еще одна страсть: увлечение языческим прошлым славян: Перунами, Велесами, Хорсами, и увлечение это зашло у него так далеко, что он даже набил себе на шее «Опору», руну, придающую, как ему казалось, твердости духа и веры во все отеческое, а на плечо «Валькирию» — оберег, особо почитаемый у воинов, защищающих родную землю (может, поэтому всякий раз, когда я заводился с Саркисом, Давыдов одобрительно шептал мне на ухо: «Правильно, правильно, нехрен с этими чурками панькаться»).

Я, считая себя космополитом, не особо приветствовал одностороннее увлечение Давыдова прошлым. Несомненно, прошлое надо знать, но жить им и бездумно следовать его заветам в современном разношерстном мире, вовсе не стоило: еще не стерлось из нашей памяти воспоминание о том, куда завело в двадцатом веке заигрывание с древностью немцев. Да и в большинстве своем, несмотря на Беловежское соглашение, все мы в душе пока еще оставались людьми советскими.

22

И в жизни грузчиков продуктовых баз бывают праздники. Дотянулись: вышел срок филе грудки индейки. Целых полподдона! Как это Саркис прозевал? Один покупатель выписал, вернул; второму также втюхать не удалось, несколько киосков сделали возврат… Долго хозяин выговаривал у конторы Саркису, потом велел раздать всю просроченную индейку работникам и охранникам, вроде как к 23 февраля — гуляй, мужики!

Мрачнее тучи вернулся Саркис в ангар и с кислым выражением лица стал отоваривать присутствующих.

На каждого пришлось по два картонных ящичка (нам с Грицаем, считай, четыре), в каждом ящичке с десяток тушек, не меньше, — это ж сколько мы их будем есть?

— Может, дадим немного хозяйке и соседям? — предложил я, когда мы возвращались домой. (Сегодня закончили как никогда рано. Хозяин сказал, что больше фур не ожидается, но нам, работягам, это только в радость: уйти в субботу в два часа пополудни, — значит отдохнуть почти полтора дня!)

Грицай недовольно поджал губы, но я снова на него насел:

— Срок филе и так вышел, а мы все это не съедим и за две недели, даже если давиться будем каждый день.

Грицай уступил. Один ящичек. Разделили между хозяйкой и соседкой.

Раиса Тихоновна расцвела, как маков цвет, и унесла индейку в свою комнату (у них там тоже был небольшой холодильник), загнав в нее предварительно любопытного Егора.

К диковинной соседке постучаться вызвался сам Генка:

— Давай, я с ней поговорю.

Я пожал плечами и развел руками:

— Пожалуйста.

(Людей всегда тянет на что-то необычное!)

Держа в руках ящичек с остатками индейки, Грицай осторожно приблизился к двери соседки, но стучать сразу не стал, остановился у порога.

— А ты уверен, что она дома? — спросил, обернувшись.

— Не постучишь, не узнаешь.

Грицай негромко постучал, прервался, снова постучал. Дверь немного приоткрылась, выглянула Гелила, удивилась, потом перевела взгляд на меня. Я замахал ей рукой:

— Хэлло!

Гелила заулыбалась. Грицай растерянно обернулся, Я подбодрил его: «Давай, давай, мол, не дрейфь!» Грицай кашлянул, потом продолжил:

— У нас тут это… Тут нам всем, как бы за хорошую работу, дали по индейке, вот. По несколько индеек. Но, нам как бы много, вот, лишка. Может, вы тоже возьмете, выручите нас, а то она ведь долго не лежит, пропадет, вот, — жалко… А так они вкусные, вот, аппетитные…

— Во! — выставил я большой палец правой руки вверх и показал его Гелиле.

Поняв наконец, что соседи пришли к ней с самыми чистыми намерениями, она улыбнулась и раскрыла дверь пошире.

— Возьмите, пожалуйста, не откажите, вот…

— Ладна, — сказала, выйдя в коридор, Гелила. — Тада ужин мая.

— Что? — не понял Грицай.

— Она говорит: с нее ужин, балда. Улыбнись хоть, — шепнул я Грицаю на ухо и ткнул его сзади пальцем в спину.

— А! Ужин? Хорошо, как скажете, мы согласны, вот, — залепетал Грицай и оскалил зубы.

— Спасиба, — Гелила взяла у Грицая ящичек с индейкой и скрылась в своей комнате.

Грицай продолжал стоять у двери, не спуская с нее глаз. Я вывел его из транса:

— Ну что, пошли? Не стой, как истукан, — вдруг хозяйка увидит, закатит скандал.

Грицай как завороженный проследовал за мной, лег на кровать, вперился в потолок.

— Ну как тебе? — спросил я, тоже завалившись на свою постель.

— Ты не сбрехал: она и правда как будто с обложки журнала. Может, она у них в столице первая красавица? Мисс… Как ты там говорил, у них столица-то?

— Аддис-Абеба.

— Мисс Аддис-Абеба! — Грицай словно прописал рукой в воздухе транспарант.

— Бери выше: мисс Абиссиния! Представляешь, приезжаешь домой, и такой: я жил по соседству с самой мисс Абиссинией!

— Ага, сейчас! У тебя совсем крыша поехала? Скажи я так, жена меня из дома в два счета выставит.

— За что? За то, что ты отдал мисс Абиссинии кровью заработанную индейку? Так ты не говори.

— Ты тоже.

— Кому? Сигаеву? Мишка и сам бы, увидев ее, офигел.

— Сто процентов… — Грицай снова воткнулся взглядом в потолок.

Я взял со стола книжку, попробовал почитать, но смысл прочитанного то и дело куда-то ускользал — передо мной все чаще возникала улыбающаяся экзотическая соседка.

— Слушай, — прервал мои видения Грицай. — Она на самом деле хочет пригласить нас на ужин?

— Думаю, да.

— Серьезно?

— Почему нет? Одной такой тушки на четверых хватит. Сколько только она готовится? Я индейку никогда не стряпал, но, наверное, тушить ее или жарить надо столько же, сколько и курицу. Может, немного больше.

— Может быть, не знаю.

— Тогда надо, наверное, сходить купить какого-нибудь вина? Нам все равно бежать в магазин за хлебом, он ведь у нас кончился, помнишь? (Мы договорились, что, раз я готовлю, Грицай затаривается хлебом.)

Генка посмотрел на меня в упор.

— Пошли вместе: я в винах совсем не разбираюсь. Куплю что-нибудь не то, — ей не понравится…

Мы пулей собрались, вылетели в прихожку, стали живо натягивать на себя зимние куртки, обуваться.

Тут из своей комнаты выплыла Гелила. Она переоделась в легкий халатик, поверх него надела фартук. Увидев нас, полностью одетых, удивленно спросила:

— Вы ухадить?

— Нет, нет, — успокоил я ее, — мы только добежим до магазина, за хлебом, а то у нас весь кончился.

— Ладна, толька не долга.

— Одна нога здесь, другая там, — заверил я Гелилу.

Мы выскочили из квартиры.

— Слушай, а она ничего! Такая вся из себя, — не унимался всю дорогу Грицай. — Расскажи кому на работе — не поверят. Ты обязательно меня с ней щелкни, пусть будет память.

— Щелкну, щелкну, не переживай, — уверил я Генку (свою «мыльницу» я всегда брал в дорогу).

В магазине мы пробыли не больше двадцати минут. Грицай хотел взять пива, но я его отговорил, мол, такой даме пиво не предлагают, ей надо что-нибудь более изысканное: хорошее вино, например, или шампанское.

— А водку? Под водку индейка разве не пойдет?

— Под водку что угодно пойдет, особенно у нас. Но в данном случае, думаю, разумнее взять красного — Гелила наверняка индейку будет тушить или жарить.

— По мне так и с пивком нормально.

— Ничуть не сомневаюсь, но пивка мы и так с тобой как-нибудь поцедим, тем более работаем недалеко от «Балтики». Однако здесь особый случай: дама нас угощает.

— Почему это она нас угощает? Чем? Нашей индейкой?

— Не говори ерунды: она уже не твоя, ты ее отдал, разве забыл? Значит, теперь она будет угощать нас своей индейкой.

— Ну да, если так, то конечно…

Тут вдруг меня как пробило, я понял, что немного лопухнулся: я совсем не поинтересовался, какое вино предпочитает Гелила: сухое, полусухое, сладкое? Вот бестолочь! Что теперь делать?

— Тебе какое вино нравится? — спросил я наобум Грицая, обводя глазами полки и прицениваясь.

— Я пью все, но больше люблю пиво, особенно донецкое разливное.

— Ну, с пивом все ясно, а вино?

— «Три семерки» пью, «Мадеру»… Да все, что есть!

— Это я понимаю, но здесь другой случай.

В десятом классе я тоже со своими дворовыми пацанами глушил по подворотням «Три семерки», покупал его в магазине без особых сложностей, так как всегда выглядел старше своего возраста; зимой бутылку носил в боковом кармане «москвички», перешедшей мне по наследству от отца.

Мы с Грицаем неторопливо прохаживались вдоль полок со спиртным.

— Вот, думаю, это ей понравится: «Киндзмараули», — выбрал я одно из красных полусладких грузинских вин (меня всегда привлекал его бархатистый вкус).

— Киндз — чё? — не расслышал Грицай название вина.

— Киндзмараули, говорю. Напиток богов.

— Да ну?

— Не попробуешь, не узнаешь. Берем, — я ловко смахнул бутылку с полки и направился к кассе.

— А может, две?

— Хватит и одной. Мы же чисто символически!

— Ну, ладно. — Грицай потянулся за мной следом. — Слушай, а ты когда-нибудь в жизни пробовал африканскую еду?

— Где б я ее пробовал? Я дальше Союза никуда не выезжал.

— Я тоже. Но ведь она должна, наверное, отличаться от нашей?

— Само собой разумеется. И я думаю, прежде всего, остротой. Там, как и в Азии, и во всем Магрибе любят поострее.

— Я тоже люблю сало с перцем и чесноком, а борщ с красным стручковым перцем.

— Ну, тогда стряпня Гелилы тебе точно понравится.

— А тебе?

— Пока ем всё, желудок не отвергает.

Мы не ошиблись: эфиопская кухня, как и почти вся африканская, предполагала острые блюда. Приправы, которые у нас нельзя было достать, Гелила, как правило, привозила с собой, как, впрочем, и кофе. Одной из таких необычных приправ была пастообразная «бербере» (нечто вроде ядреной аджики), которая состояла из десятка различных специй и которая могла достаточно долго храниться в холодильнике.

Перед подачей на стол Гелила извинилась перед нами, что у нее нет традиционных эфиопских лепешек, какие обычно при этом полагаются. У них, оказывается, большинство блюд к столу подается именно на такой особой, кислой лепешке, «ынджере» (что-то вроде наших тонких, на всю сковородку блинов); ею же, оторвав с краю, макают и соус. А индейку она приготовила, как у них готовят курицу, — без всяких хитростей, в соусе из лука на топленом масле со специями и «бербере». «Доро ват» называется.

— К специям еще и острый соус?! Ну, вы даете! Уж я как люблю острое, а у вас тут, наверное, горючая смесь! — разглядывая готовое блюдо, предположил Грицай. — А это что плавает в соусе? Похоже на яйца.

— Яйса, яйса, — закивала Гелила, разрезая индейку на кусочки. Она положила по несколько больших кусочков нам и небольшой себе, обильно полила соусом и села во главе стола.

— Пробавай.

— Так-с, — потер ладонями Грицай. — Приступим, что ли?

Грицай разодрал вилкой тушку, смачно окунул наколотый кусок в соус и быстро отправил в рот. Дальше не смог произнести ни слова, быстро вскочил и с выпученными глазами и широко открытым ртом подлетел к крану с водой, налил себе стакан воды и залпом его осушил. Мы с Гелилой чуть ли не легли на стол от смеха.

— Куда ты столько мечешь? — надрывался я до коликов. — Это ж тебе не кетчуп!

— Ну и бомба! — чуть отдышавшись, Грицай снова подсел к столу. — Как вы это едите?

— Осень хоросо. Патом многа пьем кофи. Многа чашек.

— А у тебя есть настоящий эфиопский кофе? — спросил я, зная, что Эфиопию считают родиной кофе.

— Конесна. Снасала «Доро ват», потом кофи.

Я откупорил бутылку вина, дал ему чуть «надышаться», затем понемногу разлил по бокалам. Такой пир обычно запоминается на всю жизнь. Мы были молоды, непосредственны, искренни; нам не перед кем было рисоваться, мы веселились от души, пытались, не сломав язык, произнести эфиопские слова, а Гелилу научить, как правильно выговаривать русские.

— Тэнайстыллинь — здравствуйте. Тэнайс — тыл — линь… Ха-ха-ха! — чуть ли не катался по полу Грицай. — Как ты говоришь: «Тэнайс»?.. Ой, не могу! Остановите меня, а то умру! — слезно умолял он.

После того, как индейка закончилась, а вино было выпито, Гелила взялась варить кофе. Только не в традиционной турке, а в небольшом кувшине с ручкой, тонким носиком и узким горлышком, который она привезла из родного дома.

Густой аромат крепкого кофе поплыл из кухни по всей квартире. Если бы хозяйка с сыном были дома (они уехали на все выходные к каким-то своим родственникам), наверняка выросли бы на пороге.

Грицай метнулся в нашу комнату и вскоре вернулся оттуда с фотоаппаратом.

— Слушай, не будешь против, если я сфоткаю тебя с Генкой — уж очень сильно просит, — спросил я у Гелилы.

— Ладна.

Грицай пристроился сбоку Гелилы. Я щелкнул.

— И с кофе тоже!

Гелила немного отодвинулась от плиты, Грицай пристроился с другого бока кувшина. Я снова щелкнул.

— А тебя? Тебя? — засуетился Грицай.

— Да ладно, не суетись.

— Давай, давай!

Я глянул на Гелилу, она заулыбалась, видя мое смущение.

— Иди, — позвала.

Я подошел, и мы тоже сфотографировались с кувшином.

Выпили по чашке кофе. Гелила налила себе еще чашку.

— Кофи? — глянула на меня. Я отрицательно покачал головой.

— Низя отказать: нехоросо.

Я вздохнул. Гелила еще раз наполнила мою чашку.

— Кофи? — перевела взгляд на Грицая.

— Уф, я уже объелся, но еще от чашки не откажусь.

Потом Грицай попросил еще одну чашку, Гелила уговорила и меня выпить третью, а дальше как-то за разговорами нам захотелось еще по одной, и Гелила снова варила кофе и потчевала нас, и так, наверное, продолжалось бы до бесконечности (мы уже распробовали вкус непритязательного разговора, объединенного с кофепитием), если бы Грицай не глянул на часы и не воскликнул:

— Е-мое, полпервого ночи!

— Не может быть! — не поверили мы ему: сели ужинать — восьми еще не было!

— Сам посмотри, — протянул мне свои наручные часы Грицай.

— Тогда пора заканчивать, а то и в выходные не выспишься.

— Мне еще пасуда нада вымыть, — сказала Гелила.

— Могу помочь тебе вытереть тарелки, — вызвался я.

— Я тоже могу, — сказал и Генка.

— Ладна, — улыбнулась Гелила.

Минут за двадцать мы расправились со всей посудой и стали расходиться по своим комнатам.

— Бай — бай! — сказала на прощание Гелила.

— Бай — бай! — помахали мы в ответ.

Гелила закрыла за собой дверь. Грицай проводил ее взглядом голодной собаки и тяжело вздохнул. Я открыл нашу комнату.

— Ну что, на боковую? — спросил Грицая. Тот как будто готов был стоять столбом всю ночь.

— Да, да, — приглушенно сказал наконец Грицай и как потерянный проследовал за мной.

Ночь не принесла нам облегчения. Грицай во сне будто разгружал какую-то длинную, как бесконечный тоннель, фуру, все что-то бормотал. Я в своем снова пил кофе с Гелилой, неотрывно смотрел, как она неторопливо наливает из кувшина напиток. Коричневая струйка, переливаясь и блестя мизерными жемчужными вкраплениями, радостно стекала в белоснежную чашку, пузырила поверхность, образуя пенку.

Я улыбнулся Гелиле, поднес к себе чашку поближе, вдохнул пахучий аромат кофе, попробовал на вкус, отхлебнул чуть-чуть с удовольствием. Открыв глаза, встретился с озорными глазами Гелилы, прочитал в них искреннее: «Ну как?»

— Обалдеть! — только что и смог произнести и отпил еще глоток. После третьего глотка все у меня перед глазами расплылось, комната потеряла очертания, мебель растворилась в пространстве. Даже улыбающееся лицо Гелилы было как в тумане.

— Что ты со мной сделала? — спросил я. — Чем опоила? — но ответа не получил — Гелила так и продолжала загадочно улыбаться.

— Тебе весело, да? — опять спросил я. — Я напился? Ты меня напоила. Ты. И за это должна меня поцеловать. Какие там у вас в Эфиопии поцелуи?

Гелила звонко рассмеялась:

— У нас поцелуи такие же вкусные, как и кофе.

(Я нисколько не удивился, что во сне Гелила говорила по-русски чище, чем я.)

— Тогда почему ты меня вашим кофе угощаешь, заставляешь его пить большими порциями, а про поцелуи даже не вспоминаешь? Может, мне интересен не только ваш кофе?

— Как хочешь, — Гелила подошла ко мне, коснулась моих губ своими горячими губами, потом раскрыла рот пошире и… втянула меня в себя полностью!

Я проснулся в ужасе. Моя подушка была вся сырая. Я обвел глазами темную комнату и не смог понять: реальность это или продолжение сна, я в комнате или в каком-то другом помещении; не в помещении — в чем-то сыром и темном (внутри Гелилы?). Но нет (наконец-то я заметил абрис окна, затем силуэт мирно спящего под одеялом Грицая), я все-таки в нашей комнате и скорее всего не во сне. Это меня немного успокоило. Я поднялся, прошел на кухню, заглянул в холодильник — захотелось выпить холодной минералки. Закрыв дверцу холодильника, присосался к горлышку пластмассовой бутылки, жадно много выпил, на секунду оторвался, чтобы вдохнуть, и тут заметил, что у входа на кухню стоит Гелила.

Я снова себя спросил: «Это сон или реальность? Кто бы меня ущипнул?»

— Не списа? — Гелила подошла ко мне, отобрала бутылку и сама приложилась к горлышку.

— Ущипни меня, — попросил я Гелилу. — Мне кажется, я сплю.

— Может, лучче поцеловат?

Гелила тесно прижалась ко мне, и я осознал, что тело ее реально, я его чувствовал; и все же, под впечатлением сна, поцеловал осторожно, едва прикоснувшись к ее губам. Она улыбнулась. Я растворился в ее улыбке.

— Идем, — Гелила потянула меня за руку и повела к себе. Я пошел за ней, как загипнотизированный.

23

Утром, на удивление, я встал как огурчик. Проснулся даже раньше Грицая (впрочем, я всегда поднимался раньше него), заварил себе свежего чаю, сделал бутерброд, с аппетитом поел. Что случилось вчера, объяснить мог с трудом. Наваждение какое-то — иначе не назовешь.

Я вымыл чашку, вернулся в комнату.

— Ты еще не встаешь? — спросил заворочавшегося Грицая.

— Да рано еще, чего вставать? — буркнул он в ответ.

— В город не поедешь?

— Да ну! Чего там делать?

— Тогда я поехал, — сказал я и стал переодеваться.

Когда я вышел в коридор, столкнулся с направляющейся в ванную Гелилой.

— Уже встала? — спросил, не зная, что сказать, потом выпалил: — Не хочешь в город съездить, может, в какой музей сходить или просто погулять?

— Можна. Толька я умойся и пазавтракай.

— Хорошо, я подожду тебя, встретимся на кухне.

— Кофи?

— Было бы здорово!

Я вернулся в комнату. Грицай спал с открытым ртом.

— Извини, Гена, — сказал я, — но мне надо немножко примарафетиться.

Я достал из тумбочки свою походную электрическую бритву, небольшое зеркало и стал бриться (мне, конечно же, хватило бы и вчерашнего бритья, но я не хотел перед Гелилой выглядеть щетинистым дикарем).

Грицай недовольно открыл глаза, потом опять закрыл. Но я виноватым себя не считал: время приближалось к десяти — сколько можно спать?

— Я еду с Гелилой в город, только что ее уговорил, — сказал я между делом. — Мы пьем кофе и отчаливаем.

Где у Грицая и сон делся.

— А чего, эт, ты с ней? Я тоже с вами.

— Не знаю. До обеда мы, скорее всего, заглянем в какой-нибудь музей, а после, может быть, сходим в кино или в театр.

— Мне тоже надо туда.

— Куда «туда»?

— В музей, куда еще!

— Но ты со мной не ходил никогда.

— Теперь пойду, музей это здорово!

— Как хочешь. — мне уже никто не мог испортить настроение. — Собирайся тогда, Гелила скоро будет готова.

Грицай, как в армии, собрался в два счета. Мы вместе с Гелилой быстро выпили по чашке кофе и выбрались из квартиры. Решили по ходу определиться, куда пойдем. В центре, наткнувшись на фотосалон, сдали фотопленку. Ускоренная печать была дорогая, но где-то через час мы уже смогли бы созерцать свои довольные физиономии во всей красе.

— Может, нам сперва заглянуть в Эрмитаж, а потом пройти к Исаакию, — предложил я для начала, когда мы вышли из салона.

— А я хотел бы посмотреть на уродцев, — сказал Грицай.

— Какие уродцы, Гена? С нами же девушка!

— А может, ей тоже интересно.

— Сомневаюсь. Но пока мы бродим по Эрмитажу, ты можешь спокойно дойти до Кунсткамеры и осмотреть ее полностью: она не такая уж и большая.

— Ну уж не-е-ет, я с вами. А вдруг вы от меня куда сбежите?

— Мы только об этом и мечтаем, — съехидничал я, хотя на самом деле хотел, чтобы Грицай исчез куда-нибудь на часик или полтора, чтобы мы с Гелилой хоть ненадолго остались вдвоем.

Пока мы неторопливо шли по Невскому в сторону Васильевского острова, Грицай не переставал зудеть об уродцах; правда, рассказывал он так, как сам слышал от одного из своих знакомых, который когда-то побывал в Кунсткамере. Но в его пересказе анатомические уникумы превращались в полумифических существ чуть ли не инопланетного происхождения.

Богатое воображение Грицая забавляло не только меня, но и Гелилу. Но если я смотрел на байки Грицая с иронией, Гелила с раздражающим меня интересом. В ней, как в будущем враче, сказывалось, наверное, чисто профессиональное любопытство. Неудивительно, что, когда мы дошли до Дворцовой площади и я сказал: «Ну что, в Эрмитаж?», Гелила выдала:

— Я тожа хачу сматреть уродца. Эрмитаж я уже была.

— Умница! — выпалил Грицай. — Наш человек. Я знал, что ты не безнадежна! Итак: двое против одного.

Грицай и Гелила вопросительно уставились на меня. Ну и дела! Я развел руками:

— Не понимаю. Я совсем ничего не понимаю.

— Что тут понимать? Барышня хочет оглядеть Кунсткамеру, — расплылся в довольной улыбке Грицай, и они с Гелилой, несмотря на все мои увещевания, решительно устремились к Дворцовому мосту. Я, еле волоча ноги и проклиная весь свет, уныло потянулся за ними.

— Убей меня бог, не понимаю, как такую молодую девушку могут интересовать какие-то заспиртованные уродцы!

— Мы тебя не слы — шим, — мгновенно отреагировал на мою реплику Грицай и еще быстрее пошел к мосту. Гелила не отставала от него ни на шаг.

— Лю — ди, лю — ди! Опомнитесь! Куда катится мир? — возопил я, вскинув руки к небу.

— Дима, даганяйте, — обернулась ко мне на секунду раскрасневшаяся от быстрой ходьбы и легкого морозца Гелила и улыбнулась. Ради этой улыбки можно было отправиться хоть на планету уродцев! По большому счету, руку на сердце положа, Кунсткамеру и я хотел посетить, ведь будучи в Питере на экскурсии в школьные годы, в нее мы тогда так и не попали: то ли там проводились какие-то ремонты, то ли еще чего. К тому же, кроме уродцев, там были замечательные залы по этнографии и антропологии, которые я просто не мог обойти вниманием.

— Ладно, как скажете, — сдался в конце концов я: тягаться с ними двумя мне было не по силам.

Вернулись в квартиру засветло. Хозяйка с сыном оказались дома (ее зимние сапоги никли возле обувницы), значит, ужинать мы будем как прежде: раздельно по своим комнатам, а так хотелось еще немного побыть вместе, но вынуждены подчиниться: не мы, к сожалению, устанавливали здесь правила. Даже изначальные установки хозяйки были однозначными: на кухне долго не сидеть, толпой не собираться, громко не разговаривать.

Наше внезапное сближение с Гелилой ей явно не понравится, а уж мое с Гелилой — точно. Да и потом рисковать нам совсем ни к чему: мы уже убедились, как тяжело двум взрослым парням с понюшкой табака в кармане найти в Питере хоть какую-нибудь комнату — не стоило выводить хозяйку из себя.

Мы поднимались по ступеням, громко разговаривая и смеясь, — я рассказал какой-то уморительный анекдот, который развеселил всех, но, переступив порог и обнаружив присутствие хозяйки, мы тут же смолкли — я приложил вытянутый указательный палец к губам. Это нас, впрочем не спасло: Раиса Тихоновна оказалась на кухне, а Егор, услышав стук входной двери, как всегда тут же вырос на пороге хозяйской комнаты. На шум в прихожей вышла из кухни и сама Раиса Тихоновна.

— Здрасьте, — сказал я, растерявшись.

— Здрасьте, — сказал Грицай.

— Драстуйте, — улыбнулась по привычке Гелила.

Раиса Тихоновна глянула на нас из-под бровей, но сказать ничего не сказала, прошла в свою комнату, загнав в нее и Егора.

— Тихо разбегаемся, — прошептал я, и мы чуть ли не на цыпочках прошли в свои комнаты.

Толкнув Грицая в спину, я украдкой пожал руку Гелилы и сразу же скользнул следом за Грицаем. Не хотелось так сразу расставаться, но что поделаешь.

24

Четвертый конверт. Второй месяц, как мы уже здесь. Моя премия с каждым днем все меньше и меньше. Я нисколько не удивлюсь, если узнаю, что часть моей премии отдают Грицаю. Что будет дальше? Саркис изматывает. Скоро вообще лишит премии? А может, чтобы выдворить, убавит оклад? Но я пока держусь, не срываюсь. Правда, иногда Саркис выводит меня не на шутку, я бы даже сказал — провоцирует. Раз в начале дня прошмыгнул вслед за мной в раздевалку. Я осмелился указать ему на незакрытую за собой дверь — на улице не май месяц! Саркис глянул на меня из-под бровей и брякнул в нос: «Поди, закрой!»

— Кто последний входил? Я, что ли? Я за собой дверь всегда закрываю, — не дрогнув, внятно произнес я.

Дверь грохнула, прихлопнутая метелью, в раздевалке повисла тишина. Все посмотрели на меня, как на смертника. Не мог ничего промолвить в ответ и Саркис: сто процентов, он не ожидал от простого работяги такой дерзости.

Я с вызовом глянул ему глаза. Саркис отвернулся и быстро выскочил за дверь.

— Ну, ты, брат, и даешь, — Давыдов, обняв меня, одобрительно похлопал по плечу. — Теперь точно премии тебе не видать.

— Да пошел он! — бросил я вдогонку Саркису.

Переодеваясь в рабочее, никак не мог успокоиться и чувствовал — еще немного, и сорвусь. Нелегкий труд и бессонные ночи давали о себе знать.

«Надо, наверное, немного повременить с ночными похождениями, не то совсем свалюсь когда-нибудь в два счета», — думал я.

Гелила ждала меня почти каждую ночь, жадно набрасывалась, когда я украдкой проникал в ее комнату. Но сколько это могло продолжаться? Вот-вот из Эфиопии должен вернуться ее сожитель (она призналась мне, что жила не одна), оттого наши ночи с каждой следующей встречей становились все более ненасытными и изматывающими. Время не давало нам шансов, разлука приближалась неотвратимо. Каждый раз приходилось прибегать и к конспирации. Только теперь таиться приходилось не только от хозяйки с сыном, но и от Грицая. Договорились, что Гелила баночку с «бербере» в холодильнике будет ставить лицом вперед, если ночью будет меня ждать, и наоборот — лицом к стене, если ее дверь для меня вынуждено будет закрыта. Как еще перестраховаться? Сложнее было выскальзывать ночью за дверь из комнаты: Грицай мог в любую минуту проснуться и обнаружить мое отсутствие, но пока, слава богу, он спал, как убитый, а я у Гелилы не позволял себе долго задерживаться, — мне и самому при такой изматывающей работе надо было хоть часа два-три в сутки поспать. Так и летели у меня дни за днями, как во вращающейся панораме: утро, подъем, автобус, метро, раздевалка, глядящий злобно Саркис, пустая фура, очередная коробка в руках, полная фура, недовольный Саркис, новая фура, вечер, метро, автобус, кухня, хозяйка, ее сын в дверях, спящий Грицай, умопомрачительные объятья Гелилы, утро, подъем, автобус, метро, раздевалка, искоса глядящий Саркис, фуры, набиваемые на автомате, белый похудевший конверт, ухмыляющийся Саркис, метро, автобус, кухня, хозяйка, заваривающая чай, ее сын Егор за спиной, спящий Грицай, не то комната, не то наполненный до краев бассейн, обвивающая меня медуза Гелила, застывший в просвете комнаты Егор (Тебе чего? Иди спать!), утро, автобус, метро, раздевалка, Саркис, фура, автопилот, ночь, Гелила, Грицай:

— Ты был у нее?

Этот вопрос рано или поздно должен был возникнуть. Три утра. Еще часа три можно было бы поспать, но, видно, не придется.

— Тебе какая разница? Спи! — я уже не крадучись (вот все и прояснилось) прошел к своей кровати, повернулся спиной к Грицаю, стал отчего-то перед тем, как лечь, поправлять свою подушку, одеяло. Грицай, наоборот, поднялся, налил из графина воды, выпил, посмотрел на меня с вызовом. В свете уличного фонаря лицо его было освещено наполовину.

— Ну ты и дрянь! Сука! — процедил Грицай.

— Не понял? — я выпрямился, обернулся, взглянул прямо в горящее злобой лицо приятеля.

— Ты зачем это… с Гелилой? Сука! — Грицай бросился прямо на меня, но я предполагал подобное, легко отбил его руку и в свою очередь нанес ему удар в челюсть. Грицай, не ожидая отпора, хряпнулся на пол и понуро застыл. Я постоял еще несколько секунд в стойке, потом расслабился.

— Фу-ты, ну-ты! Ты это серьезно? Тебе-то какое дело? Ты ей кто: отец, брат, сват? Постой, постой, — усмехнулся я, — да ты, по ходу, на нее запал, втюрился — так ведь?

— Не твое дело.

— Да ладно. Как давно? А как же Нина?

— Что Нина?

— Что скажет Нина, если узнает?

От упоминания жены, Грицай смешался.

— А что скажет? Нихрена не скажет! Ты сюда Нинку не приплетывай.

— Я вообще никого не приплетаю, ты первый начал нести ахинею. Ложись лучше спать, нам как всегда — рано вставать, я и так устал, как собака.

Я лег в постель, накрылся одеялом, отвернулся к стенке. Наверное, я поступал слишком опрометчиво, но Грицай, видно, на самом деле поостыл, тоже лег в кровать, может даже, продолжая подогревать в себе желчь, но я уже проваливался в сон и мне было все равно, что дальше сделает Грицай, пусть хоть зарежет меня, я хочу спать… хочу спать… спать… спа…

Все последующие дни Грицай ходил темнее тучи, разговаривал со мной через губу. Вроде бы все как всегда: утром подъем, чай с бутербродом, одевание, ожидание автобуса, поезда в метро, — но все молча. Я спрашивал, Грицай кратко отвечал или не отвечал вовсе.

На четвертый день Грицай заявил:

— Я ухожу с квартиры. Саркис предложил ночевать на базе, там возле столовой есть комнатка, хозяин разрешил мне в ней жить, буду и грузчиком, и сторожем на выходные.

Я не удивился такому повороту: Грицай везде пристроится, у него в крови крестьянская жилка, но что остается мне? Один комнату я не потяну, — это очевидно. Или буду работать только на комнату и еду, — меня такая жизнь устроит? В конце концов, я приехал сюда подзаработать, а не время проводить. Слава богу, я хоть вырвал у Грицая долги за оплату первых месяцев. Но меня это не спасало. Очень жаль, в который раз придется собирать чемодан.

Определилось всё и с Гелилой. Стоило Грицаю уйти, заявился жених Гелилы, уезжавший на пару месяцев на родину. Теперь Гелила почти не выходила из своей комнаты, видимо, наши с ней пути перестали пересекаться. Все шло к тому, что я вынужден буду покинуть Питер. В который раз судьба испытывает меня. Но я все еще живу, все еще живу…

В одну из ночей во сне на меня кидался тигр, я убежал от него, спасшись на ветвях дерева, на которое взобрался с трудом. Проснулся опухший и чумной, в предчувствии скорых перемен. В свои сны я уже стал верить. Ждать пришлось недолго.

Саркис обнаглел вконец: на каждую новую фуру посылал исключительно меня и крепыша Давыдова, не давая порой между разгрузками даже перекурить. Это выводило из себя и Давыдова, он тоже стал часто огрызаться, то и дело бросать Саркису вслед: «Че дома-то не сиделось — приперлись к нам мошну набивать!» Несколько раз даже открыто послал Саркиса подальше, а когда Саркис обвинил его в хищении, просто пырнул того ножом в бок и был таков.

Рана оказалась неглубокой, Давыдова тоже брали с улицы, был ли он питерский, — никто не знал, искать не стали, но попросили уйти и меня как его ближайшего друга.

— Никакой он мне не друг, — попытался защититься перед хозяином я, — я его совсем не знаю. Да и вообще мы пришли к вам вдвоем с Генкой, разве вы не помните?

Но хозяин был неумолим. Саркис подтвердил тесное общение меня с Давыдовым. Грицай промолчал, развернулся и пошел кормить собак. Я получил конверт с расчетом. Вот всё и стало на свои места, определилось.

Не долго думая, я сразу же отправился на вокзал и купил обратный билет на родину — задерживаться на день или два, искать работу и оплачивать дальше жилье за двоих мне больше не по карману, пусть хоть останется то, что есть: моя живая синица в руке. Ну, не куплю я в этот раз себе компьютер, — не смертельно, куплю в следующий. Видно, родной дом давно соскучился по мне, а судьба готовит новое испытание.

25

Дом, родной дом, он будто на самом деле соскучился по мне, к моему возвращению как будто расширил стены, осветил все изнутри. Может, тому причиной было предчувствие весны, но как-то в детстве я вернулся из пионерского лагеря, где пропадал целый месяц, и, войдя в квартиру, обомлел. То ли от того, что меня долго не было, то ли по какой иной причине, комнаты показались мне яркими, светлыми, — светлее, чем были обычно. Каждый рисунок на обоях, каждый орнамент на коврах вырисовывался четче и контрастней. Свет, падающий из окна, казался рассеяннее и мягче; вода из-под крана вкуснее, звуки насыщеннее… Так и сейчас, переступив порог своей квартиры, я ощутил такое же головокружительное настроение, я был счастлив. Утренние подъемы, база, Саркис, жизнь впроголодь, — все это осталось за порогом, ушло в прошлое, как дурной сон. Жалеть о тех временах я буду вряд ли. Ну, может, только немножко, самую малость, чуть-чуть…

Кофи, Гелила, сладкие ночи…

Погрузившись в ванну, я вспоминал красотку Гелилу. Вода вытянула из меня усталость и безрадостные образы прошлого. Я еще с трудом верил, что нахожусь дома, но комфорт, уют доказывали, что это не так, что это не иллюзия, не мираж.

Я позвонил родителям. Мама от радости, что я вернулся, что со мной все в порядке, начала рыдать в трубку (как у нее все близко). Я стал ее успокаивать, ведь повода для слез нет, со мной ничего страшного не случилось, я жив, здоров, — к чему лить слезы?

— Да я так что-то, взгрустнулось, — стала оправдываться она. — Ты на обед придешь?

— Конечно, приду.

— Тогда я сбегаю на рынок, куплю чего-нибудь к чаю.

Мама без хлебосольства не может — такая она во всем: щедрая душа.

Я представил себе, как она, положив трубку, тут же посылает отца в погреб за соленьями, а сама спешно собирается на рынок. Кое-как взобьет волосы, мазнет тушью ресницы, а губы помадой — некогда приукрашиваться, — и бегом из квартиры, чтобы успеть к моему приходу приготовить еще что-нибудь вкусное.

Я появился у родителей в аккурат к обеду. Едва переступив порог, чуть не захлебнулся слюной: запах свежесваренного борща закружил голову. Так готовить борщ, как готовила его моя мама, вряд ли кто в округе умел. Не зря иногда ее приглашали помогать варить борщ другим на поминках. Что она туда клала такого особенного и как над всем этим колдовала, — одному Богу известно, но когда ешь ее борщ, оторваться от тарелки ни на секунду не можешь. Да еще и добавки попросишь. А уж если вприкуску со свежим зеленым луком, да с салом, да под водочку…

Мы с отцом остограммились домашней самогонкой. В ней было градусов пятьдесят, или, судя по спиртометру, немного больше, но голова на следующий день после ее употребления никогда не болела — нет ничего лучше свойской, чистой, как слеза, самогонки!

Мать все-таки есть мать. Попотчевав, ненавязчиво попытала меня, что да как.

Я от нее ничего не скрывал. Нет, вернулся окончательно. Это хорошо. Но еще не решил, чем займусь дальше. Это не очень. Но я вернулся не с пустыми карманами. При разумных тратах на два-три месяца житья вполне хватит, а там, я надеюсь, что-нибудь опять подвернется…

Я полон энтузиазма, но мама им не заразилась. Да и отец хотел бы, чтобы я нашел для себя что-нибудь более спокойное и постоянное. Но что тут найдешь соответствующего: если по специальности, то за гроши и с просрочками, если денежное, то не здесь, а время идет, я взрослею; не успеешь глазом моргнуть — тридцать пять, за ним сороковник, — по шабашкам не больно наездишься.

Отец прав: время неумолимо. Но я еще относительно молод, мне только перевалило за тридцать, здоровья — вагон и тележка, — в моем ли возрасте думать о старости? До этого дня я не пропал, не пропаду и дальше. Веры в свое благополучное будущее у меня хоть отбавляй.

Вроде всех успокоил. Мать загремела у мойки грязной посудой, отец закурил. Но осадок у меня остался. Я понимал: матери меня жалко, отцу тоже, и они в некоторой степени винят в том, что случилось со мной, себя. Но что они могли сделать? Их разве кто спрашивал, когда ломал устои прежней жизни, уничтожал законы прежнего государства в угоду своим сиюминутным потребностям? Ну, так вышло: попали они в жернова эпохи межвременья, в другую не перенесешься, — тужить ли по этому поводу? Лезть ли в петлю, как это сделали некоторые, страшась непредсказуемого, неясного будущего?

Я поначалу перед родителями расхорохорился, но домой пошел с горьким осадком на душе. Образовалось столько горечи, что даже проходя мимо школы и заметив во дворе Ирину, не стал к ней подходить. Что я ей скажу: «Привет, а вот и я. Вернулся»? — «Ну, вернулся и что?» — вправе может сказать она. И правда, — что? «Ты мне снилась». — «И что? А вспоминал ли хоть обо мне?» — «Да когда было вспоминать? Работа, кофи, Гелила…» — «И я о том же…» — «А встретиться? Как раньше…» — «Нужно ли? Зачем?» И может, прав знаменитый ирландец: «С женщинами надо поосторожней. Один раз застанешь со спущенными панталонами всю жизнь не простит».

Все это пронеслось в моей голове, пока я прятался за углом, пронеслось, зацепило, резануло по сердцу сожалением: нет, я еще не готов к встрече с ней, может, потом, чуть позже, когда все успокоится в душе…

Ирина все такая же сердобольная: кормила всех, кто ни сбегался на ее зов. Но я меньше всего сейчас нуждался в жалости.

Я еще несколько минут постоял на углу и направился к себе другой дорогой.

Неизвестно почему, но мне вдруг захотелось послушать старую добрую классику (настроение, что ли, соответствовало?). Я вспомнил, что когда искал на балконе кроссовки, наткнулся на старые пластинки с классикой. Сто лет их не слушал! Я постучался в дверь к соседям. Открыла Татьяна (она не у бабушки?). Я узнал ее с трудом: она еще больше преобразилась. Сколько ей исполнилось: пятнадцать, шестнадцать? В ее возрасте два-три месяца существенно меняют облик. Я не видел ее, кажется, месяца три, если не четыре, но как разительно она изменилась: похорошела, вытянулась, острые некогда лицо и плечи округлились — совсем стала барышней!

— Привет, Танюшка!

— Здравствуйте. Уже вернулись?

— Да, приехал, сегодня утром. Мама дома?

— На работе.

— Жаль. — Я замялся, но не хотелось откладывать задуманное: когда еще накатит? — Я вот о чем: помню, у вас проигрыватель был для пластинок. Жив еще? Не дашь мне на пару дней попользоваться? Я с мамой договорюсь, когда вернется.

— Возьмите, — Татьяна впустила меня в свою квартиру. — Мы все равно не слушаем. Он в проходной комнате, на тумбочке.

— Пошли, покажешь, — я пропустил Татьяну вперед.

Я шел за ней, любовался ее девичьей точеной фигуркой в коротком, теплом халате.

— Как живешь? — я не знал, о чем говорить с такой внезапно повзрослевшей девушкой.

— Да ничего, потихоньку.

— Не закончила музыкалку? (Татьяна училась в музыкальной школе на фортепьяно.)

— Еще нет.

— А я вот наткнулся на старые пластинки, подумал, не переслушать ли, пока есть свободная минута. Нравится классика?

— Нравится.

— А упражняешься где?

— У бабушки. В прошлом году тетя Наташа отдала нам свое пианино.

— Но здесь — в исполнении профессионального оркестра! Тут столько красок, столько живого звука… Не хочешь со мной послушать? — неожиданно вырвалось у меня. — Ты чем-то занята?

— Ничем.

— Тебе ведь и самой полезно, как ученице.

Я сам не понял, почему к ней пристал.

— Ладно.

«Ладна», — тут же искрой вспыхнуло у меня в голове.

«Куда тебя несет, дурья башка! Остепенись!» — одернул я себя.

Мы пришли в одну из комнат, где на тумбочке стоял проигрыватель, рядом с ним небольшие колонки.

— Колонки тоже возьмете?

— Возьму. Боюсь, гнезда в моих другие.

Я отсоединил провода от колонок, свернул их, чтобы не болтались, скрутил сетевой шнур, уложил колонки на крышку проигрывателя. Взяв проигрыватель на руки, спросил еще раз:

— Ну что, надумала?

Татьяна пожала плечами:

— Не знаю.

— Ну, надумаешь, приходи. Я не буду закрывать дверь.

Я вернулся к себе, поставил проигрыватель на стул возле мебельной стенки (соседские колонки можно было и не брать: мои той же «Радиотехники», только помощнее), подкинул проигрыватель через усилитель, от него на свои «S-30», стал перебирать пластинки, не зная, с кого начать. Хотелось чего-нибудь разворачивающего душу, вдохновляющего, титанического. Но начать решил с легкого, разогревающего. Поставил «Времена года» «рыжего священника», плюхнулся на диван. Колонки напротив, весь звук на мне. Записи, конечно, не идеальные, но добирало воображение.

После первых аккордов стены зашевелились, занавески на окне затрепетали, солнце ярче высветило обои — настоящее весеннее «allegro»!

Весна грядет! И радостною песней

Полна природа. Солнце и тепло,

Журчат ручьи. И праздничные вести

Зефир разносит, Точно волшебство.

Весна — раздирающий ноздри, острый запах сырой земли, звенящий щебет непоседливых воробьев на ветвях, аромат набухающих почек, пробивающаяся сквозь серую пелену чистая небесная голубизна, распирающее грудь осознание рождения новой жизни… Весной я всегда набирался свежих сил, может быть, оттого, что родился весной. Вот и сейчас я чувствовал, как они наполняют мою плоть. Особенно во сне. Я снова летал, снова просыпался с уверенностью в завтрашнем дне. Горевать повода не было: недельки две я мог спокойно искать работу, не беспокоясь о том, что совсем останусь без денег: запросы мои сейчас незначительны, квартира оплачена, особых забот нет, терять надежды я не собирался. Жизнь — набор случайностей, в которой самую последнюю роль играет твоя воля…

На «largo», как из плотного облачка, на пороге выросла Татьяна (все-таки решилась?).

— Иди сюда, — я махнул ей рукой и показал на место рядом с собой. Татьяна присела возле меня. Теперь мы оба были в центре зала, в фокусе звуков.

Я прикрыл глаза, сосредоточился на мелодии, она уносила меня в беспредельные дали. Следующая композиция, следующая…

Пастушеской волынки звук

Разносится гудящий над лугами,

И нимф танцующих волшебный круг

Весны расцвечен дивными лучами.

Когда кончилась первая сторона пластинки, я открыл глаза. Татьяна по-прежнему находилась рядом (неужели она еще здесь? Я совсем, кажется, про нее забыл). Она тоже под впечатлением.

— Ну как? — спросил я вдохновенно.

— Нет слов, — ответила она.

Татьяна не накрашена, но ее глаза выразительны и без туши. Она по-своему была очаровательна, но немножко отличалась от Елены, старшей сестры. У них похожи только высокий лоб и тонкий нос, но маленькие ушки Татьяны чуть развернуты в сторону («лопухи», — сказали бы сразу в школе. Может, кто-то так ее и дразнил), но я находил эту особенность оригинальной.

— Я тебя, кстати, не отвлекаю, может, тебе в школу надо? — спросил я.

— Да нет, я уже была на занятиях, забежала домой переодеться да оставить тетрадки — впереди выходные, я пойду к бабушке, останусь до понедельника у нее.

— Ладно. Попить не хочешь?

— Нет, спасибо.

— Тогда я выскочу на секунду, а ты посмотри, что из этого нам еще поставить.

Я отправился на кухню. Татьяна опустилась на пол, где на ковре были раскиданы пластинки.

Я открыл холодильник, достал из него бутылку выжатого матерью абрикосового сока, мой взгляд упал на бутылку шампанского.

«Может, предложить Татьяне?» — ухмыльнулся за моим плечом бес.

Бутылка шампанского оставалась еще с тех пор, когда у меня в гостях была Ирина. Я был не особый его любитель (не гусар явно), предпочитал в основном коньяк да водочку, но иногда не брезговал. Но Татьяне-то не предложишь, что покрепче, не солидно как-то. Жаль, к шампанскому не было фруктов, но был шоколад (снова шоколад и шампанское?). От шоколада никогда никакая девушка еще не отказывалась… И тут же я мигом одернул себя: «Ты что выдумываешь, дон жуан хренов! Не можешь себя в руках удержать? Где твои мозги? Совсем разум потерял?»

Я резко захлопнул дверцу холодильника, налил себе в чашку сока, залпом выпил, вернулся обратно в гостиную. Татьяна по-прежнему сидела на полу, все перебирала, вынимала из конвертов одну пластинку за другой, внимательно перечитывала аннотации, откладывала в сторону те, которые показались ей интересными.

Несмотря на борение чувств, я все же не мог не залюбоваться ею, — ничего нет притягательнее непосредственности нимфетки.

— Ну что, выбрала? Приглянулось что-нибудь? — спросил я, войдя.

— Можно, вот эту?

— Моцарта? «Реквием»? Ну, ты экстремал! А с Вивальди что — заканчиваем?

— Нет, мы еще не дослушали вторую сторону.

— Хорошо, забирайся на диван, сейчас поставлю.

Я перевернул пластинку с Вивальди, снова запустил проигрыватель, и когда диск закрутился, включил подачу. Звукосниматель плавно опустился на пластинку, и с небольшим шуршанием из колонок полилась новая мелодия.

Когда звучали весенние композиции, в моей душе будто наступала весна, под звуками летнего цикла яснее и определеннее рисовалось будущее. «У тебя есть будущее», — словно говорил своей мелодией Вивальди, и я ему верил, верил этой божественной магии звуков, она словно была созвучна моему нынешнему душевному состоянию. Я чувствовал ее радостную дрожь, дрожь, разгоняющую кровь, насыщающую меня новой, свежей энергией. Энергией и уверенностью в завтрашнем дне.

От музыки и комфорта я словно сделался аморфным. Мое прошлое стало каким-то далеким и туманным, чужим, а я настоящий всегда был частицей этой музыки, звуком, нотой в бесконечных сферах гармонии…

Сколько времени прошло, пока мы с Татьяной слушали пластинки, не известно, но внезапно она (совсем как Ирина) спохватилась: она же обещала бабушке прийти пораньше, помочь снять шторы и тюль в стирку — проза жизни!

— Спасибо за музыку, — сказала Татьяна, прощаясь у двери.

— Спасибо тебе. Если бы не ваш проигрыватель…

Татьяна стремительно закрыла мне рот поцелуем. Не чмокнула в губы, как ребенок, а поцеловала по-взрослому. Я онемел, и когда Татьяна отстранилась на миг и засуетилась, удержал ее:

— Постой, постой, тебе лучше так, — открыл я ее слегка торчащие ушки. Татьяна смутилась, но потом посмотрела мне прямо в глаза, уже не делая попытки вырваться. Я погладил ее ушко, потом снова притянул к себе. Мы опять слились в поцелуе, но ненадолго: Татьяна быстро оторвалась от меня, раскрасневшаяся, рванула на себя входную дверь и выскочила из квартиры.

«Что это было?» — не мог я понять. Какая-то мелодия сфер, непредсказуемая вспышка, игра бытия, лукавая улыбка Вечности.

«Что это было?» — снова спросил я себя, а в ответ получил только громкий хлопок нашей общей с соседями двери — Татьяна умчалась к бабушке.

«Безумец!» — корил я себя, собирая с пола пластинки. «Идиот!» — ругал на чем свет стоит, но чувствовал, что эта девчонка своей молодостью, наивностью, чистотой словно оживила меня, вдохнула в меня новые силы.

До самого вечера я ходил как заведенный, бродил, как оборотень в ожидании полнолуния, и когда Анна Павловна вернулась с работы и предложила отметить мой приезд, я не отказал ей. Не отказал ни в чем.

26

Ночью, однако, после ухода Анны Павловны, явился мне кошмарный сон. Я увидел себя в зале уродцев. У меня был достаточно широкий обзор вокруг. Справа в спирте замерли сросшиеся тела сиамских близнецов, слева — сплющенный анэнцефал, напротив — целая галерея различных образин.

Мне показалось, что когда мы были здесь с Грицаем и Гелилой, я не очень внимательно их рассмотрел. Теперь мне никто не мешал. Я спокойно разглядывал уродливых эмбрионов и ничто не ускользало от моего пристального взгляда. Я не любовался уродцами, как помешанный анатом, но мне и не было противно, чего греха таить. Я был здесь один на один с собой, а себе-то зачем врать? Мне было не противно, но и не по себе: что-то угнетающее исходило от этих монстров, давящее, хоть глаза многих из них были или закрыты, или еще не прорезались, а недоразвитые лица повернуты не в мою сторону. Все они, казалось, спят, успокоились, — почему тогда мне, глядящему на них, было тревожно? От омерзения? Но омерзения тоже не было. От брезгливости? Вряд ли. Что за беспокойство теснило мою грудь?

Тут я увидел, что на входе появились Грицай с Гелилой (я оказался здесь раньше?). Они неторопливо прошлись вдоль экспонатов, которые были напротив меня, подолгу замирая у каждого, дотошно осматривая их, обсуждая.

«Им больше делать нечего, как любоваться уродцами?» — меня взбесило их праздное любопытство. Что за извращенцы! Ну ладно Грицай, но Гелила! От нее такого я никак не ожидал.

Появилась Павловна. (Она откуда здесь?) Пошла по моей стороне, также, не спеша, рассматривая уродцев и мало-помалу приближаясь ко мне.

Вошла Елена, старшая дочь Павловны. Вот сюрприз! Они сговорились, что ли? Но ни Павловна, ни Елена с Грицаем и Гелилой не знакомы. Только бы теперь Грицай с Гелилой не оказались возле меня вместе с соседками.

Елена следовала за матерью. Мне куда бежать? — всполошился я. Зал небольшой, они, скорее всего, давно заметили меня, но приближаться не спешат. Лучше бы подошли раньше Грицая с Гелилой. Может, так и получится, ведь они ко мне ближе, только, наверное, из приличия не бросились поздороваться и поприветствовать меня.

Еще подарочек — Татьяна. Тоже с ними? Издеваются, что ли?! Словно созвонились, словно знали заранее, что сегодня я буду здесь с Грицаем и Гелилой!

Татьяна пристроилась к Елене, взяла ее за руку.

— Да что ты, как маленькая! — выдернула свою руку Елена.

Татьяна бросилась к матери, ухватила за руку ее:

— Мам, пошли скорей отсюда, — что за фигня!

— Ладно, ладно, пойдем, — не возразила Павловна, и они направились к выходу. Но, проходя мимо, Татьяна неожиданно остановилась и вперилась в меня взглядом.

— Мам, — сказала и растерялась.

Павловна тоже замерла.

— Ой! — вырвалось и у нее.

— Чего вы тут разойкались? — подошла к ним Елена и вслед за Павловной и Татьяной перевела взгляд на меня. — Ничего себе! — вырвалось у нее, и она побледнела.

Я не понял, что их так удивило. Что там за моей спиной было такого необычного, что даже меня они не хотели замечать? Я попытался повернуться, чтобы лучше рассмотреть заинтересовавший их экспонат, но повернуться не смог: что-то сковывало меня, не давало развернуться плечам, да и рук поднять я был не в состоянии — локти во что-то упирались. Я запаниковал, завертел головой в разные стороны, задвигал плечами, но кроме подступающего ужаса ничего больше не почувствовал. А соседи не спускали с меня (или не с меня?) глаз. Они были удивлены, они пребывали в шоке. К ним присоединились Грицай и Гелила (Грицай обнимал Гелилу за талию. «Убери от нее руки, урод!»).

— Ну и страхопудие! — вырвалось у Грицая. — Надо ж таким уродиться!

— Да он и не родился вовсе, не видишь разве? Он умер еще в утробе, — бросила без всякого акцента Гелила и широко улыбнулась.

О ком они говорят? Я ничего не понимал. Но дальше — сюрприз за сюрпризом: на входе выросли Сигаевы. К счастью, не остановились, прошли мимо: Люся с раздувшимся животом в упор не хотела видеть тошнотворную экспозицию. (Мишка совсем из ума выжил? Нашел, куда привести беременную жену!)

Мать с отцом! Что они тут забыли? Зачем они здесь? — чуть ли не в отчаянии завопил я, но никто меня не услышал. И, слава Богу, мама тут же дернула отца за рукав:

— Туда не пойдем, нечего там смотреть!

Они исчезли в темном проеме вслед за Сигаевыми.

Я с облегчением перевел дух. А толпа напротив все возрастала: к соседям, Грицаю и Гелиле присоединились бывший начальник моего цеха Юрий Петрович, начальник отдела Валерий Львович, сослуживицы Людмила, Инна, Эллочка, Ирина с глазами, полными печали, Серега Литвин, Сахно с напыщенной супругой, Лидия с брезгливым выражением лица, словно говорящим: «Я так и знала. Я всегда это знала!», Володька Лепетов и даже Саркис в зимнем тулупе с поднятым воротником, красным шарфом вокруг него и длинными — до колен — рукавами (в таком жарком помещении?).

Я все не пойму: что они увидели позади меня? И почему я никак не могу повернуться?

Но тут страхолюдина справа от меня, с головой приплюснутой тыквы, расплылась в кривой ехидной улыбке и безмолвно произнесла:

— Чего это они на тебя так уставились? Ты их знаешь, что ли?

Меня будто с головы до ног окатили ледяной водой.

— Ну ты и урод! — бросила с негодованием Лидия.

— Настоящий урод! — брызнул слюной Юрий Петрович.

— Квазимодо, — сладострастно произнесла Эллочка.

И даже Саркис не удержался и злобно выплюнул:

— Тагех!

Меня словно всего сковало. Гляжу на них: все ухмыляются. Кажется, дай каждому камень в руку, метнули бы в меня, не задумываясь. Но чем я провинился перед ними? Неужели на самом деле они считают меня уродом?

Я был поражен. Я поразился так сильно, что больно сжалось сердце. Я на самом деле такой, каким они меня сейчас видят? И у меня совсем нет шанса стать другим? Неужели все так ужасно?

Никто мне не ответил, все продолжали ухмыляться, только я не увидел больше среди них Елены и Ирины. Девчата давно отделились от толпы и теперь стояли у самого выхода, стояли, тесно прижавшись друг к другу (Ирина головой склонилась на грудь Елены).

Глаза Елены, обращенные ко мне, были полны печали, в глазах Ирины застыли слезы. Значит, не все так безнадежно, не все, — подумал я и… проснулся.

Подушка моя была вся сырая, сердце судорожно колотилось, волосы на голове, сдавалось, шевелились от ужаса, меня словно раздавили прессом.

Я поднялся с постели, пошел, покачиваясь, как пьяный, на кухню, а ужас словно двигался, вязкой массой полз следом.

Непослушными руками я открыл кран, набрал в чашку холодной воды, жадно, большими глотками выпил. Меня колбасило, как с похмелья. Может, я и правда с похмелья? Но вчера вроде выпил немного.

Странный осадок от увиденного во сне упорно не покидал меня. Я никак не мог объяснить свой сон. Разве я уродец? Упаси, Господи! Тогда к чему такой сон?

Я выключил на кухне свет, в полутьме побрел обратно. На неоновом циферблате электронных часов в спальне — половина четвертого утра. Я лег обратно в постель, плотно укутался в одеяло. Часы отбрасывали на стены и потолок кровавые отблески.

«Неужели я на самом деле урод?» — пытал я себя снова и снова и боялся ответить на свой вопрос.

27

Ближе к выходным я позвонил Сигаеву, и Мишка сразу же пригласил меня к себе на пиво. К себе, потому что, узнав о моем приезде, они решили позвать и Нину, жену Грицая. Генка, оказывается, за последние две недели ни разу ей не позвонил (мне было нисколько не удивительно), предупредил только, что часто звонить не будет, так как дорого, но что ей это «дорого», когда дни за днями в неведении: где он, что с ним, жив ли вообще?

Я прекрасно ее понимал и, направляясь к Сигаевым, думал, стоит ли обо всем рассказывать, тем более о причине своего отъезда, ссоры с Грицаем и его, Грицая, выборе. Но о чем-то рассказать все равно придется — шила в мешке не утаишь.

— Давай-давай, выкладывай, — сразу насел на меня Мишка, как только мы уселись за накрытый к моему приходу стол.

Донецкое разливное и копченая скумбрия только усиливали любопытство хозяев и Нины.

Я посмотрел на их горящие лица и — сдался, честно поведал про наши с Генкой хлопоты первых дней, удачу с работой, которая выпала нам буквально сразу, нелегкость труда грузчика; рассказал про предприимчивость Генки, благодаря которой тот сумел остаться еще на некоторое время в Питере, прибавив к заработку грузчика еще и доплату за сторожа; умолчал только про Генкину бесшабашность, из-за которой в первые дни мытарств мы чуть не превратились в бомжей, свою сообразительность, не позволившую нам мыкаться по подъездам и ночевать в подворотнях, наш разрыв, Гелилу, козни Саркиса.

Нина от пива раскраснелась, а от услышанного оживилась:

— Он у меня во всем такой: нигде не пропадет!

Я ничего ей на это не сказал.

— Почему же ты не остался? — резонно спросила Люся, на что я ответил, что не так ловок, как Грицай, и не так много зарабатывал, чтобы в одиночку тянуть съемное жилье да еще надеяться чего-нибудь накопить.

— Да, но можно было Генке не съезжать, жить вдвоем — вдвоем оно всегда легче, чем одному. Я просто не понимаю его, — сказал Мишка.

— Ну, это его решение. Он ехал в Питер, чтобы заработать, осуждать ли мне его? — сказал я.

— О чем ты говоришь? Тут и речи никакой нет об этом, просто жить одному, любому ясно, не то, что вдвоем.

— А я вот нисколько не удивляюсь такой причуде, — весело воскликнула Нина. — Генка у меня парень самостоятельный.

— Еще какой! — сыронизировал, поднимаясь, Сигаев. — Пошли, Диман, подымим, что ли, немного.

Мы вышли на лестничную площадку.

— Ну, расскажи теперь, что на самом-то деле было. Я ведь Генку знаю, как облупленного. Знаю прекрасно и тебя. Что-то не поделили?

— Да что нам было делить? — хмыкнул я. — Я уехал совсем по другой причине. Квартиру мог бы тянуть и один, но не заладилось с хозяевами базы, а искать что-то другое в Питере, — что журавля в небе ловить.

— Ну, тебе виднее, — произнес Мишка и затянулся; выпустив дым, сказал:

— Я хотел с тобой еще кое о чем поговорить. Мы с Люсей решили ребенка после рождения покрестить. Кумом пойдешь? Кумой согласилась быть Нина. Как ты? Уважь нас, пожалуйста, не откажи.

Я удивленно посмотрел на приятеля. Ясно как днем, что Мишка долго не задумывался, кого взять кумом. По старой дружбе я ему вряд ли бы отказал, но с другой стороны: какой я крестный? Совсем никудышный!

— Ну ты даешь: крестный — это ж почти второй отец! Своего воспитать и поставить на ноги дашь ума, а уж чужого! Не знаю…

— Да ладно тебе, это раньше все по-другому было, а сейчас… Я своих крестных с трудом помню, можно сказать, совсем не знаю.

— Я тоже. Но вот сестру мою двоюродную крестные никогда не забывали: что на праздники, что на дни рождения всегда наведывались, гостинцы приносили. Я в этом отношении крестным буду совсем никаким.

— Да брось, что ты все прибедняешься! Решайся, у тебя еще есть время подумать. Только не затягивай с решением — крестный нашему малому все равно понадобится.

— Ладно, подумаю, — пообещал я.

Вернулись. Мишка, увидев приличное убавление в копченой стае, с порога набросился на девчат:

— Эй, эй, гляди, что творится! Вы про пиво совсем, что ли, забыли? Или нам прикажете снова за рыбой бежать?

— Да ладно тебе, Мишка, — кинула Люся в ответ, — хватит и вам, чего развыступался!

— Поменьше мечите — коренные запорите! Падай, Диман, хлебнем еще по пивасику, — плюхнулся на свое место Сигаев.

Разговор опять закрутился вокруг Питера.

— Чем вы там еще кроме работы занимались? — спросила неугомонная Люся. — Были ли где?

— Гуляли по центру, если позволяло время, сходили в Кунсткамеру, в Зимний, прогулялись по Петропавловке.

— Да ладно! — вырвалось у Нины. — Чет я совсем не припомню, чтобы мой Генка рвался когда-нибудь в музей.

Ну, про музей я, конечно, загнул — Нина хорошо знала своего мужа. Сказал ради красного словца, порадовать супругу. Порадовал.

— Нинок, ты чем недовольна? Генка приедет — не узнаешь: культурный станет — не приведи Господь! — подначил Нину Мишка, он обожал ее подначивать.

— Ага, культурный. Видала я его культуру: от дивана с подушкой на выходные не оторвешь.

— Ладно вам заводиться! — вклинилась Люся. — Вы как два сведенца — сойдетесь, не разведешь.

— Не обижайся, подружка, мы же любя, разве не видишь? — заулыбалась Нина.

— Не скучно у вас, — заметил я.

— Нам скучать некогда, — ухмыльнулся Сигаев.

Расстались ближе к вечеру. Нина по старой привычке осталась ночевать у Сигаевых — одной дома ей было тоскливо.

28

Следующая неделя пролетела, как один день. Чем я занимался, сам мог вспомнить с трудом. Мне казалось, что когда я ходил на работу, дни летели не так быстро. Я раскидал по комиссионным мелочевку, которая осталась у меня после Иванова: губнушки, тушь для ресниц, маникюрные ножнички, пилочки для ногтей (они ушли в три-четыре дня), что-то там помог родителям с проводкой.

Павловна активно взялась надо мной шефствовать. Уже через пару дней после выходных позвонила в Москву и настояла, чтобы Елена и Юрка помогли мне куда-нибудь устроиться, о чем сразу же с восторгом сообщила.

С Павловной мне все было понятно: она, как настоящая наседка, почитала долгом заботиться о своих подопечных. Я, как сосед, был для нее таким же подопечным, как и собственная мать, и собственные дети. Я, само собой разумеется, ни о чем ее не просил, но разве мог кто удержать Павловну?

Я думал, что и Елена с Юркой нисколько не удивились такой заботе обо мне их матери, ведь они давно были со мной, если не как одна семья, то как дальние родственники точно. Елена обещала поинтересоваться.

Мне было неловко: они ничем не были мне обязаны, но Павловна попросила меня по этому поводу не переживать. Если что подвернется, Елена или Юрка позвонят, если нет — тоже откровенно скажут. Но что помогут, чем смогут, — сомневаться не приходилось. Несмотря ни на что, мы с Еленой оставались близкими друзьями (так я считал).

Елена. Это была особая, светлая глава моей жизни, не имеющая, однако, как мне думалось, начала. Память сохранила только отрывочные эпизоды, неясные картинки, обрывки эмоций, когда я по просьбе матери наведывался к бабушке отнести молодой картошки, которую родители выкопали в своем палисаднике под окнами, или несколько банок с прошлогодними соленьями, которые хранились в родительском погребе, так как бабушка жила, что называется, «на этажах», а я с родителями — во дворе с сараем. Соответственно и ранние образы Елены были у меня расплывчаты и туманны.

Мне десять. Я через ступеньку взлетаю на бабушкин этаж. Приветливая соседка бабушки (я не мог даже представить себе, как тогда выглядела Павловна) выходит на площадку за руку с четырехлетней Леночкой в коротком, в клеточку, пальтишке, в коричневых, скукоженных на коленях колготках, в модных ботиночках.

— А вот и Дима к бабушке пришел. Что надо Диме сказать? — спрашивает Павловна свою маленькую дочь. Леночка испуганно жмется к ней и смотрит на меня растерянно.

Я запыхался, но не останавливаюсь, не жду ответа, бодро выпаливаю «Здрасьте!» и проношусь мимо в незапертую дверь тамбура.

Двенадцать. Я в нашем общем тамбуре помогаю Юрке натянуть на колесо велосипедную цепь. Ленка застыла в дверях, мешая брату заскакивать в квартиру за отцовским инструментом и выскакивать из нее.

— Чего ты тут стала? — ворчит Юрка и отпихивает младшую сестру в сторону. Ленка резко отмахивается от него, хмурит безбровый лоб и бьет его по спине маленьким кулачком вдогонку.

— Я все маме расскажу.

— Боевая девчонка! — ухмыляюсь я и в ответ получаю такой же обжигающий взгляд.

— Получит у меня! — бросает вернувшийся с гаечным ключом Юрка и, отдав его мне, хватается за велосипед придержать.

— Сам получишь! — не остается в накладе Ленка. Длинные худенькие ручки, такие же несуразные ножки, но — не подходи!

Шестнадцать. Я играю у них в гостях в «монопольку». Не смотри, что Ленке десять, — прикупила себе самых весомых фирм: «Монтану», «Леви страус», «Дженерал-моторс», «ауди». Ей везет в игре: у нее выпадает на костях сумма больше всех и она не прогорает, рискуя. В азарте мы с Ленкой стоим друг друга, — я тоже парень рисковый.

В мои семнадцать мы с Еленой уже старые добрые приятели. Я незлобно подначиваю Елену, она отвечает взаимностью. Но вскоре, окончив школу, я уезжаю в Харьков на учебу.

Первый год я старался ездить домой чаще, хотя бы раз месяц, но поезда не так дешевы, а автобусы еще дороже, и я сократил поездки к родителям до раза в три-четыре месяца. Зато в каждый приезд непременно спешил к бабушке, чтобы повидаться со взбалмошной подружкой. И снова безобидные подначки, легкие уколы, разговоры по-взрослому. Если удавалось встретиться, если Елена где-нибудь не пропадала.

В те дни мне казалось, что я влюблен в Елену (иллюзия расстояния?), часто ловил себя на ощущении, что, не увидев неделю, скучал по ней, бродил по улицам сам не свой, но при редких встречах толком разговаривать с ней не мог, все выходило как-то остро, плоско, грубо. И хотел бы я сказать ей что-нибудь хорошее, но не получалось. С губ все время не в лад, невпопад срывалась какая-нибудь едкая шутка. В ее ли адрес, или в адрес ее близких подруг, которые никогда мне не нравились (я всегда считал, что они на нее дурно влияют). Может быть, я и к ним ревновал? По-иному не выходило. Впрочем, Елена, поначалу надувшись, быстро отходила и снова была со мной игрива, весела, проста, как будто не могла всерьез на меня обидеться, как будто понимала, что моя грубость возникала не от желания оскорбить, а от чего-то чужого, пришлого, которое пришло и уйдет, которое и злом-то не назовешь — так, слетевшее ненароком. Но ведь срывалось же у меня и другое. Сколько раз, помнится, я восхищенно восклицал: «Какая ты красивая, Ленка!» или «Боже, как ты хороша!» — идущее от самого сердца.

Мои восклицания были не просто игрой, не просто комплиментом. И она, как мне казалось, хорошо это понимала: чувственная женщина (а она как-то незаметно быстро повзрослела) всегда способна отличить рассудочную холодность льстивого самца от непроизвольного, живого восхищения мужчины. К тому же Елена была отнюдь не красавицей: вытянутое лицо, редкие волосы, высокий выпирающий лоб, нос, длина которого могла быть и поменьше… И все же к ней тянулись. От подруг у нее отбоя не было (некоторых она даже с презрением отвергала), друзья не переводились. И никто из них не мог сказать, чем притягательна она была, почему ее неправильные черты лица одним казались красотой, другим — оригинальностью. И меня она не отвергала, может, потому, что чувствовала мою достаточно сильную привязанность к ней, смутное влечение и прощала мне острый язычок, колкую насмешку, отвечая той же язвительностью, той же беспощадной колкостью. Мы стоили друг друга, внутренне были очень схожи.

И все-таки, как мне кажется, это была не любовь, я не хотел называть так наши отношения. Может, привычка? Постепенно я все меньше и меньше задумывался над этим, меня все глубже, с головой, засасывали студенческие будни, юношеские увлечения, воскресные походы с друзьями на природу, срочные курсовые, — год за годом приезжать приходилось все реже, больше звонить, а если я и приезжал, то на день-два, и к бабушке забежать было просто некогда (в мой приезд бабушка чаще приходила сама, и я вскользь выспрашивал у нее о соседях). Но вот как-то в один из телефонных переговоров мама сказала, что Елене через неделю исполняется четырнадцать и она на свой день рождения непременно хотела бы меня увидеть. «Только не в ущерб учебе!» — призвала меня мама к благоразумию. Но что мне, тогда уже заправскому третьекурснику, забота об учебе? Мы давно знали все лазейки, все входы и выходы, все подводные камни учебного процесса; лекции могли списать у букварей, консультации перенести, зачеты сдать с другой группой. Когда надо было срочно уехать в студотряд, — экзамены сдавали заранее. К тому же день рождения Елены приходился на пятницу, отмечать соседи решили в субботу, а у нас в субботу обычно было только две пары, и многие студенты их «закалывали». В ту неделю я их тоже заколол.

Молодежи было с полквартиры, веселились от души до поздней ночи. Я остался ночевать у бабушки. А утром Елена вытащила меня из постели и потянула с собой к своей бабушке, где они решили продолжить праздновать узким кругом, по-семейному.

К тому времени уже все Бурылевы относились ко мне, как к близкому родственнику, возражений против моего присутствия ни у кого и в мыслях не возникло. Да и у меня с соседями не было никаких неудобств, в их обществе мне было легко, вольно и непринужденно. Никого не смущало, что Елена ко мне льнет, не раздражало, что мы незлобливо подначивали друг друга, отпускали в свой адрес колкости.

Я уезжал, окрыленный, но и с печалью в сердце. Я не мог не заметить, что теперь глаза Елены смотрели на меня по-иному, чем прежде: с теплотой, не по-детски.

Я пообещал ей позвонить или написать. Но разве может открытый всем ветрам и чаяниям юноша что-то обещать? Здесь это было здесь, там — совершенно в другом мире, в другом измерении.

Стоило мне вернуться в Харьков, как студенческая жизнь снова втянула меня в свой головокружительный круговорот (в то время у меня случился бурный роман с одной харьковчанкой немного аморфного типа, лет на семь старше; после встречи она всегда провожала меня томными глазами), к тому же и сам я был достаточно зрелым, чтобы считать платонические отношения полноценными — мне изначально не надо было обнадеживать Елену, а я поматросил, что называется, и бросил. В конце концов я не позвонил Елене и не написал. В следующий раз появился в городе месяца через четыре, но, боясь столкнуться с ней, к бабушке не пошел. А еще спустя время, наведавшись к родителям, случайно встретил на улице Юрку. Между делом поинтересовался житьем-бытьем его младшей сестры.

Юрка махнул рукой:

— Безнадежный случай. Через пару месяцев после твоего отъезда, как с цепи сорвалась: никто ей не указ, она-де давно взрослая. На все выходные ночевать к бабушке убегала, а там шлялась до утра с кем попало.

Мне услышанное было удивительно, но где-то в глубине души я осознавал, что виной такому поведению Елены отчасти был я сам.

Обратно я уехал с неизгладимым осадком на душе. А потом была защита диплома, распределение в армию, последнее наше с Еленой свидание накануне моего отъезда, долгие жаркие поцелуи украдкой, сводившие меня с ума и, как обычно это бывает, нагоняющие сожаления: ах, зачем я все-таки решился уйти именно сейчас, когда все так хорошо, когда у меня есть, кажется, все, о чем только может мечтать юноша: молодость, упоение жизнью и не отвергающая тебя девушка по-соседству.

Я не хотел и думать, обнимая Елену, что может что-то измениться, верил, что никто меня не осудит, поймет, если я по возвращении предложу ей руку и сердце, ведь мы подходили друг другу как никто, в нас текла, казалось, одна и та же, схожая по составу кровь.

— Ты мне будешь писать? — спросил я Елену перед посадкой в автобус.

— Буду, буду, — заверила она меня, но так и не написала (в отместку за мои студенческие обещания?). Да и я как-то опять не решился, посчитав, что слишком на многое претендую. Ну кто я для нее? Сосед, друг — не друг, приятель, с которым легко можно провести время… Потом все будто стерлось.

В свободное от службы время я вспоминал о своей привязанности к Елене, как о простом анекдотическом случае. А демобилизовавшись, узнал, что Елена уезжает.

— Когда? — спросил огорченно, хотя и старался не подавать вида.

— Через неделю. Думаешь, тут можно высидеть чего-нибудь?

Я не знал, что ответить, я еще не хотел всерьез задумываться над дальнейшей своей жизнью — я только расквитался со службой, мне хотелось расслабиться, отдохнуть от всего, что так еще висело надо мной весомой тяжестью.

Я не спросил ее, почему она не писала, это было глупо. Мы напились и снова отправились в постель. Теперь я не мог ударить лицом в грязь, и Елена словно отозвалась, полностью отдавшись своим ощущениям. Уж этого я ей точно простить не мог — ведь она уезжала. Уезжала! Значит, снова оставляла меня одного, снова дразнила, играла со мной: вот, мол, смотри, какая я на самом деле — живая, чувственная, чувствительная с тобой; я ничего не забыла, все помню: как ты желал меня, как смотрел, как ждал, пока я вырасту, как любил… И разве можно было за эту ее полную открытость не обозлиться на нее? Она не могла остаться даже из-за того, что я вернулся, она, видите ли, все уже решила, кому-то пообещала, значит, снова ни во что не ставила мои чувства, а ведь мы могли быть вместе, но Елене важнее было вырваться из надоевшего городка, она изнывала в этой затхлой, по ее мнению, атмосфере, в этих глухих стенах. Я видел это, чувствовал, но снова не протянул ей руку. Я думал, что у нее все в порядке, все хорошо. Я же помнил, как она встречала меня на перроне. «Я узнала от твоей мамы, что сегодня прибывает твой поезд». Я был несказанно рад. От нее исходила такая надежда, что я враз позабыл все свои страхи и опасения на ее счет. Каково же было разочарование, когда она призналась мне, что уезжает. Это было, как неожиданный удар под дых. Выходит, она лицемерила? Улыбалась мне, шутила как прежде, и в постель легла снова просто так, ради пустого удовольствия, а вовсе не из-за душевного порыва?

Я сильно разозлился на нее, не хотел видеть, скрылся в последнюю минуту в день ее отъезда за проходной завода, куда устроился на работу, как за спасительной стеной, доступ за которую ограничен, не пришел к ним, не попрощался. Пусть думает, что я задержался на работе, пусть думает, что хочет, мне уже все равно, — внушал я себе, чтобы как-то забыться.

Елена оставила для меня у бабушки записку, в которой в сумбурной форме пыталась еще раз объяснить мне причину своего отъезда, но я трезво больше ничего не воспринимал.

Я с яростью разорвал письмо. Как она могла! Как могла?! Почему не поговорила со мной, не посоветовалась? Она думает, что там будет лучше, что там будет безоблачнее, веселее, интереснее, увлекательнее — чушь собачья! Там всё то же, что и здесь, когда в душе не пойми что творится (а я о ней думал тогда именно так), когда в себя заглянуть боязно, страшно, — а вдруг внутри ничего нет, вдруг все пусто, зыбко…

Я негодовал. Елена, как всегда, поступала, как хотела. Неужели я на самом деле ничего для нее не значил?

Я помрачнел, ушел в себя и два месяца после ее отъезда бродил сам не свой, все поддерживал в себе огонь вспыхнувшей злобы, подкармливал в сердце змею уязвленного самолюбия. Даже за программным станком, за которым осваивал обработку новых деталей (у станка мне было гораздо комфортнее, чем в техбюро), сидел, тупо уставясь в панель управления. Таким меня в первый раз и увидела Лидия, когда пришла, как контролер ОТК, проверить детали. (Однако, как она призналась потом, не жалость первой овладела ее сердцем, а любопытство: отчего такой с виду нормальный парень сидит, будто в воду опущенный, будто не в себе.) Она заговорила со мной, мы познакомились, но Лидия так никогда и не узнала, что причиной той моей потерянности была наша будущая соседка Елена. Может, позже стала догадываться, но это было позже. А тогда так распорядилась судьба — после расставания с Еленой мне повстречалась Лидия. Подвернулась. Именно подвернулась.

Мы даже толком не узнали друг друга, перекинулись всего парой слов, но в одну из смен, когда мы оказались одни у гудящего программного станка, я ни с того ни с сего сказал ей: «Лида, выходи за меня». Сказал так, будто решил это давно, окончательно и бесповоротно. И она приняла мое предложение — я не показался ей безвольным малым, я не якшался с беспутными компаниями заводских прожигателей жизни, через день «зависавших» в пивбаре недалеко от завода за кружкой-другой разбавленного пива; прошел армию, неплохо зарабатывал как технолог и скорее всего, как посчитала она, и в остальном был таким же самостоятельным, ответственным и рассудительным молодым человеком (святая простота!).

Что она во мне нашла? По-моему, я был едва ли лучше других, тех, которых она знала. Да, я почти не пил, не сквернословил, но тоже был не идеален, не таким, по крайней мере, какого мужа она себе представляла. Временами я бывал весел, остроумен, находчив и неподражаем, но иногда взлохмачен, плохо выбрит, угрюм, рассеян, отчужден. Она попыталась выяснить причину этого. Ей не верилось, что я всегда таким был. И вправду, это подтверждали многие. Лида подумала, что здесь замешана женщина. Потом я сказал ей, что у меня никого нет. Она поверила этой полуправде, почувствовала, что я нуждаюсь в поддержке, что она сумеет сделать мою жизнь более насыщенной. В глубине души, как мне кажется, у нее вспыхнула ко мне жалость, жалость, которую она приняла за любовь.

Она еще не догадывалась тогда, что я попросил ее выйти за меня замуж в порыве безысходности и горького отчаяния; что моя злость на Елену переросла в горькую обиду, и что решение свое я принял под давлением мести. Я просто мстил своей прошлой любви (или, может, единственной?). Мне казалось, что таким образом я уколю ее, Елена еще горько пожалеет, что так поступила. Неужели она не видела, как я к ней относился? Или не хотела видеть? Может, ей легче было не замечать моих переживаний, хотя как знать — я ведь не признавался ей в любви…

Но уже через полгода я стал ловить себя на мысли, что искренне жалею о том, что не сказал Лидии всего о глубине моих прежних чувств к Елене. Может, следовало тогда сразу рассказать ей обо всем, ведь Елена продолжала меня по-прежнему бесить и изматывать, даже когда была далеко. Но в первые годы супружества я был так нерешителен, так несмел, видя, как в семейных заботах Лида распускается.

Мы расписались и больше года прожили безмятежно и, можно сказать, счастливо. Лидия как-то сразу все взяла в свои руки. Надо отдать ей должное, у нее была хватка. Подле нее горевать мне не приходилось. Я снова повеселел, стал шутить и, казалось, совсем позабыл Елену.

По настоянию моих родителей, после свадьбы мы перебрались в квартиру бабушки (она к тому времени уже скончалась) и стали уже настоящими соседями Бурылевых. Анна Павловна тоже не так давно схоронила своего несвоевременно ушедшего мужа, а Юрка с Еленой обитали в Москве на заработках и домой приезжали крайне редко. Также редко теперь я вспоминал Елену, и в груди больше не ощущал той жгучей боли, того острого покалывания, которое возникало прежде, когда она находилась рядом. Вечерами я смотрел телевизор, занимался чем-нибудь по дому, когда в том была необходимость, или читал, Лида вязала или готовила. Ничто, казалось, не могло нарушить нашего спокойного течения жизни, дни шли за днями, года за годами, но потом она заразилась болезнью Боткина и ей пришлось срочно сделать аборт, а еще через год после этого, отпросившись на работе, в город неожиданно вернулась Елена: ей понадобилось выправить какие-то документы. Я желал этого меньше всего: своим возвращением она невольно пустила под откос всю нашу с Лидией благополучную семейную жизнь.

Поначалу все шло вроде как обычно. В первый же день своего приезда Елена постучалась к нам. Я открыл и удивился: она так и пышала счастьем, хотя и заметно похудела, скулы выступили резче, под глазами появились темные круги. (Как-то невзначай Павловна проговорилась, что в Москве Елена сошлась с каким-то «арой», но потом оставила его или тот выгнал ее спустя время, когда она ему окончательно надоела.)

Елена зашла с бутылкой коньяка.

— Давайте, соседи, знакомиться! — воскликнула прямо с порога.

Лидия выглянула в прихожую из кухни. Вероятно, ее удивил громкий голос Елены, но я к нему давно привык: Елена всегда разговаривала на повышенных тонах, так что нередко мне приходилось волей-неволей ее приглушать. Это словно вошло в правило и вот сейчас я прежде «здравствуй» сказал: «А можно потише?» — отчего сразу почувствовал давнюю щемящую боль под ложечкой, такую же, какую испытал три года назад, когда вдруг ни с того ни с сего Елена вознамерилась уехать.

Лидия, как мне показалось, каким-то шестым чувством будто сразу догадалась об этом, потому что глянула на Елену по-женски подозрительно и недоверчиво, но Елена не придала испытывающему взгляду Лидии серьезного значения; только легко взмахнула опущенными руками и ударила себя по бедрам:

— Да что вы меня на пороге-то держите, черти, я все-таки ваша соседка! — сказала и улыбнулась.

Улыбка ее оказалась такой непосредственной и искренней, что Лидия потеплела и тоже улыбнулась. Я представил девушек друг другу, Лидия пригласила Елену в комнату:

— Мы как раз собирались ужинать, поешь с нами? — спросил я, когда они вошли в гостиную.

— Ну, если вы так настаиваете… — пожала плечами Елена и отдала мне бутылку.

За ужином говорила больше Елена, ей было о чем рассказать. Сначала она уехала в Луганск к одной из своих близких подруг, потом, не прожив там и нескольких месяцев, перебралась в Москву «на заработки». Тогда все, казалось, шло наперекосяк. Заводы и фабрики остановились; даже те немногочисленные предприятия, у которых еще сохранились налаженные связи и какие-то запасы ресурсов, работали с перебоями, работники на них по полгода не получали ни гроша, лишь изредка жалкие подачки в виде мелких купюр или втридорога никому не нужных продуктов. Рынки пополнились партиями инженеров, высококлассных рабочих, различных специалистов узкого и широкого профиля. Теперь они все переквалифицировались в торгашей — а куда было еще деваться? Тогда-то и потянулся поток из всех провинций бывшего Союза в Белокаменную, город-городов, неутолимое чрево цивилизации.

Елене не приходилось ничего выдумывать: даже из нашего захолустного местечка на заработки в Россию отправилась чуть ли не треть взрослого населения. Уплыли все более-менее предприимчивые и смелые: один потянул другого, другой — третьего. Из города постепенно исчезли красивые девушки — они теперь сидели приживалками в палатках китайцев, корейцев, вьетнамцев, в контейнерах так называемых «лиц кавказской национальности». За ночлег, за кусок хлеба, за гроши, которые оказывались в столице России реальнее, чем дома. Юноши по окончании школы также бросились в этот безбрежный океан наживы и быстро освоили непритязательные ремесла древних профессий воров, убийц и вымогателей. Этим же потоком увлекло и Елену. (В сущности, она всегда плыла по течению, всю жизнь, сколько я ее помнил.) И при этом, на удивление, как-то умудрилась сохранить в себе ростки независимости и самостоятельности. Ей это, конечно, стоило дорого: пришлось поменять не одно место работы и жительства, прежде чем она попала к человеку, по ее словам, не похожему на других, хотя из той же — кавказской — породы.

В день приезда, правда, Елена не обмолвилась об этом ни словом. Она была весела, легка в общении, по-своему хороша.

От выпитого и ко мне вернулось прежнее ощущение легкости и простоты, которое всегда возникало у меня в ее присутствии прежде, вернулась моя какая-то ныне будто забытая, но очень важная черта характера, без которой и я был не я и мир, в котором я жил, без нее был беднее, ущербнее. И как странно, думалось мне при этом, что даже с Лидией, которую, как мне казалось, я все-таки любил, у меня никогда не возникало похожего ощущения легкости и простоты — непринужденности, когда душа отдалена от забот, когда день есть день, а хлеба — в сытость, когда нет ни вчерашних нерешенных проблем, ни завтрашней тягостной непредсказуемости.

Лидия всегда всецело полагалась на меня, Елена же никогда не перекладывала свои заботы на чужие плечи, никогда не навязывала своих проблем другому, в ней этого будто не существовало, она никогда не смогла бы даже заикнуться о своих трудностях, может, поэтому в ее присутствии мне было легко, просто, естественно. Никто никогда не слышал от нее: «Боже, что за жизнь!» или «Как же дальше-то жить?!» — она просто жила одним днем, одним часом, одним вздохом здесь и сейчас. Я так не мог, я и думал иначе, и поступал. И хотя я никогда не строил иллюзий, я не мог в полную силу наслаждаться тем, что есть, потому что всегда то, что было, оказывалось почему-то недостаточным, пустым, неправильным. И самое страшное, что эту пустоту, эту законченную пустоту я смутно ощущал. Ощущал, но предотвратить не мог. То ли по своей природной лености, то ли по причине какого-то разочарования в себе, а может, и от чего-то другого, не вполне мной осознаваемого. Но вот вернулась Елена, и эти скрытые причины будто разом все проявились, будто и не исчезали вовсе, присутствовали возле меня все время. И глядя на блестящие глаза Елены, мне вдруг стало завидно и даже несколько обидно за себя, за свою так и не определившуюся к тридцати годам судьбу, за свою неловкость за столом и даже за ту натянутую атмосферу, которая возникла сразу же, как только Елена смолкла.

Лидия не прониклась к ней доверием, это было видно не только по ее скучающему взгляду, но и по тому понятному лишь мне одному едва уловимому движению, которым она теребила край своего халата.

Лидия сразу определила себя выше Елены и теперь смотрела на нее несколько скептически и отстраненно. Ее мало интересовали подробности «сладкой» московской жизни, она была наслышана про столичное «райское» житье от своих чопорных подруг, в кругу которых этот «подозрительный заработок» сводился к обыкновенной торговле своим телом, пусть и не так открыто, как это водится у проституток. Лидия, привыкшая жить и мыслить готовыми штампами, сразу же навесила на Елену ярлык потаскухи и на том успокоилась — Елена ее больше не интересовала, она не могла поколебать устоев ее крепкой семьи и ее лица. Лидия была уверена, что и я через пять минут после ухода Елены выброшу ее из головы, как выбросила ее она. Поэтому уже через полчаса она успокоилась, повеселела и даже заинтересованно стала смотреть телевизор. Но меня еще сковывала неловкость от самого присутствия Елены. Елене же было безразлично, что о ней думает Лидия, она в любых обстоятельствах чувствовала себя как рыба в воде.

Как все символично. Символизм преследовал меня с самого детства; меня постоянно окружали одни и те же фамилии, одни и те же цифры…

В определенной степени я представлял себя мистиком и символистом — я верил в символы и подмечал их на протяжении всей своей жизни.

Самым первым осознанным символическим событием своим я считал возвращение в город Петра. Первый раз я побывал в нем после восьмого класса и как всякий легкомысленный чудак бросил в Неву несколько монет, — как говорится, на новую встречу. И кто бы мог подумать, что через каких-то шестнадцать-семнадцать лет по воле Судьбы я вновь окажусь в Питере.

В том же Иванове я закупил партию итальянских одноразовых кроссовок. Белые с красно-черной надписью, они смотрелись шикарно, особенно небольших размеров. На родине пошли нарасхват. Спустя время один из моих земляков стал работать на фирме, которая носила такое же название, как было оттиснуто на тех кроссовках: «Стороны света» в переводе с греческого, — не символично ли?

А нынешний индекс моего родного города был 93200. Но код Иванова по междугородней идентификации — 0932. Совпадение или тот же символ? И так можно было бы продолжать и продолжать…

Интересно, что и сейчас, когда Павловна попросила Елену найти мне работу в Москве, и тогда, когда Елена приехала ненадолго и всколыхнула все мои чувства, подходил к концу май.

В ту неделю мне совсем не хотелось, чтобы во мне взыграли прежние чувства к Елене, я так боялся их проявления. Пусть бы все оставалось по-прежнему: тихо, спокойно, без суеты и волнений.

Между тем отношения Елены с Лидией накалялись. Елена все чаще по вечерам пропадала у нас, и всякий раз была чуть-чуть, как заметила Лидия, что называется «под шофе». Даже я теперь мало узнавал Елену: веселую, беззаботную, добродушно-насмешливую девчонку. Смех ее стал каким-то злым, циничным, с немалой долей сарказма. Это сразу насторожило меня, а Лидию и вовсе оттолкнуло. Я, как мог, оправдывал Елену, но факты были очевидны и очевидна все более усиливающаяся взаимная неприязнь Елены и Лидии.

— А как она живет? — возмутилась как-то одним поздним вечером Лида, когда Елена покинула нас. — У нее что, голова болит, как покормить ребенка или где заработать копейку? На что она живет, ты ее спрашивал? Сейчас приехала и сидит на шее у матери — не стыдно? Девке не шестнадцать, давно, слава Богу, перевалило за двадцать, а все туда же!

Я тоже взорвался:

— Откуда тебе знать, на что она живет и кто ее кормит? Посмотри правде в глаза: мы, собственно, и сами, можно сказать, сидим на шее у своих стариков, да и сама квартира досталась нам от них.

— Но мы же не лежим на диване, работаем!

— Конечно, только толку от этой работы маловато.

Лидия вспыхнула и подозрительно посмотрела на меня (до сих пор передо мной стоит этот испепеляющий взгляд):

— А чего это ты стал так резко защищать эту алкоголичку? Она что, подруга твоя?

Мне стало неловко.

— Никакая не подруга… И я ее не защищаю.

— А кого? Что?

— Можно сказать — образ жизни.

— Чей? Этой прохиндейки? Она, значит, лучше. Она, значит…

Я не дал ей договорить.

— Я не считаю ее лучше и совсем не одобряю ее образ жизни, но в чем-то… может быть, по сути, по большому счету она права — мы с тобой не похожи на людей счастливых.

Лидия снова вспыхнула:

— Ты перешел на крупный счет: счастье — несчастье, хорошо — плохо… Тебе уже нехорошо со мной?

— Я этого не говорил.

— Но ты подумал так, я вижу! Да, я многого не могу тебе дать, и ребенка родить пока не в состоянии, но я с тобой, я не предавала тебя и никогда не предам!

— Ты это так категорически утверждаешь, — сказал я приглушенно и подумал о том, что в конце концов, наверное, не на этом строятся семейные отношения. Последнее Лидия, к счастью, не услыхала.

Я вернулся в гостиную, включил телевизор. На душе было скверно: я уже давно не препирался с Лидией, теперь даже нагрубил. Приезд Елены вызвал так много вопросов…

А однажды, когда я провожал Елену к двери, а Лидия задержалась на кухне, Елена обернулась ко мне и произнесла:

— Тебе не скучно с ней?

Я ничего не смог ответить, я старался никогда не думать об этом. Но Елена этим вопросом словно что-то всколыхнула в моей душе, словно опустила меня на землю, заставила по-иному взглянуть на свое существование, задуматься.

Я почувствовал, как больно сжалось мое сердце. Я снова, как прежде, внимал словам Елены. Неужели я так и не забыл ее, неужели, готов был простить ей всё, — ей, той самой, которую так сильно хотел возненавидеть?

«Лучше бы она не приезжала», — я готов был тогда повторять эту фразу каждый день. Теперь Лиды рядом со мной нет, а Елена снова врывается в мою жизнь — игра судьбы или ее злая ирония?

29

— Ну, проходи, — Елена пропустила меня в свою московскую съемную квартиру, — гостем будешь.

Я смущенно переступил порог. Судя по округлившемуся животу Елены, она была в положении.

— Привет, — растерянно вымолвил я.

Елена беременна… Почему Павловна ничего не сказала? Сама не знала?

Я поставил на пол две спортивные сумки.

— Раздевайся, ты как раз вовремя: мы садимся ужинать.

Елена тоже зашла к нам к ужину. Но ее будущий ребенок — он как упрек мне: в нашей семье с детьми все благополучно, у вас с Лидией ничего не получилось… Вот, Ты не дал мне потомства…

Из кухни вышел Гера, одноклассник брата Елены и ее теперешний гражданский муж, длинный, худой, немного заросший после трудового дня, улыбнулся. Мы обменялись рукопожатиями. Значит, это его ребенок…

Я скинул верхнюю одежду.

— Одна из сумок ваша — Павловна передала вам гостинцев.

— Спасибо. Как добрался? — поинтересовалась Елена.

— Нормально, — ответил я, но не признался, что все поезда мне давно порядком надоели. Таможенники, пограничники, менты, цыгане, аферисты и мошенники разных мастей — всем чего-то от меня в поездах и на вокзалах надо было. Я уже забыл, когда в последнее время ездил в поезде без приключений. Не обошлось и в этот раз. Едва я отъехал от своей станции, буквально через десять минут — я не успел еще постель получить, — ко мне в плацкартное купе (а я был один) ввалились два мента: худощавый, похожий на башкира, и — постарше — круглолицый. Видно было сразу: ушлые сержантики, нюхом чувствующие текущую в их руки добычу. С ходу они пристали ко мне: проверка документов, куда следуете, что везете…

При слове «Москва» глаза обоих загорелись еще ярче (прямо, оборотни какие-то), а при виде баклажки с самогоном, обнаруженной в одной из моих сумок, которую Елена попросила Павловну передать через меня для друзей-товарищей, языки сержантиков, казалось, совсем выпали изо ртов.

— Заводскую, закупоренную продукцию провозить — пожалуйста, а вот домашнюю — это уже статья и конфискация, — худощавый сержантик вытянул полторашку самогона из моей сумки.

Меня аж затрясло:

— Да что вы, землячки, бляха муха, творите? Как будто с дуба свалились, как будто не на Донбассе выросли! Мне ли вам объяснять, что значит сало и настоящая горилка для земляка, вынужденного хлебать паленую водку в Москве? Да меня друганы со свету сживут, если я, едучи из дома, не привезу им ни поллитра свойской. Что хотите со мной делайте, хоть вяжите, хоть режьте, но самогонку отдать вам я не могу. Отпейте половину, отлейте, но оставьте мне хоть граммулю, — я землякам пообещал, обещание сдержать должен. Разве вы сами не уважили бы земляка?

Я крепко сжал рукой баклажку, которую держал худощавый, и с вызовом посмотрел ему в глаза. Неизвестно что отвело от меня напасть, но сержантики неожиданно поостыли, тот, что постарше, круглолицый, небрежно махнул рукой и кинул худощавому:

— Ладно, Рустамчик, отдай земляку его добро. Наши с тобой братья тоже где-то маются на чужбине.

Худощавый (было видно) не без сожаления выпустил полторашку с самогонкой из рук, и сержантики ретировались. Я облегченно выдохнул. Сам от себя не ожидал. Что меня толкнуло на такое безрассудство? Ради чего? А если бы менты оказались понаглее, да уложили бы меня на пол, да отпинали, как последнюю дворнягу, — я не думал о таком развитии событий?

Эту историю я рассказывал Елене и Гере, как анекдот. Теперь и мне было смешно вспоминать случившееся. Тем более у этого анекдота был не менее забавный конец: не прошло и полчаса, те самые сержантики пронеслись мимо моего купе в обратном направлении, каждый с полторашкой мутной под мышкой — на ловца, как говорится, и зверь бежит. В который раз я поблагодарил своего ангела-хранителя за покровительство.

В конце ужина Елена ввела меня в курс дела. Пока я не найду себе жилье, мне было позволено на неделю-две — не больше, уж не обессудь — остановиться у них. Работу она нашла мне на своем строительном рынке на Каширке. В том же районе я смогу найти и жилье (бабушки там постоянно ходят, предлагают комнаты).

Выбирать не приходилось (впрочем, как всегда), я был согласен на любые условия (зачем тогда приехал?). Спасть меня уложили на диванчике в кухне (мне не впервой спать, на чем и где попало). Рано утром — подъем.

Поначалу мы с Еленой добирались на рынок вместе (ее сожитель Гера работал с Юркой на другом рынке) и первое время вместе возвращались. Из дома до автобусной остановки шли, как добрые приятели, но в автобусе, особенно когда появлялись свободные места рядом, Елена просовывала свою руку через мой локоть и опускала голову на мое плечо.

— Ты совсем не понимаешь, как я рада тебя видеть, — сказала она мне в первую же поездку. — Но мой Гера ничего о нас не должен знать. Я его по-своему люблю, он мне дорог, я не хочу его терять, тем более мы ждем ребенка, поэтому, будь добр, никогда при нем не смотри на меня масляными глазами. Я все равно твоей уже никогда не буду, так что не ломай мне жизнь.

— Я и не собирался, — успокоил я Елену, радуясь, что мы с ней как и прежде понимаем друг друга с полуслова. Я уже смирился и сейчас испытывал к ней больше нежности, чем страсти. Наши нынешние отношения я назвал бы скорее дружбой, чем влечением. Мне было легко с ней общаться, как будто мы всегда были с ней, как брат и сестра, а не как любовники.

Елена нежно поцеловала меня и тесно прижалась к моему плечу. Со стороны — так любящая пара. Но только в автобусе и только с оглядкой по сторонам. По пути к рынку — словно старые, добрые приятели: беззаботные, веселые, не испытывающие скуки.

— Ну, давай, до вечера.

Мы расставались у входа в рынок, я шел в свой контейнер, Елена в свой. По окончании работы она заходила за мной, и мы снова, если я не задерживался на разгрузке, вместе брели к автобусной остановке, снова ехали плечом к плечу и отрывались друг от друга только на выходе. Я не мог претендовать на большее, не должен был: Елена была по-своему счастлива, и я был бы последней скотиной, если бы разбил ее образовавшееся счастье.

Через неделю я съехал, и жизнь моя опять перешла в русло, параллельное руслу Елены. Сожаление об этом я пытался заглушить новой работой.

Новый хозяин мой, Ярослав, — молодой парнишка из Украины (я тоже вроде не старый, но мои двадцать восемь и двадцать четыре хозяина оказались отдалены, как Москва от Урала), на которого, как снег на голову, свалилось богатство в виде однокомнатной московской квартиры и наличных деньжат, которые обнаружились после внезапно скончавшейся тетки. Ему хватило ума не разбазарить обнаруженное, а арендовать небольшой контейнер на рынке стройматериалов, закупить товара и нанять продавца. Сложнее оказалось с переоформлением квартиры. Временное проживание он успел получить еще при жизни тетки, так как уже более года жил у нее, но дальше дело не пошло: ему было лень собирать справки, толкаться у нотариуса, доказывать через судей свое родство и факт наследования. Он жил в квартире тетки, продолжая оплачивать коммуналку, соседи на него не доносили, так как знали, что он действительно племянник их давней соседки, значит, имеет право, живет законно, ничего не нарушая, никого не тревожа.

Я не вдавался в подробности личной жизни нового хозяина, узнал обо всем из уст таких же работяг, как я. Да мне, собственно, было все равно, что там у новоиспеченного молодого предпринимателя за душой, лишь бы вовремя подвозил товар, закупал потребное, платил зарплату.

Предыдущий продавец, говорят, ушел именно по этой причине, но я не привык жить на последние гроши, поэтому сразу договорился с Ярославом, что зарплату я буду получать ежедневно, вычитывая ее из проданного за день. Я исправно — копейка к копейке — сдавал вечером выручку, и так как выручка составляла не менее средней по рынку, Ярослав оценил мое усердие и согласился на мои условия, в дальнейшем уже не появляясь вечером, а заезжая в три-четыре дня, а позже и раз в неделю. Но на первых порах меня это мало волновало: мой контейнер, размером с автомобильный гараж, был забит под самую крышу, распродавать все это мне хватило бы на целый месяц.

Немного погодя я заметил, что быстрее всего на этом рынке уходил цемент, смеси и шпаклевки. Я попросил Ярослава завезти цемента и мне (у него в ассортименте цемента не было), и с его поступлением моя зарплата стала более стабильной — на цемент спрос не снижался ни разу.

Пока Ярослав не завез смеси, я, не долго думая, предложил по-соседски двум киргизам, Азату и Нурбеку, чей контейнер был напротив моего контейнера, помогать им сплавлять мешки с цементом, когда у тех была орда покупателей другого товара, а я в это время был свободен. Они не воспротивились: чем быстрее уходил товар, тем быстрее его пополняли. Таким макаром я добавлял себе к заработку лишних пять-семь процентов в день, отдавая киргизам деньги по их заявленной стоимости с учетом скидки. За отдельную плату я помогал им также разгружать машины с цементом и смесями — мне было не привыкать таскать весомое («тупо взял, тупо понес», как учил меня крепыш Давыдов в Питере).

Ассортимент товара своего контейнера я выучил за считанные дни — память у меня еще со школы работала, как у счетовода. Я сам распределил товары по близким группам, разложил их в контейнере по определенным местам и вскоре мог, как дома, где я любую книгу на полке отыскивал в считанные секунды, быстро найти в том или ином углу какую-нибудь краску, затирку или шпатлевку. Мне это было по нраву. И даже не столько процесс торговли (торговля и так всегда доставляла мне удовольствие), сколько общение с людьми, наблюдение за ними и их поведением. Любой человек на рынке раскрывался полностью, был прозрачен, как вымытое окно. Никто на рынке не контролировал себя, никто не пытался изображать из себя кого-то другого. За воротами рынка это были серьезные и недоступные, важные и деловые люди, а здесь обычные покупатели, которые для продавцов подобных рынков иными быть и не могли. Мне сослужило службу и мое юношеское увлечение психологией, чтение Фрейда и Юнга, Теплова и Леонгарда. Да зоркий глаз, да острый язычок. Вот где развернулась во всю ширь моя натура. Мне не торгашом надо было быть, а зазывалой на ярмарке, балаганным дедом. Шутя, с прибаутками да поговорками заманивал я заезжих купцов, мастеров да покупателей в свой контейнер, перехватывал торопыг прямо на ходу, окучивал неуверенных, советовал сомневающимся. Пригодился опыт отца-строителя и стройбригадовская выучка. Мне было как никогда легко и непринужденно, никто на меня не давил, никто над душой не стоял, все у меня спорилось, все получалось. И нравились окружающие товарищи: простой в общении и открытый Мишка Ступин из контейнера справа, его соседка Зинаида, Марат из контейнера сантехники, те же улыбчивые Азат и Нурбек, как двое из ларца — одинаковы с лица.

Как оказалось, работу мне подыскала именно Зинаида, в свое время работавшая в соседнем контейнере с Еленой, а позже перебравшаяся на это место.

Зинка слыла бабой своенравной и независимой. Многие к ней клеились и тут же получали отпор. Она всегда, словно львица в прайде, выбирала сама. Заигрывал с ней по-соседски и Мишка Ступин, предлагая встретиться в более «подобающей» обстановке, но Зинка отваживала его одним махом:

— А бабушка твоя возражать не будет?

— Какая бабушка, о чем ты? — спрашивал он, недоумевая.

— Да которая тебе пирожки приносит и каждый день из-за забора выглядывает.

«Бабушка» та была квартирной хозяйкой Михаила и по возрасту годилась ему если не в бабушки, то в матери точно. Подозревали, что она просто втюрилась в него на старости лет без памяти, потому что, когда появлялась на рынке, даже выглядела, как помешанная: улыбалась сама себе и от Мишкиного контейнера почти не отходила. С трудом ему приходилось ее выпроваживать, а потом оправдываться перед товарищами: мол, не берите в голову, хозяйка его на самом деле какая-то не от мира сего.

Моя квартирная хозяйка была старушкой набожной, тихой. Редко когда из ее комнаты раздавался шум телевизора, Я никогда не слышал ее шагов, кашля, стонов. Ее одиночество скрадывал молитвослов, иконы висели в каждой комнате, а в ее небольшой комнатушке святые и угодники занимали чуть ли не полстены.

Комнату у нее для меня нашла тоже Зинаида: вычитала в одном из объявлений, которые обычно развешивают на стенах домов. Она же сговорилась с хозяйкой и по оплате и по условиям пребывания.

Меня все устраивало, готовить я умел, телевизор мне был не нужен, в свободное время я больше читал, чем ездил по Москве. Хотя хотелось конечно же поглядеть Москву поближе, как в Питере, но — Москва не Питер. В Москве менты в метро и на улицах лютовали, ловили гастарбайтеров на каждом шагу, у них словно нюх был на приезжих. Последние не имели никаких прав, особенно, если не успели оформить регистрацию, а ее, как правило, не имел каждый второй, если не больше.

Когда устраивались облавы на рынках, работяги без регистрации прятались, где могли; которые попадались, откупались, но только на время — второй раз лучше было не попадаться, могли посадить в «обезьянник», а после — депортировать. За это Москву я не переваривал — мне было в ней некомфортно, поэтому и приходилось, как правило, на работу и с работы добираться, что называется, дворами-помойками, минуя, если возможно, метро и многолюдные улицы, чтобы лишний раз не напороться на бдительных ментов и не доказывать им каждый раз, что ты не олух небесный, не криминал какой-нибудь, а простой и честный трудяга со светлыми помыслами в голове. А в остальном меня все устраивало: работа спорилась, деньги не переводились, за квартиру уплачено на два месяца вперед. Я смог даже оформить временную регистрацию: квартирная хозяйка не отказала, лично сходила со мной в паспортный и подала заявление. Теперь в свободные минуты по выходным я безбоязненно выбирался в город, посещал музеи и картинные галереи, любовался храмами. Ангел, казалось, похлопал меня по плечу. Однако в какой-то момент неожиданно он на минуту отвлекся или взял отгул: прошло около двух месяцев, как я проработал, — мой хозяин Ярослав, неожиданно пропал. Неделю его не было, вторая пошла, товар убавляется, наличка скапливается, самый ходовой товар ушел, на мелочевке хорошей выручки не сделаешь.

Я был в растерянности, тревога сжимала сердце: никто не знал даже, где живет Ярослав, как его разыскать. Как можно было быть таким беззаботным, затеяв свое дело, — я не понимал. Несколько дней подряд я выходил на работу, тщетно просиживал день (если не помогал соседям разгружаться), вечером из накопленной от продажи суммы отбирал себе оговоренную с Ярославом дневную минималку и огорченно уезжал домой. Сколько так могло продолжаться? И что мне прикажете делать дальше, как поступать? Кому отдать выручку? Кому передать ключи от контейнера и оставшийся товар? Голова шла кругом. А тут еще сорока на хвосте принесла, что, якобы, Ярослав хорошо загулял, запил или подсел на иглу — я еще больше осерчал. Я был, как привязанный: и кинуть Ярослава не мог, уехать, не рассчитавшись, — не в моей это было природе, и дальше сиднем сидеть — только геморрой зарабатывать. Наконец к концу месяца Ярослав объявился. Высохший, заросший, с темными кругами под глазами, в каком-то замызганном спортивном трико и стоптанных кроссовках. Увидев пустой контейнер, недовольно буркнул:

— Ты чего, сам не мог закупить товара?

Меня от такой наглости аж передернуло:

— Ты сам-то себя хоть слышишь? Я, что ли, тут хозяином контейнера обзывался? Если помнишь, я нанимался продавцом, а не поставщиком, поставки — твоя забота, нечего с больной головы на здоровую перекладывать! Принимай лучше выручку и завези мне товара, если хочешь и дальше что-то иметь.

Ярослав скривился.

— Мне сейчас не до торговли, я закрываю контейнер, ищи себе другую работу.

— Как скажешь.

Я отдал Ярославу месячную выручку, забрал свои вещи, попрощался с соседями и вернулся на съемную квартиру.

Что теперь? Я пересчитал свои накопления. При рациональном расходе и умеренном питании около месяца протянуть я смогу. Конечно, знал бы я, что все так случится, придержал бы себя в тратах до этого, но после драки кулаками не машут. Регистрации мне хватит еще месяца на два, деньги есть проплатить на месяц вперед и жилье. Неужели я не найду работу? Не может такого быть, хотя в Москве, как правило, редко кто берет на работу человека с улицы, хоть какую-то протекцию иметь надобно.

Не откладывая в долгий ящик, тем же вечером я снова отправился к Елене. Она уже с месяц как не работала, тяжести поднимать было ей нежелательно.

— Привет, Диман, — открыл мне дверь Гера. — Какими судьбами?

— Не спрашивай. Не от хорошей жизни, — сказал я, переступив порог.

— Привет, — поздоровалась со мной и вышедшая в прихожую Елена.

— Привет, — смутился я.

Елена еще больше округлилась, теперь не было никаких сомнений, что она ждет ребенка.

— Проходи. Что-то случилось? — спросила Елена. — Гер, поставь, пожалуйста, чайник.

Гера без возражений тут же засеменил на кухню. Любящий, заботливый муж. Именно такой Елене сейчас и нужен. Смог бы я быть таким? Может быть, и был бы, если бы захотел, — кольнуло в сердце.

— Случилось, я опять потерял работу, — я перевел взгляд на Елену.

— Надо было думать. Хотя поначалу Ярослав совсем не выглядел таким бесшабашным: серьезным был, деловым.

— Мне тоже так казалось сначала. Я, собственно, и приехал расспросить тебя или Геру, нет ли чего еще на примете?

— Я уж тебе вряд ли помогу, сам видишь, а вот Гера может порасспрашивать. Гер, у вас там ничего для Димы не найдется?

— Не знаю, надо узнавать. Подъедь к нам завтра, если свободен, разузнаем, — крикнул из кухни Гера.

— Пойдем, чаю попьем, — потянула меня с собой Елена.

Гера уже заваривал свежий чай.

— Я тогда с утра подъеду.

— Давай, давай, мы с десяти. Пробежимся по рынку, пока народ не повалил, а Юрка, если надо, подстрахует.

— Хорошо, — сказала Елена.

— Присаживайся, — пригласила она меня к столу.

Гера выставил на стол конфеты в розетке, печенье. Я почувствовал себя не в своей тарелке. Елена больше не была моей женщиной, а Гера лишний раз доказывал мне, как я одинок. Хотел бы я так суетиться вокруг своей жены, любимой жены. Ею могла быть Елена, но уже не будет. Никогда. К Лиде я тоже не вернусь. Я не из тех людей, которые дважды входят в одну и ту же реку. Нынче одиночество мой удел. Может, когда-нибудь я тоже встречу свою судьбу, я еще не стар, не пресыщен, холостяцкая жизнь не моя мечта, и я тоже хотел бы иметь ребенка, даже не одного, родить наследника, вырастить его, стать ему другом, научить, как быть независимым и самостоятельным, уберечь по возможности от передряг, которые случились со мной. Но — на все воля Божья.

30

Нет, не светила, видно, мне работа в Москве. Обегал я с Юркой почти весь рынок, где они с Герой работали, но нигде продавцы не требовались. За хорошего продавца хозяева держались. Я уехал ни с чем. Вернулся на Каширку, заручился обещаниями прежних соседей по рабочему месту, в случае, если что появится, на день-два придержать, я постараюсь наведываться раз в два-три дня.

Можно было заглянуть еще на Черкизовский рынок или Измайловский, там тоже работали продавцами мои земляки, пусть то были и вещевые рынки, разница была небольшая: выучил ассортимент, развязал язык, а дальше молись Меркурию и лови за крыло удачу.

Сложнее было в период поиска работы изображать человека занятого перед квартирной хозяйкой. Оставаться даже на полдня в комнате, значило вызвать у нее подозрительные домыслы: если у тебя, как ты утверждаешь, есть работа, — почему не работаешь? Или работа у тебя не того профиля, как говорил, а на самом деле ты занимаешься непотребностями? Ей неприятности ни к чему. Она хочет, чтобы у нее жил порядочный человек, аккуратный, честный, платежеспособный. Я был таковым, таковым и должен был оставаться. Поэтому я как прежде поднимался в семь утра, умывался, брился, собирался, завтракал; в восемь выходил из дома, в половине седьмого вечера возвращался. Но вынужден был целый день бродить от ларька к ларьку, от павильона к павильону, от контейнера к контейнеру, расспрашивать продавцов и хозяев, друзей и знакомых, не найдется ли для меня хоть какого-нибудь места, хоть временного, хоть на подхвате.

В один из дней, устав от поисков, отчаявшись, я решил просто прогуляться по городу — возвращаться на квартиру было еще рано. Из метро выбрался на Арбат. Каким-то пустынным показался он мне. Вероятно, оттого, что был будний день. Но с другой стороны так даже удобнее: толчея отсутствовала, я спокойно бродил и наслаждался окружающим: картинами художников, графикой портретистов, антикварным богатством арбатских лавок.

Приостановившись у одного из рисовальщиков, я от души посмеялся над его шаржами. Ко мне подскочил сосед рисовальщика, средних лет бородач; в разудалом восторге насел на меня:

— А вы, молодой человек, не желаете шаржик? В ваших чертах все так выразительно, есть за что зацепиться.

Я отнекался от навязчивого бородача, ссылаясь на то, что зацепиться всегда есть за что, однако настроение у меня сейчас отнюдь не шаржевое (на самом деле настроение мое было скорее лирическое).

В одной из антикварных лавок я услышал забавный диалог, претендовавший на звание классического. Я рассматривал нумизматический отдел, когда за моей спиной громко раздалось:

— А, братец, шалишь! Что тут делаешь? Где сейчас?

— Да заехал на денек из Нью-Йорка, завтра обратно.

— А почему меня избегаешь? Почему не заглянул?

— Дак времени в обрез, кручусь все.

— И в Мюнхене я тебя что-то не видал.

— Я был там.

— Такого-то?

— И в это время.

— Я же говорю: избегаешь, брат, шалишь…

Я пошел к выходу и на секунду обернулся, чтобы посмотреть на беседующих. Ими оказались не «новые русские», а люди солидные, респектабельные, скорее всего, элитного пошиба; как говорится, высокого полета птицы. Возрастом лет под пятьдесят, внешностью — маститые литераторы или художники, люди культуры. Мне было любопытно на них глядеть и больно осознавать свою нищету и убогость, ведь я еще ни одной страны мира не видел и, наверное, никогда в жизни не увижу…

Деньги таяли на глазах. Я бы плюнул на поиски и уехал, но квартира проплачена наперед, регистрация оформлена — не всякий владелец квартиры пойдет на такое — аферистов хватает. Однако каждодневные поездки из одного места в другое, метро, автобус, троллейбус высасывали из карманов последнее, а заработка все не было, восполнить затраты было нечем.

Я начал записывать свои расходы, ограничил себя в еде, перестал покупать сладости к чаю, про кофе только вспоминал, — продержался две недели. Подходил к концу июль. За квартиру я еще мог рассчитаться, но когда кончится регистрация, колесить по Москве станет проблемнее, любая проверка — и меня отправят обратно на родину.

— Начни сам торговать, — посоветовал мне один из земляков, с которым мы учились в школе.

Тот на Черкизовском арендовал уголок возле контейнера, поставил металлическую сетку, зимой торговал шапками и перчатками, летом бейсболками и кепи. Закупал в нижних рядах, где было подешевле, чуть накручивал и перепродавал — не все покупатели упорно бродили от павильона к павильону, от контейнера к контейнеру, выискивая, где повыгоднее.

Я соглашался с ним, но раскрывал свой загашник и понимал, что мне с его остатком не то что участок, — пятачок возле контейнера не снять, а еще надо было на что-то закупить товар.

Молодая пара искала продавца на ручные часы. Раскладной столик в междурядье. Пока муж бегал за товаром, первое время у столика стояла жена. Когда немного раскрутились, понадобился продавец. На ловца, как говорится, и зверь бежит: я проходил мимо, увидел объявление, предложил свои услуги.

Первый день я стоял с хозяином, второй — с хозяйкой, на несколько дней меня оставили одного. Потом спохватились: им показалось, что я только этого и ждал, чтобы увести их товар или подложить вместо него аналогичный — они закупали часы оптом на рядах пониже у корейцев.

Хозяин был категоричен. Что ему нашептали? Чего он испугался? — можно было только догадываться. Я в который раз остался не у дел.

Деньги заканчивались. Я только о том и думал, бродя по московским улочкам.

Раз, заметив впереди девушку с элегантной сумочкой, поймал себя на мысли, что смогу вырвать сумочку из ее рук и быстро скрыться в ближайшей подворотне. В сумочке наверняка окажется приличная сумма (судя по внешнему виду девушки).

Не спуская глаз с сумочки, я шел за девушкой, наверное, минут пять, потом резко одернул себя: куда меня черт понес? Неужели я способен на грабеж? Я уже совсем не контролирую себя, совсем сдался?

Квартирной хозяйке сказал, что на следующий день мне дали выходной. Переваривая случившееся, я провалялся в постели почти до обеда. Как легко человек может опуститься. Я дошел до последней черты или еще способен бороться? Когда наступит предел моей прочности? Я сам себя не узнавал, как мог, отгонял навязчивые мысли.

Утром снова встал в половине седьмого, выпил крепкого чаю с бутербродом, побрился последним лезвием, оделся, вышел из квартиры. Если за три дня я не найду работу, придется съезжать, покупать билет домой и навсегда распрощаться с Москвой. Не всех она принимает в свои объятья, не все ей любы. Надо признать это, как должное. Москва — это бездушный конгломерат, в котором гибнут или возносятся великие провинциалы. Именно им Москва обязана своим великолепием.

Прошло три дня. Ничего не изменилось. Значит, так угодно судьбе, — смирился я уже со своей неудачей, поблагодарил за все квартирную хозяйку, повесил спортивную сумку на плечо и ретировался. Денег оставалось только на обратный билет и карманные расходы. Прощай, Москва златоглавая!

31

Я стоял на остановке автобуса, когда возле меня притормозил серый «Фольксваген» и из открытого переднего окна звучно раздалось:

— И где бы мы еще встретились? Ярцев, дружище!

Я присмотрелся к говорившему и чуть не обомлел:

— Жэка, ё моё! Убей меня, если это ты! Поверить не могу, куда ты пропал?

— Долго рассказывать, почти полгода прошло, как мы не виделись. Ты что здесь делаешь?

— Потерял работу, теперь домой собрался.

— Что, работа нужна? — широко осклабился Баскаков. — Могу предложить, падай в тачку, если есть желание. Подвиньтесь там, — гаркнул он сидящим сзади.

Я открыл заднюю дверцу, втиснулся с сумкой в машину.

— Привет, Серый, — кинул соседу, узнав в нем Дрыща. — Всех приветствую, — поздоровался и с остальными.

Сидящего за рулем круглолицего увальня я тоже знал по школе, не помнил только, как зовут; с четвертым пассажиром, представительным, интеллигентного вида брюнетом знаком не был.

— Поехали, — скомандовал Баскаков.

Круглолицый выжал сцепление, переключил скорость, «Фольксваген» тронулся с места.

— И снова наши с тобой пути пересеклись. Ну, не мистика ли твоя обожаемая?

— Не то слово, — сказал я. — Я в шоке. Я думал…

— Ты думал, нас так же завалили, как Батю с Халявой? Не на тех нарвались. Следующие могли быть, конечно, и мы, но, видно, не пришлось.

— Баскак всегда чуйку чует, — ухмыльнулся Дрыщ. — Они не решились в день похорон хватать остальных, а мы к тому времени уже были далече.

— Мы с Дрыщом, что блохи: не прижал вовремя ногтем — ищи, свищи! — расплылся в улыбке и Баскаков. — Ты какого ляда здесь?

— Пытался найти работу. Ту, что была, — потерял. Обидно, что не по своей вине.

— А мы тут почти полгода мыкаемся. Теперь, вроде, как что-то налаживаться стало.

— Сплюнь, Баскак, не то сглазишь! — буркнул сидящий у окна брюнет.

— А-а, еще один суеверный. Тоже, как и ты, Диман, верит в мистику. Вы, наверное, сойдетесь. Знакомься: Ерема.

— Дима, — кивнул я Ереме.

— Олег, — сказал в ответ Ерема.

— Ну, мы куда теперь? — заелозил на сиденье между мной и Еремой Дрыщ.

— Куда, куда — на кудыкину гору. На хату, куда еще!

— Да ну тебя, Баскак, такое дело провернули, а ты на хату.

— И там нормально отметим. Не видишь разве, Димана надо пристроить. Ну, ты чё решил, Диман: остаешься? Поработаешь, посмотришь; не понравится, неволить никто не будет: у нас все птицы свободного полета. Упасть негде, — останешься пока у меня, я все равно с Ритулей в двушке, а там подыщешь себе что-нибудь.

Я даже обрадовался такому повороту.

— Так, может, купить чего-нибудь к столу?

— Остынь, все есть. Как в Греции. Но если захочешь порадовать братишек, выкатишь с первой получки — тут все начинали с нуля.

— Заметано.

Я не стал больше теребить Баскакова расспросами, главное, я снова при деле. Что за дело? Баскак и сам расскажет, не удержится. Тогда я и приму решение, а пока — легкий ветерок в окно, яркое июльское солнце, обильная зелень на деревьях, необычайная легкость на душе — что еще простому человеку для комфортной жизни надо?

Квартира, которую Баскаков снимал на Удальцова в небольшом пятиэтажном доме на первом этаже, была маленькая, убогая. Владелец ее, бывший молодой депутат, за присвоение крупной суммы, выделенной государством на строительство какого-то объекта, отсиживал свой срок где-то на Таймыре, в это время его жена, хрупкое неземное существо лет двадцати пяти, нигде не работающее, проживая в одной из комнат, вторую сдавала квартирантам, на то и жила. Правда вскоре она спуталась с каким-то хиппи, месяца два назад перебралась к нему и появлялась теперь только раз в две недели, чтобы получить с Баскакова причитающееся.

Женька девицу не обижал, платил исправно, да и сумма оплаты для него была не такая уж и кабальная — в других районах Москвы драли втридорога. Но за эту много и запросить было нельзя — квартирка не из лучших. Обитая разрезанным вдоль бамбуком кухня оказалась рассадником прусаков. Их было тут превеликое множество: от крошечных, снующих и днем при свете, до больших, выбирающихся лишь в темноте поздним вечером, с опаской и осторожностью. Бороться с ними было бесполезно. Трещины в стенах между кафелем, в плинтусах и под подоконниками, — все служило им надежным убежищем. Холодильник, мойка, мебель, ванна, — все осталось от родителей хозяина и давно пришло в негодность, дышало на ладан, текло, трещало, шумело и замыкало. Как еще только не взорвалось. Такими же запущенными были и комнаты, стены которых обили гобеленом бордового оттенка в виде квадратов. Мебелью служила старая деревянная кровать, шкафом — кое-как отремонтированный пенал для одежды и металлическая перекладина, одним концом пришпиленная к стене, другим прибитая к верхушке пенала. На перекладине на вешалках, отгороженные ситцевой прохудившейся шторкой, висели пиджаки и куртки жильцов. Все здесь говорило о том, что в квартире до этого жили обычные, перебивающиеся с хлеба на воду, пенсионеры. О следах цивилизации напоминали лишь встроенное внутрь кухонного окна жалюзи да реостатный выключатель в гостиной. Даже душ в ванной и тот не работал. Прежние хозяева купались, лишь набирая из шланга в ванную воду и окунаясь в нее.

В квартире Баскакова разговоры продолжились. Пока Рита, невысокая, бледная, сухощавая подружка Баскакова, нарезала закуски, компания разливала по стопкам.

— Давайте выпьем за то, чтобы и дальше нам так фартило, — поднял свою стопку Баскаков. Народ одобрительно загудел и зазвенел стеклом.

Сегодня, как я понял, приятелям улыбнулась удача. Надо полагать, она не всегда была такой, раз они так бурно радовались.

В двух словах Баскаков объяснил мне, чем они занимаются:

— Никакого криминала, добровольное участие игроков в розыгрыше, азарт, фортуна. Спросишь, что нам за это: административное наказание, — не больше, чем за втягивание прохожих в азартные игры на улице или проституцию. Две минуты позора у судьи, слезливое раскаяние, копеечный штраф и снова у станка. Так что твоя душенька может по ночам спать спокойно. Поедем завтра — сам увидишь. Не приглянется, говорю, никто неволить не будет. Колись теперь, чем ты жил последние полгода.

Я слегка улыбнулся:

— Да так, помаялся немного, успел и в Питере пожить, и в Москве, однако, не зацепился ни там ни тут.

— Ну, это дело такое: не всем везет, — сказал Баскаков.

В ходе разговора я украдкой оценивал окружающих его людей. Что я знал о них? В сущности, ничего. Чуть больше о Баскакове, чуть меньше о Дрыще, Ерему вообще видел впервые. А мне сегодня надо было решить, оставаться ли среди них, жить, как в стае, по волчьим законам, ходить по краю пропасти или порвать раз и навсегда, ехать мытариться дальше без перспективы и надежд. Но я уже так устал в одиночку пересекать океан жизни; без друзей, без знакомств, без поддержки. Своей независимостью я иногда могу покичиться для бравады (да и то не во всякой компании), но себе-то не соврешь: в нынешние времена одиночки не выживают.

Словно почувствовав мои колебания, Баскаков стал одного за другим представлять своих друзей.

— Ну, с Дрыщом ты знаком, Антоха учился с тобой в одной школе, только на два года раньше…

— Я помню, — бросил я.

— Олежка приезжий, приткнулся к нам через своих корешей. Они свалили, он остался. Сам саратовский, из Саратова уехал где-то с год назад.

— Полтора, — поправил Еремеев.

— Вытеснили конкуренты.

— Отжали мой бизнес. Я там держал заправку и оптом торговал бензином.

Я с любопытством посмотрел на Еремеева.

— Как же так? Не было «крыши»?

— Была, пока не ликвидировали.

— Родные власти?

— Нет, соседские братки. Подросшая молодежь без роду без племени. Полные беспредельщики: ни принципов, ни понятий.

Я усмехнулся про себя: отъявленные представители уголовного мира пытаются говорить о законах и понятиях. Всем известно, что они давно остались в прошлом. И не только в криминальной среде.

— Димана представлять особо тоже не буду, — пробормотал уже заплетающимся языком Баскаков. — Скажу только, что я его считаю за брата, поэтому хочу, чтобы и все к нему относились так же, как вы относитесь ко мне. За Димана я любому пасть порву.

Мне еще раз пришлось удивиться. Странно было слышать о себе такие слова. С чего вдруг ни с того ни с сего Баскаков назвал меня братом — мы не были особо близки. И это его «пасть порву» — я что, на самом деле так сильно ему дорог, сильно им уважаем? Но с другой стороны, если я не приму покровительство Баскакова, мне в этом обществе и дня не продержаться — я не настолько безудержен, не настолько озлоблен или силен в каких-либо единоборствах. Завяжись я тогда, скажем, с тем же Халявой, еще не известно, смог бы за себя постоять. Я если в трех-четырех массовых драках и засветился, это не значит, что стал умелым бойцом (я не брал в расчет свои занятия самбо в подростковом возрасте; моего тренера по самбо, кстати, участкового милиции, убили такие же уголовники). Поэтому замолвленное за меня словечко Баскакова давало мне фору, и теперь я уже не мог перед этими братками ударить лицом в грязь. И все-таки из природной скромности я прервал Баскакова:

— Да ладно тебе, Жека, не начинай.

— Ладно, ладно, — пошел на попятную Баскаков. — И так понятно.

Постепенно все достаточно хорошо набрались. Антон глубоко устроился в кресле и захрапел. Дрыщ попытался его растормошить, но Баскаков его одернул:

— Отстань от него, он и так сегодня с пяти на ногах.

Разлили на оставшихся. Я отказался:

— Я уже все, мне достаточно.

— Как скажешь, — не стал перечить Баскаков. — Хочешь, поди с Ритулей телек посмотри, она наверняка в спальне.

Я грузно поднялся. Ноги были как ватные — давно я так много не пил.

Троица хлопнула еще по одной, стала закусывать остатками.

— Дрыщ, братуха, сгоняй еще за пузырем, — последнее, что услышал я, выходя из комнаты.

В туалете я долго не мог оторваться от унитаза. Неужели во мне так много накопилось жидкости? Ноги подкашивались, голова кружилась. Я ухмыльнулся: как удивительны зигзаги судьбы: еще утром я не знал, как быть, что делать, думал, как нещадно измывается надо мной жизнь, а спустя несколько часов опять крутой вираж, новый поворот.

«Мне или по жизни везет, — думал я, — или судьба снова играет со мной, как котенок с мячиком».

Спальня, в которой ютились Баскаков с Ритой была небольшая, квадратов одиннадцать, и вытянутая. К стене в углу у входа жалась полуторная кровать. На ней, листая глянцевый журнал и краем глаза следя за событиями на экране телевизора, подперев ладонью голову, лежала Рита.

— Привет, — сказал я, войдя. — Не помешаю?

Заходи.

— Спасибо.

Я присел на край кровати. «Любовь с первого взгляда» — эта передача нравилась мне еще с начала девяностых, и хотя теперь правила немного изменились: пару для второго этапа стали выбирать зрители в студии, сократилось число сердец и исчез сектор «Разбитое сердце», все еще интересно было наблюдать за действием. Сосредоточиться, правда, полностью над передачей мешал один вопрос: мне показалось, я видел Риту раньше. В конце концов, не выдержав, спросил:

— Мне кажется, или мы знакомы? Мы не встречались случайно?

Рита пожала хрупкими плечами.

— Может быть, наш городок не такой большой.

— Вы мне напоминаете одну девушку. Я в классе десятом лежал с ней в одной больнице. Люда, Люда Ветрова, если я не путаю.

Рита подняла на меня глаза.

— Случайно знаю. Это моя родная сестра.

— Вы на нее очень похожи. Где она сейчас? Вышла ли замуж?

— У нее двое детей, муж работает дальнобойщиком, живут хорошо.

Я еще раз удивился, как тесен мир.

Вошел Баскаков.

— Ритусь, дорогая, подрежь нам еще закуски. Познакомились?

— Да мы, оказывается, встречались, когда еще учились в школе. Я близко знал ее сестру.

— Ну, тогда у вас не будет никаких разногласий. Я тебе еще не сказал, лапуля: Диман какое-то время поживет с нами, все равно вторая комната пустует, так что, будь добра, не обижай его, пожалуйста.

— А кого я из твоих приятелей когда обижала?

— Ты моя умница. Ну, уважь компанию, подрежь колбаски и помидоров.

— Вы как будто сами не можете подрезать?

— Ладно, ладно, не фырчи, у нас все закончилось.

Рита отправилась на кухню. Баскаков немного задержался.

— Все хорошо? Сегодня мы посидим недолго — завтра в семь подниматься. Как только все разбредутся, Ритуля постелет тебе и ляжешь. Живой еще?

— Нормально, — сказал я.

Когда Баскаков вышел, я задумался: новая страница моей жизни, — как душе выдержать очередные мытарства? В тридцать мне бы уже остепениться, остановиться, а я продолжаю колесить из страны в страну, мыкаться по углам, жить, как цыган. И в сердце и намека нет на вольницу. Бросает меня жизнь, как щепку в море: от волны к волне, от неизвестности к неизвестности. И сколько еще будет это продолжаться — одному Богу известно.

32

В семь утра Баскаков заглянул ко мне в комнату и бросил:

— Диман, пора вставать!

Впрочем, меня будить не надо — я ранняя птичка, я уже с полчаса как нежился, наслаждаясь утренней истомой и набоковской вязью «Весны в Фиальте».

Собрались в считанные минуты, под бубнение диктора криминальных новостей на втором канале выпили кофе, съели по колбасному бутерброду. По дороге к месту сбора на Черкизовском рынке, под гул метро и стук вагонных колес Баскаков подробнее объяснил, чем они занимаются, как что работает, в чем будут заключаться мои непосредственные обязанности.

— Со стороны — мы распространяем обыкновенные рекламные карточки, устраиваем лотерейный розыгрыш бытовой техники, какой обычно проводят специализированные магазины, чтобы заманить к себе прохожих, только мы не отправляем заинтересовавшихся в магазин, а разыгрываем лотерею прямо на месте. Выигравшему и достается приз. Сам поймешь. Ты пока будешь раздавать карточки прохожим. Ничего зазорного в этом нет — мы все так начинали: подцепил прохожего на крючок и подвел его к столу. Тут уж вступают в игру другие, подхватывают лоха под белы ручки, обрабатывают так, что лох уходит с пустыми карманами, оставляем ему разве что на проезд. Сам виноват — не хрен играть с судьбой в рулетку, жадность фраера погубит. Твоя задача, как видишь, с одной стороны проста, а с другой — немножко требует и знания человеческой натуры. Поверь мне, если человек не захочет, ты ему даже билет не всучишь, но если посмотрел на тебя заинтересованно, да еще и остановился, прислушался — держи ухо в остро — это наш клиент, лох, который хочет, чтобы его развели. Хватай без сожаления и веди к нам, мы ему объясним, откуда ветер дует. Ты, вроде, парнишка не зажатый, расположить к себе можешь, главное, когда зацепил, не дай ему очухаться, мели, что в голову взбредет, а сам веди к столу, пока не сорвался.

Неподалеку от входа на рынок уже толклись небольшие группки.

— Наши братаны, — сказал Баскаков, здороваясь с некоторыми на ходу. — Со всей Руси-матушки. Частенько бывает, если бригада распадается, народ плавно перетекает в другие, где не хватает. Никто никого не гонит, никто не неволит. Наша бригада кучкуется в одной из кафешек неподалеку, там мы и завтракаем, и обедаем, когда народ убавляется в полдень. Ты есть хочешь?

— Да нет, мы же позавтракали.

— Давай тогда по кофейку, потом все остальное.

— Народ, привет! — бросил Баскаков, войдя в кафе. — Рома, — кинул бармену, — сделай нам пару чашек кофе, пожалуйста.

— Привет, привет, народ! — подошел он близко к столику, за которым сидели парни и девчата, пожал протянутые руки. — Знакомьтесь, это Дима. С сегодняшнего дня работает вместе с нами. Как настроение? Все ли у нас пришли? Не вижу Коляна. Где Марина?

Хлопнула входная дверь, вошла упитанная дама средних лет.

— Так, Марина подошла. Кого еще нет? Сколько нас?

Бармен принес кофе.

— Спасибо, Рома. Диман, присоединяйся.

— Можно и мне чашечку? — Марина вытерла платком вспотевший лоб. — Что ж так сегодня жарко-то?

Баскаков продолжал:

— Итак, с Диманом восемь. Маловато, но я могу стать за стол. Четверо на раздаче, Марина, Пряха и Ирма — на розыгрыше. (Названные кивнули.) Если Колян подойдет, сменит меня на кону. Стоим у того же входа, что и вчера. Я договорился, а там, как себя покажем.

Дверь кафе еще раз хлопнула. Порог переступила невысокая худощавая брюнетка в тонком спортивном костюме.

— Мне сказали, вам нужны люди. Могу раздавать билеты, могу бороться за приз.

Баскаков глянул на нее оценивающе.

— Как зовут?

— Лера.

— До этого где работала?

— На ВДНХ, на радиорынке…

Никто не стал спрашивать, почему она не со своими: бригады распадались легко, текучка на лохотронах происходила постоянно.

— Ладно, присоединяйся, пойдешь пока на раздачу, а там видно будет. Ну что, вздрогнули? По местам. Марина, пошли по дороге поболтаем.

Баскаков с Мариной вышли первыми. Остальные проследовали за ними.

Пока двигались к месту развертывания стола, я успел со всеми перезнакомиться и внимательно всех рассмотреть. Как правило, участниками выступали исключительно братья-славяне, но среди девушек попадались и уроженки востока России и севера. Разного возраста, в прошлом — разных профессий. Попадались, впрочем, и ныне работающие, но взявшие временные отпуска, чтобы подкалымить. Лохотрон, в отличие от карточных игр и наперстков, пока еще оставался самым безопасным способом быстро добыть хорошие деньги. Некоторые умудрялись за несколько месяцев работы на лохотроне заработать на машину или кооперативную квартиру. И это не байки. Кому как подфартит. Поначалу народ набрасывался на различного рода розыгрыши и лотереи, как голодный на еду. Хотелось всего и сразу. Особенно приезжим, которые ехали в Москву с определенной целью: купить как можно больше на те деньги, которые у них имелись. А тут тебе возможность купить то, что хочется, подешевле, но участвуя в розыгрыше. Авось, повезет. Другим же везет!

Бригада Баскакова сформировалась недавно: всего несколько месяцев назад. До этого у Баскакова было три подобные бригады. Как правило, стабильным составом они держались не больше трех-четырех месяцев. Все приходили в основном за быстрыми деньгами, никто и не думал, что эта афера сможет долго продлиться. Соответственно каждый раз и народ был самый разношерстный: тунеядцы всех мастей, бывшие торгашки, сокращенные работяги, несостоявшиеся педагоги, не пригодившиеся инженеры, студенты.

Дрыщ, Антоха и Ерема тоже были на месте. В их задачу входило: охрана стола, разборки с бандитами и милицией, утихомиривание особо разошедшихся игроков — не у всех выдерживали нервы при крупном проигрыше.

— Ну что, разбрелись, — скомандовал Баскаков, когда раздал билеты. — И не сачкуем там. Хома, Мороз, понятно?

Я получил свой десяток билетов, двинулся в толпу. Особого ума от меня не требовалось: сунул в руки прохожего лотерейный билет, заинтересовавшегося проводил к столу. Там уже не мое дело.

— Что это? — первый вопрос остановившегося клиента. С виду интеллигент: опрятная недешевая рубашечка, брюки со стрелками, нестоптанные туфли. Заинтересуется ли?

— Ничего страшного. Сегодня наш салон бытовой техники в качестве рекламы проводит розыгрыш лотереи. Выигравшему в ней предоставляется двадцатипятипроцентная скидка на любую бытовую технику в салоне. Акция продлится всего три дня, так что спешите проверить свою удачу.

— В азартные игры не играю.

— Каждому свое, — улыбнулся я, принимая билет обратно. — Мужчина! — сунул в руки следующему. Этот был попроще, суетливый, вспотевший.

— А что у вас разыгрывается?

— Любая бытовая техника. Сегодня телевизор.

— Далеко?

— В двух шагах, я провожу. Много времени это не займет. Проверите билет — выиграли — не выиграли, — и свободны.

Я подвел мужичка к Баскакову и вернулся на свое место.

Народ постепенно стал прибывать. Если кого удавалось зацепить серьезно, раздача билетов на время прекращалась. Со своим «выигрышным» билетом в розыгрыш вклинивалась Марина («Быстро подведи меня к столу», — приглушенно бросала она кому-нибудь из своих, и тот как ни в чем не бывало подводил «участницу розыгрыша» к Баскакову: «Вот еще один товарищ»).

Баскаков, только что объяснивший счастливому мужичку, что тот выиграл телевизор, недоуменно посмотрел на билет, протянутый Мариной, и с досадой выдал:

— Во денек! Девушка, оказывается, тоже выиграла телевизор. Бывает же такое!

— И что теперь делать? — спросила Марина.

— К сожалению, телевизор у нас один, поэтому по условиям я должен разыграть его между вами. Начальная ставка чисто символическая: не больше пятидесяти рублей. Будете участвовать?

— Конечно буду, — буркнула Марина. — Какой там у вас телевизор?

— Сегодня директор выставил «Панасоник». Тридцать два сантиметра по диагонали, малазийская сборка, дистанционное управление.

— Начальная пятьдесят? — Марина настойчива.

— Всего лишь пятьдесят. — Баскаков сама вежливость. — Мужчина будете участвовать в розыгрыше или уступите телевизор даме?

— Пятьдесят?

— Пятьдесят начальная, но у вас же интерес.

— Ставлю сотню. — Мужичок вытащил из своего кошелька сотенную и протянул ее Баскакову.

— Так, а я что? — спрашивает Марина.

— Вы или уступаете телевизор мужчине или боретесь дальше.

— Даю сто пятьдесят.

— Прекрасно. Мужчина отвечаете?

У стола собирается кучка зевак, среди них Хома, Ирма и Пряха. Они раздувают меха.

— Я бы не уступил, — бросает Пряха, — «Панасоник» не хухры-мухры! Еще вчера таких днем с огнем было не сыскать, а тут четвертная скидка!

Мужичок добавляет денег в розыгрыш.

— Девушка, перекрывать будете? — Баскаков вновь обращается к Марине.

— Конечно буду!

— Правильно, нечего ему уступать, — вклинивается в игру Ирма.

Я отошел в сторону, где у одного из ларьков курил Мороз.

— Ну что, дело двигается? — спросил Мороз.

— Не знаю, — ответил я.

— Сдается мне, мужик сорвется.

— С чего ты так решил?

— Уверен. Ты только глянь на него: за лишнюю копейку удавится. А, смотри: сорвался. Я же говорил.

— Пошли, пошли, пошли, — погнала меня и Пряху Марина. — Этот струхнул.

Пряха загасил окурок.

— Вперед.

Прорезали толпу. Не все клюют, многие боятся. Некоторые уже раньше обожглись. Это в основном местные. Они первыми испытали на себе все прелести свободного рынка. Приезжие бросаются на лотерею без раздумий. Лерка подвела к столу пожилую тетку.

— Хороший телевизор? Недорого?

— Еще со скидкой!

— Мне как раз такой и нужен.

Как в омут с головой.

— Придержи коней, — бросила мне Ирма и устремилась за теткой. Я спрятал билеты в карман.

— Отойдем в сторону, — потянул меня за собой Мороз. — Не нужно лишний раз у стола светиться.

Мы отошли в сторону, к нам присоединился Хома.

— Ну что?

— Лерка подвела.

— Закурим?

Я стал наблюдать за тем, что происходило у стола. Марину в «конкурентах» сменила Ирма, Марина подбивала, Баскаков изображал нейтралитет. Тетка, видно, глубоко заглотнула наживку: не прошло и десяти минут, как она стала возмущаться и чуть ли не с кулаками бросаться на Ирму. Отсюда не было слышно, что они говорят, но вся группа вдруг пришла в движение, тетка стала визжать. Баскаков сунул выигрышный билет Ирме в руки, и она быстро растворилась в толпе. Все остальные в мгновенье ока ретировались вслед за ней.

Баскаков невозмутимо пошел к ближайшему ларьку. Тетка, как пиявка, приклеилась к нему, продолжая возмущаться. Баскаков, как мог, объяснял ей, что он тут ни при чем, он просто проводит розыгрыш. Тетка попыталась схватить его за грудки, но Баскаков отбил ее руки.

Подскочили Ерема и Антон. Изображая охрану рынка, отвлекли ее внимание, давая возможность Баскакову уйти. Когда тот исчез, они оставили тетку одну и тоже затерялись среди прохожих.

— Пошли в кафешку, — сказал Мороз. — Перерывчик.

Мы с Хомой потянулись за ним.

В кафе уже сидела вся бригада. Марина с Ирмой завтракали, Лерка, Леся и Люся цедили чай. Баскаков с Еремой и Антохой сидели поодаль, что-то бурно обсуждали. Ребята присоединились к девушкам. Я подошел к их собранию.

— Сегодня у Антохи день рождения, вы все приглашены, поэтому, как вы поняли, работаем без обеда до двух. Пока все идет нормально. Диман, — с боевым крещением! Сейчас Серый прояснит обстановку, и пойдем дальше.

Вернулся Дрыщ.

— Ну что?

— Уехала. Я проследил за ней до самой остановки.

— Чудесно! Кончаем завтракать, возвращаемся на место.

Все поднялись. Баскаков подошел ко мне.

— Ну как ты?

— Да ничего, потихоньку.

— Я ж говорил тебе: ничего страшного. Все прихвачено. Ты, главное, не робей, будь понаглее. Посмотри, как работает Хома, он буквально висит на клиенте.

— Ну, я так не умею.

— Научишься — не боги горшки обжигают, — Баскаков похлопал меня по плечу.

К обеду народу на рынке прибавилось, желающих получить халявный телевизор тоже. Немного разбираясь в людях, я интуитивно стал различать тех, кто без всяких препираний возьмет протянутый билет, и тех, к кому даже и не подходи. Но может мне так только казалось? Не все оказывались денежными, многие вовремя понимали, что происходит у стола, и расставались с небольшими деньгами без сожаления, отказываясь играть дальше. Но были и упрямые. Ирме удалось одного раскрутить так, что пришлось ехать к нему домой, чтобы тот взял еще денег и, вернувшись, продолжил битву с соперником. Но разве мог простой лох здесь что-нибудь выиграть? Его денег никогда не хватало перебить соперника — разыгрывающий незаметно пускал по кругу его же деньги, передавая их через сообщников своему игроку. Много ума было не надо. Как говорится, ловкость рук и никакого мошенничества. Работа не пыльная, не то, что таскать коробки с подсолнечным маслом или мешки с цементом на горбу. Угрызения совести? Я перестал их чувствовать, уверив себя, что на подобную аферу с лотерейным розыгрышем может клюнуть только человек корыстный, жадный до халявы, а значит, не вызывающий жалости или сочувствия, по сути, зомби, одурманенный бесплатным сыром. Такой мыслью я утешил себя, такими аргументами оправдывал себя и свои поступки. Другие вовсе не задумывались.

Леся с Люсей, две подружки, только недавно окончившие училище, прибились к бригаде случайно (обеих привел парень Люси, который вскоре пропал). У Леси мать торговала где-то женским бельем на АСТ, но сама Леся стоять у прилавка не захотела (а скорее всего, и не умела), а тут чего проще: не особо напрягаясь, раздавай карточки, вечером получай зарплату. День прошел, и бог с ним.

Девочка с фигуркой и лицом Мальвины, Леся была сама невинность. На нее клевали, как правило, люди постарше. Ее хотелось пожалеть. Она словно просила не взять у нее билет, не принять участие в розыгрыше, а пожертвовать на лечение соседского ребенка. «Ладно, ладно, не плачь, — словно говорили жалевшие ее, — идем уже, покажешь, где у вас тут что разыгрывают». И она вела такого сердобольного к столу, и он расставался с деньгами так же легко, как будто жертвовал ей на операцию: без сожаления, без горечи, как завороженный.

Марину заводил азарт. Упрямство ей было подспорьем. Грузная, широкая, с круглым лицом, она словно была создана стоять препятствием на пути такого же упрямца. Ей нравилось играть, это ее заводило.

Низенькая, пухленькая улыбчивая Ирма была сама душка. И трещотка. «Да что вы такое говорите, женщина!», «Я тоже так же недавно пришла», «Как вы можете так думать?», — срывавшиеся ежеминутно с ее уст, располагали к себе. Ей нельзя было не верить, она простая дама с соседнего двора, такая же случайная посетительница рынка.

Своим в доску для мужиков был Хома. Среднего роста, коренастый, с крупным крестьянским лицом, не отягощенным налетом мысли, крупным носом и грубыми руками, он, как бычок, шел напролом. Если изображал человека из толпы, то стоял за играющего горой до последнего.

— Как еще один выиграл? Не может такого быть! Не торопись, мужик, сейчас разберемся. Я с тобой, я за тебя, — и чуть ли не сам за мужика удваивал ставки, выуживая из бедняги последнее. А уж если оказывалось, что у того есть еще деньги на книжке, и тот готов их снять, хрипел:

— Я еду с тобой, я тебя не брошу, им верить нельзя, — втираясь в доверие полностью. И после проигрыша горевал с ним так же сильно, словно сам проигрался в пух и прах.

Мороз — тот только подводил, играть не пытался, это было не его. Лицом Мороз походил на Блока, руками — на пианиста, мягко говорил «здравствуйте», вежливо предлагал поучаствовать в розыгрыше. «Честность» — словно было написано на его лбу, едва прикрытом черными завитушками.

Лерка. Та, сразу было видно, на этом деле собаку съела — редко кто срывался с ее крючка. Она также обладала притягательностью, но — фонтан эмоций, непоседа, каждую минуту рвущаяся в бой, буквально за руку тащившая клиента к столу.

— Лерка, не перегибай, а то распугаешь клиентов, — осаживал ее несколько раз Баскаков, но темперамент Лерки унять было трудно. Он проявился и в кафе, когда после всех расчетов Антоха выкатил за свою днюху. Следующий день на рынке был выходным, так что можно было расслабиться. Лерка набралась так, что взобралась на стол, сорвала с себя кофту, затем бюстгальтер и замахала им над головой. Мужики одобрительно загудели. Лерка исполнила еще один зажигательный танец, потом куда-то исчезла (как потом оказалось, навсегда, — может, стало стыдно?). Мы с Баскаковым и Ритой вызвали такси и уехали на квартиру. Оставшиеся еще часа три догонялись, пока бармен их окончательно не выпроводил перед закрытием.

33

Что дальше? Первые несколько недель я боялся задавать себе этот вопрос. Конечно же, это не мое, но здесь хоть какие-то деньги, и я совсем не плачу за жилье. Пытался пару раз всучить деньги Баскакову, но тот отмахнулся только: «Живи пока. Куда спешишь?» За еду тоже не взял, но отправил к Рите: «Там сами разбирайтесь, она же готовит».

Конечно же это не мое, но как согласовать происходящее со своим внутренним миром, со своими сложившимися моральными представлениями? Забыть? Временно отложить в сторону? Плюнуть в лицо всем литераторам и мыслителям, сформировавшим, как мне казалось, мои взгляды на жизнь, мои духовные ценности? Ежедневно убеждать себя, что, участвуя в этом обмане, борешься с человеческими пороками? Или принять всё, как есть, поверить известному философу, что «на свете происходит только то, что уже произошло», честно признаться себе в том, что сам по уши погряз в пороках, и на том успокоиться? Этого я желал меньше всего на свете.

В силу наших пристрастий или предубеждений мы не способны извлекать урок даже из самых очевидных вещей.

Я хотел поступить наоборот, хотел, наконец, разобраться во всем.

Я долго размышлял над этим, но страх опять остаться один на один с неопределенностью, снова перевесил. Я выбрал меньшее из двух зол. Я продолжал работать, но стал тщательнее присматриваться к людям, отсеивая тех, кто мог нечаянно пострадать, вручая билеты только тем, в ком чувствовал желание урвать, кто сразу загорался от одного слова «скидка», или «выгода», или «бесплатно». Таких, к сожалению, с каждым днем появлялось все больше и больше, их невозможно было ни с кем спутать — для меня они словно сошли с полотна Брейгеля-старшего: бредущие в одной связке слепцы. Их невозможно было уже ни остановить, ни исправить. Вопрос оставался только в том, кто кого вел к дьявольскому столу, кто на самом деле являлся искусителем.

Так обелив себя, завесив зеркало, в которое я смотрел на себя каждый день, флёром, я продолжал работать. Не было никакой разницы с работой грузчика. И там, и здесь надо было тупо отключить мозг и действовать, как сомнамбула, наперед зная, что и это тоже когда-то рано или поздно закончится. Только когда? Как это определить? В конкретной сумме или с возникновением стопора: «Хватит, остановись!»? Но судьба опять сыграла со мной злую шутку.

В одно из воскресений я позвонил домой, и мать со слезами на глазах сказала, что отца с инсультом увезли в больницу. Какая нынче медицина — известно. Ничего больше бесплатного нет, все препараты приходится закупать самому, и каждый день матери приходится выкладывать приличные деньги. Я забеспокоился: уехать — ничего хорошего, я гол как сокол, чем там смогу помочь?

— Сколько надо, чтобы пройти весь курс лечения?

Мать назвала приблизительную сумму.

— Я что-нибудь придумаю, — заверил я ее. — Потом перезвоню.

Что я мог придумать? Занять денег, потом отработать — наиболее реально. Но надо еще срочно передать деньги за тысячу километров. Как? Отправить по почте? Сколько перевод будет идти? Я опросил земляков. Никто, к сожалению, в ближайшие дни домой не собирался. Вечером отправился к Елене — она давно уже стала для меня, как спасительная ниточка.

Елена еще немного раздалась в боках (я старался не смотреть на ее живот), в ближайшие месяцы собиралась родить, но связи с земляками не потеряла. Обзвонила по Москве, кого знала. Из них тоже никто на родину не ехал.

— Слушай, — немного подумав, сказала она наконец. — Мне собиралась переслать денег мама. Можно договориться, что она отнесет их твоей матери, а ты мне отдашь здесь.

Лучшего варианта нельзя было придумать.

— Лена, ты просто прелесть, — воскликнул я. — Я и так твой должник, а уж за это не знаю, чем расплачусь.

— Ладно, ладно, сочтемся, сосед.

Я облегченно вздохнул. Елена тут же набрала по межгороду Павловну и все ей объяснила. Я расцеловал бы Елену, если бы рядом не сидел ее муж.

— Я постараюсь отдать как можно быстрее. Верну все до копейки, не сомневайся, — заверил я ее.

— Надеюсь, — улыбнувшись, сказала Елена.

Тем же вечером я позвонил матери и сообщил о разговоре с Еленой. Мне опять пришлось ее успокаивать — слезами горю не поможешь.

— Держитесь, я с вами, — сказал я, положил трубку и сам чуть не разрыдался. Что за паскудная наступила жизнь, что я маюсь беспрестанно? Ни работы не могу найти, ни семьи завести, ни родителям, когда надо, помочь. Бросили народ на выживание, оставили один на один с жизнью, разрушили страну, лишили идеалов. Вы хотели свободы — вы ее получили. Теперь все вольны. Рынок отсеет сильных от слабых, предприимчивых от неприспособленных, ненужных от востребованных. Будешь ли востребован ты — другой вопрос!..

Баскаков большую часть денег дал сразу, остальные — как только появятся.

— Отработаешь. Пока нужды нет.

Я горячо поблагодарил его.

— Не парься, разберемся.

Через несколько дней я отвез Елене то, что смог собрать — часть из заработанного, часть из того, что дал Баскаков, остаток побожился привезти на следующей неделе.

— Прости, что пообещал отдать сразу всю сумму, но не сдержал слова. Я думал заработаю больше, — извинялся я. Но Елена меня не торопила, понимая, что с потолка деньги не посыплются.

Я немного успокоился: вопрос с совестью разрешился сам собой. Но я твердо решил: выплачу долг и навсегда оставлю лохотрон, забуду его, как кошмарный сон, как ступеньку, на которой неосторожно споткнулся.

В этом решении меня полностью поддержал Еремеев.

Как-то мы сидели на Удальцова после очередного удачного розыгрыша. Все уже были навеселе, разговоры пошли пустяковые, ни о чем. Ерема сидел рядом со мной, мы уже почувствовали взаимную близость, наши судьбы оказались чем-то похожи. Еремеев тоже в жизни не боялся браться за всё, что угодно, и после перестройки тоже ушел с инженеров, чтобы открыть собственное дело. Благодаря знакомствам, дело его расширялось, никто ему не мешал, никто не пытался подмять, он открыл предприятие в своем районе, где тех же бандитов и тех же ментов знал с детства. Его маленькая заправка за год с небольшим выросла в три. Но развиваться он хотел честно, одним из первых в городе зарегистрировался как предприниматель («с меня даже не знали, какие налоги брать, не было еще разработано никакой системы»), бензин не разбавлял, с поставщиками расплачивался вовремя.

— Нравилось мне это, — разоткровенничался Еремеев. — Потом, как я тебе уже говорил, пришли другие, помоложе да предприимчивее. Гораздо проще отжать налаженное, чем раскручиваться самому. Они перебили мою крышу, наехали на меня. Я согласился платить, лишь бы оставили в покое. Но им этого показалось мало, и мне пришлось, укрыв семью, покинув друзей, бежать, чтобы не быть самому закопанным где-нибудь в лесу. И здесь я оказался так же, как и ты: по воле случая, без всякого желания, с таким же раздвоением в душе, как и у тебя. Но это между нами. В этой среде раздвоенных не любят, почувствуют в тебе сомнение — раздавят, как клопа. Мне-то бояться нечего, я прошел огонь и воду, а вот тебе опасаться следовало бы. Иногда я вижу, как в тебе пробивается презрение ко всем этим Морозам, Пряхам, Маринам. Порой это видно явно. Тебе стоит быть бдительнее и осторожнее. Чужих здесь не потерпят. Баскак тебя еще прикрывает, но случись что с Баскаком, тебя в порошок сотрут, помяни мое слово.

Еремеев был тысячу раз прав. Я, как мог, изображал на работе человека заинтересованного, но некоторым мое неприятие дел бросалось в глаза. Ирме и Марине не понравилось мое нежелание разводить лохов непосредственно у стола, хотя в бригаде всегда были те, кто занимался только заманиванием. Тамара как-то брякнула, что я слишком мало привожу народа, на что Баскаков парировал тем, что, несмотря на это, мои клиенты всегда оказывались денежнее остальных: «Что толку, что вы приводите пустышек?» Но Дрыщ заметил нечто, на первый взгляд едва уловимое. Дрыщ заметил мою избирательность. Я словно просеивал прохожих перед тем, как вручить им билеты.

— На кого ты работаешь, хочется спросить? — с кривой усмешкой посмотрел как-то на меня Дрыщ, когда мы вечером ждали в кафешке возвращения Баскакова и Антохи от бандитов. Хорошо, мы сидели вместе с Еремеевым отдельно от бригады.

Еремев свел все на шутку:

— На дядю работает — на кого ж еще, разве не знаешь? Мы все теперь работаем на дядю.

— Вот-вот, — поддержал я его, тоже улыбаясь, но сокрушаясь внутри: неужто я стал так беспечен, что потерял над собой контроль?

— Да ладно, Дрыщ, давай выпьем, — Еремеев хлопнул Дрыща по плечу. — Что за пургу ты несешь?

Дрыщ дернул стопку и вышел из кафе покурить.

— Ну, что я тебе говорил? — негромко сказал Еремеев, не глядя мне в лицо. — Если даже Дрыщ заметил твои художества, тебе пора делать выводы.

Для меня неприятие моих поступков отдельными членами команды было не новостью. Я давно об этом переговорил с Баскаковым, напомнил ему о его заверении: если кому чего не понравится, тот будет волен уйти безо всяких препон и разбирательств. Баскаков подтвердил свои слова. «Я за свободу воли, — сказал он. — Человек всегда свою дорогу должен выбирать сам». Я был солидарен с ним, поэтому ничего от Баскакова и не скрывал, откровенно признался ему в своем дискомфорте.

— Не обижайся, пожалуйста, но я как отработаю долг, сразу же уйду.

— А мне чего обижаться, — усмехнулся Баскаков. — Это твоя жизнь, тебе решать.

Я обрадовался. Заручившись негласной поддержкой Баскакова, я мог теперь никого не бояться. А открывшийся свет в конце туннеля прибавил мне новых сил, вселил надежду на будущее. Если все будет более-менее стабильно, я без труда вскоре расплачусь и с Баскаковым и с Еленой, а там как будет, так будет. Судьба не раз выручала меня в трудные минуты. Я верил в судьбу.

34

Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает, — наступили тяжелые времена и на лохотроне. Сначала пошла волна тревожных слухов: на одном из столов с беременной женщиной случился выкидыш, на другом проигралась в пух и прах жена какого-то крупного московского чиновника, на верхах стали подумывать о том, чтобы лохотроны перевести в разряд мошенничества по групповому сговору и за организацию и участие в подобной группировке присуждать реальные сроки, а не безболезненные штрафы. Мало того, на крупных рынках лохотроны стали вычищать, бригаде Баскакова пришлось с Черкизоны уйти. Я с горечью пересчитывал заработанные копейки, с ужасом понимая, что чем дальше, тем труднее мне будет расплатиться с долгами. Слава Богу, хоть отцу стало легче, его выписали, серьезный кризис миновал. Но пока из круга обстоятельств вырваться я не мог: в долгах, как в шелках.

Баскаков на свой страх и риск стал выставлять бригаду на работу в переходах к рынкам. День-два поработаем, засветимся, менты хвост прикрутят, бригада снимается. Иногда с потерями. За тех, кого забирали в обезьянник, приходилось платить выкуп, — но с перебоями с работой, уже и эти деньги находить стало трудно. Нечем стало расплачиваться и с крышами. И хотя все знали, что лохотроны потихоньку накрываются, таксу никто не отменял: вышел работать, будь добр, часть заработанного вези крышующим. И безопасность теперь обеспечивай сам, своими силами, замолвить за тебя словечко на более высоком уровне тоже стало проблемно.

Несколько раз в переходе вызывалась прикрывать нас парочка оперов, но когда нагрянула облава, выяснилось, что теперь над лохотроном на самом деле нависла реальная угроза — дело дошло чуть ли не до думских обсуждений — подобные «забавы» всем стали поперек горла. Добавились теракты на Охотном ряду и в Буйнакске. Менты осатанели.

— В Москве лохотроны прикрывают, — сообщил как-то Баскаков, вернувшись от бандитов, — недолго нам осталось разгуливать по столице. Но до провинции волна запретов пока не докатилась, нам предложили поработать в Нижнем или в Екатеринбурге. Есть еще вариант в Красноярске. В Красноярске вообще, говорят, это дело в новинку, будет, где разгуляться. Пора уже и нам, наверное, всерьез подумать о переезде.

Поначалу Баскаков обсуждал этот вопрос среди приближенных (включая меня, так как разговор происходил на Удальцова). Не всем понравилось его предложение. У меня, понятно, и так было чемоданное настроение. Но отправляться к черту на Кулички не очень-то хотел и Еремеев, потому что у него появилась возможность вернуться обратно в Саратов, опять заняться бизнесом, обстановка в городе изменилась. Дрыщ всеми конечностями был «за», с Баскаковым он был готов идти в огонь и воду. Антоху не хотел брать сам Баскаков: Антоха подорвал его доверие, когда вычистил у Баскакова и меня из шкафа заначку — не хватило на порошок.

Мне обнаруженная пропажа была как удар ниже пояса. Я сказал Баскакову, Баскаков поначалу отказывался верить, но накануне у них в квартире был только Антоха, всё указывало на него.

Антоха — старый добрый кореш Баскакова, они вместе не один пуд соли съели, но через день-два Антоха в отсутствие Баскакова навестил Риту, и вечером обнаружилась недостача в загашнике и у Баскакова. Был бы это кто другой, Баскак размазал бы его по стенке, но старого кореша, подсевшего на героин…

Через несколько дней Баскаков открыл дверь своей квартиры, увидел переминающегося на пороге Антоху с мутными, бесцветными глазами и заплетающимся языком, с горечью сказал ему: «Вали-ка, брат, на все четыре стороны, я тебя больше знать не знаю», — и захлопнул перед ним дверь. И всем своим сказал, чтобы Антоху к себе на дух не допускали, вычеркнули его из памяти, гнали взашей, как последнего бродягу. Перечить никто не стал — все знали, как негативно Баскак относился к наркоте.

После обсуждения на Удальцова решили переговорить и с членами бригады, если часть откажется, бросить клич по другим бригадам (рано или поздно накроют-то всех), сколотить хорошую команду, набить на переезд бабла и рвать когти, пока не загребли.

Еще одна неделя прошла впустую. Заработанного едва стало хватать, чтобы расплатиться с крышей; на заработки оставалось с гулькин нос, игроки один за другим стали разбегаться. Но появлялись новые, из других бригад, еще рассчитывавшие на восстановление прежних немалых доходов. Тем чаще Баскаков задумывался о переезде. Я же с каждым днем, несмотря на потерю загашника от воровства Антохи, упорно двигался к своей цели: остаток одолженной у Елены суммы у меня почти накопился, с Баскаковым я тоже мало-помалу заканчивал рассчитываться, свет в конце тоннеля для меня уже забрезжил.

— Выбор твой, — сказал мне как-то вечером Баскаков. — Ты еще волен уйти. Я другое дело, я погряз во всем этом дерьме по самые уши. Меня так просто не отпустят. Но если хочешь знать, я искренне рад, что ты уходишь, тебе здесь не место. Я думаю, с тобой уйдет отсюда и какая-то часть моей души, незапятнанная еще грязью.

Я не мог ничего возразить. Ему было виднее. После этого разговора я долго не мог уснуть. Что ждало меня впереди — неизвестно. Но я заметил, что всегда, когда приходили радикальные изменения в моей судьбе, я не спал почти всю ночь, словно судьба готовила меня к новой жизни, спрашивала, готов ли я встретить ее, оставить за спиной все прошедшее.

В один из дней мы переместились в подземный переход перед радиорынком. Было еще достаточно тепло, днем вообще обещали до двадцати четырех, для осенней Москвы это была роскошь.

В бригаду вместо выбывших влились несколько новых членов. И среди них бывшая моя коллега по отделу (кто бы мог подумать!) — Эллочка! Да, да, та самая, блистательная, обворожительная Эллочка, которая сводила с ума почти всех заводских кобелей. Странно было видеть ее за подобным занятием, хотя, скажи кому, что и я способен преступить закон, поверят немногие.

Оправдал ли я себя перед совестью, придумав версию о корысти играющих? Вряд ли. Мне придется до конца дней нести этот крест. Но Эллу разве никто не мог остановить, сказать ей, что не нужно этого делать, ведь потом не отмоешься? Но кто ей об этом скажет, кого она послушает, когда с ног на голову перевернулись все ценности и простой человек брошен на выживание? С волками жить, по-волчьи выть — не последняя ли истина?

— Вот так сюрприз! — не смог я удержаться, чтобы не выразить удивления. — Ты что здесь делаешь?

— Этот же вопрос я могла бы задать тебе, — тут же парировала Элла и расплылась в обворожительной улыбке.

Так как расхолаживаться не было времени, я и Элла перебрасывались одним-двумя словами в редких перекурах, перерывах, за чашкой чая.

Как оказалось, на заводе она тоже протянула недолго: месяца через четыре сократили и ее, только уже официально, с пособием, но на мизерное пособие, сам понимаешь, долго не протянешь, подалась и она к знакомым в Москву, что не очень-то понравилось мужу. Начались скандалы, ссоры по пустякам, в конце концов приведшие к разводу.

— Сам виноват, дурак, — не скрывала своего презрения к бывшему мужу Элла.

В Москве она, так же, как и я, поначалу торговала, а после закрытия точки плавно со всеми знакомыми переместилась на лохотрон, где еще платили исправно.

— Может, когда-то и платили, — хмыкнул я. — В мифические времена. Сейчас и здесь одни убытки.

Я не стал говорить Эллочке, что работаю последние дни, может быть, часы, но хотел расспросить обо всех общих знакомых, а более всего про Ирину. Слышала ли Элла что о ней?

Расспрашивать об Ирине я начал издалека, спросил про отдел, девчат. При упоминании о девчатах Элла как взорвалась:

— Да, я же тебе не сказала главного: наша тихоня Ирочка не так давно, оказывается, залетела! Я уходила, она еще не округлилась, но нас не проведешь — мы ее сразу раскусили.

Я онемел, но постарался не подать вида, что поражен, рассмеялся вместе с Эллочкой: вот умора: наша мать Тереза забрюхатела. Ветром надуло!

— А жених хоть известен?

— Какой жених? С чего там жених? Но даже если и есть, сам знаешь — будет молчать, как рыба.

Мне-то ее не знать! Но почему-то часто забилось сердце: не моего ли ребенка она носит?

Расспросить про Ирину подробнее было неудобно, да и время обеда закончилось.

— Все, выходим, выходим, дома будете чаи распивать! — погнал Баскаков бригаду на выход.

Элла сменила за столом Марину (набралась, видно, опыта на других площадках), я по-прежнему распространял, но после рассказа Эллы меня словно подменили. К радости предстоящего отъезда добавилась радость от услышанного. На все сто процентов я был уверен, что Ирина носит моего ребенка. Иначе быть не могло!

Я был в ударе, будто навечно сбрасывал тяжелую ношу с плеч и уже смотрел в будущее, раздавал билеты направо и налево, летал от стола к прохожему с легкостью бабочки, был особо заразителен в предчувствии конца своих мытарств: по моим подсчетам, заработанной сегодня даже мизерной суммы будет достаточно, чтобы закрыть все долги. Завтра я могу вообще не выходить на работу, отвезти долг Елене и паковать чемоданы.

Мои глаза искрились доверием, прохожие внимали моим словам, брали билеты из рук, не задумываясь, покорно шли за мной к месту розыгрыша, как бычки на заклание. Так получилось и с одним непритязательным на вид мужичком в затрапезном спортивном костюме. Он сразу клюнул на корейский видеомагнитофон. Когда я подвел его к Эллочке, оказалось, у него в кармане замызганных штанов не меньше пятиста баксов — мужичок только вернулся с шабашки и тут же помчался тратить деньги на радиорынок. Естественно, его обули по полной, затем на такси смотались к нему домой, вернулись еще с одной крупной суммой, которую он тоже просадил.

Часам к двум наступило затишье. Я подошел к Баскакову и попросил отпустить меня, чтобы съездить купить билеты домой.

— Давай. Мы и сами, наверное, еще с часик поработаем и закруглимся — на рынке уже многие стали паковаться.

Конечно, радиорынок не шел ни в какое сравнение с вещевым: здесь заканчивали намного раньше.

— Тогда не прощаюсь, — я махнул рукой Эллочке и ретировался.

Билет я взял только на вечер пятницы. С Баскаковым расплатился, утром заеду к Елене и верну последнее, что ей должен. Даже если не застану, — я знаю, где работают ее муж и брат, отдам им и наконец-то вздохну с облегчением — я в жизни ни у кого не занимал, всегда старался жить по средствам, во всем полагаясь исключительно на собственные силы. Я надеюсь, что и дальше так буду поступать, сделки с совестью мне совсем не по душе.

35

Когда я вернулся с вокзала на Удальцова, Баскакова не застал. Рита была вся в слезах.

— Что случилось? — спросил я. — Где все?

— А ты не знаешь? Ты разве не с ними был?

— Сначала с ними, потом уехал за билетом.

— Их всех взяли. Прямо в переходе. Олег только отъезжал звонить, да вот и тебя, как оказывается, не было.

— А тебе кто сказал?

— Олег и сказал. Он заезжал, успокаивал, что ничего страшного. Раньше тоже, бывало, забирали, а потом выпускали.

— Бывало так. Куда их увезли? В какое отделение?

— Олег сказал, не в отделение, а к операм в Митино.

— Ладно, я поехал к ним, закрой за мной.

Я вышел из квартиры. Еще один звоночек того, что я все решил правильно. Больше в Москве лохотронщикам покоя не будет. Хорошо, если на этот раз все обойдется, но, говорят, уже есть первые ласточки: некоторым пророчат уголовное разбирательство.

Машины Еремы возле здания оперов не было. Я вошел, в двух словах объяснил дежурному, что мне нужно. Дежурный позвонил по внутреннему телефону, и через минуту ко мне вышел крепкого телосложения малый в штатском костюме. Взяв из рук дежурного мой паспорт, повел за собой.

Он ввел меня в широкий кабинет, в котором располагалось всего три стола и несколько набитых папками шкафов. За одним из столов сидел другой оперативник, повыше ростом, долговязый, с залысинами на голове, тоже в штатском. Первый протянул мой паспорт коллеге.

— Еще серпасто-молоткастый! Вы там что, на Украине, совсем не собираетесь менять паспорта на новые? У вас там, вроде, уже появились свои жовто-блакитные?

— С Украины, — стал заинтересованно перелистывать мой паспорт долговязый. — Не сидится вам, что ли, на месте?

— Было б где сидеть, не приехали, — спокойно ответил я.

— А к нам зачем пожаловал?

— Говорят, у вас наши ребята.

— А сам кто? Работаешь с ними или прикрываешь?

— Там есть мои друзья. Я приехал узнать, за что их задержали.

— Странно, что ты этого не знаешь, раз называешь себя их другом. И потом их продержат тут не более нескольких часов, хотя можем задержать и до трех суток. До выяснения всех обстоятельств и уточнения личностей каждого. Хочешь к ним присоединиться? Наверняка, ты не просто их друг. Сто процентов, ты с ними работаешь — нет?

— Я же вам сказал: там есть мои друзья. Я приехал узнать, в чем они провинились и скоро ли их выпустят.

Долговязый поднялся, подошел ко мне.

— А почему ты так уверен, что твои друзья именно у нас?

— Мне так сказали. Жена одного из моих друзей.

— Ну, жены редко когда ошибаются, — хмыкнул коренастый. — Моя вот тоже, как сыщик: никуда от нее не спрячешься.

— Так что? — спросил я. — Надолго они у вас?

— А ты переговорщик? — долговязый взглянул на меня. — Или уполномоченный?

— Не переговорщик и не уполномоченный. Я сам по себе. Просто беспокоюсь за друзей.

— Настоящая дружба — это хорошо, это здорово. И кто твои друзья?

— Баскаков Евгений. С ним должна быть еще Касаткина Элла, тоже наша землячка.

— Вот какая дружба, — ухмыльнулся долговязый. — И что, ты готов за друзей в огонь и воду, любую боль перенести?

— За друзей готов. Разве это зазорно? — Я посмотрел на долговязого в упор.

— Нет, не зазорно. Только остались ли еще в наше время такие понятия, как дружба, преданность, верность?

— У вас, может, и не остались, а я из старого мира — друзей предавать не привык.

Я не сдавался. Коренастый придвинулся ближе.

— Значит, говоришь, за друзьями пришел?

— Да, за друзьями.

— А хочешь, мы их отпустим? — улыбнулся коренастый и подмигнул долговязому. — Сколько их там у нас в кутузке? Человек семь? Выдержишь семь ударов по корпусу, отпустим. Как тебе?

— Бейте, — сжался я в комок.

Коренастый нанес мне резкий хук в живот. Первый удар я выдержал, но тут же получил удар кулаком в левый бок, затем в правый, прямой в грудь. Я сдвинулся назад, но выпрямился, снова собрался с силами:

— Лупи еще!

Подошел долговязый, саданул два раза в живот и снизу в челюсть. Я грохнулся на пол, почувствовал вкус крови во рту.

— Что ж вы делаете, сволочи? Фашисты, — пробормотал я, приподнимаясь на локте.

— Что ты сказал? — набычился коренастый.

— Фашисты вы, а не люди. Хуже фашистов. У вас других развлечений нет?

— Ты смотри, какой моралист выискался — не тебе, лохотронщику, вякать. А это за фашистов, — наклонился коренастый и шибанул меня в висок. Я плюхнулся на пол, затем опять приподнялся на локоть, задрал голову и снова бросил с вызовом:

— Фашист!

— Ну, ладно, хватит, — остановил коренастого долговязый.

Тут дверь отворилась и дежурный ввел в кабинет Еремеева.

— Товарищ капитан, еще один. Тоже, говорит, за лохотронщиками.

— Ладно, разберемся, — сказал долговязый. — Возвращайся на пост.

— Есть, — дежурный удалился.

Еремеев ошарашено взглянул на меня.

— Ну, давай, поднимайся, — долговязый поднял меня с пола, посадил на стул.

— Этот за друзьями, а ты за кем? — спросил Еремеева коренастый.

— Тоже за ними.

— Тогда забирай и этого, он за всех вас отработал. Паспорта пока останутся у нас, скажешь своим смотрящим, пусть за ними сами приезжают.

Я поднялся, пошатываясь подошел к Еремееву.

— Все нормально? — спросил Еремеев.

— Нормально.

Какое еще зло можно причинить рыбе, которая уже поймана, изжарена и подана на стол под соусом?

Мы вышли в коридор. Коренастый пошел за остальными, долговязый бросил мне и Еремееву: «За мной», — и направился к дежурному. Минут через пятнадцать Баскаков с товарищами вышли во двор, где мы с Еремеевым ждали их возле машины. Баскаков крепко обнял сначала Еремеева, потом меня.

— Уж думали не вырвемся, — сказал и улыбнулся.

— Скажите спасибо Диману, он за всех расплачивался.

— Да ладно тебе, Олежа, не говори ерунды, — пробормотал я с трудом — челюсть еще ныла.

Баскаков обернулся к подошедшим.

— Марин, все не влезем, лови такси, забирай оставшихся и дуйте к нам на Удальцова. Хома знает.

Дрыщ, Баскаков и Колян влезли в машину к Еремееву.

— Диман, ты идешь? — крикнул Баскаков, перед тем, как сесть.

— Да, сейчас.

Я остановился возле Эллы.

— Ты как?

— Живая.

— Тогда увидимся.

Я пошел к машине Еремеева. Через полчаса мы были на месте.

Ближе к полуночи сабантуй только развернулся. Все пребывали в каком-то пьянящем восторге, и не столько от алкоголя, сколько от ощущения освобождения, легкости, удачи.

— Я же говорил вам, — бормотал напившийся Баскаков. — С нами не пропадете, не хрен шастать по Москве, из бригады в бригаду. Там, где мы, там фортуна и успех. Да, и еще, я чуть не забыл про наше золотое правило: кто сегодня привел самого денежного клиента? Опять наш тихоня-Диман, благодаря ему мы все сегодня и с деньгами в кармане, и на белом коне. А значит, Диману положена, как у нас и заведено, премия: десять процентов от проигрыша лоха. Диман, получи, — Баскаков достал из кармана перетянутую резинкой пачку денег и вытащил из нее несколько купюр.

— Ура! — закричали присутствующие, захлопали в ладоши, замахали бутылками с пивом в воздухе, поддерживая меня.

Я не противился, принял премию из рук Баскакова, сказал спасибо и засунул деньги в карман спортивных брюк. Теперь я полностью закрою долг. Это радовало, мне не хотелось уезжать, не расплатившись со всеми своими кредиторами. Но дальше сидеть за столом больше не хотелось: я достаточно выпил, меня то и дело тянуло на сон, я подумывал завалиться в соседней комнате на кровать и уснуть.

Баскаков никого не отпускал. «Все останутся у нас. Гудим всю ночь. Завтра объявляю выходной. Разбежитесь утром». Отпросились только Марина (у нее была маленькая дочь) и Леся с Люсей (чтобы у матерей не сорвало крышу). Мужики никуда не спешили, алкоголя было — залейся. Ирма и Элла купались в мужском внимании.

Элла была в своем репертуаре. Я снова увидел ту самую Эллочку, которая на заводе укладывала мужиков пачками. И в этом окружении она про меня уже забыла. Тем, может быть, и лучше. Я больше не считал себя причастным к этому миру — завтра отдам долг Елене, Баскаков заберет паспорта, а послезавтра вечером сяду в поезд и навсегда постараюсь забыть все те горькие минуты, которые испытал с того самого дня, когда согласился остаться в бригаде Баскакова, когда вынужден был переступить через себя из-за безысходности, на многое закрыть глаза, делать то, что в душе всегда считал неправильным и несправедливым по отношению к другим. Очищусь ли я таким образом? Вряд ли. Но, по крайней мере, остановлюсь, попытаюсь вернуться к своему «я», к душевному комфорту и согласию с самим собой, вернуться к тем единственным ценностям, которые позволят мне в эту зыбкую пору перемен держаться на плаву.

Шум и гам, приглушенная музыка только усиливали мое желание спать.

— Я пошел валиться, — сказал я Баскакову и, услышав в ответ «давай», проковылял в спальню, где на полу уже были брошены матрасы и одеяла для гостей — кто хочет, падай, спи. Проснешься — присоединяйся снова к бражникам, пей, радуйся новому дню или дрыхни до вечера — никто тебя не потревожит: ты волен сам выбирать, куда плыть.

Я, раздевшись, плюхнулся на кровать. Когда придут хозяева, стащат меня на пол. Если придут.

Во сне я снова парил в облаках в образе дракона. Легко, непринужденно, безмятежно. Вокруг меня было сияющее голубое небо, внизу сквозь плывущие подо мной перистые облака проглядывала освещенная ярким солнцем земля. Я приподнимал одно крыло вверх, и потоком воздуха меня увлекало вправо, поднимал другое, — кренился влево. Мог перевернуться вокруг туловища; поймав поток, взмыть вверх и тут же камнем ринуться вниз; взмахнув пару раз крыльями, воспарить выше облаков, почувствовать себя счастливым. Только через несколько минут, дисгармоничный звук стал резать уши. «Дима, Дима, Дим», — прорывалось ко мне из ниоткуда. «Дима, Дим!» — вырвало меня из сна.

Еще не отойдя от завораживающих видений, я с трудом разлепил глаза и увидел перед собой взбудораженную, в слезах Эллу. Она часто теребила меня за плечи и безостановочно бормотала: «Дима, Дим!»

— Чего тебе? — спросонья я никак не мог понять, чего от меня хотят.

В дверях спальни кто-то что-то кричал (кажется, Дрыщ), рвался войти, его сдерживали. Элла чуть не вжалась в меня.

— Иди сюда, сука, выйди, я сказал! — ревел Дрыщ. Ерема и Баскаков оттягивали его от двери.

— Что опять? — приподнялся я на кровати.

— Дима, Дим! — продолжала рыдать Элла.

— Что? — я поднялся, вышел в прихожую. Дрыща утянули в другую комнату, но и там он продолжал разоряться. Я стал на пороге комнаты, в которой гульбанил народ, Элла спряталась у меня за спиной.

Дрыщ хрипел:

— Пусть вернет бабки, сука! Дать не дала, а бабки заныкала!

Элла стала из-за моего плеча выкрикивать:

— Ничего я не брала! Мне твои бабки на фиг не нужны!

Я, полусонный, ничего не мог понять: какие бабки, кто чего не поделил?

— Вы чё, сами не можете разобраться? Нафиг меня разбудили? — пробормотал я сквозь сон, развернулся и на автопилоте побрел в туалет. Элла стала препираться с Дрыщем. Присутствующим этот цирк был в радость.

Я, не открывая глаз, с блаженством облегчился. Спуская воду, заметил на полу сотку баксов. Выпала у кого-то? Его проблемы. Бросать клич по этому поводу я не собирался. Но куда запихнуть сотку — я ведь стою в одних трусах? Засунул за зеркало, вышел из туалета.

— Да что ты говоришь, цаца: не в ту степь стал рулить, что ты из себя девочку строишь! — доносилось в прихожую из комнаты. — Куда бабки тебе сунул? На лоб прицепил! — чуть ли не визжал Дрыщ.

А, вот в чем дело, — наконец-то дошло до меня. «Не в ту степь стал рулить». Эллочка заигралась с Дрыщом? Не знала, что у того мозги набекрень? Я-то знаю, на что падок Дрыщ, он и к нам на Удальцова, когда Баскак с Ритой были в гостях, привозил с Хомой бабочку с панели.

«Я как увидел эту попку, мне сразу крышу снесло», — чуть не захлебывался тогда слюной Дрыщ, уговаривая меня пустить их во вторую комнату. «Хочешь, присоединяйся к нам», — хлюпал он, не спуская глаз с миниатюрного зада проститутки. «Нет уж, увольте», — отнекался я тогда. Значит, Эллочка доигралась.

Я прошел в спальню, завалился обратно в постель и, казалось, провалился в сон, но меня опять затеребили: «Дима!»

Я открыл глаза, Эллочка снова испуганно жалась ко мне, а сзади на нее наседал разгневанный Дрыщ.

— Да иди ты! — отпихнул я его рукой.

Дрыща тут же подхватили под руки Баскаков с Хомой и утащили в соседнюю комнату.

— Дима, Дим, — юркнув под одеяло, стала ластиться ко мне Эллочка.

Эллочка, недоступная Эллочка, не ставящая меня на заводе ни во что, превращающая мужиков в кобелей, сучка-Эллочка теперь льнет ко мне и просит защиты. Но так ли она мне нужна теперь?

Я раздраженно гаркнул на нее: «Да спи уже!», отвернулся к стенке и опять погрузился в сон.

36

Утром я проснулся часов в восемь, Эллы возле меня не было (уехала ночью?), на полу вповалку, тихо посапывая, дрыхли без задних ног Хома, Ирма, Пряха и Мороз. Баскак с женой и остальными спали, очевидно, в соседней комнате. Но я не намеревался ждать, пока все проснутся, Елена наверняка не спала (мне и добираться до нее часа полтора), я мог бы съездить к ней и рассчитаться. Потом у меня будет еще полтора дня до отъезда, и если бы не проблема с паспортом, я, скорее всего, рванул куда-нибудь отдохнуть, хоть в Пушкинский музей, хоть в Третьяковку. Но без паспорта — увы! Первая остановка — а, без докýмента, — ходи сюда! И билет погорит, и намаешься. Как говорится, потерпи, казак, будет и тебе волюшка. Ну, а уж сейчас ехать просто необходимо, авось, по дороге никто не придерется. А потом у меня на руках билет, что я завтра уезжаю, может, он меня отмажет в случае чего?

Я выпил кофе, оделся. Никто даже не пошевельнулся, видно, хорошо погульбанили ночью.

В метро попал в пересменку: у контрольной стойки и на посадочных платформах ментов не было. Но тут уж, как повезет.

Выйдя на Печатниках, я пошел не по Шоссейной, как ходил обычно, а дворами, но уже на подходе к стадиону школы в ноздри въелся острый запах гари. Впереди над девятиэтажками в небо поднимался столб рассеянного белесого дыма. Где-то пожар? Не в двадцать третьем ли доме, где снимали квартиру Елена и Гера?

У школы толпились люди, как в штатском, так и в форме, пройти мимо них оказалось невозможным: проходы были оцеплены милицией. Что за черт? Я приблизился и уже издалека увидел обрушившуюся середку девятнадцатого дома, зияющие пустые глазницы выбитых окон, копошащихся на руинах спасателей в касках, передвижные краны, пожарные машины.

— Что случилось? Газ? — спросил у стоявших неподалеку людей.

— Теракт, — ответили мне.

Я поражен. Неужели такое могло произойти и у нас? Где-то там, на Кавказе — да, но у нас? В Москве, где на каждом углу милиция, где война идет только в фильмах.

Война всегда воспринималась нами, как мираж, как отголосок давнего прошлого, но оказывается, она может прийти и сюда, в наш дом, в наш подъезд, когда ты спишь или бодрствуешь, когда безмятежен…

Я смотрел на стоящих рядом людей, рыдающих, испуганных, растерянных, и ужасался. Вот и весь наш прогресс, вот и вся наша цивилизация, ведущая нас к апокалипсису. А мы про светлое будущее, про лучшую жизнь, про хлеб с маслом, про колбасу…

Но Елена с Геркой? С ними все в порядке?

Я протиснулся сквозь толпу дальше, к двадцать третьему дому, но и там все было оцеплено, у каждого подъезда теперь дежурил милиционер. Вряд ли я без местной прописки смогу попасть в дом. Так и придется ехать к Гере на рынок, ничего другого больше не остается.

Геры на рынке не оказалось, но Юрка успокоил меня: у них все нормально, никто не пострадал. Но Елена так испугалась взрыва, что у нее чуть ли не начались схватки, и для нее тоже пришлось вызывать скорую. Герка к нему заезжал, теперь опять погнал обратно в больницу: надо было закупить необходимого, Елену все-таки положили.

Я облегченно вздохнул — хоть какая-то хорошая новость, еще немного поболтал с Юркой, отдал ему деньги для Елены и попрощался.

37

Но за сегодняшний день мне пришлось поволноваться еще не один раз. Когда я вернулся на Удальцова, Баскаков сказал мне с горечью, что наши паспорта у оперов забрать ему не удалось. Те посчитали Баскакова мелкой сошкой, им захотелось сорвать куш покрупнее и они потребовали, чтобы за паспортами лохотронщиков приехал кто-нибудь из крыши.

— Это может затянуться на неделю, а может и вовсе ничем не закончится, — с сожалением сказал Баскаков.

Я пришел в уныние — у меня на завтра билет. Сдать его, значит, остаться в Москве еще на неопределенное время снова без работы, без средств существования. Баскаков, при всем уважении к нему, содержать меня не будет, ему самому дашь ума прокормить себя и свою жену. Пройтись, как раньше, по рынкам — уже не те времена, человека с улицы никто больше к себе не возьмет, тем более, без паспорта — кто ты таков, парень?

Ерема посоветовал обратиться в ближайшее отделение милиции, сказать, что паспорт украли. Если дадут такую справку, по ней я смогу вернуться домой, а там восстановить паспорт. Выбирать не приходилось. На следующее утро я, не затягивая, отправился в райотдел.

Участковый, худенький скуластый лейтенантик не хотел даже связываться со мной, все подводил меня к той мысли, что если паспорт у меня вытащили в метро или возле него, то заниматься этим должно другое отделение, к тому же в связи с терактом на Гурьянова, им не до розыска моего паспорта. Я был готов к такому повороту и настаивал на обратном: нет, не в метро, на улице, именно в этом районе, по месту проживания.

Я был в отчаянии, но попросил войти в мое положение, ведь паспорт-то у меня был, именно по нему я купил билет домой, как я теперь пересеку границу?

— Я же уехать хочу, а не остаться, — умолял я лейтенанта все-таки войти в мое положение.

— Ладно, — смилостивился он надо мной, — подождите на улице, я посмотрю, что можно сделать.

Я с надеждой выскочил во двор. Как мне осточертела подобная скитальческая жизнь, скорее бы домой, большего я ничего не желал: никаких мытарств, никакого криминала. Пусть лучше с чистого листа, чем в болоте или по уши в грязи.

Минут через двадцать участковый вышел ко мне и протянул справку.

— Вот, все, что мог. Удачи тебе.

— Большое спасибо.

Я с облегчением вздохнул. Когда лейтенант ушел, развернул справку. В ней значилось, что такой-то гражданин обратился в такой-то райотдел милиции с заявлением о краже личного паспорта, факт которой не установлен. Тоже официоз, но хоть что-то. Хоть что-то. У меня теперь есть билет, есть справка об утере паспорта, авось, прокатит. Это русское «авось», в беспросветных, казалось бы, обстоятельствах частенько выручало.

— Что вы теперь? — спросил я, прощаясь с Баскаковым.

— Скорее всего, тоже уедем. Куда, — еще не решили, помозгуем, не пропадем. Сделай одно доброе дело: приедешь, заскочи к моим старикам, скажи, что я жив-здоров, пусть за меня не переживают.

Я пообещал. Расстались старыми добрыми друзьями. Я собрал свою небольшую спортивную сумку и вышел из квартиры. Как приехал в Москву с одной сумкой, так и уезжаю, ничего не прибавив. Но это нисколько меня не расстроило: не первый раз я начинал с нуля, не привыкать.

В поезде мне досталась боковая нижняя полка. Я сам такую выпросил у кассира: ехать больше суток, днем можно свернуть постель, раскрыть столик, почитать; надоело — снова завалиться подремать; да и когда настанет время обеда, не придется выклянчивать угол, чтобы примоститься. А по большому счету я так устал от поездов, не находил в частых поездках на них комфорта: то соседи попадутся шумные и беспардонные, то проверяющие пристанут с горящими глазами, в которых открытым текстом написано «дай». Вот и сейчас один из таких погранцов (свой, можно сказать, родной, — российскую границу час назад миновали безо всяких инцидентов) попросил меня пройти с ним в тамбур — паспорта нет, справкой хоть утрись, надо бы вас, гражданин неизвестный, высадить и установить, действительно ли вы являетесь, как утверждает бумага, Дмитрием Ярцевым, или просто скрываетесь под этим именем от закона.

«Да пошел ты!» — так и хотелось плюнуть в рожу этому блюстителю закона, но тот этим законом защищен, а я, даже имея такую бумажку, бесправен и беззащитен.

— Що ж мы будэмо робыты? — вопросительно заглянул мне в глаза наглый прапорщик. — Выходымо, чы що?

Что значит это «чы що», мне хорошо известно. Но что у меня есть? Что я, по сути голый и босый, могу предложить блюстителю закона? Что у меня там осталось в кармане? Рублей пятьсот да сотка Дрыща, которую я перед отъездом выудил из-за зеркала.

— Столько хватит? Больше нет. — Я протянул пограничнику сотню баксов.

— Достатньо. Щаслывойи дорогы.

«Щаслывойи дорогы»? Он еще издевается! Я почувствовал себя тряпкой, о которую вытерли ноги. Было противно и унизительно. Но с другой стороны, я отдал эту грязную сотку и вздохнул с облегчением: Бог дал, бог взял, одним крестом меньше. И я снова еду. Домой.

38

Неожиданное появление на пороге родительской квартиры и восклицание «Здравствуй, мама!», — чревато не столько радостью, сколько скачком давления. Мама хватается за сердце и тут же ищет, где бы можно присесть.

— Ну что же ты меня так пугаешь, сынок? Нельзя было предупредить?

— Я и сам не ожидал такого скорого возвращения, — оправдывался я за свою оплошность. — Как папа?

— Отдыхает.

— Тогда не буду его беспокоить. Как вы здесь?

С поезда я сразу к родителям. Только спустился на платформу, голова тут же закружилась. Родной воздух, новое ощущение свободы и независимости пьянили. Я ехал в центр, жадно впитывая окружающее; так, словно не был в городе лет пять или десять, хотя не прошло и полугода.

— Спасибо за деньги, — сказала мама. — Если бы не ты, не знаю, что бы мы делали.

— Да ладно, мам, что смог, то сделал. Напои лучше чаем, да пойду к себе, отмокну в ванне, — кажется, лет триста не мылся.

— К обеду-то придешь?

— Немного отдохну и приду.

Ничего не поменялось, как будто я и не уезжал: та же заботливая мама, та же уютная атмосфера…

Горячая вода в ванне раскрыла поры, разнежила; распарившись, я чуть не уснул, выругал себя за беспечность, помылся, разобрал сумку, пошел к родителям на обед.

Отец уже встал, чувствовал себя хорошо, но был еще слаб и стал кожа да кости, однако та же обаятельная улыбка, та же любовь в глазах, выступили даже слезы. Отец сильно любил не только меня, сына, но и саму жизнь, это в нем всегда чувствовалось, поэтому так сильно его подломила внезапная болезнь. Задумаешься: стоит ли так сильно любить жизнь, чтобы потом, в критические минуты, не быть раздавленным грузом неудач и разочарований?

Я радостно обнял отца. Как я соскучился по ним, по матери и отцу, по дому, по уюту. Только снова жизнь с чистого листа, без перспективы, без надежды.

После обеда позвонил Сигаеву, тот тоже обрадовался.

— Давай, подгребай к нам к вечеру, там и расскажешь о своих новых приключениях.

Стоило бы поведать, скинуть груз с души, только что рассказывать? Как обманывал народ, заманивал его в дьявольские сети, выуживал из карманов последнее? Об этом даже вспоминать тошно, а уж рассказывать кому — геройство липовое, гордиться больно нечем. И оправдывать себя не хочется: делал ведь всё сознательно, никто в шею не толкал, на цепь не сажал, с приставленным к спине пистолетом позади не стоял. Любой меня сможет в этом упрекнуть, и может быть, будет прав. Но легче ли мне будет от этого?

Сигаев немного похудел, Люся и так была худышкой, а теперь одни глаза да скулы (Павлик, видно, давал им жару), но они были счастливы: у них появилась новая радость в жизни, новый смысл. Сейчас, правда, Павлик лежал в детской кроватке, как пай-мальчик: глядел на висящую над ним погремушку, гулил и чему-то улыбался. Я смотрел на него даже с некоторой завистью: у меня ведь тоже мог быть такой малыш, и я бы мог также сильно его любить, как Сигаевы своего сына, но — увы!

Мои размышления прервал Михаил:

— И все-таки как хочешь, Диман, а мы только в тебе видим крестного нашего сына. Правда, Люся?

Люся, заулыбавшись, кивнула.

— К тому же ты, кажется, уже давал нам добро, не передумал еще?

— Я же обещал, — сказал я.

— Тогда я позвоню тебе, когда согласую день в церкви.

— Звони, — сказал я, не отрываясь от маленького Павлика.

39

Крестили Мишкиного сына в церкви на Серебряном руднике, поселке в пару километрах от города. Родители Мишки считали, что городская церковь, хоть там и велась служба, была недостаточно намолена: она и церковью-то стала лет пять-шесть назад, до этого здесь находился спортзал машзавода, а в построенный в самом центре города баптистский храм пусть иноверы идут — Сигаевы все-таки люди, считающие себя православными.

Церкви в Серебряном было почти сотня лет, и хотя не все сто она работала как храм (с тридцатых до шестидесятых в ней располагался городской архив), паства быстро вернула церкви прежний облик, а колоколам звучание. Да и батюшка в ней был один из самых старейших и уважаемых в области священников, не шкурничал, как иные, которые помоложе и побойчее.

Народу на крестины собрали по-минимуму, хотя денег не жалели: молодым помогли родители, чтобы все было пристойно, согласно обычаю. В две легковушки втиснулись Мишкины родители (за рулем одной из машин сам Мишка), родители Люськи, сама Люся с маленьким Павликом, да я с будущей кумой Ниной, теперь коротко стриженой под мальчика.

Накануне поездки она посвятила всех в процедуру крещения, так как они с Люсей, заказывая крещение, внимательно выслушали настоятеля, к тому же Нина буквально с полгода назад крестила сына одной из своих подруг и каждый шаг обряда знала не понаслышке: кому что брать, кому давать, что привозить с собой, как действовать, что желательно выучить наизусть заранее (тот же «Символ веры»), чтобы не бормотать за батюшкой невнятно. Я крестил ребенка в первый раз, поэтому слушал Нину с вниманием — не хотелось на процедуре опростоволоситься.

На следующий день утром все погрузились в машины и тронулись: Мишка на своей «шестерке» — впереди, отец Люси на «семере» сзади.

Все переживали, что Павлик будет капризничать или, что еще хуже, уснет по дороге (разбудишь потом, тоже слез не оберешься успокоить), но мальчик, на радость всем, совсем не хныкал, сосал соску и глазел по сторонам в окна, где мелькали деревья и плыли облака.

Осень еще не вступила полностью в свои права, тополя и клены вокруг храма до сих пор стояли в зелени, легкий ветерок трепал их верхушки, золотые купола резко выделялись на фоне серого неба.

Мы с мужчинами выбрались из машин, Михаил пошел разузнавать, когда им заходить. Я оглядел двор. Внутри, слева от церкви выглядывал глянцевый зад черного «Мерседеса».

«Неужели батюшка на ней ездит? — подумал я. — За что только такую купили, когда у народа в карманах — шаром покати?»

Бомжеватого вида мужичок метлой сгребал опавшие листья в кучу. Из подсобного помещения вышел детина с красным лицом, в тонкой черной куртке поверх черного костюма. Детина что-то крикнул мужичку; тот с метлой направился за угол церкви.

Я оторопел: Губастый! Вот так дела! Эх ты, Русь-матушка! Как там писал друг Бродского: «даже Божья церковь и та приблатнилась»…

Губастый из-под бровей посмотрел на нас, но, узнав меня, расплылся в улыбке. Мы пожали друг другу руки.

— Ты чего здесь делаешь? — спросил я Губастого.

— Приставлен для охраны, — пробасил он.

— Да ну! — выпалил я (мне ли не знать, чем Губастый до этого занимался). — А мы вот крестить малого привезли.

— Ты ж, вроде, в Москву уезжал.

— Был и в Москве, недолго даже пожил у Баскака, с ним Дрыщ и Антоха.

— Наслышан, мы связывались как-то по телефону. Они звали меня к себе, но мне тут спокойнее.

— Но все равно удивительно, — хмыкнул я.

Подольше поговорить нам не удалось, вернулся Мишка, позвал пройти внутрь.

Женщины выбрались из машин, перед воротами надели на головы платки, потом мы поднялись в храм.

Я ни разу не был в этой обновленной церкви, поэтому мне все было любопытно. Я с интересом оглядел помещения храма и утварь: голубые стены притвора со свежими фресками под потолком, розовые средней части с различными чинами. Обновленный иконостас с тремя или четырьмя старинными иконами, может даже, сохранившимися от старой церкви, и тяжелые хоругви справа и слева от него придавали всему антуражу торжественный вид. На кануне и кое-где на подсвечниках догорали свечи, но сейчас кроме нас в храме никого больше не было, значит, все пройдет спокойно, никто батюшку отвлекать не будет. Он еще не подошел, может, облачался, мы терпеливо ждали. Наконец батюшка вышел из алтаря, подошел к нам, пригласил выйти вперед родителям и крестным ребенка, еще раз прочитал нам наставления, напомнил, что кому делать.

Люся передала Павлика в мои руки, Нина пристроилась рядом с нами.

Павлик (всем бы такого спокойного ребенка) даже не хныкал. Батюшка начал речитативом читать молитвы. Его мягкий, бархатный голос звучно разносился по церкви, взлетал до потолка, отражался от стен, усиливая восприятие.

Я внимательно прислушивался к тексту, но из целого улавливал лишь отдельные фразы — церковнославянский язык в чтении скороговоркой воспринимался мной с трудом, однако и то, что долетало до моих ушей, врезалось прочно. А когда батюшка, повернув нас на запад, неожиданно вопросил: «Отрицаешься ли ся сатаны, и всех дел его, и всех аггел его, и всего служения его, и всея гордыни его?» — меня и вовсе словно пронизало током.

— Отрицаешься ли ся сатаны, и всех дел его, и всех аггел его, и всего служения его, и всея гордыни его?

— Отрицаюся.

— Отрицаешься ли ся сатаны, и всех дел его, и всех аггел его, и всего служения его, и всея гордыни его?

— Отрицаюся…

Я вроде как отвечал за маленького, бессловесного еще Павлика, но понимал, что отвечаю, скорее, от своего имени.

— Отрицаюся.

Отрекаюсь от своей прежней безалаберной жизни, от своего бездумного следования течению, отрекаюсь от дьявольских соблазнов и наваждений, прошу прощения у Господа за все совершенное.

Я закрыл глаза и на миг представил себе, как отрываюсь от земли и сквозь разверстые стены уношусь вверх, воспаряю над атмосферой, сливаюсь с космосом, достигаю просветления.

— Отреклся ли еси сатаны?

— Отрекохся.

— Отреклся ли еси сатаны?

— Отрекохся.

— Отреклся ли еси сатаны?

— Отрекохся.

— И дуни, и плюни на него!

С радостью! Я дунул и плюнул на него, озаренный светом, очищенный и уверовавший, что теперь божественный свет непременно будет всегда и везде сопровождать меня и дальше. Верую!

И этот свет я увидел и в лицах других, и в лице маленького Павлика, когда после окунания в купели, помазания, облачения в одежды и пребывания в святая святых, Люся взяла его на руки. Почувствовав мать, он заулыбался, радостно замахал крохотными ручонками, живее зачмокал во рту соской.

Я глаз не мог оторвать от его просветленного лица. Такой чистоты и наполненности я давно не видел. Безмятежная радость его и мое по-новому воспринятое чувство очищенности и меня наполнили счастьем. Может, именно этого ощущения мне не хватало. Может, роди мы с Лидой ребенка, и наша жизнь стала бы другой, скрепила бы угасшие между нами отношения новой радостью, новым счастьем, а наша жизнь обрела бы новый смысл? Все бы могло быть, но теперь на эти вопросы, я понимал, никто мне, к сожалению, не ответит.

40

После церкви мы вернулись к Сигаевым. Ели, пили, обмывали рождение нового христианина. Погода только радовала. Несмотря на середину сентября, солнце по-прежнему стояло высоко, заполняя комнаты квартиры Сигаевых светом.

Я еще не отошел от переполнявших меня в церкви чувств. К ним добавилось ощущение грядущих перемен. Скажи мне кто сейчас, что есть в жизни отчаяние, безысходность, черные дни, я бы его послал куда подальше: в моем лексиконе теперь не будет подобных слов. Снова зажженный в груди очаг, я был убежден, никогда не погаснет, меня больше никто не обманет. Я не уверен полностью, что научился отличать добро от зла, свет от тьмы, но то, что ложь и лицемерие существующего мира я познал на собственной шкуре — было несомненно. Ожоги на душе навсегда останутся напоминанием об этом.

Что меня ждет впереди? Сие, как говорится, нам неведомо. Через несколько месяцев начнется двадцать первый век. Кто-то начало его объявил концом света, некоторые обрушиваются на мир проклятьями, кончают жизнь самоубийством, я же лелею в себе жар будущей жизни. «Будем как солнце», — как говорил известный поэт.

Маленький Павлик, поев, быстро уснул. Мы старались сильно не шуметь.

Через час с небольшим родители Люси стали прощаться: им хотелось добраться в свой город до наступления темноты, но на выходные они обещались приехать. Я тоже решил откланяться: от обильных, не столь часто проявляющихся эмоций я что-то подустал, мне бы скорее теперь остаться одному, «переварить» новые впечатления.

Мишка с Люсей попытались было меня отговорить, но я был непреклонен: еще увидимся, да и вам, наверное, уже хочется отдохнуть.

День стоял чудесный: на голубом небе застыли белые облака, ветви на деревьях не шелохнутся, городские кварталы окутала тишина.

Я вышел к рынку, народу в рядах между ларьками поредело, торгаши стали закрывать свои точки.

К родителям решил сегодня не ходить — я предупредил их, что буду на крестинах у Сигаевых, позвоню только, что вернулся.

Я стал подниматься вверх от рынка мимо шестой школы. Еще издалека, сквозь металлическую сетку забора, увидел, что на том месте, где когда-то Ирина кормила своих котов, кто-то занимается тем же, — милосердие никто еще у нас не отменял.

Как там, интересно, Ирина? Элла брякнула что-то несуразное, мол, она беременна, только от кого, никто не знает. Я бы, наверное, узнал об этом из первых уст. Если бы не уехал. А так загадка остается загадкой, хоть и закрадываются всяческие подозрения: а вдруг ребенок, вынашиваемый Ириной, мой? Нет, я не допускал такой мысли. Ни в Москве, ни здесь.

Я приблизился к воротам школы и решил взглянуть на благодетельницу поближе, она как раз оказалась ко мне боком. Я чуть не ахнул: Ирина! — только немножко раздавшаяся в боках и округлившаяся; вот почему я ее не узнал со спины издалека (где делась ее хрупкая фигурка?). Выходит, Элла не соврала: Ирина на самом деле на сносях.

«Сентябрь, август, июль, июнь…» — я стал машинально считать месяцы по убыванию. Если все протекает, как у обычных здоровых матерей, если… Чем черт не шутит? Может, это моя судьба, мое будущее? Я разве могу быть плохим отцом? Да и Ирина, признаться честно, мне всегда нравилась.

Я больше не раздумывал, крикнул: «Иришка!» и решительно шагнул во двор школы.

Content

Игорь Анатольевич Безрук
Время лохов

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40