Бернард Корнуэлл

Меч Королей

Bernard Cornwell

Sword of Kings

Copyright © 2019 by Bernard Cornwell

All rights reserved

© группа "Исторический роман", перевод, 2020

* * *

Географические названия

Написание географических наименований в англосаксонской Англии отличалось разночтениями, к тому же существовали разные варианты названий одних и тех же мест. Например, Лондон в различных источниках называется Лундонией, Лунденбергом, Лунденном, Лунденом, Лунденвиком, Лунденкестером и Лундресом.

Без сомнения, у читателей есть свои любимые варианты в том списке, который я привожу ниже. Но я, как правило, принимаю написание, предложенное «Оксфордским словарем английских географических названий» или «Кембриджским словарем английских географических названий». В упомянутых словарях приводятся написания, относящиеся примерно к годам правления Альфреда, 871-899 гг., но даже это не решает проблемы. К примеру, название острова Хайлинга в 956 году писалось и «Хейлинсигэ», и «Хэглингейггэ». Сам я тоже был не слишком последователен, прибегая к современному написанию «Англия» вместо «Инглаланд», используя «Нортумбрия» вместо «Нортхюмбралонд» и в то же время давая понять, что границы древнего королевства не совпадали с границами современного графства.

Итак, мой список, как и выбор написания мест, весьма нелогичен:

Андефера —Андовер, Уилтшир

Басенгас — Басинг, Хэмпшир

Беббанбург —замок Бамбург, Нортумберленд

Бемфлеот —Бенфлит, Эссекс

Канинга —остров Канви, Эссекс

Челмересбург —Челмсфорд, Эссекс

Честрехант —Чешант, Хартфордшир

Сиппанхамм — Чиппенем, Уилтшир

Колнечестер —Колчестер, Эссекс

Контварабург —Кентербери, Кент

Синингестун —Кингстон, Суррей

Крепелгейт —Криплгейт, Лондон

Дамнок —Данвич, Саффолк

Истсекс —Эссекс

Элентон —Мейденхед, Беркшир

Эофервик —Йорк, Йоркшир (по-датски — Йорвик)

Фэфрешам —Фавершам, Кент

Острова Фарнеа —острова Фарн, Нортумберленд

Феарнхэмм —Фарнхэм, Суррей

Ферентон —Фарндон, Чешир

Флеот —река Флит, Лондон

Фугхелнесс —остров Фаулнес, Эссекс

Глевекестр —Глостер, Глостершир

Гримесби —Гримсби, Линкольншир

Хамптонскир —Хэмпшир

Хибург (вымышленное название) —замок Уитли, Алстон, Камбрия

Хиоротфорда —Хартфорд, Хартфордшир

Хамбр —река Хамбер

Йорвик —датское название Йорка, Йоркшир

Лиган —река Ли

Линдкольн —Линкольн, Линкольншир

Линдисфарена —Линдисфарн (Священный Остров), Нортумберленд

Ворота Лудда —Лудгейт, Лондон

Лупиаэ —Лечче, Италия

Лунден —Лондон

Меймкестер —Манчестер

Ора —Оэр, Кент

Скэпедж —остров Шеппи, Кент

Пещера святого Катберта —пещера Кадди, Холберн, Нортумберленд

Страт Клота —королевство на юго-западе Шотландии

Судгевеорк —Саутуарк, Лондон

Залив Свалван —Суэйл, устье Темзы

Темез —река Темза

Тотехам —Тоттенхэм, Лондон

Туид — река Твид

Ручей Веала —река Уолбрук, Лондон

Верламикестер —Сент-Олбанс, Хартфордшир

Вестмюнстер —Вестминстер, Лондон

Викумун —Хай-Уиком, Бэкингемшир

Вилтунскир —Уилтшир

Винтанкестер —Винчестер, Хэмпшир

Часть первая

Глупая затея

Глава первая

Гидена пропала.

Это не первый мой пропавший корабль. Море яростное и бескрайнее, корабли малы, а Гидена, что означает «богиня», меньше многих других. Её построили в Гримесби, на Хамбре, и дали имя Халигвэтер, или Святая вода. Пока я её не купил, на ней уже год рыбачили, и поскольку я не хотел иметь в своем флоте корабль с именем «Святая вода», я заплатил шиллинг девственнице, чтобы та помочилась в трюм, переименовал судно в Гидену и отдал рыбакам Беббанбурга.

Они забрасывали сети вдали от берега, а в тот день, когда Гидена не вернулась, ветер был яростным, небо серым, высокие волны белой пеной разбивались о скалы островов Фарнеа, и мы решили, что она затонула, так что в маленькой деревушке около Беббанбурга стало шесть вдов и втрое больше сирот. Быть может, мне следовало оставить прежнее имя, ведь известно, что смена имени рискованна для корабля, хотя точно так же известно, что моча девственницы отгоняет злой рок. Однако боги способны быть такими же безжалостными, как и море.

Затем из поместья, что я даровал ему на границе с королевством Константина Шотландского, прибыл Эгиль Скаллагриммрсон. Он пришел морем, он всегда добирался на своем снеккаре[1]Банамадр, что означает Убийца. Теперь на дне его корабля лежал мертвец.

— Прибило к берегу на Туиде, — сообщил он. — Он из твоих, так?

— На Туиде? — спросил я.

— На южном берегу реки. Нашел его на отмели. Первыми до него добрались чайки.

— Я вижу.

— Один из твоих, так ведь?

— Да.

Мертвеца звали Хаггар Бентсон — рыбак, кормчий на Гидене. Здоровяк и большой любитель эля, в шрамах от множества потасовок, задира, любитель поколотить жену и отличный моряк.

— Он ведь не утонул, так? — заметил Эгиль.

— Нет.

— И чайки его не убивали.

Похоже, Эгиля это забавляло.

— Точно, не убивали, — сказал я.

Хаггара зарубили. Его нагое тело было белым, как рыбье брюхо, за исключением рук и того, что осталось от лица. На животе, груди и бедрах зияли огромные раны, дочиста омытые морем.

Эгиль тронул мыском сапога рану, развалившую грудь Хаггара от плеча до грудины.

— Я бы сказал, что его прикончил удар топора, но сперва кто-то отрезал ему яйца.

— Я это заметил.

Эгиль склонился над телом, чтобы оттянуть мертвецу нижнюю челюсть. Эгиль Скаллагриммрсон силач, но и ему потребовалось приложить усилие, чтобы открыть рот Хаггара. Кость хрустнула, и Эгиль выпрямился.

— Зубы тоже выдрали, — сообщил он.

— И глаза.

— Это скорее работа чаек. Они любят глазные яблоки.

— Но язык ему оставили, — сказал я. — Бедолага.

— Дрянная смерть, — согласился Эгиль, повернулся и оглядел вход в гавань. — Я могу придумать только две причины для того, чтобы пытать человека перед тем как убить.

— Две?

— Ради удовольствия. Может, он оскорбил их, — пожал он плечами. — А вторая — чтобы заставить говорить. Зачем еще оставлять ему язык?

— И кто тогда? — спросил я. — Скотты?

Эгиль снова посмотрел на искалеченное тело.

— Должно быть, он кого-то раздразнил, но скотты в последнее время ведут себя тихо. Не похоже, что это они. — Он пожал плечами. — Может, что-то личное? Разозлил другого рыбака?

— Других тел нет? — спросил я. В команде Гидены было шестеро мужчин и двое мальчишек. — И обломков нет?

— Пока только этот бедолага. Но остальные просто могут еще плавать.

Ну что тут еще сказать. Да и ничего не поделаешь. Если Гидену захватили не скотты, то либо пират-норвежец, либо фризский корабль воспользовались погодой начала лета, чтобы поживиться уловом Гидены – сельдью, треской и пикшей. Но кто бы это ни был, Гидена пропала. Я подозревал, что её команду усадили на гребные скамьи налетчика, а когда через два дня после того, как Эгиль привёз мне труп, на берег севернее Линдисфарены выбросило и саму Гидену, подозрение стало почти уверенностью. Лишённый мачт корпус едва держался на плаву, и волны выбросили его на песок. Трупов больше не было, только обломки, которые мы оставили на песке — их наверняка разобьют осенние шторма.

А через неделю после того, как на берег выбросило разбитую Гидену, пропала еще одна рыбацкая лодка. На этот раз в день столь безветренный и спокойный, какой способны создать только боги. Пропавший корабль назывался Свилви, Ласточка, ее кормчий, как и Хаггар, любил ставить сети далеко в море. Впервые я узнал, что Свилви пропала, когда в Беббанбург пришли три вдовы, ведомые беззубым деревенским священником, отцом Гэддом. Священник неуклюже поклонился.

— Там... — начал он.

— Что там? — спросил я, борясь с желанием передразнить беззубый присвист священника.

Отец Гэдд нервничал, что неудивительно. Я слышал, что он со слезами в голосе проповедовал, как плохо, что его деревней правит язычник, но всё его мужество испарилось, когда он встретился с этим язычником лицом к лицу.

— Болгар Харулдсон, господин. Он...

— Я знаю, кто такой Болгар, — перебил я.

Ещё один рыбак.

— Он видел два корабля на горизонте, господин. В тот день, когда пропала Свилви.

— У нас тут много кораблей проплывает, — ответил я, — торговых. Было бы странно не увидеть парочку.

— Болгар сказал, что сначала они шли на север, затем на юг.

Трусливый дурак не мог толком ничего объяснить, но в итоге я понял, что он пытался сказать. Свилви ушла в море, и Болгар, как человек опытный, заметил место, где она скрылась за горизонтом. Затем он заметил мачты двух кораблей, прошедших в сторону Свилви, а через некоторое время они повернули обратно. Свилви была за горизонтом, но, судя по тому, как таинственные корабли сначала шли на север, а потом на юг, они с ней встретились. Совсем не таким курсом обычно идут торговцы.

— Тебе следовало привести Болгара, — сказал я, дав трем вдовам серебро и священнику два пенни за то, что принес мне новости.

— Есть новости? — спросил меня Финан тем вечером.

Мы сидели на скамье у Беббанбургского пиршественного зала, смотрели на лунную дорожку в море за восточной стеной. Изнутри слышалось мужское пение и смех. То были мои воины — все, кроме десятка дозорных на высоких стенах. Слабый восточный ветер доносил запах моря. Стояла тихая ночь. С тех пор как мы пересекли холмы и разбили Скёлля в его высокой крепости год назад, в землях Беббанбурга царил мир.

После той жуткой битвы мы считали, что норвежцы разбиты и западная часть Нортумбрии покорена, но путники приносили вести, что до сих пор норвежские драккары пристают к нашим берегам, их воины ищут для себя землю, но никто из них не называет себя королем, как Скёлль, и не переходит холмы, не беспокоит пастбища Беббанбурга, что означало своего рода мир.

Константин — король Альбы, которую некоторые называют Шотландией, воевал с норвежцами из Страт Клоты, возглавляемыми королем по имени Оуайн. Оуайн тоже оставил нас в покое, и Константин хотел с нами мира, пока не победит норвежцев Оуайна. Мой отец называл это «шотландским миром»: скотты совершали постоянные и беспощадные набеги исключительно за коровами, а мы всегда наносили ответные удары по долинам скоттов, чтобы вернуть домашний скот. Мы крали ровно столько же, сколько и они, и было бы гораздо проще без набегов, но в мирные времена молодые люди должны учиться воевать.

— Новость в том, — сказал я Финану, — что у нас тут появились разбойники, — я кивнул в сторону моря, — и они разграбили два моих корабля.

— Всегда есть какие-нибудь разбойники.

— Мне это не нравится.

Мой лучший друг Финан в битве свиреп, как все ирландцы, и к тому же непревзойденный мечник.

— Почуял чужое дерьмо? — усмехнулся он.

Я кивнул. Временами понимание приходит непонятно откуда, из ощущений, из запаха, который невозможно уловить, из беспричинного страха. Боги защищают нас, посылают это странное обострение чувств, уверенность, что на безмятежном пастбище затаились убийцы.

— Почему они пытали Хаггара? — спросил я.

— Потому что он был злобной сволочью, конечно же.

— Да, — согласился я, — но тут что-то посерьезнее.

— И что ты намерен делать?

— Конечно, начну охоту.

— Что, заскучал? — рассмеялся Финан, но я промолчал, и он снова развеселился. — Ты заскучал, — с укором произнес он, — и ищешь повод, чтобы потешиться со Спирхафоком.

Он был прав. Мне хотелось вывести в море Спирхафок, а потому я отправлюсь на охоту.

* * *

Корабль был назван так в честь ястребов-перепелятников, что гнездятся в негустых лесах Беббанбурга, и как ястребы, был создан для охоты. Длинный корабль с низкими бортами и выступающим носом с резной головой ястреба. На его скамьях помещались сорок гребцов. Корабль построили из хорошего мерсийского дуба и ясеня двое братьев-фризов, которые, сбежав из своей страны, основали верфь на берегу Хамбра.

Прибив к ребрам по одиннадцать длинных досок с каждого борта, они построили корпус, затем установили мачту из гибкой нортумбрийской сосны, натянули канаты, поддерживающие мачту и рей, на котором гордо наполнялся парус. Гордо – потому что он нес мой знак, знак Беббанбурга, голову скалящегося волка. И волк, и ястреб – оба свирепые, оба охотники. Даже Эгиль Скаллагриммрсон, как и большинство норвежцев, презиравший и саксонские корабли, и саксов-моряков, нехотя одобрил Спирхафок.

— Хотя, конечно, — заметил он, — он не совсем саксонский, так ведь? Фризский.

Саксонский или нет, Спирхафок туманным летним утром выскользнул из узкого канала, ведущего из гавани Беббанбурга. Прошла уже неделя с тех пор, как я узнал о судьбе Свилви, неделя, как мои рыбаки не удалялись далеко от берега. По всему побережью, во всех бухтах поселился страх, а потому Спирхафок искал мщения. Прилив прибывал, стоял штиль, но мои гребцы дружно навалились на вёсла, и корабль шёл против ветра, оставляя за кормой расходящийся след. В безмолвии раздавался только скрип весел в уключинах, шелест воды за бортом, плеск мелких волн о прибрежную гальку и отчаянные крики чаек над величественной крепостью Беббанбурга.

Сорок человек налегали на длинные весла, еще двадцать скрючились между скамьями и на носовой площадке. Все в кольчугах и с оружием, правда, копья, топоры и мечи гребцов грудой лежали в центре корабля вперемешку со щитами. Мы с Финаном стояли на короткой палубе кормчего.

— Может, позже поднимется ветер? — предположил Финан.

— А может, и нет, — проворчал я.

Финану не нравилось в море, он никогда не понимал моей любви к кораблям, и в тот день составил мне компанию только из-за надежды на драку.

— Кто бы ни убил Хаггара, наверняка он уже давно скрылся, — ворчал он, пока мы покидали гавань.

— Наверняка, — согласился я.

— Тогда мы просто теряем время.

— Скорее всего, — снова согласился я. Спирхафок качнулся на длинных угрюмых волнах, заставив Финана ухватиться за борт, чтобы устоять на ногах.

— Садись, — сказал я ему, — выпей эля.

Мы гребли навстречу восходящему солнцу. Потеплело, с запада подул ветерок, достаточный, чтобы поднять парус, и парус с волчьей головой надулся. Гребцы блаженно отдыхали, пока Спирхафок разрезал ленивые волны. Земля скрылась в дымке позади нас. Около островов Фарнеа нам повстречалось несколько рыбацких лодок, но как только мы вышли в открытое море, возникло ощущение, что мы одни во всем мире: ни мачт, ни кораблей. Большую часть времени я позволял рулевому веслу свободно болтаться: корабль медленно нес нас на восток, ветра едва хватало, чтобы надувать тяжелый парус. Солнце взбиралось всё выше, большая часть моих людей задремала.

Время грез. Я подумал, что именно таким и был Ги́ннунгагап — пустое пространство между льдами Нифльхейма и пеклом Муспельхейма, бездна, из которой возник мир. Мы плыли по серо-голубой пустыне, мои мысли медленно дрейфовали. Финан спал. Парус время от времени провисал, а затем с гулким хлопком надувался. Только мягкое колыхание следа за кормой свидетельствовало, что мы движемся.

И в этой безмятежности я размышлял о королях и смерти, потому что Эдуард еще был жив. Эдуард, называвший себя Anglorum Saxonum Rex — король англов и саксов. Король Уэссекса, Мерсии и Восточной Англии пока был жив. Он болел и выздоравливал, снова болел, потом донесся слух, что он умирает, но пока еще жив, а я поклялся убить двоих, когда Эдуард умрет. Я дал это обещание и не знал, как его сдержать.

Потому что для этого мне придется оставить Нортумбрию и отправиться в сердце Уэссекса, где я — Утред Язычник, Утред Безбожник, Утред Предатель, Утред Повелитель демонов, а чаще всего меня называли Утредэрв — Утред Нечестивый. В Уэссексе у меня могущественные враги и мало друзей, поэтому передо мной открываются три пути. Я мог вторгнуться с небольшим отрядом, который неизбежно разобьют, мог отправиться с горсткой людей, рискуя, что меня раскроют, или мог нарушить клятву. Два первых пути приведут меня к гибели, а третий – к позору клятвопреступника. Того, кто не сдержал слово.

Моя жена Эдит точно знала, как мне поступить.

— Нарушь клятву, — язвительно сказала она. Мы лежали в нашей спальне позади главного зала Беббанбурга. Я задумчиво рассматривал черные от дыма и темноты балки и ничего не ответил. — Пусть поубивают друг друга, — продолжила она. — Это ссора южан, не наша. Мы здесь в безопасности. — И она была права, в Беббанбурге мы в безопасности, но ее требование все равно рассердило меня. Боги видят наши обеты, и нарушить их означает навлечь на себя их гнев. — Ты умрешь из-за глупой клятвы? — Эдит тоже разозлилась. — Ты этого хочешь?

Я хотел жить, но жить, не запятнав свою честь клятвопреступлением.

Спирхафок отвлек меня от дилеммы, и, встрепенувшись от свежего ветра, я схватил рулевое весло и ощутил дрожь воды, проходящую через длинную ясеневую рукоять. Хотя бы этот выбор был прост. Чужаки убили моих людей, и мы плыли по покрытому рябью морю, сверкавшему мириадами солнечных зайчиков. Плыли, чтобы отомстить.

— Мы еще не дома? — спросил Финан.

— Думал, ты спишь.

— Дремлю. — Финан заворчал, поднялся и огляделся. — Там корабль.

— Где?

— Вон там, — он показал на север. Из всех, кого я знаю, Финан обладает самыми острым зрением. Он, может, и старел вместе со мной, но его зрение ничуть не ухудшилось. — Только мачта, паруса нет.

Я уставился в дымку, но ничего не видел. Потом мне показался, будто в бледном небе что-то мелькнуло: словно кто-то чиркнул углем. Мачта? Я потерял ее из виду, снова разглядел и повернул корабль на север. Парус возмущенно хлопал, пока мы не выбрали канаты по правому борту, и ветер снова не накренил Спирхафок. За бортом громче забурлила вода. Пробужденные внезапно ожившим кораблем воины зашевелились и обернулись в сторону далекого корабля.

— На нем нет паруса, — повторил Финан.

— Он идет против ветра, — сказал я. — Значит, они гребут. Вероятно, торговец. — Не успел я договорить, как крошечная отметина на туманном горизонте исчезла, сменившись развернутым парусом. Я наблюдал за кораблем. Большой квадратный парус увидеть было гораздо легче, чем мачту. — Поворачивают к нам, — сказал я.

— Это Банамадр, — сказал Финан.

Я рассмеялся.

— Ты гадаешь.

— Ничего я не гадаю, — возразил Финан. — У него на парусе орёл, это Эгиль.

— Неужели ты его видишь?

— А ты нет?

Мы плыли навстречу друг другу, и через несколько мгновений я сумел ясно различить выбеленный известью верхний пояс обшивки, четко выделяющийся на фоне более темного корпуса. Я также разглядел парящего черного орла на парусе и орлиную голову на высоком носу. Финан оказался прав — это Банамадр, корабль Эгиля.

Банамадр приблизился, я опустил парус, и Спирхафок закачался на волнах. Это дало Эгилю знак, что он может подойти к борту, и его корабль повернул к нам. Он был меньше моего, но такой же хищный — охотник фризской постройки, которым Эгиль гордился, потому что, как и большинство норвежцев, чувствовал себя счастливым только в море. Нос Банамадра вздымал белую пену, корабль продолжал поворот, огромный рей спустили вниз, команда свернула парус и развернула длинный рей от носа к корме. Затем корабль скользнул к нашему правому борту, безупречно выполнив маневр. С носа Банамадра бросили канат, второй летел ко мне с кормы, Эгиль крикнул команде вывесить парусину или тряпки через светлый верхний пояс обшивки, чтобы корабли не столкнулись и не потерлись, потом ухмыльнулся мне.

— Ты занят тут тем, чем я думаю?

— Ага, напрасно теряю время, — крикнул я в ответ.

— Может, и нет.

— А ты?

— Ищу сволочей, захвативших твои корабли, конечно же. Можно подняться к тебе на борт?

— Давай!

Эгиль помедлил, оценивая волны, потом прыгнул. Норвежец, язычник, поэт, моряк и воитель. Высокий, как и я, с распущенными светлыми волосами, выбритым и острым, как нос драккара, подбородком, глубоко посаженными глазами, хищным носом и постоянно смеющимися губами. Мужчины охотно следовали за ним, а женщины еще охотнее. Я знал его всего год, но успел полюбить и начал доверять. Он годился мне в сыновья и привел семьдесят норвежских воинов, которые поклялись мне в верности в обмен на землю на южном берегу Туида.

— Нужно идти на юг, — коротко сказал Эгиль.

— На юг?

Эгиль кивнул Финану.

— Доброе утро, господин. — Он всегда называл Финана «господином», ко взаимному веселью. Потом он повернулся ко мне. — Ты не теряешь время понапрасну. Мы встретили торговца-скотта, идущего на север, и он рассказал, что там было четыре корабля. — Он кивнул на юг. — Далеко в море, с земли не увидать. Четыре саксонских корабля, просто чего-то ждали. Один остановил торговца и потребовал три шиллинга пошлины, а когда тот отказался платить, они украли весь груз.

— Они хотели взять с него пошлину!

— Прикрываясь твоим именем.

— Моим именем, — тихо и зло сказал я.

— Я как раз возвращался, чтобы рассказать. — Эгиль оглянулся на Банамадра, где ждали человек сорок. — Мне не хватит людей, чтобы захватить четыре корабля, но вдвоем-то мы сможем их потрепать.

— Сколько людей на тех кораблях?

Финан вскочил на ноги. Глаза у него загорелись.

— На том, что остановил скотта, сорок. И он сказал, что два других примерно того же размера, а третий поменьше.

— Да, мы их потреплем, — мстительно сказал я.

Слушая нас, Финан наблюдал за командой Эгиля. Трое снимали носовую фигуру орла. Они положили тяжелый кусок дерева на палубу и стали помогать остальным, отвязывавшим парус.

— Что это они делают? — спросил Финан.

Эгиль повернулся к своему кораблю.

— Если мерзавцы увидят орла на парусе, они поймут, что это боевой корабль. Если увидят моего орла, поймут, что это я. Так что я переворачиваю парус. — Он ухмыльнулся. — Мы маленький кораблик, они посчитают нас легкой добычей.

Я понял, что он предлагает.

— Значит, мне следовать за тобой?

— На веслах, — предложил он. — С парусом они заметят тебя намного раньше. Банамадр выступит приманкой, а потом ты поможешь мне их прикончить.

— Помогу? — насмешливо повторил я, отчего он рассмеялся.

— Но кто они? — спросил Финан.

Именно этот вопрос и мучил меня, пока мы гребли на юг. Эгиль вернулся на свой корабль, пустой грязно-бурый парус нес его впереди. Несмотря на его предложение, Спирхафок тоже шел под парусом, но в полумиле позади Банамадра. Я не хотел, чтобы мои воины перед битвой устали от тяжелой гребли, и мы условились, что Эгиль повернет Банамадра, если заметит те корабли.

Повернет и сделает вид, что удирает в сторону берега, завлекая, как мы надеялись, врага в ловушку. Как только Эгиль повернет, я опущу парус, так что враг не увидит голову волка и подумает, что это еще один торговец, легкая добыча. Носовую фигуру ястреба мы сняли. Огромные резные символы задабривают богов, вселяют страх во врагов и отгоняют злых духов, но по традиции их снимают в спокойных водах, поэтому их не прибивают и не вырезают прямо на носу, чтобы можно было легко снять.

— Четыре корабля, — без всякого выражения Финан, — саксы.

— И хитрые, — заметил я.

— Хитрые? Ты назвал тех, кто тыкает в тебя острой палкой, хитрыми?

— Они нападают на корабли из Беббанбурга, но всех прочих только запугивают. Сколько пройдет времени, прежде чем король Константин узнает, что Утред Беббанбургский отнимает у скоттов грузы?

— Вероятно, уже узнал.

— Так сколько пройдет времени, прежде чем скотты решат нас наказать? — спросил я, — Пусть Константин и сражается с Оуайном из Страт Клоты, но у него есть корабли, которые он может послать к нашим берегам. — Я посмотрел на Банамадр, слегка кренившийся под западным ветром и оставляющий белый след за кормой. Для небольшого корабля он резвый и маневренный. — Кто-то хочет рассорить нас со скоттами.

— И не только со скоттами, — произнес Финан.

— Не только со скоттами, — согласился я.

Мимо нашего берега проплывают корабли из Шотландии, Восточной Англии, Фризии и всех земель викингов. Я никогда не взимал пошлину с этих грузов. Я считал, что это не мое дело, если скотты плывут мимо на корабле, груженном шкурами или горшками. Да, если корабль зайдет в мою гавань, я возьму с него плату, но так делают все. Но теперь в мои воды забрался небольшой флот и от моего имени собирает пошлину, и я подозревал, откуда этот флот пришел. И если я прав, то эти четыре корабля заявились с юга, с земель Эдуарда, короля англов и саксов.

Нос Спирхафока врезался в зеленое море, отбрасывая на палубу плотную белую пену. Банамадр, влекомый усиливающимся западным ветром, тоже раскачивало. Мы оба шли на юг, чтобы напасть на тех, кто убил моих арендаторов. И если я не ошибся, я имею дело с кровной местью.

Кровная месть – это война между двумя родами, поклявшимися уничтожить врага. Моя первая месть – Кьяртану Жестокому, который перебил всех домочадцев дана Рагнара, что воспитал меня как сына. Я наслаждался этой местью и свершил ее, убив и Кьяртана, и его сына, но эта направлена на врага намного более могущественного. Врага, живущего далеко на юге, в Уэссексе Эдуарда, и способного поднять целую армию. Чтобы убить его, мне придется отправиться туда. Туда, где меня ждет целая армия, чтобы прикончить.

— Он поворачивает! — ворвался в мои мысли Финан.

Да, Банамадр поворачивал. Я увидел, как спустили парус и утренний свет отразился от лопастей выдвигаемых весел. Увидел, как длинные весла погружаются и вздымаются. Банамадр греб на запад, как будто искал спасения в гавани Нортумбрии.

Похоже, меня настигла кровная месть.

* * *

Мне нравился Этельхельм-старший, богатейший олдермен Уэссекса, владелец многих поместий, человек радушный и даже щедрый. Но всё же он умер моим врагом и пленником.

Я не убивал его. Я захватил его в плен, когда он сражался против меня, но обращался в соответствии с его положением. Но затем Этельхельм подхватил лихорадку. Мы пускали ему кровь, платили христианским священникам за молитвы, оборачивали его в шкуры, поили отваром из трав, которые должны были излечить его, но он умер. Его сын, Этельхельм-младший, распространил ложь, что я убил его отца, и поклялся отомстить за него. Поклялся развязать кровную вражду.

И все же я считал Этельхельма-старшего другом, пока его старшая дочь не вышла за короля Эдуарда Уэссекского и не подарила ему сына. Этот сын, внук Этельхельма Этельвирд, стал этелингом. Наследный принц Этельвирд! Капризный, избалованный ребенок, выросший в раздражительного, мрачного и эгоистичного юнца, жестокого и тщеславного. Но старшим сыном Эдуарда был не Этельвирд, а мой друг Этельстан.

Так почему же этелингом был не Этельстан? Потому что Этельхельм распространил слух, будто Этельстан незаконнорожденный, поскольку Эдуард не женился на его матери. Поэтому Этельстана сослали в Мерсию, где я с ним познакомился и начал восхищаться мальчиком. Он вырос воином и справедливым человеком, и единственным его недостатком была горячая приверженность христианскому богу.

А сейчас Эдуард был болен. Все знали, что он скоро умрет. И после его смерти начнется борьба между сторонниками Этельхельма-младшего, видевшим на троне Этельвирда, и теми, кто понимал, что из Этельстана выйдет король получше. Уэссекс и Мерсию, соединенных непрочным союзом, битва разорвет на части. И потому Этельстан заставил меня поклясться, что после смерти Эдуарда я убью Этельхельма и тем уничтожу его власть над знатью, которой предстояло собраться на витан и утвердить нового короля.

Поэтому мне придется отправиться в Уэссекс, где не счесть врагов.

Потому что я поклялся.

И я не сомневался, что это Этельхельм послал корабли на север, дабы ослабить, отвлечь и, если повезет, убить меня.

* * *

В летней дымке показались четыре корабля. Они покачивались в летнем море, но когда мы появились, они подняли паруса и развернулись, чтобы преследовать нас.

Банамадр спустил парус, поскольку делал вид, что убегает на запад, и четыре корабля не увидели черного орла, который теперь был развернут к корме. Увидев, что Банамадр повернул, мы тоже спустили парус, так что враг не увидит волчью голову Беббанбурга.

— А теперь — гребите! — крикнул Финан. — Гребите!

Утренняя дымка таяла. Порывистый ветер раздувал далекие паруса, корабли настигали Эгиля, который посадил только по три гребца с каждого борта. Если весел будет больше, это выдаст, что корабль не торговый, а переполненный воинами драккар. На мгновение я задумался, не последовать ли его примеру, а затем решил, что четыре далеких корабля вряд ли испугаются одинокого военного корабля. Их больше, и я не сомневался, что этих людей отправили убить меня, если им выпадет такой шанс.

Так что я дам такой шанс.

Но воспользуются ли они им? Скорее всего, они настигнут Банамадр, поскольку их быстро подгоняет свежий ветер, и я решил раскрыться, отдав команду снова поднять большой парус. При виде волчьей головы враги замедлят ход, но, несомненно, решат, что победят в битве, даже против Утреда Нечестивого.

Парус с хлопком поднялся и наполнился ветром, Спирхафок погрузился в волну, набирая скорость. Весла втянули, гребцы надевали кольчуги, расхватывали щиты и оружие.

— Отдыхайте, пока есть время, — крикнул я им.

Море покрылось белыми барашками, ветер взбивал верхушки волн в пену. Спирхафок глубоко погружал нос, палубу окатывало водой, затем нос вздымался и падал в следующую волну. Рулевое весло в моих руках налилось тяжестью и дрожало от скорости давящей воды, мне требовались все силы, чтобы управлять кораблем. Я всё еще правил на юг, навстречу четырем кораблям, бросая им вызов. Теперь и Эгиль сделал то же самое. Два корабля против четырех.

— Думаешь, это корабли Этельхельма? — спросил Финан.

— А чьи ж еще?

— Его не будет ни на одном из них, — проворчал Финан.

Я рассмеялся.

— Он сейчас дома в Вилтунскире, а этих ублюдков просто нанял.

Теперь ублюдки построились в ряд, перегородив нам путь. Три корабля примерно, как Спирхафок, четвёртый, дальше к востоку, поменьше размером, не больше Банамадра. Этот корабль, увидев, что мы повернули на юг, отстал. Похоже, он не слишком стремился вступить в схватку. Мы были ещё далеко, но мне показалось, что на маленьком корабле народа немного, в отличие от трёх более крупных, которые продолжали двигаться в нашу сторону.

— Там полно воинов, — сказал Финан.

— Скотт Эгиля говорил, что на корабле, который остановил его, было около сорока человек.

— Я думаю, больше.

— Узнаем.

— И у них лучники.

— Точно?

— Я их вижу.

— У нас есть щиты, — сказал я. — Лучникам нужен устойчивый корабль, а не лодка, на которой болтает, как на необузданном жеребце.

Мой слуга Рорик принёс мне шлем. Не парадный с серебряным волком на гребне, а удобный, принадлежавший ещё моему отцу и всегда хранившийся на борту Спирхафока. Металлические нащёчники на нём поржавели, их заменили кожаными. Я натянул шлем, и Рорик завязал нащёчники так, что противник не увидел бы ничего, кроме моих глаз.

Три корабля не несли на парусах никаких знаков, хотя тот, что дальше к западу, ближайший к невидимому отсюда побережью Нортумбрии, демонстрировал свернувшегося змея, должно быть, вышитого шерстью, как и наш волк. Огромное полотнище было укреплено шнуром, образующим ромбовидный узор, на котором красовался чёрный змей. Волны пенились, разбиваясь о нос корабля.

Эгиль развернул Банамадр, теперь его корабль больше не изображал неуклюжее бегство на запад, к нортумбрийскому побережью, а шёл на юг, бок о бок со Спирхафоком. Он, как и мы, поднял парус, команда как раз разворачивала его, когда мы поравнялись. Я сложил руки рупором и прокричал через бурлящую воду:

— Я нацелился на второй! — Я указал на корабль, ближайший к тому, что со змеем. Эгиль кивнул в знак того, что услышал. — Но сначала атакую змея! — Я опять указал на него. — Ты тоже!

— Я тоже! — прокричал он в ответ.

Он улыбался, из-под шлема струились белокурые волосы.

Противник выстроился в линию, чтобы два их корабля могли сблизиться с одним нашим. Если бы у них получилось, они бы одновременно атаковали нас с двух сторон. Битва получилась бы короткой, жестокой и кровавой. Я позволил им думать, что их план увенчается успехом, когда с попутным ветром двинулся с запада на второй корабль, и увидел, что два других больших корабля слегка изменили курс и сейчас направлялись туда, где, по их мнению, мы встретимся. Между ними пока оставался зазор шириной в четыре-пять кораблей, но он сужался. Меньший корабль, не такой быстрый, как остальные, тащился позади.

Корабль Эгиля проигрывал моему в скорости, потому что был короче, а потому отставал. Я приказал ослабить парус по левому борту, чтобы замедлить скорость, затем обернулся и помахал Эгилю, указывая на свой левый борт, тем самым обозначая, с какого борта он должен ударить. Он понял, и Банамадр медленно протиснулся правее. Мы вступим в битву вместе, но не там, где ожидает враг.

— Господи! — ахнул Финан. — На том здоровенном куча народу!

— На котором?

— На том, что посередине. Человек семьдесят или восемьдесят.

— А на том, что со змеем?

— Сорок, может быть, пятьдесят.

— Достаточно для устрашения торгового судна, — ответил я.

— Похоже, нас они не страшатся, — сдержанно произнёс Финан. Три больших корабля теперь направлялись прямо к нам, уверенные в численном превосходстве. — Будь осторожнее с тем здоровенным, — продолжил Финан, указывая на средний корабль, с самой многочисленной командой.

На носу корабля возвышался длинный, белёный известью крест.

— Неважно, сколько их там, — сказал я. — Они думают, нас всего сорок.

— Разве? — Финана, кажется, удивляла моя уверенность.

— Они пытали Хаггара. Что он мог рассказать? Должно быть, они спрашивали, как часто наши корабли выходят в море и сколько на них людей. Что он мог им ответить?

— Что ты держишь в гавани два боевых корабля, из них самый большой Спирхафок, и обычно на нём человек сорок, а иногда и меньше.

— Именно так.

— И что в море его обычно выводит Берг.

Бергу, младшему брату Эгиля, много лет назад на валлийском берегу я спас жизнь, и с тех пор он служил мне верой и правдой. Берг расстроился, что мы не взяли его в этот поход, но, когда мы с Финаном в море, для командования гарнизоном Беббанбурга нет никого лучше Берга. Обычно я оставлял командовать сына, но сейчас он в холмах центральной Нортумбрии, отправился улаживать спор между парой моих арендаторов.

— Они думают, что на борту у нас сорок человек, — сказал я, — и на Банамадре около тридцати. — Рассмеявшись, я тронул рукоять моего меча, Вздоха Змея, а потом прокричал Эгилю: — Давай, разворачивай! — Я навалился на рулевое весло в наветренную сторону, Спирхафок опустил нос и развернулся. — Закрепляй парус! — крикнул я.

Капкан захлопнулся, теперь змей узнает, как сражаются волк и орёл.

Я крепче натянул парус Спирхафока, чтобы снова ускорить ход. Мой корабль был быстрее вражеских. Каждый раз, когда обнажалось днище снеккара, я видел толстый слой водорослей. Это его замедляло. Мы просушивали свои корабли в отлив, начисто счищали водоросли с корпусов, чтобы быстрее ходили. Я обернулся к Банамадру.

— Я намерен потопить эту сволочь, — прокричал я, — а потом пойду на восток за вторым!

Эгиль махнул в ответ — полагаю, он меня расслышал. Но неважно. Спирхафок мчался вперёд так круто к ветру, как только я мог решиться, он рассекал волны, море пенилось за кормой. Корабль превратился в смертоносное воплощение своего имени. Эгиль скоро поймёт, что я задумал.

— Хочешь его протаранить? — спросил Финан.

— Если получится. Ты нужен мне на носу. Если не выйдет ударить как следует, ты перепрыгнешь на него и прикончишь кормчего, а потом выбросишь рулевое весло.

Финан пошел на нос, подзывая остальных. Мы уже сблизились со снеккаром, можно было разглядеть кучку воинов на носу, различить их копья. Солнце отражалось от их шлемов. Один держался за носовой канат, удерживающий мачту, другой покачивал копьем. Ниже стояла группа лучников со стрелами на тетивах.

— Беорнот! — крикнул я, — Фолькбалд! Сюда! Возьмите щиты! — Беорнот – надежный невозмутимый сакс, а Фолькбалд – фриз-гигант, один из самых моих сильных воинов. — Будете меня защищать. Видите лучников? Они будут целить в меня.

Место кормчего – самое уязвимое на корабле. Большая часть моих воинов, прикрывшись щитами, скрючилась в проходе между скамейками гребцов. Финан с шестью бойцами построил стену щитов на носу, но мне приходилось стоять у рулевого весла. Скоро полетят стрелы. Мы неслись по зеленым волнам и уже достаточно сблизились, я разглядел даже шляпки гвоздей снеккара. Я глянул влево. Три вражеских корабля виднелись там, куда мы раньше направлялись, теперь они повернули на выручку, но сейчас их курс лежал прямо против ветра, их паруса облепили мачты. Одни фигурки карабкались, чтобы опустить паруса, другие просовывали весла, но они потеряли скорость, ветер сносил их назад, а волны жестоко болтали.

— Давай! — Беорнот с ревом поднял щит, увидев, что лучники выпустили стрелы.

Полдюжины стрел впились в парус, остальные мелькнули мимо и ушли в воду. Я слышал рев волн, слышал песню ветра в снастях, и толкнул руль, изо всех сил навалившись на большое весло, и снеккар повернул к нам, то есть сделал то, что их кормчий должен был делать чуть раньше, а теперь он опоздал. Мы сближались, и сближались быстро.

— Копья! — предупредил Финан с носа.

— Держаться! — проревел я. Стрела скользнула по железному ободу щита Фолькбалда, наконечник копья процарапал палубу у моих ног, а затем Спирхафок дал крен в повороте, и порыв ветра погрузил нас в море по планширь. Я пошатнулся, рядом ударила стрела, потом Спирхафок выровнялся, парус затрещал, когда мы встали против ветра, и громче звуков моря и воя ветра я услышал тревожные крики противника.

— Держитесь крепче! — закричал я.

И мы ударили.

Мы дернулись вперед и остановились только после столкновения. Раздались громкий треск, испуганные крики, плеск воды, проклятия. Канат, удерживающий мачту, пугающе натянулся рядом со мной, на мгновение мне показалось, что мачта рухнет на нос, но скрученная тюленья шкура выдержала, хотя и дрожала, словно натянутая струна арфы. Беорнот и Фолькбалд упали. Спирхафок врезался в корпус снеккара и теперь со скрежетом сползал назад. Пришлось повернуть против ветра, чтобы протаранить врага, и я опасался, что мы потеряем скорость и ударим не так сильно, как если бы таранили его с подветренной стороны, но веса и скорости Спирхафока оказалось достаточно, чтобы разбить корпус снеккара.

Наш парус прижало к мачте, и нас тянуло назад, хотя казалось, что нос застрял в корпусе противника, потому что корабли оставались сцепленными, и Спирхафок медленно кренился на левый борт и начал опускаться на нос, сильно меня этим напугав. Затем я услышал резкий треск, Спирхафок вздрогнул, раздался хруст ломающихся досок, и он внезапно выпрямился. Его нос застрял в пробитом корпусе снеккара, но он сумел вырваться.

Снеккар тонул. Мы врезались в него носом, самой прочной частью корпуса Спирхафока, и раскололи его низкий борт словно яйцо. Вода устремилась внутрь, снеккар накренился, его нутро с балластными камнями быстро затопило. Облаченные в кольчуги вражеские воины были обречены, за исключением тех немногих, кто сумел уцепиться за наш корабль, а нас тем временем относило назад, к другим вражеским кораблям, которые, наконец-то опустив весла в воду, пытались добраться до нас. Спирхафок сильно качало. Я крикнул, чтобы парус по левому борту подтянули, а на правом ослабили. Снеккар лежал на боку в водовороте белой воды и обломков справа от меня, а потом исчез. Последним увидел маленькое треугольное знамя на вершине наклоненной мачты.

Я навалился на рулевое весло, молясь, чтобы Спирхафок набрал достаточную скорость и рулевое весло могло вгрызться своей большой лопастью в воду, но мы все еще еле тащились. Пленников, их оказалось пятеро, втянули на борт, Финан приказал снять с них кольчуги, шлемы и пояса с мечами.

— Оглянись, господин! — встревоженно крикнул Фолькбалд.

К нам приближался вражеский корабль с выбеленным известью крестом на высоком носу. Он не уступал по размерам Спирхафоку и выглядел намного тяжелее, а команда на нем была более многочисленная, чем на обреченном снеккаре, но его капитан приказал посадить на весла только двадцать четыре человека, по дюжине с каждой стороны, желая, чтобы остальные приготовились взять нас на абордаж. Воины в шлемах стояли на носу, и еще больше толпилось на палубе. По меньшей мере семьдесят человек, подумал я, а то и больше. Полетели первые стрелы, по большей части прошли высоко, задев парус, но одна просвистела рядом со мной. Я инстинктивно дотронулся до Вздоха Змея и подозвал Рорика.

— Господин? — откликнулся он.

— Держи мой щит наготове!

Корабль с крестом на носу неспешно приближался, ветер относил нас к нему. Шел он неспешно: против ветра, тяжелый корпус, гребцов явно не хватало, так что весьма маловероятно, что ему удастся потопить нас тем же способом, как мы потопили снеккар, но высокий нос позволит воинам спрыгнуть прямо в широкое брюхо Спирхафока.

И вдруг Банамадр пролетел у нас прямо перед носом. Он летел по ветру, Эгиль навалился на рулевое весло, поворачивая в сторону противника. Кормчий врага увидел приближающегося норвежца, и хотя Банамадр был вдвое меньше, тот, должно быть, испугался, что их протаранят, и велел гребцам по левому борту табанить, чтобы встретить Эгиля носом. Теперь враг находился совсем близко от нас, очень близко! Я толкнул рулевое весло, но корабль не слушался, а это значило, что Спирхафок все-таки потерял ход, и ветер по-прежнему несет его навстречу врагу. Я отпустил весло и взял у Рорика щит.

— Приготовиться! — крикнул я.

Я вытянул Осиное жало, свой сакс, короткий клинок со свистом выскользнул из выложенных шерстью ножен. Между кораблями вздымались неровные волны. Вражеский корабль повернул к Эгилю и теперь должен был врезаться в нас бортом, а его команда, вооруженная и облаченная в кольчуги, приготовилась к прыжку. Несколько лучников подняли луки, и вдруг на корабле с крестом на носу начался хаос — это Банамадр проскользнул у его левого борта, сломав все весла. Весельные вальки с силой вонзились в животы гребцов, корабль, казалось, задрожал, лучники зашатались, а стрелы полетели в разные стороны, Эгиль повернулся, нацелившись носом на корму врага, и отпустил парус, чтобы свободно идти по ветру. Его люди, вооруженные бородатыми секирами на длинных древках, приготовились зацепить вражеский корабль. Нос Банамадра от удара отскочил от вражеской кормы, корабли дернулись, секиры ухнули вниз, стягивая корабли вместе, и первые норвежцы с ревом прыгнули на корму корабля с крестом на носу.

И тут ударили мы, сначала врезавшись в весла по правому борту, которые трещали и ломались, на мгновение задержав нас. Какой-то громила с распахнутым в крике ртом прыгнул на Спирхафок, но в этот момент его собственный корабль дернулся, и грозный рев сменился отчаянным криком, когда воин упал между кораблями. Он размахивал руками, пытаясь схватиться за наш борт, но один из моих воинов стукнул его по рукам, и тот исчез, утянутый вниз кольчугой. Ветер гнал нашу корму навстречу врагу, и я вместе с Фолькбалдом и Беорнотом перепрыгнул на рулевую площадку противника. Кровожадные норвежцы Эгиля уже прикончили кормчего и теперь бились в чреве корабля, а я призывал своих людей за собой. Я спрыгнул с рулевой площадки, и какой-то юнец, совсем еще ребенок, закричал от ужаса. Я пнул его под скамью гребца и рявкнул, чтобы не высовывался.

— Еще один на подходе! — крикнул со Спирхафока Осви, который когда-то был моим слугой и превратился в неутомимого, яростного бойца.

Последний большой корабль противника шел на выручку драккару, на который мы напали. Торольф, брат Эгиля, остался на борту Банамадра всего с тремя воинами, поэтому они оттолкнулись, позволив ветру унести корабль с пути приближающегося врага. Еще несколько человек прыгнули на борт вслед за мной, но у нас было маловато места для боя. Корабль был набит воинами, норвежцы напирали вперед от скамьи к скамье, их стена щитов перегородила корабль поперек. Вражеская команда оказалась в ловушке между свирепыми воинами Эгиля и людьми Финана, которые сумели пробраться на носовую площадку и теперь сверху кололи врага копьями. Нам же предстояло разобраться с третьим кораблем, идущим на веслах прямо на нас. Я снова перебрался на рулевую площадку.

Приближающийся корабль, как и тот, на котором мы сражались, нес высоко на носу крест. Темный крест, вымазанный смолой, а за ним теснились вооруженные воины в шлемах. Корабль был тяжелым и медленным. Человек на носу выкрикивал указания кормчему, указывая на север, и большой корабль медленно повернулся. Воины на носу подняли щиты. Они планировали атаковать нас с кормы и напасть на людей Эгиля сзади. Гребцы по правому борту втянули длинные весла в отверстия в борту, подхватили щиты и обнажили мечи. Большой корабль медленно приближался к нам. Я заметил, что щиты не раскрашены, на них нет ни креста, ни каких-либо других символов. Если эти люди посланы Этельхельмом, а я все больше в этом убеждался, то им явно приказали ничем этого не показывать.

— Стена щитов! — крикнул я. — Приготовиться!

На рулевой площадке со мной стояли около десятка человек. Для большего числа уже не хватало места, хотя враги с корабля, чей нос возвышался над нашей кормой, планировали уместиться рядом. Выглядывая через узкую, шириной в палец, щель между моим щитом и Фолькбалда, я видел огромный и тёмный нос всего в нескольких футах от нас. Волна приподняла его и бросила вниз, прямо на нас, раскрошив верхний пояс обшивки. Потом он проскрежетал по корме, я покачнулся от удара, но успел заметить прыгнувшего на меня воина с занесенным топором. Я поднял щит и ощутил дрожь вонзающегося в ивовое дерево топора.

Почти любое сражение на борту корабля – свалка сгрудившихся воинов. В битве даже самая крепкая стена щитов будет разваливаться, потому что воинам нужно место для оружия, а на корабле негде развернуться. Есть только зловонное дыхание пытающегося убить тебя врага, чужие тела и сталь, крики пронзенных клинками жертв, тяжёлый дух крови убитых и смертельная давка на кренящейся палубе.

Вот почему я извлёк из ножен Осиное жало. У него короткий клинок, не длиннее моего предплечья, но в смертельной давке нет места размахивать длинным. Правда, здесь давки не получилось. Вражеский корабль нас ударил, пробил обшивку, но, когда остальные враги приготовились перепрыгнуть к нам, волна подняла и отбросила их корабль. Недалеко, всего на шаг, если по земле, но собравшиеся прыгать пошатнулись, когда корабль отнесло назад. Враг, чей топор застрял у меня в щите, растянулся на палубе, и стоявший справа Фолькбалд ткнул саксом. Клинок пробил кольчугу, сломал рёбра и вошел в лёгкие, упавший завизжал как дитя. Я пнул верещавшего в морду, ткнул Осиным жалом в густую бороду, и по светлым доскам настила растеклась кровь.

— Их все больше! — закричал Беорнот за моей спиной.

Я рванул вбок Осиное жало, вспарывая чье-то горло, а затем поднял щит и пригнулся. Я смотрел, как на нас опять надвигается тёмный нос корабля, он снова врезался в нас, а потом на мой щит обрушилось что-то тяжёлое. Я не видел, что это, но с железного обода щита закапала кровь.

— Получи! — закричал Беорнот.

Он стоял позади меня и, как многие во втором ряду, держал длинное ясеневое копьё, направленное на высокий нос вражеского корабля.

Прыгавшие на нас воины рисковали наткнуться на эти длинные острия. Волна снова разделила корабли, и когда Беорнот выдернул копьё, умирающий соскользнул с моего щита, но ещё шевелился, и я снова ударил Осиным жалом. Теперь палуба стала красной, красной и скользкой. Ещё один враг с перекошенным яростью лицом совершил огромный прыжок, выставив щит вперёд, чтобы сломать наш строй, но Беорнот навалился на меня сзади, щит врага ударился о мой, а его самого отбросило к борту. В беззвучном гневном вопле раззявив беззубый рот, он ткнул саксом, попав за мой щит, но кончик клинка скользнул по моей кольчуге, я ударил щитом в ответ, и вражеский воин разразился проклятиями, ему пришлось отступить. Я опять стукнул щитом, и враг с криком свалился в воду между кораблями.

Ветер нес нас прямо на большой вражеский корабль. Его нос на добрых три фута возвышался над кормой, где стояли мы. Пятеро попробовали атаковать нас, и все пятеро вскоре были уже мертвы, а теперь враги пытались убить нас, тыча сверху копьями, но лишь тщетно стучали по нашим щитам. Я слышал чьи-то призывные выкрики: «Это язычники! Исполните божью волю! Атакуйте их и убейте!»

Но им не хватало духа атаковать – ведь прыгать приходилось вниз, прямо на поджидающие копья. Вместо этого они собирались в центре своего корабля, где им было бы проще перебраться к нам, если бы люди Эгиля уже не прикончили своих противников, приготовившись к новой драке.

— Беорнот! — Я как-то сумел отступить, протиснувшись через вторую шеренгу стены. — Оставайся здесь, — приказал я, — не давай этим ублюдкам расслабиться. — Я оставил ему в помощь шестерых, а остальных повёл по заляпанной кровью палубе к центру корабля. — Осви, Фолькбалд! В атаку! Все за мной!

Ветер и море разворачивали нас так, что в любой момент два корабля могли соприкоснуться бортами. Враги выжидали, построив стену щитов, и я понял, что они не хотят лезть на абордаж, а предпочитают позволить нам перепрыгнуть на их корабль и умереть у них на щитах. Они не кричали и выглядели напуганными, а испуганный враг наполовину уже побеждён.

— Беббанбург! — взревел я, встал на гребную скамью, пробежал по ней и прыгнул. Тип, раньше кричавший, что мы язычники, продолжал вопить: «Убейте их! Убейте!». Он стоял на высокой площадке на носу, откуда с десяток воинов продолжали безрезультатно тыкать копьями в Беорнота и его товарищей. Остальная часть их команды – не более сорока человек – наблюдала за нами из тёмного чрева корабля. Едва я приземлился, от меня шарахнулся юнец в кожаном шлеме, с изрубленным щитом и испуганным взглядом.

— Помереть хочешь? — рявкнул я на него. — Брось щит, мальчишка, и живи себе.

Вместо этого он поднял щит и с воплем ударил им меня, хотя удар не причинил мне вреда. Его щит я встретил своим, повернул свой так, что и его щит развернулся, открыв его тело для смертельного укуса Осиного Жала, который пришёлся в живот. Я рванул клинок вверх и вспорол врага, как жирного лосося. Справа от меня дрался Фолькбалд, слева Осви, и втроём мы сломали их хилую стену щитов, ступая по мёртвым телам и скользя в крови. А потом раздался крик Финана:

— Я взял их корму!

Справа на меня кто-то бросился, Фолькбалд сбил его с ног, Осиное жало полоснуло врага по глазам, и Фолькбалд вышвырнул его, ещё кричащего, за борт. Обернувшись, я увидел Финана и его людей на рулевой площадке. Они выбрасывали за борт мёртвых, и, насколько я мог судить, заодно и живых. Теперь враги были разделены на две группы – несколько человек на носу, остальные между моими людьми и людьми Финана, к которым присоединились и разгоряченные воины Эгиля. Сам он, с алым по рукоять мечом, прорубал себе путь между гребными скамьями, и враги рассыпались перед норвежской яростью.

— Бросайте щиты! — крикнул я врагам. — Бросайте мечи!

— Убейте их! — вопил человек на носу. — Бог на нашей стороне! Мы не можем проиграть!

— Зато ты можешь сдохнуть, — рявкнул Осви.

Из двадцати своих людей половину я оставил в обороне, прикрывать спину, а остальных повел к носу. Мы встали в стену щитов и медленно, пробираясь через скамьи гребцов и брошенные весла, двинулись вперед. Стуча клинками по щитам, выкрикивая оскорбления, мы являли собой приближающуюся смерть, и враг это узрел. Они побросали щиты и оружие и покорно опустились на колени. Все больше моих людей карабкалось на борт, к ним присоединялись норвежцы Эгиля. Вопль подсказал мне, что позади кто-то умер – последний вопль побежденной команды, потому как враг уже повержен. Я мельком взглянул направо, увидев, что четвертый вражеский корабль, самый маленький, расправив парус, мчится на юг. Он удирал.

— Битва окончена! — крикнул я врагам, сгрудившимся у креста на носу корабля. — Не умирайте понапрасну! — Мы потопили один корабль, а два захватили. — Бросайте щиты! — крикнул я, выходя вперед, — всё кончено!

Щиты загрохотали по палубе, а с ними копья и мечи. Все было кончено, за исключением одного отчаянного воина, всего лишь одного. Он был молод, высок, с густой светлой бородой и яростным взглядом. Он стоял на носу с длинным мечом в руке и простым щитом.

— Бог на нашей стороне! — кричал он. — Бог нас не оставит! Бог никогда не проигрывает! — Он заколотил мечом по щиту. — Хватайте оружие и убейте их!

Никто не шевельнулся. Они знали, что побеждены, и надеялись только на то, что мы оставим их в живых. Юнец, у которого поверх кольчуги висело распятие на серебряной цепи, последний раз ударил мечом, понял, что остался в одиночестве, и, к моему удивлению, спрыгнул с носовой площадки и сделал два шага ко мне.

— Ты Утредэрв? — спросил он.

— Так меня называют, — спокойно признал я.

— Нас послали убить тебя.

— Вы не первые, кому дали такое поручение. Кто ты?

— Я избранный Богом.

Шлем, обрамляющий его лицо, являл собой образец изумительной работы, с серебряной чеканкой и крестом на остроконечном гребне. Юнец был красив, высок и горд.

— Есть ли у избранного богом имя? — спросил я, бросив Осви Осиное жало и вытащив Вздох змея из выстланных овечьей шерстью ножен. Похоже, избранный богом решил сражаться, причем в одиночку, значит, у Вздоха Змея будет возможность выплеснуть ярость.

— Мое имя ведает Бог, — надменно ответил юнец, повернулся и крикнул: — Отче!

— Да, сын мой? — отозвался хриплый голос. Среди воинов на носу стоял священник, я узнал по резкому голосу, что именно он вдохновлял бойню.

— Если умру здесь, отправлюсь ли я в рай? — горячо спросил юнец.

— Сегодня же ты будешь рядом с Богом, сын мой. Будешь среди благословенных святых! Так исполни же волю Божью!

Молодой человек на мгновение опустился на колени, закрыл глаза и неловко перекрестился рукой с мечом. Воины Эгиля, мои люди и выжившие враги наблюдали за ним, и я заметил, что христиане в моей команде тоже осенили себя крестом. Молились ли они за меня, или просили прощения за то, что захватили корабли с крестом на носу?

— Не будь дураком, парень, — сказал я.

— Я не дурак, — гордо сказал он. — Бог не выбирает дураков исполнять волю его.

— Это какую же?

— Избавить землю от твоей нечестивости.

— Мой опыт подсказывает, — сказал я, — что твой бог почти всегда выбирает дураков.

— Значит, я буду Божьим дураком, — с вызовом сказал он. Позади него раздался стук, он удивленно обернулся и увидел, что еще один из его соратников бросил меч и копье. — Тебе следовало бы иметь больше веры, — упрекнул его он, повернулся ко мне и бросился вперед.

Конечно, он был храбрым. Храбрым глупцом. Он знал, что умрет. Может, не от моей руки, но если бы ему удалось меня прикончить, мои люди безжалостно изрубили бы его на куски, а значит, глупец знал, что ему осталось жить всего несколько минут, и все же верил в другую жизнь в залитой светом скуке христианского рая. А верил ли он в то, что убьет меня? В битве ничто не определено. Он мог бы меня убить, если бы умел обращаться с мечом и щитом, как хороший воин, но я подозревал, что его вера основана не на мастерстве. Он считал, что победу дарует ему бог, его подстегивала именно эта дурацкая мысль.

Пока он молился, я вытащил руку из ремней щита и теперь держал его за край. Если противник это и заметил, то ни о чем не догадался. Я опустил и щит, и меч, дождался, пока враг окажется в шести или семи шагах, отвел левую руку назад и бросил щит. Бросил низко и со всей силы, прямо по ногам, и конечно же, юнец споткнулся о щит, а волна отбросила его вбок, и он растянулся на скамье для гребцов. А я шагнул вперед и взмахнул Вздохом змея, клинки гулко стукнулись, и его меч сломался. Две трети его меча с лязгом загромыхали по палубе, а юнец в отчаянии ткнул обрубком мне в бедро. Я крепко схватил его за руку.

—Ты и правда так торопишься умереть? — спросил я.

Он пытался вырваться, потом ударил меня окованной кромкой щита, и тот хлопнул меня по бедру, не причинив вреда.

— Дай мне другой меч! — потребовал он.

Я расхохотался.

— Отвечай, глупец. Ты правда так торопишься умереть?

— Бог велел мне убить тебя!

— Точнее, убить меня тебе велел священник, вливающий яд в твои уши.

Он снова ударил меня щитом, пришлось даже отвести его Вздохом змея.

— Бог мне велел, — повторил он.

— Значит, пригвожденный бог такой же глупец, как и ты, — бросил я. — Откуда ты, дурень?

Он молчал, но я стиснул его запястье и заломил руку за спину.

— Из Уэссекса, — пробормотал он.

— Это я и так сообразил по твоему акценту. Откуда именно?

— Из Андеферы, — неохотно признался он.

— Андефера в Вилтунскире, — сказал я, и он кивнул. — И тамошний олдермен – Этельхельм, — добавил я и заметил, как юнец съежился, когда я произнес это имя. — Брось меч, парень.

Он противился, но я снова вывернул ему запястье, и сломанный меч выпал из его рук. Судя по украшенной золотым плетением рукояти, это был дорогой меч, однако он раскололся от удара Вздоха Змея. Я кинул обломок Осви.

— Забирай этого праведного дурака, привяжи к мачте Спирхафока, — сказал я. — Пусть живет.

— А Спирхафок может и не выжить, — сухо произнёс Финан. — Он тонет.

Бросив взгляд через палубу захваченного корабля, я увидел, что Финан прав.

Спирхафок погружался в воду.

* * *

При таране первого вражеского корабля треснули две доски обшивки, и теперь вода заливала нос. К тому времени, как я добрался туда, он уже осел на нос. Гербрухт, великан-фриз, вырвал доски с палубы, и сейчас мои люди перетаскивали балластные камни на корму, чтобы уравновесить корабль.

— Мы можем закрыть пробоину, господин! — крикнул Гербрухт. — Течь только с одного бока.

— Тебе нужны люди? — крикнул я в ответ.

— Справимся!

Вслед за мной на корму Спирхафока последовал Эгиль.

— А последнего не поймаем, — сказал он, глядя на самый мелкий корабль, который сейчас почти достиг южного горизонта.

— Я надеюсь, этот мы спасем, — мрачно произнёс я. Гербрухт, может, и не сомневался, что справится с течью Спирхафока, но ветер усиливался, и поднимались волны. Десяток человек вычерпывали воду, некоторые использовали для этого шлемы. — В любом случае, — продолжал я, — мы можем вернуться домой на одном из тех, — я кивнул в сторону двух кораблей, — что мы захватили.

— Это полное дерьмо, — сказал Эгиль. — Слишком тяжёлые!

— Могут пригодиться для перевозки грузов, — предположил я.

— Скорее, пойдут на дрова.

Гербрухт возился в воде, запихивал тряпки в дыру между досками, другие продолжали вычерпывать воду. Один из двух захваченных вражеских кораблей, с выбеленным известью крестом на носу, тоже тёк, получил пробоину в схватке, когда в корму его ударил более крупный корабль, и обшивка треснула у ватерлинии. На него мы ссадили большую часть пленных, предварительно отобрав у них всё оружие, щиты, кольчуги и шлемы. Мы забрали их парус – он был новый, пригодится, а также припасы, довольно скудные: немного твердого сыра, мешок отсыревшего хлеба и два бочонка эля. Я оставил пленным шесть вёсел и велел всех развязать.

— Ты их что, отпускаешь? — удивился Эгиль.

— Не желаю кормить этих ублюдков в Беббанбурге, — ответил я. — Да и далеко ли они уйдут? У них нет ни еды, ни воды, нет и паруса, половина ранена, и они на протекающем корабле. Если есть у них хоть немного разума, будут грести к берегу.

— Против ветра.

Эта мысль позабавила Эгиля.

— А когда сойдут на берег, — продолжил я, — при них не будет оружия. И Нортумбрия гостеприимно их встретит.

Мы освободили одиннадцать рыбаков с Гидены и Свилви, налетчики заставляли их грести. Все пленные оказались либо западными саксами, либо восточными англами, подданными короля Эдуарда, если тот до сих пор ещё жив. Дюжину я оставил, чтобы взять с собой в Беббанбург, среди них и священника, что так яростно призывал своих людей уничтожить нас. Его привели ко мне на Спирхафок, который еще кренился на нос, но усилиями Гербрухта самую серьезную течь заткнули, а перемещение балласта назад уравновесило корпус.

Священник был молод и коренаст, черноволосый, с недовольным круглым лицом. Что-то в нем как будто казалось знакомым.

— Мы встречались? — спросил я.

— Слава Богу, нет.

Он стоял чуть ниже рулевой площадки, под охраной ухмыляющегося Беорнота. Мы подняли парус и направились на север, шли домой, ведомые устойчивым западным ветром. Большинство моих людей находилось на захваченном большом корабле, лишь немногие остались на Спирхафоке, и они продолжали вычерпывать воду. Юнец, что клялся убить меня, был привязан к мачте и оттуда зло на меня пялился.

— Тот юный глупец — из Уэссекса, — сказал я священнику, кивая в сторону юнца, — но ты говоришь как мерсиец.

— Царство христово не имеет границ, — сказал он.

— В отличие от моего снисхождения, — сказал я, на что он ничего не ответил.

— Я из Нортумбрии, — продолжал я, игнорируя его вызов, — и я олдермен. Называй меня господином. — Он по-прежнему не отвечал, только хмуро глядел на меня. Спирхафок был ещё неповоротлив и тяжело поднимал нос, но держался под парусом и шёл домой. А Банамадр и захваченный у врага корабль сопровождали нас, готовые поддержать, если Спирхафок начнёт тонуть, однако во мне с каждой минутой укреплялась уверенность, что он выживет, его вытянут на берег и починят. — Называй меня господином, — повторил я. — Откуда ты?

— Я из царства христова.

Беорнот занёс над священником тяжёлую руку, собираясь ударить, но я покачал головой.

— Видишь ли ты, что мы в опасности, можем затонуть? — спросил я, но священник продолжал упрямо молчать. Вряд ли он способен сообразить, что Спирхафок восстановил управляемость и далёк от гибели. — Если станем тонуть, — продолжал я, — я велю привязать тебя к мачте рядом с тем молодым идиотом. Если, конечно, ты не расскажешь мне то, что я хочу знать. Итак, откуда ты?

— Я родился в Мерсии, — неохотно произнёс он, — однако Господь счёл нужным привести меня в Уэссекс.

— Если он ещё раз не назовёт меня господином, — обратился я к Беорноту, — можешь врезать ему со всей силы. — Я улыбнулся священнику. — И куда именно в Уэссекс?

— В Винтанкестер, — ответил он, помедлил, и почуяв движение Беорнота, торопливо добавил: — Господин.

— И что же священник из Винтанкестера делал на корабле у побережья Нортумбрии? — спросил я.

— Мы посланы, чтобы убить тебя, — огрызнулся он и тут же взвизгнул, поскольку Беорнот дал ему подзатыльник.

— Будь стойким перед лицом Господа, отче! — выкрикнул привязанный к мачте юнец.

— Как зовут того идиота? — поинтересовался я.

Священник помедлил мгновение и покосился на юнца.

— Уистан, господин, — сказал он.

— А как твоё имя?

— Отец Цеолнот. — Последовала ещё одна краткая пауза, прежде чем он добавил: — Господин.

Теперь я понял, почему он показался мне знакомым и почему меня ненавидит. От этой мысли я рассмеялся.

Мы ползли домой.

Глава вторая

Спирхафок довели до дома. Это оказалось непросто. Гербрухт уменьшил течь, но хищный корпус плохо слушался, переваливаясь на полуденных волнах. Дюжина человек всё время вычерпывала воду, но я всё равно опасался, что ухудшающаяся погода вынесет кораблю приговор, однако порывистый бриз милосердно перешел в устойчивый западный ветер, волнение стихло, и парус с волчьей головой медленно нёс нас на север. На закате мы доковыляли до островов Фарнеа. Небо на западе полыхало как раскаленный очаг, на его фоне стены Беббанбурга казались черными. Усталые гребцы направили поврежденный драккар в узкий канал гавани Беббанбурга. Спирхафок пристал к берегу, утром я соберу упряжки волов и вытащу его выше линии прибоя, чтобы починить повреждения. Банамадр и захваченный корабль вошли в гавань следом.

Я поговорил с отцом Цеолнотом, пока мы были в море, но мало чего добился от строптивого упрямца. Уистан, юнец, веривший, что его бог хочет моей смерти, оказался жалким и тоже бесполезным. Я расспрашивал обоих, кто отправил их на север, чтобы убить меня, и ни один не ответил. Я отвязал Уистана от мачты и показал ему груду захваченных мечей.

— Можешь взять любой и еще раз попытаться меня убить, — сказал я ему.

Когда мои люди начали смеяться и подначивать его принять предложение, он покраснел, но не предпринял попытку доделать божью работу. Вместо этого он уселся на палубу, где и сидел, пока Гербрухт не приказал ему вычерпывать воду.

— Хочешь жить, парень? Вычерпывай воду!

— Твой отец — Цеолберт? — спросил я Цеолнота.

Он удивился, что я это знаю, хотя на самом деле я лишь догадывался.

— Да, — коротко подтвердил он.

— Я знал его еще мальчишкой.

— Он мне рассказывал... — священник запнулся. — Господин.

— Я и тогда ему не нравился, — продолжил я, — и осмелюсь предположить, так он меня и не полюбил.

— Бог учит нас прощать, — сообщил святоша горестным тоном, к которому некоторые христианские священники прибегают, когда вынуждены признавать неудобную правду.

— Ну, и где сейчас твой отец? — спросил я.

Он помолчал, но потом, должно быть, решил, что его ответ не раскроет никакой тайны.

— Мой отец служит Богу в винтанкестерской церкви. Как и дядя.

— Как я рад, что оба живы! — ответил я, хотя это было не совсем правдой, я терпеть не мог обоих. Близнецы-мерсийцы, похожие как две капли воды, были вместе со мной заложниками у данов. Цеолнот и Цеолберт, в отличие от меня, новой судьбы не приняли. Я смирился и полюбил данов, но близнецы были пламенными христианами, детьми епископа, их учили, что все язычники — порождение дьявола. После освобождения оба выучились на священников и стали страстными ненавистниками язычества. Судьба сложилась так, что наши с ними пути довольно часто пересекались, и они всегда презирали меня, обзывали врагом церкви и словами похуже, и в конце концов я отплатил за оскорбления, выбив большую часть зубов отцу Цеолберту. Цеолнот был вылитый отец, и я предположил, что беззубый Цеолберт назвал сына в честь брата. Он так и сделал.

— Так что же сын беззубого отца делает в водах Нортумбрии? — спросил я его.

— Божье дело, — вот всё, что он мне ответил.

— Пытать и убивать рыбаков? — уточнил я, и на этот вопрос у священника не нашлось ответа.

В плен мы взяли тех, кто командовал на захваченных кораблях, и на эту ночь они остались в пустой конюшне под охраной моих людей. Но отца Цеолнота и сражённого несчастьями Уистана я пригласил на трапезу в большой зал. Не на пир, большинство воинов гарнизона поели раньше, эта трапеза предназначалась лишь для тех, кто был с нами на кораблях.

Кроме служанок там присутствовала лишь одна женщина — моя жена Эдит, и я усадил отца Цеолнота слева от неё. Мне не нравился этот священник, но я оказал ему честь, достойную его сана, и немедленно пожалел об этом, едва он занял своё место на высокой скамье у стола. Он воздел руки к потемневшим от дыма балкам и начал молиться пронзительным громким голосом. Смелый поступок с его стороны, только смелость дурацкая. Он просил своего бога обрушить огненный дождь на эту «твердыню зла», разрушить её и уничтожить мерзость, укрывшуюся за её бастионами. Я позволил ему разглагольствовать с минуту, попросил замолчать, а когда он в ответ лишь повысил голос и принялся молить своего бога отправить нас прямиком в выгребную яму к дьяволу, я кликнул Берга:

— Оттащи богомольного ублюдка в свинарник, — приказал я, — и посади там на цепь. Пусть читает проповеди свиноматкам.

Берг поволок священника прочь из зала, а мои люди развеселились, даже христиане. Я заметил, что Уистан наблюдал за этим печально и молчаливо. Он меня заинтриговал. Его шлем и кольчуга, ставшие теперь моими, были хорошей работы, а значит, он знатного рода. И я чувствовал, что несмотря на всё безрассудство, он разумный молодой человек. Я сказал своей жене Эдит, указав на него:

— Как закончим, отведём его в часовню.

— В часовню? — удивилась она.

— Может быть, он хочет помолиться.

— Просто убей щенка, — усмехнулась Эдит.

— Я думаю, он заговорит, — ответил я.

Мы многое узнали от других пленных. Маленький флот из четырёх кораблей собрали в Восточной Англии, в Думноке, команды набрали из этого порта, с других восточноанглийских гаваней и из Уэссекса. В основном, из Уэссекса. Им хорошо заплатили и пообещали вознаграждение, если они сумеют меня убить. Флотом командовали, как мы выяснили, отец Цеолнот, этот юнец Уистан и западносаксонский воин по имени Эгберт. Я про этого Эгберта ни разу не слышал, хотя пленные утверждали, что он знаменитый воин. «Он большой человек, господин, — говорил мне один из пленных, — даже выше тебя! И лицо всё в шрамах!» Пленный содрогнулся, вспомнив свой страх.

— Он был на затонувшем корабле? — спросил я.

Мы не взяли в плен никого, подходящего под описание Эгберта, потому я решил, что он мёртв.

— Он был на Хелборне, господин, на маленьком корабле.

Хелборн значило «спасенное дитя», но кроме того, этим прозвищем называли себя христиане. Интересно, не носили ли все четыре корабля набожные имена? Я предполагал именно это, поскольку другой пленный, сжимая деревянный крест на груди, сказал, что отец Цеолнот обещал каждому, что им простятся все прегрешения и они попадут прямо в рай, если меня убьют.

— Почему же Эгберт был на маленьком корабле? — размышлял я вслух.

— Тот корабль был самый быстрый, господин, — пояснил первый пленник. — Другие ползают словно свиньи. Хелборн, может, и маленький, зато шустрый.

— Хочешь сказать, Хелборн мог удрать, если что? — язвительно заметил я, и пленные молча кивнули.

Я полагал, что от отца Цеолберта ничего не узнаю, Уистан же более чувствителен к доброте, а потому после ужина мы с Эдит повели юношу в часовню Беббанбурга, построенную на нижнем уступе скалы, возле пиршественного зала. Как и вся крепость, часовня была деревянной, но воины-христиане выложили пол из каменных плит и покрыли его циновками. Часовня была небольшой — шагов двадцать в длину и десять в ширину, без окон, с алтарем у восточной стены, низкими стульчиками и скамьей у западной стены. Три стены завешены от сквозняков кусками шерстяной ткани, на алтаре — хорошо отполированный серебряный крест и две большие, постоянно горящие свечи.

Казалось, Уистан удивился, когда я завел его внутрь, и быстро глянул на Эдит, которая тоже носила крест.

— Господин? — нервно спросил он.

Я сел на скамью и прислонился к стене.

— Мы подумали, что ты захочешь помолиться.

— Это освященное место, — успокоила его Эдит.

— У нас и священник есть, — добавил я, — отец Кутберт. Он наш друг и живет с нами в крепости. Кутберт стар и слеп, порой его одолевают хвори, и тогда он просит деревенского священника подменить его.

— В деревне есть церковь, — сообщила Эдит, — можешь завтра туда пойти.

Уистан окончательно смутился. Ему внушали, что я Утред Нечестивый, закоснелый язычник, враг церкви и убийца священников. При этом я показывал ему христианскую часовню внутри своей крепости и рассказывал о христианских священниках. Юнец уставился на меня, потом на Эдит. Он не знал, что сказать.

В своей крепости я редко носил Вздох змея, но сакс висел у бедра. Я обнажил меч, развернул рукоятью вперед и толкнул по полу в сторону Уистана.

— Твой бог говорит, что ты должен убить меня. Так почему бы и нет?

— Господин... — начал он и замолчал.

— Ты сказал, что тебя отправили очистить мир от моей скверны, — заметил я. — Ты ведь знаешь, что меня называют Утредэрвом?

— Да, господин, — подтвердил он чуть слышным шепотом.

— Убийцей священников?

— Да, господин, — кивнул он.

— Я убивал и священников, и монахов.

— Не специально, — вмешалась Эдит.

— Иногда умышленно, — не согласился я, — но обычно в гневе. — Я пожал плечами. — Расскажи, что ты еще обо мне знаешь.

Уистан заколебался, но нашел в себе силы продолжить:

— Ты язычник, господин, и военачальник. Ты дружен с безбожниками, поощряешь их! — Он снова заколебался.

— Продолжай.

— Говорят, ты хочешь сделать Этельстана королем Уэссекса, потому что ты его околдовал и с его помощью сам захватишь трон!

— Это всё? — удивился я.

До этого Уистан не смотрел на меня, а теперь поднял взгляд и уставился прямо в глаза.

— Говорят, ты убил Этельхельма-старшего и насильно выдал его дочь замуж за своего сына, ее изнасиловали! Здесь, в твоей крепости.

Его лицо горело гневом, в глазах стояли слезы. На мгновение мне показалось, что он схватит Осиное жало.

И тут Эдит начала смеяться. Ничего не говорила, просто смеялась, и ее непринужденная веселость озадачила Уистана. Эдит вопросительно посмотрела на меня, я кивнул. Она знала, что означает мой кивок, и ушла в продуваемую ветрами ночь. Когда она открыла и закрыла дверь, пламя свечей дико заметалось, но не погасло. Только они освещали крохотную часовню, так что мы разговаривали почти в темноте.

— Безветренные дни случаются здесь редко, — тихо произнес я. — Ветер и дождь, дождь и ветер — вот погода Беббанбурга.

Мой собеседник промолчал.

— Скажи, — снова заговорил я, всё еще опираясь на стену, — как я убил олдермена Этельхельма?

— Откуда мне знать, господин?

— А что говорят про его смерть в Уэссексе? — Юнец не ответил. — Ты из Уэссекса?

— Да, господин, — прошептал он.

— Тогда расскажи мне, что в Уэссексе говорят про смерть олдермена Этельхельма.

— Говорят, что его отравили, господин.

— Отправил языческий колдун? — Я слегка улыбнулся.

— Тебе лучше знать, господин. — Он пожал плечами. — Тогда, Уистан Уэссекский, позволь рассказать, что знаю я. Я не убивал олдермена Этельхельма. Он умер от лихорадки, несмотря на все наши усилия. Его соборовали, его дочь находилась с ним у смертного одра. Никто ее не насиловал и не принуждал к замужеству с моим сыном.

Он снова промолчал. Свет больших свечей играл на клинке Осиного жала. Ночной ветер стучал в дверь часовни и шумел в крыше.

— Расскажи, что тебе известно о принце Этельстане, — попросил я.

— Он внебрачный сын и унаследует трон после Этельвирда.

— Этельвирд — племянник нынешнего олдермена Этельхельма и второй по старшинству сын короля Эдуарда. Эдуард еще жив?

— Да, хвала Господу.

— А Этельвирд — второй сын, но ты заявляешь, что именно он должен стать королем после своего отца.

— Он этелинг, господин.

— Этелинг — это старший сын, — заметил я.

— В глазах Господа старший сын — Этельвирд, — упорствовал Уистан, — потому что Этельстан рожден вне брака.

— Вне брака, — повторил я.

— Да, господин, — упрямо настаивал мой пленник.

— Завтра, — пообещал я, — я познакомлю тебя с отцом Кутбертом. Он тебе понравится! В этой крепости он живет в безопасности, и знаешь почему? — Уистан покачал головой. — Потому что много лет назад именно отец Кутберт оказался достаточно глуп, чтобы обвенчать юного принца Эдуарда с прелестной девчонкой из Кента, дочерью епископа. Девушка умерла при родах, но рожденные ею близнецы выжили. Эдгита и Этельстан. Я назвал отца Кутберта глупцом, потому что Эдуард не получил отцовского разрешения на брак, но, тем не менее, бракосочетание провел христианский священник в христианской же церкви. С тех пор те, кто отказывают признавать старшинство Этельстана, пытаются заставить отца Кутберта замолчать. И убили бы его, Уистан, чтобы правда никогда не выплыла. Именно потому он и живёт в безопасном месте, в моей крепости.

— Но... — заговорил было он и замолчал.

Всю его жизнь, как я полагаю, лет двадцать, ему все в Уэссексе говорили, что Этельстан внебрачный сын, а Этельвирд — законный наследник трона Эдуарда. Он поверил в эту ложь, поверил, что Этельстан рожден шлюхой, а теперь я разрушил это убеждение. Он верил мне, но не хотел верить, а потому молчал.

— И ты веришь, что твой бог послал тебя убить меня? — полюбопытствовал я.

Уистан продолжал молчать, лишь смотрел на меч, лежавший у его ног.

Я улыбнулся.

— Моя жена — христианка, мой сын — христианин, мой старый и самый близкий друг — христианин, большая часть моих людей — христиане. Разве твой бог сначала не попросил бы именно их убить меня, вместо того, чтобы посылать тебя? Зачем посылать тебя сюда аж из Уэссекса, когда здесь уже есть свыше сотни христиан, способных меня прикончить? — Уистан молчал и не шевелился. — Рыбак, которого вы пытали и убили, тоже был христианином.

При этих словах он вздрогнул и покачал головой.

— Я пытался остановить это, но Эгберт...

Его голос затих, но я уловил легчайшее колебание перед тем, как он произнес имя Эгберт.

— Эгберт — не настоящее имя, не так ли? — предположил я. — Кто он?

Но прежде чем он успел ответить, дверь скрипнула, огоньки свечей закачались от сквозняка, и Эдит ввела в часовню Эльсвит. Девушка застыла, глядя на Уистана, а потом радостно улыбнулась.

Эльсвит — моя невестка, дочь моего врага и сестра его сына, ненавидящего меня, как и Этельхельм-старший, планировавший сделать ее королевой, обменять ее красоту на трон в христианском мире, но мой сын заполучил ее первым, и с тех пор она живет в Беббанбурге. Посмотришь на нее — и решишь, что это не девушка, а призрак. Как она, такая бледная и хрупкая, смогла пережить суровые зимы и жесткие ветра Нортумбрии, не говоря уже о муках деторождения? Тем не менее, она дала жизнь двум моим внукам и, казалось, единственная в крепости, кто не подвержен болям, кашлю, чиханию и ознобу, сопровождающим наши зимы. Она выглядела хрупкой, но была крепкой как сталь. Когда она увидела Уистана, ее красивое лицо озарилось радостью. Улыбка могла бы растопить даже сердце чудовища, но Уистан не улыбнулся в ответ, а уставился на нее с отвисшей челюстью.

— Этельвульф! — воскликнула Эльсвит и с распахнутыми объятиями направилась к нему.

— Этельвульф! — удивленно повторил я. Имя значило «благородный волк», и юноша, называвший себя Уистан, может, и выглядел благородно, но ничего волчьего в его внешности не было.

Этельвульф покраснел, позволил Эльсвит обнять себя и смущенно посмотрел на меня.

— Я Этельвульф, — сообщил он тоном, предполагавшим, что это имя мне знакомо.

— Брат мой! — радостно произнесла Эльсвит. — Мой младший брат!

Тут она заметила на полу мой сакс и, вздрогнув, вопросительно посмотрела на меня.

— Твоего брата отправили убить меня, — пояснил я.

— Убить тебя? — изумилась Эльсвит.

— В отместку за то, как мы с тобой обращались, — продолжил я. — Тебя же изнасиловали и принудили к браку, так ведь?

— Нет! — возмутилась она.

— И всё это произошло после того, как я убил твоего отца.

Эльсвит заглянула брату в лицо.

— Наш отец умер от лихорадки! — решительно произнесла она. — Все время болезни я провела рядом с ним. И никто меня не насиловал и не принуждал к браку. Я люблю это место!

Бедняга Этельвульф. Такое ощущение, что у него земля ушла из-под ног. Всё, во что он раньше верил. Разумеется, он поверил Эльсвит. Как мог он не поверить? В голосе сестры звучал восторг, лицо излучало радость. У Этельвульфа же был такой вид, как будто он вот-вот заплачет.

— Пойдем спать, — позвал я Эдит и повернулся к Эльсвит. — А вы можете поговорить.

— Конечно, поговорим!

— Я пошлю слугу, он покажет, где ты будешь спать, — сообщил я Этельвульфу. — Но как ты понимаешь, ты здесь пленник.

— Да, господин, — кивнул он.

— Почетный пленник, но, если попытаешься сбежать из крепости, это изменится.

— Да, господин, — повторил Этельвульф.

Я подобрал Осиное жало, хлопнул пленника по плечу и отправился спать. День был долгий.

Значит, Этельхельм-младший послал младшего брата убить меня. Он оснастил корабли, пообещал золото их командам и пристроил туда этого гнилого священника, чтобы тот вдохновлял праведный гнев Этельвульфа. Этельхельм понимал, что меня почти невозможно убить, когда я внутри крепости, понимал и то, что не сумеет отправить достаточное число людей устроить в моих землях засаду так, чтобы их не обнаружили и не уничтожили воины Нортумбрии. Потому он пошел на хитрость. Устроил для меня засаду на море.

Во главе флотилии стоял Этельвульф, но Этельхельм знал, что, хотя его брат и проникся семейной ненавистью ко мне, он не самый безжалостный человек. Потому он послал отца Цеолнота, чтобы наполнял душу Этельвульфа священной чушью, а с ним вместе человека, которого они звали Эгбертом. Только это не настоящее имя. Этельхельм не хотел, чтобы кто-либо знал об истинной принадлежности его флота, не хотел, чтобы моя смерть была связана с его приказами. Он надеялся, что вину удастся возложить на разбойников или на какой-то проходивший мимо норвежский корабль, и поэтому велел вожакам использовать любые имена, кроме собственных. Так Этельвульф стал Уистаном, и, как я узнал, настоящее имя Эгберта было Вармунд.

Вармунда я знал: западный сакс, огромный и грубый, с плоским лицом, которое от правой брови до конца левой челюсти наискосок пересекал шрам. Я припомнил его глаза, мёртвые, словно камень. Лучше если в бою такой человек дерётся на твоей стороне, ибо он способен на страшное зверство, а ещё он наслаждался яростью. Он был крепкий, выше меня, и неукротимый. Настоящий воин, в бою ему цены не было, лишь дурак захотел бы иметь Вармунда врагом.

— Почему же Вармунд был на самом маленьком твоём корабле? — спросил я Этельвульфа на следующее утро.

— Я отправил его на тот корабль, господин, потому как хотел, чтобы он ушёл! Он не христианин.

— Он язычник?

— Он зверь. Это Вармунд пытал пленных. Я пытался его остановить.

— Но отец Цеолнот поддерживал Вармунда?

— Да, — с несчастным видом кивнул Этельвульф. Мы с ним шли по беббанбургскому бастиону, обращённому к морю. Пустынное море отражало солнечный блеск, лёгкий ветер доносил запах водорослей и соли. — Я пытался сдержать Вармунда, — продолжал Этельвульф, — а он проклинал меня, проклинал Бога.

— Он проклинал вашего бога? — изумлённо переспросил я.

Этельвульф перекрестился.

— Я сказал, что Бог не прощает такой жестокости, он ответил, что Бог куда более жесток, чем люди. Потому я и приказал ему уйти на Хелборн, я не мог вынести его общества.

Я прошёл ещё пару шагов.

— Мне известно, что твой брат меня ненавидит, — сказал я, — но зачем он отправил тебя на север меня убивать? Почему сейчас?

— Потому что он знает — ты поклялся его убить, — ответил Этельвульф, и ответ меня поразил.

Я действительно дал такую клятву, но думал, что она это наша с Этельстаном тайна, а оказывается, Этельхельм о ней знал. Но откуда? Ничего удивительного, что он захотел прикончить меня прежде, чем я эту клятву исполню.

Брат моего заклятого врага с тревогой смотрел на меня.

— Господин, это правда?

— Да, но этого не случится, пока король Эдуард не умрёт.

Этельвульф содрогнулся, услышав жестокую правду.

— Но почему? — спросил он. — Зачем тебе убивать моего брата?

— А ты спрашивал брата, почему он хотел убить меня? — гневно парировал я. — Можешь не отвечать, я и так знаю. Потому что он верит, будто я убил вашего отца, а ещё потому, что я — Утредэрв-язычник, Утред — убийца священников.

— Да, господин, — тихо ответил он.

— Твой брат пытался убить Этельстана, пытался убить меня, и ты ещё удивляешься, что я хочу уничтожить его? — Он ничего не ответил. — А скажи, что случится, когда умрёт Эдуард? — резко спросил я.

— Я молюсь о том, чтобы он жил. — Этельвульф перекрестился. — Он был в Мерсии, когда я уходил, господин, но прикован к постели. И священники его посещали.

— Чтобы дать ему последнее причастие?

— Так поговаривали, господин, но прежде он выздоравливал.

— И всё-таки, что случится, если он не выздоровеет?

Он помедлил, не желая давать ответ, который, как он понимал, мне не понравится.

— Когда он умрёт, господин, — он ещё раз перекрестился, — Этельвирд станет королём Уэссекса.

— И Этельвирд — твой племянник, Этельвирд — кусок дерьма с воробьиными мозгами, но если он станет королем, то твой брат рассчитывает им управлять, думает, что сможет править Уэссексом вместо Этельвирда. Но видишь ли, есть одна проблема. Родители Этельстана на самом деле были женаты, а это значит, что Этельстан не бастард, так что, когда Эдуард умрет, начнется братоубийственная война. Сакс против сакса, христианин против христианина, Этельвирд против Этельстана. А я уже давно поклялся защищать Этельстана. Иногда я очень об этом сожалею.

— Сожалеешь?

От удивления он остановился.

— Именно так, — подтвердил я, но ничего не стал объяснять.

Прогуливаясь по длинной крепостной стене, я вытягивал из Этельвульфа сведения. Это правда, я принес клятву защищать Этельстана, но постепенно я стал сомневаться в том, что он мне нравится. Он стал слишком набожным, слишком любил деда, и, я точно знал, питал слишком большие амбиции. В этом нет ничего неправильного. Дед Этельстана, король Альфред, тоже был человеком честолюбивым, и Этельстан унаследовал его мечты об объединении всех королевств саксонской Британии.

Уэссекс завоевал Восточную Англию, поглотил Мерсию, и нет никакого секрета, что желал бы править и Нортумбрией, моей Нортумбрией, последним британским королевством, где люди могли молиться кому угодно. Этельстан поклялся не завоевывать Нортумбрию, пока я жив, но сколько это продлится? Никто не будет жить вечно, а я уже стар и боялся, что, поддерживая Этельстана, обрекаю свою страну на подчинение королям юга и их епископам с загребущими руками. Я принес клятву тому, кто вернее остальных это осуществит.

Я нортумбриец, Нортумбрия — моя страна. Мой народ — нортумбрийцы, а это суровые и крепкие люди, хотя и из небольшой страны. К северу от нас лежит Альба, полная честолюбивых скоттов, которые нападают на нас, оскорбляют и хотят заполучить нашу землю. На западе — Ирландия, где живут норвежцы, вечно недовольные своей землей и всегда желающие чего-то большего. Даны беспокойно рыщут по всему восточному морю и никогда не отказывались от притязаний на мою землю, где уже обосновалось так много данов. Итак, на востоке, на западе и на севере у нас враги, мы маленькая страна. А к югу — саксы, говорящие на нашем языке, и они тоже хотят Нортумбрию.

Альфред всегда считал, что все, кто говорит на английском, должны жить в одной стране. Стране, о которой он мечтал — в Инглаленде. Сука-судьба, вертящая нашими жизнями, распорядилась так, что мне пришлось сражаться за Альфреда и его мечту.

Я убивал данов, убивал норвежцев, и каждая смерть, каждый удар меча простирал правление саксов всё дальше. Нортумбрия не устоит, и я это знал. Она слишком мала.

Скоттам нужна земля, но у них есть и иные враги — они сражались с норвежцами из Страт Клоты и Королевства Островов. Эти враги отвлекали внимание короля Константина.

Норвежцы Ирландии — свирепые воины, но не способны избрать одного вождя, хотя это никак не останавливает их драккары от того, чтобы пересечь Ирландское море, высадить воинов и основать поселение на диких западных землях Нортумбрии.

Даны сейчас в Британии вели себя осторожно — саксы набрали силу, а потому корабли данов плыли дальше на юг в поисках более легкой добычи.

А саксы становились всё сильнее. Так что однажды, я это знал, Нортумбрия падет и, скорее всего, в руки саксам. Я этого не хотел, но сражаться против этого значило обнажить меч против судьбы, а судьба неумолима, и коли так, пусть лучше Этельстан унаследует Уэссекс. Этельвирд мой враг. Его семья меня ненавидит, и если он захватит Нортумбрию, то обрушит всю мощь саксонской Британии против Беббанбурга. Этельстан же поклялся защищать меня, как я поклялся защищать его.

— Он использует тебя! — горько посетовала Эдит, когда я признался ей, что поклялся убить Этельхельма-младшего после смерти короля Эдуарда.

— Этельстан использует меня?

— Ну конечно! А почему ты ему помогаешь? Он тебе не друг.

— Он мне нравится.

— Но нравишься ли ему ты? — вопросила она.

— Я поклялся его защищать.

— Ох уж эти мужчины со своими клятвами! Думаешь, Этельстан исполнит свою? Ты веришь, что он не станет завоевывать Нортумбрию?

— Не станет, пока я жив.

— Он лис! И честолюбив! Он хочет быть королем Уэссекса, королем Мерсии, королем Восточной Англии, королем всего! И ему наплевать, кого или что он сокрушит, лишь бы получить желаемое. Конечно, он нарушит клятву! Он так и не женился!

Я уставился на жену.

— Ну и что с того?

Она опешила.

— Он никого не любит! — пояснила она, удивившись моей непонятливости. — Его мать умерла при родах. — Эдит перекрестилась. — Все знают, что дьявол помечает таких малышей!

— Моя мать тоже умерла, рожая меня, — возразил я.

— Вы разные. Я ему не доверяю. А тебе следует остаться здесь, когда Эдуард умрет! — Таково было ее последнее слово, произнесенное с горечью.

Эдит сильная и умная, только глупец проигнорирует совет такой женщины, но ее гнев меня разозлил. Я знал, что она права, но я был упрям, а ее негодование только укрепило меня в желании сдержать клятву.

Финан согласился с Эдит.

— Если отправишься на юг, я поеду с тобой, — сообщил мне ирландец, — но делать этого не следует.

— Ты хочешь, чтобы Этельхельм остался в живых?

— Мне больше по душе идея, что у него вылезут глаза, когда я воткну Похититель душ в его гнилую задницу, но лучше предоставить это удовольствие Этельстану.

— Я поклялся.

— Ты мой господин, но еще ты полный дурак. Когда мы выезжаем?

— Как только узнаем о смерти Эдуарда.

Целый год я ждал, что с юга явится кто-нибудь из воинов Этельстана и принесет весть о смерти короля, но вместо этого спустя три дня после моего разговора с Этельвульфом прибыл священник. Он наткнулся на меня в гавани Беббанбурга, где спускали на воду отремонтированный Спирхафок. Стоял жаркий день, и я разделся до пояса, помогая своим людям толкать хищный корпус к воде. Поначалу священник не поверил, что я лорд Утред, но Этельвульф, торчащий неподалеку и одетый как знатный человек, уверил его, что я олдермен.

По словам священника, король Эдуард был всё ещё жив.

— Божьей милостью, — добавил он.

Священник был молод, устал и измучен скачкой. Он приехал на прекрасной кобыле, но, как и всадник, пыльной, вспотевшей и изнурённой. Священник гнал до изнеможения.

— Ты проделал весь этот путь, чтобы сообщить мне, что король ещё жив? — резко спросил его я.

— Нет, господин, я спешил передать тебе сообщение.

Я прочёл послание и на следующий день на рассвете отправился к югу.

Беббанбург я покинул в компании всего пяти человек. Одним из них был, разумеется, Финан, остальные четверо — добрые воины, верные и хорошо владеющие мечом. Священника, который привёз послание, я оставил в Беббанбурге и велел сыну, который вернулся с холмов и теперь командовал гарнизоном, как следует охранять гонца. Я не хотел, чтобы привезённая им весть разлетелась. Кроме того, я приказал сыну содержать Этельвульфа как почётного пленника.

— Он, возможно, ни в чём неповинный глупец, — сказал я, — но я всё-таки не хочу, чтобы он поехал на юг и предупредил брата о моём приближении.

— Его брат всё равно узнает, — сдержанно ответил Финан. — Он же знает, что ты поклялся его убить!

И это, размышлял я, скача по длинной дороге к Эофервику, весьма странно. Мы с Этельстаном принесли друг другу клятвы и договорились держать их в тайне. Я нарушил ее, рассказав Эдит, Финану, моему сыну и его жене, но верил, что они сохранят тайну. А раз о ней знает Этельхельм, значит, Этельстан кому-то рассказал, а этот кто-то, в свою очередь, рассказал Этельхельму про угрозу. А это предполагает наличие шпионов в окружении Этельстана. И неудивительно, я бы удивился, если бы у Этельхельма не оказалось человека, который слал бы ему сообщения из Мерсии, но это значило, что мой враг знает, какую угрозу я для него представляю.

Есть еще один человек, которому я должен был рассказать о своей клятве. Я знал, что он не обрадуется. И оказался прав. Он разъярился.

Сигтрюгр был моим зятем и теперь правил Нортумбрией. Норвежец, обязанный мне своим троном, а это означало, с огорчением подумал я, что для Сигтрюгра я тот, кем Этельхельм был для Эдуарда. Я был его самым могущественным олдерменом. Тем, кого он должен задабривать или убить, но еще и другом, хотя, когда я встретился с ним в старом римском дворце Эофервика, он рассвирепел.

— Ты пообещал убить Этельхельма? — рявкнул он.

— Дал клятву.

— Зачем! — И это был не вопрос. — Чтобы защитить Этельстана?

— Я поклялся защищать его. Я дал эту клятву очень давно...

— И он снова хочет, чтобы ты отправился на юг! — перебил меня Сигтрюгр. — Чтобы уберечь Уэссекс от хаоса! Спасти Уэссекс! Именно это ты и сделал прошлым летом! Спас ублюдка Этельстана. А нам нужна его смерть! Но нет, ты спас его жалкую вонючую задницу! Ты не поедешь, я запрещаю.

— Этельстан — твой шурин, — напомнил я.

Сигтрюгр что-то прошипел и пнул стол. Римская чаша из синего стекла упала и разлетелась на куски, один волкодав заскулил от боли. Сигтрюгр ткнул в меня пальцем.

— Ты не поедешь, я запрещаю!

— Ты нарушаешь свои клятвы, мой король? — поинтересовался я.

Сигтрюгр что-то опять прорычал, гневно походил по каменному полу и снова обернулся ко мне.

— Когда Эдуард умрет, саксы станут драться друг с другом, верно?

— Вероятно.

— Тогда пусть дерутся! — заявил Сигтрюгр. — Молись, чтобы говнюки поубивали друг друга! Это не наше дело. Пока они дерутся между собой, они не смогут драться с нами!

— А если Этельвирд победит, — заметил я, — он точно нападет на нас.

— Думаешь, Этельстан не станет этого делать? Думаешь, он не поведет армию через границу?

— Он пообещал мне, что не станет. До тех пор, пока я жив.

— А это долго не продлится, — угрожающе произнес Сигтрюгр.

— Ты ведь женат на его сестре-близнеце, — возразил я.

— Думаешь, это его остановит?

Сигтрюгр взглянул на меня. Сначала он был женат на моей дочери, погибшей при обороне Эофервика, а после ее смерти король Эдуард вынудил его жениться на Эдгите, угрожая вторжением, если Сигтрюгр ответит отказом, и Сигтрюгр, атакуемый и другими врагами, согласился. Эдуард заявил, что этот брак — символ мира между королевствами саксов и находящейся под правлением норвежца Нортумбрией, но только глупец не понимал, что истинная причина этого брака — внедрение саксонской королевы-христианки во враждебную страну. Если Сигтрюгр умрет, его сын и мой внук будет еще слишком мал, чтобы править, а даны и норвежцы никогда не примут благочестивую Эдгиту в качестве своей правительницы и вместо нее возведут на трон Нортумбрии одного из своих, дав тем самым королевствам саксов повод для вторжения. Саксы заявят, что пришли восстановить Эдгиту на троне, и Уэссекс поглотит Нортумбрию, мою страну.

И всё это правда. Но я всё равно отправлюсь на юг.

Я дал клятву не только Этельстану, но и Этельфлед, дочери короля Альфреда и моей бывшей возлюбленной. Я поклялся защищать Этельстана и убить его врагов, когда умрет Эдуард. А если человек нарушает клятву, то у него нет чести. Мы можем многое иметь в жизни. Можем родиться для преуспевания, богатства, успеха. У меня всё это было, но когда мы умираем, то в загробный мир можем забрать только свою репутацию. А у кого нет чести, у того нет и репутации. Я сдержу клятву.

— Сколько человек ты берешь с собой? — спросил Сигтрюгр.

— Всего сорок.

— Всего сорок! — насмешливо повторил он. — А если вторгнется Константин Шотландский?

— Не вторгнется. Он слишком занят, сражаясь с Оуайном из Страт Клоты.

— А норвежцы на западе? — напирал он.

— Мы разбили их в прошлом году.

— А теперь у них новые вожди, и корабли всё прибывают.

— Тогда разобьем их в следующем году.

Сигтрюгр снова сел. К нему подошли два волкодава, требуя ласки.

— Мой младший брат приплыл из Ирландии, — сообщил он.

— Брат? — переспросил я, зная, что брат у него имелся, но он редко о нем упоминал, и я думал, что тот остался в Ирландии.

— Гутфрит, — с кислой миной произнес он. — Он считает, что я должен кормить и одевать его.

Я оглядел большой зал, откуда за нами наблюдали.

— Он здесь?

— Скорей всего, он со шлюхами. Ты отправишься на юг, да? — сердито спросил он.

Сигтрюгр выглядел старым, хотя и был моложе меня. Его когда-то привлекательное одноглазое лицо покрылось морщинами, длинные волосы поседели, а борода истончилась. Я не видел во дворце новую королеву, мне сообщали, что большую часть времени она проводит в монастыре, который основала в городе. Она так и не родила Сигтрюгру детей.

— Мы отправимся на юг, — подтвердил я.

— Откуда приходят самые серьезные проблемы. Не проезжай через Линдкольн, — в голосе Сигтрюгра прозвучала горечь.

— Почему?

— Сообщают, что там чума.

Стоявший рядом со мной Финан перекрестился.

— Линдкольн я объеду, — подтвердил я, слегка повысив голос. Поблизости сновали десятки слуг и воинов, поэтому я хотел, чтобы они услышали сказанное. — Поедем по западной дороге через Меймкестер.

— Тогда поезжайте поскорее и возвращайтесь живыми.

Он имел в виду именно это, но прозвучало как-то иное.

Мы уехали на следующий же день.

Я вообще не намеревался ехать на юг по дороге, но хотел, чтобы любой соглядатай при дворе Сигтрюгра повторил мои слова. У Этельхельма имелись шпионы в окружении Сигтрюгра, и я хотел, чтобы он наблюдал за римскими дорогами, ведущими из Нортумбрии на юг, в Уэссекс.

Я поехал в Эофервик, поскольку знал, что обязан поговорить с Сигтрюгром, но Берг тем временем привёл Спирхафок вдоль побережья в небольшую гавань на северном берегу Хамбра, где и ждал нас.

Ранним утром после нашей с Сигтрюгром встречи, всё ещё отвратительно себя чувствуя из-за эля и вина, выпитых накануне вечером, я вывел пятерых людей из города. Мы поскакали на юг, но едва бастионы Эофервика скрылись из виду, повернули на восток и тем же вечером нашли Спирхафок с командой из сорока человек, покачивавшийся на якоре в волнах отлива. На следующее утро я отправил шесть человек отвести наших коней назад, в Беббанбург, а с остальными вышел в море на Спирхафоке.

Этельхельм, конечно, узнает, что мы были в Эофервике, и ему скажут, что мы покинули город через южные ворота. Скорее всего, он решит, что мы направились в Мерсию, к Этельстану, но будет в недоумении из-за того, что со мной всего лишь пять человек. А мне хотелось, чтобы он беспокоился и искал там, где меня нет.

О наших планах я не сказал ни Эдит, ни сыну, ни даже Финану. Эдит с Финаном ожидали, что я поеду на юг лишь после смерти Эдуарда, но я спешно уехал, хотя король был ещё жив.

— Что сказал тебе тот священник? — спросил Финан, когда Спирхафок шёл вдоль берега на юг, с летним ветром.

— Сказал, что я должен отправиться на юг.

— И что мы там станем делать, когда доберёмся? — поинтересовался Финан.

— Хотел бы я знать.

Он усмехнулся.

— Сорок человек, — он кивнул на людей, сбившихся в чреве Спирхафока, — вторгнутся в Уэссекс?

— Больше, чем сорок, — ответил я и замолк.

Я смотрел на море, оно сверкало под солнцем, омывая гладкие борта Спирхафока. Лучшего дня и желать невозможно. Ветер гнал корабль вперёд, нас несло море, пронизанное солнечным светом, гребни небольших волн украшала белая пена. Такая погода, должно быть, хороший знак, но меня не оставляла тревога. Я отправился в путь под влиянием порыва, ухватился за то, что казалось возможностью, а теперь меня одолевали сомнения. Я коснулся молота Тора на шее.

— Тот священник, — сказал я Финану, — привёз мне сообщение от Эдгивы.

Он на миг растерялся, а потом припомнил это имя.

— Лавандовые сиськи!

Я чуть улыбнулся, вспоминая, как когда-то сказал Финану, что сиськи Эдгивы пахнут лавандой. Эдит рассказывала, что многие женщины настаивают бараний жир на лаванде и втирают в грудь.

— Это точно, у Эдгивы сиськи пахнут лавандой, — подтвердил я, — и она просит нашей помощи.

Финан воззрился на меня в изумлении.

— Боже милостивый! — наконец сказал он. — Во имя Господа, что же это мы делаем?

— Идем искать Эдгиву, что же ещё, — ответил я.

Он продолжал таращиться на меня.

— Почему мы?

— А кого, по-твоему, ей еще просить?

— Да кого угодно!

Я покачал головой.

— У неё мало друзей в Уэссексе, и вообще нет в Мерсии и Восточной Англии. Она в отчаянии.

— Но почему она просит о помощи именно тебя?

— Потому что знает — я враг её врага.

— Этельхельма.

— Который её ненавидит, — подтвердил я.

Эту ненависть нетрудно понять. Эдуард встретил Эдгиву ещё будучи в браке с Эльфлед, сестрой Этельхельма и матерью Этельвирда. Новая женщина, более юная и хорошенькая, выиграла соперничество, заняла место Эльфлед в королевской постели и даже убедила Эдуарда назвать её королевой Мерсии. И, что вызвало особую ненависть Этельхельма, подарила Эдуарду ещё двоих сыновей, Эдмунда и Эдреда. Оба мальчика считались принцами, но старший, Эдмунд, претендовал и на престол, ведь, как некоторые считали, Этельстан — незаконный сын, а Этельвирд, как многие понимали, слишком глупый, жестокий и ненадёжный, чтобы стать следующим королём. Этельхельм догадывался, какая опасность грозит будущему его племянника. Вот почему Эдгива в отчаянии отправила того священника в Беббанбург.

— Она знает, как Этельхельм задумал с ней поступить, — объяснил я Финану.

— Знает?

— У нее есть шпионы, как и у него, и она сообщила, что как только Эдуард умрет, Этельхельм хочет отвезти ее в Вилтунскир и поместить в монастырь, а ее сыновей воспитать в своем доме.

Финан уставился на летнее море.

— Подразумевая, — медленно произнес он, — что мальчишкам просто перережут глотку.

— Или они умрут от какой-нибудь болезни.

— Так что мы будем делать? Спасать ее?

— Спасать ее, — согласился я.

— О Господи! Ее защищают королевские войска! А Этельхельм караулит ее словно ястреб.

— Она уже спаслась, — заметил я. — Эдгива с детьми поехала в Кент. Она сказала мужу, что хочет помолиться за него в усыпальнице Святой Берты, но на самом деле намерена собрать войска, которые защитят ее и сыновей.

— Святый боже! — пораженно произнес Финан. — И за нее пойдут воевать?

— А почему нет? Вспомни, ее отец — Сигехельм.

Сигехельм был олдерменом Кента, пока не погиб, сражаясь с данами в Восточной Англии, и обладал немалым богатством, хотя и не таким, как у Этельхельма, а сын Сигехельма Сигульф унаследовал богатство и воинов отца.

— Возможно, у Сигульфа сотни три воинов, — предположил я.

— А у Этельхельма минимум вдвое больше! И кроме того, ему подчиняются воины короля!

— Все эти воины будут караулить Этельстана в Мерсии, — возразил я. — Кроме того, если Эдгива и ее брат выступят против Этельхельма, то к ним присоединятся и другие.

Надежда хрупкая, но всё же отметать ее не стоит.

— Я думал, ты принёс клятву Этельстану, — нахмурился Финан. — А не Лавандовым сиськам.

— Я клялся Этельстану, — подтвердил я.

— Но Эдгива будет надеяться, что ты сделаешь следующим королём её сына!

— Эдмунд ещё слишком мал, — твердо возразил я. — Он ребёнок. Витан ни за что не провозгласит его королём, пока он не повзрослеет.

— А к тому времени Этельстан уже будет на троне с собственными сыновьями!

— Я к тому времени уже буду мёртв, — сказал я и опять коснулся молота Тора.

Финан невесело усмехнулся.

— Значит, мы идём по морю, чтобы присоединиться к кентскому мятежу?

— Чтобы его возглавить. Это мой самый верный шанс убить Этельхельма.

— А почему бы не присоединиться к Этельстану в Мерсии?

— Если западные саксы услышат, что за Этельстана сражаются воины Нортумбрии, то расценят это как объявление войны Сигтрюгром.

— Но это неважно, если Этельстан победит!

— Людей у него меньше, чем у Этельхельма, и денег меньше. И лучший способ помочь ему — убить Этельхельма.

Далеко на востоке тёмной точкой виднелся какой-то парус. Я уже давно за ним наблюдал, но теперь разглядел, что далёкий корабль идёт на север и с нами не пересечётся.

— Будь проклята твоя клятва, — тихо произнёс Финан.

— Согласен. Но вспомни, Этельхельм пытался меня убить. Так что с клятвой или без неё, а смерть он мне задолжал.

Финан кивнул — такое объяснение для него имело смысл, даже если наш поход и казался ему безумием.

— А племянник Этельхельма? Как насчёт него?

— Прикончим и Этельвирда.

— Ты поклялся убить и его? — спросил Финан.

— Нет, — признал я, но потом опять притронулся к своему молоту. — Но даю эту клятву сейчас. Я убью мелкого засранца вместе с его дядюшкой.

Финан ухмыльнулся.

— С командой одного корабля? Нас аж сорок! Сорок человек, чтобы убить короля Уэссекса и его самого могущественного олдермена?

— Сорок воинов, — сказал я, — да ещё войско Кента.

— Иногда ты кажешься мне безумным, господин, — рассмеялся Финан, — однако, видит Бог, ты до сих пор жив.

Следующие две ночи мы провели, укрываясь в реках Восточной Англии. Мы никого не видели, только заросли тростника. На вторую ночь ветер в темноте посвежел, небо, бывшее весь день ясным, подёрнулось облаками, скрывшими звёзды. Далеко на востоке я увидел вспышки молний и услышал, как рычит в ночи Тор. Спирхафок, надёжно привязанный и защищённый в гавани, содрогался под ударами ветра. По палубе застучали капли, ветер стал порывистым, дождь усилился. Мало кто из нас спал в ту ночь.

Наступил рассвет — с низкими облаками, сильным ветром и проливным дождём, но я счёл, что сумею благополучно развернуть корабль и позволить ветру нести нас вниз по течению реки. Мы наполовину подняли парус, и Спирхафок поскакал вперёд как спущенная с поводка гончая. Тяжёлый косой дождь с порывами ветра налетал с кормы. Рулевое весло скрипело и гнулось, и я кликнул себе на помощь Гербрухта, великана-фриза. Бросая вызов приливу, Спирхафок нёсся мимо береговых отмелей и зарослей тростника. Наконец, мы миновали мелководное устье реки и повернули на юг. Корабль угрожающе кренился под ветром, я ослабил парус по левому борту, но ветер продолжал гнать корабль вперед, швыряя потоки воды из-под носа. Настоящее безумие. Нетерпение погнало меня в море, когда всякий разумный моряк предпочёл бы остаться в убежище.

— Где мы сейчас идём, господин? — прокричал мне Гербрухт.

— Через устье Темеза!

Ветер усиливался. На западе грохотал гром. Глубина у этого побережья была небольшой, волны, частые и короткие, разбивались о корпус корабля, осыпая градом брызг насквозь промокшую от дождя команду. Люди вычерпывали воду, цепляясь за гребные скамьи. И молились. Они просили богов пощадить их, а я молил богов простить мою глупую уверенность в том, что корабль способен вынести такую бурю. Стояли сумерки — бегущие по небу облака совсем скрыли солнце, и мы не видели других кораблей. Моряки пережидали шторм, мы же рвались на юг по широкому устью Темеза.

Клочья пены покрывали угрюмый песчаный берег на юге устья, а за ним вдали виднелись невысокие холмы, поросшие тёмным лесом. Гром гремел всё ближе. Над далёким Лунденом небо казалось чёрным как ночь, временами его разрывали зигзаги молний. Дождь стихал, а я высматривал на берегу ориентир, любой, который мог распознать. Рулевое весло, забиравшее все мои силы и силы Гербрухта, дрожало словно живое.

— Сюда! — прокричал я Гербрухту и указал рукой. Я увидел впереди остров. Остров из зарослей камыша и грязи, а слева от него лежал широкий, продуваемый ветрами вход в залив Свалван. Спирхафок протискивался вперед, ползя к безопасности камышей.

— Когда-то у меня был корабль, который звался Мидделнит, Полуночник, — прокричал я Гербрухту.

— Господин? — озадаченно спросил тот.

— И на этом острове он сел на мель! — крикнул я. — Это Скэпедж, Овечий остров! Мидделнит был добрым кораблем! Фризским! Это хороший знак!

Гербрухт ухмыльнулся. Вода капала с его бороды.

— Надеюсь, что так, господин, — сказал он, но не слишком уверенно.

— Это добрый знак, Гербрухт! И поверь, скоро мы войдём в спокойные воды!

Нас захлёстывала вода, корабль содрогался от каждой ударявшей в него волны, но в конце концов обогнул островок с запада, где ивы совсем скрючились под ветром, и вошел в русло реки. Волны стали меньше, ветер стихал, мы спустили насквозь промокший парус. Вёсла понесли нас через широкий канал меж Скэпеджем и кентским берегом. Я смотрел на фермы Скэпеджа, сквозь отверстия в крышах по ветру вился дым, улетая на восток. Проход сузился. Дождь и ветер всё так же хлестали, но вода здесь была окружена сушей, береговое мелководье укрощало жестокие волны.

Мы медленно двигались вперёд, вёсла поднимались и опускались, и я представлял, как крадутся этим водным путём корабли-драконы, несущие жестоких воинов грабить богатые поля и города Кента. Как, должно быть, впадают в панику крестьяне, когда из речного тумана внезапно появляется змееголовые боевые корабли. Никогда не забыть мне отца Беокку, наставника из моего детства — как он складывал руки и молился каждую ночь: «От ярости северян избави нас, милосердный Господь». Теперь я сам северянин, явился в Кент с мечами, щитами и копьями.

Тот священник, что доставил мне послание от Эдгивы, говорил, что хотя она и объявила о своём благочестивом намерении возносить молитвы у гробницы святой Берты в Контварабурге, но на самом деле скрывается в городке под названием Фэфрешам, монастырь которого наделяла дарами.

— Королева будет там в безопасности, — говорил мне священник.

— В безопасности? Под защитой монашек?

— И ещё под Божьей защитой, господин, — с укором ответил он. — Королеву защищает Господь.

— Но чего же она не поехала в Контварабург? — спросил я. Город немаленький, имеет крепкие стены, и, как я полагал, там хватает воинов для защиты.

— Контварабург внутри страны, господин.

Священник имел в виду, что, если Эдгиве будет грозить опасность, если Этельхельм обнаружит её и пошлёт за ней войско, ей хочется быть там, откуда можно бежать морем. Откуда она могла бы уплыть во Франкию, а Фэфрешам расположен очень близко к заливу Свалван. Я счёл этот выбор разумным.

Мы шли на запад, и за размокшими соломенными крышами домишек на южном берегу я увидел мачты полудюжины кораблей. Я знал, что эта деревня называется Ора и расположена чуть севернее Фэфрешама, совсем рядом с ним. Я часто плавал у этого побережья, вдоль заболоченных приливом мелей и скрытых ручьёв, здесь я сражался с данами, на местных пастбищах я хоронил славных воинов.

— Идём в гавань, — велел я Гербрухту, и мы развернули Спирхафок.

Измученная команда на вёслах ввела его в тесную гавань Оры. Причалы по обеим сторонам приливного ручья наполовину сгнили, гавань выглядела убогой и жалкой. На западном берегу, где причалы были кое-как чинены, стояли четыре торговых корабля, приземистых и пузатых — такие обычно возят провизию и фураж вверх по реке, до Лундена. Вода, хоть и укрытая от штормов, была неспокойной, короткие волны с клочьями белой пены сердито хлюпали по сваям и ещё трём кораблям, стоявшим у южной оконечности гавани. Эти корабли были длинные, гладкие, высоконосые. У каждого на носу — крест. Увидев их, Финан взобрался ко мне на рулевую площадку.

— Кто такие? — спросил он.

— Это ты мне скажи, — ответил я, размышляя, не приготовила ли их здесь Эдгива, на случай, если придётся спасаться бегством.

— Корабли боевые, — мрачно продолжал Финан. — Но чьи они?

— Саксонские, разумеется, — ответил я. Об этом мне сказали кресты у них на носах.

По обе стороны гавани стояли постройки. В основном — просто сараи, где, вероятно, хранились рыбацкие снасти или груз, ожидавший отправки, но некоторые были побольше, и над крышами поднимался и утекал на восток дым. Самая большая находилась у западных причалов, над ее широким, покрытым соломой крыльцом висел знак в виде бочки. Я предположил, что это таверна, и тут дверь на крыльцо открылась и вышли двое мужчин, остановились и принялись разглядывать нас. Я понял, кто привел в гавань три боевых корабля.

Финан тоже понял и выругался себе под нос.

На этих двоих были темно-красные плащи, а только один человек заставлял своих воинов носить одинаковые красные плащи. Этельхельм-старший положил этому начало, а его сын, мой враг, продолжил традицию.

Значит, люди Этельхельма явились в эту часть Кента прежде нас.

— Что будем делать? — спросил Гербрухт.

— А что, по-твоему, мы делаем? — рявкнул Финан. — Убиваем сволочей.

Потому что, когда королевы взывают о помощи, воины отправляются на войну.

Глава третья

Мы развернули Спирхафок к одному из западных причалов. Двое мужчин в красных плащах наблюдали от таверны, как мы крепим швартовы, и как Гербрухт, Фолькбалд и я сходим на берег. Фолькбалд, как и Гербрухт, был фризом, таким же гигантом и в два раза сильнее обычного человека.

— Ты знаешь, что говорить? — спросил я Гербрухта.

— Конечно, господин.

— Не называй меня господином.

— Не буду, господин.

Пока мы подходили к таверне, дождь так и хлестал по лицу. Грязные плащи скрывали наши кольчуги, но у нас не было ни шлемов, ни мечей, только шапки из грубой шерсти и ножи, которые носят на поясе все моряки. Я хромал и опирался на Гербрухта. Под ногами чавкала грязь, дождь лился с крытой соломой крыши таверны.

— Довольно! Стойте там! — крикнул нам тот, что повыше, когда мы приблизились к двери таверны.

Мы послушно остановились. Эти двое стояли под крышей и забавлялись тем, что нам приходится ждать под проливным дождем.

— Что у вас тут за дело? — поинтересовался высокий.

— Нам бы укрыться, господин, — ответил Гербрухт.

— Не называй меня господином, я не лорд. И корабли платят за стоянку.

Человек был высокий, широколицый, с густой, коротко подстриженной квадратной бородой. Под плащом надета кольчуга, на груди висел украшенный эмалью крест, а на боку — длинный меч. Он выглядел уверенным в себе и толковым.

— Конечно, хозяин, — смиренно ответил Гербрухт. — Мы должны заплатить тебе, хозяин?

— Конечно, мне. Я здешний рив[2]. Три шиллинга.

Он протянул руку.

Гербрухт не самый сообразительный из моих людей, поэтому он просто недоуменно уставился на высокого, что было правильной реакцией на столь возмутительное требование.

— Три шиллинга! — вмешался я. — Да мы в Лундене платили всего один!

Бородач неприветливо улыбнулся.

— Три шиллинга, дедуля. Или хочешь, чтобы мои люди обыскали твою паршивую лодку и взяли, что захочется?

— Конечно, нет, хозяин, — опомнился Гербрухт. — Заплати ему, — приказал он мне.

Я вынул из кошеля монеты и протянул высокому.

— Принеси их мне, старый дурень.

— Да, хозяин, — ответил я и захромал через лужу.

— А ты кто? — спросил он, сгребая с моей ладони серебро.

— Его отец, — сказал я, кивая на Гербрухта.

— Мы паломники из Фризии, хозяин, — пояснил Гербрухт. — Мой отец хочет прикоснуться к туфлям Святого Григория в Контварабурге.

— Да, именно.

Я спрятал свой молот под кольчугой, но оба моих спутника были христианами и носили на шеях кресты. Ветер срывал солому с крыши таверны и опасно раскачивал вывеску в виде бочки. Дождь лил просто безжалостно.

— Черт бы побрал фризских чужаков, — с подозрением сказал высокий. — И с каких это пор паломники носят кольчуги?

— Это самое теплое, что у нас есть, господин, — сказал Гербрухт.

— А в море снуют корабли данов, — добавил я.

— Ты слишком стар, чтобы драться, дедуля, тем более с даном-налетчиком, — ухмыльнулся высокий, посмотрел на Гербрухта и насмешливо спросил: — Ищете святые туфли?

— Они исцеляют больных, господин. У отца воспалились ноги.

— Вы притащили целый корабль паломников, чтобы вылечить ноги старика? — с подозрением спросил человек в красном плаще, кивая в сторону Спирхафока.

— В основном там рабы, хозяин, — ответил Гербрухт. — Мы продадим нескольких в Лундене.

Высокий продолжал разглядывать Спирхафок, но команда либо сгорбилась на скамьях, либо пряталась под настилом, и из-за тусклого света и дождя он не мог разобрать, рабы они или нет.

— Вы работорговцы?

— Да, — ответил я.

— Тогда вы должны заплатить пошлину! Сколько рабов?

— Тридцать, хозяин.

Он помедлил. Я видел, как он прикидывает в уме, сколько можно потребовать.

— Пятнадцать шиллингов, — наконец объявил он, протягивая руку. На этот раз я изумленно уставился на него, и он положил руку на рукоять меча. — Пятнадцать шиллингов, — медленно повторил он, будто подозревал, что фризы его не понимают, — или мы заберем ваш груз.

— Да, хозяин. — Я бережно отсчитал пятнадцать серебряных шиллингов и высыпал ему на ладонь.

Он ухмыльнулся, радуясь, что удалось обдурить чужеземцев.

— Есть у вас там хорошенькие женщины?

— Мы продали трех последних в Думноке, господин.

— Жаль.

Спутник высокого усмехнулся.

— Погодите пару дней, и у нас могут появиться два маленьких мальчика на продажу.

— Насколько маленьких?

— Совсем малыши.

— Это не твое дело! — оборвал его высокий, явно рассерженный тем, что тот упомянул мальчиков.

— Мы хорошо платим за мальчиков, — сказал я. — Их можно пороть и учить. За пухлого послушного мальчика можно взять хорошие деньги. — Я вынул из кошеля золотую монету и пару раз подкинул ее. Я очень старался подражать фризскому акценту Гербрухта и, по всей видимости, преуспел: никто ничего не заподозрил. — Мальчики идут нарасхват, почти как девицы.

— Мальчики, может, будут, а может, и нет, — неохотно сказал первый. — Если купите их, придется продавать за границей. Здесь нельзя. — Он поедал глазами золотую монету, которую я бросил обратно в кошель так, чтобы она звякнула об другие.

— Как твое имя, хозяин? — почтительно спросил я.

— Вигхельм.

— А я Людульф, — я назвал распространенное фризское имя. — Мы лишь ищем пристанища и ничего более.

— Сколько ты тут пробудешь, старик?

— Как далеко до Контварабурга?

— Десять миль. Можно дойти за утро, но у тебя займет неделю. Как ты собираешься туда добираться? Ползком?

Оба расхохотались.

— Я пробуду столько, сколько нужно, чтобы добраться до Контварабурга и вернуться.

— И нам очень нужна крыша над головой, — добавил Гербрухт, стоявший позади меня.

— Займите один из домов вон там, — Вигхельм кивнул в сторону дальнего берега маленькой бухты, — но позаботьтесь, чтобы ваши чертовы рабы оставались в оковах.

— Конечно, хозяин. Благодарим тебя. Господь благословит тебя за доброту.

Вигхельм ухмыльнулся, и эти двое убрались обратно в таверну. Я увидел людей за столами, а потом дверь захлопнулась, и я услышал, как опускается засов.

— Он в самом деле городской рив? – спросил Фолькбалд по пути обратно на корабль.

Неглупый вопрос. Я знал, что у Этельхельма земли по всей южной Британии, и, вероятно, он владел частью Кента, но вряд ли Эдгива стала бы искать убежища неподалеку от этих земель.

— Лживый ублюдок, вот он кто, — сказал я. — Он задолжал мне восемнадцать шиллингов.

Полагаю, Вигхельм или кто-то из его людей наблюдал из таверны, как мы ведем Спирхафок через устье реки и причаливаем у полусгнившего пирса. Я заставил большую часть команды шаркать, спускаясь с корабля. Они ухмыльнулись этой хитрости, но при таком сильном дожде и недостатке света вряд ли кто-то заметил наше притворство. Большинству пришлось довольствоваться сараем, поскольку в маленьком доме, где яростно пылал пла́вник, не хватало места. Хозяин, крупный мужчина по имени Кальф, был рыбаком. Они с женой хмуро наблюдали, как в комнату набиваются наши люди.

— Вы рехнулись, коли вышли в море в такую погоду, — наконец сказал он на ломаном английском.

— Боги хранят нас, — ответил я на датском.

Он просиял.

— Так вы даны.

— Даны, саксы, ирландцы, фризы, норвежцы и много кто ещё. — Я положил два шиллинга на бочку, служившую им столом. Я не удивился, встретив здесь данов, они вторглись в эти края много лет назад, и некоторые остались, женившись на местных женщинах, и приняли христианство.

— Один, — произнес я, кивая на серебряные шиллинги, — за то, что дал нам приют. Второй откроет твой рот.

— Мой рот? — не понял он.

— Расскажи, что здесь происходит, — сказал я, доставая Вздох змея и шлем из большого кожаного мешка.

— Что происходит? — нервно переспросил Кальф, наблюдая, как я вешаю длинный меч к поясу.

— В городе, — добавил я, кивнув на юг. Ора со своей маленькой гаванью находилась неподалеку от Фэфрешама, построенного на холмах. — И насчет тех людей в красных плащах, — продолжил я. — Сколько их?

— Три команды.

— Девяносто человек?

— Около того, господин.

Кальф слышал, как Берг назвал меня господином.

— Три команды, — повторил я, — сколько из них здесь?

— В таверне двадцать восемь человек, господин, — уверенно ответила жена Кальфа и, когда я вопросительно посмотрел на неё, кивнула. — Мне пришлось готовить для мерзавцев, господин. Их точно двадцать восемь.

Двадцать восемь человек охраняют корабли. Наша байка про фризов-работорговцев, видимо, убедила Вигхельма, иначе он помешал бы нам высадиться. Или, понимая, что ему не справиться с превосходящими силами моей команды, проявил бы осторожность, сначала настояв, чтобы мы высадились на дальней стороне гавани, а потом отправив гонца в Фэфрешам.

— Значит, остальные в Фэфрешаме? — спросил я Кальфа.

— Мы не знаем, господин.

— Расскажите, что знаете.

Две недели назад, сказал он, в полнолуние, из Лундена прибыл корабль и привез группу женщин, мальчика, двух младенцев и полдюжины мужчин. Он знал, что все они отправились во Фэфрешам, а женщины и дети скрылись в монастыре. Четверо мужчин остановились в городке, а еще двое купили лошадей и куда-то ускакали. Затем, спустя всего три дня, в гавани пристали три корабля с командами из людей в красных плащах, и большая часть прибывших отправилась на юг, в город.

— Нам они не сказали, зачем прибыли, господин.

— Они не очень-то любезные, — вставила жена.

— Мы тоже, — ухмыльнулся я.

Я мог только предполагать, что произошло, хотя это было несложно. Очевидно, план Эдгивы кто-то выдал, и Этельхельм послал людей помешать ей. Пришедший в Беббанбург священник рассказал, что она одаривала монастырь в Фэфрешаме, и Этельхельм запросто мог догадаться, что она направится туда, и устроить там ловушку.

— Женщины и дети еще в Фэфрешаме? — спросил я Кальфа.

— Мы не слышали, чтобы они уезжали, — неуверенно ответил он.

— Но вы бы услышали, если бы в монастырь ворвались люди в красных плащах?

Жена Кальфа перекрестилась.

— Мы бы услышали, господин, — мрачно подтвердила она.

Значит, король еще жив, или весть о его смерти пока не достигла Фэфрешама. Причина появления людей Этельхельма в Кенте очевидна, но они не посмеют тронуть королеву Эдгиву и ее сыновей, пока не будут уверены, что ее муж мертв. Король прежде уже выздоравливал, и пока он жив, вся власть в его руках. Будет беда, если он снова поправится и обнаружит, что его жену силой удерживают люди Этельхельма. Где-то рядом прогремел гром, и домишко затрясся от порыва ветра.

— Можно как-то добраться до Фэфрешама, чтобы нас не увидели из таверны на той стороне? — спросил я у Кальфа.

Он на мгновение нахмурился.

— Вон там — дренажная канава, — показал он на восток. — Идите вдоль нее на юг, и увидите камышовые заросли. Они вас скроют.

— А река? — спросил я. — Нужно ее пересекать, чтобы добраться до города?

— Есть мост, — ответила жена Кальфа.

— Мост могут охранять, — возразил я, хотя сомневался, что стражники будут на посту в такую паршивую погоду.

— Скоро отлив, — заверил меня Кальф. — Перейдете вброд.

— Только не говори, что нужно снова выходить под дождь, — произнес Финан.

— Мы снова выйдем под дождь, тридцать человек. Хочешь остаться и охранять Спирхафок?

— Хочу посмотреть, что ты делаешь. Люблю смотреть на безумцев.

— Мы берем щиты? — задал разумный вопрос Берг.

Я обдумал его. Нужно переходить через реку, а щиты тяжелые, и мой план заключался в том, чтобы повернуть назад, когда мы окажемся на другом берегу, и избавиться от Вигхельма и его людей. Бой будет внутри таверны, и я не собирался давать противнику время к нему подготовиться. В маленькой комнате щиты будут только мешать.

— Нет, не берем, — сказал я.

Это было безумие. Не только выйти в вечернюю бурю и брести по переполненной канаве, но и вообще находиться здесь. Легко было оправдаться тем, что я связан клятвой Этельстану, но я вполне мог исполнить ее, просто присоединившись с горсткой воинов к его войску в Мерсии. А вместо того бреду, промокший до нитки и замерзший, по грязной канаве в глубине страны, где меня считают врагом, и полагаюсь на то, что капризная королева позволит мне исполнить клятву.

Эдгива проиграла. Если священник сказал правду, она явилась на юг, чтобы поднять войско своего брата Сигульфа, олдермена Кента, а вместо этого оказалась в монастыре, окруженном врагами. Враги подождут, пока умрет король, но все равно схватят ее и умертвят двух ее сыновей. Она заявила, что едет в паломничество в Контварабург, но Этельхельм, остававшийся рядом с умирающим королем, разгадал обман и послал людей на ее поиски. И, полагаю, отправил других, дабы убедить Сигульфа, что любая попытка поддержать сестру будет подавлена. Значит, Этельхельм выиграл.

За исключением того, что Этельхельм не знает, что я в Кенте. Небольшое, но преимущество.

Канава вела на юг. Некоторое время мы брели по пояс в воде, хорошо скрытые от Оры камышовыми зарослями. Я дважды спотыкался об ловушки для угрей, проклиная погоду, но примерно через полмили канава повернула к востоку, огибая возвышенность, и мы вылезли из грязной жижи, пересекли промокшее пастбище и тут же увидели перед собой устье реки. За ним лежала дорога из гавани в Фэфрешам. Никакого движения. Слева находился Фэфрешам, скрытый за качающимися от ветра деревьями и стеной дождя, а справа гавань, спрятавшаяся за холмом, который мы только что пересекли.

Кальф сказал, что реку можно перейти в отлив, до которого оставалось уже недолго, но дождь вливался в нее из десятка канав, и вода в реке бежала быстро и стояла высоко. Молния расколола темные облака впереди, и сквозь низкие тучи прокатился гром.

— Надеюсь, это знак от твоего бога, — буркнул Финан. — Как мы вообще ее перейдем?

— Гляди, господин, — окликнул меня слева Берг. — Там рыболовная сеть!

Он указывал вверх по течению, где вокруг ивовых кольев пенилась и бурлила вода.

— Вот там мы и перейдём, — сказал я Финану.

Это оказалось тяжело, опасно и сыро. Ивовые колья с сетями не предназначались для того, чтобы удержать человека, но всё же давали небольшую опору при переходе через ручей. Вода в самом глубоком месте доходила мне до груди, течение тащило на дно. На середине ручья я споткнулся, и, если бы Фолькбалд меня не подхватил, ушёл бы под воду. Я порадовался, что никто из нас не прихватил с собой тяжёлый, обитый железом щит. Завывал ветер. День уже заканчивался, скрытое за тучами солнце садилось, в лицо хлестал дождь, а высоко в небе грохотал гром. Мы выбрались из воды промокшие и замёрзшие.

— Идём туда, — указал я на север.

Первым делом надо вернуть свои восемнадцать шиллингов и уничтожить охрану в таверне Оры. Теперь мы стояли между ними и Фэфрешамом. Возможно, Вигхельм уже предупредил основной отряд в городе о нашем прибытии, и ему отправят подмогу, однако я в этом сомневался. Такая погода шепчет людям держаться поближе к очагу, и значит, Тор на моей стороне. Едва я успел об этом подумать, как раздался оглушительный удар грома, и небо расколол зигзаг молнии.

— Мы скоро согреемся, — пообещал я своим людям.

Дорога в гавань была короткой. Она шла по насыпи, а по сторонам плескалась вода.

— Мне нужны пленные, — сказал я.

Я наполовину извлёк Вздох змея и снова позволил клинку упасть в выстланные шерстью ножны.

— А знаешь, что означает эта буря? — Финану приходилось кричать, чтобы голос был слышен сквозь шум ветра и стук дождя.

— Что Тор на нашей стороне!

— Это значит, что король умер!

Я перешагнул через заполненную водой борозду.

— Когда умер Альфред, не было бури.

— Эдуард мёртв! — уверенно повторил Финан. — Должно быть, он умер вчера!

— Узнаем.

Я совсем не был в этом уверен.

Мы наконец подошли к окраине деревни, по обеим сторонам улицы тянулись низенькие лачуги. Таверна была уже перед нами, за ней — сараи, наверное, склад, или, может, конюшня. Ветер уносил на восток дымок, поднимавшийся над крышей таверны.

— Фолькбалд, — приказал я. — Возьми с собой двух человек, и чтобы никто оттуда не ушел.

Кальф сообщил, что в таверне только две двери, задняя и передняя, но можно легко удрать через закрытые ставнями окна. Задача Фолькбалда — не дать ни единому беглецу добраться до Фэфрешама. За крышей качались по ветру мачты трёх кораблей Этельхельма. Мой план был прост — ворваться через заднюю дверь и перебить тех, кто внутри — я полагал, что все они теснятся вокруг очага.

Мы были шагах в пятидесяти от задней двери, когда из таверны вышел человек. Сгорбившись под дождём, он скользнул к сараю, повозился с дверной защёлкой и, открывая, обернулся и увидел нас. На миг он застыл, глядя в нашу сторону, потом пробежал обратно. Я выругался.

Я крикнул своим, чтобы поторопились, но мы так вымокли и замёрзли, что вряд ли смогли бы прибавить ходу, а люди Вигхельма среагировали мгновенно. Сначала появились четверо с щитами и копьями. За ними выбежали остальные, наверняка злясь, что их выгнали в бурю, но каждый нёс щит с едва различимыми в темноте контурами скачущего оленя, знаком Этельхельма. Я собирался устроить резню в таверне, а вместо этого враг выстроился в стену щитов у сарая. Они встречали нас копьями, а у нас копий не было. Их закрывали щиты, у нас не было и щитов.

Мы остановились. Сквозь шум дождя и вой ветра я слышал, как лязгают, касаясь друг друга, железные окантовки щитов. В центре стены, всего шагах в тридцати от нас, я видел Вигхельма, высокого и чернобородого.

— Волчья ловушка! — скомандовал я, свернул вправо, поманив за собой своих, и быстро прошёл меж двумя лачугами. Как только мы скрылись из поля зрения Вигхельма и его копейщиков, я повернул обратно. Мы проломили грубую изгородь из топляка, обогнули навозную кучу и вошли в другой узенький переулок между лачугами. Как только мы скрылись от врагов, я поднял руку.

Мы замерли, никто из моих людей не издал ни звука. Неподалёку взвыла собака, внутри лачуги заплакал ребёнок. Мы вытащили мечи. Мы выжидали. И я гордился своими людьми. Они понимали, что значит «волчья ловушка», никто не задавал вопросов, никто во мне не усомнился. Они знали, поскольку мы в этом упражнялись. Ведь войны выигрывают не только на поле боя, а и на тренировочном поле в крепости.

Волки — заклятые враги пастухов. Псы — их друзья, но пастушьим псам нечасто случается убить волка, хотя они могут отогнать волков прочь. В холмах Нортумбрии мы охотимся на волков, и наши волкодавы их убивают, но волков не победить. Они возвращаются и режут овец, оставляя на траве растерзанные туши. Я предлагаю щедрую плату простолюдинам, которые принесут мне свежую волчью шкуру, и часто её выплачиваю, но волки продолжают опустошать стада. Их можно отпугивать и убивать, но волки — коварный и хитрый враг.

Поскольку стада регулярно подвергаются нападениям, мы обшаривали с копьями леса и холмы в округе. Мы посылали охотничьих псов и не находили ни следа волков, а на следующий день они вырезали очередной десяток овец или ягнят. Когда такое случалось, мы ставили волчьи ловушки и вместо того, чтобы искать волков, заставляли их искать нас.

Моему отцу нравилось использовать как приманку старого барана. Мы привязывали животное недалеко от места, где волчья стая нападала в последний раз, а после сидели в засаде в стороне от приманки, чтобы ветер дул в нашу сторону. Сам я предпочитал использовать для этой цели свинью, что подороже, чем престарелый баран, но и более эффективно. Свинья на привязи может визжать, звук привлечёт волков и станет громче, когда они явятся. Тогда мы спускали собак, брались за копья и шли убивать. При этом в половине случаев свинью мы теряли, зато расправлялись с волками.

Я не сомневался, что мои люди сражаются лучше, чем воины Вигхельма, однако просить их атаковать стену щитов без собственных щитов, без топоров, чтобы зацеплять и опускать вражеские щиты, и даже без копий, которыми можно колоть в просветы между щитами — это значит отправлять их на смерть. Мы справились бы, но ценой, которую я платить не хотел. Я должен сломать вигхельмову стену щитов, но при этом не дать им выпотрошить пару моих людей копьями. Поэтому мы выжидали.

Я ошибся. Решил, что люди Вигхельма будут прятаться от непогоды, а мы сумеем приблизиться к таверне незамеченными. Мне следовало красться к ней за домами, пока не подойдём ближе, однако теперь я заставлю Вигхельма совершить ошибку. И я надеялся, любопытство его погубит. Он видел, как мы подходим, и выстроил стену щитов, а мы взяли и скрылись между домами. И больше не появлялись. Должно быть, он вглядывался в непогоду и темноту сквозь льющий дождь и гадал — может, мы отступили на юг?

И он не мог нас проигнорировать. То, что мы исчезли из вида, не значило, что мы бежали. Ему нужно знать, где мы. Он должен знать, стоим ли мы ещё на его пути в Фэфрешам. Он долго ждал, тревожился, надеясь, что мы ушли насовсем, или пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, что могло бы нас выдать. Но мы не двигались и не издавали ни звука, мы выжидали.

Я поманил к себе Осви. Он был молод, хитёр, гибок и яростен в бою. Когда-то он был мне слугой — пока не подрос и не овладел воинскими навыками настолько, чтобы присоединиться к стене щитов.

— Проберись за домами, — сказал я ему, указывая в южную сторону, — зайди как можно дальше, потом покажись, посмотри на них, посвети перед ними своей голой задницей. А потом сделай вид, что удираешь.

Он ухмыльнулся в ответ, развернулся и исчез за южной лачугой. Финан, распластавшийся на углу улицы, следил за таверной через заросли крапивы. Мы ждали. Лил дождь, капли стучали по земле, каскадом сыпались с крыш и вихрем закручивались на ветру. Гром грохотал и снова умолкал. Я вытащил из-под одежды свой амулет, молот Тора, сжал в кулаке, на мгновение поднёс к глазам и помолился Тору, чтобы он меня уберег.

— Идут! — подал голос Финан.

— Как? — мне надо было знать, остался ли Вигхельм в стене щитов или бросился нас ловить.

— Они бегут! — отозвался Финан. Он перекатился в сторону, встал и вытер грязь с клинка Похитителя душ. — Вернее, пытаются бежать!

Похоже, оскорбление, нанесённое Осви, сработало. Будь у Вигхельма хоть унция здравого смысла, он выслал бы двух-трёх человек обыскать деревню, но стену щитов сохранил бы. Но вместо этого он погнал своих воинов ловить Осви, который, как он полагал, бежит вместе с нами. Вигхельм сломал собственную стену щитов и бросил своих воинов в погоню, как он наивно считал.

И тут мы вырвались из переулка с воинственным ревом, который в такой же мере был возмущением против холода и дождя, как и вызовом воинам в красных плащах, которые растянулись по раскисшей улице, промокшие и, что гораздо лучше, растерянные. Мы налетели на них как ураган, и Тор, должно быть, услышал мои молитвы, поскольку ударил громовым молотом прямо над нашими головами. В свете молнии я увидел ужас на обращённом ко мне лице молодого воина, он поднял щит, а я налетел на него всем весом и повалил в грязь.

Кто-то — думаю, Вигхельм — ревел, приказывая западным саксам становиться в стену щитов, но было уже слишком поздно. Берг метнулся мимо меня, я в этот же момент выбил меч из руки юнца, а яростный клинок Берга перерубил ему глотку, и в сумраке ярко вспыхнули брызги крови. Берг уже бежал дальше и набросился на здоровенного воина, который бессвязно вопил. Когда клинок Берга рассёк ему ноги ниже колен, он вскрикнул, а когда Гербрухт воткнул меч ему в живот, перешёл на визг.

Я побежал к Вигхельму, который нацелил в меня копьё. Он выглядел таким же напуганным, как и его люди. Мечом я отбил копьё в сторону, врезался в его щит и швырнул Вигхельма в грязь, пнул его в голову и встал над ним, приставив к горлу Вздох змея.

— Не двигайся! — рявкнул я, а Финан подобрал копьё Вигхельма и левой рукой сделал выпад, целя в высокого воина, скорчившегося за щитом в ожидании удара Фолькбалда. Копье вонзилось в нижний край щита, опустив его, быстрый клинок Финана полоснул врага по глазам, а Фолькбалд прикончил ослепленного могучим ударом, перехватив секиру обеими руками. Клинок рассек кольчугу и тело от грудины до паха. Заполненная водой уличная канава побурела от крови, дождь молотил, разбрызгивая розовые капли, а ветер выл над болотами, заглушая вопли умирающих.

Берг, обычно смертоносный в бою, поскользнулся и растянулся в грязи, отчаянно пытаясь отбиться от копьеносца в красном плаще, а тот, увидав свой шанс, уже занёс копьё в разящем ударе. Я метнул во врага Вздох змея, и клинок, пронзив стену дождя, ударил его в плечо. Вреда это не причинило, но заставило воина обернуться ко мне, а Видарр Лейфсон в прыжке схватил руку, державшую копьё, дернул ее и подставил врага под удар меча Беорнота. Увидев, что я безоружен, Вигхельм попытался стукнуть меня щитом по бедру, но я поставил сапог ему на физиономию и вдавил его голову в грязь. Он закашлялся, а я, не убирая сапога, наклонился и вытащил меч у него из ножен.

Меч Вигхельма мне не пригодился, поскольку бой быстро кончился. Наша атака оказалась такой внезапной и яростной, что у промокших бедолаг Вигхельма не осталось ни единого шанса. Шестерых мы прикончили, четверых ранили, а остальные побросали щиты и оружие и запросили пощады. Трое бросились бежать в переулок, но Осви с Бергом догнали их и приволокли обратно к таверне, где мы содрали с пленных кольчуги и одной жалкой кучей загнали их в дальний угол самого большого зала.

Мы подкинули в очаг топлива. Я послал Берга с Гербрухтом поискать небольшую лодку, а потом отправил их через ручей, чтобы привели Спирхафок вместе с оставшимися людьми. Видарр Лейфсон и Беорнот остались стеречь дорогу из Фэфрешама. Осви чистил Вздох змея, а Финан надёжно связал наших пленных верёвками из тюленьей шкуры.

Я оставил Вигхельма в живых. Оттащил его в сторону от других пленных и усадил на скамью перед очагом, который разбрасывал искры от горящего пла́вника.

— Освободи ему руки, — сказал я Финану, а потом сам протянул к Вигхельму руку. — Восемнадцать шиллингов для дедули, — сказал я ему. Он нехотя достал из кошеля монеты и положил на мою ладонь. — А теперь остальное, — приказал я.

— Остальное? — переспросил он, выплёвывая изо рта грязь.

— Остальные монеты, глупец. Отдавай всё, что у тебя есть.

Он отвязал кошель с пояса и отдал мне.

— Кто ты? — спросил он.

— Я же сказал — Людульф из Фризии. Если ты в это веришь, значит, ты ещё глупее, чем я думаю.

В небе снова громыхнуло, и шелест дождя по крыше усилился. Я вытряхнул монеты из кошелька Вигхельма и отдал Финану.

— Сомневаюсь, что мерзавцы заплатили трактирщику, — сказал я, — так что разыщи его и отдай деньги. А потом скажи, что нам требуется еда. Не им. — Я бросил взгляд на пленных. — Только нам. — Я опять перевёл взгляд на Вигхельма и достал из-за пояса короткий нож. Улыбнувшись, я попробовал большим пальцем лезвие, словно проверял остроту. — Ну, теперь давай, поговори с дедулей, — сказал я Вигхельму и приложил нож плашмя к его щеке. Он затрясся.

А потом мы поговорили, и многие мои догадки подтвердились. Заявление Эдгивы, что она отправилась в Контварабург помолиться у гробницы святого Берта, ни на миг не убедило Этельхельма. Даже когда королева с небольшой свитой выехала на юг, люди Этельхельма поскакали в Вилтунскир, где собрали его воинов, которые, в свою очередь, двинулись в Лунден, где Этельхельм держал корабли, и пришли на них по притоку реки к размокшему берегу Кента, где, как подозревал Этельхельм, укрывалась Эдгива.

— Что тебе приказали? — спросил я Вигхельма.

Он пожал плечами.

— Оставаться здесь, удерживать здесь её, ожидать других приказов.

— Приказов, которые поступят, когда король умрёт?

— Полагаю, что так.

— А тебе не приказывали идти на Контварабург? Убедить брата королевы вести себя смирно?

— Туда пошли другие.

— Кто? Что они станут делать?

— Дреоган. Он повёл пятьдесят человек, а зачем — я не знаю.

— А кто такой Дреоган?

— Он командует полусотней воинов Этельхельма.

— Что насчёт Вармунда? — спросил я.

Упоминание этого имени заставило Вигхельма содрогнуться. Он перекрестился.

— Вармунд отправился в Восточную Англию, — ответил он. — А зачем, я не знаю.

— Тебе не слишком нравится Вармунд? — спросил я.

— Вармунд никому не нравится, — угрюмо ответил он. — Может быть, кроме самого лорда Этельхельма. Вармунд — его зверюга.

— Я встречал того зверя, — безрадостно произнёс я, вспоминая огромного воина с безразличным лицом. Он был выше и здоровее всех, кого я когда-либо видел — кроме Стеапы, ещё одного грозного западносаксонского воина. Стеапа был рабом, но стал одним из самых доверенных воинов короля Альфреда. Когда-то он был моим врагом, но потом стал другом.

— А лорд Стеапа еще жив? — спросил я.

Вигхельм, казалось, смутился от неожиданного вопроса, но кивнул.

— Он стар, но пока еще жив.

— Что ж, хорошо, — сказал я, — а кто сейчас в Фэфрешаме?

Вигхельм опять растерялся от неожиданной смены темы.

— Там Эдгива... — сообщил он.

— Я знаю! А кто там командует воинами?

— Энвульф.

— И сколько человек под его началом?

— Около пятидесяти.

Я обернулся к Иммару Хергильдсону, юноше, которому я спас жизнь. С тех пор он мне верно служил.

— Свяжи ему руки, — приказал я.

— Да, господин.

— Господин? — испуганно повторил Вигхельм. — Так ты...

— Я — лорд, — оборвал его я.

Снова прогремел гром, но уже вдалеке, гнев Тора уносился куда-то в бурлящее море. Таверну ещё сотрясал ветер, но уже не так яростно.

— Похоже, буря уходит, — заключил Финан, принёсший мне кувшин эля.

— Да, — согласился я, открыл ставни, и пламя в очаге затрепетало. Снаружи уже почти стемнело. — Пошли кого-нибудь сказать Видарру и Беорноту, чтобы возвращались, — продолжил я. — Вряд ли люди Энвульфа в Фэфрешаме двинутся на север в темноте, а значит, незачем и сторожить.

— А завтра? — спросил меня Финан.

— А завтра пойдём выручать королеву.

Её жалкий мятеж против Этельхельма потерпел неудачу. Но я все же надеялся с ее помощью исполнить клятву и убить самого могущественного лорда Уэссекса и его племянника, который, если Финан не ошибался, считая бурю знамением смерти короля, теперь уже сам стал королем.

И мы пришли, чтобы сделать его правление кратким.

Завтра.

* * *

За ночь буря утихла, оставив после себя поваленные деревья, размокшую солому на крышах и залитые водой болота. Рассвет был сырой и угрюмый, природа словно стыдилась своего вчерашнего буйства. Облака поднялись высоко, вода в реке успокоилась, но дул порывистый ветер.

Требовалось решить, что делать с пленными. Сначала я думал посадить их в какой-нибудь крепкий сарай на западной стороне гавани и оставить двух воинов для охраны. Но люди Вигхельма молоды и сильны, они злы на нас и наверняка отыщут какой-нибудь способ выбраться, а мне меньше всего хотелось, чтобы вслед за мной до Фэфрешама гнались жаждущие мести воины. И я совсем не хотел оставлять никого из своих, ни сторожить пленных, ни защищать Спирхафок. Раз уж мы идём в Фэфрешам, мне нужны все воины.

— Да просто убить ублюдков, — предложил Видарр Лейфсон.

— Давай высадим их на остров.

Финан имел в виду Скэпедж.

— А если они умеют плавать?

Он пожал плечами.

— Мало кто умеет.

— Их может подобрать какая-нибудь рыбацкая лодка.

— Тогда поступим, как предложил Видарр, — сказал Финан, устав от моих сомнений.

Высаживать их на остров было рискованно, но лучшего решения мне в голову не приходило, поэтому мы загнали их на Спирхафок, прошли на вёслах милю к востоку по заливу Свалван и там обнаружили заросший камышом остров, который, судя по кучам обломков на берегу, не заливало высоким приливом. Мы раздели пленных догола и отправили их на берег, заставив прихватить и четверых раненых. Вигхельм уходил последним.

— Вы можете легко добраться до Скэпеджа, — сказал я ему. Поросший камышом островок находился всего на расстоянии выстрела из длинного лука от болот Скэпеджа. — Но если тронете кого-нибудь на берегу, я всё равно узнаю и приду за вами, а когда отыщу, то убивать буду медленно, ты понял?

Он угрюмо кивнул.

— Да, господин.

Теперь он узнал, кто я, и боялся.

— Все люди там, — я обвёл рукой и Скэпедж и побережье, — под моей защитой, а я Утредэрв! Ну, кто я?

— Утред Беббанбургский, господин, — испуганно сказал он.

— Я Утредэрв, и мои враги умирают. Ступай!

В гавань мы вернулись только к полудню, а прежде чем двинулись по дороге на юг, прошёл ещё час. Наша скудная трапеза состояла из рыбной похлебки и чёрствого хлеба, мы почистили оружие и кольчуги и надели красные плащи, как у людей Этельхельма. Мы захватили у них двадцать четыре щита с намалёванным прыгающим оленем, я раздал их своим людям. Остальным придётся идти в Фэфрешам без щитов. Язычники, как и я, спрятали свои молоты-амулеты. Мне следовало бы послать пару человек на разведку в город, но исследовать улицы и переулки, оставаясь невидимыми, труднее, чем лес или фермы, и я побоялся, что моих людей схватят. Допрос может быть жестоким, и наше присутствие обнаружат. Поэтому я предпочёл войти в Фэфрешам всем вместе, хотя наши силы вполовину меньше, чем у врагов. Разведать окраины города я послал Эадрика, самого ловкого из моих разведчиков, но приказал ему оставаться незамеченным.

— Смотри, чтобы тебя не схватили!

— Ублюдки даже запаха моего не учуют, господин.

Пока мы двигались на юг, небо прояснилось. Ветер стихал и лишь изредка трепал позаимствованные нами плащи. Пригревало солнце, сверкающее на залитых водой лугах. Мы повстречали маленькую девочку лет восьми-девяти, она гнала на север трёх коров. Девочка испуганно сжалась у края дороги, когда мы прошли мимо.

— Погода сегодня получше! — приветливо крикнул ей Беорнот, но она только вздрогнула, так и не подняв глаз.

Мы шли мимо садов, в которых буря повалила деревья, а один толстый ствол раскололся и обгорел от удара молнии. Я вздрогнул, увидев мёртвого лебедя, лежавшего со сломанной шеей в залитой водой канаве. Это было плохое предзнаменование, и я поднял взгляд в надежде узреть лучший знак, но увидел лишь остатки рваных грозовых облаков. Женщина копалась в саду перед хибарой с тростниковой крышей, но, завидев нас, сразу бросилась в дом, я услышал лязг засова. Интересно, подумал я, как вели себя люди, увидев приближение римского войска? Или данов? Фэфрешам был напуган — этот маленький городок опять оказался на перекрёстке амбиций сильных мира сего.

Я и сам испытывал беспокойство. Если Вигхельм не соврал, воины Этельхельма превосходят числом моих. Если они настороже и ждут нападения, нас мигом разобьют. Я хотел воспользоваться захваченными щитами и плащами, чтобы беспрепятственно войти в город, но Эадрик вернулся и доложил, что дорогу охраняет дюжина копейщиков.

— И мерзавцы не ленятся, — сказал он, — бдят.

— Их всего двенадцать?

— Там полно других, готовых выступить на подмогу, господин, — мрачно ответил Эадрик.

Мы сошли с дороги, чтобы спрятаться за изгородью из терновника на пропитанном дождём пастбище. Если Эадрик прав, нападение на дюжину дозорных приведёт к тому, что им на подмогу сбежится куча врагов. Мы ввяжемся в жестокую схватку вдали от безопасности Спирхафока.

— Ты можешь войти в город? — спросил я Эадрика.

Он кивнул.

— Переулков там множество, господин.

По лесистой местности этот сакс средних лет умел двигаться словно призрак, но он был уверен, что сможет миновать часовых Этельхельма и с помощью хитрости оставаться незамеченным в городе.

— Я же стар, господин, — сказал он, — а на стариков не смотрят так внимательно, как на юных.

Он отбросил оружие, снял кольчугу, и, став похожим на обычного крестьянина, выскользнул в просвет укрывшей нас изгороди из терновника. Мы ждали. Последние облака истончились, ласково пригревал солнечный свет. Дым от кухонных очагов Фэфрешама поднимался вверх, а не уносился в сторону ветром. Эадрик долго не возвращался, и я начал бояться, что его схватили. Финан опасался того же. Он ёрзал, сидя рядом со мной, но внезапно застыл — на востоке появилась группа всадников в красных плащах. Их было не менее двадцати, я подумал — может, они ищут нас, и уже стал вынимать из ножен Вздох змея, но тут всадники повернули обратно к городу.

— Просто не дают коням застояться, — облегчённо выдохнул я.

— А лошади у них хорошие, — заметил Финан. — Не какие-нибудь дешёвые деревенские клячи.

— Я уверен, что здесь хорошие лошади, — сказал я. — За болотами лежат отличные земли.

— Но ублюдки заявились на кораблях, — отметил Финан. — И никто не говорил, что они привезли с собой лошадей.

— Значит, отобрали их у горожан.

— Или к ним пришло подкрепление, — зловеще произнёс Финан. — Это скверно выглядит, господин. Нам следует отступить.

Финан не был трусом. Я устыдился самой этой мысли. Конечно, он не трус! Он один из самых храбрейших воинов, каких я когда-либо знал, его смертоносный меч разит со скоростью молнии, но в тот день он нутром чуял злой рок. Неопределённое опасение, ничего такого, что можно увидеть или услышать, но всё-таки несомненное. Финан утверждал, что ирландцы обладают знаниями, которые отрицают остальные, что могут чуять судьбу. Хотя Финан и христианин, он верил, что мир полон духов и эти невидимые создания с ним говорят. В ту ночь он пытался убедить меня вернуться на Спирхафок и двинуться назад, на север. Твердил, что нас слишком мало, а враги чересчур многочисленны.

— И я видел твою смерть, господин, — заключил он.

Я понимал, как горько ему было это произносить.

— Мою смерть? — переспросил я.

— Я видел тебя, господин, на ячменном поле. Голым и залитым кровью, — он помедлил, но я молчал. — Нужно возвращаться домой, господин.

Меня раздирали сомнения. И видение Финана меня почти убедило. Я коснулся своего молота.

— Мы уже далеко зашли, — сказал я, — и мне нужно хотя бы поговорить с Эдгивой.

— Бога ради, зачем?

Вчера мы сидели в таверне, на скамье возле очага. Все вокруг храпели. Ветер стучал оконными ставнями и трепал камышовую крышу, дождь еще падал через дыру для дыма и шипел в огне, но буря уже ушла в море, ночь тревожили только ее отголоски.

— А затем, что я шёл сюда ради этого, — упрямо произнёс я.

— И предполагалось, что она соберет в Кенте войско?

— Так сказал мне священник.

— И она собрала?

Я вздохнул.

— Ты же знаешь ответ, как и я.

— Значит, завтра отправляемся вглубь страны? — спросил он. — Лошадей у нас нет. А если нас отрежут от гавани?

В ответ мне хотелось сказать, что я должен выполнить клятву, но Финан, конечно, был прав. Имелись и другие способы исполнить обещание Этельстану. Я мог бы присоединиться к нему в Мерсии, но вместо этого предпочёл поверить священнику, надеялся, что поведу на Этельхельма отряд восставших воинов Кента прямо из Уэссекса.

— Значит, я глупец, — заключил я вместо Финана. — Но завтра мы ищем Эдгиву.

Он услышал решимость в моих словах и принял ее.

— Удивительно, что способна сделать с мужчиной пара сладко пахнущих сисек, — сказал он. — Тебе нужно поспать.

Так что я поспал, а теперь стоял на окраине Фэфрешама, Эадрик пропал, а мой лучший друг чувствовал обречённость.

— Подождем до сумерек, — сказал я. — Если Эадрик не вернется, возвращаемся на Спирхафок.

— Слава Богу, — произнёс Финан. Не успел он перекреститься, как из-за изгороди появился Эадрик.

Он принёс каравай хлеба и ломоть сыра.

— Ты должен мне шиллинг, господин.

— Ты ходил в город?

— И он просто кишит мерзавцами, господин. Паршивые новости. Вчера прямо перед бурей подошли ещё шестьдесят человек. Все из Лундена, в дурацких красных плащах. И верхом. — Я выругался, а Финан перекрестился. — Леди Эдгива всё ещё в монастыре, господин, — продолжал Эдрик. — И они пока не пытались её вытащить. Понимаешь, вестей о смерти короля ещё нет. Шиллинг, господин.

Я дал ему два.

— Как ты всё это выяснил?

— Увидел священника! Отца Рэдвульфа, доброго человека. Знаешь, он меня благословил.

— Кем ты назвался?

— Ну конечно же, я сказал ему правду! Сказал, мы пытались спасти госпожу.

— И что он ответил?

— Что будет молиться за нас, господин.

Итак, с моими глупыми мечтами покончено, здесь, в сырой траве за колючей изгородью, реальность дала мне пинка. Город набит врагами, мы пришли слишком поздно, я проиграл.

— Ты был прав, — печально сказал я Финану.

— Господин, я ведь ирландец. Разумеется, я прав.

— Возвращаемся на Спирхафок, — сказал я. — Спалим три корабля Этельхельма в гавани и пойдём обратно на север.

Отец когда-то учил меня клясться пореже.

— Клятва свяжет тебя, мальчик, — говорил он. — И ты глуп. Ты рождён глупцом. Сначала прыгаешь, после думаешь. Хорошо подумай, прежде чем давать клятву.

И опять я оказался глупцом. Прав был Финан. И Сигтрюгр был прав, и Эдит, и мой отец. Нечего мне тут делать. С моей глупой затеей покончено.

Только всё оказалось не так.

Потому что появились всадники.

Глава четвертая

Тридцать шесть конных воинов, все в кольчугах и со щитами, половина с длинными копьями. Они появились с востока, объезжали маленькое размокшее пастбище, где за изгородью из терновника притаились мы. Мы их видели, а они нас пока ещё нет.

Первым порывом было вытащить из ножен Вздох змея, первой мыслью — наверное, люди Этельхельма заметили Эадрика и проследили за ним от города. Со второй мыслью пришло понимание, что щитов у нас мало. Пешие воины, у которых мало щитов, для всадников — просто мясо. Третья мысль — эти люди не носят красных плащей, а на их щитах нет скачущего оленя, эмблемы Этельхельма. На щитах виднелся какой-то зверь, но картинка стёрлась, и я не смог распознать тот знак.

А потом предводитель всадников заметил нас и поднял руку, призывая своих людей остановиться. Лошади повернули к нам, большие копыта вдрызг разбивали размокший дёрн.

— Что у них на щитах? — спросил я Финана.

— У некоторых — голова быка с окровавленными рогами, — ответил он. — На остальных — скрещенные мечи.

— Значит, это воины Кента, — с облегчением выдохнул я.

Но как только всадники увидели наши щиты с прыгающим оленем и тёмно-красные плащи, их мечи заскользили из ножен, они придержали коней и направили на нас копья.

— Бросай оружие! — крикнул я своим людям. — Бросайте эти щиты!

Большие кони тяжело поднимались по скользкому склону, блестели острия копий. Я пробежал несколько шагов навстречу и вонзил в дёрн Вздох змея.

— Мы не собираемся драться! — крикнул я подъезжающим всадникам. Я раскинул руки, показывая, что у меня нет ни оружия, ни щита.

Первый всадник осадил жеребца и поднял меч, останавливая своих. Лошади фыркали и скребли тяжёлыми копытами мокрое пастбище. Я пошёл по пологому склону, а предводитель кентцев направил коня ко мне. Остановившись, он ткнул в мою сторону острием меча.

— Ты сдаёшься, старик?

— Кто ты? — спросил я.

— Тот, кто прикончит тебя, если не сдашься.

Он взглянул на моих людей. Если бы не висевший на шее всадника серебряный крест и не символы на щитах его людей, я бы принял его за дана или норвежца. Из-под украшенного серебром шлема до пояса струились длинные чёрные волосы. Отполированная кольчуга блестела, седло и сбрую усыпали серебряные звёздочки. Высокие сапоги, забрызганные грязью, были из тончайшей кожи и с длинными серебряными шпорами. На крестовине меча, который всадник по-прежнему направлял в меня — изящные золотые узоры.

— Ну, сдаёшься или умираешь? — повторил он.

— Я спросил, кто ты, — резко ответил я.

Он смотрел на меня как на кусок дерьма, прикидывая, стоит ли отвечать. Наконец, решил ответить, однако с насмешкой.

— Моё имя, — произнёс он, — Авирган Контварабургский. А твое?

— Я — Утред Беббанбургский, — ответил я, так же заносчиво, и ответ вызвал приятную реакцию. Авирган, чье имя значило «проклятый», и, как я полагал, получил он его не при крещении, а выбрал сам, опустил меч, так что тот коснулся мокрой травы, и вытаращился на меня в изумлении. Он видел седобородого, оборванного и заляпанного грязью воина, в побитой кольчуге и исцарапанном шлеме. Я смотрел на него и видел красивого молодого человека с тёмными глазами, прямым длинным носом и чисто выбритым подбородком. Кажется, Авирган Контварабургский родился в роскоши, и другой жизни не представлял.

— Лорд Утред Беббанбургский, — повторил я, выделив слово «лорд».

— В самом деле? — спросил он и поспешно добавил: — Господин.

— В самом деле, — прорычал я.

— Он — лорд Утред, — бесцеремонно вмешался воин постарше. Он подъехал к жеребцу Авиргана и теперь смотрел на меня сверху вниз, не скрывая неодобрения. Как и Авирган, он был облачен в великолепную кольчугу, сидел на отличном коне и держал в руке обнаженный меч, который, насколько я видел, часто затачивали. Коротко стриженная борода всадника поседела, жёсткое лицо пересекали два шрама. Я решил, что он бывалый и опытный воин, поставленный давать советы юнцу.

— Я сражался бок о бок с тобой в Восточной Англии, господин, — сказал он мне. Говорил он отрывисто.

— И кто же ты?

— Свитун Свитунсон, — ответил он, всё тем же явно недружелюбным тоном. — А ты, господин, далековато забрался от дома.

«Господин» он выговаривал с заметной неохотой.

— Меня сюда пригласили, — ответил я.

— Кто? — спросил Авирган.

— Леди Эдгива.

— Тебя пригласила королева? — изумился Авирган.

— Именно это я и сказал.

Возникла неловкая пауза, а потом Авирган сунул меч обратно в ножны.

— Искренне рады тебя приветствовать, господин, — произнёс он. Несмотря на высокомерие, он не был глуп. Его конь дёрнул головой и шарахнулся, и он успокаивающе потрепал его по шее затянутой в перчатку рукой. — Есть новости о короле?

— Никаких.

— А о госпоже?

— Насколько я знаю, она всё ещё в монастыре, — сказал я. — Её удерживают люди Этельхельма, их теперь больше сотни. Что думаешь делать?

— Спасать её, разумеется.

— С тридцатью шестью воинами?

Авирган улыбнулся.

— Ещё полторы сотни ведёт олдермен Сигульф с востока.

Значит, брат Эдгивы ответил на зов сестры. Я отплыл на юг с мыслью вступить в союз с людьми из Кента и освободить Уэссекс от власти Этельвирда. Однако теперь, оказавшись лицом к лицу с двумя кентскими предводителями, я стал сомневаться сильнее. Авирган — заносчивый юнец, а Свитун явно меня ненавидит. Ко мне приблизился Финан и остановился справа, всего на шаг позади. Я слышал его ворчание — знак того, что он хочет, чтобы я прекратил это безумие, возвращался на Спирхафок и домой.

— Что случилось с Дреоганом? — спросил я.

— С Дреоганом? — удивился Авирган.

— Это один из воинов лорда Этельхельма, — пояснил я. — Он повёл людей в Контварабург, убедить олдермена Сигульфа не вылезать из постели.

Авирган улыбнулся.

— А, те люди! Мы забрали у них кольчуги, оружие и лошадей. Думаю, если они стали бы создавать нам проблемы, лорд Сигульф забрал бы у них и жизни.

— И с каким поручением тебя послал олдермен Сигульф?

Авирган указал на запад.

— Не дать ублюдкам сбежать, господин. Мы должны перекрыть дорогу на Лунден.

Прозвучало как что-то несложное. Может, так оно и было.

— Ну, так перекрывайте, — сказал я.

Авирган смутился, растерявшись от моего резкого тона, но кивнул и сделал знак всадникам.

— Ты пойдёшь с нами? — спросил он меня.

— Вы во мне не нуждаетесь.

— Разумеется, не нуждаемся, — проворчал Свитун и пришпорил коня.

Кентские всадники держались низины, пытаясь остаться незамеченными из города, но я подозревал, что их уже заметили, ведь на этой низинной размокшей земле укрытий раз да и обчелся.

— Мы поможем им? — спросил Финан.

Я ещё провожал взглядом всадников.

— Будет жаль забраться так далеко и не почуять запаха ее сисек.

Финан отнёсся к этой шутке с пренебрежением.

— Они нам явно не обрадовались. Так зачем им помогать?

— Свитун не обрадовался, — согласился я, — и меня это не удивило. Он нас помнит ещё по Восточной Англии.

Графство Кент всегда было беспокойным. Когда-то оно являлось самостоятельным королевством, но эти времена давно минули, теперь Кент стал частью Уэссекса. Однако то и дело там возникали мятежи, попытки обрести независимость, и эта старинная гордыня заставила деда Сигульфа встать на сторону данов Восточной Англии вскоре после того, как Эдуард стал королём. Союз продлился недолго. Я пристыдил кентцев, заставив их сражаться за Уэссекс, но они и не забыли позора своего неудавшегося предательства. Теперь Сигульф опять взбунтовался, на сей раз — чтобы помочь Эдмунду, старшему сыну своей сестры, унаследовать трон Уэссекса.

— Если присоединимся к их драке, — сказал мне Финан, — то получится, мы дерёмся за мальчишек Эдгивы.

Я кивнул.

— Верно.

— Боже милостивый, зачем? Я думал, ты поддерживаешь Этельстана!

— Так и есть.

— Тогда...

— Есть три претендента на трон Уэссекса, — перебил я. — Этельвирд, Этельстан и Эдмунд. Разве не имеет смысла двум из них объединиться, чтобы справиться с третьим?

— А когда он будет побеждён? Что делать этим двоим?

Я пожал плечами.

— Мальчишка Эдгивы ещё младенец. Витан ни за что его не изберёт.

— Значит, теперь мы сражаемся за Эдгиву?

Я долго молчал, потом покачал головой.

— Нет.

— Нет?

Я ответил не сразу. Я вспомнил предзнаменование Финана, его видение моего нагого трупа в ячменном поле, а потом вспомнил мёртвого лебедя, лежавшего в сточной канаве со сломанной шеей. Я подумал, это тоже знак, если они вообще существуют, и в этот миг услышал хлопанье крыльев. Я поднял взгляд и увидел двух лебедей, летящих на север. Тор посылал мне знак, яснее ясного. Иди на север, возвращайся домой, не медли.

Что я за глупец! Возомнил, будто могу возглавить мятеж Кента против Уэссекса! Победить Этельхельма с кучкой драных кентцев и горсткой воинов из Нортумбрии? Да, это гордыня, подумал я, просто глупая гордыня. Я — Утред Беббанбургский. Один мой скальд, из тех, что сочиняют песни для зимних ночей в беббанбургском зале, всегда называл меня Утред Непобедимый. Верил ли я ему? Меня побеждали достаточно часто, хотя судьба была добра ко мне и всегда давала возможность отомстить. Но каждый знает, или должен знать: судьба переменчива.

— Wyrd bið ful ãræd, — сказал я Финану.

Судьба неумолима.

— Да, судьба та ещё сука, но какова наша судьба сейчас?

— Избегать любых полей с ячменем, — отшутился я.

Финан не улыбнулся.

— Так мы идём домой, господин?

Я кивнул.

— Мы возвращаемся на Спирхафок. И идём домой.

Он недоверчиво посмотрел на меня и перекрестился.

— Благодарение за это Христу Спасителю.

Итак, мы шли обратно на север. Вороны или лисицы растерзали мёртвого лебедя, рассыпали перья вокруг обнажившихся рёбер. Коснувшись молота Тора, я безмолвно поблагодарил богов за то, что посылают мне знамения.

— А те видения, — неловко проговорил Финан, — не всегда сбываются.

— Но всё-таки это предупреждение.

— Да, так и есть. — Мы шли дальше. — Так что будет с Лавандовыми сиськами? — спросил Финан, чтобы не продолжать разговор о своем предсказании.

— Зависит от ее брата. Я попробовал, теперь его очередь.

— Справедливо.

— И Авирган сторожит не ту дорогу.

— Да?

— Если люди Этельхельма отступят, они, скорее, пойдут по этой. Во всяком случае, некоторые. Они не захотят потерять свои корабли.

— А этот надутый мелкий засранец даже не знает, что у них есть корабли?

— Похоже, нет, — сказал я. — И я не стал ему говорить.

— Значит, пусть самодовольный ублюдок тратит время зря, — весело произнёс Финан.

Летний день перевалил далеко за полдень. Небо очистилось, воздух прогрелся, солнечный свет сверкал, отражаясь в залитых водой лугах и болотах.

— Мне жаль, — сказал я Финану.

— Жаль? Чего?

— Мне следовало послушать тебя. Эдит. Сигтрюгра.

Его смутили мои извинения.

— Клятвы крепко давят на совесть, — сказал он ещё через несколько шагов.

— Это так, но мне следовало бы к вам прислушаться. И мне жаль. Отплывем на север, а потом я поеду на юг и присоединюсь к Этельстану в Мерсии.

— И я с тобой, — с энтузиазмом подхватил Финан. Он обернулся и посмотрел назад, на дорогу. — Интересно, что сейчас делает Сигульф?

Из Фэфрешама не доносилось звуков битвы, но, может быть, мы уже отошли слишком далеко, чтобы услышать лязг оружия и крики раненых.

— Если у Сигульфа есть хоть немного ума, — сказал я, — он попробует договориться прежде, чем воевать.

— А у него есть?

— Не больше, чем у меня, — вздохнул я. — Насколько я слышал, он не завоевал репутацию как воин, да и отец его был вероломным глупцом. Но Сигульф идёт против Этельхельма, и в этом я желаю ему удачи. Однако, чтобы отбиться от мести такого врага, ему потребуется больше, чем пара сотен воинов.

— И это не твоя битва, да?

— Любой, кто сражается против Этельхельма, на моей стороне, но идти сюда было безумием.

— Ты попробовал, господин. — Финан старался меня утешить. — Можешь сказать Этельстану, что пытался сдержать клятву.

— Но потерпел неудачу, — ответил я.

Я терпеть не мог поражения, но не справился.

Однако же, судьба — сука, и эта сука со мной ещё не покончила.

Осви первым заметил, что нас преследуют. Он окликнул меня сзади:

— Господин!

Я обернулся и увидел, что к нам приближаются всадники. Они были еще далеко позади, но я видел, что они в красных плащах. Финан, конечно, разглядел больше меня.

— Двадцать человек, — сказал он. — Может, тридцать. Спешат.

Я посмотрел на юг, прикидывая, успеем ли мы добраться до Спирхафока прежде, чем всадники нас нагонят. Решил, что нет. Я опять обернулся. Меня тревожило, что небольшая группа приближающихся всадников может оказаться лишь авангардом, а следом за ними идёт орда воинов Этельхельма. Но дальняя часть дороги позади всадников оставалось пустой.

— Стена щитов! — крикнул я. — Три ряда! Красные плащи вперёд!

Всадники увидят своих, перекрывших дорогу. Возможно, удивятся зачем, но в том, что они примут нас за своих, я не сомневался.

— Должно быть, их гонит Сигульф, — сказал я Финану.

— А остальных перебил? — усомнился он. — Там было... — он неожиданно умолк, всматриваясь. — У них женщины!

Теперь я мог и сам рассмотреть. Следом за первым всадником ехали четверо или пятеро в сером — кроме одного в чёрном. Я не был уверен, что это женщины, зато Финан не сомневался.

— Это Лавандовые сиськи, — сказал он.

— Точно?

— А как же иначе?

Значит, люди Этельхельма в Фэфрешаме решили увезти Эдгиву и её спутниц, прежде чем силы Кента доберутся до центра города. Теперь они рысили, направляясь к своим кораблям, и, несомненно, полагали, что Вигхельм со своими людьми составят большую часть команды. Но голый Вигхельм сидел сейчас где-то на острове Скэпедж.

— Не угрожать им! — приказал я своим людям. — Щиты уприте в землю! Пусть думают, что мы их друзья! — Я обернулся к Финану. — Надо действовать быстро. Выбери полдюжины из своих, чтобы схватили лошадей с женщинами под уздцы.

— А что нам с ней делать, когда спасем? — спросил Финан.

— Возьмем с собой в Беббанбург.

— Чем скорее, тем лучше, — проворчал он.

Теперь приближавшихся всадников наполовину скрывали высокие заросли камыша, и до сих пор никто не гнался за ними из города. Я опустил кожаные нащёчники шлема, чтобы скрыть лицо.

— Берг, — позвал я. Берг, один из тех, кто носил красный плащ и щит со скачущим оленем Этельхельма, стоял в первом ряду. — Когда они приблизятся, подними руку! Пусть решат, что у нас послание!

— Да, господин.

Всадники появились из-за плотной стены камышей и пришпорили лошадей к нам.

— Первый ряд, — скомандовал я, — берёте на себя головных всадников! — В трёх рядах у меня стояло тридцать человек. — Второй ряд! — Я сам стоял во втором ряду и думал, что там меня не так скоро узнают, как в первом. — Мы разделаемся со всадниками, что позади женщин. Финан! Захватываешь женщин, а после — сам решишь.

Я имел в виду, что они поддержат тех, кому понадобится помощь.

Теперь я уже слышал топот копыт и видел летящие в стороны комья грязи. Один из головных всадников привстал на стременах и что-то крикнул, но что бы он ни сказал, слова утонули в стуке копыт и звоне сбруй. Потом Берг шагнул вперёд, поднял руку, и всадникам не оставалось ничего другого, кроме как придержать коней.

— Вигхельм! — крикнул главный всадник. — Отойди!

— Он у кораблей! — выкрикнул я в ответ.

— Прочь с дороги! — Всаднику пришлось остановиться, его люди растерянно топтались позади. — Прочь с дороги! — гневно проревел он ещё раз. — Уйдите с дороги и марш назад, в гавань!

Он пришпорил коня, надвигаясь прямо на мой первый ряд, явно ожидая, что ему уступят дорогу.

— Вперёд! — крикнул я, выхватывая Вздох змея.

Берг с силой врезал щитом по морде жеребца. Конь шарахнулся в сторону, поскользнулся в грязи и упал. Первый ряд атаковал растерянных всадников копьями, которые мы отняли у людей Вигхельма, разя и лошадей, и воинов. Испуганные кони пятились, всадников стаскивали с седел. Берг выволок из-под упавшей и бьющейся лошади того, что кричал на нас.

— Этого оставь в живых! — велел я ему.

Враги, по крайней мере, те, что ближе к нам, не успели даже выхватить мечи. Мои люди действовали быстро и яростно. Женщины — теперь я видел, что это женщины, — казались напуганными. Я пробежал мимо них, чтобы встретиться лицом к лицу с всадником, который уже занёс меч и пришпорил коня ко мне. Ударом Вздоха змея я отбил его клинок в сторону, а потом ткнул мечом ему в подмышку. Ощутил, как мой меч пронзает кольчугу, скребет по кости, а потом по клинку хлынула кровь. Мимо пронёсся Гербрухт, он что-то ревел по-фризски. Два всадника успели повернуть вспять и теперь скакали назад, в сторону Фэфрешама.

— Пусть уходят! — крикнул я Осви, который бросился вдогонку.

Ему их всё равно не поймать, а я рассчитывал выйти в море быстрее, чем к ним прибудет подмога из города. Тот, кого я ранил в плечо, перехватил меч в другую руку и теперь неуклюже пытался достать меня, оставаясь в седле, а потом внезапно исчез — Видарр стащил его вниз. Я вскочил на его коня, подобрал поводья и ударил пятками.

— Леди Эдгива! — позвал я. Одна из женщин, укрытых серыми капюшонами, обернулась, и я узнал бледное лицо, обрамлённое чёрными, как вороново крыло, волосами. — Скачите дальше! — крикнул я. — Скачите дальше! Нас ждёт корабль. Вперёд! Беорнот!

— Да, господин?

— Бери коня, скачи, защищай этих женщин! — Я увидел, что у троих в сёдлах были и дети. — Вперёд!

Часть врагов сошла с дороги, пытаясь нас обойти, но земля там превратилась в пропитанное водой болото, и лошади завязли. Всадники яростно кололи бедных животных шпорами, те возмущенно ржали, но продвинуться вперёд не могли. Полдюжины людей Финана атаковали их копьями, которые куда длиннее мечей всадников. Двое просто соскочили с седел и бросились в камыши, а остальные опустили оружие и сдались. На дороге Берг держал клинок у горла их предводителя, лежавшего на земле.

Лучшие способы выиграть битву — это застать врага врасплох, превзойти числом и атаковать с таким напором и яростью, чтобы враг и не понял, в чем дело, пока меч не окажется у его горла или острие копья в кишках. Мы воспользовались всеми тремя, хоть и понесли некоторые потери. Иммар Хергильдсон, самый неопытный из моих воинов, завидев всадника в красном плаще, ткнул пикой — и ранил Осви, который оседлал лишившегося наездника жеребца. Теперь Осви изрыгал ругань и грозил местью, лошади до сих пор бесновались, женщины вопили, раненый конь молотил копытами по дороге, а некоторые враги пробирались к зарослям камыша.

— Осви! — взревел я. — Ты серьёзно ранен?

— Царапина, господин.

— Тогда заткнись!

Кое-кому из западных саксов удалось ускользнуть, но большинство стало нашими пленниками, включая их предводителя. Берг все еще держал его на дороге, с мечом у горла.

— Отпусти его, — велел я. Я видел, что женщины в безопасности, стоят в пятидесяти шагах от дороги и смотрят на нас. — Как тебя зовут? — спросил я у юнца.

Он заколебался, не желая отвечать, но Вздох змея поменял его мнение.

— Хирвульф, — пробормотал он, глядя на свой упавший клинок.

Склонившись в седле, я острием Вздоха змея заставил пленного поднять голову.

— Ты знаешь, кто я?

Он покачал головой.

— Я — Утред Беббанбургский, — объявил я и увидел в его глазах страх. — И называй меня «господин». Что тебе приказали, Хирвульф?

— Доставить леди Эдгиву в целости и сохранности, господин.

— Куда?

— В Сиппанхамм, господин, — угрюмо ответил он.

Сиппанхамм — небольшой городок в Вилтунскире, и Хирвульф наверняка должен был перевезти женщин и детей вверх по Темезу в Лунден, а дальше во владения Этельхельма.

— Есть новости о короле? — спросил я.

— Он до сих пор болен, господин, — сказал Хирвульф. — Это всё, что я знаю.

— Сними с него кольчугу, — велел я Бергу. — Тебе повезло, — обратился я к Хирвульфу. — Быть может, оставлю тебя в живых. Возможно. — Он молча смотрел на меня. — Что происходит в Фэфрешаме?

Он попытался было не подчиниться, но я коснулся его щеки Вздохом змея, и это развязало Хирвульфу язык.

— Они ведут переговоры.

— Переговоры?

— К востоку от города.

Что ж, это имело смысл. Сигульф привёл воинов выручать сестру, но обнаружил, что её охраняют силы, равные его собственным. Вступить в сражение значило, что его люди погибнут или будут ранены, а исход битвы неясен. Будучи благоразумным, Сигульф надеялся выторговать сестру из плена, но враг оказался хитрее. Под прикрытием переговоров ее вывели из монастыря и повезли на север, к кораблям. Они рисковали, ведь если Эдуард выздоровеет, он их накажет, однако решили, что лучше прогневить его, чем допустить к трону неподконтрольного Этельхельму наследника.

— Тебя отправили перевезти леди Эдгиву? — переспросил я.

— Я уже говорил. — К Хирвульфу возвращалась дерзость.

— Тогда передай лорду Этельхельму, что я сам этим займусь.

— Когда Этельвирд станет королём, — отозвался Хирвульф, — лорд Этельхельм захватит твою крепость и скормит твою тушу свиньям.

— Его отец пытался, — ответил я, берясь за Вздох змея, — а теперь кормит червей. Радуйся, что я оставил тебя в живых.

Мы отобрали у всех пленных кольчуги, забрали оружие и лошадей и оставили на дороге вместе с лежащим там же убитым жеребцом, чья кровь чернела в грязи. Два воина Этельхельма были убиты, но дюжина раненых истекала кровью, как и Осви, хоть он и твердил, что почти не чувствует рану. Я подъехал к леди Эдгиве.

— Нужно выдвигаться, госпожа, — сказал я. — За нами скоро погонятся, надо успеть на корабль.

— Лорд Утред! — В её голосе слышалось удивление. — Ты пришёл!

— Нужно идти, госпожа.

— Но как же мой брат?

— Он договаривается с людьми Этельхельма, госпожа, а я не могу дожидаться и выяснять, что они решат. Ты хочешь ждать? Можешь остаться здесь, а я пойду.

Эдгиву сопровождали четыре женщины, видимо, служанки или компаньонки. Одна держала мальчика лет трёх-четырёх, а две другие несли на руках младенцев. Ещё с ними был священник в чёрном плаще.

— Лорд Утред прав, госпожа, — встревоженно сказал он.

— Но мой брат пришёл! — Эдгива смотрела в сторону Фэфрешама, как будто ждала, что вот-вот появятся воины с быками или мечами на щитах, идущие ей на помощь.

— А ещё там много воинов олдермена Этельхельма, — сказал я, — и пока я не знаю, кто выиграл эту битву, нам лучше оказаться на корабле.

— А мы не можем вернуться? — упрашивала Эдгива.

Я смотрел на неё. Она, несомненно, красива. Молочно-белая кожа, тёмные брови и чёрные волосы, пухлые губы и, естественно, встревоженное выражение лица.

— Госпожа! — Я изо всех сил старался быть терпеливым. — Ты просила меня помочь, и вот я здесь. И я не помогу тебе, если отведу обратно в город, полный дерущихся воинов, половина которых хочет убить твоих детей.

— Я... — начала она, но раздумала говорить.

— Идём туда. — Я указал на север. Я огляделся, нас ещё не преследовали. — Вперёд! — крикнул я.

Эдгива пришпорила лошадь следом за мной.

— А может, мы подождём и узнаем, что произошло в Фэфрешаме? — спросила она.

— Мы можем и подождать, — согласился я, — но только когда окажемся на борту моего корабля.

— Я беспокоюсь за своего брата.

— А как насчёт твоего мужа? — грубо поинтересовался я.

Она перекрестилась.

— Эдуард умирает. Может быть, уже умер.

— Если так, — резко сказал я, — то Этельвирд стал королем.

— Гнилая душа, — вырвалось у неё. — Злобная тварь. Отродье дьяволицы.

— Он прикончит твоих детей быстрее, чем утопил бы котёнка, поэтому мы должны увести тебя в безопасное место.

— Что за безопасное место? — Вопрос задала одна из служанок Эдгивы, та, что не держала ребёнка. Она направила ко мне лошадь, остановилась слева и снова спросила: — Куда мы пойдём?

Было заметно, что английский ей не родной, она говорила с легким акцентом.

— Как звать? — спросил я.

— Я Бенедетта, — произнесла она с интригующим достоинством.

Необычное имя дополнительно меня заинтриговало, поскольку было не саксонским и не датским.

— Бенедетта, — коряво повторил я.

— Я из Лупии, — с гордостью заявила она, пока я молчал. — Ты слышал о Лупии?

Я просто бестолково пялился на неё, и Эдгива ответила за меня.

— Бенедетта из Италии!

— Рим! — охнул я.

— Лупия находится далеко к югу от Рима, — уверенно заявила Бенедетта.

— Бенедетта — моя бесценная компаньонка, — объяснила Эдгива.

— И очевидно, далековато забралась от дома, — заметил я.

— Дом! — Бенедетта буквально выплюнула это слово. — Какой это дом, лорд Утред, когда тебя запросто могут забрать работорговцы?

— Работорговцы?

— Сарацинские свиньи. Мне было двенадцать лет, и ты не ответил на мой вопрос, лорд Утред.

Я снова взглянул на неё и подумал, что эта прекрасная, дерзкая женщина так же красива, как и её госпожа, королева.

— Я не ответил тебе?

— Где можно жить в безопасности?

— Если брат леди Эдгивы жив, — сказал я, — то она может к нему присоединиться. Если нет, то мы двинемся в Беббанбург.

— Сигульф придёт, — уверенно заявила Эдгива, но тут же перекрестилась.

— Надеюсь, что так, — неловко ответил я и задумался о том, что делать с Эдгивой и её компаньонками в Беббанбурге. Крепость удобна, но я не смогу предложить ничего, сравнимого с роскошью дворцов Винтанкестера или Лундена. Ходили слухи, что на севере чума, и, если Эдгива и её дети помрут в моей крепости, все скажут, что я их убил — как Этельхельма-старшего.

— Мой брат придёт, — прервала мои размышления Эдгива. — И я вообще не могу идти в Беббанбург.

— Ты будешь там в безопасности, госпожа, — сказал я.

— Мой сын, — она указала на старшего из детей, — должен стать королём Уэссекса. Но он не может быть королём, если мы скрываемся в Нортумбрии.

Я слегка улыбнулся.

— Королем станет Этельвирд, — мягко произнёс я, — а Этельстан попытается стать королём. Будет война, госпожа. От нее лучше держаться подальше.

— Войны не будет, — возразила она, — поскольку королем будет Этельстан.

— Этельстан? — удивился я. Я думал, Эдгива будет настаивать, что у её сына прав на трон больше, чем у Этельстана. — Он станет королём, только если победит Этельвирда.

— Этельстан станет королём Мерсии. Такое решение принял мой супруг. — Последние два слова были полны яда. — Такова его воля. Этельвирд, ужасный мальчишка, станет королём Уэссекса и Восточной Англии, а Этельстан — королём Мерсии. Это решено. — Я таращился на неё и не мог поверить услышанному. — Они ведь сводные братья, — продолжала Эдгива, — и каждый получит то, чего хочет. Так что войны не будет.

Я всё смотрел на неё. Эдуард разделил королевство? Это просто безумие. Его отец мечтал собрать четыре королевства в одно, и Эдуард подошёл так близко к воплощению мечты, а теперь занес над ней топор? И решил, что это принесёт мир?

— Неужели? — спросил я Эдгиву.

— Да! Этельстан будет править Мерсией, эта мерзкая свинья — двумя другими королевствами, а мой брат в это время станет его защищать. А потом королём станет мой Эдмунд.

Безумие, думал я, чистое безумие. Судьба, эта злобная сука, опять меня удивила, и я пытался убедить себя, что это не моё дело. Пусть Этельвирд и Этельстан передерутся, пусть саксы убивают друг друга, и льётся кровь, а я вернусь на свой север. Но злая сука ещё не рассчиталась со мной. Этельхельм жив, а я дал клятву.

И мы отправились в путь.

Вернувшись в гавань, мы сложили захваченные щиты, оружие и кольчуги в чрево Спирхафока. Всё это можно продать. Корабль держался фута на три-четыре ниже уровня пристани, и Эдгива запротестовала, сказав, что не может прыгать и не позволит себя нести. Я слышал, как она жаловалась своей итальянской компаньонке:

— Я королева, а не какая-нибудь жена рыбака.

Гербрухт и Фолькбалд оторвали от пристани два длинных бревна и сделали грубые сходни, которыми, после некоторых протестов, Эдгива согласилась воспользоваться. За ней последовал её старший сын Эдмунд, который сразу же побежал к куче сваленного оружия и вытащил меч с себя ростом.

— А ну, положи на место, мальчишка! — рявкнул я с пристани.

— Ты должен называть его принцем, — одёрнул меня священник.

— Я буду называть его принцем, когда он докажет, что заслуживает этот титул. Положи на место! — Эдмунд не обращал на меня внимания, пытаясь замахнуться мечом. — А ну, брось меч, паршивец! — взревел я.

Мальчишка не бросил меч, он только смотрел на меня с вызовом, обратившимся в страх, когда я спрыгнул в трюм Спирхафока. Он завопил, но тут вмешалась итальянка Бенедетта. Опередив меня, она взяла меч из руки Эдмунда.

— Если тебе сказано бросить меч, — мягко произнесла она, — значит, надо бросить. И не реветь. Твой отец — король, и может, когда-нибудь ты тоже станешь королём, а короли не плачут. — Она бросила меч на кучу захваченного оружия. — А теперь извинись перед лордом Утредом.

Эдмунд взглянул на меня, пробормотал что-то невнятное, потом понёсся на нос Спирхафока и вцепился в юбки матери. Эдгива обняла сына и сердито зыркнула на меня.

— Он не хотел ничего плохого, лорд Утред, — холодно сказала она.

— Может, и не хотел, — огрызнулся я, — но мог натворить.

— Он мог и сам пораниться, госпожа, — вставила Бенедетта.

Эдгива кивнула в ответ и даже чуть улыбнулась. Я понял, почему она назвала итальянку своей бесценной компаньонкой. В Бенедетте чувствовалась уверенность, готовность защищать королеву. Она была сильной женщиной, столь же властной, сколь и привлекательной.

— Спасибо, — негромко сказал я ей.

Бенедетта чуть улыбнулась. Я встретился с ней взглядом, восхищаясь её красотой, но тут между нами встал священник.

— Эдмунд — принц, — заявил он, — и обращаться с ним следует как с королевской особой.

— А я олдермен, — проворчал я в ответ, — и требую к себе уважения. А ты кто такой?

— Я наставник принца, господин, и духовник королевы. Отец Аарт.

— Должно быть, ты занятой человек, — сказал я.

— Занятой, господин?

— Я думаю, королеве Эдгиве есть в чём каяться, — ответил я. Отец Аарт залился краской и отвернулся. — И разве она королева? Уэссекс не признал этот титул.

— Она королева Мерсии до тех пор, пока мы не услышим о смерти её супруга, — напыщенно ответил священник. Такой он и был — напыщенный коротышка с венчиком редких каштановых волос вокруг лысой макушки. Он заметил молот на моей шее и скривился. — Королева, — продолжил он, глядя на молот, — желает, чтобы мы дождались новостей из города.

— Мы подождём, — согласился я.

— А дальше что, господин?

— Если королева желает уйти вместе с братом — что ж, пусть идёт. Если нет — отправится в Беббанбург вместе с нами. — Я взглянул на пристань. — Гербрухт!

— Да, господин?

— Избавьтесь от тех кораблей! — я указал на три корабля, которые люди Этельхельма привели в эту грязную гавань. — Но сначала заберите оттуда всё годное! — крикнул я ему вслед.

Мы вынесли с кораблей верёвки из тюленьих шкур, новые вёсла из лиственницы, две бочки эля, три бочки солёной свинины и выцветший флаг с прыгающим оленем. Всё это свалили в кучу на Спирхафоке, потом Гербрухт наполнил железное ведро углями из очага в таверне и раздул огонь внутри тех трёх кораблей.

— Кресты, — сказал отец Аарт, когда сообразил, что происходит.

— Кресты?

— Те, что на носу кораблей! Вы не смеете жечь знак Господа!

Я рассерженно взревел, но понял его огорчение.

— Гербрухт! — крикнул я. — Снимай кресты с носов!

Огонь охватил три корабля быстрее, чем успели выбить удерживавшие кресты колья.

— Что нам с ним делать? — спросил Гербрухт, высвобождая первый.

— Мне всё равно! Бросай в воду!

Гербрухт швырнул крест за борт, потом перепрыгнул к Беорноту, чтобы помочь высвободить второй. Они вырвали крест, перебрались на корму, как раз вовремя сбежав от огня, но третий крест спасать было уже поздно, и я подумал о том, что значит это знамение. Мои люди не видели в нём ничего угрожающего, они весело переговаривались. Они всегда веселились, когда что-нибудь разрушали, и сейчас завопили как дети, когда огонь охватил просмолённую оснастку, перекинулся к плотно свернутому на рее парусу, и его тоже объяли пламя и дым.

— Неужели это было необходимо? — спросил отец Аарт.

— Ты хочешь, чтобы за нами гнались три корабля с воинами Этельхельма? — ответил я вопросом на вопрос.

— Нет, господин.

— Значит, необходимо, — ответил я, хотя, по правде сказать, сомневался, что хоть один из трёх кораблей способен догнать Спирхафок.

Типичные западно-саксонские корабли, ладно скроенные, но тяжёлые, неповоротливые при гребле и медлительные под парусом.

Ветер сменился на юго-западный. Вечерний воздух прогрелся, небо почти очистилось от облаков, хотя сейчас его запачкали клубы чёрного дыма от догорающих кораблей. Вода стояла низко, но уже начинался прилив. Я отвёл Спирхафок в сторону, подальше от огня, и пришвартовал у самого северного причала, недалеко от входа в канал. Рыбаки наблюдали за нами из окон домов, но старались держаться подальше и от нас, и от охваченных огнём кораблей. У них имелись веские причины для осторожности. Солнце стояло низко на западе, но летний день длинен, и оставалось ещё два или три часа дневного света.

— На ночь я здесь не останусь, госпожа, — сказал я Эдгиве.

— Но ведь мы здесь в безопасности, разве нет?

— Может быть. Но всё-таки здесь не останемся.

— А куда мы пойдём?

— Отыщем место для стоянки на Скэпедже, — ответил я. — А если завтра ничего не услышим от твоего брата, пойдём на север.

Я смотрел на деревню сквозь мерцание догорающего костра. Из Фэфрешама никто так и не появился, значит, тот, кто выиграл противостояние в городе, там и остался. Высоко над дымом по небу пролетели два ворона. Направлялись они на север — лучшего знамения от богов я не мог и желать.

— Может быть, Этельстан в Лундене, — сказала Эдгива.

Я смотрел на неё, как всегда восторгаясь её красотой.

— Почему он должен быть там, госпожа?

— Лунден ведь принадлежит Мерсии?

— Когда-то принадлежал. Но отец твоего мужа это изменил. И теперь Лунден принадлежит Уэссексу.

— Тем не менее, я слышала, что Этельстан с отрядом воинов войдёт в Лунден, как только услышит о смерти моего мужа.

— Но твой муж ещё жив, — возразил я, хотя не знал, так ли это.

— Я об этом молюсь, — сказала она, совершенно неубедительно. — Но всё-таки принц Этельстан, наверное, держит войско около Лундена?

Хитрая она сука, столь же умная, сколь и красивая. Хитрость в том, что её слова имели глубокий смысл. Если она говорила правду, и Эдуард разделил своё королевство, то Этельстан, который отнюдь не глуп и наверняка узнал о содержании завещания, мог поспешно выдвинуться на Лунден, захватить его и отделить Восточную Англию от Уэссекса. И Эдгива, знавшая о моей давней дружбе с Этельстаном, пыталась убедить меня везти её в Лунден, а не в Беббанбург.

— Нам неизвестно, в Лундене ли Этельстан, — ответил я. — И мы не узнаем, пока не умрёт Эдуард.

— Говорят, принц поставил свое войско севернее Лундена, — вмешалась Бенедетта.

— Кто говорит?

Она пожала плечами.

— Болтают в Лундене.

— Король умирает, — сказал я. — Всегда, когда король умирает, появляется много различных слухов. Не верь ничему, чего не видишь собственными глазами.

— А если Этельстан в Лундене, — настаивала Эдгива, — отвезешь меня туда?

Я поколебался, потом кивнул.

— Если он там, то да.

— А он не убьёт моих детей? — спросила она. Кроме Эдмунда, у неё было ещё двое младенцев — мальчик по имени Эадред и девочка Эдбурха.

— Этельстан не из тех, кто убивает детей. — Не такого ответа ждала Эдгива. — Но, если тебе приходится выбирать между Этельвирдом и Этельстаном, выбирай Этельстана.

— Я лишь хочу, — гневно сказала она, — чтобы Этельвирд умер, и мой сын оказался на троне.

— А ты станешь им управлять? — поинтересовался я.

На это у Эдгивы ответа не было — по крайней мере такого, который она могла бы произнести вслух.

— Господин! — окликнул меня Иммар. — Господин!

Обернувшись, я увидел трёх всадников, появившихся в клубах дыма, который плыл над сожжёнными кораблями. Завидев нас, всадники пришпорили коней нам навстречу.

— Авирган! — встревоженно завопила Эдгива. Она не сводила глаз с всадников, гнавших измученных лошадей к причалу. Их преследовали десятка два воинов в красных плащах. — Авирган! — снова выкрикнула Эдгива, в её голосе ясно слышался страх за него.

— Гербрухт! — приказал я. — Руби канат!

— Ты не можешь его здесь бросить! — крикнула мне Эдгива.

— Руби! — взревел я.

Гербрухт перебил топором носовой линь, а я достал из ножен Вздох змея и двинулся к кормовому. Эдгива вцепилась в мою руку.

— Дай мне уйти!

Я зарычал, стряхнул её руку и разрубил канат из тюленьей шкуры. Спирхафок затрепетал. Прибой подталкивал его к причалу, но ветер дул против прилива, его хватало, чтобы вывести нас в канал. И Беорнот, взявшись за рулевое весло, помогал пробиваться через скопление водорослей. Три всадника достигли причала, соскочили с лошадей и бегом бросились к нам. Я видел ужас на лице Авиргана — воины Этельхельма были уже совсем близко, копыта коней стучали по брёвнам пристани.

— Прыгай! — закричал я. — Прыгай!

И они прыгнули, отчаянно спасая жизнь. Двое благополучно приземлились на гребные скамьи Спирхафока. Авирган совсем чуть-чуть промахнулся, но сумел вцепиться в низкий борт, где его подхватили двое моих людей. Преследователи осадили коней, двое метнули копья. Первое ударило в деревянный брус, поддерживавший мачту, второе пролетело в пальце от Авиргана, но мои воины на носу Спирхафока, используя вёсла вместо шестов, выталкивали корабль с заболоченного мелководья канала на простор вод залива Свалван. В нас летели копья, но ни одно не достало.

— Если бы мы остались, — сказал я Эдгиве, — эти люди осыпали бы нас дождём копий. У нас появились бы раненые и убитые.

— Он едва не утонул! — она не сводила глаз с Авиргана, которого втаскивали на борт.

Значит, вот ради кого она отправилась в Кент, подумал я и продолжил:

— Копья целили в твоего сына.

Она меня словно не слышала — пошла вперёд, туда, где на скамье сидел вымокший Авирган. Обернувшись, я встретился взглядом с Бенедеттой. Она не отводила глаз, как будто призывая произнести вслух то, что подозревал, и я снова подумал о том, как она красива. Она была старше Эдгивы, но годы лишь добавляли мудрости к её красоте. Смуглый оттенок кожи придавал яркости зелёным глазам, нос изящный и тонкий, пухлые губы и чёрные, как у Эдгивы, волосы.

— Ну, куда? — отвлёк меня Гербрухт.

Он прошёл на корму и взялся за рулевое весло.

Небо меркло, наступал час заката. Долгий летний закат — не время пускаться в путь.

— Пересечем протоку, — сказал я, — и подыщем место, где провести ночь.

— А утром что, господин?

— Разумеется, двинем на север.

На север, в Беббанбург, на север и домой, на север, где нет умирающих королей, где не правит безумие.

В угасающем свете дня мы пересекли протоку и нашли проход, ведущий вглубь зарослей камыша, где и провели короткую летнюю ночь. Корабли, которые мы запалили, продолжали пылать, отбрасывая на маленькую гавань странные тени, последние языки пламени угасли, только когда уже показались первые звёзды.

Мы могли бы выйти в море тем же вечером, но устали, а мели у Скэпеджа коварны, лучше пройти их при свете дня. Ночь мы провели в безопасности и смогли поспать под охраной выставленных часовых, нашли и клочок сухой земли, где развели костёр.

Ветер в ночной темноте затих, а с рассветом поднялся снова, только западный, свежий и тёплый. Мне хотелось уйти, хотелось вывести Спирхафок в море, миновать побережье Восточной Англии. Хотелось оставить Уэссекс с его вероломством далеко позади, но Бенедетта попросила меня подождать.

— А чего мне ждать? — спросил я.

— Нам нужно кое-что сделать, — сдержанно сказала она.

— Так делайте! Нам пора!

— Это не займёт много времени, господин.

Она по-прежнему была в сером плаще, капюшон укрывал лицо от солнца, поднимавшегося у неё за спиной, осыпая залив Свалван блёстками красного золота.

— Что не займёт много времени? — раздражённо переспросил я.

— То, что нам надо сделать.

И я наконец её понял.

— Под рулевой площадкой вы найдёте уединение, — сказал я ей. — И вёдра.

— Эдгива — королева! — возмущённо произнесла Бенедетта. — Королевы не лазят по вонючим углам с грязными вёдрами!

— Можем вымыть вёдра, — предложил я, но в ответ получил только презрительный взгляд. Я вздохнул. — Хочешь, чтобы я нашёл ей дворец?

— Хочу, чтобы ты дал ей уединение. Достойное титула. Она королева! Мы можем зайти в ту таверну? — Бенедетта указала через протоку.

— Эта гавань, возможно, уже полна воинов Этельхельма, — ответил я. — Лучше писать в ведро, чем попасться им в лапы.

— Тогда уж лучше заросли камыша, — нехотя согласилась она. — Но чтобы твоих людей там не было.

Это значило, что пришлось вытаскивать пару гребных скамей, устраивать импровизированные сходни, потом ставить часовых охранять камыши со всех сторон, чтобы никто не приблизился к женщинам, да ещё пригрозить этим часовым страшной смертью через четвертование, если они посмеют хотя бы взглянуть в ту сторону. Потом мы ждали. Я беседовал с Авирганом, а солнце ползло всё выше. Он мало что смог рассказать мне о том, что случилось вчера в Фэфрешаме. Он поставил своих людей сторожить дорогу на Лунден, а потом всадники Этельхельма неожиданно атаковали их с юга.

— Мы бежали от них, господин, — сознался он.

— Что стало с Сигульфом?

— Не знаю, господин.

— Последнее, что я слышал — он вёл переговоры.

— Что лишь дало им время увезти королеву из монастыря, — горько сказал Авирган.

— Значит, вам повезло, что я оказался здесь.

Он помедлил, потом кивнул.

— Да, господин.

Я окинул взглядом заросли камыша и подумал, чего это женщины так долго возятся, опять обернулся и оглядел заводь. В первых лучах рассвета гавань выглядела пустой, но теперь я видел там людей в красных плащах.

— Люди Этельхельма, — сказал я Авиргану. — Подтверждение того, что Сигульф проиграл. И они могут нас заметить. Они за нами придут.

— Ты сжёг их корабли, господин.

— Но рыбачьи лодки-то я не сжёг. — Я сложил руки рупором и заорал в сторону камышей: — Госпожа! Нам пора уходить!

И тут я увидел корабль. Совсем небольшой, идущий на вёслах с запада по Свалвану. Корпуса я не видел за камышами, но на носу корабля торчал крест, а между крестом и высокой мачтой могло поместиться не более чем по десятку гребных скамей с каждой стороны. Команда приближающегося корабля спустила парус — должно быть, опасаясь, что внезапный порыв ветра принесет их на мель и придётся сидеть там, ожидая прилива. На вёслах медленнее, но безопаснее.

— Гербрухт! — позвал я.

— Господин?

— Надо остановить тот корабль! Выводи нас!

— Женщины! — возмутился Авирган.

— Мы за ними вернёмся. На вёсла! Быстрее!

Я отцепил единственный швартовый канат — мы привязывали его к выброшенному на берег большому бревну, и мои люди повели Спирхафок через узкий проход в камышах.

— Кольчуги! — крикнул я.

Я натянул через голову собственную кольчугу, задержав дыхание, когда по лицу шаркнула вонючая кожаная подкладка, и пристегнул к поясу Вздох змея. Спирхафок шел вперёд, носовые вёсла были уже на чистой воде. Я тронул рулевое весло, у меня перехватило дыхание, когда днище коснулось ила, но взмахи вёсел высвободили корабль. Мы свернули на запад, прибавили хода и выскользнули на глубину. Теперь я видел приближающийся корабль — размером вдвое меньше, чем Спирхафок, и на борту всего-то человек двадцать.

Я было подумал, что это торговый корабль, однако корпус был длинный, а нос высокий, корабль явно предназначался для быстрого хода. При виде нас на нем подняли из воды вёсла, и я увидел человека в красном плаще, кричащего что-то с кормы — наверное, приказывал гребцам разворачивать корабль. Но Спирхафок подошёл уже слишком близко.

— Надевайте красные плащи! — приказал я Финану, который собрал на носу Спирхафока группу воинов с оружием и в кольчугах. Он махнул в ответ и крикнул, чтобы несли плащи.

— Не убивать ублюдков! — прокричал я. — Мне нужно с ними поговорить!

Надеть плащи я потребовал для того, чтобы на приближающемся корабле уверились, будто мы служим Этельхельму, как и они. Я не ожидал, что они станут сражаться с нами, мы слишком многочисленны. Но если решат, что мы их враги, то могут броситься к южному берегу и удерут по болотам. Похоже, обман сработал — паника улеглась, и они снова стали грести в нашу сторону.

— Господин! — окликнул меня Видарр Лейфсон, стоявший на ближайшей ко мне гребной скамье.

Он указал назад, и, обернувшись, я увидел, как рыбацкая лодка, набитая людьми в красных плащах, тяжело выходит на вёслах из гавани. Я окинул взглядом заросли камыша, но не увидел ни оставленных женщин, ни наших часовых. Две цапли вылетели из гущи зарослей, их длинные крылья яростно хлопали, на утреннем солнце блестели красные перья на головах. Цапли медленно набирали высоту, за ними тянулись длинные лапы, и один воин из лодки метнул копьё в ближайшую птицу. Он промахнулся, оружие шлёпнулось в воду, не причинив вреда. Добрый знак, решил я.

— С этой рыбацкой лодкой мы живо разберёмся, — сказал я Видарру, надеясь, что эти люди не догадываются про оставленных почти без защиты на Скэпедже детях и женщинах, за которыми они и явились. Нос Спирхафока почти навис над небольшим кораблем, и я велел гребцам прекратить грести. Мы ещё чуть прошли вперед, и я ощутил дрожь, когда корабли соприкоснулись бортами. Финан и ещё двое спрыгнули к ним.

— Держи корабль, — сказал я Гербрухту, имея в виду держаться возле маленького судёнышка, и перешёл вперёд, посмотреть, как Финан беседует с человеком в красном плаще. Мечей никто не вытаскивал. — Что там? — крикнул я.

— Их наняли, — кратко ответил Финан, — везут сообщение от Этельхельма.

— Поднимай их на борт.

— Им эта идея не нравится, — ухмыльнулся Финан. — Не верят они, что я служу их поганому Этельхельму!

Наши красные плащи вызывали доверие к нам — по крайней мере, пока Финан не спустился к ним на борт.

— У тебя есть выбор, — рявкнул я на того, что стоял перед Финаном. — Либо ты поднимаешься к нам на корабль, либо мы упражняемся на тебе во владении мечом. Выбирай.

— А ты кто такой? — возмутился он.

— Утредэрв, — сказал я и был вознаграждён его заметной дрожью.

Репутация иногда может пригодиться, чтобы покончить с разборкой, а этот, в красном плаще, не имел желания укреплять мою репутацию своей смертью. Поощрённый шлепком от Финана, он вскарабкался на нос Спирхафока, за ним следом поднялся священник.

— Бросайте вёсла за борт! — крикнул я рулевому маленького судёнышка. — Финан! Руби их фалы!

Два десятка гребцов угрюмо смотрели, как Финан перерезает все канаты, какие может найти. Когда он закончил, корабль не мог больше идти ни под парусом, ни на вёслах, им оставалось лишь ждать прилива, который потихоньку потянет его к Фэфрешаму.

— Когда мы уйдём, — сказал я рулевому, — можете сплавать за вёслами и сплеснить канаты.

Тот в ответ только плюнул за борт. Он пребывал в унынии, и я его не винил, но мне не хотелось, чтобы они возвратились в Лунден и разнесли весть о том, что я прибыл в Уэссекс.

Я оставил Гербрухта разворачивать Спирхафок в мелком и узком проходе — непростая задача, с которой он, как всегда, мастерски справлялся, а сам перешёл вперёд, допрашивать двух наших гостей.

— Итак, кто вы такие?

— Отец Хедрик, — ответил священник.

— Колдун Этельхельма?

— Служу в его доме, — горделиво ответил он.

Священник был маленький и толстый, как бочка, с клочковатой седой бородой.

— А ты? — обратился я ко второму, хорошо одетому и с серебряной цепью.

Он был худой и высокий, с длинной челюстью и тёмными глубоко посаженными глазами. Неглупый, подумал я, чует опасность.

— Я Халлдор.

— Дан? — поинтересовался я, имя было датское.

— Крещеный дан, — ответил он.

— И что делает крещёный дан в доме Этельхельма?

— Я исполняю приказы лорда Этельхельма, — холодно произнес он.

— У тебя послание?

Оба молчали.

— Куда теперь, господин? — крикнул Гербрухт с кормы.

Я видел, что рыбацкая лодка замерла в ожидании. Она была слишком мала, и людей на борту недостаточно, чтобы бросить нам вызов, но я заметил, что из гавани вышла ещё одна, тяжело нагруженная.

— Забираем женщин! — крикнул я Гербрухту. — С этими потом разберёмся. — Я обернулся к пленным. — У вас есть послание? — во второй раз спросил я.

— Король Эдуард умер, — сказал отец Хедрик и перекрестился. — Упокой Господь его душу.

— И правит король Этельвирд, — добавил Халлдор, — да будет, во имя Господа, его правление долгим и процветающим.

Король умер. А я пришел убить нового короля. Wyrd bið ful ãræd.

Часть вторая

Город тьмы

Глава пятая

Эдгива, трое ее детей и спутницы, должно быть, ждали нас, поскольку вместе со стражей прятались в высоких камышах у края протоки от людей Этельхельма, которые неуклюже гребли к нам. Мы повернули Спирхафок к болотистому берегу, чувствуя, как корпус цепляет дно.

— Поднимайтесь! — крикнул я женщинам. — Быстрее!

— Мы промокнем! — возразила Эдгива.

— Лучше промокнуть, чем погибнуть, госпожа. Поторопитесь!

Она всё колебалась, и Авирган спрыгнул за борт, добрел до берега и протянул ей руку. Эдгива улыбнулась, принимая её, и Авирган вместе со стражей помог всем войти в воду. Эдгива вскрикнула, когда вода поднялась ей выше талии, но Бенедетта успокоила ее.

— Лорд Утред прав, госпожа. Лучше промокнуть, чем погибнуть.

Когда они приблизились к кораблю, мы без церемоний втащили Эдгиву на борт. Она сердито нахмурилась.

— Твой муж мертв, — намеренно грубо сказал я.

— И хорошо, пусть гниет с миром, — коротко ответила она, хотя я подозревал, что ее гнев больше направлен на меня, чем на мужа — за то, что заставил намочить роскошное одеяние. Она повернулась и подала руку, чтобы помочь Авиргану забраться на корабль, но Беорнот аккуратно оттеснил ее, и сам поднял его. Потом Эдгива увидела на корме Халлдора и священника и плюнула в их сторону.

— Почему они здесь?

— Пленники, — коротко ответил я.

— Убей дана, — сказала она.

— Сначала он должен ответить на вопросы, — возразил я, затем потянулся и взял у Бенедетты одного из малышей.

— Ублюдки на подходе! — предупредил меня Финан, стоявший на корме.

Две маленькие рыбацкие лодки, набитые людьми Этельхельма, гребли к нам, хотя находились еще далеко. Гребцы налегали на весла, но лодки были неуклюжими, тяжелыми и неповоротливыми. Мы подняли на борт последнюю женщину и детей, оттолкнули веслами Спирхафок от берега и вышли на глубокую воду.

— Гребцы! На весла! — крикнул я. — Финан! Помести птицу на носу!

Это ободрило людей. Им нравилось, когда нос корабля украшает резная голова ястреба, хотя на самом деле она выглядела, скорее, как голова орла, потому что клюв был слишком длинным, но у нее были яростные глаза и грозный вид. Финан и еще двое установили ее на место и накрепко закрепили двумя колышками. Экипажи двух рыбацких лодок увидели, что мы идем на восток, им навстречу, прекратили грести и встали с копьями наперевес. Но то ли внезапное появление грозной головы ястреба, то ли вид пенистых волн, разрезаемых острым носом Спирхафока, убедили их сесть и отчаянно грести к южному берегу. Они опасались, что мы их протараним.

— Навались! — рявкнул я.

Гребцы налегли на весла, Спирхафок набирал скорость. Гербрухт и двое потянули за канат, чтобы поднять парус. Рыбацкие лодки все еще пытались удрать от нас, и я услышал, как кто-то кричит на гребцов, поторапливая. Я правил прямо на них, и, когда парус поймал ветер, Спирхафок рванулся вперед, но, когда мы почти подошли на бросок копья, я потянул рулевое весло на себя, и Спирхафок повернул и скользнул мимо них. Мы могли бы легко потопить обе рыбацкие лодки, но я предпочел избежать столкновения. Не потому что я их боялся, но в последний момент перед тараном первой лодки в нас могли метнуть копьями, а я не хотел, чтобы кого-то из команды Спирхафока ранили или убили. Мы ускользнули, и это уже победа.

Когда мы проходили мимо, в нас метнули с дюжину копий, но все с большим недолетом, а потом мы взяли курс на восток, в открытое море. Втянули весла и уложили их на палубе. Гербрухт закончил привязывать парус, и я уступил ему рулевое весло.

— Просто следуй по реке, — сказал я ему, — а потом поверни на север. Мы идем домой.

— Слава богу, — сказал он.

Я спрыгнул с рулевой площадки. Обоих пленников — высокого хорошо одетого дана и священника-коротышку охраняли около мачты. Авирган в намокшей одежде в сопровождении двух воинов, которые удрали вместе с ним, стоял над пленниками с обнаженным мечом. Он насмехался над ними.

— Оставь нас, — сказал я ему.

— Я...

— Оставь нас! — рявкнул я.

Он меня раздражал.

Авирган ушел к Эдгиве и женщинам на корму, а я вынул из-за пояса короткий нож.

— Нет времени вас уговаривать, — сказал я пленникам. — Поэтому, если кто-нибудь не ответит сразу, я выколю глаза обоим. Когда умер король?

— С неделю назад? — поспешно ответил дрожавший от страха священник. — Может, дней шесть. Я потерял счет времени, господин.

— Вы были рядом с ним?

— Мы были в Ферентоне, — сухо сказал дан.

— Где он и умер, — быстро добавил священник.

— А Этельхельм там был?

— Лорд Этельхельм оставался с королем до конца, — ответил Халлдор.

— Это Этельхельм послал вас на юг?

Священник кивнул. Бедняга до сих пор был в ужасе, и неудивительно. Я держал нож у его левой скулы, и он представлял, как лезвие входит ему в глаз. Я слегка дернул ножом.

— Зачем он вас послал на юг?

Священник заскулил, но Халлдор ответил:

— Чтобы увезти леди Эдгиву и ее детей в безопасное место.

Я не стал оспаривать эту ложь. Эдгиву, может, и заперли бы в безопасности монастыря, но ее мальчики не дожили бы и до следующей осени. Девочка, не имевшая прав на трон, могла выжить, но я в этом сомневался. Этельхельм скорее всего захочет перебить всех.

— А король, — спросил я — разделил королевство?

— Да, господин, — пробормотал священник.

— Этельстан стал королем Мерсии? А этот кусок крысиного дерьма Этельвирд правит в Уэссексе?

— Король Этельвирд правит в Уэссексе и Восточной Англии, — подтвердил священник. — А Этельстан провозглашен королем Мерсии.

— Но только если витан утвердит предсмертную волю короля, — сказал Халлдор. — А этого не будет.

— Не будет?

— С чего бы им соглашаться на то, что королем Мерсии станет бастард? Этельвирд должен быть королем всех трех королевств.

Я подумал, что, вероятно, это правда. Западно-саксонский и восточно-английский витаны, находясь под сильным влиянием Этельхельма, никогда не проголосуют за то, чтобы Этельстан стал королем Мерсии. Они потребуют все три королевства для Этельвирда.

— Значит, вы не чувствуете себя обязанными исполнить последнюю волю короля? — спросил я.

— А ты? — с вызовом поинтересовался Халлдор.

— Он не был моим королем.

— Я считаю, — сказал Халлдор, — что король Эдуард не был в здравом уме, когда диктовал свою волю. Так что нет, не чувствую.

Я был согласен с Халлдором в том, что Эдуард поступил как недоумок, разделив королевства, но не собирался это признавать.

— Где был король Этельстан, когда умер его отец? — вместо этого спросил я.

Халлдор вскинулся, когда я назвал Этельстана королем, но сдержал негодование.

— Полагаю, что Фэгер Кнапа был еще в Честере, — холодно ответил он, — а может, в Глевекестре.

— Фэгер Кнапа? — переспросил я. Он произнес эти слова как имя, но они означали «красавчик». А Фэге, кроме того, значило «проклятый». В любом случае, это было оскорбление.

Халлдор холодно посмотрел на меня.

— Так его называют.

— Почему?

— Потому что он красив? — предположил Халлдор.

Ответ дурацкий, но я оставил его как есть.

— А Этельхельм? Где он сейчас? В Лундене?

— Господи, нет, — содрогнувшись, ответил священник, заработав этим хмурый взгляд высокого дана.

— Нет? — переспросил я, но снова никто не ответил, и я провел острием ножа по левой щеке священника, прямо под глазом.

— Лунден заняли мерсийские войска, — поспешно сказал священник. — Нам повезло, что сумели уйти незамеченными.

Гербрухт выкрикивал приказы с кормы Спирхафока. Мы покидали залив Свалван, поворачивая на север, и корабль врезался в первую большую волну широкого эстуария.

— Ослабьте парус! — Гербрухт указал на его наветренную сторону. И подтяните этот фал! — указал он на другую сторону, и парус развернулся, направляя корабль на север. Ветер свежел, море сверкало отраженным солнечным светом, и когда мы покинули Уэссекс и направились на север, за нами остался белый след. Отец Аарт, сопровождавший Эдгиву священник, внезапно дернулся к подветренному борту корабля, и его вырвало.

— От морской болезни можно избавиться только одним путем, отче! — закричал Гербрухт с кормы. — Сидя под деревом!

Мои люди рассмеялись над старой шуткой, они были счастливы — мы идём на север, домой, в безопасность. Совсем скоро мы увидим дальний край поймы, бескрайнее пространство грязных болот, где обитают восточные саксы. Потом, если ветер продержится, мы пойдём дальше, вдоль побережья Восточной Англии, к диким берегам Беббанбурга.

Но люди Этельстана сейчас в Лундене. Несколько минут я пытался не думать об этой новости. Какое дело мне до того, что Лунден захвачен воинами Этельстана? Что я направляюсь домой в то время, как войско Этельстана в Лундене?

— Вы видели людей Этельстана? — спросил я у пленных.

— Видели, — ответил Халлдор. — Они не имеют права там находиться!

— Лунден — часть Мерсии, — возразил я.

— Нет, ещё со времён короля Альфреда, — стоял на своём дан.

Возможно, он прав. Альфред позаботился о том, чтобы в Лундене стояли его войска, и хотя Мерсия имела законные права на этот город, с тех пор он управлялся из Винтанкестера. Но Этельстан действовал быстро. Эдгива не ошиблась — его войско стояло с северной стороны города, ожидая приказаний. Теперь эти войска отделили Уэссекс от Восточной Англии.

— Там было сражение? — спросил я.

— Нет, — в голосе Халлдора слышалось разочарование.

— Гарнизон в городе не особенно силён, господин, — пояснил священник, — а мерсийцы пришли внезапно, и их очень много. Мы этого не ожидали.

— Это было предательство! — прорычал Халлдор.

— А может быть, ловкость, — сказал я. — Ну, и где сейчас Этельхельм?

Оба пленника пожали плечами.

— Может, до сих пор в Винтанкестере, господин, — неохотно ответил Халлдор.

Это имело смысл. Винтанкестер — столица Уэссекса и расположен в самом сердце богатых владений Этельхельма. Я не сомневался, что и Этельвирд тоже там, жаждет, чтобы витан объявил его истинным королём. Тело Эдуарда в сопровождении его личных воинов тоже отправят на юг в Винтанкестер, чтобы похоронить его рядом с отцом, на эти похороны соберутся западносаксонские лорды, в чьих войсках нуждается Этельхельм. А Этельстан, где бы он ни был, отправит посланников к лордам Мерсии и потребует воинов, чтобы сохранить за собой мерсийский трон. И Этельхельм, и Этельстан станут собирать силы, чтобы отменить раздел королевств, сделанный Эдуардом, но Этельстан сумел проявить предусмотрительность и здравый смысл, захватив Лунден прежде, чем Этельхельм успел усилить маленький гарнизон города.

— А король Этельстан в Лундене? — спросил я Халлдора.

Тот опять поморщился при слове «король», но от комментариев воздержался.

— Я не знаю, — ответил он.

— Но ты точно знаешь, что там его люди?

Он неохотно кивнул в ответ. К тому времени мы уже могли разглядеть побережье Истсекса, тускло-коричневую полосу грязи, покрытую бахромой летней зелени. Редкие деревья были невысокими, согнутыми от ветра, полоса прибоя пестрела морскими птицами. Скоро прилив станет убывать, и высадка на берег станет опасной. При отливе мы могли на несколько часов сесть на мель, но я решил подвести Спирхафок к берегу и велел идти вперёд.

— Вон Фугхелнесс, — сказал я пленникам. — Там мало что есть, кроме грязи, песка и морских птиц. Скоро там окажетесь ещё и вы — я решил высадить вас на тот берег.

Фугхелнесс — место мрачное, голое, продуваемое ветрами, пронизанное приливными протоками, отмелями и болотами. Халлдору и священнику придётся весь остаток дня добираться до твёрдой земли, а потом понадобится ещё больше времени на путь в Винтанкестер — если, конечно, Этельхельм действительно там.

Подходя к берегу, мы приспустили парус, и теперь тихо шли, рассекая волны с помощью дюжины вёсел, пока Спирхафок не уткнулся в ил.

— Проще было бы их прикончить, — сказал Авирган, когда Берг, ухмыляясь, сталкивал пленных с носа в воду.

— Чего ради я стал бы их убивать? — спросил я.

— Они враги.

— Беспомощные враги, — сказал я. — Я таких не убиваю.

Он посмотрел на меня с вызовом.

— А как же убитые тобой священники?

Мне захотелось прибить его на месте.

— Гнев ведет к жестокости, — резко сказал я, — и глупости.

Вероятно, он почувствовал мой гнев, потому что подался назад. Священник жаловался, что от холодной воды у него будет лихорадка, но каждый миг ветер толкал Спирхафок все дальше в грязь.

– Избавься от него! – крикнул я Бергу.

Берг столкнул священника за борт.

— Бреди к берегу! Ты не утонешь! — крикнул он вслед.

— Отталкивайте! — приказал я, гребцы на носу воткнули вёсла в вязкий ил и навалились на них.

На мгновение показалось, что Спирхафок отказывается повиноваться, потом, к моему облегчению, он тронулся с места и скользя соскользнул на глубокую воду.

— Тем же курсом идём, господин? — спросил меня Гербрухт. — Поднимаем парус, и вдоль побережья на север?

Я покачал головой.

— В Лунден.

— Лунден?

— На весла! — крикнул я.

Мы повернули на запад. В итоге мы направляемся не домой, а в Лунден. Там стоит войско короля Этельстана, а мне нужно исполнить клятву.

Непросто было грести против ветра, против отлива и против речного течения, но станет легче, когда начнется прилив и прибывающая вода понесет нас вверх по реке. Я знал эти воды и эту реку, поскольку, когда была жива Гизела, командовал лунденским гарнизоном. Мне нравился этот город.

Мы миновали Канингу, болотистый остров у берега Истсекса, за которым лежал Бемфлеот, где во время правления Альфреда мы атаковали укрепления данов и прикончили целую армию. Я припомнил Скади, хоть и не хотел вспоминать. Там её убил тот, кого она предала, там вопили женщины, лилась кровь. Финан тоже смотрел в ту сторону, думая о колдунье.

— Скади, — произнёс он.

— Помню, — ответил я.

— Как звали её любовника?

— Харальд. Он её убил.

Финан кивнул.

— И мы захватили тридцать кораблей.

Я всё ещё думал о Скади.

— Война тогда казалась проще.

— Не, это мы с тобой были моложе, вот и всё.

Мы вдвоём стояли на носу корабля. Я видел холмы, поднимавшиеся за Бемфлеотом и вспомнил, как местный крестьянин говорил, что Тор прошёлся по тому гребню. Местный был христианином, но гордился тем, что сам Тор прошёл по его полям.

Мы сняли с носа голову ястреба, так что при беглом взгляде теперь должны казаться обычным кораблём, идущим вверх по реке к причалам Лундена. За топкими берегами тянулись невысокие, засаженные пшеницей холмы. Натужно скрипели весла. Какой-то человек, ставивший сеть на речных птиц, бросил свое занятие, чтобы понаблюдать за нами. Он понял, что на борту воины, перекрестился и снова вернулся к сетям.

Когда пойма сузилась, по реке мимо нас, совсем близко, стали проходить направляющиеся вниз по течению корабли. Их паруса надувал юго-западный ветер, и мы, как обычно, перекрикивались с ними, обмениваясь новостями. Там ли король Этельстан? Никто не мог нам ответить, поэтому к висевшему над городом огромному пятну тёмного дыма мы подходили, совершенно не зная о том, что происходит в Лундене, не говоря уже об Уэссексе. Когда начался прилив, мы оставили только по шесть гребцов с каждой стороны. Рулевым веслом теперь завладел Берг, а Эдгива, её дети и компаньонки спрятались под носовой площадкой, где стояли мы с Финаном.

— Значит, всё кончено, — сказал мне Финан.

Я понимал, как тяготит его моё внезапное решение идти на запад в Лунден вместо возвращения в Беббанбург, на север.

— Кончено? — переспросил я.

—Люди Этельстана сейчас в Лундене. Мы присоединяемся к ним. Выигрываем сражение. Убиваем Этельхельма. Идём домой.

Я кивнул.

— Надеюсь.

— Люди тревожатся.

— Насчёт сражения?

— Насчёт чумы, — он перекрестился. — У них есть жёны и дети, я и сам беспокоюсь.

— Нет в Беббанбурге чумы.

— Чума на севере. Кто знает, как далеко она распространится.

— Болтали, что чума была в Линдкольне, — ответил я, — а это далеко от Беббанбурга.

— Это слабое утешение для воинов, беспокоящихся за свои семьи.

Я пытался не обращать внимания на слухи о чуме. Это просто слухи, они часто врут, а когда король умирает, возникает множество слухов. Однако Сигтрюгр предупреждал, что в Линдкольне зараза, а другие говорили, что на севере мор. Финан прав, что напомнил об этом. Мои люди хотят вернуться к семьям. Да, они пойдут за мной в бой и драться будут как демоны, но беда, грозящая жёнам и детям, для них важнее любой моей клятвы.

— Передай им, что скоро они будут дома, — сказал я.

— Как скоро? — Финан требовал уточнения.

— Дай мне сначала узнать новости в Лундене, — ответил я.

— А если Этельстан там? А если он захочет, чтобы ты выступил вместе с ним?

— Тогда я пойду с ним, — невесело ответил я. — А ты поведёшь Спирхафок домой.

— Я?! — В голосе Финана прозвучала тревога. — Нет! Им и Берг может править.

— Берг может им править, — согласился я, но ты будешь командовать Бергом.

Я знал, что моряк из Финана никудышный.

— Никем я не буду командовать! — возмутился он. — Я останусь с тобой.

— Ты не должен...

— Я давал клятву тебя защищать! — перебил он.

— Ты? Я никогда не просил у тебя никаких клятв!

— Не просил, — признал он. — Но всё же я поклялся тебя защищать.

— Когда? — спросил я. — Не помню никакой такой клятвы.

— Я дал её пару мгновений назад и теперь, как и ты, тоже связан дурацкой клятвой.

— Я освобождаю тебя от любых клятв...

— Кто-то же должен позаботиться, чтобы ты остался в живых, — перебил он меня. — Похоже, Господь велит мне уберечь тебя от того ячменного поля.

Я коснулся молота, пытаясь убедить себя, что принял правильное решение.

— Нет в Лундене ячменных полей, — сказал я Финану.

— Это верно.

— А значит, дружище, — я тронул его плечо, — мы выживем и вернемся домой.

Я прошёл на корму, где заходящее солнце отбрасывало в воду длинную тень корабля, и уселся на ступеньку низенькой лестницы, ведущей на рулевую платформу. На север пролетел лебедь, и я лениво подумал, что это знамение, и нам тоже нужно на север. Но были и другие птицы, другие знаки. Иногда непросто понять, чего хотят боги, но даже зная это нельзя быть уверенным, что они с тобой не играют. Я снова тронул свой молот.

— Веришь, что это имеет силу? — спросил чей-то голос.

Оглянувшись, я увидел Бенедетту, её лицо укрывал надвинутый капюшон.

— Верю, что боги имеют силу, — ответил я.

— Бог один, — настаивала она.

Я пожал плечами, слишком устав для спора. Бенедетта смотрела на медленно проплывающий мимо берег Истсекса.

— Мы плывем в Лунден? — спросила она.

— Да.

— Ненавижу Лунден, — с горечью произнесла Бенедетта.

— Его есть за что ненавидеть.

— Когда явились работорговцы... — начала она и умолкла.

— Ты говорила, тебе было тогда двенадцать?

Она кивнула.

— Я должна была выйти замуж тем летом. За хорошего человека, за рыбака.

— Его они тоже убили?

— Они всех убили! Сарацины! — Она с отвращением выплюнула это слово. — Они убивали всех, кто оказывал сопротивление, и тех, кого не хотели брать в рабство. Меня хотели. — В её последних словах звучала страшная ненависть.

— А кто это — сарацины? — Я с трудом выговорил незнакомое слово.

— Люди из-за моря. Некоторые даже живут на моей земле. Они не христиане. Они дикари!

Я похлопал по ступеньке рядом с собой. Она поколебалась, но села.

— И ты попала в Британию? — мне было интересно.

Некоторое время Бенедетта молчала, потом пожала плечами.

— Меня продали, — просто сказала она, — и повезли на север, я не знала куда. Мне говорили, что это ценится, — она коснулась пальцем своей кожи, чуть отливающей золотом в сумерках. — На севере, где кожа у людей бледная, как молоко, это стоит денег. На севере меня продали во второй раз. Мне всё ещё было двенадцать, — она сделала паузу, чтобы взглянуть на меня, — но я уже была женщиной, не ребёнком.

В её голосе слышалась горечь. Я кивнул в знак понимания.

— Спустя год меня продали снова, — продолжила она. — Одному саксу в Лундене. Работорговцу. Он заплатил кучу денег. — Она говорила так тихо, что я едва слышал. — Его звали Гуннальд

— Гуннальд, — повторил я.

— Гуннальд Гуннальдсон.

Она смотрела на северный берег, где к самой воде спускалась деревушка. Ребёнок махал с разрушающейся пристани. Я наблюдал, как вёсла ныряют в воду, толкают и медленно поднимаются из воды, роняя с длинных лопастей капли.

— Они привезли меня в Лунден, где продали рабов, — продолжила Бенедетта, — и оба меня насиловали. Оба, отец и сын, но сын был хуже. Они бы меня не продали, они хотели мной пользоваться, и я попыталась убить себя. Лучше смерть, чем эти свиньи.

Последние слова она проговорила тихо, как будто боялась, что нас услышат гребцы на ближних скамьях.

— Пыталась убить себя? — переспросил я, так же тихо.

Она обернулась ко мне, и, ни слова не говоря, откинула капюшон и размотала серый шарф, который всегда носила на шее. И я увидел шрам, глубокий шрам поперёк нежной шеи. Она позволила мне взглянуть и вновь накинула шарф.

— Я порезала недостаточно глубоко, — ровно проговорила она, но этого оказалось достаточно, чтобы они меня продали.

— Эдуарду?

— Его управляющему. Мне приходилось работать на его кухне и в его постели, но королева Эдгива меня спасла, и теперь я служу ей.

— Как доверенная служанка.

— Как доверенная раба, — сказала она всё так же горько. — Я не свободна, господин. — Она снова накинула капюшон на чёрные, как вороново крыло, волосы. — Ты держишь рабов? — гневно спросила она.

— Нет, — сказал я, что было не совсем правдой.

Многие мои воины имели усадьбы рядом с крепостью, занимались хозяйством, и я знал, что многие держат рабов. У отца в крепости рабов было десятка два — они готовили, мыли, чистили, стирали бельё. Некоторые до сих пор там, они состарились и получают плату как слуги. Сам я новых рабов не брал — меня отвратил собственный опыт рабства, когда я был прикован к веслу в стылом море. И к тому же я в рабах не нуждался. Мне хватало и мужчин, и женщин, чтобы содержать крепость в безопасности, сытости и тепле, и хватало серебра, чтобы им платить.

— Мне случалось убивать работорговцев, — заметил я, понимая, что говорю это только ради одобрения Бенедетты.

— Если мы придём в Лунден, — сказала она, — может, ты убьёшь одного для меня?

— Гуннальда? Он всё ещё там?

— Пару лет назад был, — безрадостно отозвалась она. — Я его видела. Он меня тоже увидел и улыбнулся. Нехорошая это была улыбка.

— Ты его видела? В Лундене?

Она кивнула.

— Королю Эдуарду нравилось его посещать. Королеве тоже. Она делала покупки.

— Королю Эдуарду следовало приговорить Гуннальда к смерти за то, что он делал с тобой, — сказал я.

Она усмехнулась в ответ.

— Эдуард брал деньги у Гуннальда. Так зачем королю его убивать? Я ничего не значила для Эдуарда, царство ему небесное. — Она перекрестилась. — Что мы станем делать в Лундене?

— Встретимся с Этельстаном, если он там.

— А если нет?

— Пойдём дальше и встретимся с ним.

— И что он с нами сделает? С госпожой? С её детьми?

— Ничего, — просто сказал я. — Я скажу ему, что вы под моей защитой.

— Для него этого достаточно? — её голос звучал скептически.

— Я знаю короля Этельстана с детства, и он честный человек. Он отправит тебя под защитой в мой дом в Беббанбург, а мы тем временем будем воевать.

— Беббанбург! — она произнесла это слово со своим странным акцентом. — Что там, в Беббанбурге?

— Безопасность. Там ты будешь под моей защитой.

— Авирган говорит, что неправильно принимать помощь от язычников, — категорически заявила она.

— Авиргану не нужно ехать с королевой, — ответил я.

Мне на мгновение показалось, что она улыбнется, но порыв иссяк, и она просто кивнула.

— Он поедет с ней, — произнесла она с неодобрением и взглянула на меня большими серо-зелёными глазами. — Ты в самом деле язычник?

— Да, в самом деле.

— Это нехорошо, — серьезно сказала она.

— Скажи, а Гуннальд Гуннальдсон язычник?

Она долго не отвечала, потом резко помотала головой.

— Он носит крест.

— И это делает его лучше меня?

Она на секунду задумалась и затем признала:

— Нет.

— Тогда, быть может, если он всё ещё в Лундене, я его убью.

— Нет, — твердо ответила она.

— Нет?

— Позволь мне его убить, — сказала она, и, кажется, впервые с тех пор как мы встретились, Бенедетта выглядела довольной.

Мы плыли дальше.

В Лунден мы прибыли в сумерках, еще более темных из-за висящего над городом дыма. Не меньше пары десятков кораблей тяжело шли вверх по реке, большинство из них с провизией и припасами для целой орды людей и лошадей. Один корабль был так перегружен, что выглядел, как плавучий стог сена, оседлавший приливную волну на петляющей реке. Мы миновали небольшие поселения к востоку от Лундена, кораблестроителей с кучами древесины и дымящимися ямами, в которых они жгли сосну, добывая вонючую смолу, и смердящих кожевников, дубящих шкуры дерьмом. Поверх всего этого стояла густая вонь самого Лундена, запах дыма и нечистот.

— Не река, а выгребная яма, — посетовал Финан.

— К этому привыкаешь.

— Кому это нужно? — Он посмотрел на воду, обтекающую нос Спирхафока.— Да тут же повсюду одно дерьмо!

Мы оставили заболоченные берега, направившись к двум пологим холмам Лундена. Темнело, но света хватало, чтобы заметить трёх копейщиков, стоящих на высокой каменной стене небольшого римского бастиона, защищающего восточную часть города. Ни один из троих не носил темно-красный плащ, и флаг с прыгающим оленем не реял над стеной. Они не проявили к нам никакого интереса. Забитые кораблями причалы начинались сразу после бастиона, и прямо посреди них, ниже по течению от большого моста, тянулась каменная стена, которую я очень хорошо знал. Построенная римлянами стена закрывала каменную площадку, на которой стоял роскошный дом. Я жил в нём с Гизелой.

К каменной стене не было привязано ни одного корабля, поэтому я поднажал на рулевое весло, а уставшие гребцы сделали последний рывок.

— Суши весла! — крикнул я, и Спирхафок осторожно скользнул к массивным камням.

Гербрухт протянул носовой швартов через огромное железное кольцо в стене и дождался, пока Спирхафок пройдет последние несколько ярдов. Корабль ударился кормой о камень, и Берг схватился за другое кольцо. Я бросил ему кормовой швартов, и корабль подтянули вплотную к стене. Когда раньше я держал здесь корабль, то прикрывал корпус холщовыми мешками с соломой, но эту задачу можно перенести на утро.

В каменную стену врезалась узкая лестница, чтобы взбираться наверх при отливе.

— Стой, — приказал я своей команде и пассажирам.

Мы с Финаном запрыгнули на лестницу и забрались на широкую террасу — я любил там сидеть вечерами, когда северный ветер уносил прочь вонь Темеза. Мы с Гизелой любили. Ночь теперь опускалась быстро, дом был тёмен, только тусклый свет горел за ставнями одного окна, да мерцал огонь во внутреннем дворике.

— Кто-то там живёт, — сказал Финан.

— Этот дом принадлежит королю, — отозвался я. — Альфред всегда отдавал его командующему гарнизоном, хотя многие им не пользовались. А я — да.

— Но которому королю?

— Теперь — Этельстану, но западные саксы захотят его отобрать.

Лунден — ценность, поскольку на одни только его пошлины можно содержать маленькое королевство. Я задумался, определил ли Эдуард в завещании, кому из своих сыновей, Этельвирду или Этельстану, править этим городом. Но в итоге, конечно, правителем станет тот из единокровных братьев, кто сумеет собрать больше копий.

Дверь дома открылась.

Вышел Вармунд.

Сначала я его не узнал, и он меня не узнал. За его спиной освещённый факелами проход вел во внутренний двор, и лицо оказалось в тени. Ну а я, должно быть, последний, кого он ожидал встретить в Лундене. Поначалу меня озадачили лишь его габариты —огромный, на голову выше меня, широкоплечий, косматый, а ноги в сапогах напоминали стволы деревьев. Свет от факелов скользнул по звеньям кольчуги, потом опустился к бёдрам. Вармунд ел мясо, отрывая зубами куски от кости.

— Ты не смеешь ставить здесь свой паршивый корабль, — рявкнул он и внезапно затих. — Господи! — произнёс он, отшвырнул кость, выхватил сакс и налетел на меня с неожиданной для такого громилы прытью.

Я оставил Вздох змея на корабле, но на поясе у меня висел мой сакс, Осиное жало. Я поспешно шагнул вправо, в сторону от Финана, чтобы у Вармунда оказались враги с обеих сторон. Первый удар не достал меня всего на ширину пальца. Я нырнул вниз, уклоняясь от второго свирепого замаха, нацеленного мне в голову, и отбил третий Осиным жалом, перехватив его основанием. Удар сотряс мою руку. Его сила была чудовищной.

У Финана, как и у меня, был только сакс, но он зашёл Вармунду за спину, а тот, каким-то образом почувствовав приближение ирландца, обернулся и взмахнул коротким мечом, отгоняя Финана. Я попытался перерезать противнику сухожилия под коленями, но сакс предназначен, чтобы колоть, а не резать, и клинок едва продырявил кожу высокого сапога. Вармунд с ревом обернулся ко мне, я отступил и сделал выпад Осиным жалом, воткнув его в бедро, и увалился вбок, уклоняясь от свирепого ответного выпада. Я почувствовал, как вонзилось острие Осиного жала, но Вармунд словно и не заметил раны. Сердито ворча он обернулся — Финан снова атаковал его, чтобы отвлечь, но мы были как терьеры, нападающие на кабана, и я знал, что скоро одного из нас заденут его клыки.

Вармунд заставил Финана отступить и теперь приближался ко мне. От его мощного удара ногой у меня, должно быть, треснули рёбра. Ещё пытаясь встать на ноги, я поднял Осиное жало, и милостью богов оно отбило клинок бросившегося на меня Вармунда. Руку снова отсушило от его удара. Финан ткнул Вармуна сзади, и гиганту опять пришлось от меня отвернуться, обратив меч назад, но Финан, быстрый как молния, уже отступил.

— Сюда! — закричал он мне.

Я поднялся на ноги. Финан все еще кричал мне бежать к Спирхафоку, но мне мешал Вармунд, надвигаясь на меня. Он ревел. Без слов, просто яростно ревел, сшибая вонью эля. Я шагнул вправо, к Финану, Вармунд вытянул свободную руку, схватил меня за шиворот кольчуги и потащил к себе. Я увидел его беззубую улыбку и понял, что вот-вот погибну, ощутил его силищу, когда он без усилий прижимал меня к себе, заметил его сакс, летящий справа мне под ребра. Я пытался высвободиться и не мог.

Но Финан действовал столь же молниеносно, и его выпад в спину Вармунда, видимо, ранил гиганта, потому что он снова взревел и развернулся, пытаясь оттеснить Финана. Он все еще держал меня за кольчугу, и я рубанул его по руке Осиным жалом: кольчугу не пробил, но от удара он меня выпустил, и возвратным ударом я вонзил меч ему в шею. Острие угодило в основание черепа, но Вармунд всё еще двигался, и удар потерял почти всю силу, с таким же успехом я мог бы погладить его перышком. Он развернулся обратно, шрамы на его лице исказились гримасой ярости, но тут перед моими глазами промелькнуло копье, острие сверкнуло, отразив пламя, ударило по клинку Вармунда и отскочило. Со Спирхафока подоспели мои воины. С десяток бежали к нам, и еще больше поднимались по узким каменным ступеням.

Вармунд был в ярости и выпил чересчур много эля, но он не делал ошибок, когда дело доходило до драки. Слишком много раз стоял он в стене щитов, слишком часто чуял тень поражения и дыхание смерти и знал, когда отступить. Он бросился к дому, и как раз когда появились мои люди, из дверей выскочили трое его товарищей с длинными мечами наперевес.

— Назад! — взревел Вармунд. Он вдруг оказались в меньшинстве, а потому укрылся в доме вместе со своими людьми и захлопнул дверь. Я услышал, как лязгнул засов.

— Боже! — воскликнул Финан. — Вот это зверюга. Ты ранен?

— Только синяки, — ответил я. Глупо было идти в дом с таким лёгким оружием. — Я не ранен, а ты? — спросил я, когда Берг передал мне Вздох змея.

— Я жив, — сурово ответил он.

Жив, но в замешательстве. Каждый, с кем мы говорили, был уверен, что Лунден занят войсками Этельстана, а мы наткнулись на самого грозного бойца Этельхельма прямо в сердце города. Я подошел к двери дома, зная, что она не откроется, и она не открылась. Где-то внутри закричала женщина.

— Подай топор, — приказал я.

Я отлично знал этот дом и знал, что с террасы у реки нет другого входа, кроме этой двери. Стены окружали каменную площадку, так что по стене дома не спустишься, да и на окнах железные решётки.

Беорнот взял огромный топор и нанёс могучий удар, от которого тяжёлая дверь содрогнулась. Опять закричала женщина. Изнутри дома доносились шорохи, шаги и невнятная речь, но слов разобрать я не мог. Топор снова с силой опустился на дверь, и звуки за ней затихли.

— Они ушли, — сказал Финан.

— Или ждут нас в засаде, — ответил я.

Топор Беорнота проломил толстую доску. Я заглянул в дыру и увидел, что коридор за ней пуст. Во дворе с той стороны прохода мерцал свет факела.

— Продолжай, — сказал я Беорноту, и ещё пары ударов оказалось достаточно, чтобы он дотянулся сквозь пролом в двери и поднял засов.

Дом оказался пуст. В больших комнатах, что ближе к реке, осталось шесть соломенных матрасов, несколько плащей, осколки кувшинов из-под эля, недоеденный хлеб и пустые ножны. Вармунд или кто-то из его людей опрокинул ведро с дерьмом и мочой, и теперь его содержимое размазалось по плиткам пола комнаты, где когда-то спали мы с Гизелой. В комнате слуг за внутренним двориком ещё булькала в котле тушёная баранина с фасолью, у стены лежала куча дров, но не было ни одного слуги. Я подошёл к главной двери, осторожно открыл ее и со Вздохом змея в руке вышел. Никого.

Финан затащил меня назад, в дом.

— Ты останешься здесь, — сказал он. — А я пойду поговорю с часовыми на бастионе. — Я попробовал возразить, но Финан отрезал: — Останься здесь!

Я позволил ему уйти в темноту улицы с полудюжиной воинов, а сам запер дверь и вернулся в большие комнаты, где Эдгива уже раскинула плащ на матрасе. Эдмунд, её старший сын, заглянул в соседнюю комнату с вонючим полом, но я вытолкал его обратно к матери. Отец Аарт, которого на Спирхафоке мутило почти всю дорогу, уже оправился и теперь открыл рот, чтобы возмутиться моим обращением с принцем, но один лишь взгляд на моё лицо убедил его промолчать. Он меня боялся.

— В этой соломе блохи, — пожаловался Авирган.

— Вши, наверное, тоже, — успокоил я. — И не слишком спешите устраивать ложе.

— Я не устраиваюсь на ночлег, мне нужно только место, чтобы присесть, — сказала Эдгива. — Ведь мы же пойдём во дворец? В Лундене я всегда останавливаюсь во дворце!

— Мы пойдем во дворец, моя королева, — уверил её Авирган.

— Не будь таким глупцом, — рявкнул я на него. — Это были люди Этельхельма. Если мы ошибаемся, и они до сих пор занимают город, то мы уйдём. Этой же ночью. Финан пошёл разузнать, что там творится.

Авирган растерянно смотрел на меня.

— Уходить ночью?

Это было бы нелегко. Темез широк, и, хотя течение помогало бы нам идти вниз по реке, там скрывались отмели, которые в темноте могли оказаться опасными. Но если люди Этельхельма до сих пор удерживают город, у нас не останется другого выхода.

— Как думаешь, долго ли мы протянем, если здесь воины Этельхельма? — спросил я у Авиргана, стараясь быть терпеливым.

— Может, всё же их нет? — спросила Эдгива.

— Финан это как раз выясняет, госпожа, — ответил я. — Так что будь готова быстро уйти.

Один из младенцев заплакал, и служанка королевы вынесла его из комнаты.

— Но если здесь люди Этельстана, — продолжала канючить Эдгива, — мы же можем пойти во дворец? У меня там платья! Мне нужно переодеться!

— Может, мы и пойдём во дворец.

Я слишком устал, чтобы с ней спорить. Если в городе безопасно, я позволю ей найти место, где можно жить в роскоши, но до тех пор пусть чешет блошиные укусы.

Я вернулся на речную террасу, чтобы избежать зловония в доме, сел на обращенную к Темезу низкую стену и смотрел вниз, пока Берг и еще двое воинов разворачивали Спирхафок, чтобы его нос смотрел вниз по течению. Они сделали это расторопно, снова закрепили корабль и были готовы поспешно покинуть город, если Финан принесет плохие новости, потом все трое обосновались в широком чреве корабля. Они будут охранять корабль от ночных воров, которые могут украсть канаты и весла.

Я смотрел на речные водовороты и пытался разобраться в происходящем. Видимо, Вармунд отплыл обратно в Лунден, когда увидел, как наши корабли уничтожают его небольшой флот у побережья Нортумбрии, но если Этельстан контролирует город, как нам сказали, то почему Вармунд все еще здесь? Почему громила не ушел с остальными людьми Этельхельма? И почему с ним только шесть воинов? Я видел четырех, но там шесть соломенных матрасов, и это тоже странно. Почему шесть человек поселились в доме на берегу, если остальные люди Этельхельма, предположительно,

засели в старом форте или охраняют дворец в северо-западной части Лундена?

Настала ночь. На южном берегу Темеза мерцало пламя факелов у входа в церковь, отражаясь в реке. Луна в три четверти скатилась за облако. Корабли, пришвартованные у соседних причалов, стонали на ветру, их фалы лениво хлопали по мачтам. Из таверны «Мертвый дан», стоящей неподалеку, доносился смех.

Дверь дома распахнулась, и я обернулся, ожидая увидеть Финана, но мой слуга Рорик вынес пылающий факел и приладил его у двери. Он посмотрел на меня, как будто собираясь что-то сказать, но затем передумал и вернулся в дом, сначала придержав открытую дверь для человека в капюшоне, который медленно и осторожно подошел ко мне с двумя кубками. Один кубок протянули мне.

— Это вино. — Бенедетта предложила мне выпить. — Паршивое вино, но лучше эля.

— Ты не любишь эль?

— Эль кислый. Как и это вино.

Я сделал глоток. Она права. Кислое. Но я привык к кислому вкусу вина.

— А ты любишь сладкое вино?

— Я люблю хорошее вино. — Она села рядом. — А этот уксус нашли в доме, на кухне. Может, его используют при готовке? Воняет!

— Вино?

— Река.

— Это город, — ответил я. — В городах реки всегда воняют.

— Помню этот запах, — сказала она.

— Его трудно забыть.

Бенедетта сидела слева от меня, и я вспомнил, как мы с Гизелой сидели на тяжёлой деревянной скамье, и Гизела всегда была слева.

— Королева страдает, — произнесла Бенедетта, — ей нужны удобства.

Я поморщился.

— Она желает матрас, набитый перьями?

— Да, она предпочла бы такой.

— Она попросила у меня помощи, — резко произнёс я. — И я ей помог. Когда я доставлю её в безопасное место, она получит столько проклятых перьев, сколько пожелает, но до тех пор ей придётся страдать от блох, как и всем остальным.

— Я ей передам. — Слова Бенедетты прозвучали так, словно ей не терпелось сообщить королеве эту плохую весть. — Ты считаешь, в Лундене небезопасно?

— Да, пока не узнаю, кто контролирует город. Финан скоро вернётся.

Я не слышал ни криков в ночи, ни топота бегущих ног, ни звона мечей. Тишина означала, что Финан и его люди не повстречали врагов.

Бенедетта откинула капюшон, и я смотрел на неё в ночной темноте. У нее были высокие скулы, а большие миндалевидные глаза казались особенно яркими на фоне смуглой бронзовой кожи.

— Ты меня разглядываешь, — спокойно сказала она.

— Да.

— Сначала мужчины смотрят на женщин, — продолжала она, — а потом берут то, что хотят. — Она пожала плечами. — Но я рабыня, чего мне ещё ожидать?

— Ты служишь королеве, требуй уважения.

— Я требую! Но это не прибавляет ни любви, ни безопасности. — Она запнулась. — Эдуард тоже на меня смотрел.

Я промолчал, но, видимо, невысказанный вопрос отразился на моём лице. Она снова пожала плечами.

— Он был добрее, чем некоторые.

— Сколько человек я должен для тебя убить?

Она улыбнулась.

— Одного я убила сама.

— Хорошо.

— Он был свиньей, a porco! Он лежал на мне, и я всадила нож ему меж ребер, когда он хрюкал как свинья. — Она повернулась и посмотрела на меня. — Ты в самом деле дашь мне убить Гуннальда Гуннальдсона?

— Ты этого хочешь?

— Это было бы приятно, — задумчиво произнесла она. — Но как я убью эту свинью, если ты увезёшь нас к себе, на север?

— Мы пока не решили, что делать.

— Если Гуннальд Гуннальдсон жив, — продолжила Бенедетта, — то думаю, он где-то неподалёку. Где-то возле реки, я знаю, потому что там всегда стоял этот запах. Большой и тёмный дом. И там есть свое место, где привязаны корабли.

— Пристань.

— Пристань, — повторила она, — с деревянной стеной. Там стояли два корабля. Ещё там был внутренний двор с оградой, другой стеной. Там он показывал рабов, или его отец нас показывал. Надеюсь, что он в аду. Мужчины смеялись, лапая нас. — Она резко смолкла, глядя в сторону дома, и я увидел, как в ее глазах блеснули слезы. — Я была всего лишь ребёнком.

— Но этот ребёнок попал во дворец, — осторожно добавил я.

— Да. — Она остановилась, произнеся одно это слово, и я уже думал, что больше она ничего не скажет, но она снова заговорила: — Где я была игрушкой, пока королева не пожелала, чтобы я ей служила. Три года назад.

— А долго ли... — начал я, но она перебила.

— Двадцать два года, господин. У меня каждый год на счету. Двадцать два года прошло с тех пор, как сарацины забрали меня из дома. — Она смотрела вверх по реке, туда, где за верфями высились мрачные склады. — Я с удовольствием его убью.

Дверь дома опять отворилась, и появился Финан. Бенедетта хотела подняться, но я положил руку ей на предплечье и удержал на месте.

— Люди Этельстана здесь, — сказал Финан.

— Благодарение богам за это.

— Но самого Этельстана нет. Считают, что он до сих пор в Глевекестре, но это не точно. Это у тебя эль?

— Вино.

— Проклятая моча, — сказал Финан. — Но я выпью, — он взял мой кубок и сел на угол стены. — Командует здесь твой старый друг Меревал.

И эта новость принесла облегчение. Меревал и в самом деле был моим старым другом. Он командовал стражей Этельфлед и много раз сражался бок о бок со мной. Я уважал его как человека трезвого, разумного и надёжного.

— Но только его здесь тоже нет, — продолжал Финан. — Уехал вчера. Повёл большую часть своих воинов на Верламикестр.

— На Верламикестр? Зачем? — это было возмущение в той же мере, что и вопрос.

— Одному Богу известно, зачем, — сказал Финан. — Тот тип, которого я расспрашивал, знал только, что Меревал ушёл! Неизвестно зачем, но уходил он поспешно. А здесь командовать оставил человека по имени Бедвин.

— Бедвин, — повторил я. — Никогда про такого не слышал. А сколько воинов привел Этельстан?

— Больше пяти сотен.

Я выругался, коротко и бессмысленно.

— И сколько оставил?

— Две сотни.

Которых не хватит, чтобы отстоять Лунден.

— И большая часть из них, — с горечью продолжил я, — должно быть, самые старые и больные. — Я поднял взгляд и увидел звезду, блеснувшую меж двумя спешащими по небу облаками. — А Вармунд?

— Бог знает, где этот ублюдок. Пропал бесследно.

— Вармунд? — испуганно переспросила Бенедетта.

— Он был в этом доме, когда мы пришли, — пояснил я.

— Он дьявол, — гневно произнесла она и перекрестилась. — Чудовище!

Я догадывался, почему она говорила так яростно, и не стал расспрашивать. Вместо этого постарался её успокоить:

— Он отсюда ушёл.

— Он исчез, — угрюмо поправил Финан, — но этот мерзавец наверняка где-то скрывается.

И у Вармунда только пять человек, а значит, нам точно нечего его опасаться. Кроме того, он забрал из дома служанок, видимо, у него есть на ночь другие планы. Но зачем вообще Вармунд в городе? И почему Меревал забрал большую часть своего гарнизона на север?

— Началась война? — спросил я.

— Возможно, — ответил Финан, осушил кубок и добавил: — Господи, что за пойло.

— Где это место? — спросила Бенедетта, и попыталась произнести: — Верла...

— Верламикестр?

— Где это?

— Отсюда один день пути на север, — сказал я. — Это старый римский город.

— Мерсийский город?

— Да.

— Может, они его атакуют? — предположила она.

— Возможно, — ответил я, но думал, что Меревал, скорее, ведёт людей, чтобы стать в Верламикестре гарнизоном, поскольку город с крепкими римскими стенами находится на перекрёстке путей из Восточной Англии, а союз лордов этого королевства с Уэссексом не слишком крепок.

Должно быть, так же думал и Финан.

— Так, может быть, он мешает силам Восточной Англии воссоединиться с Этельхельмом? — предположил он.

— Я думаю, такое возможно. Но надо выяснить.

— Как? — спросил Бенедетта.

— Расспросим Бедвина, — сказал я, — кем бы он ни был. Полагаю, он во дворце, значит, пойду туда.

— Не забывай, что здесь Вармунд, — напомнил Финан.

— Я пойду не один. Ты со мной. — Это было просто безумие, но, по правде сказать, я сам виноват. Ведь я дал клятву. — Идём.

— И я пойду!

Бенедетта встала.

Я изумлённо обернулся к ней.

— Ты?

От удивления я заговорил слишком резко, и она на миг испугалась.

— Королева желает, чтобы я пошла, — неуверенно начала она, а потом, как кобыла, переходящая с нетвёрдой походки на рысь, уже увереннее продолжила: — Она желает, чтобы я принесла ей из дворца кое-какие платья. И туфли. — Мы с Финаном продолжали таращиться на неё. — Королева Эдгива, — теперь Бенедетта произносила слова с достоинством, — держит одежду в каждом из королевских домов. И ей требуется одежда. Когда те свиньи увозили её из Фэфрешама, они не дали нам захватить одежду. — Она помедлила, глядя на нас. — Нам нужна одежда!

Возникла неловкая пауза — мы с Финаном пытались это переварить.

— Тогда тебе лучше пойти с нами, — сказал я.

Командовать в доме и на корабле я оставил Берга. Я предпочёл бы взять этого молодого норвежца с собой, в битве ему нет цены, но он был самым надёжным из моих людей после Финана.

— Держи двери запертыми, — велел я ему, — и поставь хорошую стражу на Спирхафок. Я не хочу, чтобы его ночью спалили.

— Ты думаешь, Вармунд вернётся?

— Понятия не имею, что сделает Вармунд, — ответил я.

Насколько я знал, у Вармунда всего пять человек, куда меньше, чем у меня, но всё же меня тревожило его присутствие в городе. Рассудок твердил, что он в ловушке, что в городе он беспомощен и окружён врагами, однако чутьё кричало об опасности.

— Может быть, в городе прячутся и другие воины Этельхельма, — сообщил я Бергу. — Твоё дело — оберегать королеву и её сыновей. И если Вармунд явится, не лезь в драку, уводи всех на борт Спирхафока и поднимайся вверх по реке, там королева будет в безопасности.

— Я ее уберегу, господин, — обещал мне Берг.

— И держи корабль на реке до тех пор, пока мы не вернёмся, — приказал я.

— А если ты не придёшь назад, господин? — спросил Берг и торопливо добавил: — Вернёшься, господин. Конечно, вернёшься.

— Тогда отправляйся домой, в Беббанбург, и забирай с собой королеву Эдгиву.

— Домой?

Казалось, он ужаснулся при мысли о том, чтобы уйти без меня.

— Иди домой, — повторил я.

Я взял с собой Финана и ещё шестерых — все в кольчугах и шлемах, и все с длинными мечами. Мы двинулись на восток вдоль стены, которую построили вдоль реки римляне, теперь во многих местах зияли рваные дыры для доступа к оживлённым причалам. Я решил, что мы миновали и дом работорговцев, где жестоко мучили Бенедетту, но даже если и так, она ничего не сказала. На узких улочках было темно, только кое-где сквозь двери или окна проникали отблески огня. Стоило нам приблизиться к любому такому дому, как всё внутри затихало при звуке наших шагов. На детей шикали, собак усмиряли. Все люди, каких мы видели — их было совсем немного — спешили укрыться в тени дверного проёма или в переулке. Город был напуган, став жертвой королевских амбиций.

С лунденского моста мы свернули на широкую улицу, ведущую вверх по холму. Миновали большую таверну под названием «Красная свинья», пивную, которая всегда пользовалась популярностью у людей Этельхельма, когда те были в городе.

— Помнишь эту «Свинью»? — спросил я у Финана.

Он усмехнулся.

— Ты повесил человека на вывеске.

— Кентца, — ответил я.

Тогда на улице началась драка, которая могла перерасти в мятеж, а самый быстрый способ покончить с этим — повесить зачинщика.

У входа в «Красную свинью» горел факел, но несмотря на его мерцающий свет, Финан споткнулся о камень и чуть не упал. Он выругался и вытер руку о плащ.

— Лунден, — с отвращением произнёс он. — Здесь все улицы вымощены дерьмом.

— Саксы — нечистоплотный народ, — заметила Бенедетта.

— Города грязные, — согласился я.

— Они не моются, — продолжила Бенедетта, — даже женщины. Большинство.

Я не нашёл, что ответить. Лунден и впрямь грязный. Город мерзкий, но меня зачаровывал. Мы проходили мимо колонн, которые когда-то украшали огромные здания, а теперь их окружали плетни и глина. Под арками, ведущими в никуда, залегали тёмные тени. С тех пор как я был здесь в последний раз, построили новые дома, заполняющие провалы между римскими зданиями, у некоторых ещё сохранились черепичные крыши над тремя-четырьмя каменными этажами. Даже ночью можно разглядеть, что это место когда-то было величественным, с возносящимися вверх колоннами и блеском мрамора.

Теперь, за исключением ближайших к реке улиц, всюду царили разруха и запустение. Люди всегда верили, что по этим улицам бродят призраки древних римлян, и потому предпочитали селиться в новом саксонском городе, выстроенном на западе. И хотя и Альфред, и его сын Эдуард призывали людей возвращаться в старые стены, большая часть Лундена до сих пор пустовала.

Мы прошли мимо крытой свежей соломой церкви и повернули налево, к вершине холма, и на западном склоне возник освещённый факелами дворец, расположенный недалеко от собора, который Альфред когда-то приказал восстановить. Пришлось пересечь глубокую низину, где течёт Веала, приток Темеза. Мы перешли по мосту и снова двинулись по холму вверх, к дворцу, построенному ещё королями Мерсии. Римскую входную арку украшала резьба — воины с копьями и продолговатой формы щитами. Ее охраняли четыре стражника, в руках у них были щиты с эмблемой Этельстана — драконом, держащим молнию. Финан уверял меня, что город по-прежнему в руках людей Этельстана, но дракон с молнией стал первым тому доказательством.

— Они же старики, — проворчал Финан.

— Скорее всего, помоложе нас с тобой, — сказал я, и он хохотнул.

Старики у ворот, очевидно, встревожились из-за нашего приближения, поскольку один из них постучал древком копья в закрытую дверь, и мгновение спустя оттуда появились ещё трое. Они закрыли за собой дверь, выстроились под аркой и подняли оружие.

— Вы кто такие? — спросил один из них.

— Бедвин на месте? — поинтересовался я.

Говоривший со мной человек задумался.

— На месте, — наконец выдавил он.

— К нему пришел ярл Утред Беббанбургский.

Я редко пользовался датским титулом, но его грубость меня разозлила. Мои люди, услышав мой высокомерный тон, обнажили мечи.

После недолгой паузы копья по сигналу опустили. Шестеро просто глазели на меня, но грубияну хотелось сохранить свою власть.

— Вы должны сдать оружие, — потребовал он.

— Там король?

Похоже, вопрос его смутил.

— Нет, — выдавил он наконец.

— Нет, господин, — рявкнул я.

— Нет, господин.

— Значит, сегодня это не королевский дворец, так? Оружие останется при нас. Открывай дверь.

Он еще поколебался, потом уступил, и высокие двери заскрипели на древних железных петлях. Я повел своих людей в освещенный лампами коридор. Мы проходили мимо лестниц, по которым я так часто взбирался на встречу с Этельфлед. Воспоминание не уступало яркостью и горечью образу Гизелы на речной террасе. Где они теперь? Ждет ли Гизела меня в Асгарде, доме богов? Смотрит ли Этельфлед на меня со своих христианских небес? Я знавал многих мудрецов, но никто из них не мог ответить на эти вопросы.

Мы прошли через дворик, где на фундаменте римского бассейна выстроили деревянную часовню, затем сквозь разрушенную арку в коридор из плоского римского кирпича.

— Можете убрать мечи в ножны, — сказал я своим и толкнул грубую деревянную дверь, заменившую прежнее римское великолепие. Пиршественный зал за ней освещали мириады свечей и лучин, но за единственным столом сидели лишь с десяток человек. Они встревожились при нашем появлении и встали, но не для того, чтобы приветствовать нас, а чтобы обнажить мечи.

— Вы кто такие? — спросил один из них.

Я не успел ответить, поскольку другой человек сделал это за меня.

— Это лорд Утред Беббанбургский. — Высокий, прямой священник слегка поклонился мне. — Приятно снова увидеть тебя, господин. Добро пожаловать.

— Отец Ода. Не ожидал тебя увидеть.

— Не ожидал, господин?

— Я думал, ты в Меймкестере.

— Я был там, а теперь я здесь. — Он говорил с легким датским акцентом. Его родители явились в Восточную Англию завоевателями, но сын обратился в христианство и теперь служил Этельстану. — Я тоже не ожидал увидеть тебя, господин, но рад этому, — продолжил он. — Садись же, — он указал на стол, — выпей вина.

— Я пришел к Бедвину.

Отец Ода указал человека во главе стола, который спрашивал, кто мы такие, а теперь шел к нам. Высокий, темноволосый, с вытянутым лицом и усами, свисавшими до резного серебряного креста на груди.

— Я Бедвин, — сказал он. Голос звучал встревоженно. Два волкодава зарычали, но он успокоил их жестом. Бедвин остановился в паре шагов от нас, его лицо выражало озадаченность нашим прибытием, вскоре сменившуюся обидой. Он решил, что я хочу занять его место? — Нас не предупредили о твоем прибытии, господин, — сказал он почти с упреком.

— Я пришел повидаться с королем Этельстаном.

— Который сейчас в Глевекестре, — сказал Бедвин так, будто приказывал мне отправиться в путь через всю Британию.

— Говоришь, у вас есть вино? — спросил я Оду.

— Да, и его нужно выпить, — ответил священник.

Я жестом приказал своим людям следовать за собой, сел на скамью и позволил Оде щедро наполнить мой кубок.

— Это, — указал я на Бенедетту, — одна из спутниц королевы Эдгивы. Она пришла забрать королевские платья. Уверен, она тоже не откажется выпить немного вина.

— Королевы Эдгивы? — переспросил Бедвин, будто никогда о такой не слышал.

— Которая сейчас в Лундене. Вместе со своими детьми. Она хотела бы занять свои старые покои в этом дворце.

— Королева Эдгива! — Бедвин будто бы разозлился. — Что она тут делает? Ей следует быть у тела мужа!

Я выпил вино, которое оказалось гораздо лучше помоев, что я пил ранее.

— Она сбежала из Мерсии, — терпеливо пояснил я, — потому что лорд Этельхельм угрожал ее жизни и жизни ее детей. Я спас ее, и теперь она ищет защиты у короля Этельстана.

На самом деле Эдгива доверяла Этельстану не больше, чем Этельхельму, но Бедвину ни к чему об этом знать.

— Тогда пусть отправляется в Глевекестр, — высокомерно заявил Бедвин. — Здесь для нее нет места!

— Меревал может иметь иное мнение на этот счет.

— Меревал отправился на север.

— В Верламикестр, как я слышал?

Бедвин кивнул и нахмурился, когда отец Ода вновь наполнил мой кубок. Священник ответил мне, его голос оставался ровным:

— Нам донесли, что приближается армия Восточной Англии, господин, и Меревал посчитал опасность достаточно серьезной, чтобы увести большую часть людей в Верламикестер.

— Оставив Лунден почти без защиты, — безрадостно добавил я.

— Да, господин. — Отец Ода говорил спокойно, но не мог скрыть своего неодобрения действий Меревала. — Но Меревал вернется, когда переубедит восточных англов.

— Когда разобьет их в пух и прах, ты хотел сказать?

— Нет, господин, переубедит. Король Этельстан настаивает, чтобы мы не начинали драку. Лорд Этельхельм должен первым начать убивать. Король Этельстан не станет проливать кровь братьев-христиан, пока на него не нападут.

— Но он захватил Лунден! Хочешь сказать, это произошло без боя?

На этот раз мне ответил Бедвин:

— Западные саксы покинули город.

Я с изумлением уставился на него.

— Покинули? — Это казалось невероятным. Самый большой город Британии, крепость, соединявшая Восточную Англию и Уэссекс, место, где король мог заработать состояние на пошлинах и налогах. И Этельхельм просто сдал его?

Отец Ода снова предложил объяснение:

— Господин, когда мы пришли, их было меньше двух сотен. Они прислали переговорщика, мы довольно подробно объяснили, какая судьба их ожидает, если они станут настаивать на обороне города, и, посчитав наши предложения разумными, они ушли.

— Кое-кто остался, — сказал я.

— Нет, господин, — настаивал Бедвин. — Все ушли.

— Вармунд здесь. Я дрался с ним два часа назад.

— Вармунд! — Бедвин осенил себя крестом. Полагаю, что он даже не заметил этого. Страх, который вызывало в нем имя Вармунда, ясно отражался на его лице. — Это точно был Вармунд?

Я не ответил, поскольку все это казалось какой-то бессмыслицей. Этельхельм не хуже любого другого знал, что Лунден — ценная добыча, которую так просто не отдают. Даже если Этельстан и Этельвирд договорились исполнить последнюю волю отца, и Этельвирд будет править Уэссексом, а Этельстан Мерсией, они все равно будут спорить из-за Лундена, поскольку тот, кто правит Лунденом, станет богатейшим королем Британии, а за деньги можно купить копья и щиты. И при этом люди Этельхельма просто покинули город? А теперь, что поразительно, то же самое сделал Меревал.

— Ты уверен, что это был Вармунд? — Ода повторил вопрос Бедвина.

— Это был Вармунд, — резко сказал Финан.

— С ним были люди? — спросил священник.

— Немного, — ответил я. — Человек пять.

— Тогда он не опасен, — заметил Бедвин.

Я проигнорировал его глупость. Вармунд сам по себе стоил армии — разрушитель, убийца, человек, который может подавить стену щитов и изменить ход истории своим мечом. Так зачем он здесь?

— Как вы узнали о той армии Восточной Англии? — спросил я. — Которую отправился останавливать Меревал?

— Пришли вести из Верламикестра, господин, — сухо ответил Бедвин. — И там говорилось, что армия Восточной Англии готова вторгнуться в сердце Мерсии.

Наконец все это обрело какой-то смысл. Этельстан будет смотреть на юг, охраняя переправы через Темез, а вражеская армия за спиной станет в лучшем случае отвлечением, а в худшем — нависшей угрозой. Всё вроде бы понятно, но меня не покидало чувство, что что-то не так. И внезапно, подобно тому, как утренний туман, исчезая, открывает кусты и деревья, мне все стало ясно.

— Вы посылали дозорных на восток? — спросил я Бедвина.

— На восток? — озадаченно переспросил он.

— К Челмересбургу!

Челмересбург — город на северо-востоке, на одной из главных римских дорог, ведущих из Восточной Англии к Лундену.

Бедвин пожал плечами.

— У меня слишком мало людей, чтобы удерживать город, господин, я не могу ими разбрасываться.

— Мы должны были посылать дозорных, — тихо сказал Ода.

— Священники не должны лезть в такие дела, — рявкнул Бедвин, и я понял, что между ними возникли разногласия.

— Никогда не лишне прислушаться к дану, когда тот говорит, как вести войну, — язвительно заметил я. Ода улыбнулся, а я — нет. — Отправь дозорных утром, — приказал я Бедвину. — Прямо на рассвете! Большую группу, не меньше пятидесяти человек, и дай им лучших лошадей.

Бедвин колебался. Ему не нравилось, что я отдаю приказы, хотя я лорд, олдермен и знаменитый воин. Но он все равно артачился и подыскивал слова, чтобы возразить мне, но так и не нашел их.

Потому что в ночи прозвучал рог. Снова и снова раздавался настойчивый и даже отчаянный зов и вдруг внезапно оборвался.

Зазвенел церковный колокол, потом еще один. И я понял, что мои приказы опоздали, ловушка Этельхельма захлопнулась.

Потому что, без всякого сомнения, Вармунда оставили здесь с одной целью: глубокой ночью открыть ворота. Где-то вдоль восточной стены города уже лежит у распахнутых ворот убитая стража, и значит, восточно-английская армия Этельхельма вовсе не у Верламикестра. Она входит в Лунден.

И тут поднялся крик.

Глава шестая

Я выругался. Будто от этого был какой-то толк.

Бедвин замер, разинув рот, все остальные за столом казались одинаково растерянными, каждый просто ждал, когда кто-нибудь скажет, что делать.

— Сюда, — рявкнул я своим людям и потянул за рукав Бенедетту. — Идём!

Конечно, в тот момент я не знал, что случилось, но настойчивое гудение горна и звон колоколов говорили о нападении. Такую тревогу мог вызвать и пожар, но, когда мы выбежали из дворца, на небе не было зарева. Стражники так и стояли, таращась на восток.

— Что нам делать, господин? — спросил один у меня.

— Идите внутрь, к Бедвину!

Хвост из напуганных недоучек — последнее, в чём я сейчас нуждался. Колокола возвещали, что этой ночью в город явится смерть, и мне надо добраться до Спирхафока. Я крикнул своим, чтобы поспешили за мной вниз по холму, но прежде чем мы успели преодолеть полпути к реке, я увидел выезжающих из ближайшей улицы всадников, наконечники копий поблёскивали, отражая свет факела. Я всё ещё держал Бенедетту за руку, и она испуганно ахнула, когда я резко сменил направление, нырнув в переулок справа. Я предпочёл бы идти налево, на восток, в сторону Спирхафока, но поблизости не нашлось подходящей улицы или проулка.

В переулке я остановился и снова выругался. Толку от этого было не больше, чем в прошлый раз.

— Что это? — спросил Беорнот.

— Враги, — ответил за меня Видарр Лейфсон.

— Судя по всему, явились с востока, — негромко добавил Финан.

— Я просил этого глупца отправить разведчиков, — раздался чей-то голос, — но он отказывался! Говорил, что людей слишком мало. Ну вот, теперь у него ещё меньше!

Во тьме переулка я не мог рассмотреть говорившего, однако его выдавал датский акцент. Это был отец Ода.

— Ты что здесь делаешь? — возмутился я.

— Ищу, где укрыться, — спокойно ответил он, — и тебе, господин, доверяю гораздо больше, чем глупцу Бедвину.

Мне на мгновение захотелось приказать ему убираться назад, во дворец, но я отказался от этой мысли. Одним человеком больше — для нас не великая разница, даже если это христианский священник без оружия.

— Сюда! — приказал я.

Я по-прежнему вёл их вниз по холму, но теперь выбирал боковые улочки и переулки. Топот конских копыт стал глуше, но я слышал крики и лязг мечей. Мы побежали дальше.

Всадники, которых я видел, явились с востока. Дом на берегу, где я оставил Берга, остальных своих воинов и Эдгиву находился к востоку, и дом этот совсем недалеко от восточных ворот. Наверное, Вармунд атаковал эти ворота, чтобы впустить войско, которое растеклось теперь по всему городу. Хуже того, Вармунд точно знал, где меня искать, и, без сомнения, повёл людей прямо к дому. Удалось ли Бергу бежать? Если да, он должен вывести Спирхафок на середину реки и ждать нас там, и пока мы, спотыкаясь, шли переулками вниз, я пытался придумать, как теперь добраться до корабля.

— Сюда, господин! — позвал Осви.

Осви — хороший воин, шустрый и молодой. Я подобрал его подростком-воришкой, промышлявшим на улицах Лундена. Он пытался меня обокрасть и был пойман, но вместо заслуженных плетей, я простил его и вырастил из него воина. Он знал город и, должно быть, понимал, что у меня на уме, поскольку вёл нас вниз по холму через лабиринт переулков. В темноте легко оступиться, дважды я чуть не падал. Бенедетту теперь вёл отец Ода, остальные обнажили мечи. Шум в ночи нарастал — рёв воинов, крики женщин, вой собак и цокот подкованных железом копыт, но пока еще враг не добрался до этих узких переулков в западной части города.

— Стойте! — Осви поднял руку. Мы достигли улицы, что вела прямо вдоль старой стены у реки, а совсем близко, слева, был мост. Нас скрывала густая тень, но подходы к мосту освещались факелами, и там были воины, слишком много воинов. В кольчугах и шлемах, со щитами, мечами и копьями. Ни один не носил дурацкого красного плаща Этельхельма, но и ни на одном щите не было эмблемы Этельстана.

— Восточные англы? — спросил меня Финан.

— Кто ж ещё?

Англы преградили нам путь на восток, и мы отошли назад, в глубокую тень, когда с востока выехали десятки всадников под предводительством человека в красном плаще, и у всех были длинные копья. Я услышал смех, а потом приказ подниматься вверх по холму. Снова застучали копыта, и мы в страхе сжались в темноте переулка.

И я в третий раз выругался. Я надеялся спуститься к переплетению верфей и пробраться вдоль берега к дому, но идея с самого начала была безнадежной. Берг с его людьми либо потерпели поражение и убиты, либо добрались до Спирхафока, и теперь они там, на тёмной реке. Интересно, может, войско восточных англов приплыло и на кораблях? Это вряд ли. Чтобы преодолеть переплетения и изгибы устья Темеза при лунном свете, потребовался бы необыкновенно умелый моряк. Но в одном я мог быть уверен — вся восточная часть города, куда мне и нужно попасть, кишит врагами.

— Мы идём на север, — сказал я, понимая, что пытаюсь исправить неверный первоначальный выбор. У нас не было ни единого шанса добраться до Спирхафока, и когда я повёл своих воинов и Бенедетту вниз по холму, я принял неправильное решение.

— На север? — удивился Осви.

— Если нам удастся покинуть город, — пояснил я, — мы получим шанс попасть на дорогу, ведущую к Верламикестру.

— У нас нет лошадей, — хладнокровно заметил отец Ода.

— Значит, пойдём пешком! — рявкнул я.

— А противник, — так же хладнокровно продолжал Ода, — вышлет конный патруль.

Я не ответил, и никто другой не произнес ни слова, пока Финан не нарушил молчание:

— Никогда не лишне прислушаться к дану, когда тот говорит, как вести войну, — сухо произнёс он, используя те же слова, с которыми я не так давно обращался к Бедвину.

— Значит, мы не останемся на дороге, — сказал я. — Пойдём лесами, там, где всадники нас не найдут. Осви, выведи нас к каким-нибудь северным воротам.

Наша попытка достичь северной стены города тоже не удалась. Кто бы ни возглавлял войско восточных англов, он явно был не дурак и отправил людей захватить, а потом охранять все семь ворот. Двое из этих семи прорезали стены старого римского форта в северо-западном углу города, и приблизившись к ним, мы услышали звуки боя.

Перед фортом, западнее разрушенного амфитеатра, оставалось пустое пространство, и на этом мощёном квадрате, освещаемом светом факелов с дворцовых стен, валялись пара десятков трупов. Кровь текла по камням, скапливалась в заросших травой щелях между старыми плитами. Люди в красных плащах сдирали с мертвецов кольчуги. Южные ворота, одни из двух, ведущих в город, были распахнуты, и через арку проехали шесть всадников. Их возглавлял внушительного вида человек на крупном вороном жеребце, одетый в белый плащ и сверкающую кольчугу.

— Это Варин, — прошептал Ода.

— Варин? — переспросил я.

Мы опять укрылись в тени переулка.

— Восточный англ, — пояснил Ода. — И один из военачальников Этельхельма.

— Варин — датское имя, — заметил я.

— Он дан, — ответил священник, — и, как и я, христианин. Я хорошо его знаю. Когда-то мы были друзьями.

— В Восточной Англии? — спросил я.

Я знал, что родители отца Оды поселились в Восточной Англии, приплыв туда со своей родины за Северным морем.

— Да, в Восточной Англии, которая в большей степени земля данов, чем саксов. Треть воинов в войске лорда Этельхельма из Восточной Англии — даны. А может, и больше трети.

Меня это не удивило. Восточная Англия покорилась данам ещё до того, как Альфред взошёл на трон, и ею долго правили датские короли. Эта независимость закончилась, когда западносаксонская армия Эдуарда нанесла англам поражение, и, хотя много данов погибло в сражениях, выжившие поняли, куда дует ветер судьбы, и обратились в христианство. Потом они поклялись в верности новым саксонским лордам, занявшим эти обширные земли. Умерший у меня в плену Этельхельм-старший получил огромные владения в Восточной Англии и собрал войско из закаленных в сражениях данов для защиты своих земель. Именно эти воины вместе с примкнувшими к ним саксами явились в Лунден этой ночью.

— Этим путём из города нам не выйти, — мрачно произнёс Финан.

Люди Варина захватили ворота, мост и римский форт, а значит, Лунден пал. Меревала выманили на север, Бедвин упустил из вида охрану восточных дорог, отряды Этельхельма уже прочёсывали улицы и переулки, чтобы покончить с любыми попытками сопротивления разбитого войска Бедвина. Мы оказались в ловушке.

И я совершил вторую за ту ночь ошибку. Первой была тщетная попытка добраться до Спирхафока, второй — попытка выйти через северные ворота. Теперь лучшее, что мне оставалось — найти какую-нибудь лодку и бежать вниз по реке.

— Веди нас обратно, к пристаням, — велел я Осви, — восточнее моста.

Я хотел оказаться ниже моста по течению, где имелись узкие и небезопасные щели между камнями причалов, где вода бурлила и пенилась, переворачивая большую часть мелких лодок.

— Там всё кишит этими ублюдками, — предупредил Финан.

— Так спрячемся! — рявкнул я.

Злился я на себя, а не на Финана. Я чувствовал себя затравленной терьерами крысой — ещё дерётся, но бежать уже некуда.

Бежать некуда, но остались места, где можно спрятаться, а Осви знал Лунден, как крыса свою конюшню. Он вёл нас быстро, держась мелких улочек, куда враги пока не добрались. Теперь мы шли на восток, и хотя пока не повстречали врагов, мы их слышали. Слышали крики и вопли, звон клинков и смех воинов, наслаждавшихся лёгкой победой. Некоторые местные в поисках убежища сбегались в церкви, и, огибая деревянную церковь, я услышал причитания женщины и плач ребёнка.

Нам пришлось пересечь широкую улицу, ведущую от моста к большой рыночной площади на вершине холма. По обе стороны улицы горели факелы, ветер разносил от них тёмную копоть. На освещённых участках кучками стояли воины — мечи в ножнах, щиты свалены вдоль стены. Одна группа выкатила из «Красной свиньи» бочонок, и воин топором рубил крышку, вызывая общий восторг. Вскрикнула женщина, потом резко смолкла. Лунден пал, и захватчики наслаждались добычей. Потом от реки прискакал всадник в красном плаще.

— К дворцу! — велел он. — Бросайте эль, там ещё много!

Улица постепенно опустела, но по-прежнему оставалась опасной. Глядя вниз с холма, я видел, что воины охраняют мост, и некоторые из них начинают взбираться к нам. Я понимал, что на центральной улице суета так и будет продолжаться всю ночь, но если мы хотим отыскать лодку в гавани к востоку от моста, придется пересечь улицу.

— Пойдём не спеша, — сказал я.

— Не спеша? — спросил отец Ода.

— Мы не бежим. Не выглядим перепуганными. Мы просто идём.

Так мы и сделали. Пошли через улицу медленно, как будто у нас никаких забот в этом мире. Один из воинов, подошедших с моста, увидал Бенедетту, которая по-прежнему шла с отцом Одой.

— Нашли себе бабенку? — крикнул он.

— Женщина! — отдались эхом полдюжины голосов.

— Поделитесь! — крикнул первый.

— Идите дальше, — сказал я и последовал за Осви в полуразрушенную арку, ведущую в следующий переулок. — А теперь быстрее! — крикнул я, но бежать было сложно, поскольку в узком и совершенно темном переулке под ногами были лишь земля и битые камни. Я услышал, как преследователи снова что-то кричат. Они подошли к арке и пошли за нами в темноту.

— Финан, — сказал я.

— С удовольствием, — мрачно отозвался тот, и мы пропустили остальных вперед.

— Ведите ее сюда! — крикнул воин, но в ответ услышал лишь торопливые шаги. — Эй, говнюки! — снова крикнул он. — Ведите сучку сюда!

И снова он не получил ответа, а потому пошел в нашу сторону, еще четверо следовали за ним. Мы видели их силуэты на фоне слабого света с главной улицы, но они нас видеть не могли, их тени падали на наши обнаженные мечи.

— Приведите ее! — снова крикнул тот человек, а потом издал какое-то мяуканье, когда Вздох змея прошил его кольчугу, разорвал мышцы живота и провернулся в кишках.

Он рухнул на меня, его меч клацнул по земле, а правая рука сжала мою кольчугу. Я двинул правым коленом ему в подбородок, и едва начавшийся крик превратился в кровавое бульканье. Я отступил, извлекая Вздох змея из поверженного тела. Финан со своей обычной молниеносной быстротой убил противника без шума, за исключением хриплого, булькающего вздоха из перерезанного горла. По переулку растеклась черная кровь, немного брызнуло мне в лицо, когда я перешагнул через своего первого противника, чтобы вонзить клинок в другого. Он попытался увернуться, но Вздох змея впился ему в ребра, разрывая кольчугу, и враг споткнулся о первого умирающего, а Беорнот, стоявший позади меня, ударил оголовьем меча, раскроив ему череп как яйцо. Своему противнику Финан полоснул мечом по глазам, и тот кричал, прижимая руки к окровавленному лицу.

Последний преследователь остановился и побежал прочь. Финан рванул за ним, но я схватил его за руку.

— Назад! Назад, оставь его!

Беглец уже достиг широкой, освещенной факелами улицы.

Мы побежали, пытаясь найти Осви. Я свернул направо, в другой переулок, споткнулся, ободрал об стену левую руку и снова повернул налево. Послышались крики: бойню, которую мы устроили, обнаружили. Финан потянул меня за рукав, и я спустился за ним по трем каменным ступеням. Из-за облаков вышла луна, и снова стало все видно, но мы стояли в непроглядной тени мрачных каменных стен. Руины, решил я, мы пересекли залитое лунным светом пространство и свернули в еще один переулок. Где же Осви? Я слышал позади крики. Замолчал последний колокол в западной части города, и чей-то голос рядом с нами позвал:

— Сюда! Сюда!

Я увидел силуэт в тени на вершине кучи битого камня. Мы вскарабкались туда и рухнули в темноту. Я наступил на кого-то — на Бенедетту — и она ахнула, затем упал рядом с ней.

— Тише, господин, — прошипел Осви, — Тише!

Мы залегли, как загнанные звери, но охотники жаждали крови. Один из преследователей нес факел, отбрасывавший на развалины стены позади нас тени крупных мужчин. Охотники остановились. Я затаил дыхание и услышал бормотание голосов.

— Сюда! — сказал один, и тени стали бледнеть по мере того, как шаги удалялись на восток. Никто из нас не пошевелился и не заговорил. Где-то неподалеку страшно закричала женщина и победно заревели мужчины. Она снова закричала. Бенедетта что-то зло прошептала. Я не понял ни слова, но почувствовал, что она дрожит, и потянулся к ней. Она крепко схватилась за мою ободранную руку.

Мы ждали. Шум стих, но мы еще слышали всхлипывание женщины.

— Свиньи, — тихо сказала Бенедетта.

— Где мы? — прошептал я в сторону Осви.

— В безопасности, господин, — тихонько ответил он, хотя наше убежище вовсе не казалось мне безопасным. Мы находились на развалинах маленького каменного дома, из которых не было другого выхода, кроме того, через который мы сюда попали. У закрытого ставнями окна появлялся и исчезал свет факелов. Закричала еще одна женщина, и Бенедетта схватилась за меня еще крепче. Осви что-то прошептал, и я услышал, как Финан ворчит в ответ.

Удар кремня об сталь, шум дыхания, еще одна искра, и маленькая щепка из кошеля Финана загорелась. Крошечного пламени хватило, чтобы разглядеть в обломках у разрушенной стены нечто, похожее на вход в пещеру. Темный проход поддерживала расколотая, покосившаяся колонна. Осви прополз в дыру. Финан протянул ему горящую щепку, и огонек исчез внутри.

— Сюда! — прошептал Осви.

Финан последовал за ним, затем мы по одному пролезли в пещеру. Финан поджег кусок дерева побольше, и в его свете я увидел, что мы оказались в погребе. Я рухнул на каменный пол, от вони меня едва не вывернуло. Похоже, погреб находился рядом с выгребной ямой. Бенедетта прижала к лицу шарф. Потолок поддерживали толстые колонны из римского кирпича.

— Мы прятались тут, — сказал Осви, а потом пролез сквозь пролом в дальней стене погреба. — Осторожнее здесь!

Финан снова последовал за ним. Пламя самодельного факела дрожало. За проломом оказался еще один погреб, только глубже, а справа — выгребная яма. Узкая лестница вела к кирпичной арке, и Осви исчез в ней. Его окликнул мальчишеский голос, потом к внезапному шуму добавились другие голоса, Финан отдал факел Видарру и обнажил меч. Он прошел сквозь арку и крикнул, чтобы все заткнулись. Немедленно стало тихо.

Я последовал за Финаном и обнаружил в последнем погребе с десяток детей. Самому старшему было лет тринадцать, а самому младшему вполовину меньше. Три девочки и девять оборванных мальчишек, все истощенные, с огромными глазами на бледных испуганных лицах. У них имелись соломенные постели, одеждой служило тряпье, волосы были тонкие и длинные. Осви развел небольшой костер из соломы и щепок, и в его свете я увидел у одного из мальчишек нож в руке.

— Убери его, малец, — рявкнул я, и нож исчез. — Это единственный выход? — спросил я от кирпичной арки.

— Единственный, господин, — сказал Осви, колдовавший над огнем.

— Он лорд? — спросил мальчик.

Никто ему не ответил.

— Кто они? — задал я глупый вопрос, поскольку ответ был очевиден.

— Сироты, — сказал Осви.

— Как ты.

— Как я, господин.

— У вас что, нет монастырей? — спросила Бенедетта. — Мест, где заботятся о детях без матери?

— Монастыри жестоки, — резко ответил Осви. — Если ты не нравишься монахам, они продадут тебя работорговцам на реке.

— Что происходит? — спросил мальчик, убрав нож.

— Город захватило вражеское войско, — ответил я. — Лучше вам оставаться здесь, пока они не успокоятся.

— А вы от них убегаете? — спросил он.

— А ты как думаешь? — поинтересовался я, но он не ответил. Я знал, что он думает, будто может получить целое состояние, предав нас, поэтому я и спросил Осви, есть ли другой выход из вонючего темного погреба. — Вы останетесь здесь, пока мы не разрешим уйти, — добавил я. Мальчик просто молча посмотрел на меня. — Как тебя зовут, малец?

Он поколебался, будто хотел воспротивиться мне, а потом пробормотал:

— Алдвин.

— Алдвин, господин, — поправил я.

— Господин, — неохотно добавил он.

Я подошел к нему, перешагивая через тряпки и солому. Присел на корточки и посмотрел в его темные глаза.

— Если предашь нас, Алдвин, враги дадут тебе шиллинг. Может быть, два шиллинга. Но если окажешь мне услугу, я дам тебе золото, — я вынул из кошеля монету и показал ему. Он уставился на нее, потом посмотрел мне в глаза и снова на монету. Он молчал, но во взгляде я видел голод. — Ты знаешь его? — спросил я, кивнув в сторону Осви.

Он посмотрел на Осви, потом на меня.

— Нет, господин.

— Погляди на него. — Мальчик недоуменно нахмурился, но послушно посмотрел на Осви, освещенного огнем костерка. Алдвин увидел воина с подстриженной бородой, кольчугу тонкой работы, расшитый пояс с маленькими серебряными пластинами. — Скажи ему, кто ты, Осви, — велел я, — и кем ты был.

— Я воин Нортумбрии, — гордо сказал Осви, — но когда-то был таким как ты, мальчик. Я жил в этом погребе, воровал еду и убегал от работорговцев, как вы. Потом я встретил моего господина, и с тех пор он платит мне золотом.

Алдвин снова посмотрел на меня.

— Ты в самом деле лорд?

Я проигнорировал вопрос.

— Сколько тебе лет, Алдвин?

Он пожал плечами.

— Не знаю, господин. Двенадцать?

— Ты главный среди этих ребят?

Он кивнул.

— Я забочусь о них, господин.

— Ты жестокий?

— Жестокий? — нахмурился он.

— Ты жестокий? — снова спросил я.

Он все еще казался озадаченным этим вопросом и вместо ответа взглянул на своих товарищей. Ответила одна из девочек.

— Он может ударить нас, но только когда мы делаем что-то не то.

— Если будете служить мне, — сказал я, — я буду хорошо платить всем вам. И да, Алдвин, я лорд. Я великий лорд. У меня есть земля, корабли и воины. И в свое время я вышвырну врагов из этого города, их кровь зальет эти улицы, псы станут грызть их кости, а птицы выклюют им глаза.

— Да, господин, — прошептал он.

Я надеялся, что сказал ему правду.

Спирхафок исчез, каменная пристань опустела, на террасе не лежало никаких тел.

Мои новые воины принесли вести, точнее, Алдвин со своим младшим братом вышли на разведку и вернулись, бурля от счастья из-за успешно выполненного задания. Отец Ода пытался отговорить меня от того, чтобы вовлекать их, твердил, что искушение предать нас будет для них слишком велико, но я видел в молодых глазах Алдвина жажду. Не жажду предательства, не жажду удовлетворить алчность, а жажду принадлежать к чему-то, что-то значить. Они вернулись.

— Там были воины, господин, — взволнованно сказал Алдвин.

— Что нарисовано на их щитах?

— Птица, господин. — Городские дети не отличили бы ворону от чайки, но я предположил, что птица, какая бы она ни была, знак Восточной Англии.

— И никаких трупов?

— Нет, господин. И крови тоже.

Разумное наблюдение.

— Как близко вы подобрались?

— Мы вошли в дом, просили подаяние.

— А они что?

— Один дал мне по голове, господин, и велел выметаться.

— И вы вымелись?

— Да, господин, — ухмыльнулся он.

Я дал ему серебро и пообещал золото, если продолжит служить мне. Значит, Спирхафок ушел, что стало для меня облегчением, но оставалась вероятность, что в море у входа в Темез поджидал флот Восточной Англии, и этот флот мог захватить Берга и мой корабль. Я дотронулся до молота, молча вознес молитву богам и попытался выстроить план действий, но ничего не видел дальше насущной необходимости раздобыть еду и эль.

— Мы крадем, — ответил Алдвин, когда я спросил, как они добывают себе пропитание.

— Вы не сможете украсть достаточно еды для нас, — сказал я. — Придется купить.

— Нас знают на рынках, господин, — мрачно ответил Алдвин. — Они нас прогонят.

— И лучшие рынки за городом, — добавила одна из девочек.

Она имела в виду, что они в разросшейся саксонской части города к западу от римских стен. Люди предпочитали селиться там, подальше от призраков Лундена.

— Что тебе нужно? — спросил меня отец Ода.

— Эль, хлеб, сыр, копченая рыба. Что угодно.

— Я пойду, — сказала Бенедетта.

Я покачал головой.

— Для женщины пока еще опасно. Может быть, завтра, когда всё успокоится.

— В сопровождении священника она будет в безопасности, — заметил отец Ода.

Я посмотрел на него. Свет в погреб проникал лишь через щель в крыше, служившую также и дымоходом.

— Но мы разжигаем огонь только ночью, — рассказал мне Алдвин, — поэтому никто не замечал дым.

— Ты не можешь пойти, — сказал я Оде.

Он ощетинился.

— Это почему?

— Они тебя знают, отче. Ты из Восточной Англии.

— С тех пор я отрастил бороду, — спокойно ответил он. Короткую, аккуратно подстриженную бороду. — Или голодай, или позволь нам пойти, — продолжил он. — Если меня схватят, что они сделают?

— Убьют тебя, отче, — сказал Финан.

На лице священника сверкнула улыбка.

— Это лорд Утред известен как убийца священников, а не лорд Этельхельм.

— И что же они с тобой сделают? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Не обратят внимания или, что более вероятно, отправят к лорду Этельхельму. Он зол на меня.

— На тебя? Почему?

— Потому что я когда-то служил ему, — спокойно ответил отец Ода. — Я был одним из его духовников, но ушел от него.

Я удивленно уставился на него. Я впервые увидел Оду в компании Осферта, союзника Этельстана, а теперь узнаю, что он служил Этельхельму.

— Почему ты ушел? — спросил Финан.

— Он потребовал, чтобы мы все дали клятву принцу Этельвирду, а я, по совести, не мог этого сделать. Этельвирд жестокий, бессердечный мальчишка.

— А ныне король Уэссекса, — добавил Финан.

— Поэтому лорд Утред здесь, — все так же спокойно продолжил Ода. — Скоро убийца священников станет убийцей королей. — Он перевел взгляд с меня на Осви. — Ты пойдешь с нами, но без кольчуги и оружия. Я священник, леди Бенедетта назовется моей женой, а ты — нашим слугой, мы идем покупать еду и эль для братства Святого Эркенвальда. — Я знал, что в восточной части города есть монастырь этого святого. — Ты, мальчик, — отец Ода подозвал Алдвина, — последуешь за нами до городских ворот и вернешься сюда, если увидишь, что у нас сложности со стражей. А ты, господин, дашь нам денег, — улыбнулся он мне.

У меня всегда с собой кошель с монетами, тяжелый кошель, но я подозревал, что он быстро полегчает, если я не придумаю, как выбраться из города. Я дал отцу Оде пригоршню серебряных шиллингов. Мне не хотелось отпускать с ним Бенедетту, но, как сказал Ода, присутствие женщины и священника отведет подозрения.

— Они ищут воинов, господин, а не семейные пары, — убеждал Ода.

— Для женщины все равно опасно, — настаивал я.

— А что, только мужчины могут противостоять опасности? — возразила мне Бенедетта.

— С ней ничего не случится, — твердо сказал Ода. — Если кто-то оскорбит ее, я пригрожу адским пламенем и вечными муками Сатаны.

Меня воспитывали подобными угрозами и, несмотря на веру в старых богов, я все равно ощутил холодок страха и дотронулся до молота.

— Тогда идите, — сказал я, и они ушли и благополучно вернулись через три часа с тремя мешками еды и двумя небольшими бочонками эля.

— Никто за ними не шел, господин, — доложил Алдвин.

— Не возникло никаких затруднений, — со своим обычным спокойствием сообщил Ода. — Я поговорил с начальником стражи у ворот, и он рассказал, что в городе уже четыре сотни человек и еще больше на подходе.

— Морем? — спросил я, страшась за Спирхафок.

— Он не сказал. Здесь нет ни лорда Этельхельма, ни короля Этельвирда. Насколько ему известно, эти двое остаются в Винтанкестере. Новым гарнизоном командует лорд Варин.

— Которого мы видели вчера.

— Точно.

— Приятно было подышать чистым воздухом, — с тоской произнесла Бенедетта.

Она, безусловно, была права: вонь выгребной ямы просто сшибала с ног. Я сидел на сыром полу, прислонившись головой к темным кирпичам, и думал о том, как ярл Утред, лорд Беббанбурга, докатился до такого. Скрываюсь в лунденском погребе с горсткой воинов, священником, королевской рабыней и шайкой оборванных детей. Я дотронулся до молота на шее и закрыл глаза.

— Нужно выбираться из этого проклятого города, — зло сказал я.

— Стены охраняются, — предупредил отец Ода.

Я открыл глаза и посмотрел на него.

— Четыре сотни, ты сказал. Этого мало.

— Да? — удивилась Бенедетта.

— Стены Лундена примерно две мили в окружности? — уточнил я, глядя на Финана, и тот кивнул. — И это не считая речной стены, — продолжил я. — Четыре сотни человек не могут оборонять две мили стен. Нужны две с половиной тысячи, чтобы отразить любую атаку.

— Но четыре сотни могут охранять ворота, — тихо заметил Финан.

— Но не речную стену. В ней слишком много дыр.

— Сюда идут подкрепления, — напомнил отец Ода. — И есть кое-что еще.

— Еще?

— Запрещено выходить на улицы после заката. Варин отправил людей огласить этот указ. После заката все должны оставаться дома.

Некоторое время все молчали. Дети набросились на хлеб и сыр, что дала им Бенедетта, разрывая их на куски.

— Нет! — строго воскликнула она, останавливая их ссору. — Где ваши манеры?! Дети без манер хуже животных. Ты, мальчик, — она указала на Алдвина, — у тебя есть нож, ты будешь резать еду. Резать ровно, одинаково для всех.

— Да, госпожа, — согласился он.

Финан ухмыльнулся такому послушанию.

— Думаешь украсть лодку? — спросил он у меня.

— А как иначе? Мы не можем перелезть через стену в городской ров, не сможем пробиться сквозь ворота без того, чтобы за нами не устроили погоню, а с лодкой может получиться.

— Они захватили пристани и будут охранять, — возразил Финан. — Они не дураки.

— На пристанях воины, господин, — вставил Алдвин.

— Я знаю, где мы можем взять лодку, — ответил я, глядя на Бенедетту.

Она ответила на мой взгляд, ее глаза блеснули в темноте.

— Ты думаешь о Гуннальде Гуннальдсоне? — спросила она.

— Ты говорила, что его пристани защищены оградой? И отделены от других доков?

— Да, — сказала она, — но, может, его корабли тоже захвачены?

— Возможно, — ответил я, — а может, и нет. Но я дал тебе обещание.

— Да, господин, ты мне обещал.

Она подарила мне одну из своих редких улыбок.

Больше никто не понял наш разговор, и я не стал объяснять.

— Завтра, — сказал я. — Мы пойдём завтра.

И Утред, сын Утреда, убийца священников, станет ещё и убийцей короля и работорговцев.

Теперь Алдвин и его младший брат по имени Рэт стали моими разведчиками. Они отсутствовали уже бо́льшую часть дня, и чем дольше они не возвращались, тем сильнее я беспокоился. Двух воинов я поставил снаружи, за кучами камня, охранять вход в подвал. В полдень я и сам присоединился к ним, спасаясь от вони выгребной ямы, и обнаружил там Бенедетту с одной из младших девочек.

— Это Алайна, — сказала мне Бенедетта.

— Красивое имя.

— Для красивой девочки.

Бенедетта обняла ребёнка. У девочки были очень тёмные волосы, испуганные глаза и кожа того же золотистого тона, что и у самой Бенедетты. Я думаю, ей было лет семь или восемь, и даже в полумраке подвала я обратил на неё внимание — эта девочка казалась лучше одетой и более здоровой, чем остальные дети. И более несчастной: её глаза покраснели от слёз. Бенедетта погладила ее по голове.

— Она пришла сюда ненамного раньше нас!

— Вчера?

Бенедетта кивнула.

— Вчера, и её мать такая же, как и я. Из Италии. — Она сказала что-то Алайне на своём языке, потом опять обратилась ко мне: — Рабыня.

В её голосе слышался вызов, как будто это моя вина.

— А девочка? — спросил я.

Бенедетта покачала головой.

— Нет-нет. И её мать тоже больше не рабыня, на ней женился один из воинов Меревала. Она вышла из дому за едой для мужа и других стражников. Как раз когда явился враг.

— И девочка осталась одна?

— Да. — Она нагнулась и поцеловала ребёнка. — Её мать сказала, что скоро вернётся, но так и не вернулась. А бедный ребёнок услышал крики и убежал. Алдвин её подобрал, и вот она здесь.

Алайна смотрела на меня во все глаза. Она выглядела испуганной. Она видела старика с пугающе суровым лицом, в побитой кольчуге, с золотой цепью на шее и мечами на поясе. Я улыбнулся ей, и девочка отвернулась, зарылась лицом в юбки Бенедетты.

— Может быть, тех двух мальчиков схватили? — предположила Бенедетта.

— Они ловкие, — отозвался я, — их не поймать.

— Гуннальд охотно сделал бы их рабами. Особенно младшего. Маленьких мальчиков он продавал с той же легкостью, что и девочек. — Она склонилась к Алайне и поцеловала в лоб. — А эта бедняжка принесла бы хорошие деньги.

— Мальчишки вернутся, — ответил я, дотрагиваясь до молота, чем заслужил сердитый взгляд итальянки.

— Ты думаешь?

— Да. — Я снова коснулся молота.

— А что ты собираешься с ними делать?

— Что делать?

— Что ты станешь с ними делать? — она гневно повторила вопрос, как будто думала, что я умышленно сделал вид, что не понял сразу. — Возьмёшь с собой?

— Если они захотят пойти.

— Возьмёшь всех?

Я пожал плечами. На самом деле, я не задумывался о будущем этих детей.

— Пожалуй. Если они захотят.

— А что с ними станет, если пойдут?

— Нам в Беббанбурге всегда нужны слуги, — ответил я. — Девочки могут работать на ферме, в доме или на кухне. Мальчишки — на конюшнях или в оружейной.

— Как рабы?

Я покачал головой.

— Им будут платить. Девочки подрастут и выйдут замуж, мальчики станут воинами. Если им не понравится, они смогут уйти. Так что нет, рабами они не будут.

— Ты их не будешь учить?

— Владеть мечом — буду.

— Читать!

Я колебался.

— Для большинства людей это не самый полезный навык. Вот ты умеешь читать?

— Чуть-чуть, немного. Но предпочла бы уметь.

— Тогда ты сможешь научить их тому немногому, что умеешь.

— Тогда Алайна сможет читать молитвы, — сказала Бенедетта.

— Я умею молиться! — произнесла девочка.

— Ты говоришь на английском? — изумился я.

— Конечно же, говорит, — поморщилась Бенедетта. — Её отец — сакс. Мы найдём и её отца, и мать, да?

— Если сможем.

Однако всё, что мы могли сделать, вернее, всё, что я надеялся сделать, пришлось отложить до возвращения Алдвина и Рэта. Они появились только на исходе дня, и довольно ухмыляясь, спустились по склону. Я увёл мальчишек в подвал, где Финан и все остальные могли их выслушать.

— На верфях не сильно много стражников, — сказал Алдвин. — Они ходят взад-вперёд тремя отрядами. По шестеро в каждом.

— Все с копьями и щитами, — добавил Рэт.

— На большинстве щитов птица, — продолжил Алдвин, — а на некоторых просто крест.

— Маловато людей для такой протяжённой гавани, — сказал Финан.

— Дом работорговца — возле моста, — объяснил Алдвин. — Там у него и причал, но мы туда попасть не сумели.

— С какой стороны? — спросил я.

— Со стороны моря, господин, — ответил Алдвин.

— Мы не смогли попасть на причал, — объяснил Рэт, — потому что там деревянный забор.

— Но в досках нашлась дырка, — сказал Алдвин. — И там есть корабль.

— Мы заглянули через дыру! — гордо объявил Рэт, которому я дал бы лет семь или восемь.

— Какого размера? — спросил я.

— Большая дыра! — Рэт развёл грязные руки на ширину примерно двух пальцев.

— Корабль, — терпеливо уточнил я.

— Корабль? Большой, господин, — сказал Алдвин. — Длинный!

— И только один корабль?

— Только один.

— А вход там с улицы? — спросил я.

— Большие ворота, господин. Здоровенные! Внутри люди с копьями.

— Вы заглянули в ворота?

— Мы дождались, господин, пока они не открылись, и не вышли люди. Внутри мы видели стражу.

— Могучие воины, аж трое, — добавил Рэт, широко распахнув глаза.

— Три стражника — это пустяк, господин, — вставил Беорнот.

— Но шум, который мы поднимем, ломая ворота, привлечёт восточных англов, — возразил я. — Это близко к мосту, там полно этих мерзавцев.

— Должны же быть и другие корабли, которые можно украсть, — предположил Финан.

— А на других кораблях мы не видели вёсел, — ответил Алдвин.

— Они обычно лежат между скамьями для гребцов, — сказал я.

Алдвин кивнул.

— Ты велел там посмотреть, но мы ни одного не увидели.

А значит, подумал я, восточные англы забрали все вёсла, чтобы не дать людям бежать.

— Кроме корабля работорговцев, — добавил Алдвин.

— На нём есть вёсла?

— Я думаю, да, господин, — его голос звучал неуверенно.

— Такие длинные, господин, как палки, — влез Рэт. — Есть, господин, я сам видел!

— Нам нужны вёсла, — сказал я и усомнился, смогут ли несколько человек провести на вёслах большой корабль вниз по реке. — А парус был?

— Привязан на палке, как ты и сказал, господин.

Алдвин имел в виду рей. Но если боги не будут добры к нам и не пошлют западный ветер, идти на краденом корабле под парусом вниз по реке будет непросто. Нам нужны вёсла, а я полагался на слова мальчика, который сам не уверен в том, что видел.

— Мы не можем здесь оставаться, — сказал я.

Никто не ответил. Я думал о том, что восточные англы не могут вечно держать город закрытым. Одни торговые корабли прибывают, другие захотят уйти, да и Этельхельм захочет получить доход от таможенных пошлин. А значит, судоходство продолжится, и если мы подождём, возможно, появится шанс захватить один из таких кораблей. Однако мысли мои возвращались к Гуннальду-работорговцу. Может быть, потому, что я дал обещание Бенедетте? Я посмотрел на её удлиненное сосредоточенное лицо, и в тот же миг она подняла взгляд на меня. Наши глаза встретились. Она ничего не сказала, и выражение её лица не изменилось.

— У нас нет выбора, — сказал я. — Уходим сегодня ночью.

— Лорд Варин запретил людям выходить ночью на улицу, — заметил отец Ода.

Но я стоял на своём.

— Уходим ночью. Перед рассветом.

— Точите свои мечи, ребята, — негромко добавил Финан.

Я сказал, что выбора у нас нет, но, конечно, он был. Жизнь, проведённая в войнах, научила меня, что вступать в бой, не рассчитав всё заранее, чаще всего означает обречь себя на поражение. Случается, что битвы происходят внезапно, но большая часть планируется. Даже тогда сражение может пойти не так, самые верные планы могут быть разрушены планами врага, но хороший военачальник старается разузнать и разведать о противнике всё, что может. А я полагался лишь на сообщение двух мальчишек.

Они видели корабль, на котором, по их мнению, имелись вёсла, и видели трёх охранников. Беорнот был прав, три охранника — это ничто, но шум, который мы можем поднять, прорываясь в поместье работорговца и сражаясь с его людьми, мигом привлечёт воинов, стерегущих мост. Кроме того, есть ещё приказ Варина — горожанам запрещается выходить ночью на улицы. Значит, прежде чем мы уведём корабль, придётся, оставаясь незамеченными, добраться до дома работорговца, а потом бесшумно проникнуть в его имение. Так что да, выбор был, и разумный человек подождал бы, пока город вернётся к повседневной жизни, пока люди не смогут ходить ночью по улицам, а стража в гавани утомится и станет беспечной.

Но могли ли мы ждать? Одна только вонь выгребной ямы — достаточная причина, чтобы уйти. Варин захватил город, но пока как следует не обыскал. Оставалась опасность, что он разошлёт людей проверять развалины и подвалы Лундена, искать врагов, которые, как он знает, выжили при взятии города. И ещё — скоро к нему придёт подкрепление из Восточной Англии и Уэссекса.

— У стражи, которая патрулирует улицы, есть при себе щиты? — спросил я.

— У тех воинов, что в гавани — есть, — сказал Алдвин. — Но они их не носят.

— Их щиты сложены отдельно?

— Да, господин.

— А та стража на улицах, что мы видели, щитов не носила, — сказал отец Ода.

— У стражников возле городских ворот щиты есть, — добавила Бенедетта.

Это имело смысл. Обитые железом ивовые щиты тяжелы. Стражники возле стен Беббанбурга щитов с собой не носили, хотя всегда имели их под рукой. Щит — последнее, что воин берёт перед боем, и первое, что отставляет в сторону после. Люди, патрулировавшие улицы, сталкивались только с мирными горожанами, а не с дико вопящими воинами в кольчугах, значит, щит для них — просто лишнее бремя.

— И у нас нет щитов, — с кривой улыбкой добавил Финан.

— Значит, мы не будем выглядеть странно, идя по улице без щитов, — сказал я. — Но зато у нас есть дети.

На мгновение показалось, что Алдвин готов возмутиться и заявить, что он не ребёнок, но любопытство победило негодование.

— Дети, господин? – спросил он.

— Дети, — мрачно ответил я. — Потому что я намерен продать всех вас этой ночью.

Мы дождались момента, когда ночь была уже на исходе, и на востоке проглянула полоса серого волчьего света. Дождались времени, когда люди, бодрствовавшие всю ночь, утомились и ждут, когда их придут сменить.

И тогда мы двинулись в путь. Мы не крались по городу, перебегая из тени в тень, а нагло шли к мосту по главной улице. С мечами наголо, в кольчугах и шлемах. Восемь воинов, окружённых детьми. Младшие волновались, предвкушая приключение, но я велел им прикидываться несчастными.

— Вы пленники! — рычал я на них. — Я вас всех продам!

Вместе с ними шла Бенедетта, укрыв тёмным капюшоном лицо. Отец Ода в длинном чёрном одеянии шагал рядом со мной, на его груди в свете факелов поблёскивал серебряный крест. Впереди, у северного края моста, горели огни жаровни, и когда мы приблизились, два воина преградили нам путь.

— Кто такие? — спросил один.

— Люди лорда Варина, — ответил отец Ода, его датский акцент делал эту ложь более правдоподобной.

— Через мост, отче? — спросил стражник.

— Вон туда, — отец Ода указал в сторону улицы, ведущей на восток мимо верфей и складов.

— Ведём на продажу этих мелких говнюков, — объяснил я.

— Мерзкие гадины! — добавил отец Ода, отвесив Алдвину подзатыльник. — Мы поймали их, когда они воровали припасы из кладовой дворца.

— И вы их продаёте? — стражника это позабавило. — Это лучшее, что с ними можно сделать!

Пожелав ему доброго дня, мы свернули на нашу улицу.

— Не эти ворота, — пробормотал Алдвин, — следующие.

Двор Гуннальда располагался в опасной близости к мосту, где у жаровни стояла дюжина стражников. Что бы мы ни делали, надлежало действовать тихо, хотя начал я достаточно шумно — заколотил по воротам рукоятью Вздоха змея. Никто не ответил. Я опять застучал, колотил в ворота, пока в них не открылось маленькое окошко и из тени не появилось лицо.

— Чего надо?

— Лорд Варин прислал вам товар.

— Кто такой лорд Варин?

— Командир гарнизона. Живо открой ворота.

— Господи Иисусе, — проворчал человек. Я увидел, как блеснул его глаз, когда, выглянув на улицу, он увидел детей и воинов. — А подождать нельзя было что ли?

— Так тебе нужны эти говнюки или нет?

— Девочки есть?

— Три, и зрелые.

— Погоди.

Оконце закрылось, мы ждали. Думаю, привратник отправился поднимать с постели хозяина или, может быть, управляющего. Серый волчий свет просачивался с востока, небо светлело, серебристыми отблесками мерцали края высоко несущихся облаков. Дальше по улице открылась дверь, появилась женщина с ведром — должно быть, набрать воды. Она боязливо глянула на моих воинов и нырнула обратно в дом.

Оконце снова открылось, света едва хватало, чтобы разглядеть бородатую физиономию, которая в свою очередь молча разглядывала нас.

— Лорд Варин, — заявил я, — не любит, когда заставляют ждать.

Послышалось бурчание, оконце закрылось, я услышал, как поднимают засов, потом одна половина тяжёлых ворот распахнулась, царапая каменные плиты, которые, полагаю, положили здесь еще римляне.

— Веди их внутрь, — сказал бородатый.

— Входите! — рявкнул я на детей.

Во дворе было трое мужчин, все без кольчуг, лишь в безрукавках из толстой кожи, и с короткими мечами в простых деревянных ножнах. У одного, высокого и длинноволосого, на поясе висел свёрнутый кнут. Это он открыл нам ворота. А теперь проследил, как дети гуськом вошли во двор, и плюнул на каменные плиты.

— Жалкие заморыши, — сказал он.

— Поймали в кладовых дворца, — сказал я.

— Паршивые мелкие воришки. Стоят немного.

— Но расположение лорда Варина тебе пригодится, — ответил я.

Длинноволосый только фыркнул в ответ.

— Запирай ворота! — приказал он своим товарищам. Ворота со скрипом закрылись, два железных засова встали на место. — Встали в ряд! — рявкнул он на детей, и те покорно побрели выстраиваться в неровную линию. Они казались напуганными. Хотя дети знали, что это притворство, они боялись длинноволосого типа с кнутом. Она стал осматривать их, поднял голову Алдвина, чтобы разглядеть получше.

— Я не знаю никого из этих людей, — прошептала стоявшая рядом со мной Бенедетта.

— Их надо кормить, — сказал длинноволосый, и остановился посмотреть на Алайну. Он поднял её личико вверх и ухмыльнулся. — Хорошенькая малышка. — Я чувствовал, как напряглась Бенедетта. — Весьма хорошенькая, — он положил руку на вырез платья, как будто собрался его разорвать.

— Она пока не твоя, — рявкнул я.

Длинноволосый вытаращился на меня, изумлённый вызовом.

— С этой сучкой что-то не так? Небось следы от оспы?

— Отстань от неё! — одновременно произнесли мы с отцом Одой.

Надсмотрщик убрал руку, но нахмурился.

— Если она чиста, — нехотя сказал он, — то, может быть, чего-то и стоит, но этот мелкий ублюдок — нет.

Он перешёл к Рэту.

Я оглядывал двор. Ворота выходили на высокое здание, большое, как зал для пиршеств. Нижний этаж был сложен из больших обработанных каменных блоков, а верхний — из просмолённых брёвен. Дверь имелась только одна, и единственное окошко — маленькое и закрытое ставнями, высоко под крышей на чёрном фронтоне. Справа стоял небольшой сарай, судя по конскому навозу во дворе, я решил, что это конюшня. Дверь там тоже была закрыта.

— Сколько здесь обычно людей? — спросил я у Бенедетты, понизив голос.

— Десять-двенадцать, — прошептала она в ответ, но её воспоминаниям уже двадцать лет, и говорила она неуверенно.

Я задумался — как же Гуннальд Гуннальдсон, если он до сих пор здесь живет, обеспечивает свой корабль командой, ведь, если Алдвин прав, скамей там не меньше, чем на два десятка гребцов. Может, работорговец нанимает людей для каждого плавания, или, что более вероятно, использует рабов. Мы с Финаном побывали рабами на борту такого же корабля, прикованные к скамьям и избиваемые кнутом.

Два других стражника теперь стояли без дела у двери большего здания, со скучающим выражением лиц. Один зевнул. Я прошёл вдоль строя детей, всё ещё со Вздохом змея в руке.

— Вот эта должна стоить неплохо. — Я остановился рядом с высокой тоненькой девочкой с всклокоченными каштановыми волосами, обрамляющими веснушчатое лицо. — Будет хорошенькой, если её отмыть.

— Дай взглянуть.

Длинноволосый приблизился, я поднял Вздох змея, вонзил ему в горло, и давил, пока в рассветных лучах не заблестела кровь. Один маленький мальчик испуганно завопил, Алдвин закрыл ему рот рукой, после чего малыш только смотрел на умирающего расширившимися от ужаса глазами — тот заваливался назад, тянул руки к клинку в разрубленном горле, в утреннем воздухе расплывалась вонь опорожнившегося кишечника. Он тяжело рухнул на залитые красным камни, а я двигал клинок туда-сюда, углубляя рану, пока меч не наткнулся на позвоночник. Кровь ещё пульсировала и лилась, но каждый толчок был слабее предыдущего, булькающие звуки, которые издавал умирающий, с каждым придушенным вздохом делались тише, и к тому времени, как он перестал дёргаться, мои люди уже пересекли двор, прирезали одного охранника и схватили второго. Мы убили двоих и взяли в плен третьего, не подняв особого шума, но некоторые самые маленькие дети расплакались.

— А ну, тихо! — прикрикнул я.

Они в ужасе смолкли. Уголком глаза я заметил движение — кажется, ставня на маленьком окошке чуть-чуть приоткрылась. Может, так и раньше было? А потом с высоты фронтона сорвался коршун и полетел на восток. Может, эта птица и есть то движение, что я видел? Может, это был знак? Алайна бросилась к Бенедетте и уткнулась лицом в её юбку. Я выдернул Вздох змея, вытер окровавленное острие о безрукавку мертвеца. Взбудораженный этой смертью Алдвин улыбнулся, но улыбка тут же исчезла при взгляде на моё сердитое лицо, забрызганное кровью убитого.

— Финан, — сказал я, указывая на сарай.

Взяв с собой двоих, он открыл дверь и вошёл.

— Конюшня, — доложил он и спустя мгновение добавил: — Две лошади, больше ничего.

— Отведи туда детей, — велел я Бенедетте. — Запри дверь и жди, пока я не пришлю за тобой.

— Помни, ты обещал, — сказала она.

— Обещал?

— Что дашь мне самой убить Гуннальда!

Я провёл её к конюшне, и ответил:

— Я не забыл.

— Постарайся, чтобы он был жив к тому времени, как пошлёшь за мной, — с горечью произнесла она.

Я взглянул на небо. Ночь светлела, небо стало тёмно-синего цвета, и ни облачка.

А потом завыли собаки.

Глава седьмая

Значит, нас услышали. Плач испуганных малышей разбудил людей Гуннальда в доме, и они спустили собак, которые теперь яростно лаяли. Я услышал шаги, выкрикиваемые приказы, протестующие вопли женщины. Я остановился у двери, где Видарр держал клинок на горле пленного стражника.

— Говори, сколько человек в доме? — рявкнул я.

— Внутри — девять, — удалось выговорить ему, несмотря на меч у горла.

Он уже был разоружён, я пнул его между ног, и он согнулся и взвизгнул, когда клинок Видарра оставил глубокий порез на его подбородке.

— Оставайся здесь, — велел я. — Финан?

— Да, господин, — отозвался он из-за двери конюшни.

— Осталось девять человек, — объявил я, подозвав его.

— И собаки, — сухо добавил он.

Я и сам слышал, как яростно скребут лапы по внутренней стороне двери.

Дверь была заперта. Я поднял тяжёлый засов и попытался тянуть и толкать, но дверь не поддавалась. И я подумал — теперь эти люди внутри пошлют за помощью к восточным англам, к мосту. Я выругался, а потом дверь открылась. Похоже, те, что внутри, решили спустить на нас псов.

Из-за двери на нас бросились две собаки — обе огромные, чёрные и поджарые, с капающей из пасти слюной и косматой шерстью. Первая попыталась прокусить мне живот, но вместо этого получила полную пасть железа. Один удар Вздоха змея, слева добавил Видарр, и я, перешагнув через бедного подыхающего пса, увидел, что Финан уже расправился со вторым, и мы оба двинулись в огромный склад. Внутри было совсем темно. Слева от меня пролетело копьё и ударилось о дверной косяк. Раздались крики.

Защитники склада спустили псов, а бойцовские псы — жуткие твари. Они нападают яростно и бесстрашно, и, хотя их относительно легко перебить, атакой они ломают строй воинов, поэтому хитрость в том, чтобы использовать боевых псов и атаковать одновременно. Собаки врага отвлекут, и пока воины отбиваются от зубов и когтей, их можно бить копьями и мечами.

Однако те, кто защищал склад, решили, что псы сами сделают всю работу, и вместо того, чтобы атаковать нас, они просто ждали, стоя между двумя клетками. Справа от меня закричали женщины, но не было времени посмотреть — передо мной оказался противник, воины с длинными мечами и маленькими щитами. Свет был слишком тусклый, и я не мог их сосчитать, поэтому просто набросился с боевым кличем: Беббанбург!

Я учу своих молодых бойцов, что осторожность есть добродетель для воина. Всегда случаются искушения слепо атаковать, идти с боевым кличем на стену щитов врага, надеясь, что гнев и ярость её разнесут. Такое искушение исходит из страха. Иногда закричать и броситься на врага — лучший способ преодолеть этот страх. Но, скорее всего, у врага будет тот же страх и тот же порыв. Он тоже готов убивать. Если есть выбор, я предпочёл бы, чтобы на меня нападал обезумевший от страха противник, чем так атаковать самому. В гневе, в порыве безумия, воины дерутся как волки, однако умелый и дисциплинированный мечник почти всегда справится с такими.

И все же я с боевым кличем бросился прямо на группу охранников, перегородившую проход между клетками. Они не встали стеной щитов: их щиты были слишком малы и предназначались только для отражения ударов. Они встали стеной мечей. Но они лишь охраняли рабов, а это означало, им платят за то, чтобы следили за порядком, запугивали и избивали беспомощных жертв кнутами. Им не платили за драку с воинами Нортумбрии. Я не сомневался, что некоторые знали, как стоять в стене щитов. Они обучались этим навыкам, разбивали вражеские щиты, они убивали и выживали сами, но сомневаюсь, что они потом тренировались в этом, как тренировались мои люди. Они больше не практиковались многие часы с тяжелыми мечами и щитами, потому что их враги — безоружные рабы, многие из которых женщины и дети. Худшее, что их ожидало, это непослушный раб, которого легко избить дубинкой до бесчувствия. Теперь они столкнулись с воинами, моими воинами.

Финан рядом со мной кричал на своём языке, слева от меня сражался Беорнот.

— Беббанбург! — опять заорал я, хотя, без сомнения, для врагов это ничего не значило, но они видят воинов в кольчугах и шлемах, воинов, бесстрашных в бою, воинов, которые возвещают об их смерти, воинов, которые убивают.

Я бросился к человеку в кожаной безрукавке, такому же высокому, как я, с короткой черной бородой и мечом, который он держал как копье. Когда мы приблизились, он шагнул назад, но всё еще держал меч прямо перед собой. Он что, надеялся, что я сам насажусь на него? Вместо этого я оттолкнул его клинок левой рукой, защищенной кольчугой, и воткнул Вздох змея ему в живот, почувствовав вонь у него изо рта. Он был здоровяком, но я отбросил его на человека, стоявшего позади него, а справа от меня кто-то закричал, потому что быстрый меч Финана лишил его глаз. Я все ещё видел рядом с собой красный от крови клинок Беорнота, повернулся вправо, вытащил свой меч из падающего врага и столкнулся со следующим, вооруженным саксом.

Моя кольчуга остановила его клинок. Он давил на свой меч, но yже в ужасе пятился назад, и его выпад растерял всю силу. Он заскулил и затрясся, возможно, пытаясь сдаться, но я ударил головой в шлеме ему в лицо, и стон превратился в мычание, а затем его глаза широко раскрылись, когда клинок Беорнота вошел ему меж ребер. Это были глаза человека, готовящегося познать адские муки. Он упал, я сделал еще шаг и оказался позади строя врагов, передо мной виднелась открытая дверь, за которой блестело на воде солнце и стоял корабль, в котором мы нуждались. Я с криком повернулся назад и полоснул голодным Вздохом змея кого-то по горлу, и внезапно враги исчезли, раздавались только крики о пощаде, кто-то дергался в агонии, кто-то умирал, на каменном полу растекалась кровь, а один грузный надсмотрщик в панике убегал вверх по лестнице, находящейся рядом с клеткой для женщин.

Мы воины.

— Гербрухт!

— Да, господин?

— Приведи Бенедетту и детей.

Мы сражались с девятерыми, я посчитал. Пятеро были мертвы или умирали, трое стояли на коленях, а один убежал наверх. С одной стороны за решёткой кричали в ужасе женщины, с другой стороны во мраке клетки теснились мужчины.

— Беорнот! — Я указал на троих, стоящих на коленях. — Приведи ублюдка, что мы захватили во дворе к этим троим, сдери с них кольчуги, запри их и выясни, не захочет ли кто из рабов пойти к нам гребцами!

Того, который удрал наверх, я едва успел рассмотреть. Он был крупный, не такой здоровенный, как Беорнот или Фолькбалд — они высокие и мускулистые — а просто жирный. Я видел, как он в панике, громко топая, карабкался вверх по ступенькам. Теперь, обнажив Вздох змея, я пустился за ним.

Должно быть, лестницу возвели ещё римляне, поскольку первые несколько ступеней были каменные, хотя над этой ровной кладкой был надстроен деревянный пролёт, ведущий на небольшую площадку, где в воздухе плясали пылинки. Я медленно поднимался. Сверху не доносилось ни звука. Должно быть, кем бы ни был этот толстяк, он меня поджидал. Ко мне присоединился Финан, и мы вдвоём крались по деревянным ступеням, вздрагивая от скрипа.

— Один человек, — прошептал я.

Справа на маленькую площадку выходил открытый дверной проём, завешенный толстой шерстяной шторой. Я ждал, что едва ступлю на площадку, как из-за этого занавеса последует удар копьём, поэтому дотянулся до шторы острием Вздоха змея и отодвинул её. Никакого копья. Я сдвинул завесу дальше и услышал, как кто-то сдавленно охнул. Опять раздался тяжелый топот — должно быть, толстяк побежал дальше вверх по лестнице.

— Гуннальд? — предположил Финан.

— Думаю, да, — отозвался я, уже не стараясь вести себя тихо. Я сделал последний шаг и сорвал штору. Послышался сдавленный крик, и я увидел ещё одну клетку. Три женщины, сидевшие в ней, смотрели на меня полными ужаса глазами. Я приложил палец к губам, и они затихли, указывая глазами на лестницу, ведущую на самый верх.

— Гуннальд! — окликнул я.

Ответа не было.

— Гуннальд! Я пришёл выполнить своё обещание! — Я поднимался по лестнице, стараясь топать потяжелее. — Ты меня слышишь, Гуннальд?

Ответа по-прежнему не было, только сдавленное сопение где-то в глубине чердака. Последний этаж размещался под крышей, пересечённой балками. Там недоставало света, но, поднявшись на самый верх, я увидел забившегося в дальний угол толстяка. В руке он сжимал меч. Редко мне случалось видеть такого напуганного мужчину.

Финан, поднявшийся вслед за мной, открыл ставни маленького окошка, которое я видел со двора, и при свете я разглядел тяжёлые деревянные сундуки и крепкую деревянную кровать, заваленную шкурами. Из постели на нас испуганно смотрела девушка, прикрываясь шкурами.

— Гуннальд? — спросил я мужчину. — Гуннальд Гуннальдсон?

— Да, — сказал он почти шёпотом.

— Ты бы бросил меч. Или хочешь сразиться со мной?

Он потряс головой, но по-прежнему крепко сжимал оружие.

— Меня зовут Утред, сын Утреда, лорд Беббанбургский.

Меч выпал из трясущейся руки и с грохотом покатился по деревянному полу. За ним последовал и сам Гуннальд — рухнул на колени, молитвенно протягивая ко мне сложенные руки.

— Господин!

Ещё одно закрытое ставнями окошко на фронтоне дома выходило на реку. Я прошёл мимо стоящего на коленях Гуннальда и толкнул ставню, впуская на чердак больше света.

— Мне не нравятся работорговцы, — тихо произнёс я, возвращаясь назад.

— Многим не нравятся, господин, — прошептал он.

— Она рабыня? — я указал Вздохом змея в сторону девушки в постели.

— Да, господин, — шёпот Гуннальда был едва слышен.

— Больше нет, — сказал я.

Гуннальд не отвечал. Он только трясся. Я заметил валяющийся на полу халат или платье — поношенную льняную тряпку. Я подцепил его окровавленным острием Вздоха змея и бросил девушке.

— Ты помнишь торговца рабами по имени Хальфдан? — спросил я у Гуннальда. Тот мялся, явно удивлённый вопросом. Лицо у него было круглое, глазки маленькие, клочковатая бороденка едва прикрывала жирные щеки, на голове — жидкие волосы. Он носил кольчугу, но чересчур тесную — пришлось разорвать ее по бокам, чтобы прикрыть брюхо. Большое брюхо.

— Нам редко доводилось видеть толстяков, — сказал я. — Да, Финан?

— Ну, разве что несколько монахов, — ответил Финан, — да ещё парочку епископов.

— Наверное, ты много жрешь, — сказал я Гуннальду, — вон какое брюхо наел. Рабы у тебя все тощие.

— Я их хорошо кормлю, господин, — забормотал он.

— Неужто? — я изобразил удивление.

— Мясо, господин. Они едят мясо.

— Ты хочешь сказать, что хорошо относишься к своим рабам? — спросил я, и, присев перед ним, острие Вздоха змея упер в пол у его колен.

Он уставился на клинок.

— Ну? — подсказал я.

— Сытый раб — здоровый раб, — выдавил Гуннальд, глаза были прикованы к высыхающим на клинке потекам крови.

— Так ты относишься к ним хорошо?

— Да, господин.

— И эту девушку насильно заставляли лечь в твою постель?

— Нет, господин, — и снова его шёпот был едва слышен.

Я встал.

— Ты подумаешь, что я странный человек, Гуннальд, — сказал я, — потому что мне не нравится видеть избитых и изнасилованных женщин. Думаешь, это странно? — Он взглянул на меня и снова потупился. — Хальфдан плохо обращался с женщинами, — продолжил я, — ты помнишь Хальфдана?

— Да, господин, — прошептал он.

— Расскажи мне о нём.

— Рассказать, господин?

— Расскажи о нём! — подбодрил его я.

Каким-то образом ему снова удалось поднять взгляд.

— У него был двор на другой стороне моста, господин, он вёл дела с моим отцом.

— Он умер, да?

— Хальфдан, господин?

— Да.

— Он умер, господин. Его убили.

— Убили! — удивленно воскликнул я. — И кто же его убил?

— Неизвестно, господин.

Я снова присел на корточки.

— Это был я, Гуннальд, — прошептал я. — Я его убил.

В ответ я услышал только хныканье. На лестнице послышались шаги, я обернулся и увидел отца Оду, Виддара Лейфсона и Бенедетту, входящих на чердак. Капюшон Бенедетты скрывал её лицо. Хныканье заставило меня снова повернуться к Гуннальду, который весь затрясся. И не от холода.

— Ты, господин?

— Я. Я убил Хальфдана. — ответил я. — И он тоже был жирным.

То убийство произошло много лет назад в доме у реки, почти таком же, как у Гуннальда. Хальфдан думал, что я собираюсь купить рабов, и встретил меня с подчеркнутой учтивостью. Я всё еще помню его лысую голову, длинную бороду до пояса, фальшивую улыбку и огромное брюхо. В тот день со мной был Финан, и мы оба думали о тех месяцах, которые вместе провели в рабстве, прикованные к лавке корабля работорговцев, поротые в ледяных морях и выжившие только благодаря жажде мести. Мы видели, как гибли запоротые до смерти наши товарищи, слышали рыдания женщин и видели кричащих детей, которых тащат в дом нашего хозяина.

Хальфдан не нес ответственности за все наши страдания, но все равно заплатил за них. Финан подрезал ему сухожилия, а я перерезал глотку, и случилось это в тот день, когда мы освободили Мехрасу, темнокожую девушку из земель, лежащих за Средиземным морем. Она вышла замуж за отца Кутберта и теперь живет в Беббанбурге. Wyrd bið ful ãræd.

— Хальфдан, — продолжал я, сидя рядом с трясущимся Гуннальдом, — любил насиловать своих рабынь. Ты своих насиловал?

Гуннальд, хоть и до смерти напуганный, сохранил достаточности хитрости, чтобы понять — мне почему-то не нравятся работорговцы, насилующие свою собственность.

— Нет, господин, — соврал он.

— Не слышу. — Я снова поднялся на ноги и заодно подобрал брошенный Гуннальдом меч.

— Нет, господин!

— И с рабами, значит, ты хорошо обращаешься?

— Да, господин. Хорошо, господин! — Теперь в его голосе звучало отчаяние.

— Я рад это слышать, — я бросил меч Гуннальда Финану, потом извлёк из ножен Осиное жало и протянул рукоять Бенедетте. — Вот, с этим ты управишься легче.

— Благодарю, — отозвалась она.

Отец Ода начал говорить что-то, но посмотрел мне в лицо и раздумал.

— И напоследок, — сказал я, оборачиваясь к стоящему на коленях Гуннальду, и через голову стащил с него разорванную кольчугу, на нём осталась только рубаха из тонкой шерсти.

Когда на лице не оказалось кольчуги, и Гуннальд снова смог видеть, он ахнул — Бенедетта сбросила капюшон. Он что-то забормотал, потом увидел ненависть в её лице, клинок в руках, и бормотание перешло в стон.

— Ну, думаю, вы знакомы, — заметил я.

Губы Гуннальда ещё шевелились или дрожали, но теперь уже беззвучно. Бенедетта повернула в руке клинок, чтобы свет из маленького окошка блеснул на стали.

— Нет, господин! — сумел выговорить Гуннальд, отползая назад.

Я пнул его, и он замер, потом опять застонал и обмочился.

— Porco! Свинья! — Бенедетта плюнула в него.

— Отец Ода, идём вниз, — сказал я. — Видарр, ты остаёшься здесь.

— Конечно, господин.

— Не вмешивайся. Просто смотри, чтобы это был честный бой.

— Честный бой, господин? — изумился Видарр.

— У него член, у неё меч. По-моему, честно, — я улыбнулся Бенедетте. — Можешь не торопиться. Мы подождём. Идём, Финан! Ты, девочка! — Я перевёл взгляд на постель. — Оделась? — Она кивнула. — Тогда пошли!

На стойке перил висел на гвозде свёрнутый кнут из плетёной кожи. Я взял его в руки и увидел на кончике запекшуюся кровь. Я бросил кнут Видарру и пошёл вниз.

А Бенедетту, Видарра и Гуннальда оставил на чердаке.

И Гуннальд завопил прежде, чем я дошёл до среднего этажа.

— Церковь не одобряет рабовладение, господин, — сказал мне отец Ода, когда мы спустились вниз.

— Однако я знал церковников, которые владели рабами, — ответил я.

— Это неподобающе, но Священное Писание не воспрещает.

— Ты о чём, отче?

Он содрогнулся от очередного крика, который звучал ужаснее всех, что мы слышали, пока спускались по лестнице.

— А молодец девчонка, — пробормотал Финан.

— Месть должна исходить от Бога, — пояснил Ода, — и только от Бога.

— Твоего бога, — резко ответил я.

Он опять содрогнулся.

— Апостол Павел в послании к римлянам говорит, что мы должны оставить возмездие Господу.

— Твой господь не спешил мстить за Бенедетту, — сказал я.

— А жирный ублюдок этого заслуживает, отче, — вставил Финан.

— В этом я не сомневаюсь. Но подстрекая её на это, — теперь он посмотрел на меня, — вы подталкивали её совершить смертный грех.

— Тогда ты можешь отпустить ей грехи, отче, — оборвал его я.

— Она слабая женщина, — продолжал Ода, — и я не стал бы обременять её слабость грехом, который разлучает её с благодатью Христовой.

— Она сильнее, чем ты думаешь, — возразил я.

— Она женщина! — не согласился он. — А женщины — слабые создания. Это моя вина. — Он встревоженно умолк. — Мне следовало остановить её. Если тот человек заслуживал смерти, он должен был принять смерть не от её руки, а от твоей.

Разумеется, он был прав. Я не сомневался, что Гуннальд заслужил смерть множеством преступлений, но то, что я сейчас допустил на чердаке работорговца — жестоко. Я приговорил его к долгой, мучительной и страшной смерти. Я мог бы удовлетвориться быстрым убийством, как много лет назад с Хальфданом, но выбрал жестокость. А почему? Потому что знал — этот выбор понравится Бенедетте. Раздался ещё один крик, затих и раздался снова.

— Не подобало тебе, — продолжал отец Ода, — подвергать подобному риску душу смертной!

Он говорил с такой горячностью, что я подумал — этот священник-дан увлечён Бенедеттой. От этой мысли во мне вспыхнула ревность. Она прекрасна, бесспорно прекрасна, но есть что-то мрачное в её красоте и есть гнев в душе. И я сказал себя, что с помощью Осиного жала она избавляла себя от этих теней.

— Ты помолись за неё, отче, — сказал я, чтобы положить конец разговору, — а я пойду смотреть корабль, который повезёт нас домой.

Я вывел Финана на свет раннего утра. Вопли Гуннальда смолкли, самыми громкими звуками теперь были крики чаек, роящихся над тушей, выброшенной на дальний берег Темеза. Небольшой ветерок, слишком слабый, чтобы пригодиться моряку, нагонял рябь на реку. Гуннальд, пока был жив, владел двумя пристанями, обе были защищены бревенчатыми заборами. Его корабль стоял возле левой — длинный крутобокий корабль, построенный для дальних походов. Он казался тяжёлым. Доски тёмные, цветом почти как смола, ближе к днищу нарос толстый слой водорослей. Парус лежал свёрнутым во дворе, но весь драный и в птичьем дерьме. Подойдя ближе к гавани, я застыл. Финан остановился рядом со мной, выругался, а потом захохотал.

— И вот это мы поведём в Беббанбург?

В обширном чреве корабля плескалась вода. Оказалось, что чернота на досках — не смола, а гниль. Полдюжины вёсел годились разве что на дрова — кривые, с разбитыми лопастями. Чайки кричали над моей головой. Я ступил на гребную скамью, которая угрожающе заскрипела, и ткнул корпус корабля Вздохом змея. Острие клинка вошло в дерево, словно в гриб. Этому кораблю не пересечь даже реку, не говоря уж о том, чтобы везти нас домой, в Беббанбург.

Я захватил развалину.

— Быстрее будет добраться до Беббанбурга вплавь, — ухмыльнулся Финан.

— Может быть, и придётся, — мрачно ответил я. — Это я виноват. Надо было посылать на разведку Осви. Не мальчика.

— Думаю, этот корабль с места не сдвинется, — отозвался Финан.

Я вылез обратно на пристань и поглядел мимо бесполезного корабля, на дальний пустой причал.

— А Бенедетта сказала, что у него было два корабля.

Финан проследил за моим взглядом и пожал плечами.

— Раз второго корабля нет, от него и толку нет, — произнёс он.

Я не ответил.

— Может, он повёз рабов во Франкию? — предположил Финан. — Там, говорят, цены выше.

Это могло объяснить, почему второй причал пуст.

— Сколько рабов мы захватили?

— Дюжина женщин, четыре ребёнка и трое полуживых юнцов.

— Я думал, больше.

— Так, может, второй корабль вернется через день или два!

— Возможно, — пробормотал я. Бросив взгляд за пустой причал, я увидел, что с высокого парапета моста, который находился от нас на расстоянии полёта стрелы, за нами наблюдают четыре стражника. Я помахал им, и после недолгого колебания один махнул нам в ответ. Я сомневался, что они слышали шум, когда мы захватывали поместье. Возможно, до них донеслись отчаянные крики Гуннальда, но вряд ли во дворе работорговца это уж так необычно.

— Так что мы делаем? — спросил Финан.

— Мы думаем, — огрызнулся я, однако, сказать по правде, понятия не имел, что нам делать.

Прав был мой отец. Я нетерпелив. Напали на мои корабли — и я пошёл на юг, надеясь найти и убить Этельхельма, оправдывая свои поступки клятвой, которую дал Этельстану. И вот Спирхафок исчез, а я в ловушке, в захваченном неприятелем городе.

— Давай подождём второй корабль. Жаль, что у Гуннальда уже не спросить, где он.

— Мы можем спросить у его людей, они должны знать.

К причалу подошла Бенедетта, её капюшон остался откинутым, распустившиеся длинные чёрные волосы блестели на солнце. Она казалась мне похожей на валькирию, одну из посланниц богов, которые уносят воинов в пиршественный зал Вальхаллы. Она оставалась серьёзной, серое одеяние забрызгано кровью, Осиное жало залито кровью до самой рукояти. Я бросил быстрый взгляд на парапет моста, опасаясь, что стражники заметят залитый кровью клинок, но все они уже отвернулись.

— Я вымою его для тебя, господин, — произнесла Бенедетта, показывая клинок.

— Отдай помыть кому-нибудь из мальчишек, — ответил я. — Скажи Алдвину, пусть почистит.

— И благодарю тебя, господин.

Я заглянул в её серо-зелёные глаза.

— Отец Ода говорит, что я подтолкнул тебя совершить грех.

— За это я и благодарю тебя, господин.

— Заставила того ублюдка страдать? — спросил Финан.

— Его крики услышат в аду, — отозвалась она.

— Тогда ты всё сделала правильно! — похвалил Финан.

— Я сделала то, о чём двадцать лет мечтала. Я счастлива, — она повернулась посмотреть на развалину. — Это наш корабль?

— Нет, — сказал я.

— Это хорошо, — мрачно заметила она, и мы с Финаном засмеялись.

— И ничего смешного, — добавил Финан.

— Совсем ничего, — согласился я, всё ещё смеясь.

И тут кто-то заколотил снаружи в ворота. Спустя мгновение к нам подбежал Алдвин.

— Господин, господин! Там, снаружи воины! Воины!

— Помоги нам, Боже, — произнёс Финан.

Кто-то же должен нам помочь.

Снова раздался стук. Я пробежал через склад во двор и открыл оконце в воротах. Всего два воина, оба в кольчугах, и оба уставшие. И с ними рядом двое с ручной тележкой, видимо, слуги. В тележке две бочки.

— Уже открываю! — прокричал я.

— Да что ты, не торопись! — язвительно ответил один из тех, что в кольчугах.

Со мной были Финан и Видарр. На камнях двора валялись два мёртвых стражника и два дохлых пса. Я ткнул в их сторону, потом на конюшню, и Финан потащил туда один труп, а Видарр другой.

— Живее! — послышалось из-за ворот.

— Стараюсь! — отозвался я и поднял один засов. Я с грохотом уронил его наземь и увидел, что Видарр уже убирает в конюшню псов. Я не спеша поднял второй засов, подождал, пока Финан закроет конюшню и стал открывать ворота.

Один из двоих, которых я принял за слуг, отпрянул, по-видимому, удивлённый моим появлением.

— Ты кто такой? — спросил он.

— А ты кто такой? — грубо ответил я.

— Я из дворца, младший управляющий, — испуганно ответил он, — как видишь, доставил припасы. Но где же Элфрин?

— Болен.

Я вдруг вспомнил, что на мне открыто висит молот, мой амулет. Тот, что меня спрашивал, тоже его увидел, и боязливо взглянул мне в глаза.

— Болен?

— Лихорадка.

— У нас тут большинство людей потеют как свиньи, — дополнил Финан мою историю, — и даже рабы. А пара из них уже померла.

Гость сделал ещё шаг назад, и оба воина тоже. Воины в кольчугах выглядели крепкими и уверенными, но даже самый надёжный боец, испытавший ад стены щитов, боится чумы. Финан тоже её боялся и перекрестился, наверняка вспомнив о слухах, что на севере свирепствует болезнь.

— Тебя лорд Варин прислал? — спросил я.

— Конечно, — ответил младший управляющий. — В последние две недели мы ничего не могли прислать, там распоряжались люди Красавчика, но теперь всё снова в порядке.

— Ради всего святого, поторопись, — проворчал один из воинов.

— Значит, тебя Гуннальд нанял? — спросил меня младший управляющий.

— Пойди и спроси его сам. — Я показал на дом.

— Он тоже в поту, — сказал Финан. — Спаси его, Боже.

— Четыре шиллинга, — ответил распорядитель, заметно утомившись от разговора. Он кивнул на тележку. — Плати и забирай бочки.

— А я думал, это стоит два. — Финан догадался поторговаться. — Гуннальд сказал, два шиллинга.

Один воин шагнул к нам.

— Четыре шиллинга, — рявкнул он. — Нас наняли охранять твою проклятую жратву, поэтому цена поднялась. Четыре шиллинга.

Я полез в свой быстро худеющий кошель, дал младшему управляющему четыре шиллинга и помог Финану с Видарром внести бочки во двор. Они воняли.

— До следующей недели! — сказал младший распорядитель. Он дал по шиллингу каждому из воинов, два оставил себе, и все четверо пошли прочь.

Я закрыл и запер ворота.

— Что это такое было? — спросил я.

Финан издал звук, означающий отвращение. Он снял крышку одной бочки, она оказалась на две трети наполненной мутным элем. Финан сунул в него палец и попробовал на вкус.

— Кислятина, — поморщился он, — хуже барсучьей мочи.

— Откуда ты знаешь? — поддел его Видарр.

Финан проигнорировал вопрос, снял крышку со второй бочки и отшатнулся — вонь стала сильнее.

— Господи Иисусе! И за это мы отдали серебро?

Подойдя к бочкам, я увидел, что вторая наполовину наполнена мясом — похоже, свининой — покрытой прогорклым жиром и с ползающими личинками.

— Гуннальд, говорил, что кормит их мясом, — пробормотал я.

— И там кора? — нагнувшись над бочкой, Финан потыкал пальцем гнилое мясо. — Ублюдки мешают его с древесной корой!

Я вбил крышку на место.

— И где они берут эту дрянь?

Ответ дал один из схваченных нами стражников, сказав, что у Гуннальда был уговор с дворцовым распорядителем, и тот продавал ему недопитый эль и еду для рабов.

— Женщины готовят на кухне, — объяснил он.

— Это они готовить не будут, — сказал я и приказал вывалить содержимое бочек в реку. Ещё пленный стражник рассказал нам, что сын Гуннальда повёз рабов во Франкию и корабль должен вернуться через три дня. — Он и покупать рабов будет? — спросил я.

— Только продавать, господин.

Пленного стражника звали Деогол, он был моложе трёх остальных и старался угодить. Он был западный сакс, потерял руку, сражаясь за Эдуарда, когда тот вторгся в Восточную Англию.

— Работать по дому я не могу, — объяснил он, поднимая обрубок правой руки, — а Гуннальд дал мне работу. Надо же человеку есть.

— Значит, сын Гуннальда продаёт рабов?

— Война — плохое время для торговли, так они говорят, господин. В Лундене цены низкие, вот он и поплыл продать повыгоднее за морем. Всех, кроме...

Он умолк и решил дальше не говорить, но я заметил, как он бросил взгляд в сторону лестницы.

— Кроме девушек, которые наверху? — спросил я.

— Да, господин.

— А почему он их не продаёт? По-моему, они стоят денег.

— Это его девушки, господин, — несчастным голосом произнёс Деогол. — То есть, его отца, но они их делили.

— Гуннальд Гуннальдсон и его сын? — Деогол молча кивнул. — Как зовут сына?

— Лайфинг, господин.

— Где его мать?

— Умерла, господин.

— А что за гребцы на его корабле?

— Рабы, господин.

— Сколько?

— Всего двадцать вёсел, — сказал Деогол. — По десять на борт.

— Такой небольшой корабль?

— Зато быстрый, — отвечал Деогол. — Тому, старому, — он кивнул в сторону развалины у причала, — надо вдвое больше гребцов, а плавал он как свинья.

Значит, Гуннальд купил корабль поменьше и легче, требующий меньше гребцов на вёслах, и, если пленник прав, достаточно быстрый, чтобы уйти от большинства фризских или датских налетчиков, охотящихся за лёгкой добычей. Этот корабль может вернуться со дня на день, но сейчас у меня девятнадцать освобождённых рабов, четыре пленных стражника, десяток детей, мои семь человек, священник, Бенедетта и две лошади на конюшне, и всех надо кормить. К счастью, на кухне обнаружилось десять мешков овса, куча дров, каменный очаг с ещё тлеющими углями и огромный котёл. С голода не умрём.

— Жаль только, что с мышиным помётом, — заметил Финан, глядя на горсть овса.

— Мы ели и худшее.

Бенедетта, на платье которой уже засохли пятна крови, отыскала кухню — мрачного вида сарай у причала. С собой она привела Алайну, обнимая за плечи.

— Она проголодалась.

— Мы сварим немного овса, — сказал я.

— Я умею готовить овсяные лепёшки, — обрадовалась девочка.

— Тогда нам нужно немного жира, — Бенедетта принялась рыться в горшках и ящиках, стоявших на полках, — и немного воды. И соль — если есть. Помогай мне искать!

— Люблю лепёшки! — сказала Алайна.

Я вопросительно посмотрел на Бенедетту, и та улыбнулась.

— Алайна у нас молодец, — сказала она. — Хорошая девочка.

— А ты найдёшь мою маму? — серьёзно спросила меня Алайна.

— Конечно! — ответила за меня Бенедетта. — Лорд Утред всё может!

Лорду Утреду, подумал я, понадобится чудо, чтобы найти мать этого ребёнка, не говоря уже о том, чтобы выбраться из Лундена. Но сейчас я мог только ждать возвращения корабля работорговцев. Трупы я приказал перетащить на причал и сложить под западной стеной, там, где их не увидит никакой любопытный стражник с моста. После заката скинем мертвецов в реку. Жирное, бледное, залитое кровью тело Гуннальда спустили с лестницы, голова с перекошенным безглазым лицом ударялась о каждую ступеньку.

Я обыскал чердак и нашёл крепкий ящичек, полный денег. Там были западносаксонские и мерсийские шиллинги, рубленое серебро данов и нортумбрийское золото, кроме того, фризские, франкские и прочие иностранные монеты, некоторые с надписями на незнакомых мне языках, с буквами, каких я никогда прежде не видел.

— Вот эти — из Африки, — сказала мне Бенедетта, касаясь пальцем большой круглой монеты. — Это сарацинская. Мы пользовались такими в Лупии. — Она бросила монету назад, к остальным. — Мы здесь в безопасности? — спросила она.

— Здесь достаточно безопасно, — ответил я, стараясь говорить убедительно и надеясь, что говорю правду. — Восточные англы решат, что мы удрали на Спирхафоке. Они не станут нас искать.

— А Спирхафок, — она запнулась, произнося незнакомое имя, — он где?

— Надеюсь, уже далеко, на пути домой.

— Твои люди пришлют нам подмогу?

— Они даже не знают, живы ли мы, поэтому, если у них есть хоть капля здравого смысла, они закроют ворота крепости, выставят стражу на бастионы и будут ждать новостей. Я так и сделал бы.

— А что делать нам?

— Захватим второй корабль Гуннальда. И вслед за Спирхафоком пойдём домой.

— Значит, до тех пор мы останемся здесь?

— Это лучше, чем в подвале рядом с выгребной ямой.

— Господин! — позвал от подножия лестницы Беорнот. — Тебе стоит взглянуть на это!

Я спустился к причалу и следом за Беорнотом прошёл к восточной оконечности пирса, где ждал Финан. Ирландец кивнул, указывая вниз по течению.

— Там полно этих сволочей, — сказал он мне.

Четыре корабля гребли вверх по реке. Они выглядели как корабли саксов, большие и тяжелые, и все четыре с крестами на носу. Прилив ослабевал, отчего вода кипела между опорами моста, но ни один из кораблей не пытался идти вверх по течению, потому что у всех четырех паруса на мачтах были свернуты, и команды не пытались распустить паруса. Они начали поворачивать к причалам вниз по течению, гребцы боролись с приливом, и когда они развернулись, я увидел, что большие чрева кораблей забиты людьми, и на многих них темно-красные плащи Этельхельма.

— Подкрепление, — мрачно сказал я.

— Да, полно сволочей, — повторил Финан.

Единственным утешением для меня оставалось то, что они не вели за собой на вёслах и не тащили на привязи Спирхафок. Не сказать, чтобы эти четыре тяжело груженых корабля смогли бы догнать и захватить мой корабль, но его с ними нет, а значит, Берг и его команда проскочили мимо и ушли на север. Эта мысль заставила меня задуматься о Беббанбурге и о слухах, что там чума. Я коснулся своего молота и безмолвно вознёс молитву богам, чтобы сберегли моего сына, чтобы его пленные охранялись надёжно, и Эдгива и её дети не болели. Я спас её сыновей от злобы Этельхельма, но не послал ли я их теперь умирать от чумы?

— О чём ты думаешь? — спросил Финан, видя, что я тронул молот.

— Что мы скроемся здесь, подождём, а потом пойдём домой.

Я с тоской думал о доме. Мне не следовало его покидать.

Теперь нам оставалось лишь ждать. Корабль сына Гуннальда мог вернуться в любой момент, поэтому пришлось поставить в гавани стражу, другие воины охраняли ворота, а остальные собрались на складе, где в одном из загонов для рабов мы держали прикованными пленных стражников. А самим рабам, теперь не запертым и не скованным, уходить запрещалось — я не мог допустить, чтобы кто-то из них выдал наше присутствие.

Голые трупы мы ночью сбросили в реку. Отлив и течение должны унести их на восток, хотя я не сомневался, что тела выбросит где-нибудь на мелководье прежде, чем они достигнут далёкого моря. Никто и внимания не обратит: этим летом, когда идёт драка за трон Уэссекса, на реке будет много трупов.

Новые корабли привезли в Лунден новых людей, подкрепление для лорда Варина, до сих пор командовавшего гарнизоном от имени Этельхельма. Мы это поняли, поскольку через два дня в старом городе объявили, что можно выходить после наступления темноты. Несмотря на мрачные предупреждения Финана, в тот же вечер я пошел в большую таверну у реки под названием «Таверна Вулфреда», но все называли ее «Мертвый датчанин», потому что однажды во время отлива на гниющем столбе старого причала обнаружился датский воин. Много лет прибитая рука покойника красовалась на дверном косяке таверны, и каждый входящий дотрагивался до пальца. Руки уже давно нет, но грубо намалеванный труп еще украшал висевшую над дверью табличку. Я вошел внутрь вместе с отцом Одой и Бенедеттой.

Ода сам вызвался сопровождать меня.

— Священник вызывает уважение, а не подозрительность — заявил он. — И Бенедетта должна пойти, в качестве моей жены.

Я едва не вскипел, когда он говорил о Бенедетте как о жене, но сумел скрыть раздражение.

— Для женщин небезопасно, — сказал я.

— Женщины весь день ходят по улицам, — спокойно возразил Ода.

— Бенедетта должна остаться, — настаивал я.

— Восточные англы, — терпеливо продолжил Ода, — должны подозревать, что где-то в городе укрываются беглецы. Они будут искать молодых мужчин, а не священника с женой. Тебе нужны новости? Так позволь нам пойти. Чужаки доверятся священнику.

— А если тебя узнают?

Он помотал головой.

— Я покинул Восточную Англию безбородым юнцом. Никто меня не узнает.

Я закутался в большой темный плащ. Обыскав чердак Гуннальда и комнату его сына, я обнаружил плащ с капюшоном, надел его и подпоясался обрывком веревки, затем позаимствовал у Гербрухта деревянный крест и повесил его на шею. Я не взял меч, только нож, спрятанный под большим плащом.

— Ты выглядишь как монах, — заметил Финан.

— Благословляю тебя, сын мой.

Мы нашли стол в темном углу таверны. Зал был почти полон. В одном углу сидели несколько местных жителей, не только мужчины, но и женщины. Но большинство клиентов были воинами, почти все с мечами; они с любопытством наблюдали за нами, но умело отводили взгляд, когда отец Ода осенял их крестом. Они пришли сюда выпить, а не слушать проповедь. Некоторые пришли не только выпить, а поднимались по деревянной лестнице, ведущей в комнаты, где предлагали свои услуги шлюхи. Каждый, кто поднимался по лестнице, слышал от своих товарищей одобрительный выкрики и насмешки, эти звуки вызвали недовольство отца Оды, хотя он ничего не говорил.

— Мужчины поднимаются наверх... — начала Бенедетта.

— Да, — коротко произнес Ода.

— Это же молодые люди вдали от дома, — сказал я.

К нашему столу подошла неряшливая девица, и мы заказали эль, хлеб и сыр.

— Вулфред еще жив? — спросил я.

Она посмотрела на меня, но ничего не разглядела под глубокой тенью моего капюшона.

— Он помер, отче, — сказала она, очевидно, приняв меня за еще одного священника.

— Жаль, — сказал я.

Девушка пожала плечами.

— Я принесу вам свечу, — произнесла она.

Я перекрестил ее.

— Благослови тебя Бог, дитя мое, — сказал я и услышал неодобрительный вздох Оды.

Восточные англы начали петь, вечер продолжался. Первая песня была на датском, о тоскующих по женам моряках, но затем саксы в пивной заглушили данов старой песней, которая явно предназначалась для наших ушей, и отец Ода, услышав слова, хмуро уставился в кружку с элем. Бенедетте потребовалось больше времени, чтобы понять смысл, затем она посмотрела на меня широко открытыми глазами.

— Песня называется «Жена кожевенника», — сказал я, постукивая по столу в такт.

— Но это же песня о священнике? — спросила Бенедетта. — Разве нет?

— Да, — прошипел отец Ода.

— Она о жене кожевенника и священнике, — пояснил я. — Она идет к нему исповедаться, а он говорит, что не понимает, в чем она исповедуется, поэтому велит ей показать.

— В смысле, сделать это с ним?

— Сделать это с ним, — ответил я, и, к моему удивлению, она рассмеялась.

— Я думал, мы пришли, чтобы узнать новости, — проворчал отец Ода.

— Новости придут к нам сами, — сказал я, и мгновение спустя, когда шумные вояки перешли к новой песне, мужчина средних лет с подстриженной седой бородой принес к нашему столу кувшин с элем и кубок. Он носил меч с потертой рукоятью и слегка прихрамывал, похоже, от удара копьем, полученного в стене щитов. Он насмешливо посмотрел на отца Оду, тот одобрительно кивнул, и мужчина сел на скамейку напротив меня.

— Прошу прощения за эту песню, отче.

— Я не первый день знаком с воинами, сын мой, — улыбнулся Ода.

Мужчина, по возрасту годившийся Оде в отцы, поднял свой кубок.

— За твоё здоровье, отче!

— Молюсь Богу, чтобы оно оставалось хорошим, — осторожно ответил Ода, — и тебе желаю того же.

— Дан? — спросил мужчина.

— Да, — согласился Ода.

— Я тоже. Йорунд, — представился он.

— Я отец Ода, это моя жена и мой дядя, — теперь Ода говорил по-датски.

— Что привело тебя в Лунден? — спросил Йорунд.

Он выглядел дружелюбным, в голосе не слышалось подозрений, но я не сомневался, что восточные англы высматривают в городе врагов, хотя, как и говорил Ода, священник и его жена точно не были похожи на врагов, и Йорунд просто любопытствовал.

— Мы ищем корабль, чтобы уплыть за море, — сказал Ода.

— Мы плывём в Рим, — вставил я, рассказывая согласованную заранее историю.

— Мы пилигримы, — объяснил Ода. — Моя жена больна, — он взял Бенедетту за руку. — Хотим получить благословение самого Папы.

— Сочувствую твоей жене, — искренне сказал Йорунд, а я вновь ощутил укол ревности, глядя на руку священника. Я посмотрел на Бенедетту, она ответила грустным взглядом, и мы некоторое время не отводили глаз друг от друга. — Далёкий же вам предстоит путь, — продолжил Йорунд.

— Далёкий, сын мой, — ответил Ода, озадаченный тем, что Бенедетта вдруг резко отдернула руку. — Мы ищем здесь корабль, чтобы доплыть до Франкии.

— Кораблей полно, — сказал Йорунд. — Лучше бы их было поменьше.

— Почему? — спросил отец Ода.

— Это наша работа. Осматривать корабли перед отплытием.

— Осматривать?

— Чтобы враг точно не ускользнул.

— Какой враг? — Ода притворился удивлённым.

Йорунд сделал большой глоток эля.

— Ходят слухи, отец, что в Лундене находится Утред Нечестивый. Знаешь, кто это такой?

— Все знают.

— Тогда ты знаешь, что никто не хочет себе такого врага. Найдите его, велели нам, найдите и возьмите в плен.

— И убейте? — спросил я.

Йорунд пожал плечами.

— Кто-нибудь прикончит его, но сомневаюсь, что мы. Нет его здесь. Да и что он здесь забыл? Это просто слух. Грядёт война, это всегда вызывает слухи.

— Разве война уже не началась? — спросил отец Ода. — Я слышал, здесь уже были стычки.

— Стычки постоянно случаются, — угрюмо произнёс Йорунд. — Я имею в виду настоящую войну, отче, с армиями, со стенами щитов. А её не должно быть, не должно.

— Не должно? — осторожно переспросил Ода.

— До сбора урожая осталось совсем недолго. Мы сейчас должны быть не здесь. Нам нужно домой, пора точить серпы. Там ждёт настоящее дело! Пшеница, ячмень и рожь себя сами не соберут!

Упоминание ячменя заставило меня коснуться молота, но рука нашла лишь деревянный крест.

— Тебя призвали? — спросил я.

— Саксонский лорд, — сказал Йорунд. — Он не станет ждать жатвы.

— Лорд Этельхельм?

— Кенволд, — сказал Йорунд. — Но он получил земли от Этельхельма. Так что да, это Этельхельм нас созвал, и Кенволд обязан ему подчиниться, — он сделал паузу, чтобы налить эля из кувшина.

— И Кенволд тебя вызвал? — спросил я.

— Что ему оставалось делать? Несмотря на сбор урожая.

— А у тебя был выбор? — спросил Ода.

Йорунд пожал плечами.

— Мы дали клятву верности Кенволду, когда приняли новую веру, — он помолчал, должно быть, вспоминая о том, как датские поселенцы в Восточной Англии проиграли войну и потеряли право на короля-дана. — Мы сражались против него и проиграли, но он оставил нас в живых, позволил владеть нашими землями, позволил процветать. Поэтому теперь мы обязаны за него сражаться. — Он пожал плечами. — Может, всё закончится до сбора урожая.

— Я об этом молюсь, — негромко произнёс Ода.

— Может, войны и не будет? — предположил я.

— Когда двое хотят заполучить один трон? — скептически произнёс Йорунд. — Хорошим людям придется умереть только ради того, чтобы решить, которая из королевских задниц будет греть это проклятое кресло. — Он обернулся, заслышав гневные голоса, женский вопль заставил меня содрогнуться. — О Господи, — застонал он.

Крики доносились с верхнего этажа. Раздался визг, по лестнице, ударяясь о ступеньки, скатился юнец и растянулся на полу. Он не шевелился. Посетители таверны поднялись, то ли чтобы помочь, то ли чтобы прекратить драку, но тут же притихли.

Все застыли, потому что по лестнице спускался мужчина. Гигант. Сначала мы увидели его сапоги, затем толстые ноги, а потом показался он сам, и я узнал Вармунда. Он шёл с голым торсом, перекинув через руку одежду. Он нёс пояс с мечом в ножнах — большой клинок, под стать своему хозяину. Теперь в таверне не было слышно ни звука, только топот тяжёлых сапог по лестнице. Он спустился на несколько ступеней и замер — жестокое, пересечённое шрамом лицо, пустые глаза — и окинул зал взглядом. Бенедетта ахнула, и я накрыл ладонью её руку, предупреждая, чтобы хранила молчание.

— Отребье! — на весь зал рявкнул Вармунд. — Мелкий датский ублюдок думал попользоваться моей женщиной. Приказал мне поторопиться! Кто-то ещё спешит ею попользоваться?

Он подождал, но никто не издал ни звука. Вармунд был ужасен — мускулистая голая грудь, презрительная ухмылка и тяжёлый меч вынуждали присутствующих быть покорными. Теперь уже Бенедетта сама судорожно сжала под столом мою руку.

Вармунд прошел несколько последних ступенек. Он снова сделал паузу, глядя на мальчишку, который его оскорбил. Затем врезал ему ногой. Пинал и пинал. Парень завизжал, а потом умолк, только массивный сапог Вармунда снова и снова врезался в тело.

— Восточные англы — слабаки! — проревел Вармунд.

Он снова оглядел таверну, явно надеясь, что кто-то бросит ему вызов, но по-прежнему никто не говорил и не шевелился. Он заглянул в наш угол, но увидел двоих людей в капюшонах и священника. Свет от свечи был слабым, комната затемнена, и он проигнорировал нас.

— Проклятые датские слабаки!

Он пытался спровоцировать драку, но, когда никто не отреагировал, взял кувшин с элем с ближайшего стола, осушил его и исчез в ночи.

Бенедетта тихо плакала.

— Ненавижу его, — прошептала она, — ненавижу.

Я сжимал ее руку под столом. Мужчины помогли упавшему юнцу, и разговор возобновился, но теперь не так живо. Йорунд, который встал, когда парня сбросили с лестницы, пошел посмотреть, сильно ли он пострадал, и через мгновение вернулся.

— Бедный парень. Сломанные ребра, отбитые яйца, потерял половину зубов, и ему повезет, если сохранит глаз. — Он сел и выпил немного эля. — Ненавижу этого человека, — с горечью добавил он.

— А кто это? — спросил я.

— Ублюдка зовут Вармунд. Пес лорда Этельхельма.

— И похоже, он не любит данов, — тихо добавил я.

— Данов! — Усмехнулся Йорунд. — Да он вообще никого не любит! Ни данов, ни саксов.

— А ты? — спросил отец Ода. — Ты сражался против саксов, а теперь сражаешься вместе с ними?

Йорунд хохотнул.

— Саксы и даны! Нас поженили силой, отче. Большинство моих парней саксы, но примерно треть — даны, и мне все время приходится следить, чтобы тупые ублюдки не вышибли друг другу мозги. Но такова молодежь, что поделаешь.

— Ты командуешь людьми? — удивился я.

— А как же.

— Дан приказывает саксам? — объяснил я своё удивление.

— Мир меняется, да? — кажется, Йорунда это забавляло. — Кенволд мог забрать мою землю, но не стал, и он знает, что я самый опытный из его воинов. — Он повернулся и оглядел комнату. — Большинству тех ребят не хватает опыта. Они сроду не видали настоящей битвы. Они думают, это как кабацкая драка, только с копьями, помоги им Господь. И все равно я надеюсь отвести их всех домой, и поскорее!

Я решил, что Йорунд хороший человек, но капризная сука-судьба может устроить так, что однажды я буду драться с ним в стене щитов.

— Надеюсь, ты уведешь их домой очень скоро и соберешь урожай, — сказал я.

— Молюсь об этом, — сказал Йорунд. — И о том, чтобы больше никогда в жизни не увидеть стену щитов. Но если будет настоящая война, она не продлится долго.

— Да? — спросил я.

— Мы и западные саксы против мерсийцев. Двое против одного, понимаешь?

— А может, нортумбрийцы станут биться на стороне мерсийцев? — подначил я.

— Они не пойдут на юг, — насмешливо ответил Йорунд.

— Но ты же сказал, ходят слухи, что Утред Беббанбургский уже здесь.

— Будь он здесь, то привел бы своих свирепых северян. Кроме того, на севере чума. — Йорунд перекрестился. — Говорят, Йорвик превратился в город трупов.

— Йорвик! — воскликнул я, не в силах скрыть тревогу в голосе.

— Так говорят.

Меня пробрала дрожь. Рука потянулась к молоту, но снова нашла лишь деревянный крест Гербрухта. Отец Ода заметил мой жест.

— Молю Господа, чтобы это оказалось очередным пустым слухом, — слишком поспешно сказал священник. — Значит, ты вскоре уходишь из города? — спросил он Йорунда, очевидно, пытаясь увести разговор подальше от чумы.

— Бог его знает, отче, — сказал Йорунд. — Господь мне не сообщает. Мы останемся здесь либо не останемся. Может, мерсиец устроит заварушку, а может и нет. Не станет, если есть хоть капля ума. — Он разлил по кубкам остатки эля. — Но я пришел не утомлять тебя разговорами о войне, отче, а попросить, не дашь ли ты мне благословения?

— С удовольствием, сын мой.

— Надеюсь, ты поправишься, хозяйка, — сказал Йорунд Бенедетте.

Она не поняла разговора на датском, но благодарно улыбнулась в ответ. Йорунд крикнул, чтобы все замолчали.

Отец Ода благословил всех, призывая своего бога даровать мир и пощадить жизни всех присутствовавших в таверне. Йорунд поблагодарил его, и мы ушли.

— Значит, они обыскивают каждый уходящий корабль, — наконец произнес отец Ода после того, как мы некоторое время молча шли вдоль берега.

— Но у них нет людей во дворе Гуннальда, — возразил я. — Как только получим новый корабль, уйдем на рассвете, надеясь на отлив и изо всех сил работая веслами.

Я постарался, чтобы это прозвучало легко, но сам снова потянулся к молоту и нашел на его месте крест.

Мы прошли еще несколько шагов, потом отец Ода усмехнулся.

— Что? — спросил я.

— Свирепые северяне, — иронично сказал он.

Такая у нас репутация? Если так, это меня порадовало. Но свирепые северяне, точнее, горстка северян, оказались в ловушке, и свирепость ничем не поможет, если мы не сбежим. Нам нужен корабль.

И на следующее утро он пришел.

Часть третья

Ячменное поле

Глава восьмая

Ближе к полудню Иммар стоял часовым на западном причале. Точнее, сидел на летнем солнышке с кувшином кислого эля и двумя мальчишками из сиротской шайки Алдвина, с благоговением внимавшими байкам, что он им рассказывал. Иммар — молодой мерсиец, которого я в прошлом году спас от виселицы, хотя ему и пришлось посмотреть, как его отец пляшет по моему приказу на веревке. Несмотря на это он принес мне клятву и теперь носил кольчугу и меч. Он удивительно быстро выучился владеть мечом и в двух набегах за скотом показал себя яростным воином, но в стене щитов еще не бывал. Тем не менее, мальчишек захватили его рассказы, как и Алайну, случайно подошедшую к ним и теперь слушавшую с таким же интересом.

— Хорошая девчушка, — сказал Финан.

— Хорошая, — согласился я.

Мы с Финаном сидели на скамье, наблюдая за Иммаром, и лениво обсуждали шансы на то, что устойчивый легкий юго-восточный ветерок, дувший всю ночь и утро, сменится западным ветром.

— Думаешь, ее мать жива? — спросил Финан.

— С большей вероятностью, чем отец.

— Ты прав. Бедная женщина. — Финан откусил овсяную лепешку. — Для Алайны было бы хорошо, если бы мы ее нашли.

— Да, неплохо, — согласился я. — Но она крепкая девочка. Она выживет.

— Это она испекла лепешки?

— Да.

— Жуткая дрянь, — Финан бросил остаток своей лепешки в реку.

— Это из-за мышиного дерьма в овсе.

— Нам нужна еда получше, — буркнул Финан.

— Как насчет двух лошадей в конюшне? — предложил я.

— Они не против мышиного дерьма. Вероятно, бедняги много лет ничего лучше не пробовали! Им нужен месяц-другой на хорошем пастбище.

— Я не об этом, — сказал я. — Мы могли бы убить их, освежевать, разделать и потушить.

— Съесть их? — потрясенно уставился на меня Финан.

— Их мяса должно хватить нам на неделю.

— Ты просто варвар, — сказал Финан. — Сам уговаривай отца Оду.

Отец Ода не одобрит конину. Церковники запрещали своим последователям есть мясо лошадей, поскольку его единственным источником, по их мнению, были языческие жертвоприношения. На самом деле мы, язычники, неохотно жертвовали Одину лошадей, эти животные были слишком ценными, но в отчаянные времена дар в виде лучшего жеребца мог умилостивить богов. Я сам совершал такие жертвы, хотя и с сожалением.

— Отцу Оде не обязательно есть жаркое. Он может прожить на мышином дерьме.

— Зато я не могу, — твердо сказал Финан. — Я хочу что-нибудь приличное. Должны же здесь продавать рыбу?

— Конина вкусная, — настаивал я. — Особенно если лошадь немолода. Отец всегда говорил, что печень старой лошади — это пища богов. Однажды он заставил меня убить жеребенка, просто потому что хотел попробовал его печень, и она ему не понравилась. Потом он всегда настаивал, чтобы лошадь была взрослая. Но только нельзя готовить мясо слишком долго, лучше, чтобы оно оставалось с кровью.

— Господи Боже, — сказал Финан. — Я думал, твой отец был христианином.

— Так и есть, поэтому каждый раз, когда он ел лошадиную печень, то добавлял это к списку грехов на исповеди. А их и так всегда было немало.

— Твоя Бенедетта не станет есть конину, — хитро сказал Финан. — Она добрая христианка.

— Моя Бенедетта?

В ответ он только усмехнулся, и я подумал об Эдит в далеком Беббанбурге. Действительно ли на севере чума? И если так, добралась ли она моей крепости? Йорунд слышал, что она терзает Эофервик, где жили два моих внука со своим отцом, и я тронул свой молот и послал богам безмолвную молитву. Финан заметил это.

— Беспокоишься? — спросил он.

— Не нужно было мне покидать Беббанбург.

Я знал, что Финан со мной согласен, но ему хватило такта не произнести это вслух. Он молча смотрел на блеск солнца на реке, затем насторожился и положил руку на мою.

— Что случилось?

Я вышел из задумчивости и увидел, что Иммар встал и смотрит вниз по течению. Затем Иммар повернулся и, глядя на меня, указал на восток. Я увидел мачту на рее со свернутым парусом, показавшуюся над восточным частоколом.

— Иди в дом! — крикнул я Иммару. — И приведи мальчишек! Алайна! Давай!

Мы планировали разыграть перед сыном Гуннальдсона небольшой спектакль. Пленные стражники сказали, что обычно на пристани находился хотя бы один человек, чтобы принять концы у причаливающего корабля.

— Лайфингу Гуннальдсону нужна помощь, господин, — сказал мне однорукий Деогол. — Он не умеет столь хорошо управляться с кораблем, как отец. Если на причале никого нет, он дует в рог, и мы выбегаем ему на помощь.

— А если никто не поможет?

— Уж как-нибудь сойдет на берег, господин.

Я настаивал, что прибывающий корабль должен обнаружить пустой причал, и никому не следует помогать Лайфингу Гуннальдсону. Завидев незнакомцев, он заподозрит недоброе и отойдет подальше, пока не заметит знакомое лицо, а я не мог так рисковать. Лучше пусть думает, что стража совсем обленилась, и причаливает своими силами.

Я даже не был уверен, что это тот самый корабль, но у него стояла мачта, а ни один корабль с мачтой не пройдет под мостом, а значит, любой из тех, кто зашел так далеко вверх по реке, направляется к одной из немногих пристаней поблизости от места, где Темез пенится между столбами моста.

Мы с Финаном вернулись в амбар, где Бенедетта играла с младшими детьми. Мне подумалось, что смех редко звучит в этом мрачном месте, и прерывать их не хотелось. Я хлопнул в ладоши.

— Ну-ка, тихо! Ни звука! Беорнот, если кто из ублюдков хоть пикнет, можешь его убить.

Я говорил о пленных стражниках, закованных в самой маленькой клетке. Беорнот заставит пленников молчать, а отец Ода и Бенедетта приглядят, чтобы не шумели дети и освобожденные рабы.

Мы с Финаном встали за полуоткрытой дверью, ведущей на пристань. За нами ждали пятеро воинов в кольчугах и при мечах. Я шагнул вперед, оставаясь в тени, и увидел приближающуюся мачту, а потом и нос корабля с маленьким деревянным крестом. Корабль двигался чрезвычайно медленно, борясь с приливом и сильным течением.

— Они устали, — заметил Финан, имея в виду гребцов.

— Они прошли долгий путь.

— Бедолаги, — сказал он, вспомнив, как мы сами, прикованные к скамьям, ворочали весла намозоленными руками и старались не привлекать взгляд людей с хлыстами. — Но это наш корабль, — мрачно добавил Финан.

На корабле явно гребли рабы, поскольку между скамьями ходили двое с хлыстами. Еще трое стояли на корме, где белокурый мо́лодец в высоких сапогах и белой безрукавке управлялся с рулевым веслом. Еще двое стояли на носу. У одного в руках был горн, у другого — свернутый причальный канат.

— Семеро, — сказал Финан.

Я хмыкнул, наблюдая, как корабль поворачивает к пустому причалу. Вода неслась через арки моста с огромной скоростью, накапливаясь с дальней стороны, а затем пенилась и бурлила между опорами. Скорость течения застала кормчего врасплох, и корабль оттащило назад.

— Навались, ублюдки! — крикнул кормчий, и двое надсмотрщиков огрели гребцов по спине плетью.

Они опоздали. Корабль исчез из поля зрения, скрывшись за стеной, и через минуту или две снова появился на виду. Подгоняемые кнутами рабы теперь гребли сильнее, и кормчий сумел направить нос корабля вверх по течению, к причалу.

— Навались! — выкрикивал он. — Живей!

Зазвучал рог, требуя помощи, но мы остались в глубокой тени дверного проема.

Засвистели кнуты, гребцы навалились на длинные весла, и корабль устремился к пристани, хотя его все равно сносило течением.

— Навались! — заорал кормчий.

Весла опускались и поднимались, и судно вошло в щель между развалившимся кораблем и пустым причалом, но кормчий снова ошибся и теперь оказался слишком далеко от причала. Течение отбрасывало его к кораблю-развалюхе.

— Втянуть весла! — взревел он, не желая, чтобы драгоценные весла раскололись, задев развалюху.

Финан усмехнулся. Ирландец не был моряком, но мог понять, когда с кораблем обращались неумело. Рабовладельческое судно дрейфовало и ударялось, прижавшись к кораблю-развалюхе, а на пристани никого не было, чтобы подхватить канаты.

— Элфрин! — крикнул кормчий. — Элфрин, ленивый ублюдок! Иди сюда!

Как мы поняли, Элфрин командовал часовыми во дворе, и я убил его первым. Теперь его тело уплыло вниз по течению, возможно, его прибило к грязному берегу, и чайки пировали на раздувшемся трупе.

Наконец, одному человеку, взяв конец швартова, удалось пробраться к пустому причалу через полузатонувшую развалюху, откуда он подтянул нос корабля к западному причалу. Он привязал канат, поймал второй, брошенный с кормы, и окончательно причалил корабль. Гребцы рухнули на скамьи. Я заметил кровь на их спинах. На моей спине тоже остались шрамы.

— Элфрин! — крикнул кормчий и опять остался без ответа.

Я услышал проклятие, затем грохот тяжелых весел, которые укладывали в чреве корабля. Кто-то из команды расковывал гребцов на двух ближайших к носу скамьях, а я вспомнил свои дни на Торговце, корабле с гребцами-рабами, где мы с Финаном были прикованы цепью к скамье, и как осторожничала команда, когда подходило время нас освобождать. К той лачуге, где мы жили, нас отпускали по двое, в сопровождении надсмотрщиков с кнутами и мечами. Похоже, сын Гуннальда тоже осторожничал. Другой член команды надежно закрепил два швартова и добавил третий.

— Пошли, — сказал я.

Я специально ждал, пока корабль как следует привяжут к пристани, чтобы его не унесло течением, прежде чем нас увидит команда. Теперь, когда закрепили три швартова, было слишком поздно убегать. Они даже и не пытались. Белокурый человек, устроивший такую неразбериху при швартовке корабля, просто стоял на корме и смотрел на нас.

— Кто вы? — прокричал он.

— Люди лорда Варина, — отозвался я, идя по пристани.

— Во имя Господа, кто такой лорд Варин?

— Человек, захвативший город, — ответил я. — Добро пожаловать в Восточную Англию.

Это сбило его с толку, и он лишь смотрел, как мы подходим ближе. Наши мечи оставались в ножнах, и мы никуда не торопились.

— Где мой отец? — спросил он, наконец обретя голос.

— Толстяк?

— Да.

— Где-то там, — неопределенно ответил я. — Что вы везете?

— Везем?

— Что у вас за груз?

— Ничего.

— Нам сказали, вы должны были продать рабов во Франкии. Отдали их даром?

— Конечно, нет!

— Так значит, вам заплатили? — спросил я, встав у кормы.

Лайфинг Гуннальдсон понял, куда ведут эти расспросы, и поежился.

— Заплатили, — пробормотал он.

— Значит, ваш груз — деньги! — радостно воскликнул я. — Выгружайте их.

Он поколебался, глядя на свою команду, но его люди, в отличие от нас, были без кольчуг, и у них имелись либо короткие саксы, либо ножи, а у нас — длинные мечи. Лайфинг еще посомневался, пока не увидел, как я кладу руку на рукоять Вздоха змея. Тогда он сошел с площадки кормчего и вытащил из-под нее небольшой деревянный сундук, очевидно, тяжелый, судя по усилию, с которым он его поднял.

— Это всего лишь таможенная пошлина, — подбодрил я. — Неси его на берег!

— Пошлина, — злобно повторил он, но повиновался.

Он выбрался из корабля и плюхнул сундук на причал. Раздался веселый звон монет. Его красное от ветра и солнца лицо скривилось от негодования.

— Сколько ты хочешь?

— Открой, — приказал я.

Он нагнулся, чтобы открыть железный замок, и я изо всех сил пнул его по ребрам, одновременно обнажая Вздох змея. Я наклонился, вытащил его сакс из ножен и бросил на корабль, где клинок приземлился у ног испуганного гребца. Один надсмотрщик занес руку с хлыстом для удара.

— Только попробуй, — крикнул я, — и я задушу тебя этим же хлыстом. Тот злобно зыркнул на меня и оскалился. Насколько я видел, зубов осталось всего два. Покрытое шрамами лицо обрамляли грязные черные кудри и борода по пояс. — Брось хлыст, — рявкнул я.

Он поколебался, потом нехотя послушался.

Лайфинг Гуннальдсон пытался подняться на ноги. Я снова пнул его и велел Иммару посторожить.

— Убей, если он попытается встать.

— Да, господин.

Дальше все было просто. Мы поднялись на борт, разоружили команду и отвели на пристань. Они не сопротивлялись, даже чернобородый. Они верили, что мы восточные англы, захватившие город. Один хотел знать, когда получит назад свой меч, и я рявкнул, чтобы он заткнулся.

— А вы оставайтесь на местах! — крикнул я рабам на гребных скамьях. — Видарр?

— Господин?

— Присмотри за ними!

Гребцы были закованы в железные кандалы на лодыжках, с длинными цепями, тянувшимися от носа до кормы корабля. Обе цепи уже отсоединили от носовых скоб, и рабы достаточно легко могли убежать, но они устали и перепугались, и потому не двинулись с места. Я оставил двух человек следить, чтобы гребцы не шевелились, запер новых пленников в клетке вместе с другими, встал у двери склада и пристально посмотрел на корабль. Он выглядел новым, оснастка тугой, а свернутый парус не потрепан. Я коснулся своего молота и мысленно послал благодарственную молитву, потому что мог повести людей домой.

Подошел Финан.

— А теперь что? — спросил он.

— Уведем гребцов с корабля и подождем завтрашнего рассвета.

— Рассвета? Почему не уйти сейчас?

Мы стояли в теплых лучах солнца. Дунь стоял тихий, почти безветренный, и точно без нужного мне западного ветра, но река бежала быстро, ей помогал отлив, так что даже с усталыми гребцами мы быстро добрались бы до устья, а после обеда вполне мог подняться бриз, который унесет нас на север. Как и Финан, я хотел домой. Хотел вдохнуть запах моря и отдохнуть в зале Беббанбурга. Я думал отчалить на рассвете под прикрытием темноты и речного тумана, но почему бы не отправиться сейчас? Город казался тихим. Накануне Йорунд сказал, что покидающие Лунден корабли обыскивают, но никто из воинов не проявлял интереса к нашей пристани.

— Почему не уйти сейчас? — повторил я.

— Давай просто вернемся домой, — напирал Финан.

Мы велели всем погрузиться на корабль: освобожденным рабам, детям, отцу Оде и Бенедетте. Испекли еще лепешек из остатков овса с дерьмом и отнесли их на борт вместе с добычей, взятой у Гуннальда — четыре хороших больших щита, дюжина кольчуг, два сундучка монет и рубленого серебра, десять кожаных безрукавок и куча другой одежды. Погрузили и последнюю бочку эля.

Корабль был переполнен. Дети толпились на корме, освобожденные рабыни жались друг к другу на носу, и все они боязливо смотрели на гребцов, лохматых, грязных и страшных.

— Я ваш новый хозяин, — сказал я гребцам, — и если сделаете то, что я велю, все будете свободны.

Должно быть, среди них были представители разных народов, поскольку я услышал, как мои слова переводят. Один человек встал.

— Ты нас освободишь? — подозрительно спросил он. — Где?

Он говорил по-датски, и я ответил на том же языке:

— На севере.

— Когда?

— На этой неделе.

— Почему?

— Потому что вы спасаете мою жизнь, и в качестве награды я верну ваши. Как тебя зовут?

— Иренмунд.

Я наклонился, поднял с палубы один из коротких мечей, что мы забрали у команды, и пошел по проходу между рабами. Иренмунд подозрительно косился на меня. Он был молод и еще в оковах, и явно отличался внушительной силой. Светлые всклокоченные волосы доходили ему до плеч. На открытом лице читался не только страх, но и вызов. Он посмотрел на меч в моей руке, потом мне в глаза.

— Как тебя схватили? — спросил я.

— Нас выбросило на берег во Фризии.

— Нас?

— Я был в команде торгового корабля. Нас было трое, хозяин и два моряка. Нас выбросило на берег, и мы попали в плен.

— И вас продали?

— Нас продали, — горько сказал он.

— Ты был хорошим моряком?

— Я и есть хороший моряк, — с вызовом ответил он.

— Тогда лови, — я бросил ему меч рукоятью вперед. Он поймал его и недоуменно посмотрел на меня. — Я обещаю вас освободить, но сначала вы должны доставить меня домой. Финан!

— Господин?

— Освободи всех от оков!

— Ты уверен, господин?

Я посмотрел на рабов и повысил голос.

— Здесь, в Лундене, вы останетесь рабами. Если пойдете со мной, будете свободными, и клянусь, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы отправить вас домой.

Я услышал стук железных звеньев по палубе и звяканье оков, когда дернули длинные цепи.

— Нам понадобится кузнец, чтобы снять браслеты с их лодыжек, — сказал Финан. — Помнишь наши? Раны оставались еще несколько недель.

— Никогда не забуду, — мрачно отозвался я и снова повысил голос: — Иренмунд! Ты освободился?

— Да.

— Да, господин, — поправил Финан.

— Подойди сюда, — позвал я.

Иренмунд поднялся на рулевую площадку, тяжелые железные кольца его ножных кандалов звякали при ходьбе.

— Господин? — неуверенно начал он.

— Я ярл, — сказал я ему, — и хочу, чтобы ты рассказал о корабле.

Он усмехнулся.

— Корма тяжелая, и корабль рыскает как молодой бычок.

— Балласт не переместили?

Он сплюнул за борт.

— Лайфинг Гуннальдсон ничего не знает о кораблях, а я его учить не собирался.

— У корабля есть имя?

— Бримвиса, — снова усмехнулся он. Название означало «Владыка моря», но, каким бы ни было море, корабль точно не годился в покорители волн. — И еще кое-что, господин, — неуверенно сказал Иренмунд.

— Что?

Он взвесил в руке короткий меч.

— Пять минут на берегу.

Я посмотрел в его голубые глаза, в которых читалась жестокая мука, и хотел уже отказать, но вспомнил собственные чувства, когда меня освободили от оков.

— Сколько человек?

— Только одного, господин.

Я кивнул.

— Одного. Гербрухт! Осви! Видарр! Пойдите с ним. Пусть сделает, что хочет, только быстро.

Я переместил детей на нос, чтобы уравновесить корабль, и когда Иренмунд вернулся с красным от крови мечом, мы отчалили, утомленные гребцы тихонько вывели нас в речной поток. Корабль немедленно развернуло кормой вперед, так что мы стали смотреть на запад, а не вниз по течению, но несколько гребков веслами правого борта повернули корпус так, что украшенный крестом нос указал на далекое море.

— Теперь помедленнее! — крикнул я. — Ведите осторожно! Мы никуда не спешим!

И я тоже не спешил. Лучше уходить медленно, не вызывая подозрений, что у нас есть причина покинуть город. Ветер никак не помогал, поэтому мы гребли, только чтобы держать курс, и двигались больше благодаря отливу и течению, чем от взмахов весел. Финан встал рядом.

— Бывал я с тобой в переделках, — сказал он.

— Это переделка?

— Корабль с рабами? Во вражеском городе? Да, я бы сказал, это переделка, — ухмыльнулся он. — Так что будем делать?

— Выйдем из устья, повернем на север и будем молиться о добром ветре. В Беббанбурге будем дня через три или четыре. — Я помолчал, глядя на лебедей, плывущих по сверкающей в лучах солнца воде. — Но это значит, что я проиграл.

— Проиграл? Ты ведешь нас домой!

— Я пришел убить Этельхельма и его паршивого племянника.

— Еще убьешь, — сказал Финан.

Грело солнце. Большинство гребцов были молоды, раздеты до пояса, загорелые и мускулистые. Известие о мести Иренмунда распространилось по скамьям, и гребцы улыбались, хотя и устали. Я предполагал, что Иренмунд хотел убить Лайфинга Гуннальдсона, но это оказался черноволосый здоровяк, чьи крики я слышал на пристани.

— Порубил его как мясник, господин, — сказал мне Видарр с неприличной радостью, — но быстро. Иренмунд вернулся на свою скамью и медленно налег на весло. Течение понесет нас до тех пор, пока не закончится отлив. И тогда, если боги не пошлют попутный ветер, придется потрудиться.

Отец Ода переговорил с гребцами и теперь присоединился к нам.

— Большинство из низ саксы, — сказал он, — но есть три дана, два фриза, скотт и два твоих земляка, Финан. И все они, — он бросил на меня многозначительный взгляд, — христиане.

— Так можешь молиться вместе с ними, отче, — усмехнулся я.

Мы проходили мимо причалов на северном берегу. Там скопилось много кораблей, хотя, к моему облегчению, воинов почти не было. День казался медлительным и тихим, даже на реке было мало кораблей. Вверх по течению никто не поднимался, но мы миновали группку небольших лодок, переправлявших товары на южный берег. На середине реки пахло лучше, хотя вонь Лундена, состоящая из смеси дыма и нечистот, все еще ощущалась, но я верил, что этим вечером мы окажемся в открытом море, под звездами. Я возвращался домой и сожалел только о том, что не исполнил клятву. Но я утешался, что сделал все возможное. Этельхельм жив, а его гнусного племянника теперь называли королем Уэссекса, но я вел своих людей домой.

Мы миновали «Мертвого датчанина» и увидели мое прежнее жилище, римский дом с каменным причалом на берегу реки. Там умерла Гизела, и я коснулся молота у себя на шее. В глубине души я верил, что она ждет меня где-то в царстве богов.

— Думаешь, три дня? — прервал мои мысли Финан.

— Чтобы дойти домой? Да. Может, четыре.

— Нам потребуется еда.

— Можем зайти в гавань в Восточной Англии. Возьмём, что надо.

— Уж там никто нас не остановит, — весело произнёс Финан, — ведь все ублюдки здесь!

Он смотрел на дом, мой старый дом, где мы нашли убежище, когда впервые прибыли в Лунден. Там пришвартовался корабль, длинный низкий корабль, развернутый по течению, на высоком носу возвышался крест. Мачта накренилась, что придавало кораблю хищный вид. Я предположил, что корабль в два раза длиннее Бримвисы, а потому гораздо быстроходнее, и на мгновение испытал искушение украсть его, но отверг эту идею, когда увидел, как из дома на террасу выходят воины. Их было с десяток, половина в кольчугах, и они смотрели, как мы скользим мимо. Я помахал им, надеясь, что этот жест убедит их в нашей безобидности.

Из дома вышел ещё один человек, крупнее остальных. Он растолкал своих товарищей и остановился у края каменного причала, пристально наблюдая за нами.

Я выругался. Это был Вармунд. Я глядел на него, а он на меня, и он меня узнал. Я услышал его гневный рёв, а может быть, вызов, потом он стал кричать на людей вокруг, и они побежали к кораблю, который выглядел смертельно опасным. Я снова выругался.

— Что такое? — спросил отец Ода.

— Подгоняй гребцов.

— Подгонять?

— За нами погоня, — ответил я.

Взглянув на небо, я понял, что до темноты ещё далеко.

И мы больше не в безопасности.

Отлив приближался к самой низкой отметке, а значит, ускорился, что было нам на руку. Течением нас понесло к устью. Финан отбивал ритм шестом все быстрее и быстрее, но гребцы слишком устали, сражаясь с отливом. Естественно, течение поможет и врагам. Я надеялся, что Вармунду понадобится много времени, чтобы набрать достаточно гребцов, но на войне нельзя полагаться лишь на надежду. Отец всегда говорил, что, если надеешься, что враг пойдет на восток, строй планы, исходя из того, что он пойдет на запад.

Мы миновали древний римский форт, отмечавший восточную оконечность старого города, я оглянулся и увидел, как прав был отец. Корабль уже отходил от причала, гребцы разворачивали длинный гладкий корпус, чтобы пуститься в погоню.

— А команда там неполная, — заметил Финан.

— Сколько их?

— Кажется, двадцать четыре весла.

— Они всё равно нас догонят, — угрюмо произнёс я.

— Для двадцати четырёх вёсел корабль великоват.

— Они нас догонят.

Финан коснулся висевшего на шее креста.

— По-моему, кто-то говорил, что этот корабль быстрый?

— Для его размера — да, так и есть.

— Но чем длиннее корабль, тем он и быстрее, — безрадостно отметил Финан. Он много раз слышал, как я это говорил, но так и не понял, почему это верно. Я и сам этого не понимал, только знал, что корабль-преследователь неминуемо нас догонит. Я направил Бримвису к крутой подковообразной излучине реки, сперва на юг, а потом на север, течение там было быстрым, а мне нужна была скорость.

— На носу того корабля — люди, — сказал мне Финан, продолжавший смотреть назад.

— Это те, кто пойдут на абордаж.

— Ну, и что делаем? Сходим на берег?

— Нет пока.

Течение несло нас на юг. Вода в река стояла низко, по обоим берегам протянулись обширные глинистые отмели, а за ними — почти ничего, пустынные болота да пара лачуг, чьи обитатели, видимо, зарабатывали на жизнь ловлей угрей. Обернувшись, я увидел, что преследователи приближаются. Я уже видел на носу воинов в кольчугах, разглядел щиты со скачущим оленем Этельхельма, блики послеполуденного солнца на остриях копий. Эти люди готовились прыгать на палубу Бримвисы.

— Сколько их на носу? — спросил я у Финана.

— Слишком много, — мрачно ответил он. — Думаю, там команда не меньше сорока человек.

Выходит, примерно половина людей Вармунда на вёслах, а другая вооружилась и готовится нас разбить.

— Они нас протаранят и полезут на борт, — сказал я.

— И что делать нам? Помирать?

— Убегать, конечно.

— Ты же сказал, что они нас догонят!

— И догонят!

Через лопасть рулевого весла я чувствовал дрожь воды. Это значило, что мы идём быстро, но надо идти еще быстрее.

— Если хотите остаться свободными, — крикнул я гребцам, — гребите как никогда прежде! Я вижу, что вы стараетесь, но гребите так, словно за вами гонится сам дьявол! — А за нами и впрямь гнался дьявол. — Гребите!

Они налегали на вёсла со всеми оставшимися жалкими силами. Четверо моих воинов заняли места самых слабых гребцов и теперь задавали темп, ускоряя его. Корабль-преследователь шёл теперь чуть дальше, чем в трёх сотнях шагов, а его свежие гребцы гребли быстрее. Вода бурлила и пенилась у его носа, с каждым гребком он становился ещё на шаг ближе.

— Может, сойти на берег? — встревоженно предложил Финан.

— Они погонятся за нами на болотах. Это ничем не лучше.

— Так что тогда?

— На берег мы не сойдём.

Я намеренно сбивал его с толку.

— Но...

— Пока что, — закончил я.

Финан устало взглянул на меня.

— Объясни.

— До Беббанбурга мы не дойдём, по крайней мере, пока.

— Почему?

— Видишь впереди те деревья, — указал я. Примерно в миле от нас река опять поворачивала на восток, к морю, но на северном берегу виднелась рощица. — Прямо за тем леском есть река, — продолжил я, — это Лиган, он приведёт нас на север, в Мерсию.

— Он и их приведёт на север, — Финан кивнул в сторону кормы.

— Полжизни назад, — продолжал я, — даны вели вверх по Лигану свои корабли, и Альфред выстроил форт, перекрыв им путь. И они потеряли все корабли. Мы не участвовали в той схватке.

— Мы пропустили мало схваток, — проворчал Финан.

Я обернулся и увидел, что корабль-преследователь уже ближе, чем в двух сотнях шагов. Я увидел и Вармунда, возвышавшегося над остальными людьми на носу. Он обернулся и, видимо, крикнул гребцам, чтобы прибавили темп.

— Может, их корабль и длиннее нашего, — сказал я Финану, и, конечно, быстрее. Но он глубже сидит в воде. Лиган неглубок, так что, если нам повезёт, — я коснулся своего молота, — они сядут на мель.

— А если не повезёт?

— Мы умрём.

Мне не доводилось водить корабли по Лигану. Я знал, что прилив здесь поднимается на несколько миль вверх по течению, а выше приливного русла глубина для кораблей достаточная почти до самой Хиоротфорды, но ещё я знал, как опасна эта река. Последние несколько миль Лиган тёк по сплошным болотам, где река разделялась на десяток мелких протоков, которые с годами меняли русло. Я видел, как корабли проходили по тем протокам, но было это много лет назад. А сейчас близился отлив, когда уровень воды совсем снизится. В случае неудачи мы могли сесть на мель, и тогда Лиган обагрится кровью.

Наши гребцы слабели, преследователи приближались, и как только мы свернём в Лиган, придётся грести против течения.

— Навались! — крикнул я. — Навались! От этого зависит ваша жизнь! Скоро вы отдохнёте, но сейчас навалитесь!

Освобождённые рабыни плакали, прижимаясь к детям. Они знали, что их ожидает, если нас захватит большой корабль.

Мы уже были у северного берега, но корабль Вармунда шёл теперь всего в сотне шагов позади. Я молился, чтобы на борту у них не было лучников. Я смотрел, как приближается северный берег, и мы начали разворачиваться на восток. Та роща росла на болоте, ее пронизывали протоки Лигана.

— К тополям, — сказал я.

— К тополям?

— Остаётся надеяться, что мачта не зацепит за ветку.

— Мария, матерь Божия, — произнес Финан и тронул свой крест.

— Давай! Давай! Давай! — закричал я и навалился на рулевое весло, Бримвиса развернулась поперёк течения, направляясь к Лигану. Она тут же сбавила ход, ведь теперь не помогали ни отлив, ни течение, и я снова взревел, подгоняя гребцов. А большой корабль уже подошёл к нам так близко, что один воин решился бросить копьё, и оно не долетело всего на пару шагов.

— Навались! — ревел я. — Навались!

Мы выскользнули из Темеза в спокойные воды Лигана, гребцы с искажёнными лицами тянули вёсла, я продолжал орать — и мы повернули в самую широкую протоку Лигана. Слева на берегу торчали четыре огромных шеста. Я предположил, что это отметка, или, может, остатки причала, но сейчас же про них забыл — весла по правому борту коснулись дна, я потянул рулевое весло на себя и крикнул, чтобы продолжали грести. Впереди маячил островок камыша.

Свернуть налево или направо? Меня охватила паника — здесь так легко сесть на мель. Но тут из-за тополей показался маленький корабль. Он был ненамного больше баркаса, гружёный сеном, и направлялся он к самой восточной протоке. Я снова коснулся молота и возблагодарил богов за то, что послали знак.

— Гребите! — закричал я. — Гребите!

Должно быть, кормчий на баркасе хорошо знал эту реку и разбирался, где русло достаточной глубины для прохода тяжело гружёного судна. Он воспользовался отливом, чтобы перевезти груз вниз по Лигану, а очутившись в устье реки, подождёт прилива, который понесёт его вверх по Темезу к Лундену. Четыре гребца на баркасе едва справлялись с тяжёлым грузом, но большую часть работы делал за них отлив.

А наши гребцы теперь ясно видели корабль Вармунда и воинов в кольчугах и шлемах, столпившихся на носу. Гребцы были смертельно измучены, но изо всех сил старались, и мы скользнули в восточную протоку, обогнали баркас с сеном, но весла правого борта опять скребнули по дну, и я закричал на несчастных гребцов, чтобы не сбавляли ход. Преследователи метнули ещё одно копьё, и оно вонзилось в ахтерштевень. Финан его выдернул. Люди с баркаса глазели на нас, разинув рты. Четыре гребца были так поражены нашим неожиданным появлением, что перестали грести и вытаращились в нашу сторону, кормчий зазевался, и их развернуло поперек реки. Позади послышался гневный ор — корабль Вармунда врезался в баркас и резко свернул к восточному берегу. Большой корабль сел на мель, и люди на носу повалились вперёд.

А мы продолжали грести, справляясь с течением и остатком отлива. Я позволил гребцам замедлить темп, решив, что на болотах не стоит спешить. Корабль Вармунда сидел на мели, но люди уже попрыгали вниз — толкать его обратно в протоку. Лодка с сеном прибилась к другому берегу, ее команде хватило ума выскочить за борт и удрать через болота.

— Ну, теперь мы в безопасности? — спросил Финан.

— Они скоро снимутся с мели.

— Господи Иисусе, — пробормотал он.

Я вглядывался вперёд, пытаясь выбирать курс по переплетению рукавов реки. Каждые несколько ударов наши вёсла касались дна, а один раз я ощутил дрожь трясины под килем и затаил дыхание, пока мы не выскользнули на глубину. Ветви тополей шаркали по скрученному парусу, осыпая гребцов листьями. Птицы разлетались в стороны, махали белыми крыльями, и я старался распознать знак, но одарив меня лодкой с сеном, боги ничего больше не предлагали. По воде проскользнула выдра, бросила на меня краткий взгляд, нырнула и скрылась из вида. Мы ещё гребли сквозь болота, но впереди, едва различимо, уже показалась земля. Я увидел небольшие поля пшеницы и ржи, вспомнил Йорунда, которого мы встретили в «Мёртвом датчанине», как стремился он вернуться домой к сбору урожая.

— Ублюдки двинулись, — сказал Финан, но им приходилось куда труднее, чем Бримвисе, вёсла чаще вязли в грязи, скорость на мелководье упала. На носу у них стоял человек, он высматривал мели и указывал направление. — Они нас скоро нагонят, — добавил Финан.

— Не нагонят, — уверил я, потому что впереди река извивалась как змей. Поворачивала на юг в сторону Темеза, потом резко меняла направление на северное, а затем ещё один крутой поворот снова уводил на юг, куда мы и гребли против течения. Возле первой излучины реки мы прилично опередим Вармунда, но мы будем грести на юг, а он еще на север, к повороту, и нас будут разделять всего сорок-пятьдесят шагов через сушу.

— Иренмунд! — позвал я.

— Да, господин?

— Ты мне нужен! Видарр! Забери у него весло! — Я подождал, когда Иренмунд подошёл ко мне. — Ты умеешь править? — спросил я.

— С восьми лет этим занимался.

Я отдал ему рулевое весло.

— Держись внешнего края той излучины, а потом выведи корабль на середину реки.

Он расплылся в улыбке от счастья, что ему оказали доверие, а я натянул старый потрёпанный шлем с кожаными нащёчниками. Финан, тоже надевший шлем, бросил на меня вопросительный взгляд.

— Почему этот парень? — тихо спросил он, кивая в сторону Иренмунда. — Почему не Гербрухт?

— Потому что скоро предстоит схватка, — пояснил я. Гербрухт — отличный моряк, но кроме того, он чрезвычайно силён, что необходимо гребцу, а сейчас нам нужны были все силы на веслах. — А вернее, нам придётся сражаться, — продолжил я, — если у Вармунда есть хоть немного мозгов.

— У него вместо мозгов потроха, — сказал Финан.

— Рано или поздно он всё равно распознает возможность.

Возможность появилась, потому что южная излучина находилась близко от северной. Разделяла их только узкая полоска болота, и Вармунд мог отправить своих людей, чтобы забросать нас копьями. Иренмунд уже вёл корабль по излучине, держась внешнего края, с наибольшей глубиной, но и течение там самое быстрое, что заметно нас замедляло. Большинство гребцов были на грани изнеможения, лица кривились, когда приходилось налегать на тяжёлые вёсла.

— Осталось уже немного! — крикнул я, — пробираясь туда, где на палубе под небольшой носовой площадкой, сбившись в кучу, сидели дети, женщины и отец Ода.

Бенедетта бросила на меня полный отчаяния взгляд, и я постарался успокоить её улыбкой.

— Пусть самые маленькие останутся под площадкой, — сказал я Бенедетте, указывая на тесное пространство на носу, — а остальные должны перейти на эту сторону палубы.

Я остался на внутренней стороне, потому что, как только корабль впишется в крутую излучину, этот борт предстанет прямо перед врагом, идущим на север.

— Иммар! — выкрикнул я. — Ко мне!

Он пробрался ко мне, и я протянул ему один из больших щитов, обнаруженных во дворе Гуннальда.

— Те ублюдки могут начать швырять копья, — пояснил я. — Твоё дело — им помешать. Принимай копья на щит.

Финан, Иммар, Осви и я держали щиты. Финан станет защищать рулевую площадку, Иммар попробует прикрыть женщин и детей, сгрудившихся у борта, а мы с Осви должны как-то уберечь от копий гребцов.

— Это должен быть длинный бросок, — с сомнением произнёс Осви.

Он смотрел, как корабль врага приближается к первому повороту, в то время как мы уже стараемся из него выйти.

— С корабля они не станут бросать, — сказал я. — Может быть, и вообще ниоткуда не станут.

Я коснулся молота, надеясь, что прав.

Кормчий вражеского корабля держался чересчур близко к внутренней стороне излучины, и большой корабль дёрнулся и опять сел на мель. На несколько мгновений он просто застыл, потом с десяток человек попрыгали за борт. Я думал, что они собираются вытолкнуть корабль из грязи, но вместо этого они подхватили копья и понеслись к нам.

— Навались! — крикнул я. — Иренмунд! Давай вправо! Вёсла правого борта снова шаркнули по речному дну, но оттолкнулись от него, и Бримвиса продолжила движение. Гребцы на задних скамьях в отчаянии смотрели, как враги пробираются по болотным кочкам через камыши.

— Продолжайте грести! — кричал я.

— А зачем? — с вызовом отозвался голый по пояс человек с окладистой бородой. Он бросил весло, поднялся и свирепо глядел на меня. — Это твои враги, а не наши!

Разумеется, он был прав, только спорить с ним было некогда, тем более, когда ещё несколько гребцов заворчали что-то в угрюмом согласии. Я просто вытащил из ножен Вздох змея, переступил через следующую скамью и с силой ударил. Спорщику хватило времени изумиться, а потом его стёртые до мозолей руки сомкнулись на длинном клинке, который скользнул под его рёбра и вонзился глубоко в грудь. Мужчина шумно вздохнул, в открытом рту забулькала кровь и хлынула на бороду, а глаза умоляюще уставились на меня. Я с рычанием вывернул меч, и убитый свалился за борт. По воде расплылась кровь.

— Ещё кто-нибудь хочет поспорить? — поинтересовался я. Никто не хотел. — Эти люди, — залитым кровью клинком я указал на наших преследователей, — продадут вас! А я вас освобожу. Теперь гребите!

Смерть зачинщика заставила остальных грести с новой силой, и Бримвиса рванулась вперёд по излучине реки, против течения.

— Фолькбалд! — позвал я. — Возьми его весло! Алдвин! — Мальчик подбежал, и я отдал ему Вздох змея. — Почисти его.

— Да, господин.

— Окуни клинок в реку, — объяснил я, — потом вытри начисто каждую каплю крови и воды. Когда высохнет, принеси обратно. Как следует высохнет!

Не хотел я убивать того человека, но чувствовал, как среди смертельно уставших гребцов нарастает напряжение — ведь они оказались в ловушке посреди чужой драки. Из-за того мертвеца, чьё тело теперь плыло кверху брюхом в сторону преследователей, это напряжение могло перерасти в открытый бунт. Даже теперь, когда гребцы отчаянно налегали на вёсла, я видел сомнение на их лицах, но Иренмунд, гордо держащий рулевое весло, выкрикнул:

— Лорд Утред прав! Нас опять продадут! Гребите!

И они гребли, но энергия, порождённая страхом, не могла превзойти прыть воинов, бегущих через болото. Я их сосчитал. Дюжина, и у каждого по два копья. Вармунда среди них не было, он ещё оставался на борту корабля, который сел на мель у раскисшего берега. Я слышал, как он громким рёвом отдавал приказы.

А потом первый копьеносец решил попытать удачу. Расстояние для броска было великовато, но он всё же метнул копьё, нацелившись в Иренмунда. Я услышал удар в щит Финана. Другие продолжили бег, потом двое остановились и бросили копья. Одно не долетело и плюхнулось в реку, другое вонзилось в корпус Бримвисы и закачалось.

У Вармунда хватило ума сообразить, что пешие копейщики нас нагонят и нанесут урон, уничтожая гребцов, но он не догадался сказать им, что лучше всего метать копья одновременно. Воин может увернуться от копья или принять на щит, но град копий куда более смертоносен. Один за другим люди Вармунда метали тяжёлые копья, а мы их останавливали одно за другим, или же наблюдали, как копьё пролетает слишком низко или высоко. Не все промахнулись. Одного из гребцов ранило в бедро, копье оставило глубокую рану, которую поспешил перевязать отец Ода. Другое копьё, отскочив от железного обода моего щита, оставило длинную царапину на обнажённой спине гребца. Но большая часть копий пролетела мимо, и мы продолжали грести, приближаясь к следующей излучине, которая опять направит нас к северу. В Мерсию.

Вармунд высвободил корабль и снова заставил людей грести, но Иренмунд уже уводил нас в крутой поворот. И я увидел, что Беорнот собрался швырнуть копьё в растерянных воинов, которым оставалось только смотреть, как мы уходим.

— Нет! — крикнул я ему.

— Я могу насадить одного из этих ублюдков, господин! — прокричал он в ответ.

— И дать им шанс бросить копьё обратно? Не смей!

Люди Вармунда использовали все свои копья, теперь их единственный шанс — быстрее грести, но глубокая посадка длинного корабля обернулась против них, и, к счастью начался отлив. Мы свернули в излучину, на север, и увидели, что преследователи снова сели на мель. Мы продолжали грести, с каждым взмахом вёсел выигрывая расстояние, нас всё ещё окружали обширные болота, но впереди уже виднелись поросшие лесом холмы, ощущался дым очагов. Там есть деревня, припомнил я, в том месте, где Лиган пересекает старая римская дорога из Лундена в Колнечестер. Я опасался, что восточные англы могли выставить стражу на переправе. Теперь мы шли по реке мимо густых ив, цеплявшихся за парус и мачту, и в небо поднимались тонкие струйки дыма деревенских очагов. Когда мы миновали первые хибары, ко мне на корму пришла Бенедетта. Она поморщилась.

— Воняет!

— Дубильщики, — ответил я.

— Кожи?

— Они обрабатывают шкуры дерьмом.

— Мерзость.

— Весь мир создан из мерзости, — сказал я.

Бенедетта помолчала, а затем прошептала:

— Мне нужно кое-что сказать.

— Говори.

— Рабыни. — Бенедетта кивнула в сторону носа, где сидели девушки, освобождённые нами из амбара Гуннальда. — Они напуганы.

— Мы все напуганы, — заметил я.

— Но их нужно держать подальше от мужчин. Не твоих врагов они боятся, а других рабов. Я тоже их боюсь. — Она помолчала, потом резко добавила: — Не стоило тебе освобождать гребцов, лорд Утред. Нужно держать их в цепях.

— Я дал им свободу, — сказал я.

— Свободу брать, что хочется.

Я рассматривал девушек. Все они были молоды, а те четверо, которых держали лично для Гуннальда, были, бесспорно, привлекательны. Они смотрели на меня, на лицах ясно читался ужас.

— Не убивать же мне гребцов, — сказал я. — Я могу только защитить женщин. Мои люди их не тронут.

— Я убью любого, кто попытается, — вклинился Финан. Он слышал наш разговор.

— От мужчин доброты не дождёшься, — проронила Бенедетта, — уж я-то знаю.

Мы проплывали мимо деревянной церкви, возле неё женщина пропалывала грядки.

— Здесь есть воины? — крикнул я, но она притворилась, что не услышала, и ушла в сторону крытой соломой хижины.

— Не вижу никаких войск, — сказал Финан, — да и зачем они здесь нужны? — Он показал вперед, туда, где рябь на реке указывала на брод, то место, где дорога пересекала реку. — Разве это не дорога из Восточной Англии? Вряд ли они ожидают врагов с той стороны.

Я пожал плечами, ничего не ответив. Нас до сих пор вел Иренмунд. По берегу за нами погналась собака, яростно лая, но, когда мы достигли брода, отстала. Киль корабля снова коснулся дна, хотя мы держались посередине реки, но зловещее шарканье прекратилось, мель почти не повлияла на скорость, и без того небольшую.

— Тут ему не пройти, — сказал я Финану.

— Вармунду?

— Этот брод надолго его остановит. Придётся ему дожидаться прилива.

— Благодарение Богу, — произнесла Бенедетта.

Алдвин принёс мне Вздох змея. Я убедился, что клинок сухой и чистый, опустил меч в подбитые шерстью ножны и погладил Алдвина по голове.

— Молодец, — сказал я, оглянулся и не увидел ни тени преследователей. — Я думаю, мы в безопасности.

— Благодарение Богу, — снова произнесла Бенедетта, но Финан молча кивнул на запад.

Там, у западного края деревни, на дороге к Лундену виднелись всадники. Низкое солнце слепило мне глаза, но всё же я рассмотрел людей, садящихся в сёдла. Их было немного, восемь или девять, но двое носили знакомые плащи тускло-красного цвета.

— Значит, они оставили здесь часовых, — горько произнес я.

— Или, может быть, фуражиры, — безрадостно добавил Финан.

— Не похоже, что они нами заинтересовались, — отметил я.

Мы продолжили грести на север.

— Твоими бы устами, — ответил Финан.

Потом всадники скрылись за фруктовым садом. Хотя солнце стояло низко, но сейчас лето, и впереди нас ждал длинный вечер.

Который всё ещё мог принести смерть.

Глава девятая

Тот вечер обещал стать приятным. День был тёплый, но не слишком жаркий, солнце склонялось над зелёной землёй, мы гребли медленно, еле-еле. Гребцы почти выбились из сил, но большего я от них и не требовал. Мы шли не спеша, довольствуясь тем, что нас никто не преследует. Сказать по правде, у деревни, что возле брода на Лигане, мы видели небольшой отряд Этельхельма, но к нам они, кажется, никакого интереса не выказали. В полях на левом берегу не появлялись всадники, и потому мы спокойно шли на север меж ивами и зарослями ольхи, мимо лугов, где щипал траву скот, и маленьких усадеб, отмеченных струйками дыма, поднимающимися вверх в безветренном воздухе.

Мы продолжали грести, тени удлинились, наступал длинный летний вечер. Почти никто не разговаривал, даже дети притихли. Самыми громкими звуками оставались теперь скрип уключин да плеск вёсел, оставляющих на воде рябь, ускользающую вниз по течению. Я освободил Иренмунда от руля, и он подхватил гребное весло у юнца, который уже готов был свалиться без сил. Рядом со мной на рулевой площадке устроился Финан, а Бенедетта облокотилась о борт, держась за ахтерштевень рукой.

— Это Мерсия? — спросила она.

— По реке проходит граница, — пояснил я. — А значит, вон там — Восточная Англия. — Я указал на правый берег. — А там, — я указал в сторону заходящего солнца, — Мерсия.

— Но раз там Мерсия, — продолжала она, — значит, мы найдем там друзей?

Или врагов, подумал я, но ничего не сказал. Мы шли теперь по прямому руслу реки, и я не видел никаких признаков преследования. Я был уверен, что корабль Вармунда не сумеет перебраться через брод, по крайней мере, пока не поднимется прилив, а его люди, уставшие от гребли и отягощённые кольчугами и оружием, пешком никогда нас не догонят. Я опасался, что Вармунд найдет лошадей и тогда нападёт, как горностай на зайцев, но солнце уже посылало с запада последний свет, а никаких всадников мы не видели.

Мы миновали ещё две деревни. Первую, на западном берегу, окружали остатки гнилого частокола и полузаполненный ров. Поваленный частокол напомнил, насколько мирной стала эта часть Британии.

Когда-то здесь проходила граница между саксами Мерсии и данами Восточной Англии. Король Альфред подписал с данами договор, отдав им все земли к востоку, но его сын захватил Восточную Англию, и река снова стала мирной. Теперь, по завещанию Эдуарда, она разделила королевства Этельстана и Этельвирда, а значит, частокол придётся чинить, а ров углублять. Во второй деревне на восточном берегу на реке имелась пристань, где стояли четыре корабля размером с Бримвису. Все без мачт, но вёсельные уключины крепкие, а палуба одного была завалена пилеными досками. За пристанью виднелись поваленные стволы, которые двое мужчин распускали на доски клиньями и кувалдами.

— Древесина для Лундена, — сказал я Финану.

— Для Лундена?

— На тех кораблях не установлены мачты, — пояснил я, — чтобы они могли пройти под мостом.

Саксонскому городу за римскими стенами Лундена вечно недоставало древесины — для новых домов, новых причалов и для очагов.

Оба работника остановились поглазеть на нас.

— Впереди брод, — крикнул один, указывая на север. Он говорил по-датски. — Осторожнее!

— Как называется это место? — прокричал я в ответ на том же языке.

Он пожал плечами.

— Лесной склад!

Финан фыркнул, и я нахмурился, а потом обернулся, но всадников-преследователей не увидел. В лучшем случае, подумал я, Вармунд вернется в Лунден и отправится в погоню утром, набрав побольше людей, чтобы наверняка нас прикончить. Он обыщет реку, пока не найдет Бримвису, и, если на ней никого не окажется, прочешет окрестности. На мгновение я даже подумал повернуть корабль и грести вниз по течению в надежде дойти до Темеза и затем до открытого моря, но это было бы ночное плавание против течения с изнуренной командой по мелководной реке, а если у Вармунда есть хоть немного здравого смысла, он оставит свой корабль с неполной командой, чтобы запереть Лиган и захлопнуть ловушку.

Брод к северу от лесного склада мы пересекли не цепляя дно, хотя несколько вёсел и сбились, задев камни.

— Нам нужно поскорее остановиться, — настаивала Бенедетта. — Ты только посмотри на гребцов!

— Мы будем идти, пока ещё светло, — сказал я.

— Но они же устали! — возразила она.

Я и сам устал. Устал от попыток выходить из самим же созданных затруднений и от тревоги — я помнил о тех всадниках. Я и хотел остановиться, и опасался. Река здесь стала широкой и мелкой, и Бенедетта права — гребцы почти на пределе сил, и мы едва продвигались, преодолевая течение. Теперь солнце опустилось низко, касаясь гребней далёких холмов, но я всё же различил на фоне заката контур высокой соломенной крыши над купой вязов. Там дом, решил я, есть шанс отдохнуть. Я потянул на себя рулевое весло и направил Бримвису к берегу, нос стукнулся о дно.

Финан бросил на меня взгляд.

— Привал?

— Скоро совсем стемнеет. Хочу подыскать ночлег.

— Могли бы остаться на корабле.

— Дальше все равно не пройти, — ответил я. Река становилась всё мельче, последние несколько минут мы гребли по опутанной водорослями воде, а вёсла и киль постоянно скребли о дно. И я решил, что пора покинуть Бримвису. — Если дождаться прилива, прошли бы ещё несколько миль, но ждать придётся несколько часов. Уж лучше идти сразу.

— Но сперва отдохнуть?

— Сперва отдохнуть, — заверил я.

Мы сошли на берег, забрав захваченное оружие, одежду, еду, кольчуги и деньги. Припасы я раздал, позволив каждому брать, сколько тот мог унести. Последними я захватил две длинные цепи, которые соединяли оковы гребцов.

— Зачем это, господин? — спросил меня Иммар, когда я оборачивал одну из них тяжёлыми кольцами вокруг его шеи.

— Цепь — это ценность, — ответил я.

Прежде чем отойти от реки, я велел Гербрухту и Беорноту, единственным моим людям, умевшим плавать, снять кольчуги и обувь и развернуть Бримвису поперёк реки. Они подвели корабль к берегу Восточной Англии и привязали к иве, а потом вернулись, наполовину вброд, наполовину вплавь. Маленькая и, возможно, бессмысленная предосторожность, но, если за нами идёт Вармунд, он обнаружит корабль у восточного берега, и, может быть, поведёт своих людей туда, то есть, в противоположном направлении.

Когда мы пересекали сочный прибрежный луг, усеянный лютиками, уже наступили сумерки. Мы миновали вязы и вышли к большой усадьбе — без ограды, как и деревни, мимо которых мы проходили. Два пса на привязи встретили нас неистовым лаем. Там стоял огромный дом, над которым поднимался в вечернее небо дым, покрытый свежим тростником амбар — наверное, для зерна — и конюшня. Псы, привязанные к дому толстыми верёвками, залаяли ещё яростнее и смолкли, лишь когда распахнулась дверь и на фоне горящего изнутри очага на пороге показались силуэты четырёх мужчин. Трое держали охотничьи луки с уже наложенными на тетиву стрелами, четвёртый держал в руке меч. Он рявкнул на собак, чтобы заткнулись, и перевёл взгляд на нас.

— Вы кто? — крикнул он.

— Путники, — откликнулся я.

— Боже, да сколько же вас!

Я отдал перевязь с мечом Финану и двинулся к дому в сопровождении лишь Бенедетты и отца Оды. Приблизившись, я разглядел, что человек с мечом немолод, но ещё достаточно крепок.

— Я ищу прибежище на ночь, — пояснил я, — и у меня есть серебро, чтобы заплатить.

— Серебру мы всегда рады, — осторожно ответил он. — Но кто ты и куда направляешься?

— Я друг короля Этельстана, — ответил я.

— Возможно, — с опаской произнёс он. — Но ты не мерсиец.

Меня выдал акцент.

— Да, я из Нортумбрии.

— Ты нортумбриец и друг короля? — насмешливо спросил он.

— А кроме того, я был другом леди Этельфлед.

Это имя заставило его умолкнуть. Он рассматривал нас в быстро меркнущем свете, и я заметил взгляд, брошенный на молот, висящий у меня на шее.

— Нортумбрийский язычник, — медленно продолжил он, — который дружил с леди Этельфлед. — Он перевёл взгляд на моё лицо и опустил меч. — Так ты — Утред Беббанбургский! — В голосе слышалось восхищение.

— Да, это я.

— Тогда добро пожаловать, господин.

Он сунул меч в ножны и жестом приказал остальным опустить луки. Потом сделал несколько шагов к нам, не дойдя всего на длину меча.

— Моё имя — Рэдвол Рэдволсон.

— Я рад с тобой встретиться, — тепло произнёс я.

— Я сражался у Фирнхамма, господин.

— Суровая была схватка.

— Мы победили в ней, господин! Ты победил! — Он улыбнулся. — Я от души рад тебя видеть!

— Возможно, ты будешь не так уж рад, узнав, что за нами гонятся.

— Ублюдки, что захватили Лунден?

— Они придут, и если найдут нас здесь, то расправятся с вами.

— Восточные англы! — гневно воскликнул Рэдвол. — Они уже отправляют своих людей шарить у нас по амбарам и воровать скот.

— Еда у нас есть, — сказал я, — но нам нужен эль и место для отдыха. И не в твоём доме, я не могу подвергать опасности твою родню.

Он на минуту задумался. К двери подошла пожилая женщина — должно быть, его жена — и принялась нас разглядывать. Из амбара полетели первые летучие мыши, чернеющие на фоне неба с уже показавшимися первыми звёздами.

— Есть одно место, всего в миле отсюда, — сказал Рэдвол, — там можно спокойно поспать. — Он посмотрел на стоящее за моей спиной разномастное сборище рабов, детей, женщин и воинов. — Ну и странное войско ты за собой ведешь, господин, — удивлённо продолжил он. — Во имя Господа, что это значит?

— У тебя есть время выслушать мой рассказ?

— Неужели я откажусь, господин?

Великодушие Рэдвола было вызвано упоминанием имени Этельфлед. Мерсийцы любили и почитали её, а теперь оплакивали её смерть. Это Этельфлед изгнала из Мерсии данов, построила церкви и монастыри, возвела бурги, защищающие северную границу. Она была леди Мерсии, правительницей, яростно защищавшей достоинство и богатство страны. Все мерсийцы знали, что я был ее другом, а кое-кто полагал, что и любовником. Рэдвол говорил о ней, пока вёл нас на юг вдоль поросшего лесом холма, а после выслушал мой рассказ о нашем побеге из Лундена.

— Если те мерзавцы явятся за тобой, я ни слова им не скажу, — заверил он. — Как и никто из моих людей. Мы не любим восточных англов.

— Человек, возглавляющий поиски — западный сакс, — сказал я.

— Их мы любим не больше! Не волнуйся, господин, никто из нас тебя не видал.

Ночью ярко светила луна. Мы шли по прибрежным лугам, и я тревожился — Вармунд мог выслать пеших людей на север, на поиски Бримвисы. Когда мы повернули на юг, я увидел над тёмными ивами её мачту, но никаких признаков врагов.

— Если хочешь, тот корабль твой, — сказал я Рэдволу.

— Никогда не любил корабли, господин.

— Может, доски с него тебе пригодятся?

— Это да! Из древесины с хорошего корабля можно выстроить пару домов. Осторожнее здесь.

Мы подошли ко рву, обрамлённому зарослями камышей, пересекли его, и Рэдвол повёл нас к невысоким, поросшим лесом холмам. По тропке, бегущей среди вязов и ясеней, мы свернули на поляну, где лунный свет высветил старый полусгнивший амбар.

— Вот, тут была часть отцовской усадьбы, — пояснил Рэдвол, — и часть моей. Но старик, что владел лугами возле реки, десять лет назад помер, и я выкупил у его вдовы землю. Четыре года назад и она умерла вслед за старым мужем, ну, мы и переехали в их дом. — Он толкнул полуразвалившуюся дверь. — Здесь достаточно сухо, господин. Я пришлю тебе эль и какую-нибудь еду, что сумеет наскрести моя жена. Знаю, что у нас есть сыр.

— Не стоит из-за нас голодать, — сказал я. — Нам бы только эль.

— Там позади источник. — Рэдвол кивнул в сторону холма на востоке. — И вода там чистая.

— Значит, нам нужно только убежище.

Я полез в кошель.

Рэдвол услышал звон монет.

— Неправильно это, господин, брать у тебя деньги за приют и ночлег в старом амбаре.

— Я отнял эти деньги у торговца рабами.

— Ну, раз так... — Ухмыльнувшись, он протянул за деньгами руку. — Если ты позволишь спросить, господин, куда же ты направляешься?

— Дальше на север. — Я намеренно ответил расплывчато. — Ищем войско короля Этельстана.

— На север! — удивился Рэдвол. — Тебе незачем идти на север, господин, в Верламикестере стоит пара сотен воинов короля Этельстана! Оба моих сына там, служат лорду Меревалу.

Настал мой черёд удивиться.

— В Верламикестере? — переспросил я. — Это близко?

— Бог милостив к тебе, господин, — с радостью отозвался Рэдвол. — Отсюда не больше двух дюжин миль!

Значит, мой друг Меревал неподалёку, вместе с ним и две сотни его людей, которых он так неразумно вывел из Лундена.

— Сам Меревал ещё там?

— Был неделю назад, — сказал Рэдвол. — Я туда ездил, передал мальчикам немного бекона.

Я почувствовал внезапный прилив облегчения и надежды и коснулся своего молота.

— Где мы сейчас?

— Бог милостив к тебе, господин. Это Честрехант.

Я никогда не слышал про это место, хотя Рэдвол явно считал его примечательным. Я опять порылся в суме и извлёк золотую монету.

— У тебя есть надёжный слуга?

— У меня таких шестеро, господин.

— А добрый конь?

— Тоже шесть.

— Тогда может кто-нибудь из твоих слуг поскакать этой ночью в Верламикестер и сообщить Меревалу, что я здесь и нуждаюсь в помощи? — спросил я, держа монету в руке.

Рэдвол поколебался, потом взял монету.

— Я пошлю двоих, господин. — Он опять колебался. — Будет война?

— Уже идёт, — невесело произнёс я. —Уже была стычка в Лундене. А если война началась, её непросто остановить.

— Из-за того, что вместо одного короля у нас теперь два?

— Из-за того, что у нас есть один король и один паршивый мальчишка, возомнивший себя королём.

Рэдвол услышал горечь в моем голосе.

— Этельвирд?

— Он и его дядя.

— Который не уймётся, пока они не захватят Мерсию, — мрачно отметил Рэдвол.

— А что, если Мерсия поглотит Уэссекс и Восточную Англию? — спросил я.

Он задумался и перекрестился.

— Я бы предпочел, чтобы войны не было, господин. Они и так случались слишком много. Не хочу, чтобы мои сыновья оказались в стене щитов, но, если случится война, буду молиться, чтобы молодой Этельстан победил. Поэтому ты здесь, господин? Чтобы помочь ему?

— Я здесь, потому что я глупец.

Так и есть. Я был безудержным дураком, но боги приблизили меня к войскам Этельстана, так что, возможно, боги на моей стороне. Утро покажет.

Я не позволил разжечь костёр. Если Вармунд послал за нами погоню, то огонь в ночи нас выдаст, даже внутри старого амбара. Мы поели чёрствых овсяных лепёшек, запивая водой из ручья — по словам Рэдвола, чистой. А потом я велел гребцам спать в левой половине амбара, женщинам и детям в — правой, я же со своими людьми расположился между ними. Всю добычу, лишнюю одежду, кольчуги, деньги и копья я сложил на той половине, где женщины, а своим воинам приказал держать наготове мечи. Слабого света луны, проникавшего сквозь щели в разрушенной крыше, как раз хватало, чтобы гребцы видели блеск мечей.

— Я свяжу вас цепью, — сказал я им. После пары мгновений молчания раздался возмущенный ропот. — Я же вас и освобожу! Я обещал, а я держу слово. Но эту ночь, может быть, в последний раз, вы проведёте в цепях. Иммар, Осви! Свяжите их!

Вот почему я принес цепи. Гребцы вымотались, и этого может оказаться достаточно, чтобы они проспали всю ночь, но я помнил о предупреждении Бенедетты. Люди, чьи лодыжки связаны цепью, не смогут двигаться тихо, и любая попытка снять цепь наверняка нас разбудит. Бенедетта и женщины наблюдали, как Осви и Иммар закрепляют цепи. Закрепить цепи было негде, поэтому их просто связали неуклюжими узлами на концах.

— А теперь спите, — сказал я им и наблюдал, как они угрюмо устраиваются на вонючей соломе.

Потом я вывел Финана под свет луны.

— Нам понадобятся часовые, — сказал я.

Мы смотрели на луга и реку под лунным светом, которая серебряной струйкой скользила между ивами.

— Думаешь, ублюдки нас преследуют?

— Возможно, но даже если и нет...

— Нам нужны часовые, — перебил он.

— Я в первую часть ночи, а ты — во вторую. Каждому нужно по три человека.

— Здесь? — спросил он.

Мы стояли рядом с амбаром.

— Один здесь, а ты или я внутри, вместе с двумя другими.

— Внутри?

— Ты доверяешь рабам? — спросил я.

— Они прикованы цепями.

— И в отчаянии. Они знают, что нас преследуют. Возможно, они думают, что сейчас лучше бежать, чем ждать, пока войско Вармунда нас захватит. И они знают, что у нас есть деньги, женщины и оружие.

Он на мгновение задумался.

— Господи, — тихо сказал он, — ты впрямь считаешь, что они осмелятся напасть?

— Думаю, лучше быть к этому готовыми.

— Их около тридцати. Если они нападут всей толпой... — он умолк.

—Даже если нападёт половина. А может, я просто себя накручиваю.

— И что делать, если они решатся?

— Расправляться безжалостно.

— Господи, — снова сказал он.

— И предупреди всех наших, — добавил я.

Мы вернулись внутрь. Лунный свет проникал сквозь дыры в полуразрушенной крыше. Мужчины храпели. Какая-то девочка плакала, и Бенедетта тихо напевала ей. Через некоторое время плач прекратился. В лесу за амбаром заухала сова.

Я поставил Осви снаружи и уселся внутри с Беорнотом и Гербрухтом, мы прислонились к стене в темном углу. Никто не разговаривал, и в моей голове, пока я боролся со сном, бродили всякие мысли. Я вспомнил дом в Лундене, где жил с Гизелой, и попытался вызвать в памяти ее лицо, но не получилось. Всегда не получалось. Моя дочь Стиорра напоминала мать, но Стиорра тоже мертва, и ее лицо столь же неуловимое. Я вспомнил Равна, слепого скальда, отца Рагнара Бесстрашного. Именно Рагнар захватил меня, когда я был ребенком, поработил, а затем назвал своим сыном.

Равн был великим воином, пока саксонский меч не лишил его глаз, и тогда он стал скальдом. Он засмеялся, когда я сказал, что не знаю, кто такой скальд.

— Ты бы назвал скальда менестрелем, — объяснил он.

— Сочинителем?

— Поэтом, мальчик. Это тот, кто плетет полотно из снов, создает славу из ничего и ослепляет тебя своим творением.

— Что толку в поэтах? — спросил я.

— Никакого, парень, совершенно никакого. Поэты совершенно бесполезны! Но когда миру настанет конец, народ вспомнит наши песни и будет распевать их в Вальхалле, не дав славе Срединного мира померкнуть.

Равн рассказал мне о своих богах, и теперь, когда я стал таким же старым, как он в те времена, я хотел бы порасспросить его подробнее, но помню, он говорил, что существует место, где семьи воссоединяются после смерти.

— Я снова увижу свою жену, — говорил он с тоской, а я тогда был слишком молод, чтобы сообразить, что ответить, и слишком глуп, чтобы узнать от него побольше.

Я лишь хотел услышать истории о битвах. Но теперь в залитом лунным светом амбаре я цеплялся за те несколько слов, сказанных давным-давно, и мечтал, что где-то в освещенном солнцем зале ждёт меня Гизела. Я снова попробовал представить её лицо, её улыбку. Иногда я видел её во сне, но никогда не видел бодрствуя.

— Господин, — прошептал Беорнот, толкая меня локтем.

Должно быть, я задремал, но резко проснулся. И тут же по привычке схватился за рукоять Вздоха змея, спрятанного рядом в соломе, уже без ножен. Я посмотрел направо, где спали гребцы, но там никто не шевелился, и я не услышал ничего, кроме храпа. А через мгновение услышал тихое бормотание и предположил, что этот звук и всполошил Беорнота. Я не разобрал слова. Бормотание прекратилось, затем возобновилось. Я услышал шелест грязной соломы и звон цепей. Этот звук не прекращался всю ночь, но люди шевелились во сне, и я не счел его важным.

Луна низко нависла в небе, немного света просачивалось через сломанную крышу амбара, но все гребцы, кажется, спали. Я слушал, пытаясь распознать по звуку, не пытается ли кто-то снять цепь с оков на лодыжке, но слышал лишь храп. Ухала сова. Ребенок на другом конце амбара заплакал во сне и затих. Цепь снова звякнула, затихла и зазвенела громче. Зашелестела солома, затем все стихло. Я напряженно ждал, сжав рукоять Вздоха змея.

Тут-то всё и случилось. С боевым кличем вскочил и бросился на меня здоровяк, похожий на тень в темноте. За ним громыхала цепь. Я тоже закричал, бессвязно и свирепо, поднял Вздох змея и насадил здоровяка на клинок. Я пытался устоять, но вес тела отбросил меня к Беорноту, и мы оба рухнули навзничь. Вздох змея вонзился глубоко, я ощутил, как он пробил плоть. Но продолжая реветь, здоровяк рубанул меня саксом, видимо, тем, который я дал Иренмунду, моя кольчуга разошлась, и острая боль пронзила левое плечо. Меня прижали к полу амбара, я по-прежнему сжимал Вздох змея и вдруг почувствовал теплую струйку крови на правой руке. Вопил Беорнот, визжали дети, изрыгал проклятья Финан, но я ничего не видел — здоровяк хрипел мне в лицо, придавив меня собой. Я отбросил его, сумел подняться на колени и потянул Вздох змея на себя. Мне следовало бы взять Осиное жало, потому что для длинного меча было слишком мало места, но прежде чем я выдернул его, еще двое с искаженными от страха и ярости лицами набросились на меня. Здоровяк умирал, но крепко вцепился в мою левую ногу. Я провернул Вздох змея в его кишках, а один из тех двоих сделал выпад мне в живот, и в лунном свете я увидел в его руке маленький нож.

Я увернулся, но умирающий крепко держал меня за ногу, и я снова упал, а человек с ножом, рыча, рухнул на меня, метя мне ножом в правый глаз. Левой рукой я схватил его за запястье, а в правой по-прежнему держал Вздох змея. Нападавший опять взревел и всем телом навалился на нож, опуская его. Он был гребцом и обладал недюжинной силой. Я хотел перерезать ему горло Вздохом змея, но второй гребец попытался отнять у меня меч, и я помню, как подумал, что могу вот так бесславно умереть. Нож первого приближался. В тусклом лунном свете я разглядел, что это не нож, а острый корабельный гвоздь, и гребец хрипел от натуги, пытаясь вонзить его мне в глаз, а я старался оттолкнуть его руку и не выпустить Вздох змея.

Я проигрывал этот поединок. Острие все приближалось, гребец был сильнее меня, но неожиданно он вытаращил глаза и перестал хрипеть, рука безвольно повисла, а длинный гвоздь упал, чуть не выбив мне глаз. Гребца стошнило кровью, черные в ночи брызги разлетались с такой силой, что ослепили меня, кровь теплыми струями растекалась по моему лицу, он задыхался и хрипел распоротым горлом. Почти в то же мгновение второй отпустил мою руку и крестовину Вздоха змея.

Жутко закричала женщина. Я вставал и тоже вопил от пережитого страха и облегчения. В амбаре смердело кровью. Человек, пытавшийся отнять Вздох змея, пятился от копья. Похоже, копьем он и получил под ребра, а я покончил с ним, взмахом Вздоха змея вспоров ему горло. Здоровяк всё еще держал меня за ногу, слабея с каждым мгновением, и я рубанул его по руке окровавленным клинком, а потом взъярившись вонзил меч ему в глаз, пробив череп.

Раздались стоны, женские всхлипы, детский плач, затем наступила тишина.

— Кто-нибудь ранен? — спросил Финан.

— Я, но жить буду, — грустно отозвался я.

— Ублюдки, — выплюнул Финан.

Десять гребцов были убеждены, что их единственный шанс — убить нас, и теперь все десять были либо мертвы, либо умирали в пропахшем кровью амбаре. Остальные прижались к дальней стене, и Иренмунд среди них.

— Мы не знали, господин... — начал он.

— Тихо! — прикрикнул я, нагнулся и вынул сакс из руки мертвеца. — Как он достал этот меч?

— Я спал, господин, — в ужасе ответил Иренмунд. — Наверное, он украл меч, господин!

Здоровяк украл сакс, а затем медленно и тихо развязал одну цепь. Он ослаблял ее, звено за звеном, работая в темноте, пока не смог двигаться. А потом напал.

Это Бенедетта вопила так жутко, но не от боли, а от изумления, когда вонзила копье в гребца, пытавшегося отобрать у меня Вздох змея. Она все еще держала оружие, стоя с широко открытыми глазами, сверкающими в лунном свете, но я удивился гораздо больше, потому что рядом с ней была маленькая Алайна и тоже с копьем. Именно Алайна вонзила копье в горло тому, кто бросился на меня с самодельным ножом. Она выглядела совершенно спокойной и смотрела на меня с гордостью.

— Спасибо, — прохрипел я.

Две другие девушки схватили копья и разбудили моих людей, когда началась драка. Освободившихся рабов было больше, но им мешала цепь, и у них был только один меч и два самодельных ножа, а мои люди успели схватить оружие.

— У них чуть не получилось, — сказал я Финану, когда на востоке забрезжил угрюмый, серый рассвет.

— Как твое плечо? — спросил он.

— Порез глубокий. Неприятно, но заживет.

— Нас спасли женщины.

— И ребенок.

— Она — маленькое чудо, — сказал Финан.

Той ночью я чуть не умер, и меня спас ребенок с копьем. Я побывал во многих сражениях и стоял во многих стенах щитов, но в ту ночь почувствовал отчаяние и близость смерти. Я до сих пор помню, как нож неумолимо приближался к моему глазу, ощущал вонь гнилого дыхания, до сих пор ощущаю страх потерять Вздох змея и свое место в Вальхалле, но потом семилетняя девочка прогнала смерть прочь.

Wyrd bið ful ãræd.

На рассвете я не заметил каких-либо признаков погони, но это не означало, что враги ее прекратили. Над пойменными лугами стелился туман, и в этом тумане, в рощах на холмах и за живыми изгородями на полях мог спрятаться десяток разведчиков, ищущих нас. Рэдвол появился вместе с восходом солнца, приехав на большой серой кобыле, и привез в подарок твердый сыр и хлеб.

— Прошлой ночью я отправил двух человек в Верламикестер, господин, — сказал он, — и они не вернулись.

— А ты их ждал обратно?

— Нет, если у них есть хоть капля здравого смысла, господин. — Он уставился на речной туман. — Мы уже пару недель не видели восточных англов, поэтому проблем быть не должно. Уверен, они вернутся с людьми Меревала. А ты что будешь делать, господин?

— Я здесь не останусь.

Рэдвол посмотрел на детей, которые бродили у двери старого амбара.

— С малышами ты далеко не уйдешь.

— Даже если подталкивать их в задницу копьями? — спросил я, и он рассмеялся. — И я оставил тебе проблему.

— Проблему, господин?

Я повел его в амбар и показал убитых гребцов. Он поморщился.

— Да, это проблема.

— Я могу оттащить трупы в лес, — предложил я, — пусть ими займется зверье.

— Может, лучше в реку? — предложил он, и я приказал раздеть все десять трупов догола и отволочь к реке.

Затем мы отправились к Верламикестеру. Рэдвол велел мне следовать по дороге, пробитой телегами, пока не доберемся до большой дороги, а затем идти на запад.

— Большая дорога? — прервал я его.

— Ты должен знать ее, господин! — сказал он, удивляясь тому, что я не знаю. — Дорога из Лундена на север!

Я действительно знал эту дорогу. Ее проложили римляне, и она вела от Лундена к Эофервику и далее к Беббанбургу. Не помню уже, сколько раз я ездил по ней.

— Она близко? — спросил я.

— Близко? — Рэдвол рассмеялся. — До нее можно доплюнуть с той стороны леса. Нужно только добраться до дороги, потом пройти пару миль на север до перекрестка…

— Не хочу я торчать на дороге, — перебил его я.

— Само собой, если не желаешь, чтобы тебя увидели, — проницательно ответил он.

Наша разношерстная компания воинов, освобожденных рабов, женщин и детей слишком примечательна, пойдут толки. Если из Лундена выйдут преследователи, они поедут по старой римской дороге и станут расспрашивать каждого встречного, так что чем меньше народу нас увидит, тем лучше.

— Так мне пересечь дорогу?

— Пересечешь дорогу и продолжишь двигаться на запад! Там много лесов, в которых можно спрятаться, а чуть севернее найдешь хорошую дорогу к Верламикестеру.

— Дорога оживленная?

— Может, парочка перегонщиков скота, несколько паломников.

— Паломников?

— В Верламикестере похоронен святой Альбан, господин. — Рэдвол перекрестился. — Его там казнили, господин, а у палача глаза выпали из орбит, и поделом ему.

Я дал Рэдволу еще одну золотую монету, и мы отправились в путь. Небо было почти безоблачным, а с восходом солнца потеплело. Мы шли медленно и осторожно, переждав в леске, пока римская дорога опустеет, прежде чем пересечь ее, затем пробирались вдоль изгородей и рвов, ведущих на запад. Алайна настояла, что понесет копье, которым убила гребца, пытавшегося перерезать мне горло. Оружие было слишком велико для нее, но она упрямо волокла древко по земле.

— Она никогда его не отдаст, — с улыбкой сказала Бенедетта.

— В следующий раз поставлю ее в стену щитов, — пообещал я.

Потом мы молча спустились в неглубокую долину, поросшую деревьями. Мы следовали по лесной тропе, ведущей сквозь густые заросли дуба, ясеня и бука. На земле остался черный шрам в том месте, где разводил костер углежог. Мы ничего не видели и не слышали, только собственные шаги, песни птиц и хлопанье крыльев в ветвях. Лесистая местность заканчивалась у сухой канавы, за которой на низкий холм поднималось ячменное поле. Ячмень. Я коснулся молота и сказал себе, что я глупец. Мы миновали два других поля, и я твердил себе, что не могу всю оставшуюся жизнь избегать ячменных полей. Финан, видимо, понял, о чем я думаю.

— Это был всего лишь сон, — сказал он.

— Сны — это предсказания, — неуверенно произнес я.

— Однажды мне приснилось, как ты дерешься со мной из-за коровы. И о чем это предсказание?

— Кто победил?

— Кажется, я не успел выяснить и проснулся.

— Что за сон? — спросила Бенедетта.

— Да так, чепуха, — ответил Финан.

Мы следовали вдоль кустарника из терновника, обозначавшую северную границу поля, густо поросшего вьюнком, яркими васильками, маками и ежевикой с розовыми цветами. К северу от живой изгороди лежало скошенное поле. Солома устилала дорогу к Верламикестеру. Мы не увидели ни одного путника.

— Разве не проще было бы идти по дороге? — спросила Бенедетта.

— Да, — сказал я, — но именно там нас будет искать враг.

Она размышляла над этим, пока мы делали последние шаги к низкому гребню.

— Но они позади нас, верно?

— Они позади, — уверенно сказал я, повернулся и указал на восток, где из леса выходила дорога. — Они появятся оттуда.

— Ты уверен? — спросил Финан.

— Уверен, — сказал я, а потом вдруг совершенно потерял уверенность.

Я все еще смотрел на выходящую из буковой рощи дорогу, но думал о Вармунде. Как он поступит? Я презирал этого человека, знал, что он безжалостен и жесток, но разве это значит, что он глуп? Вармунд знал, что мы сбежали вверх по реке Лиган, и понимал, что мы не могли уйти слишком далеко вверх по реке во время отлива, пока корабль не сядет на мель. Но оставив Бримвису, я не знал насколько мы близко к Верламикестеру.

Я бросил корабль на восточном берегу, надеясь ввести Вармунда в заблуждение, но теперь сомневался, что он удосужился искать нас в верхнем течении реки. Даже последний дурак сообразит, куда мы пойдем. Вармунд знал, что нам нужны союзники, и что я не найду их в Восточной Англии, но на западе, всего в нескольких часах пешего хода от реки, стоит армия Этельстана. Зачем Вармунду преследовать нас, если он может нас подождать? Я выглядывал разведчиков на востоке и на юге, высматривая отблеск солнечного света на шлеме или острие копья, но нужно было смотреть на запад.

— Я глупец.

— И это должно нас удивить? — спросил Финан.

— Он впереди нас, — произнес я. Не знаю, почему я это утверждал, но меня убедило чутье, полученное за много лет в стольких сражениях, после стольких опасностей. Или, может быть, из всех вариантов меня больше всего страшила засада, подготовленная Вармундом впереди. Приготовься к худшему, как любил говорить отец, хотя в день своей смерти он проигнорировал этот совет и погиб от меча дана.

Я остановился. Справа была живая изгородь, слева — большое ячменное поле, почти созревшее, а впереди — длинный пологий склон, спускающийся к другому лесу. Все выглядело так мирно. Среди ячменя летали овсянки, ястреб взмыл высоко над головой, и легкий ветерок шевелил листья. Далеко на севере, где в туманной котловине лежала деревня, показался столб дыма. Казалось невозможным, что к этой напитанной летом земле подкралась смерть.

— В чем дело?

К нам подошел отец Ода.

Я не ответил. Я смотрел на лес, стеной стоящий на нашем пути, и меня охватило отчаяние. У меня семеро воинов, священник, четыре женщины, несколько освобожденных рабов и кучка испуганных детей. У меня нет лошадей. Я не могу послать кого-нибудь на разведку, а могу лишь надеяться спрятаться, но иду по залитой солнцем земле, по ячменному полю, и враг поджидал меня.

Отец Ода попробовал задать вопрос по-другому:

— Так что будем делать?

— Возвращаемся, — ответил я.

— Возвращаемся?

— Возвращаемся обратно тем же путем. — Я повернулся и посмотрел на восток, на лес, где мы видели черное пятно от костра углежога. — Возвращаемся в лес и поищем место, где можно спрятаться.

— Но... — начал Ода.

Но его перебила Бенедетта:

— Сарацины, — прошипела она.

Всего лишь одно слово, но пропитанное страхом.

И одно слово заставило меня повернуться и выяснить, что ее встревожило.

Всадники.

— Люди Меревала! — произнес отец Ода. — Слава Господу!

На паломнической тропе появились около двадцати всадников, все в кольчугах и шлемах, а половина с длинными копьями. Они остановились в том месте, где дорога уходила на запад, в лес, и вгляделись вперед.

— Это не враги? — спросила Бенедетта.

— Враги, — тихо сказал Финан. Из леса вышли еще два воина, оба в красных плащах Этельхельма. Мы разглядели их через щель в изгороди, но они, похоже, нас пока не заметили.

— Назад! — рявкнул я. — Назад! Все обратно к лесу. — Дети уставились на меня, освобожденные рабы растерялись, а отец Ода открыл рот, как будто хотел что-то сказать, но я снова взревел: — Бегите! Уходите! Немедленно! — Они еще колебались, пока я угрожающе не шагнул к ним. — Уходите! — Они испуганно побежали. — И вы тоже! — сказал я своим воинам и Бенедетте, которые остались со мной. — Пошли!

— Слишком поздно, — произнес Финан.

Вармунд, а я предполагал, что один из всадников на дороге — это он, сделал то, что сделал бы я на его месте. Он послал разведчиков в лес, и теперь они появились у края ячменного поля. Их было двое, оба на серых лошадях, они смотрели вдоль живой изгороди, как раз туда, где стоял я. Один из них поднял рог и протрубил. Скорбный звук стих и опять повторился. На дорогу высыпал целый отряд. Человек сорок, не меньше.

— Идите, — сказал я своим людям, — и ты тоже, Финан.

— Но...

— Уходи! — выкрикнул я. Он колебался. Я отвязал от пояса тяжелый кошель с деньгами и сунул ему в руки, а потом подтолкнул к нему Бенедетту. — Береги ее, сохрани ей жизнь! Береги моих людей! А теперь уходи!

— Но, господин...

— Им нужен я, а не вы, идите! — Он все еще сомневался. — Идите!

Я проревел это слово, словно страдающая от боли душа.

Финан ушел. Я знаю, он предпочел бы остаться, но его убедили моя ярость и требование защищать Бенедетту. Или, возможно, он знал, что бессмысленно умирать, пока есть шанс выжить. Кто-то должен доставить новости в Беббанбург.

Все заканчивается. Лето заканчивается. Счастье заканчивается. Дни радости сменяются днями скорби. Даже боги встретят свой конец в последней битве, Рагнарёке, когда зло принесет в мир хаос, солнце погаснет, и черные воды затопят дома, а великолепный сияющий зал Вальхаллы сгорит дотла. Все заканчивается.

Я обнажил Вздох змея и пошел к разведчикам. Ничего хорошего меня не ждет, но судьба привела меня сюда, и нужно с ней встретиться. Выбора у меня нет, и я приветствовал эту судьбу. Я пытался сдержать клятву, данную Этельстану, и действовал поспешно и глупо. Эта мысль не покидала голову, когда я шел между яркой летней изгородью и высокими колосьями ячменя. Ячменное поле, думал я. А я глупец, чей конец близок.

И может, это глупое решение не спасет моих людей. Не спасет Бенедетту. Не спасет ни девушек, ни детей. Но это была последняя слабая надежда. Если бы я сбежал с ними, то всадники погнались бы за нами и всех перебили. Вармунду был нужен я, они ему не нужны, и поэтому мне пришлось остаться на ячменном поле, чтобы подарить Финану, Бенедетте и всем остальным единственную слабую надежду. Так решила судьба, и я остановился возле россыпи кроваво-красных маков, потому что рог разведчика привлек врагов, они пришпорили лошадей вверх по склону, ко мне. Я коснулся молота на шее, но знал, что боги меня покинули. Три норны приценивались к нити моей жизни, и в руке одной из этих хихикающих женщин были ножницы. Все заканчивается.

Итак, я ждал. Всадники проехали через проход в изгороди, но не направились прямо ко мне, а свернули в высокий ячмень, большие копыта топтали стебли. Я стоял спиной к изгороди, и всадники встали передо мной широким полукругом. Некоторые направили на меня копья, как будто боялись, что я нападу.

Последним появился Вармунд.

Перед той стычкой в старом доме на берегу лунденской реки я встречал его лишь однажды, и тогда я его унизил, дав пощечину. У него было уродливое, плоское лицо, которое наискось от правой брови до нижней челюсти слева рассекал боевой шрам. Глаза мертвые, как камень, тонкие губы, редкая русая бородка. Он был огромным, даже выше меня, такого воина ставят в центр стены щитов, чтобы запугать врага. В этот день он сидел верхом на большом вороном жеребце, уздечка и седло были отделаны серебром. Он оперся на луку седла, уставился на меня и улыбнулся, только улыбка больше походила на гримасу.

— Утред Беббанбургский, — произнес он.

Я промолчал. Лишь крепче сжал рукоять Вздоха змея. Я молился о том, чтобы умереть с мечом в руке.

— Язык проглотил? — спросил Вармунд. Я по-прежнему молчал. — Мы отрежем его перед смертью, — пообещал он, — как и яйца.

Всё умирает. Мы все умрём. И от нас останется лишь имя. Я надеялся, что меня запомнят как воина, как справедливого и хорошего господина. И может, забудется эта жалкая смерть у изгороди. Мои крики стихнут, а имя зазвучит в песнях, которые воины споют на пирах. А Вармунд? У него тоже есть имя и репутация мясника. Его запомнят как человека, который мог удерживать стену щитов, но получал удовольствие, мучая мужчин и женщин. Я прославился как человек, убивший Уббу и Кнута, а Вармунд теперь прославится как человек, убивший Утреда Беббанбургского.

Он спешился. Под красным плащом у него была кольчуга, на шее висела серебряная цепь, а шлем был отделан серебром — символами, указывающими на то, что он один из командиров лорда Этельхельма, воин из воинов, сражающийся за своего господина. На мгновение я смел надеяться, что он встретится со мной один на один, но вместо этого он жестом приказал своим людям спешиться.

— Схватите его, — велел он.

На меня нацелились восемь длинных копий с ясеневыми древками. Одно заржавленное острие оказалось у моего горла. Одно мгновение я подумывал поднять Вздох змея, отбить это копье и напасть на стоявших передо мной людей, и возможно, нужно было сражаться, но судьба держала меня в своих руках, судьба сказала мне, что настал мой конец, и всё заканчивается. Я не стал сопротивляться.

Один перепуганный человек шагнул между копьями и выхватил у меня Вздох змея. Я не отдавал, но ржавое острие царапнуло горло, и я выпустил меч. Слева подошел другой, пнул меня по ногам и заставил встать на колени. Враги окружили меня, Вздоха змея я лишился. Я не смог дать отпор.

Всё заканчивается.

Глава десятая

Похоже, не судьба мне умереть возле изгороди. Вармунд жаждал славы, хотел называться Вармундом, убийцей Утреда, а убийство в кустах не вдохновит поэтов слагать песни о его доблести. Он хотел с триумфом доставить меня хозяину, моему врагу Этельхельму, и чтобы весть о моей смерти разносилась по римским дорогам до тех пор, пока вся Британия не узнает и не станет бояться Вармунда, убийцу Утреда.

Однако, хотя смерть ко мне не спешила, меня всё же ждало унижение. Вармунд медленно подошёл ко мне, наслаждаясь моментом. Он молчал, лишь угрюмо кивнул стоявшему рядом со мной воину. Я на миг решил, что это конец, сейчас нож полоснёт мне по горлу, но воин только снял с меня шлем, и Вармунд отвесил мне оплеуху.

Это была месть за пощечину, которую я дал ему много лет назад, но эта пощечина была не просто оскорблением, как моя. Это был страшный удар, отбросивший меня в сторону, столь же сильный и болезненный, как глыба, сброшенная с высокой стены Хибурга, расколовшая мой шлем и уложившая меня на землю. В глазах внезапно почернело, голова закружилась и наполнилась гулом, тьмой и болью.

И возможно, это к счастью, потому что я не почувствовал, как сорвали с шеи молот, отстегнули пояс с мечом, забрали Осиное жало, стянули сапоги, разорвали рубаху, как пинали нагое тело. Я услышал смех людей Вармунда, ощутил тепло, когда они помочились на меня. А потом меня подняли на ноги, голова всё еще кружилась. Руки спереди связали верёвкой, прикрепив её к хвосту коня Вармунда. Конский хвост заплели в две косы и вплели в них петлю с веревкой, чтобы я не мог высвободиться.

Возвышаясь надо мной, Вармунд плюнул мне в лицо.

— Лорд Этельхельм хочет с тобой поговорить, — сказал он, — а его племянник хочет услышать твои вопли.

Я ничего не ответил. Рот наполнился кровью, одно ухо болело, кружилась голова. Видимо, я посмотрел на него, один глаз у меня заплыл, потому что помню, как он снова плюнул и засмеялся.

— Король Этельвирд заставит тебя кричать. Он в этом мастер. — Я опять ничего не ответил, что его разозлило. Он ударил меня в живот, его лицо исказилось от ненависти. От боли я сложился пополам, задыхаясь, а Вармунд схватил меня за волосы и поднял мне голову. — Королю захочется тебя убить, и я ему помогу.

Он протянул руку, оттянул мне челюсть, помедлил и плюнул в рот. Вармунда это позабавило.

Он бросил Осиное жало с ножнами одному из воинов, но пояс с ножнами Вздоха змея оставил себе, снял свой пояс с мечом, бросил их высокому воину и надел мой. Потом взял Вздох змея у разоружившего меня человека и провел пальцем по окровавленному долу клинка.

— Мой, — сказал он, почти напевая от радости, — мой.

А я чуть не зарыдал. Вздох змея! Я владел им почти всю жизнь, и он был прекрасен, как и всё, выкованное кузнецом Элдвульфом, и наделенный колдовскими заклинаниями воина и женщины, а теперь я его лишился. Я смотрел на его навершие, где блестел серебряный крест Хильды, и чувствовал лишь отчаяние и бессильную ненависть.

Вармунд поднес меч к моему горлу, и на короткое мгновение я подумал, что от злости он полоснет меня, но он просто плюнул, а затем сунул Вздох змея в ножны.

— Обратно к дороге! — крикнул он своих воинам. — По коням!

Они поехали на восток, к большому тракту, ведущему на юг, к Лундену, к римской дороге, что я пересек утром. Вармунд вел воинов через разрыв в живой изгороди, заросшей ежевикой, и я оцарапался о шипы, ковыляя за его лошадью.

— Так-то, бреди теперь по лошадиному дерьму, задница! — прикрикнул на меня Вармунд.

Трава на пастбище порезала мне ноги, пока я ковылял вниз по склону. Двадцать человек ехали впереди, Вармунд за ними, а еще двадцать — позади нас. По обеим сторонам от меня — два всадника с копьями. По-видимому, уже наступил полдень, солнце стояло высоко и светило ярко, грязь на дороге засохла. Я хотел пить, но оставалось лишь глотать кровь. Я споткнулся, и конь протащил меня с десяток шагов, земля и камни раздирали тело. Вармунд остановил его, повернулся в седле и смеялся, пока я пытался подняться на ноги.

— Давай, задница, — сказал он и пнул коня ногой так, что жеребец рванулся вперед, и я снова чуть не упал.

От внезапного рывка из раны на левом плече засочилась кровь.

Дорога вела через низкорослые буки. Где-то в этом лесу спрятался Финан, и я надеялся, что он меня спасет. Но у него было всего шесть человек, а у Вармунда — больше сорока. Вармунд наверняка понимал, что я не один, и я боялся, что он пошлет людей на поиски моих спутников, но, похоже, он был доволен добычей. Он вкусит свою славу и с триумфом въедет в Лунден, где мои враги будут наблюдать, как я умираю в грязи и муках.

Мы миновали двух священников с двумя слугами, которые шли на запад в сторону Верламикестера. Они стояли на обочине и смотрели, как я ковыляю.

— Утред Беббанбургский! — похвастался перед ними Вармунд. — Утред Язычник! На пути к смерти!

Один священник перекрестился, но оба смолчали.

Я снова споткнулся, снова упал, снова меня протащило по дороге. И еще дважды. «Задержи их, — думал я, — задержи». Хотя к чему это приведет, кроме отсрочки моей смерти, я не знал. Вармунд разозлился, но приказал одному из воинов спешиться, и меня перекинули через пустое седло, оставив привязанным к хвосту жеребца. Спешившийся воин шел рядом со мной и развлекался, хлопая меня по голой заднице, и каждый раз заливался смехом.

Теперь, когда я не мог спотыкаться, мы двигались быстрее, и вскоре появилась римская дорога. Она пролегала с севера на юг через широкую и неглубокую долину, а вдали я увидел серебристую полоску реки Лиган. Земля здесь была хорошая и плодородная, с множеством пастбищ и густыми посевами, с фруктовыми садами, полными спелых плодов, и рощами с ценной древесиной. Вармунд приказал своим людям идти рысью, вынудив шлепающего меня охранника держаться за пустое стремя, чтобы не отставать от лошади.

— Уже вечером будем в Лундене! — выкрикнул Вармунд.

— Может, по реке, господин? — предложил один воин.

Я тихо рассмеялся, услышав, что Вармунда назвали господином. Он меня не услышал, но услышал тот, на чьей лошади меня везли, и снова ударил.

— Ненавижу лодки, — прорычал Вармунд.

— А не будет ли на корабле быстрее, господин? — предположил воин. — И безопаснее?

— Безопаснее? — ухмыльнулся Вармунд. — Нам ничто не угрожает! Единственный отряд Красавчика стоит в Верламикестере, и толку от него никакого. — Он повернулся, чтобы полюбоваться на меня. — К тому же, что нам делать с лошадьми?

Интересно, где он нашел лошадей? Он следовал за мной по реке, и на большом корабле не было лошадей, а теперь он раздобыл больше сорока. Неужели он успел вернуться за лошадьми в Лунден? Маловероятно.

— Может, отвести лошадей обратно в Тотехам, господин? — предложил воин. — А ты отвезешь эту задницу в Лунден по реке?

— Пусть ленивые ублюдки в Тотехаме обоссутся от злости, — прорычал Вармунд, — мы оставим себе их проклятых лошадей.

Я понятия не имел, где находится Тотехам, но, очевидно, где-то неподалеку. Я знал, что Меревал в Верламикестере, и предполагал, что Этельхельм послал войска приглядывать за ним и нападать на его фуражиров. Возможно, эти войска стояли в Тотехаме, где Вармунд раздобыл лошадей, но какая теперь разница? Я был весь в крови и синяках, голый, в плену у врага и обречен.

Я закрыл глаза, чтобы враги не увидели слез. Копыта застучали по камням: первые всадники добрались до римской дороги, и мы повернули на юг, к Лундену. Здесь вдоль дороги не было кустов. Справа расстилался длинный склон с только что скошенным лугом, который заканчивался у лесистого гребня, слева было еще одно поле со стерней, а за ним — низкий лесистый холм, где мы сражались с рабами в залитом лунным светом амбаре. Воин снова шлепнул меня по заднице и опять засмеялся, а я крепко зажмурился, как будто можно заглушить боль темнотой. Но я знал, что в Лундене меня ждет еще больше боли, только боль и смерть, где Урд, Верданди и Скульд, три безжалостных норны, прядущие нити нашей жизни у подножия Иггдрасиля, наконец-то перережут мою нить.

И тут появился Финан.

Вармунд считал, что у ближайшие к Лундену войска Этельстана — это гарнизон в Верламикестере, и поэтому ехал на юг, не послав разведчиков прочесать пастбища и невысокие лесистые холмы по обе стороны от римской дороги. Он считал дорогу безопасной и предвкушал свой триумф, сладость мести и мою смерть.

Но двое слуг Рэдвола ночью добрались до Верламикестера, и Меревал, который когда-то сражался рядом со мной на службе Этельфлед, послал мне на помощь шестьдесят человек, а они-то выслали вперед разведчиков. Они увидели людей Вармунда, но, не зная, сколько у него воинов, осторожно последовали за ними. Они видели, как меня захватили, но не знали, что это я, и поэтому поехали за Вармундом на восток, а в буковом лесу наткнулись на Финана и остальных моих спутников.

Теперь они отбросили осторожность, галопом вылетев из леса к западу от римской дороги. Высокое солнце отражалось от наконечников копий, мечей и щитов с ярким символом Этельстана — драконом с молнией в лапах. Из-под лошадиных копыт разлетались комья земли, грохот просто оглушал.

Люди Вармунда устали, кони все в пене. Несколько мгновений они с недоумением таращились на приближающихся всадников, затем вытащили мечи из ножен и повернулись к атакующим, но Вармунд так и застыл. Я услышал крики, хотя не мог различить, то ли кричали застигнутые врасплох западные саксы, то ли это боевой клич мерсийцев. Но крики как будто вывели Вармунда из оцепенения, он развернул коня и пришпорил его к полю со стерней, лежащему между дорогой и лесистым холмом.

Я был привязан к хвосту его жеребца и мешал ему, он встал на дыбы. Вармунд вонзил шпоры коню в бока, тот заржал, и понесся вперед. Моя лошадь последовала за ним, и теперь настала моя очередь кричать, когда я вывалился из седла. Позади слышались новые крики, мерсийские всадники врезались в западных саксов. Я ничего этого не видел — ни крови на римских камнях, ни умирающих в муках людей. Лошадь тащила меня по сухому жнивью, тело раздирали короткие, острые стебли. Меня подбрасывало на кочках, и я орал, а лошадь все бежала и тащила меня за собой. Я старался напрячь руки, чтобы их не вывернуло, а потом сквозь пелену увидел другую лошадь, увидел землю, взбитую гигантскими копытами, и занесенный надо мной меч.

Затем меч скользнул вниз. Я закричал. И больше ничего не увидел.

Недалеко от Беббанбурга находится пещера, где, как утверждают христиане, спрятали тело святого Кутберта, когда даны опустошили монастырь Линдисфарены, а монахи бежали с трупом святого. Другие говорят, что святой Кутберт какое-то время жил в пещере. Правдива эта история или нет, побывал ли там святой Кутберт живым или мертвым, но христиане чтят пещеру. Иногда во время охоты на оленя или кабана я прохожу мимо пещеры и вижу сплетенные из травы или камыша кресты, которые оставляют паломники с мольбой к святому о помощи. Это священное место, и я его ненавижу. Мы называем его пещерой, но на самом деле это массивный выступ скалы, торчащей на склоне, ее держит одна маленькая каменная колонна. Под этим выступом можно укрыться от бури. Возможно, так и сделал святой Кутберт, но я ненавижу это место по другой причине.

В детстве, когда мне было лет шесть или семь, мой отец отвел меня в пещеру Святого Кутберта и заставил заползти под огромный каменный выступ. С отцом было пять воинов.

— Не двигайся, парень, — сказал он, взял боевой топор у одного из воинов и изо всех сил стукнул по колонне.

Мне хотелось в ужасе закричать, я представил, как меня раздавит огромный камень, но знал, что меня изобьют до крови, если издам хоть звук. Я съежился, но молчал.

— Не двигайся, парень, — повторил отец и снова со всей силы ударил по колонне. — Однажды эта колонна рухнет, и камень упадет. Возможно, сегодня. — Он снова ударил по колонне, и я опять промолчал. — Не двигайся, парень, — сказал он в третий раз, сел на лошадь и уехал, оставив двух воинов присматривать за мной. — Не разговаривайте с мальчишкой, — приказал он им, — и не разрешайте ему уйти.

И они подчинились.

Мой наставник, отец Беокка, с наступлением темноты пришел мне на помощь, и обнаружил, что я дрожу от страха.

— Твой отец поступил так, — объяснил мне Беокка, — чтобы научить тебя побеждать страх. Но тебе не грозила опасность. Я молился святому Кутберту.

Той ночью и еще много ночей после этого мне снилась огромная каменная глыба, которая на меня падает. В моих снах она падала медленно, дюйм за дюймом, камень стонал, опускаясь так неумолимо, и во сне я был не в силах пошевелиться. Я видел, как скала приближается, знал, что меня медленно раздавит насмерть, и с криком просыпался.

Этот кошмар не снился мне уже много лет, но в тот день я снова проснулся с криком, только теперь я лежал в телеге, на соломе и плащах, под темно-красным плащом.

— Все хорошо, господин, — сказала женщина.

Она ехала со мной в телеге, которая катилась по неровной дороге к Верламикестеру.

— Финан, — позвал я. Солнце слишком сильно светило мне в глаза. — Финан.

— Я здесь, — ответил Финан.

Он ехал верхом рядом с телегой.

Женщина склонилась надо мной, и на мое лицо упала тень.

— Бенедетта, — произнес я.

— Я здесь, господин, с детьми. Мы все здесь.

Я закрыл глаза.

— Нет Вздоха змея, — сказал я.

— Не понимаю, — ответила Бенедетта.

— Моего меча!

— Он вернется к тебе, господин, — пообещал Финан.

— Вармунд?

— Говнюк удрал, господин. — Въехал на лошади прямо в реку. Но я найду его.

— Я сам его найду, — прохрипел я.

— Поспи, господин, — сказала Бенедетта и положила мне на лоб мягкую руку. — Тебе нужно поспать, господин, нужно поспать.

Я заснул, чтобы скрыться от боли. Я слабо помню события после того, как яркий меч Финана перерезал веревку, которая привязывала меня к жеребцу Вармунда.

Меня доставили в Верламикестер. Я помню, как открыл глаза и увидел римскую арку восточных ворот над головой, но, видимо, снова заснул или потерял сознание от боли. Меня положили на кровать, вымыли, а раны, много ран, намазали медом. Мне снова снилась пещера и падающие на меня камни, но теперь я уже не кричал, а проснулся дрожа. Я лежал в комнате с каменными стенами, освещенной зловонными лучинами. Я пришел в замешательство. Какое-то время я думал только о лучинах и зловонии. Их пропитали прогорклым жиром. Затем я почувствовал боль, вспомнил свое унижение и застонал. Я желал забыться сном, но кто-то положил влажную ткань мне на лоб.

— Тебя трудно убить, — сказала женщина.

— Бенедетта?

— Это я, Бенедетта, — подтвердила она.

Она дала мне выпить слабого пива. Я изо всех сил пытался сесть, и она подложила два мешка с соломой мне под спину.

— Мне стыдно, — сказал я.

— Тише, — сказала она и взяла меня за руку.

Я смутился и выдернул руку.

— Мне стыдно, — повторил я.

— За что?

— Я Утред из Беббанбурга. Меня унизили.

— А я Бенедетта из ниоткуда, — произнесла она, — и меня всю жизнь унижали и насиловали, я всю жизнь провела в рабстве, но мне не стыдно. Я закрыл глаза, чтобы сдержать слезы, и она снова взяла меня за руку. — Если у тебя нет сил, господин, — продолжила она, — зачем стыдиться того, что тебе причиняют сильные? Пусть стыдятся они.

— Вармунд, — тихо произнес я имя, как будто проверяя его на вкус.

— Ты убьешь его, господин, — сказал Бенедетта, — как я убила Гуннальда Гуннальдсона.

Я позволил ей держать меня за руку, но отвернулся, чтобы она не увидела мои слезы. Мне было стыдно.

На следующий день Финан принес мой плащ, Осиное жало с поясом, к которому он прикрепил его ножны, сапоги и старый потертый шлем. Не хватало только порванной кольчуги, молота и Вздоха змея.

— Мы сняли все это с мертвецов, господин, — объяснил Финан, положив Осиное жало и шлем на кровать, и я был рад, что это не мой прекрасный боевой шлем с серебряным волком в навершии, потому что волка из Беббанбурга унизили. — Шесть или семь ублюдков сбежали, — сказал ирландец.

— Со Вздохом змея.

— Да, со Вздохом змея, но мы вернем его.

Я ничего на это не ответил. Осознание неудачи было слишком жгучим, слишком сильным. О чем я думал, отплывая из Беббанбурга? Что я сумею проехать через все Западно-саксонское королевство и вырезать гниль, гнездящуюся в его сердце? Мои враги сильны. Этельхельм возглавляет армию, у него есть союзники, его племянник — король Уэссекса, и мне повезло, что я остался в живых, но позор неудачи сводил меня с ума.

— Сколько убитых? — спросил я Финана.

— Мы убили шестнадцать ублюдков, — радостно доложил он, — и захватили девятнадцать пленных. Двое мерсийцев погибли, а несколько серьезно ранены.

— Вармунд, — произнес я, — у него Вздох змея.

— Мы вернем его, — повторил Финан.

— Вздох змея, — тихо сказал я. — Его клинок выкован на наковальне Одина, закален огнем Тора и кровью врагов.

Финан посмотрел на Бенедетту, и та пожала плечами, словно предположив, что мой разум блуждает где-то в другом месте. Возможно, так и было.

— Ему нужно поспать, — сказала она.

— Нет, — ответил Финан. — Ему нужно сражаться. Он Утред Беббанбургский. Он не должен лежать в постели и жалеть себя. Утред Беббанбургский надевает кольчугу, пристегивает меч и несет смерть врагам. — Он стоял в дверях комнаты, за ним ярко светило солнце. — У Меревала здесь пятьсот человек, и им нечем заняться. Болтаются тут, как дерьмо в ведре. Время сразиться.

Я ничего не ответил. Все тело и голова болели. Я закрыл глаза.

— Мы будем сражаться, — сказал Финан. — А потом пойдем домой.

— Может, мне следовало умереть. Наверное, пришло время.

— Не будь таким жалким глупцом, — рявкнул он. — Богам не нужна твоя гниющая туша в Вальхалле, время еще не пришло. У них на тебя есть планы. Как ты всё время нам говорил? Wyrd bið ful áræd? — Его ирландский акцент исказил слова. — В общем, судьба с тобой еще не закончила, и боги оставили тебя в живых не просто так. Ты же лорд, так что вставай, надень меч и веди нас на юг.

— На юг?

— Потому что там твои враги. В Лундене.

— Вармунд, — сказал я и внутренне содрогнулся, вспомнив, что произошло у изгороди на ячменном поле. Как Вармунд и его люди смеялись, когда мочились на мое обнаженное, израненное тело.

— Да, он будет в Лундене, — мрачно сказал Финан. — Побежит домой к хозяину, поджав хвост.

— Этельхельм, — произнес я, называя своих врагов.

— Нам сказали, что он тоже там. Со своим племянником.

— Этельвирд.

— Ты должен убить всех троих, и ты не сделаешь этого, пока греешь задницу в постели.

Я снова открыл глаза.

— Какие новости с севера?

— Никаких, — кратко ответил Финан. — Король Этельстан перекрыл основную дорогу в Линдкольне, чтобы чума не распространялась на юг. И все другие дороги тоже.

— Чума, — повторил я.

— Да, чума, и чем скорее мы будем дома, тем скорее выясним, кто мертв, а кто жив, но я не позволю тебе улизнуть домой, как побитой собаке. Ты добудешь Вздох змея, господин, убьешь своих врагов, а потом поведешь нас домой.

— Вздох змея, — повторил я и сел в постели при одной только мысли, что этот великий клинок в руках врага.

Это оказалось больно. Все мышцы и кости болели, но я сел. Бенедетта протянула руку, чтобы помочь мне, но я отказался. Я спустил ноги на пол и, мучительно дернувшись, встал.

— Помоги одеться, — попросил я, — и найди мне меч.

Потому что мы пойдем в Лунден.

* * *

— Нет! — сказал Меревал на следующий день. — Нет! Мы не пойдем в Лунден.

Двенадцать человек сидели рядом с большим залом Верламикестера, который выглядел почти так же, как зал Честера, что неудивительно, ведь и тот, и другой построили римляне. Люди Меревала вытащили скамейки на солнце, где мы расселись, хотя вокруг нас в пыли большой площади перед залом собрались около сотни человек, и все они слушали. Слуги принесли эль. У двери зала копошились куры, за ними лениво наблюдала собака. Финан сидел справа от меня, а отец Ода слева. Два священника и командиры отрядов Меревала. У меня до сих пор все болело. Я знал, что боль не отступит еще несколько дней. Отек с моего левого глаза еще не спал, в левом ухе запеклась кровь.

— Сколько человек в лунденском гарнизоне? — спросил отец Ода.

— Не меньше тысячи, — сказал Меревал.

— А нужно две тысячи, — заявил я.

— Но у меня всего пятьсот человек, — возразил Меревал, — и некоторые больны.

Мне нравился Меревал. Он был трезвомыслящим, разумным человеком. Я знал его с юности, но теперь его борода и волосы поседели, а вокруг проницательных глаз пролегли глубокие морщины. Он выглядел встревоженным, но даже в молодости он всегда казался встревоженным. Он был славным и верным воином, командовал гвардией Этельфлед и вел их с непоколебимой преданностью и достойной восхищения осторожностью. Он не любил рисковать, что, возможно, хорошо для того, чья обязанность — защищать. Этельстан явно ему доверял, поэтому Меревалу отдали под командование отборные войска, которые захватили Лунден, но затем Меревал потерял город, обманутый ложным сообщением, что через Верламикестер наступает вражеская армия.

Теперь вместо массивных крепостных валов Лундена он оборонял эти стены.

— Какие тебе дали приказы? — спросил я.

— Не дать подкреплению из Восточной Англии добраться до Лундена.

— Это подкрепление идет не по дороге, — сказал я, — а на кораблях, и мы видели, как оно прибывает. Корабль за кораблем, полные воинов.

Меревал нахмурился, но для него не стало неожиданностью, что для усиления гарнизона Лундена Этельхельм воспользовался кораблями.

— У Мерсии нет кораблей, — сказал он так, словно это оправдывало его неспособность отрезать путь подкреплению.

— Так вы просто сторожите дороги из Восточной Англии? — спросил я.

— Без кораблей — это все, на что мы способны. И мы отправили разведчиков наблюдать за Лунденом.

— А наблюдать за Тотехамом? — настаивал я. Я точно не знал, где находится Тотехам, но судя по тому, что я слышал, где-то между Лунденом и Верламикестером.

Мое предположение оказалось верным, потому что вопрос вызвал неловкое молчание.

— В Тотехаме только небольшой гарнизон, — наконец подал голос помощник Меревала, воин средних лет по имени Хеорстан. — Их там слишком мало, чтобы доставлять нам неприятности.

— Мало?

— Может, человек семьдесят пять.

— Значит, семьдесят пять человек в Тотехаме не доставляют вам хлопот, — язвительно сказал я, — Тогда что они там делают?

— Просто наблюдают за нами, — угрюмо ответил один из воинов Меревала.

— А ты просто не обращаешь на них внимания?

Я смотрел на Меревала.

Наступила еще одна неловкая пауза, и некоторые воины, сидящие на солнце, переминались с ноги на ногу, уставившись в пыльную землю. Видимо, они уже предлагали напасть на Тотехам, и Меревал отверг эту идею.

— Если Этельхельм отправит армию из Лундена, чтобы напасть на короля Этельстана, — произнес священник, очевидно, пытаясь вызволить Меревала из неловкой ситуации, — мы последуем за ней. Так нам тоже приказано. Мы должны напасть с тыла, а король нападет на их авангард.

— А где король Этельстан? — спросил я.

— Охраняет Темез с двенадцатью сотнями воинов, — сказал Меревал.

— Да, охраняет! — подчеркнул священник, все еще пытаясь объяснить бездействие Меревала. — Король наблюдает за Темезом, а мы наблюдаем за дорогами в Лунден. Король Этельстан настаивает, чтобы мы не провоцировали войну.

— Война уже началась, — резко ответил я. — Два дня назад погибли люди.

Священник, полный человек с каштановыми волосами, махнул рукой, как будто эти смерти — обыденность.

— Была стычка, господин, это да, но король Этельстан не вторгся в Уэссекс, и потому армии лорда Этельхельма не вторглись в Мерсию.

— Лунден — мерсийский город, — возразил я.

— Как посмотреть, — раздраженно бросил священник. — Со времен короля Альфреда там стоял гарнизон западных саксов.

— Вот почему ты ушел? — спросил я у Меревала. Это был жестокий, недобрый вопрос, напоминающий о том, как глупо он поступил, покинув город.

Он вздрогнул, осознавая, что все вокруг слушают наш разговор.

— А ты разве никогда не принимал неверных решений, лорд Утред?

— Принимал, сам знаешь. Ты только что спас меня после одного из моих худших решений.

Он улыбнулся.

— Тебя спас Бритвульф, — сказал он, кивая на молодого человека, сидящего слева от него.

— Он отлично справился, — пылко сказал я, заслужив улыбку Бритвульфа, который по приказу Меревала командовал отрядом, спасшим меня.

Бритвульф был самым молодым из командиров Меревала и привел самый крупный отряд, более сотни человек, то есть, по праву должен был стать вторым после Меревала, но молодость и неопытность играли против него. Он был высоким, темноволосым, крепко сложенным и всего два месяца назад разбогател, унаследовав отцовское поместье. Финану он понравился.

— У него больше серебра, чем разума, — сказал ирландец, — но настроен воинственно. Жаждет сражаться.

— Тебя спас Бритвульф, — продолжил Меревал, — а сейчас ты пытаешься спасти меня от моего неправильного решения?

— Решение правильное, — твердо заявил Хеорстан. Заместитель Меревала явно разделял осторожность командира. — У нас не было выбора.

— Только вот вражеской армии, идущей из Восточной Англии, не существовало! — вспылил Бритвульф.

— Мои разведчики уверены в том, что видели, — сердито ответил Хеорстан. — Они видели людей на дороге из…

— Хватит! — оборвал его я. Не мое дело командовать на этом совете, но, если они начнут спорить о прошлых ошибках, мы никогда не договоримся о планах на будущее. — Скажи, — просил я, поворачиваясь к Меревалу, — если это не война, тогда что?

— Переговоры, — ответил Меревал.

— В Элентоне, — добавил пухлый священник.

Элентон — город на Темезе, реке, что служит границей между Уэссексом и Мерсией.

— Этельстан в Элентоне? — спросил я.

— Нет, господин, — ответил священник. — Король посчитал неразумным идти самому и отправил послов говорить от его имени. Он в Викумуне.

— Это рядом, — сказал я. Викумун находился в холмах к северу от Темеза, а Элентон стоял на южном берегу реки, оба города — чуть к западу от Лундена. В самом ли деле Этельстан стремился заключить договор со своим единокровным братом Этельвирдом? Возможно, но, по крайней мере, он поступил здраво и не стал рисковать, отправляясь на территорию брата. — Так о чем договариваются посланники? — спросил я.

— О мире, конечно, — ответил священник.

— Отец Эдвин только что приехал из Элентона, — объяснил Меревал, кивая в сторону священника.

— Там мы пытались прийти к соглашению, — сказал отец Эдвин, — и молились, чтобы не было войны.

— Король Эдуард, — резко сказал я, — совершил глупость. Он оставил Уэссекс в наследство Этельвирду, а Мерсию Этельстану, и оба хотят заполучить страну другого брата. Как может наступить мир без войны? — Я ждал ответа, но все молчали. — Откажется ли Этельвирд от Уэссекса? — Снова молчание. — Или Этельстан разрешит Этельвирду править Мерсией? — Я знал, что никто не ответит на этот вопрос. — Так что мира быть не может, — заявил я, — они могут говорить сколько угодно, но глупость Эдуарда исправят мечи.

— Послы доброй воли пытаются заключить соглашение, — едва слышно произнес отец Эдвин.

Я оставил его слова без внимания. Этим людям не нужно говорить, что добрая воля Этельхельма распространяется только на членов его семьи. Воины вокруг Меревала уставились в землю, явно не желая возрождать старый спор о том, куда Меревалу отправить войска. Тем не менее, и мне, и Меревалу было ясно, что он слишком осторожничает.

— У кого больше людей? — спросил я. — У Этельхельма или у Этельстана?

Мгновение все молчали, хотя все знали ответ.

— У Этельхельма, — наконец признал Меревал.

— Так почему Этельхельм ведет переговоры? — спросил я. — Если у него больше людей, почему он не атакует? — Снова все промолчали. — Он ведет переговоры, потому что хочет выиграть время. Время, чтобы собрать огромную армию в Лундене, собрать всех своих последователей из Восточной Англии. И он будет продолжать переговоры, пока его армия не станет настолько огромной, что у Этельстана не останется шансов победить. Говоришь, король Этельстан сторожит Темез?

— Да, — подтвердил Меревал.

— С двенадцатью сотнями воинов? И все рассеялись вдоль реки?

— Приходится охранять все мосты и броды, — признал Меревал.

— А сколько западных саксов охраняют южный берег Темеза?

— Две тысячи? Три? — нерешительно предположил Меревал и озадачил меня вопросом: — Так как, по-твоему, должен поступить король Этельстан?

— Прекратить переговоры и сражаться, — сказал я, услышал гул согласия воинов, сидящих на скамьях. Я заметил, что именно молодые воины закивали первыми, хотя пара воинов постарше тоже что-то одобрительно пробормотала. — Ты говоришь, он в Викумуне? Значит, он должен напасть на Лунден, пока его не атаковал Этельхельм.

— Лорд Утред прав, — заявил Бритвульф. Его категоричное заявление не предполагало ответа, и воодушевленный молчанием, он продолжил: — Мы здесь только прохлаждаемся! Враг не посылает войска по дороге, и мы просто жиреем. Мы должны сражаться!

— Но как? — спросил Меревал. — И где? У Уэссекса вдвое больше воинов, чем у Мерсии!

— А если прождать еще дольше, — ответил я, — их будет в три раза больше.

— А ты как бы поступил? — спросил Хеорстан.

Ему не понравилось, как раньше я его перебил, и вопрос прозвучал почти насмешкой, определенно с вызовом.

— Я бы отрубил Уэссексу головы, — таким был мой ответ. — Говоришь, Этельхельм и его говнюк-племянник в Лундене?

— Так нам сказали, — ответил Меревал.

— А я не так давно был в Лундене и знаю, что люди из Восточной Англии не хотят сражаться. Не хотят умирать за Уэссекс. Они хотят вернуться домой собирать урожай. Если мы отрежем Уэссексу две головы, они будут нам благодарны.

— Две головы? — переспросил отец Эдвин.

— Этельхельма и Этельвирда, — резко ответил я. — Мы найдем их и убьем.

— Аминь, — сказал Бритвульф.

— И как же мы это сделаем? — все еще с вызовом спросил Хеорстан.

И я рассказал.

* * *

— Я родился большим, — сказал мне Финан тем же вечером.

Я уставился на него.

— Крупным?

— Так говорила моя мать. Рассказывала, что по ощущениям как будто рожала целого поросенка. Бедняга. Говорят, она страшно визжала, когда меня выдавливала.

— Очаровательно, — заметил я.

— Но сейчас я не такой уж и огромный. Не такой высокий как ты, например!

— Больше похож на ласку, чем на поросенка.

— Но при родах присутствовала одна мудрая женщина. — Финан проигнорировал мой сарказм. — Она умела читать по крови.

— Читать по крови?

— Предсказывать будущее! Она посмотрела на кровь на моём крохотном тельце, пока её не смыли.

— Крохотном тельце! — повторил я и расхохотался. От смеха заболели сломанные ребра. — Но это же колдовство, а я думал, что все ирландцы — христиане.

— Так и есть, но мы не прочь немного улучшить христианство капелькой безобидного колдовства, — ухмыльнулся он. — Так вот, она сказала, что я проживу долгую жизнь и умру в своей постели.

— И это всё?

— Всё. И та мудрая женщина никогда не ошибалась! А в Лундене у меня ведь не будет кровати, верно?

— Держись подальше от кроватей, — добавил я, — и будешь жить вечно. «А мне нужно избегать ячменя», — подумал я. Я догадывался, почему Финан начал рассказывать о пророчествах мудрой женщины. Хотел меня подбодрить. Он понимал, что мне не хочется возвращаться в Лунден, и я понуждаю Меревала атаковать только из-за того, что люди ждут, что я поведу их в бой. Но правда в том, что я хотел лишь отправиться по большому тракту домой, в Нортумбрию, и засесть за безопасными стенами Беббанбурга.

Но желая домашнего уюта и безопасности, мне не меньше хотелось спасти свою репутацию. Моя гордость уязвлена, а меч украден. Финан, уже давно мечтавший оказаться дома, теперь давил на меня, заставляя снова ввязаться в битву. Тоже беспокоился о своей репутации?

— Это большой риск, — сказал я ему.

— Конечно, риск! Вся жизнь — это риск! Неужели ты позволишь этому ублюдку Вармунду похваляться победой над тобой?

Я не ответил, но подумал, что все мы когда-нибудь умрем. А после смерти от нас останется только репутация. Так что придётся отправиться в Лунден, хочу я того или нет.

Вот почему в тот день сто восемьдесят воинов Меревала скребли свои щиты. У нас не было извести и почти не осталось дегтя, поэтому мы не пытались перекрасить щиты, а с помощью ножей и тесел стирали знак Этельстана — дракона с молнией в лапах. Очистив ивовые доски, раскаленными железными прутьями на светлом дереве выжигали темный крест. Это был грубый рисунок, не похожий ни на эмблему с тремя коронами, как у многих воинов Восточной Англии, ни на скачущего оленя Этельхельма, но это всё, что я мог придумать. Даже я сам возьму щит с христианским крестом.

Потому что мы отправимся в Лунден под фальшивым знаком, притворяясь восточными англами, пришедшими на подмогу раздувающемуся гарнизону. Меревал и Хеорстан выступили против моего плана, но умолкли, потому что другие воины настаивали на атаке, они не хотели торчать в Верламикестере, пока войну закончит кто-то другой. Их убедили два моих аргумента, хотя в глубине души я и сам не очень в них верил. Я лишь мечтал попасть домой, но был связан клятвой и хотел вернуть Вздох змея.

Мой первый аргумент состоял в том, что если мы будем медлить, войска Этельхельма неизбежно станут сильнее, и это было правдой, хотя в его лунденском гарнизоне воинов было уже больше, чем у нас. Меревал дал мне сто восемьдесят человек, а мы собирались напасть на город, в котором по меньшей мере тысяча, а то и две тысячи воинов.

Такой перевес кого угодно отвратит от идеи следовать за мной, но я привел второй аргумент, убедивший всех. Я говорил о восточных англах, встреченных нами в таверне «Мертвый датчанин», о том, как не хотелось им сражаться.

— Они пришли только по требованию своего лорда, — сказал я, — и никто не хочет сражаться.

— Это не значит, что они не будут сражаться, — заметил Меревал.

— Но за кого? Они ненавидят западных саксов! Чья армия последней вторглась в Восточную Англию?

— Западных саксов.

— А Восточная Англия — гордая страна. Она потеряла своего короля, раньше ей правили датчане, а теперь Уэссекс навязал им короля, и они его не любят.

— Но полюбят ли они нас? — спросил Меревал.

— Они последуют за врагом своего врага, — сказал я, хотя и сам не знал, верю ли в это.

Возможно, некоторые восточные англы станут сражаться на стороне Мерсии, а другие вообще откажутся драться, но трудно убедить людей восстать против своего лорда. Лорд дает им землю, в трудные времена они получают от него пропитание, а в хорошие — серебро, и даже если лорд служит суровому и жестокому королю, он остается их господином. Люди могут сражаться без огонька, но все равно будут. Я знал это, и Меревал тоже, но в конце концов его убедили. И возможно, убедили его не мои аргументы, а пылкая речь отца Оды.

— Я из Восточной Англии, и я дан, — сказал он. При этих словах поднялся ропот, но Ода расправил плечи. Он излучал ауру уверенности, и ропот затих. — Я вырос язычником, — продолжил он, — но по милости Господа нашего Иисуса Христа стал одним из его священников и одним из его людей. Я Божий человек! У меня нет страны. Я бежал из Восточной Англии, чтобы жить в Уэссексе, и там служил священником в доме Этельхельма. — Снова послышался ропот, но тихий и недолгий, и Ода поднял руку. — И в доме Этельхельма, — сказал он, следя за тем, чтобы его слышали на всей площади, — я заглянул в лицо злу. Я видел лорда без чести и принца, в котором дьявол свил гнездо. Этельвирд, — он выплюнул это имя, — жестокий юнец, обманщик и грешник! И поэтому я снова сбежал, на этот раз в Мерсию, и там нашел принца Божьего, человека чести, я нашел короля Этельстана!

Раздался шепот одобрения, но Ода снова поднял руку, чтобы успокоить толпу.

— Восточные англы будут сражаться! — продолжил он. — Но что такое Восточная Англия? Разве это страна? Последний саксонский король умер целое поколение назад, и с тех пор ими правили даны, а теперь западные саксы! Это люди без царства, и они жаждут получить свою страну, а в Священном Писании святой Петр говорит, что те, у кого нет царства, принадлежат царству Божьему. И в этой стране Бог — наш господин, Бог — наш правитель, а Этельстан Мерсийский — его орудие. И обездоленные из Восточной Англии последуют за нами! Они будут сражаться за нашего Господа, потому что хотят жить в царстве Божьем и быть Божьим народом! Как и мы!

Я изумленно замер, потому что воины встали, одобрительно горланя. Мне не нужно было больше ничего говорить, потому что отчаянная лунденская авантюра с горсткой воинов за спиной превратилась в священный долг. Если бы собравшиеся могли, они отправились бы в Лунден немедленно, уверенные, что войска Восточной Англии перейдут от Этельхельма к нам, как только покажутся наши знамена.

Даже Меревала всё это убедило, хотя врожденная осторожность его не покинула.

— Мы можем победить, — признал он, — если с нами Бог. Но король Этельстан должен знать о наших намерениях.

— Так сообщи ему.

— Я уже отправил гонца.

— И что, Этельстан может нам запретить? — с вызовом спросил я.

— Если пожелает, то да.

— Так что, нам придется ждать его ответ? — спросил я. — Ждать, пока его советники вдоволь наспорятся?

Я говорил насмешливо, но в глубине души мне даже хотелось, чтобы Этельстан запретил это безумие. И тут отец Ода призвал нас дерзать.

— Верую, что Господь желает нам победы, — сказал он Меревалу, — даже если поведёт нас язычник.

— Даже если их поведу я? — спросил я.

— Даже если ты, — произнес он так, словно вдруг почуял невыносимую вонь.

— Ты веришь, что в том воля Господа? — спросил священника Меревал.

— Я точно знаю, что такова воля Господа! — пылко ответил Ода.

Так что теперь воины обдирали щиты и выжигали кресты на ивовых досках. И наблюдая за ними, я подумал — а что, если я совершил ужасную ошибку. В Лундене так много врагов, а Меревал дал мне всего сто восемьдесят воинов. Рассудком я понимал, что веду себя как беспечный глупец, но всякий раз, когда собирался не совершать эту глупость, тихий голос внутри говорил, что победа возможна.

Этельхельм собирал войска в Лундене, потому что в большом городе, за крепкими римскими стенами, чувствует себя в безопасности, да и разместить растущую армию проще. И, несомненно, он надеялся, что Этельстан атакует его там, потому что нет быстрее способа уничтожить вражескую армию, чем, когда она берет приступом каменные стены. Если Этельстан бросит людей на штурм римских стен Лундена, погибнут сотни его воинов, а за выжившими станут охотиться и убивать по всей Мерсии. Этельвирд займет троны Уэссекса, Мерсии и Восточной Англии и назовет страну Инглаландом, а потом поведет свою новую увеличившуюся армию на север, в мою Нортумбрию.

Но это не просто цифры. Пусть воины из Восточной Англии и последовали за Этельхельмом, признав его племянника своим новым королем, они не любили обоих. Большинство восточных англов повиновались призывам Этельхельма только из страха перед наказанием. Их страну завоевали, и они не любили завоевателей. Если бы я мог проникнуть в сердце Лундена и перебить ядро войск Этельхельма, они бы не стали мне мстить. И все же половина этой армии в Лундене — западные саксы, и как отреагируют они? Я не знал. Я знал, что многие западно-саксонские лорды недовольны влиянием и богатством Этельхельма и презирают Этельвирда как неопытного и жестокого юнца, но все же — признают ли они Этельстана?

Так что да, шанс есть, отчаянно маленький шанс, что внезапный удар в сердце Лундена поправит ущерб, нанесенный завещанием Эдуарда. И все же я осознавал главную причину, по которой хочу вернуться — там мой враг. Враг, унизивший меня, наверняка хвастающий своей победой над Утредом Беббанбургским, враг, укравший мой меч.

Я собирался отомстить.

В день, когда мы возились со щитами, Финана со мной не было. Я послал его на дорогу в Лунден, с двумя нашими людьми и парой воинов Бритвульфа. Я велел им спрятаться возле дороги, и всего в двух милях к югу от Верламикестера они нашли заросли терновника и орешника, которые послужили им укрытием. Они засели там и не возвращались, пока на западе не опустилось солнце, отбрасывая длинные тени от крепостных валов Верламикестера.

Я был в зале с Меревалом, Хеорстаном и Бритвульфом. Старшие тревожились. После страстных слов отца Оды Меревал принял мой план, но теперь видел лишь трудности: враг слишком силен, стены Лундена слишком высоки, а шанс на успех слишком мал. Хеорстан согласился с ним, но был не столь уверен, что мы потерпим неудачу.

— У лорда Утреда, — сказал он, чуть поклонившись мне, — репутация победителя. Возможно, стоит ему довериться?

Меревал печально посмотрел на меня.

— А если вы потерпите поражение прежде, чем я введу войска в город? — нерешительно спросил он.

— Я умру, — коротко ответил я.

— А вместе с тобой погибнет и Бритвульф со своими людьми, — невесело сказал Меревал. — А я за них в ответе.

— Мы застанем врага врасплох, — сказал я. — Нападем ночью, когда все спят, как и они застали нас врасплох, захватив город. Проберемся внутрь и откроем ворота для тебя.

— Если вы атакуете ворота... — начал Меревал.

— Мы не атакуем ворота, — прервал его я. — Они примут нас за подкрепление из Восточной Англии.

— После наступления темноты? — Меревал все искал слабые места в плане, и, если честно, их было много. — В темноте обычно никто не ходит, господин. А если они откажутся открыть ворота?

— Тогда подождем до утра, — сказал я. — На самом деле, может, при свете дня даже проще. Мы же намалевали кресты на щитах. Мы должны убедить, что мы восточные англы, а не мерсийцы.

И тут в зал вошел Финан вместе с воином Бритвульфа. Оба выглядели разгоряченными и уставшими, но Финан ухмылялся. Когда они подошли к нам, мы замолчали.

— Их шестеро, — сказал Финан, приблизившись.

Меревал выглядел озадаченно, но я заговорил прежде, чем он успел спросить Финана.

— Они тебя видели? — спросил я.

— Они ехали слишком быстро и ничего не заметили.

Финан увидел на столе полкубка недопитого пива и отпил, а потом предложил своему спутнику.

— Они нас не видели, — подтвердил воин Бритвульфа по имени Витгар — худой темноволосый человек с узким подбородком и одним ухом.

Недостающее ухо отсек в схватке датский топор, а оставшийся рубец наполовину скрывали длинные сальные волосы. Бритвульф мне нравился, а он назвал Витгара своим лучшим и самым яростным воином, и, глядя на него, я безоговорочно этому верил.

Меревал нахмурился.

— Шесть человек? — спросил он, озадаченный этим коротким разговором.

— Примерно час назад, — объяснил Финан, — мы увидели шестерых мужчин, едущих на юг, и все они из этого гарнизона.

— Но я же приказал не высылать патрули! — возмутился Меревал. — Уж точно не под вечер.

— И все шестеро были людьми Хеорстана, — грозно добавил Витгар.

Мы отправили с Финаном двух воинов Бритвульфа, потому что они знают всех всадников из войска Меревала.

— Мои люди? — Хеорстан сделал шаг назад.

— Твои, — ответил Витгар, — твои, — повторил он и перечислил всех шестерых.

Он произносил имена очень медленно и хрипло, неотрывно глядя в бородатое лицо Хеорстана.

Хеорстан посмотрел на Меревала и криво улыбнулся.

— Я послал их выгулять лошадей, господин.

— Так эти шестеро вернулись? — спросил я.

Он открыл рот, понял, что ему нечего сказать, а затем осознал, что молчание уличит его.

— Я уверен, что они вернулись! — поспешно ответил он.

Я вытащил Осиное жало из ножен.

— Тогда пошли за ними, — прорычал я.

Он отступил еще на шаг.

— Уверен, они скоро вернутся... — начал он и умолк.

— Считаю до трех, — сказал я, — если хочешь жить, отвечай на следующий вопрос, пока я не досчитал до трех. Куда они поехали? Раз. — Я сделал паузу. — Два...

Я вытащил Осиное жало и приготовился.

— В Тотехам! — выдохнул Хеорстан. — Они поехали в Тотехам!

— По твоему приказу? — спросил я, по-прежнему целясь Осиным жалом ему в живот. — Предупредить отряд Этельхельма? — напирал я.

— Я собирался рассказать! — с отчаянием произнес Хеорстан, умоляюще глядя на Меревала. — План лорда Утреда — безумие! Ничего не выйдет! Я не знал, как предотвратить гибель наших людей в Лундене, и решил предупредить Этельхельма, а потом рассказать вам. Тогда вам пришлось бы отказаться от этого безумия!

— Сколько тебе платит Этельхельм? — спросил я.

— Нисколько, — залепетал Хеорстан. — Нисколько! Я просто пытался спасти людей! — Он посмотрел на Меревала. — Я собирался рассказать!

— И именно твои разведчики выманили гарнизон из Лундена россказнями о том, что к Верламикестеру идет армия, — обвинил его я.

— Нет! — возмутился он. — Нет!

— Да, — произнес я, ткнув острием Осиного жала ему в живот, — и если хочешь жить, то расскажешь, сколько тебе заплатил Этельхельм. — Я надавил на сакс. — Хочешь жить? Останешься жив, если расскажешь.

— Он мне заплатил! — с ужасом выдавил Хеорстан. — Заплатил золотом!

— Три, — произнес я и вонзил Осиное жало ему в живот.

Хеорстан согнулся над коротким мечом, а я, не обращая внимания на жуткую боль в плечах, обеими руками рванул сакс вверх. Хеорстан вскрикнул, а потом захрипел и затих, медленно оседая. На полу алела кровь. Хеорстан смотрел на меня, его рот то открывался, то закрывался, а глаза наполнились слезами.

— Ты обещал сохранить мне жизнь!

— Обещал, только не сказал, сколько именно тебе осталось жить.

Он прожил еще несколько мучительных минут и в конце концов истек кровью. Меревала потрясла не смерть Хеорстана, он видел достаточно смертей, не волновали его ни лужа крови, ни предсмертный хрип, его поразило предательство Хеорстана.

— Я считал его другом! Как ты узнал?

— Я не знал, — ответил я, — но мне нужно было понять, не раскрыт ли наш план. Поэтому я отправил Финана на юг.

— Но план раскрыли! — возмутился Меревал. — Почему ты не остановил тех людей?

— Конечно же, потому что хотел, чтобы они добрались до Тотехама, — сказал я, протирая Осиное жало тряпкой.

— Ты хотел, чтобы они... — начал Меревал. — Но почему? Во имя Господа, почему?

— Потому что я рассказал тебе и Хеорстану о фальшивом плане. Я хотел, чтобы о нем узнали враги.

— И как же мы поступим на самом деле? — спросил Меревал.

И я рассказал. А на следующий день мы отправились на войну.

Часть четвертая

Вздох змея

Глава одиннадцатая

Рассвет принес туман, который стелился над лугами, плыл вдоль римских стен и растворялся в дыму очагов Верламикестера. Воины вели в поводу лошадей по улицам города, возле деревянной церквушки воинов благословлял священник. Многие встали на колени, выслушали прочитанную скороговоркой молитву и дождались прикосновения пальцев ко лбу. Женщины несли ведра с водой из городских колодцев.

Никто не попытался покинуть город короткой летней ночью. Меревал удвоил количество часовых у ворот Верламикестера и на стенах. Эти люди останутся в качестве небольшого гарнизона, а остальные сто восемьдесят человек под моим командованием и двести воинов во главе с Меревалом атакуют врага в Лундене.

Когда рассвет посеребрил туман, я давно уже не спал. Я натянул кольчугу, пристегнул позаимствованный меч, а потом просто сидел, наблюдая, как мужчины уходят сражаться, а женщины их провожают.

Бенедетта подсела рядом со мной на скамейку, стоявшую на улице, ведущей к широкой площади перед большим домом. Она молчала. Алайна, теперь везде следовавшая за ней, села напротив и с тревогой смотрела на нас. Она где-то нашла котенка и гладила его, но ни на минуту не сводила с нас глаз.

— Значит, ты уйдешь сегодня? — наконец спросила Бенедетта.

— Да.

— Почему не завтра? Не послезавтра?

У меня не было ответа, и я промолчал. С крыши слетела ворона, поклевала что-то на площади и снова улетела. Это предзнаменование? В то утро я пытался прочитать все знаки, наблюдал за каждой птицей в тумане, пытался вспомнить свои сны, но ничто не имело смысла. Я вытащил чужой меч и посмотрел на клинок, размышляя, нет ли послания в тусклой стали. Ничего. Я вложил меч обратно в ножны. Боги молчали.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Бенедетта.

— Болит немного, пустяки.

Мое тело потеряло подвижность, плечи и мышцы рук ныли, ссадины жгли, щека распухла, в голове пульсировало, грудь — сплошной синяк, а может, и сломаны ребра.

— Тебе не следует идти, — твердо сказала Бенедетта и, когда я не ответил, повторила: — Ты не должен идти, это опасно.

— На войне всегда опасно.

— Вчера вечером я разговаривала с отцом Одой. Он сказал, что твой план — безумие.

— Безумие, — согласился я. — Но отец Ода хочет, чтобы мы атаковали. Именно он убедил Меревала атаковать.

— Но он сказал, что это безумие Божие, так что ты благословлен. — В ее голосе звучало сомнение.

Безумие Божие. Может, поэтому боги не послали никаких знаков? Потому что это безумие христианского бога, а не моих богов? В отличие от христиан, которые настаивают на ложности всех остальных богов, даже утверждают, что их не существует, я всегда признавал силу пригвожденного бога. Так может, христианский бог дарует нам победу? Или мои боги, разозлившись, что я питал эту надежду, накажут меня смертью.

— Но Бог не безумец, — продолжила Бенедетта, — и он не хочет, чтобы ты погиб.

— Христиане годами молились о моей смерти.

— Значит, это они безумцы, — сказала она с полной уверенностью, а когда я улыбнулся, разозлилась.

— Почему ты уходишь? Скажи мне! Почему?

— Забрать свой меч, — ответил я, потому что действительно не знал ответа на этот вопрос.

— Значит, ты безумец, — категорично произнесла женщина.

— Неважно, пойду ли я, — медленно проговорил я, — но мне не следует брать с собой других.

— Потому что они погибнут?

— Да, потому что я поведу их на смерть. — Я замолчал и по привычке потянулся к молоту на шее, но его, конечно, не было. — Или к победе? — добавил я.

Она услышала сомнение в моих последних словах.

— А сам-то ты во что веришь в глубине души? — спросила Бенедетта.

Я не мог признать правду. Мне очень хотелось сказать Меревалу, что мы должны отказаться от нападения. Самое простое — позволить Этельхельму и Этельстану сразиться, а самому отправиться домой на север, в Беббанбург.

И все же шанс был. Небольшая вероятность, что, если мы осуществим свой план, война может закончиться, еще не начавшись. Меревал поведет двести всадников на юг и атакует небольшой гарнизон Этельхельма в Тотехаме, а затем повернет к Лундену. На закате он приблизится к городу и, несомненно, встретит фуражные отряды, которые поспешат сообщить людям Этельхельма о приближении вражеских сил. Затем, когда стемнеет, люди Меревала зажгут на пустошах в трех милях к северу от города как можно больше костров. Огни этих костров, несомненно, убедят городской гарнизон в том, что началась осада, и на рассвете они будут смотреть на север, готовясь выслать патрули на разведку, и следить, чтобы все воины были на стенах.

Именно тогда я планировал вместе со своим отрядом проникнуть в город и нанести врагу удар в подбрюшье, подобный тому, который покончил с Хеорстаном. Но как плоть сжимается вокруг меча, что иногда почти невозможно вырвать клинок из тела, так и люди Этельхельма окружат нас, ведь их намного больше. Отец Ода был убежден, что восточные англы переметнутся на нашу сторону, но я считал, что это произойдет только в том случае, если мы сначала убьём или пленим Этельхельма и его племянника, короля Этельвирда. Вот почему я шел сражаться — не просто чтобы вернуть Вздох змея, но и чтобы убить моих врагов.

— Враг вас ожидает! — напирала Бенедетта.

Я улыбнулся.

— Враг знает: я хочу, чтобы он знал. Вот почему вчера мы позволили людям Хеорстана уехать на юг, чтобы ввести врагов в заблуждение.

— И этого достаточно? — усомнилась она. — Ввести их в заблуждение? Так вы победите? — она насмехалась. Я ничего не ответил. — Ты лжешь мне, потому что болен! Твои ребра! Ты ранен. Ты считаешь, что можешь сражаться? Скажи, что у тебя на душе!

И все же я ничего не сказал, потому что в сердце таился соблазн нарушить клятву Этельстану. Зачем убивать его врагов, даже если они и мои враги? Если между Уэссексом и Мерсией начнется серьезная война, моя страна будет в большей безопасности. Всю жизнь я наблюдал, как Уэссекс крепнет, побеждает данов, подчиняет Мерсию и покоряет Восточную Англию, и всё это в погоне за мечтой короля Альфреда о единой стране для всех, говорящих на английском, языке саксов.

Но и Нортумбрия говорит на этом языке, Нортумбрия — моя земля, и Нортумбрией правит последний в Британии король-язычник. Хочу ли я наблюдать, как Нортумбрию поглотит большая страна, христианская страна? Не лучше ли позволить Этельстану и Этельвирду сражаться друг с другом, чтобы они сами себя ослабили? Все так, но я дал клятву и потерял меч. Иногда мы не знаем, почему совершаем те или иные поступки. Нас ведет судьба, внезапный порыв или просто глупость.

— Ты молчишь, не отвечаешь, — укоризненно сказала Бенедетта.

Я встал и подхватил меч, с которым пойду сражаться, остро ощутив потерю Вздоха Змея, который был мне так нужен. Я вложил клинок в ножны.

— Пора идти.

— Но ты... — начала она.

— Я дал клятву, — резко прервал ее я, — и потерял меч.

— А как же я? — спросила она, чуть не плача. — И Алайна?

Я нагнулся и посмотрел в ее красивое лицо.

— Я вернусь за тобой и детьми, — пообещал я. Когда все закончится, мы вместе поедем на север.

Я вспомнил об оставшейся в Беббанбурге Эдит и отбросил эту неудобную мысль. На мгновение я испытал желание коснуться щеки Бенедетты и заверить ее, что вернусь, но вместо этого отвернулся.

Потому что пришло время сражаться.

Или, скорее, пришло время снова ехать по дороге паломников, пересечь римский тракт, а далее до реки Лиган, то есть, пройти по холму, где меня унизил Вармунд. Я с трудом заставил себя взглянуть на склон, спускающийся к живой изгороди, и на рассохшиеся колеи на дороге, о которые я содрал кожу. Все раны сразу заныли.

Финан ехал справа от меня, его побитый шлем свисал с седла, а широкополая соломенная шляпа прикрывала глаза от восходящего солнца.

Витгар, с которым Финан, похоже, подружился, ехал за ним, они спорили о лошадях. Витгар утверждал, что мерин всегда опередит жеребца, на что Финан, конечно же, ответил, что ирландские лошади такие быстрые, такие смелые, что ни одна лошадь в мире их не обгонит, хотя и допускал, что Слейпнир на это способен. Витгар никогда не слышал о Слейпнире, поэтому Финану пришлось объяснять, что Слейпнир — это восьминогий конь Тора, и тогда Витгар ответил, что Слейпнира, должно быть, родила паучиха, после чего оба рассмеялись.

По правде говоря, я знал, что Финан всё это говорил, чтобы отвлечь меня. Он специально назвал Слейпнира конем Тора, хотя прекрасно знал, что это жеребец Одина, и явно хотел, чтобы я его поправил. Я промолчал.

Меревал выехал первым, но вместе со своими двумя сотнями воинов на большом тракте повернул на юг, и они уже давно скрылись из виду, когда мы пересекли его и продолжили двигаться на восток. Сто восемьдесят воинов, из них шестьдесят людей Бритвульфа, во главе с самим Бритвульфом и Витгаром, его самым опытным воином. Нас сопровождала дюжина слуг, чтобы потом отвести лошадей обратно в Верламикестер, и вьючные лошади, нагруженные бочками эля и мешками с овсяными лепешками. Мои воины, всего несколько человек, ехали позади меня на захваченных у западных саксов лошадях, остальные воины были мерсийцами, пожелавшими присоединиться к нам, вдохновившись проповедью отца Оды. Священник тоже ехал с нами, хотя мне и не нравилось его присутствие.

— Ты же священник, — сказал я ему, — а нам нужны воины.

— Тебе бы хорошо иметь на своей стороне живого Христа, — яростно ответил он. — И то будет мало.

— Нужно больше богов? — съязвил я.

— Тебе нужен восточный англ, — проигнорировал он мою насмешку. — Вы притворяетесь людьми Этельхельма, но ничего не знаете о его восточных владениях и арендаторах. А я знаю.

Он был прав, а поэтому ехал с нами, хотя и отказался от кольчуги и оружия. Я опоясался простым длинным мечом с ясеневой рукоятью. Клинок, который дал мне Меревал, не имел имени.

— Но это прекрасный меч, господин, — заверил он.

Пусть так, но всё равно не Вздох змея.

Достигнув Лигана, мы повернули на юг. Витгар выслал вперед разведчиков. Вернувшись, те доложили, что в деревне, где Лиган можно перейти вброд, нет воинов в красных плащах.

— Корабля тоже нет, — сообщил один из разведчиков.

Я предполагал, что корабль, на котором нас преследовал Вармунд, будет стоять у брода, и, вероятно, так оно и было, но теперь он ушел.

— Ты перебрался через брод? — спросил я.

— Нет, господин. Мы сделали то, что нам велели. Искали врага в деревне. Нам сказали, что они уехали два дня назад.

Если по правде, я почувствовал облегчение. Меня устроит, если силы Этельхельма обнаружат двести воинов Меревала, мы даже хотели, чтобы их обнаружили. Мы хотели, чтобы гарнизон Лундена наблюдал за севером, наблюдал за Меревалом, пока мой небольшой отряд следует на юг. Но, отправившись на юг, мы нуждались в кораблях и должны были оставаться незамеченными.

Мы вброд перешли на берег Восточной Англии, затем снова повернули на юг, к большому складу древесины, где во время плавания вверх по реке на Бримвисе я видел четыре баржи с досками.

Там по-прежнему стояли три плоскодонные баржи. Они предназначались для плавания по рекам: очень широкие, тупоносые, лопасть рулевого весла размером с дверь хижины. На всех имелись мачты, сейчас вынутые из пазов и уложенные в трюм вместе с вантами, реем и тремя аккуратно свернутыми парусами. Скамьи для гребцов отсутствовали, гребцы должны были стоять у дюжины уключин с каждой стороны, предназначенных для длинных тяжелых весел. Ужасные, неуклюжие корабли, но они доставят нас в Лунден. Я спешился, вздрогнув от боли в ребрах, и пошел к баржам.

— Ты не можешь их забрать! — Из дома, стоящего рядом с огромным навесом, где держали древесину, выбежал сердитый старик. Он говорил по-датски. — Ты не можешь их забрать! — повторил он.

— Ты что, нам помешаешь? — рявкнул в ответ Витгар на датском, что меня удивило.

Старик одним взглядом окинул покрытое шрамами лицо Витгара, и всё его возмущение испарилось.

— Но вы их вернете? — взмолился он.

Я проигнорировал вопрос.

— Они нужны лорду Этельхельму, — сказал я, — несомненно, он их вернет.

— Лорду Этельхельму?

Старик растерялся.

— Я его кузен Этельвульф, — представился я, назвавшись именем младшего брата Этельхельма, который, как я надеялся, все еще под стражей в Беббанбурге. Затем я хотел коснуться своего молота, чтобы отогнать мысли о чуме на севере, но его не было у меня на шее, однако имелся кошель с деньгами, который вернул мне Финан, и я дал старику кусок серебра. — Мы идем к моему брату в Лунден, — сказал я, — так что ищи свои корабли там. — Я увидел тонкую серебряную цепочку под его безрукавкой, вытащил ее и обнаружил на ней серебряный молот. Датчанин в тревоге отшатнулся. На наших щитах были выжжены кресты, и он явно боялся гнева христиан.

— Сколько? — спросил я.

— Чего сколько, господин?

— За молот?

— Два шиллинга, господин.

Я дал ему три, повесил молот себе на шею и коснулся его указательным пальцем. Какое облегчение.

Одна баржа была наполовину заполнена бревнами, мы разгрузили ее и стали ждать отлива. Я сидел на толстом дубовом бревне, глядя на медленно и вяло текущую воду. Два лебедя плыли вверх по реке, пользуясь приливным течением. Я думал об Эдит и Бенедетте, и тут чей-то голос ворвался в мои мысли.

— Ты сказал, что мы люди лорда Этельхельма, господин?

Передо мной стоял Витгар.

— Я не хочу, чтобы он пожаловался Этельхельму, — объяснил я. Маловероятно, что этот лесоруб пошлет гонца в Лунден, но не хотелось, чтобы по округе расползлись новости о мерсийском отряде, забравшем корабли. — К тому же, — продолжил я, — мы ведь теперь люди Этельхельма, ну, пока не начнем их убивать. — У нас было много захваченных красных плащей, а на щитах красовались выжженные кресты. Я посмотрел на Витгара. — Так ты говоришь по-датски?

Это было необычно для сакса.

Он криво улыбнулся.

— Женился на датчанке, господин. — Он коснулся морщинистого шрама на месте левого уха. — Это дело рук ее мужа. Он получил мое ухо, а я — его женщину. Честный обмен.

— И впрямь, — сказал я. — Он выжил?

— Он прожил недолго, господин. — Он похлопал по рукояти меча. — Флэшмангер об этом позаботился.

Я слегка улыбнулся. «Мясник» — подходящее имя для меча, и клинок мясника вскоре найдет себе занятие в Лундене.

В полдень начался отлив, но еще до него, в точке стояния прилива, мы отвязали корабли, отошли от пристани и начали спускаться по реке. Стоял солнечный летний день, слишком жаркий, чтобы надевать кольчугу. В речной ряби отражалось слепящее солнце, ленивый западный ветер шевелил листья ив, и мы очень медленно спускались вниз по течению. Воины гребли, но неуклюже, потому что мерсийцы не привыкли к гребле. Я отправил Гербрухта на вторую баржу, а Беорнота — на третью, потому что оба фриза хорошие моряки и знают, как править кораблем. Их баржи неуклюже плелись за нашей, весла поднимали брызги и сталкивались, так что нас по большей части несли на юг течение и отлив.

Мы добрались до Темеза ближе к вечеру, и там я понял назначение четырех больших столбов, вкопанных в русле, где рукава Лигана вливаются в большую реку. К одному столбу была привязана баржа с сеном. Команда всего из трех человек ждала прилива, и баржу не затянуло на мель, она осталась на плаву, поскольку была привязана к столбу, а значит, им не придется ждать, пока прилив сдернет их с ила, а можно воспользоваться первой же мощной приливной волной, которая донесет их до Лундена. Мы пришвартовались рядом, и снова стали ждать.

Солнце пекло, ни дуновения ветерка, ни единого облака, только на западе в небе висело огромное темное пятно, зловещее, как грозовая туча. Дым Лундена. Город тьмы, подумал я и попытался вспомнить, висит ли дым над Беббанбургом или ветер с моря уносит его, а затем коснулся нового молота, чтобы отогнать проклятье чумы. Закрыл глаза и до боли в пальцах сжал молот. Я молился Тору. Молился, чтобы мои раны зажили, чтобы ребра перестали болеть при каждом вдохе, а рассеченное плечо не помешало орудовать мечом. Я молился за Беббанбург, за Нортумбрию, за своего сына, за всех домашних. Я подумал о Берге, везущем беглую королеву и ее детей. Я молился, чтобы не было чумы.

— Ты молишься, — укорил меня Финан.

— Чтобы небо оставалось безоблачным, — произнес я, открывая глаза.

— Не хочешь дождя?

— Мне нужен лунный свет, — сказал я. — Пойдем вверх по реке после захода солнца.

Еще не начало темнеть, когда привязанные корабли тяжело закачались на волнах прибывающей воды. Мы отошли от столбов и выгребли в Темез, а затем нас понесло приливное течение. Заходящее солнце затуманилось дымом, западное небо медленно рдело углями заката.

На реке нам почти никто не встретился, только две баржи с сеном и рыбацкая лодка. Длинные весла скрипели в уключинах, едва давая развить достаточную скорость, чтобы баржа слушалась рулевого весла. Небо медленно темнело, на нем проглядывали первые звезды, над головой сиял полумесяц, а солнце уже умерло в алом сиянии. Я подумал, что к этому времени воины Меревала выдавили врагов из Тотехама и погнали их на юг. Скоро на пустошах зажгутся костры, оповещая Этельхельма о прибытии врагов. Пусть он смотрит на север, молился я, пусть он смотрит на север, пока мы в ночи ползем на запад.

К городу тьмы.

Мы добрались до города, не сев на мель, течение благополучно несло нас по самому глубокому месту фарватера. И не только нас. За нами следовали еще два корабля, набитых людьми, лопасти весел блестели в лунном свете. С первого корабля нас окликнули, когда он проходил мимо, и спросили, откуда мы. Отец Ода прокричал, что мы люди Эльстана из Херуткестера.

— Где этот Херуткестер? — спросил я вполголоса.

— Я его выдумал, — надменно произнес он. — Они не догадаются.

— Будем надеяться, мы еще не опоздали! — крикнул человек со второго корабля. — Мерсийские девчонки, поди, уже заждались!

Он вильнул бедрами, а уставшие гребцы радостно завопили, потом корабли обогнали нас и превратились в тени на залитой лунным светом реке.

Запах города мы почувствовали издалека. Я смотрел на север в надежде увидеть свет костров Меревала, но ничего не заметил. Хотя особенно и не рассчитывал. Пустоши были далеко, но Лунден всё приближался. Прилив заканчивался, и мы налегли на весла, проходя мимо восточного бастиона города.

Там горел факел, и я увидел тусклый красный плащ и багряное отражение пламени в наконечнике копья. У причалов, как всегда, стояло множество кораблей, а у каменной стены дома, где когда-то жили мы с Гизелой, был пришвартован длинный корабль с крестом на высоком носу.

Я был уверен, что это корабль Вармунда, но не заметил часовых на каменной террасе. За решетками окон мерцал свет, а когда мы проплывали мимо, я услышал, как поют в таверне «Мертвый датчанин». Миновав таверну, я выглядывал, где бы причалить. Пустых мест не оказалось, поэтому мы пришвартовали три баржи к бортам других кораблей, воины спрыгнули, чтобы привязать неуклюжие посудины к уже стоящим у причалов кораблям. Из-под рулевой площадки того корабля, который я выбрал, выползла какая-то фигура.

— Кто вы? — послышался раздраженный оклик.

— Отряд из Херуткестера, — ответил я.

— Где этот Херуткестер?

— К северу от задницы, — буркнул я.

— А ты шутник, — проворчал он, увидев, что Видарр не повредил его корабль, а просто швартуется, и потому вернулся в свою постель.

На пристанях стояли часовые, но рядом с нами никого не оказалось, и никто не уделил особого внимания нашему прибытию. Один часовой прогуливался по длинному причалу, вдоль которого в стене тускло горели факелы. Он посмотрел на прибывающие корабли, заметил на них воинов в приметных красных плащах, и снова побрел на свой пост. Похоже, никто не видел в нашем прибытии ничего примечательного, просто припозднившиеся отряды Этельхельма из его владений в Восточной Англии.

— Интересно, сколько здесь войск? — спросил отец Ода.

— Очень много.

— Приятно это слышать, — сказал он, перекрестившись. — Нужно узнать, что происходит.

— Что происходит? — отозвался я. — Этельхельм собирает самую большую армию, какую только получится. Две или три тысячи человек, а то и больше.

— Ему будет трудно прокормить столько человек, — заметил Ода.

Это правда. Прокормить армию гораздо труднее, чем собрать.

— Так что он наверняка планирует выступить как можно быстрее, — предположил я. — Сокрушить Этельстана числом и покончить с ним.

— Неплохо было бы это выяснить поточнее, — сказал священник и, не добавив ни слова, перебрался на другой корабль.

— Куда это ты собрался? — крикнул я ему вслед.

— Разузнать новости, конечно же. — Он прошел по двум кораблям, пришвартованным между нашей баржей и пристанью, и приблизился к ближайшей группе часовых. Он долго с ними разговаривал, затем перекрестил, очевидно, благословляя их, а потом вернулся. Я помог ему перелезть на палубу.

— Часовые из Восточной Англии, — сообщил он. — И они не слишком счастливы. Лорд Варин мертв.

— Тебе его жалко?

— У меня не было ненависти к Варину, — осторожно ответил Ода. — Он отряхнул черную рясу и сел на борт баржи. — Он был неплохим человеком, но убили его за то, что позволил тебе сбежать. Вряд ли он заслужил такую судьбу.

— За то, что дал мне сбежать? Убили?

— Ты как будто удивлен.

— Еще бы!

Ода пожал плечами.

— Этельхельм знает, что ты поклялся его убить. Он боится этой клятвы.

— Боится клятвы язычника?

— Клятва язычника, — резко ответил Ода, — обладает дьявольской силой, а мудрый человек да убоится Сатаны.

Я посмотрел за реку. Вдали, на южном берегу, несколько мерцающих огоньков указывали на поселение.

— Если за мое бегство положена смерть, значит, Этельхельм должен заодно казнить и Вармунда?

Ода покачал головой.

— Вармунд — любимец лорда Этельхельма, а Варин — нет. Вармунд — западный сакс, а Варин — нет. — Он замолчал, и я услышал плеск воды у борта. Мы находились далеко от моста, ниже по течению, но я всё равно слышал, как бурлит вода, проходя сквозь узкие арки его опор.

— Его разрешили казнить мальчишке, — холодно продолжил Ода.

— Этельвирду?

— Лорда Варина привязали к столбу и дали мальчишке меч. Казнь закончилась небыстро. — Он перекрестился. — Людей заставили смотреть и заверили, что именно так должно наказывать за утрату бдительности. Лорда Варина даже не похоронили по-христиански! Его тело бросили псам, а останки сожгли. Подумать только, ведь Этельвирд — внук короля Альфреда! — Последнюю фразу он произнес с горечью и, как будто запоздало вспомнив, добавил: — Часовые считают, что армия скоро выступит.

— Конечно, — согласился я.

Этельхельм собрал огромную армию, и ее нужно кормить, а самый простой способ сделать это — войти в Мерсию и отобрать всё, что попадется под руку. Пока войска живут на припасах, обнаруженных в хранилищах Лундена и привезенных с собой, но скоро начнут голодать. Несомненно, Этельхельм все еще надеется, что Этельстан нападет на Лунден, и тогда Этельхельм перебьет мерсийцев под городскими стенами, но если Этельстан этого не сделает, Этельхельму придется покинуть город и сражаться. А западные саксы, горько подумал я, наверняка уверены в своих силах. Их армия больше, намного больше, и эта армия скоро выступит.

— Сигналом послужит звон городских колоколов, — продолжил отец Ода. — Когда они зазвенят, войска должны собраться у старого форта.

— Готовые выступить, — проворчал я.

— Готовые выступить, — подтвердил Ода. — Но армия недовольна.

— Недовольна?

— Западные саксы обращаются с восточными англами как с прислугой, христиане тоже недовольны.

Я невесело фыркнул.

— Почему?

— Из-за архиепископа… — начал было Ода и запнулся.

— Ательма?

— Говорят, его держат пленником во дворце. Возможно, почетным, но пленником. — Он помедлил, нахмурившись. — Но всё-таки они осмелились поднять руку на слугу Христова!

Я давно подозревал, что Ательм, архиепископ Контварабургский, выступает против Этельхельма и его семьи, хотя сам Ательм — дальний родственник Этельхельма. Возможно, родство как раз и объясняет его враждебность — он слишком хорошо знает Этельхельма и его племянника.

— Они не посмеют убить архиепископа, — сказал я.

— Конечно, посмеют, — резко возразил Ода. — Скажут, что он болен, — и Ода снова перекрестился, — а потом заявят, что он умер от лихорадки. Кто узнает? Но не сейчас. Он нужен им, чтобы надел шлем мальчишке на голову. — По крайней мере, Этельвирд не станет настоящим королем, пока не проведут эту церемонию, и Этельхельм наверняка будет настаивать на том, чтобы архиепископ Ательм возложил мальчишке на голову драгоценный шлем Уэссекса. Любой другой — плохая замена, ставящая под сомнение легитимность Этельвирда.

— Витан уже собрался? — спросил я.

Чтобы заполучить королевский шлем, Этельвирду понадобится одобрение витана.

Ода пожал плечами.

— Кто знает? Не исключено. Но подозреваю, что Этельхельм ждет, пока не соберутся витаны всех трех королевств. Он хочет объявить Этельвирда «королем всех саксов».

Ода обернулся и нахмурился, когда послышался громкий разговор, но это всего лишь пришли две женщины. Видимо, шлюхи из какой-то таверны.

— Конечно, Этельхельма поддерживают западно-саксонские лорды, — продолжил Ода, — а восточные англы слишком напуганы, чтобы противостоять ему, но ради поддержки мерсийцев он должен сокрушить Этельстана. Справившись с этим, Этельхельм убьет лордов Мерсии, которые ему не подчинились, и отдаст их владения другим. И тогда семья Этельхельма станет править всем Инглаландом.

— Но не Нортумбрией, — проворчал я.

— И как ты воспротивишься его вторжению? Сумеешь собрать три тысячи воинов?

— Даже половину от этого числа не смогу, — признался я.

— А он, вероятно, приведет больше трех тысяч, — сказал Ода. — И что ты тогда будешь делать? Думаешь, стены твоего Беббанбурга сдержат такую армию?

— Этого не будет.

— Правда?

— Потому что завтра я убью Этельхельма, — произнес я.

— Не сегодня ночью?

— Завтра, — твердо сказал я. Ода удивленно поднял брови, но промолчал. — Завтра, — объяснил я, — когда люди Хеорстана скажут Этельхельму, что мы идем. Он ожидает, что я попытаюсь пробиться через северные ворота, и они будут наблюдать с северных валов.

— Это значит, что они проснутся и будут бдительны, — отметил Ода.

— Как и сегодня, — сказал я.

Ночь — время, когда пробуждается зло, когда духи и призраки бродят по миру, когда человек острее всего ощущает страх смерти. Этельхельм и Этельвирд спрячутся в глубине дворца, а стражи в красных плащах сомкнутся вокруг них. Через дворцовые ворота не пропустят ни одного незнакомца, кроме разве что гонцов со срочными сообщениями, но даже их разоружат перед воротами. Коридоры и залы будут кишеть воинами, как Этельхельма, так и короля. Возможно, мы прорвемся через одни ворота, но окажемся в лабиринте проходов и дворов, кишащих врагами. Утром, когда рассвет загонит злых духов обратно в логово, ворота дворца откроются, и Этельхельм несомненно захочет понаблюдать со стен, что происходит на севере. Именно там мне и следует его искать.

— И как ты его убьешь? — поинтересовался Ода.

— Не знаю, — честно признался я.

По правде говоря, единственный план состоял в том, чтобы дождаться подходящей возможности, а это и вовсе не план. Вечер был теплый, но все же, думая о том, что обещал сделать на следующий день, я поежился.

Рассвело рано, снова наступил безоблачный летний рассвет, испачканный только городским дымом. Я плохо спал. Мы свернули парус баржи и положили его на палубу, назначили часовых, а потом всю короткую ночь меня одолевали мысли. Ребра и плечи болели, ныли порезы. Видимо, я все-таки задремал, но не чувствовал себя отдохнувшим, когда с рассветом налетел освежающий юго-западный ветер, который я воспринял как знак богов.

В Верламикестере мой план казался возможным. Не вероятным, а возможным. Я думал, что, если люди Этельхельма будут высматривать меня с северной стены Лундена, мы сумеем подняться на холм со стороны реки. Но что потом? Я представлял, как обнаружу Этельхельма и его племянника где-то рядом со стенами, и внезапная атака позволит нам одолеть его охрану и убить обоих. Я надеялся, что их гибели будет достаточно, чтобы восточные англы взбунтовались и, как только мы откроем ворота и впустим воинов Меревала в город, помогли нам вышвырнуть западных саксов из Лундена.

Этельхельм правил с помощью страха, нет страха — нет и силы, но теперь, когда солнце поднималось всё выше, меня охватило отчаяние. Лунден кишел врагами, а я лишь робко надеялся уговорить некоторых из них сражаться за нас. Безумие. В городе тысячи врагов, а нас всего сто восемьдесят.

На рассвете Бритвульф и Витгар отправились в город. Если бы я знал, куда они собрались, то остановил бы их из опасения, что их узнает кто-нибудь из тех шестерых людей Хеорстана, но они благополучно вернулись, сообщив, что видели много драк.

— Западные саксы против восточных англов, — сказал Бритвульф.

— Просто пьяные драки, — пренебрежительно отмахнулся Витгар.

— Но в них гибнут люди, — добавил Бритвульф.

Оба воина уселись на палубе и принялись точить клинки.

— Что ж тут удивительного? — продолжил Бритвульф. — Восточные англы ненавидят западных саксов! Совсем недавно они были врагами.

Прошло не так много лет с тех пор, как западные саксы вторглись в Восточную Англию и победили датских ярлов. Ярлы перессорились, не сумев выбрать короля после смерти Эорика, которого я прирезал в канаве за двадцать лет до смерти Эдуарда. Я помнил Эорика, толстяка с поросячьими глазками, визжавшего, пока мы рубили его мечами, и этот визг прекратился, только когда Вздох змея нанес смертельный удар.

Так погиб последний датский король Восточной Англии. Эорик пытался сохранить свое королевство, притворяясь христианином и уворачиваясь от мощи Уэссекса, хотя я помню, как на смертном одре он отчаянно стискивал рукоять сломанного меча, чтобы попасть в Вальхаллу. Он правил страной, населенной своими соплеменниками, датскими поселенцами, но саксов-христиан, которые радовались приходу армии короля Эдуарда, было намного больше. И многие приветствовали западных саксов, пока рассказы об изнасилованиях, грабежах и убийствах не приправили радость горечью. Теперь же восточным англам, как данам, так и саксам, предстояло сражаться за Уэссекс, за Этельхельма и Этельвирда.

— Богом проклятые западные саксы, — проревел Витгар, — горделиво расхаживают тут, будто этот город принадлежит им.

— Вообще-то так и есть, — сухо отметил Финан.

Финан, Бритвульф и Витгар разговаривали, а я больше слушал. Бритвульф описал, как его окликнули, когда он возвращался на причал.

— Какой-то высокомерный выродок сказал, что мы идем не туда. Заявил, что нужно идти на стены.

— А ты что ответил? — спросил я.

— Что мы пойдем, куда захотим.

— Быть может, нам пора выходить, — сказал я.

— Сейчас? — удивился Бритвульф. — Я думал, ты велел Меревалу ждать до полудня.

— Верно.

Витгар посмотрел на небо.

— До полудня еще долго, господин.

Я сидел на огромном дубовом гнезде, куда вставлялась мачта баржи.

— Дует западный ветер, — сказал я, — и весьма сильный.

Бритвульф посмотрел на Витгара, а тот пожал плечами, как бы сообщая, что понятия не имеет, о чем я говорю.

— Западный? — переспросил Бритвульф.

— Западный ветер позволит нам покинуть город, — объяснил я. — Можем украсть три корабля, быстрых корабля, и поплывем вниз по реке.

Наступило молчание, а потом Бритвульф заговорил с явным недоверием:

— Сейчас? Мы уходим сейчас?

— Да, — подтвердил я.

— Господи Иисусе, — пробормотал Финан.

Двое других просто уставились на меня.

— Отец Ода считает, что в Лундене может быть три тысячи воинов, — продолжил я, — поэтому даже если удастся открыть ворота для Меревала, нас будет намного меньше. Пять человек на одного нашего, а то и шесть.

Эти цифры не давали мне покоя короткой летней ночью.

— Сколько из них из Восточной Англии? — спросил Бритвульф.

— Большинство, — пробормотал Витгар.

— Но будут ли они сражаться против своих лордов? — спросил я.

Бритвульф был прав, когда сказал, что восточные англы ненавидят западных саксов, но это не значит, что они поднимут меч против отрядов Этельхельма. Я приплыл в Кент в надежде поднять кентцев на борьбу с Этельхельмом, но это не удалось, и теперь я возлагал надежду на восточных англов — надежду, которая казалась такой же хрупкой, как и угасшая во Фэфрешаме.

— Если я поведу вас в город, — сказал я, — даже если нам удастся открыть ворота для Меревала, мы все умрем.

— Ты предлагаешь просто бросить Меревала? — возмутился Бритвульф.

— Меревал и его всадники отступят на север, а Этельхельм не станет долго за ними гнаться. Он опасается ловушки, а кроме того, хочет уничтожить армию Этельстана, а не горстку всадников из Верламикестера.

— Он хочет убить тебя, — напомнил Финан.

Я не обратил на его слова внимания.

— Если Меревал увидит выступающих из города всадников, то отступит и вернется в Верламикестер. — Мне была ненавистна мысль отказаться от планов, к которым мы убедили присоединиться Меревала, но я всю ночь размышлял, и рассвет вернул мне способность мыслить здраво. Лучше остаться в живых, чем бесцельно погибнуть. — Меревал спасется.

— Так мы просто… — начал Бритвульф и запнулся. Подозреваю, он собирался сказать, что мы просто сбежим, но сдержался. — Так мы просто вернемся в Верламикестер?

— Вздох змея, — прошептал мне Финан.

Услышав эти слова, я улыбнулся. По правде говоря, я размышлял, действительно ли западный ветер — знак богов, указывающий, что следует отказаться от безрассудной затеи, а вместо этого захватить три хороших корабля и, обгоняя попутный ветер, помчаться к морю и безопасности. Я помню Равна, слепого скальда и отца Рагнара, часто говорившего мне, что мужество похоже на рог с элем. «Мы начинаем жизнь с полным рогом, мой мальчик, — говорил он мне, — но осушаем его. Некоторые выпивают его быстро, возможно, их рог не был полон с самого начала, другие — медленно, но с возрастом смелость все равно тает».

Я пытался убедить себя, что принял решение отступить не из-за нехватки смелости, а из-за благоразумия и нежелания вести отличных воинов в город, полный врагов, даже если эти воины горят желанием сражаться.

Отец Ода присоединился к нам и сел на толстое дубовое бревно.

— Я помолился, — объявил он.

Тебе и положено молиться, подумал я, но промолчал.

— Помолился, отче? — спросил Финан.

— За успех, — уверенно сказал Ода. — Королю Этельстану суждено править всем Инглаландом, и сегодня мы приблизим этот день! С нами Бог!

Мне хотелось признаться, что я сомневаюсь в успехе, но не успел я открыть рот, как зазвонил первый церковный колокол.

В Лундене было мало колоколов, только пять или шесть церквей собрали достаточно серебра, чтобы их купить. Король Альфред, решив восстановить старый римский город, хотел повесить колокола у каждых ворот, но первые два украли в течение нескольких дней, а потому он повелел использовать вместо них рога. В большей части церквей просто повесили металлический прут или железяку и колотили по ним, созывая верующих на молитву, и теперь вместе с несколькими колоколами все они создавали какофонию, от которой птицы в панике взмыли в небо.

Грохот нарастал, мы хранили молчание. Завыли собаки.

— Наверное… — нарушил молчание Бритвульф, запнулся, а потом повысил голос, чтобы его услышали: — Наверное, это Меревал.

— Слишком рано, — сказал Витгар.

— Значит, Этельхельм собирает армию, готовясь выступать, — предположил я. — Мы опоздали.

— Что это значит — опоздали? — возмутился отец Ода.

Колокола, несомненно, созывали армию Этельхельма, а это означало, что он выведет эту орду из города, чтобы атаковать более слабые силы Этельстана. Мы встали и посмотрели на север, хотя там ничего не было видно.

— Что ты имеешь в виду? — не унимался отец Ода. — Почему мы опоздали?

Но прежде чем я успел произнести хоть слово в ответ, я услышал на пристани гневный крик, потом еще один, звон клинков, топот ног. Какой-то человек удирал со всех ног, вслед ему метнули копье, поразившее бегущего в спину. Он сделал несколько заплетающихся шагов и рухнул ничком, пару мгновений лежал неподвижно, с качающимся в спине копьем, а затем попытался уползти. Появились двое в красных плащах. Один ухватился за древко копья и погрузил его глубже, другой пнул умирающего по ребрам. Тот задергался в конвульсиях. Звон колоколов стихал.

— Ступайте на стены! — раздался голос.

На пристани появилось больше людей в красных плащах. Очевидно, обыскивали корабли, выискивая спящих, а затем через проломы в стене гнали их в город. Я предположил, что умирающий, все еще дергающийся на досках причала, отказался идти.

— Убьем их? — спросил Финан. Воины в красных плащах, я насчитал их десятка три, еще не добрались до трех наших барж. — Они пытаются не дать людям сбежать, — предположил Финан.

И он наверняка не ошибся.

Я не ответил. Всё думал о словах Бритвульфа, что восточные англы ненавидят западных саксов. Думал о Вздохе змея, о клятве, которую дал Этельстану. Думал, что Бритвульф презирает меня за трусость и желание сбежать. Думал, что судьба — злая и капризная сука, и мы должны перебить людей в красных плащах, украсть три хороших корабля и уплыть из Лундена.

— Эй, вы! Кто такие? — Высокий воин в красном плаще Этельхельма пялился на нас с пристани. — И почему никуда не торопитесь?

— И кто мы? — пробормотал Бритвульф, глядя на меня.

Ответил отец Ода. Он встал, и нагрудный крест ярко сверкнул на фоне черной рясы, и крикнул в ответ:

— Мы люди лорда Эльстана из Херуткестера!

Высокий не заинтересовался ни именем, ни названием, выдуманными Одой.

— Тогда почему вы здесь прохлаждаетесь? — проревел он. — Вы должны быть на стенах!

— Почему ты убил того человека? — сурово спросил Ода.

Убийца в красном плаще колебался, явно оскорбленный тем, что ему задают вопросы, но властные манеры Оды и то, что он священник, вынудили воина ответить, хотя и с неохотой.

— Его и дюжину других. Ублюдки надумали сбежать. Не хотели сражаться. Так что поторапливайтесь!

Пожалуй, звон колоколов, гибель людей на пристани и гнев кричавшего на нас — слишком сильный переполох из-за двухсот воинов Меревала.

— Куда идти-то? — крикнул Бритвульф в ответ. — Мы прибыли только этой ночью. Никто не сказал нам, что делать.

— Вот я и говорю! Идите на стены!

— Что происходит? — крикнул отец Ода.

— Заявился Красавчик со всей своей армией. Похоже, ему приспичило умереть именно сегодня, так что шевелите задницами и прибейте врагов! Идите туда! — Он указал на запад. — Кто-нибудь скажет вам, что делать, когда доберетесь. Ступайте!

И мы пошли. Похоже, западный ветер действительно был предзнаменованием.

Потому что принес с запада Этельстана. Он пришел в Лунден.

А значит, мы будем сражаться.

Глава двенадцатая

— Красавчик? — спросил Бритвульф, шагая рядом со мной.

— Он имел в виду Этельстана.

— А почему Красавчик?

Я пожал плечами.

— Такое прозвище.

— И он собирается атаковать Лунден? — удивился Бритвульф.

— Так сказал этот тип, но кто знает?

У меня не было ответа, разве что гарнизон принял две сотни Меревала за армию Этельстана, но это казалось маловероятным.

Два всадника в красных плащах пронеслись мимо нас на запад.

— Что случилось? — крикнул им вслед Бритвульф, но они не обратили на него внимания. Мы прошли через пролом в стене у реки и направились на запад по улице. Миновали двор Гуннальда с закрытыми воротами, и я внезапно вспомнил Бенедетту в плаще с капюшоном. Если я переживу сегодняшний день, то обязательно поеду в Верламикестер и найду её. Эти размышления навели меня на мысли об Эдит, и я отогнал их прочь, как только мы дошли до поворота, после которого улица вывела нас к северному концу большого моста.

— Это наверняка Этельстан, — произнес Финан.

Он смотрел за реку — на юг.

Меревал отправил гонца к Этельстану, желая получить одобрение нашей безумной затеи, но не могло ли послание побудить Этельстана присоединиться к нам? Я смотрел на войска на противоположном берегу Темеза. Видел я не так много, примерно сорок-пятьдесят человек мелькали среди домов Судгевеорка, деревушки к югу от моста. Но эти люди однозначно собирались атаковать крепость с высокими деревянными стенами, защищающую сам мост. Дюжина копейщиков уже бежала по мосту на юг, по-видимому, в качестве подкрепления для гарнизона форта.

Воины, снующие среди домов Судгевеорка, находились слишком далеко, и я не мог разглядеть символы на их щитах, хотя видел, что они в кольчугах и шлемах. Если это люди Этельстана, то, должно быть, они пересекли реку выше Лундена и спустились вниз по течению, чтобы окружить форт Судгевеорк. Их, или, по крайней мере, тех, кого я видел, было недостаточно для захвата форта, и я не заметил лестниц, но самого присутствия людей уже достаточно, чтобы отвлечь защитников со стен Лундена.

На северной оконечности моста десятка два воинов все еще удерживали баррикаду. Ими командовал всадник в красном плаще, привставший в стременах и наблюдавший за южным берегом. Когда мы приблизились, он повернулся.

— Кто вы? — выкрикнул он. Отец Ода ответил, как и прежде, что мы люди Эльстана из Херуткестера, и опять эта версия не вызвала вопросов. — Какие у вас приказы? — спросил всадник, и когда никто из нас не ответил, нахмурился. — Так куда вы идете?

Я подтолкнул Бритвульфа. Меня слишком хорошо знали в Уэссексе, и я не хотел привлекать к себе внимание.

— У нас нет приказов, — ответил Бритвульф, — нас просто послали сюда.

Всадник сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул, чтобы привлечь внимание воинов, пересекающих мост.

— Сколько тебе нужно? — крикнул он.

— Много, все, кто у тебя есть! — откликнулся мужчина.

— Так кто из вас главный? — спросил всадник, приближаясь к нам.

— Давай ты, — пробормотал я Бритвульфу, и он шагнул вперед.

— Я олдермен Эльстан.

— Тогда веди своих людей через мост, господин, — приказал всадник с принужденной вежливостью, — и останови ублюдков, напавших на форт.

Бритвульф колебался. Как и я, он ни минуту даже не предполагал, что мы переправимся на южный берег Темеза. Мы пришли, чтобы убить Этельхельма и Этельвирда, и эти двое будут здесь, на северном берегу, но внезапно я понял, что судьба дарит мне шанс из чистого золота.

— Пошли через мост, — пробормотал я Бритвульфу.

— Поспешите, ради Бога! — закричал всадник.

— Что происходит? — спросил Финан.

— А ты как думаешь, дедуля? Красавчик явился. Шевелись!

— Убью засранца, — пробормотал Финан.

Я не поднимал головы. На мне был шлем со Спирхафока, шлем моего отца. Я завязал нащечники из толстой вываренной кожи, чтобы скрыть лицо, но всё равно опасался, что кто-то из западных саксов меня узнает. Уж больно часто я сражался рядом с ними, хотя в тот день на мне не было привычной великолепной кольчуги и шлема с навершием. Мы с Финаном пролезли через небольшую щель в баррикаде, и охранявшие её люди засмеялись над нами.

— Пошевеливайтесь, дедули!

— Восточные англы!

— Болотные малыши!

— Надеюсь, что вы, ублюдки, умеете драться, — добавил другой.

— А ну, хватит! — прикрикнул всадник.

Мы ступили на неровные доски моста. Опоры построили римляне, и я догадывался, что они простоят еще тысячелетия, но настил постоянно ремонтировали. В прошлый раз, когда я оказался на этом мосту, в нем зиял огромный провал в том месте, где даны убрали бревенчатый настил. Альфред восстановил мост, но некоторые доски прогнили, другие опасно шатались, когда мы наступали на них. Между досками имелись прорехи, через которые я видел бурлящую белой пеной реку, рвущуюся через каменные опоры, и я в очередной раз подивился, как же хорошо строили римляне.

— Что задумал Этельстан? — спросил меня Финан.

— Захватить Лунден? — предположил я.

— И как же, во имя Господа, он надеется это сделать?

Хороший вопрос. У Этельхельма достаточно людей, чтобы защитить стены Лундена, однако перед крепостными валами появился Этельстан, а это могло означать только одно — он собирается атаковать. По последним сведениям, Этельстан был в Викумуне, в дне пути к западу от Лундена. Когда мы пересекали мост, я всмотрелся вдаль, но не увидел движения за городской стеной, где с рекой Флеот в Темез вливались отходы дубилен, скотобоен и дерьмо. В городе саксов, построенном по ту сторону Флеота, не было заметно никаких признаков, что на город вот-вот нападет армия, но, несомненно, городские колокола и горны подняли тревогу не просто так.

— Он никогда не пробьется через стены, — сказал Финан.

— Мы ведь прошли.

— Мы прошли сквозь них, — настаивал Финан, — но никогда не пытались перебраться через ров и стену. Но даже в нашем случае схватка вышла жаркая!

Я по привычке дотронулся до груди, где под кольчугой прятался молот Тора. Прошли годы с тех пор, как мы с Финаном и горсткой людей хитростью захватили римский бастион, охранявший ворота Лудда на западе Лундена, и защищали этот бастион от яростных атак данов. Мы удержали бастион и вернули город саксам. Теперь нам снова предстоит сражаться за город.

— Этельстан наверняка знает, что восточные англы недовольны, — сказал я. — Может, он рассчитывает именно на это?

— Если восточные англы перейдут на другую сторону, — усомнился Финан.

— Если перейдут, — согласился я.

— Они не станут сражаться, пока не увидят, что мы проигрываем, — вставил Бритвульф.

— Тогда мы не должны проиграть, — сказал я.

Мы прошли около двухсот шагов, где-то треть пути по длинному мосту. Отец Ода миновал баррикаду последним, задержавшись, чтобы поговорить с всадником, командовавшим обороной, и теперь торопился нас догнать.

— Кажется, король Этельстан к северо-западу от города, — сказал он.

— Значит, он угрожает напасть на форт? — спросил я.

— Они видели его знамена, — сказал священник, игнорируя мой вопрос, — и, похоже, он привел всю армию.

— Форт — последнее место, которое я бы стал атаковать, — недовольно буркнул я.

— Я тоже, — пробормотал Бритвульф. Он шёл рядом со мной.

— И кстати, — продолжил Ода, — какая от нас польза королю, если мы на южном берегу реки?

— А я-то думал, что даны обычно хорошо разбираются в военном деле, — поддел его я.

Оду это возмутило, но он решил не обижаться.

— Судьба Инглаланда, — сказал он, когда мы приблизились к южному концу моста. — Вот что мы решаем сегодня, господин, судьбу Инглаланда.

— И эта судьба решится здесь, — произнес я.

— Как?

И я рассказал ему на ходу. Мы не спешили, несмотря на просьбу всадника поторопиться. Приблизившись к южному берегу, я увидел еще больше воинов, наблюдающим за фортом из домов Судгевеорка, но они не предпринимали попыток атаковать крепкие деревянные валы. В конце моста находились деревянные ворота с боевой площадкой, где на порывистом ветру трепетал флаг Этельхельма с прыгающим оленем. Ворота были распахнуты, и нас подозвал встревоженный воин.

— Быстрей! — пронзительно крикнул он. — Наверх, на крепостные валы!

— Наверх, на крепостные валы! — повторил я своим людям.

— Хвала Господу, вы здесь, — произнес он, когда мы проходили мимо.

— На стену! — призвал Бритвульф.

Я отошел в сторону, потянув за собой Финана, и махнул своей шестерке: Осви, Гербрухту, Фолькбалду, обоим Иммарам, Беорноту, дав знак присоединиться ко мне, а остальные прошли мимо. Форт был небольшим, но беглый осмотр стен показал, что на боевых площадках не больше четырех десятков копейщиков. Дюжина воинов охраняла ворота на юг, хотя для обороны требовалось как минимум вдвое больше. Неудивительно, что измученный воин был рад нас видеть.

— Кто ты? — спросил я.

— Хиглак Харульдсон, — ответил он. — А ты?

— Осберт, — ответил я, назвавшись именем, которым меня нарекли при рождении, до того как после смерти старшего брата отец дал мне родовое имя.

— Восточный англ? — спросил Хиглак. Он был моложе меня, но выглядел старым: ввалившиеся из-за отсутствия зубов щеки, короткая седая борода, из-под шлема выглядывают седые волосы, вокруг глаз и губ глубокие морщины. Утро выдалось теплым, слишком теплым, чтобы носить кольчугу на кожаной подкладке, и по его лицу стекал пот.

— Восточный англ, — подтвердил я. — А ты?

— Из Хамптонскира, — коротко ответил он.

— Это ты командуешь фортом?

— Да.

— Сколько у тебя людей?

— До вашего прихода было сорок два человека. Должно было быть больше, но они не пришли.

— Теперь здесь мы, — сказал я, глядя на своих воинов, поднимающихся по лестницам к деревянным валам, — и на твоем месте я бы закрыл ворота со стороны моста. — Хиглак нахмурился. — Я не говорю, что это вероятно, — продолжил я, — но небольшая группа может обойти форт и взобраться на мост.

— Наверное, их лучше закрыть, — согласился Хиглак. Я его не убедил, но он настолько был рад нашему прибытию в помощь его гарнизону, что, вероятно, согласился бы сражаться совершенно голым, предложи я такое.

Я приказал Гербрухту и Фолькбалду закрыть ворота, чтобы воины, охранявшие баррикаду на северной оконечности моста, не увидели ничего, из того, что произойдет внутри маленького форта.

— Все твои люди западные саксы? — спросил я Хиглака.

— Все.

— Так значит, ты из арендаторов лорда Этельхельма?

Похоже, он удивился вопросу.

— Я получил землю от аббата в Басенгасе, — сказал он, — а он приказал мне привести своих людей. — Это означало, что аббат в Басенгасе получил золото от Этельхельма, который всегда щедро платил духовенству за поддержку. — Ты знаешь, что происходит? — спросил Хиглак.

— Красавчик к северо-востоку от города, — сказал я. — Это всё, что я знаю.

— Часть его людей и здесь, — сказал Хиглак, — их слишком много! Но вы с нами, хвала Богу, и теперь они нас не захватят.

Я мотнул головой на юг.

— Сколько их там?

— Человек семьдесят. Может, больше. Они в переулках, их трудно сосчитать.

— И они не атаковали?

— Пока нет.

— У тебя есть лошади? — спросил я Хиглака.

— Мы оставили их в городе, — сказал он. — Там есть конюшня, — он кивнул в сторону меньшего из двух строений под соломенной крышей, находящихся внутри форта. — Если вам нужны лошади, — добавил он, возможно, подумав, что за нами по мосту следуют всадники.

— Мы приплыли на корабле, — сказал я.

Оба строения из крепких бревен выглядели новыми. Я предположил, что в доме побольше размещается гарнизон, в мирное время насчитывающий не более двадцати человек — вполне достаточно, чтобы не дать в обиду сборщиков пошлин с торговцев, въезжающих в город или покидающих его. Я кивнул в сторону строения побольше.

— Выглядит достаточно крепким.

— Крепким? — переспросил Хиглак.

— Чтобы держать пленных, — объяснил я.

— Лорду Этельхельму это не понравится. — Он поморщился. — Он говорит, что не нужно брать пленных. Нужно всех убить. До последнего.

— Всех?

— Так мы получим больше земли. Он обещал разделить между нами земли Мерсии. И еще отдаст нам всю Нортумбрию!

— Всю Нортумбрию!

Хиглак пожал плечами.

— Не уверен, что хочу участвовать в этой войне. В Нортумбрии сплошь проклятые дикари.

— Да, это точно, — пылко подтвердил Финан.

— Мне все-таки нужно место для пленных, — сказал я.

— Лорду Этельхельму это не понравится, — снова предупредил меня Хиглак.

— Ты прав, не понравится, потому что пленные — это вы.

— Мы? — Он был уверен, что ослышался или, по крайней мере, неправильно понял.

— Вы. Даю тебе выбор, Хиглак, — спокойно и убедительно произнес я. — Ты можешь умереть здесь, а можешь отдать мне свой меч. Ты и твои люди лишатся кольчуг, оружия и сапог, а затем отправятся в эту хижину. Либо так, либо вы умрете. — Я улыбнулся. — Что выбираешь?

Он уставился на меня, все еще пытаясь понять мои слова, открыл рот, обнажив три кривых желтых зуба, ничего так и не сказал, и закрыл его.

Я протянул руку.

— Твой меч, Хиглак.

Он все еще выглядел ошеломленным.

— Кто ты?

— Утред Беббанбургский, лорд нортумбрийских дикарей. — На мгновение я подумал, что от ужаса он обмочится. — Твой меч, — вежливо повторил я, и он протянул его мне.

Всё оказалось так просто.

* * *

Мерсийцами, угрожавшими нападением на форт Судгевеорка, командовал Румвальд — невысокий воин с круглым веселым лицом, косматой седой бородой и бойкими манерами. Он привел в форт сто тридцать пять человек.

— Ты заставил нас забеспокоиться, господин, — признался он.

— Забеспокоиться?

— Мы уже собирались напасть на форт, а тут появились твои люди. Я уж решил, что теперь нам не суждено захватить это место!

Но вот форт захвачен, и теперь у нас было чуть более трехсот человек, десять из которых я оставлю сторожить гарнизон Хиглака, благополучно запертый в большем из двух строений. Окруженные превосходящими силами противника, западные саксы были угрюмы, раздосадованы, им ничего не оставалось, как сдаться, и как только их разоружили и заперли, мы открыли южные ворота форта и позвали мерсийцев внутрь. Румвальд опасался приближаться к форту, подозревая ловушку, и в конце концов Бритвульф вышел без щита и меча, демонстрируя своим собратьям-мерсийцам, что мы союзники.

— Что вы предполагали делать после захвата форта? — спросил я Румвальда.

Я узнал, что он и его люди пересекли Темез в Вестмюнстере, а затем шли по южному берегу реки.

— Разобрать мост, господин.

— Разобрать мост? — переспросил я. — То есть, сломать?

— Убрать доски, чтобы ублюдки не смогли сбежать.

Он ухмыльнулся.

— Значит, Этельстан и впрямь намеревается атаковать город?

Я почти убедил себя, что армия Мерсии пришла просто на разведку, разозлить Этельхельма, а затем отступить.

— Бог любит тебя, господин! — радостно провозгласил Румвальд. — Этельстан планирует напасть, как только ты откроешь ему ворота.

— Как только я открою... — начал я и потерял дар речи.

— Господин, он получил сообщение от Меревала, — объяснил Румвальд. — В нем говорилось, что ты откроешь северные ворота, и поэтому он пришел! Он считает, что захватит город, если будут открыты ворота, и не хочет, чтобы половина армии Этельхельма сбежала. Конечно, он не имел в виду эти ворота! — Румвальд заметил мое замешательство. — Ты в самом деле хотел открыть ворота, господин?

— Да, — согласился я, вспоминая свое желание бежать из Лундена — не далее, как два часа назад. Значит, Этельстан ждал, что я открою ему вход в город? — Да, — повторил я, — я хочу открыть ворота. У вас есть знамя?

— Знамя? — переспросил Румвальд, а потом кивнул. — Конечно, господин. У нас есть флаг короля Этельстана. Хочешь, чтобы я сорвал эту тряпку? — Он кивнул на знамя Этельхельма с прыгающим оленем, все еще трепещущее над северными воротами форта.

— Нет! — воспротивился я. — Я просто хочу, чтобы ты взял флаг с собой. И не показывай его, пока не велю.

— Так мы идем в город, господин? — радостно спросил Румвальд.

— Мы идем в город, — подтвердил я, хотя и не хотел, во мне по-прежнему гнездился ночной страх. Я боялся, что именно сегодня на меня в конце концов обрушится огромный валун из пещеры Святого Кутберта.

Я покинул Румвальда и поднялся по лестнице, ведущей к боевой площадке над входом на мост, и оттуда уставился на реку. Городской дым сдувало на восток, и, похоже, под этой вечной дымовой завесой не происходило ничего особенного. В северной части моста на баррикаде по-прежнему стоял отряд воинов, еще десятка два охраняли причалы ниже по течению, предположительно, чтобы остановить дезертирство.

Я разглядел безлюдный двор рабовладельца Гуннальда с кораблем-развалюхой у причала. А еще рассмотрел поднимающийся от моста склон холма и даже увидел, как садятся на скамейки люди возле таверны «Красная свинья». Если, по словам отца Оды, сегодня решающий день в судьбе Инглаланда, то всё выглядело странно мирным. Финан присоединился ко мне. Ему было жарко, он снял шлем и снова надел потрепанную соломенную шляпу.

— Сейчас нас три сотни, — сказал он.

— Да, — ответил я.

Финан оперся на деревянные перила. Я искал в небе предзнаменование, любой знак.

— Румвальд считает, что у Этельстана тысяча двести воинов, — отметил Финан.

— Тысяча четыреста, если к нему примкнул Меревал.

— Этого должно хватить, — сказал Финан, — если восточные англы не станут сражаться слишком рьяно.

— Возможно.

— Возможно, — повторил Финан, а затем, после паузы, заметил: — Всадники.

Он показал, и я увидел двух всадников, едущих вниз по склону к дальнему концу моста. Они остановились у «Красной свиньи», и через мгновение бездельничающие на скамейках люди встали, подхватили щиты, пересекли улицу и исчезли в западных переулках. Всадники спустились к мосту и остановились у баррикады.

— От этих задниц на баррикаде никакой пользы, — сказал Финан.

Я предположил, что им велено останавливать тех, кто хочет пересечь реку, чтобы уклониться от битвы, но если кто-то и решит сбежать, то доберется только до форта Судгевеорка, который, как они полагают, все еще находится под контролем Этельхельма. Небольшой отряд на баррикаде не имел смысла, и, похоже, всадники прибыли, чтобы отозвать его.

— Жаль, — заметил Финан.

— Жаль?

— Я хотел прирезать того говнюка, что назвал меня дедулей. Теперь он ушел.

Воинам в самом деле приказали покинуть баррикаду. Всадники сопроводили их на запад, мы наблюдали за ними, пока они не исчезли в боковой улице.

— Сейчас ничто нас не остановит, — сказал Финан, и я знал, что он почувствовал мое нежелание.

У меня болели ребра и плечи. Я кинул взгляд на задымленное небо, но не увидел никаких предзнаменований: ни хороших, ни плохих.

— Если мы встретимся с Вармундом, — тихо сказал Финан, — я сражусь с ним.

И по этим его словам я понял, что он почувствовал не только мое нежелание, но и страх.

— Пора идти, — резко сказал я.

У большинства воинов отряда Румвальда на щите был изображен дракон с молнией — символ Этельстана. Идти с такими щитами в город было очень опасно, но и просить сражаться без щитов я не мог. Пришлось пойти на этот риск, хотя я велел некоторым надеть снятые с пленных красные плащи, а другие взяли щиты, захваченные у гарнизона Хиглака, с изображениями рыбы и креста, очевидно, символом аббатства Басенгаса. Я боялся, что, если в городе увидят, как мы пересекаем мост, то сочтут нас врагами и вышлют отряд навстречу, хотя, возможно, красные плащи и развевающееся над фортом Судгевеорка знамя Этельхельма их обманут.

Еще когда я принял решение перейти на южный берег, то знал, что возвращаться обратно будет опасно, но еще я хотел, чтобы к нам примкнули воины, осадившие форт. Легкий захват форта увеличил нашу численность, но мы все еще оставались ничтожно малой силой. Нам требовалось добраться до ворот, и если люди Этельхельма заподозрят, что три сотни пересекающих мост воинов представляют собой угрозу, то нас просто перебьют на улицах Лундена. Я приказал людям растянуться, не спешить. Нападающие торопились бы, а мы шли медленно, и я все время наблюдал за улицей позади брошенной баррикады и за стражей на пристани. Нас заметили, но не проявили беспокойства. Люди Румвальда больше не мелькали между домами за рекой, так может, стражники подумали, что мерсийцы отступили, а мы идем на подмогу Этельхельму?

И поэтому триста человек, по крайней мере треть из которых несли знак Этельстана на щитах, благополучно миновали баррикаду, которую я приказал не трогать — на случай, если придется отступить. Солнце стояло высоко, по улицам растекался зной, и город молчаливо замер. Я знал, что люди Этельхельма будут наблюдать с северных стен за армией Этельстана, а жители Лундена, если у них есть хоть немного здравого смысла, запрутся по домам.

Пришло время сойти с моста и подняться в город.

— Пусть ваши люди сомкнут ряды! — приказал я Бритвульфу и Румвальду.

— Разобрать мост, господин? — нетерпеливо спросил Румвальд.

— И поймать себя в ловушку на этой стороне? Не стоит. — Я начал подниматься на холм, Румвальд не отставал. — Кроме того, — продолжил я, — если кто-то из людей Этельхельма попытается сбежать по мосту, ему придется пробиваться через закрытые ворота.

— Мы оставили там всего десять человек, господин.

Впервые после нашей встречи Румвальд забеспокоился.

— Шесть человек могут удерживать эти ворота вечно, — пренебрежительно сказал я.

А насколько вероятно, что мы одержим победу, которая заставит огромную армию Этельхельма в панике бежать? Об этом я умолчал.

— Думаешь, шести человек достаточно, господин? — спросил Румвальд.

— Уверен.

— Тогда он станет королем! — Румвальд снова воспрянул духом. — К закату, господин, Этельстан станет королем Инглаланда!

— Но не Нортумбрии, — проворчал я.

— Да, не Нортумбрии, — согласился Румвальд и покосился на меня. — Я всегда хотел биться бок о бок с тобой, господин! Будет что рассказать внукам! Что я сражался рядом с великим лордом Утредом!

Великий лорд Утред! Услышав эти слова, я почувствовал тяжесть на сердце. Репутация! Мы добиваемся ее и ценим, а затем оказываемся в положении загнанного в угол волка. Чего ожидал Румвальд? Чуда?

Нас три сотни в городе с тремя тысячами воинов, а у великого лорда Утреда избитое тело и страх в сердце. Да, мы можем открыть ворота и даже удерживать их достаточно долго, чтобы впустить людей Этельстана в город, но что потом? Мы по-прежнему останемся в меньшинстве.

— Для меня большая честь сражаться рядом с тобой, — сказал я Румвальду те слова, которые он хотел услышать. — И нам нужна лошадь.

— Лошадь?

— Если мы захватим ворота, нужно послать весть королю Этельстану.

— Конечно!

И в этот момент появился всадник. Он явился с вершины холма, его серый жеребец осторожно ступал по старым дорожным плитам. Он повернул к нам, и я поднял руку, остановив наш отряд рядом с пустыми скамейками у «Красной свиньи».

— Кто вы? — крикнул всадник, приближаясь.

— Лорд Эльстан!

Бритвульф встал справа от меня. Идущий позади меня Финан — слева.

Всадник видел красные плащи, символ рыбы на захваченном щите Румвальда, но он не заметил щиты с драконом Этельстана, потому что мы поставили этих воинов в самом конце.

— Восточные англы?

Всадник осадил жеребца прямо перед нами. Седок был молод, в великолепной кольчуге, упряжь отполирована до блеска и отделана серебром, ножны меча тоже украшены серебром, на шее — тонкая золотая цепь. Отменный жеребец под ним волновался и шарахался, и всадник потрепал его рукой в перчатке. На пальцах сверкнули два кольца.

— Восточные англы и западные саксы, — высокомерно заявил Бритвульф. — А ты кто?

— Эдор Хэддесон, господин, — ответил всадник, затем взглянул на меня, и на мгновение лицо его исказил страх, быстро испарившийся, когда он снова посмотрел на Бритвульфа. — Я служу лорду Этельхельму, — объяснил он. — Где Хиглак?

Очевидно, он узнал щиты со знаком рыбы.

— Остался в форте, — сказал Бритвульф. — Войска Красавчика отступили обратно на запад, но у Хиглака достаточно людей на случай, если они вернутся.

— Отступили на запад? — переспросил Эдор. — Тогда именно там вы и нужны, весь отряд!

Он снова потрепал по шее игривого жеребца и опять посмотрел на меня. Если он служит Этельхельму, то скорее всего, видел меня на одной из встреч короля Эдуарда с моим зятем Сигтрюгром, но я всегда появлялся во всем великолепии лорда, с руками, унизанными браслетами из серебра и золота. Сейчас же на мне рваная кольчуга, в руках щит с выжженным крестом, лицо все еще в ссадинах от ударов Вармунда и наполовину скрыто кожаными нащечниками ржавого шлема.

— Кто ты? — вопросил он.

— Осберт Осбертсон, — сказал я и мотнул головой в сторону Бритвульфа. — Его дед.

— Где мы нужны? — поспешно переспросил Бритвульф.

— Идите на запад, — Эдор указал на боковую улицу. — По этой улице: там, в дальнем конце, увидите людей, присоединяйтесь к ним.

— Этельстан собирается атаковать там? — спросил Бритвульф.

— Красавчик? Нет, конечно! Это мы хотим атаковать его оттуда.

Так значит, Этельхельм собирается напасть на армию Этельстана, в надежде, если и не сокрушить врага, то хотя бы отогнать его от Лундена и нанести урон. Я залез в кошель, шагнул ближе к коню Эдора и наклонился, хрипя от боли в ребрах, коснулся камня на дороге, а затем выпрямился, с серебряным шиллингом в руке.

— Это ты обронил? — спросил я у Эдора, протягивая ему блестящую монету.

На мгновение он испытал искушение ответить отрицательно, но жадность победила честность.

— Должно быть, я, — солгал он и потянулся за монетой.

Я уронил серебро, схватил Эдора за левое запястье и рванул на себя. Плечо отозвалось вспышкой боли. Меч Финана, Похититель душ, уже вылетал из ножен. Встревоженная лошадь отпрянула в сторону, но это только помогло мне стащить Эдора с седла. Он закричал — не то от ярости, не то от испуга. Он свалился, но левая нога застряла в стремени, и лощадь потащила его вбок. В мое плечо, вывихнутое, когда меня волокли за лошадью Вармунда, как будто вонзили раскаленную кочергу.

Витгар схватил жеребца за поводья, Похититель душ молнией мелькнул на солнце, и на дорогу хлынула кровь. Эдор лежал на земле, закашлявшись кровью, и стонал, Похититель душ метнулся вниз, на этот раз острием, пронзив кольчугу, кожу и ребра. Эдор издал утробный вздох, его левая рука потянулась ко мне, как будто пытаясь ухватиться, и без сил упала. Он лежал неподвижно, уставившись в безоблачное небо уже невидящими глазами. Финан нагнулся, снял с Эдора золотую цепь, расстегнул роскошный пояс с мечом и стянул кольца с пальцев.

— Господи, — выдохнул Румвальд.

— Лошадь твоя, — сказал я Бритвульфу. — Ты же лорд Эльстан, так что забирайся. Гербрухт!

— Господин?

— Утащи его в переулок.

Я подтолкнул труп Эдора ногой.

— И никто не заметил! — изумился Румвальд.

— Конечно, заметили, — сказал я, — просто не хотят, чтобы мы знали, что они заметили. — Я посмотрел на окна домов и никого не увидел, но понимал, что за нами наблюдают. — Просто вознесем молитвы, чтобы никто не послал гонца к Этельхельму. — Я обернулся. — Осви!

— Господин?

— Веди нас к ближайшим северным воротам, которые не рядом с дворцом.

— Крепелгейт, господин, — сказал Осви и уверенно повел нас через лабиринт узких улочек и переулков. Римские строения уступили место новым домам из дерева и с соломенными крышами, затем эти дома закончились, и мы оказались на вершине низкого холма на востоке, а перед нами лежал пустырь из руин, зарослей орешника и бурьяна. Дальше к западу, рядом с развалинами амфитеатра, стоял дворец, а за руинами, в северо-западном углу города, форт.

А перед нами была стена.

Необыкновенная стена. Она окружает весь город, построена из тесаного камня и в три человеческих роста высотой. Через каждые двести или триста шагов высятся башни, а семь ворот окружены огромными каменными бастионами. Стены простояли триста или четыреста лет, возможно, и дольше, и в основном всё еще стоят в том виде, как их построили римляне. За прошедшие годы в стене появились бреши, многие башни лишились крыш, но бреши заделывали большими бревнами, а черепицу крыш сменила солома. Каменные лестницы вели на крепостные валы, а там, где стена обрушилась в ров и ее заменили бревнами, установили боевые площадки. Стена Лундена — чудо, и я часто удивляюсь, каким образом римляне умудрились потерять Британию.

А еще перед нами были люди. Сотни воинов. Большая часть стояла на крепостных валах, откуда они смотрели на север, но многие, слишком многие, были за воротами. С нашего места мы могли видеть только одни ворота, Крепелгейт, с двумя мощными бастионами, нависающими над дорогой, и знаменем Этельхельма, развевающимся над ближайшей башней, а под ней, среди высокой травы и руин старых стен, расположилось войско. Я не видел, сколько там человек: кто-то сидел на осыпающихся стенах или лежал, но увиденного оказалось достаточно, чтобы понять: их слишком много.

— Они ожидают, что Этельстан атакует здесь? — спросил Бритвульф.

— Может, они оставили отряд около каждых ворот, — сказал я. — Сколько человек ты видишь?

Сидящий высоко в седле Бритвульф видел больше нас.

— Сотни две.

— Нас больше! — взволнованно воскликнул Румвальд.

— А сколько на бастионах у ворот? — спросил я, не обращая внимания на Румвальда.

— Человек тридцать, — голос Бритвульфа снова прозвучал неуверенно.

— А войска Этельстана далеко? — спросил я, не обращаясь ни к кому конкретно, потому что ответить на этот вопрос можно было, только поднявшись на стену и посмотрев на север.

— Так что будем делать? — спросил Бритвульф.

Я коснулся своей кольчуги — там, где под ней скрывался серебряный молот, и посмотрел на запад, хотя знал, что следующие городские ворота находятся в стене форта, а это означает, что сначала придется захватить форт. То есть, или именно эти ворота, или следует вообще забыть всю безумную затею.

— Будем делать то, зачем пришли, — ответил я. — Витгар! Возьми сорок человек. Поднимитесь по лестнице справа от ворот. — Я посмотрел на Бритвульфа. — Мне нужны тридцать твоих воинов на левую лестницу. Я сам их поведу. — Он кивнул, и я повернулся к Румвальду. — И мне нужно твое знамя. Возьми всех оставшихся людей и следуй за Бритвульфом к воротам. Скажете ублюдкам, что вам приказали совершить вылазку на север. Они наверняка не поверят, поэтому можете их прикончить, но сначала откройте проклятые ворота. А как только ворота откроют, — я снова посмотрел на Бритвульфа, — помчишься как ветер, искать Этельстана.

— А если король не подоспеет вовремя? — спросил отец Ода.

— Мы умрем, — жестко ответил я.

Ода перекрестился.

— Господь Саваоф с нами, — произнес он.

— Да уж, он бы не помешал, — мрачно согласился я. — Выступаем.

И мы двинулись.

Пока мы шли от реки, город казался пустынным, но теперь мы видели людей на стенах, другие ждали прямо у ворот, а небольшие группки наблюдали с края пустыря. Многих городских жителей сопровождали священники, по-видимому, люди надеялись, что священнослужители их защитят, если в город ворвутся мерсийцы. Может, они и правы, подумал я. Этельстан благочестив, как и его дед Альфред, и, несомненно, строго-настрого запретит своим воинам оскорблять своего бога.

Мы шли по дороге на восток, пока не добрались до новой прекрасной церкви на окраине: нижние этажи из камня, верхние — из новехоньких бревен. Около церкви мы повернули на север и пошли по утоптанной дороге, ведущей к воротам. Две козы щипали сорняки на обочине, где римская каменная кладка наполовину ушла под землю. Увидевшая нас женщина перекрестилась, но ничего не сказала. Отдыхающие у ворот воины встали, когда мы подошли ближе. У многих щиты были некрашеные — просто голое дерево, у других — со знаком креста. Ни единого прыгающего оленя.

— Восточные англы? — пробормотал Финан.

— Возможно.

— Похоже на фирд, — заметил Финан, имея в виду, что это не обученные воины, а крестьяне и плотники, лесорубы и каменщики, которых вытащили с полей или из мастерских, чтобы сражались за своего господина. Некоторые были вооружены копьями или мечами, но у многих имелись только топор или серп.

Бритвульф ехал впереди, возвышаясь на захваченном коне, и демонстративно не обращал внимания на тех, кто спрашивал его имя. Я брел позади, изредка поглядывая на людей на крепостных валах, пот стекал по моему лицу. Они тоже наблюдали за нами, но безо всякой тревоги, потому что большинство просто не знали, что происходит. Они знали, что войско Этельстана рядом, слышали какофонию городских колоколов, но после той первой суматохи им почти ничего не сообщали, а понимали они и того меньше. Они жарились на солнце, страдали от жажды, мучились от скуки, а мы — просто еще один отряд, прибывший ждать не пойми, чего под жарким солнцем.

— Сюда! — крикнул я тридцати воинам, которые пошли со мной. — Вверх по лестнице! — Я сошел с дороги и направился к лестнице, ведущей на бастион слева от ворот. Иммар позади меня нес знамя Этельстана, плотно обернутое вокруг древка.

— Ты не сможешь сражаться с флагом в руках, — сказал я ему, — так что держись подальше.

Когда мы захватим ворота, Хулберт, человек Бритвульфа, с десятком воинов пойдет по стене налево, защищая наши тылы.

Бритвульф уже доехал до главных ворот, где его окликнул старик, перевесившийся через внутреннюю стену бастиона.

— Кто ты? Чего надо?

— Я олдермен Эльстан. — Бритвульф остановил коня и уставился на вопрошавшего. — Открывай ворота.

— Зачем, ради всего святого?

— Потому что этого хочет лорд Этельхельм, — крикнул Бритвульф.

Его руки лежали на луке седла. Щит с выжженным крестом висел на спине. Слева на бедре висел меч.

— Мне велено не открывать ворота даже самому Господу Богу! — ответил старик.

— Он не может прийти, — сказал Бритвульф, — поэтому лорд Этельхельм послал меня вместо него.

— Зачем?

Старик увидел, как я со своими людьми начал подниматься по ступеням.

— Стой! — крикнул он мне, вытянув руку. Я остановился на середине истертой каменной лестницы, чувствуя тяжесть висящего на спине щита. Отряд на бастионе ворот был не из фирда, все в хороших кольчугах, с копьями и мечами.

— Там Красавчик, — крикнул Бритвульф. Он неопределенно махнул на северо-запад. — Мы высылаем отряд из западных ворот, чтобы задать ему трепку, но нужно удержать его на месте. Если он увидит, что из этих ворот тоже выезжает отряд, ему придется решать, от какого из них защищаться. Разумеется, ты можешь съездить и спросить у лорда Этельхельма лично.

Старик смотрел вниз на Бритвульфа, но теперь взглянул на нас и увидел, как я на мгновение остановился, а затем продолжил подниматься и уже поднялся на бастион. Старик нахмурился, но я дружелюбно кивнул ему. Его щит с прыгающим оленем Этельхельма был прислонен к внутренней стене. Я подумал, что люди внизу, может, и из фирда восточных англов, но по этому щиту понял, что копейщики на бастионе — западные саксы и, вероятно, преданы Этельхельму.

— Жаркий денек! — сказал я старику, мой голос звучал глухо из-за нащечников.

Потом я подошел к внешнему парапету.

Я оперся на нагретый солнцем камень, и в мгновение ока вся северная сторона явилась передо мной именно такой, как я ее помнил. Под стеной — остатки заполненного отбросами рва, через него перекинут каменный мост, за которым собралась уже небольшая толпа: купцы с севера с вьючными лошадьми, жители окрестных деревень с яйцами или овощами на продажу. Их не пустили в город, но и уходить они не хотели.

Вдоль дороги виднелись россыпь лачуг, кладбище, переходящее в пастбище с высохшей травой, за ним густой лес. Примерно в миле к северу — деревня, из очагов поднимается дым, уносимый западным ветром, снова лес, переходящий в безлесый холм. Вьющиеся дымки выдавали наличие в западных лесах и других деревень. Девчушка гнала через пастбище стаю гусей, и мне показалось, что я слышу ее пение, но, возможно, это была лишь игра воображения. Увидев меня на стене, торговец крикнул, что хочет войти в город со своими вьючными лошадями, но я и бровью не повел, вглядываясь в марево вдали. А потом увидел их. Увидел всадников за деревьями. Десятки всадников.

— Меревал? — предположил Финан.

— Надеюсь, Этельстан, — отозвался я, но кем бы ни были далекие всадники, они просто наблюдали.

— Так вы откроете проклятые ворота? — громко и сердито вопросил Бритвульф.

— Здесь двадцать восемь человек, — сказал Финан, по-прежнему тихо.

Он имел в виду двадцать восемь воинов на привратной стене, большая часть которых столпилась на площадках двух привратных бастионов, подступающих к самому рву. Я кивнул.

Витгар и его отряд забрались на парапет с дальней стороны ворот. Старик посмотрел на них, нахмурился, повернулся ко мне, и тут увидел, что Иммар несет свернутое знамя.

— Это что, знамя? — насторожился он.

— Ты откроешь ворота или нет? — крикнул Бритвульф.

— Покажи мне знамя, парень!

Я повернулся и протянул к Иммару руку.

— Дай его мне. — Я взялся за древко, развернул примерно с фут ткани и бросил к ногам старика. — Сам посмотри, это дракон Уэссекса. — Я надеялся, что так и будет, если боги сегодня на моей стороне.

Старик склонился к древку, а я шагнул к нему.

Финан тронул меня за руку.

— Ты еще не так проворен, господин, — очень тихо шепнул он. — Дай лучше я.

Он всё еще держал мою руку, глядя, как старик берется за край, чтобы развернуть знамя. Все его люди наблюдали, как он тянет и появляются когтистые драконьи лапы. Он потянул еще, вот-вот покажется молния, которую держит дракон. И тут Финан пришел в движение.

И всё завертелось.

Финан — самый молниеносный воин из тех, кого я когда-либо видел. Худой и гибкий, с грацией дикого кота. Я много часов упражнялся с ним на мечах и думаю, он убил бы меня девять раз из десяти, а у старика не было вообще ни единого шанса. Он лишь удивленно поднял взгляд, когда Финан подскочил к нему, а Похититель душ уже вылетел из ножен. Финан пнул старика в подбородок, откинув его голову назад, и рубанул клинком. Старика отбросило в сторону, из перерубленного горла через внутренний парапет взметнулся фонтан крови, а Финан уже атаковал наблюдающих за нами с бастиона. Они, как и старик, чья кровь стекала на знамя Этельстана, не были готовы к случившемуся. Они еще только опускали копья, а Финан уже набросился на них, я еще только извлекал меч из ножен, а Похититель душ уже впился в живот врага и выпотрошил его.

— Открывайте ворота! — крикнул я. — Открывайте!

Я скинул щит с плеча. Витгар атаковал с дальней стороны ворот. Бой начался так стремительно, так неожиданно, что враги еще пребывали в замешательстве. Их командир погиб, на них внезапно обрушились мечи и огромный топор Фолькбалда. Хулберт и его мерсийцы атаковали с запада, отгоняя защитников от ворот, а я присоединился к Финану, зачищая бастионы и боевую площадку над аркой. Мы сражались отчаянно. Нам удалось пересечь захваченный врагом город, мы незамеченными дошли до этих ворот, а теперь нас окружали враги, и наша единственная надежда на спасение — перебить всех.

На войне есть место жалости. Умирающий юнец, выпотрошенный как селедка и зовущий свою мать, вызывает жалость, несмотря на то, что за мгновение до того выкрикивал проклятия и пытался меня убить. Одолженный мною меч — далеко не Вздох змея, но всё же легко прошил кольчугу и одежду юнца, и его призывы к матери смолкли после моего удара в левый глаз. Рядом со мной что-то кричал по-ирландски Финан, который уже зарубил двоих, и его меч был в крови по самую рукоять. Гербрухт что-то вопил по-фризски, замахиваясь топором на воинов, так и не успевших схватить щиты. Мы отбросили западных саксов на выступающую наружу часть бастиона, а они молили о пощаде. Некоторые даже не успели обнажить мечи и сгрудились так плотно, что копейщики не могли опустить копья.

— Бросайте оружие, — взревел я, — и прыгайте в ров!

Важно было очистить парапет над воротами. Витгар со своими мерсийцами уничтожал врага на восточной стороне арки, а его меч, Мясник, алел от крови, как и Похититель душ Финана. Я подбежал к ступеням и увидел, что люди Румвальда отпихивают растерянных восточных англов от ворот, но Бритвульф на испуганном жеребце с выпученными глазами всё еще в арке с закрытыми воротами. Один засов уже вытащили из железных пазов, но второй оказался тяжелым и находился высоко.

— Быстрее! — проревел я, и четверо воинов копьями толкнули засов вверх. Он с грохотом упал, конь Бритвульфа встал на дыбы, затем огромные створки ворот на визжащих петлях распахнулись наружу. — Вперед! — заорал я. — Вперед!

Бритвульф пнул жеребца пятками, и тот рванул по мосту. Ожидавший снаружи народ бросился врассыпную.

Румвальд построил стену щитов поперек дороги. За ним распростерлись тела, некоторые еще шевелились, некоторые неподвижно застыли в лужах крови. Отец Ода кричал восточным англам, что их война окончена, а всемогущий Бог послал короля Этельстана, чтобы даровать мир и изобилие.

Я позволил ему проповедовать дальше и вернулся к стене, где испуганных западных саксов разоружили и принуждали прыгать с высокого бастиона в грязь полузатопленного рва.

— Или утонут или в дерьме захлебнутся, — заметил Финан.

— Нужно перекрыть стену в обоих направлениях, — сказал я.

— Сделаем, — пообещал Финан.

Мы захватили бастионы-близнецы и надвратную боевую площадку между ними, а люди Румвальда, колотя мечами о щиты, оттесняли прочь восточных англов, которые не хотели ни сражаться, ни сдаваться. Я знал, что нас скоро атакуют, но непосредственная угроза исходила от людей на стенах по обе стороны ворот. Пока что, ошеломленные нашим внезапным нападением, они отступали, но по стене к ним бежали другие, чтобы отбить ворота.

Они бежали, потому что Иммар сбросил стяг с прыгающим оленем и водрузил залитое кровью знамя короля Этельстана. Дракон и молния взлетели над Крепелгейтом, и нас вот-вот захлестнет волна желающих отомстить за это.

Крепелгейт. Под безжалостным зноем полуденного солнца мы должны были удерживать ворота, и я вспомнил, что Альфред, огорченный количеством искалеченных и ослепших лунденцев, многих из которых он вел в битвы, издал указ, позволяющий калекам возле этих ворот просить милостыню у путников. Может, это предзнаменование? Теперь нам предстояло отстоять эти ворота, и битва породит еще больше калек. Я дотронулся до серебряного молота, вытер кровь с меча и вложил его в ножны.

Зная, что вскоре его опять придется обнажить.

Глава тринадцатая

Первая атака врага была поспешной, смелой и безрезультатной. Отряды противника атаковали нас по стене с обоих флангов от захваченных ворот, но стена щитов всего из четырех человек с легкостью перекрывала боевую площадку по ширине. Дюжина воинов, выстроенных в три ряда, могла стать еще более грозным препятствием, но дневная жара и несомненная свирепость вражеских атак быстро измотали бы наши небольшие силы, поэтому я заставил людей носить камни из ближайших руин.

Мы наскоро соорудили из них две баррикады, и к тому времени, когда защитники западного участка стены организованно пошли на штурм, наша стена была уже по колено. Гербрухт и Фолькбалд командовали обороной, используя копья, захваченные у западных саксов, и в короткое время стена выросла за счет трупов в кольчугах. С восточной стороны Витгар столкнулся с меньшим сопротивлением, и его люди продолжали строить баррикаду из камней.

Бритвульф исчез в далеком лесу, но ни он, ни люди Этельстана не появились. Восточные англы отступили от ворот шагов на пятьдесят, отец Ода все еще кричал на них, но они не побросали щиты и не опустили свое знамя с грубо вышитой кабаньей головой.

Теперь все происходило либо стремительно, либо мучительно медленно. Быстро — на вершине стены, где уложили еще больше камней, а пылающие жаждой мщения западные саксы атаковали обе баррикады, но медленно внутри города, где стена щитов Румвальда приготовилась защищать открытые ворота от восточных англов, которые не проявляли желания атаковать. И все же я знал, что именно там, на дороге между руинами разрушенного города и бурьяном, произойдет решающий бой.

Поначалу западные саксы не нападали с восточной части крепостного вала и дали возможность людям Витгара построить стену высотой по грудь. Враги швыряли копья через наспех возведенную стену, но после того, как первая волна нападавших попыталась вскарабкаться по куче камней и была встречена ударами копий, они стали осторожнее. На западной же стороне кипели жестокие стычки.

Груда камней здесь была широкой, но только по колено, и враг продолжал наступать, подгоняемый чернобородым воином в отполированной кольчуге и сверкающем шлеме. Он велел наступать, хотя я заметил, что сам он никогда не присоединялся к атакующим, когда те шли на нас, подняв щиты и опустив копья. Он кричал, чтобы они убивали, наступали быстрее, а это было ошибкой. Западные саксы торопились миновать наспех сооруженную баррикаду, из-за спешки спотыкались о камни и поодиночке нападали на нашу стену щитов, где их встречали мечами, копьями и топорами. Их тела создавали постоянно растущий барьер поверх первого, умирающих затаптывали новые атакующие, пытаясь преодолеть сочащееся кровью препятствие.

— Стена выдержит, — сказал мне Финан.

Мы стояли на середине лестницы, он наблюдал за схваткой, идущей над нами, а я смотрел на запад, на высокий холм Лундена.

— Людям нужен эль или вода, — сказал я.

Становилось жарко, пот выедал глаза и струйками стекал под кольчугой.

— В караульной должен быть эль, — сказал Финан, имея в виду одно из помещений внутри бастионов. — Я отправлю его наверх.

Между нами в камень ударило копье. Западные саксы на западной стене заметили нас, и некоторые метнули копья, но только одно долетело до нас, а теперь загремело по ступенькам и упало на дорогу.

— Ублюдки скоро отступят, — сказал Финан.

Он был прав. Нападавшие на нас у стены воины устали умирать и поняли, что вместо них будут сражаться другие. И эти другие появились под звуки рога. Мы уставились на северную часть Лундена. Ближе всего к нам были развалины старых стен, заканчивающиеся там, где в Темез впадала речушка Веала. За ручьем начинался подъем, переходящий в западный холм Лундена, на котором стояли руины амфитеатра, а за ними виднелись стены старой римской крепости. Из этого форта изливался поток людей. Многие ехали верхом, большинство шли пешком, но все были в кольчугах. На наших глазах из ворот выехала группа всадников в окружении знаменосцев, их флаги ярко выделялись на полуденном солнце.

— Господи Иисусе, — прошептал Финан.

— Мы пришли сюда сражаться, — сказал я.

— Но сколько же у него людей? — поразился Финан, поскольку цепочка воинов в кольчугах казалась бесконечной.

Вместо ответа я вскарабкался на вершину стены и всмотрелся в дальний лес за пастбищем. Всадников не было видно. Похоже, сейчас мы одни, и если люди Этельстана не явятся из этого далекого леса, то мы так и умрем в одиночестве.

Я послал половину защитников баррикад укрепить стену щитов Румвальда, бросил последний взгляд на север и не увидел никаких признаков Этельстана и его армии. «Давай, — молча молил я, — если хочешь получить королевство — приди!». Затем я спустился по ступенькам туда, где разразится сражение.

Эта битва, с горечью подумал я, определит, какая именно королевская задница станет греть трон. Но с какой стати мне решать судьбу престола Уэссекса? И все же судьба, эта черствая сука, вплела нити моей жизни в мечту короля Альфреда. В самом ли деле существует христианский рай? Если да, то король Альфред даже сейчас смотрит на нас. И чего бы он хотел? В этом я не сомневался. Он хотел христианское королевство для всех, кто говорит на английском языке, он хотел, чтобы этой страной правил христианский король. Он бы молился за Этельстана. В Хель его, подумал я, пропади пропадом Альфред с его благочестием и вечно осуждающим суровым лицом, с его праведностью. Пропади он пропадом за то, что заставил меня всю жизнь биться за его дело, даже после его смерти. Потому что сегодня, если Этельстан не придет, я умру за мечту Альфреда.

Я думал о Беббанбурге и его продуваемых ветрами валах, об Эдит, о моем сыне, а затем о Бенедетте, и мне хотелось прогнать мысли о ней, поэтому я крикнул людям Румвальда приготовиться. Они построились в три ряда, встав в небольшой полукруг у открытых ворот. Опасно маленькая стена щитов, и ее собиралась атаковать вся мощь Уэссекса. Больше нет времени думать, сожалеть и размышлять о христианском рае. Настало время сражаться.

— Вы мерсийцы! — крикнул я. — Вы победили данов, разбили Уэльс, а сейчас сложите новую песнь о Мерсии! Вас ждет новая победа! Ваш король идет! — Я знал, что лгу, но перед битвой людям не нужна правда. — Король идет! — повторил я. — Так что держитесь крепко! Я Утред! Я горжусь, что сражаюсь рука об руку с вами!

И обреченные бедолаги заулюлюкали, пока мы с Финаном проталкивались сквозь ряды туда, где стена щитов перегораживала дорогу.

— Тебе здесь не место, — буркнул Финан.

— Но я здесь.

Меня всё еще терзала боль после ударов Вармунда. Болело всё. Я чувствовал боль и усталость, а из-за тяжести щита казалось, что мне долбят левое плечо. Я опустил щит, оперев его о дорогу, и посмотрел на запад, но вышедшее из форта войско еще не поднялось из неглубокой долины Веалы.

— Если я умру… — начал я очень тихо.

— Замолчи! — рявкнул Финан и добавил намного тише: — Тебе здесь не место. Иди в последний ряд.

Я ничего не ответил и не пошевелился. Всю жизнь я бился только в первом ряду. Человек, ведущий других на смерть, должен быть впереди, а не позади. Мне не хватало воздуха, я развязал кожаные нащечники и позволил им свободно болтаться, чтобы стало легче дышать.

Перед нашей стеной щитов вышагивал отец Ода, похоже, напрочь забывший о восточных англах позади него.

— С нами Бог! — кричал он. — Бог — наша сила и наша защита! Сегодня мы поборем силы зла! Сегодня мы бьемся за Божью страну!

Я перестал обращать на него внимание, потому что на западе над краем долины Веалы стали появляться первые знамена. И я услышал бой барабанов. Поступь войны была всё ближе. Воин в нескольких шагах от меня наклонился, и его вырвало.

— Съел что-то не то, — сказал он, понимая, что это ложь.

Мы прислонили щиты к дрожащим ногам, во рту стоял привкус желчи, из желудка накатывала тошнота, смех над пошлыми шутками звучал натужно.

Первые ряды войска Уэссекса выползли из долины, как серая змея, сверкающая остриями копий.

Восточные англы, столь нерешительно топтавшиеся на месте, начали отступать, словно освобождая место приближающейся орде. Мы оказались правы, с грустью подумал я. Восточные англы не хотели воевать ни за западных саксов, ни, как оказалось, за нас.

Вышедший из форта враг приближался. Колыхались яркие знамена: с крестами, святыми, драконом Уэссекса, прыгающим оленем Этельхельма, а впереди всех — стяг, который я никогда раньше не видел. Им размахивали из стороны в сторону, и мы ясно видели его: тускло-серый дракон Уэссекса под пурпурно-алым прыгающим оленем и с маленьким крестом в верхнем углу.

— С нами Бог! — кричал Ода. — Ваш король идет!

Я надеялся, что он прав, но не посмел покинуть стену щитов и убедиться лично. Ворота были открыты, и мы должны держать их открытыми до прибытия Этельстана.

Стоящий справа от меня Румвальд слегка дрожал.

— Держите строй! — крикнул он своим людям. — Держитесь стойко! — его голос звучал неуверенно. — Он идет, господин? — спросил он меня. — Конечно, идет. Он нас не подведет.

Он говорил и говорил всякую ерунду, просто болтал, чтобы скрыть свой страх. Барабаны стали громче. На флангах приближающихся западных саксов ехали всадники, из долины выходило всё больше пеших, целый лес копий. Теперь я увидел на щитах изображение прыгающего оленя. Первый ряд распался, воины переступали через развалины стен. В нем было около двадцати человек, но за ним шли еще не менее двадцати рядов. Огромная масса обученных воинов двигалась перед всадниками, а позади них — еще больше. Они начали кричать, но из-за большого расстояния их оскорбления до нас не долетали.

Я подхватил щит, поморщившись от боли, и обнажил Осиное жало. Даже этот короткий клинок казался мне тяжелым. Я застучал им по щиту.

— Этельстан идет! — закричал я. — Этельстан идет!

Я вспомнил того мальчика, которого научил убивать, мальчика, впервые убившего по моему приказу. Он казнил предателя во рву, заросшем восковницей. А теперь этот мальчик — король-воин, и от него зависит моя жизнь.

— Этельстан идет! — снова закричал я, продолжая стучать Осиным жалом по окованным железом ивовым доскам.

Люди Румвальда подхватили мой клич и застучали мечами по щитам. Второй ряд просто кричал. Они вооружились копьями с обрубленными до половины длины древками. Для копья нужны обе руки, но коротким копьем можно орудовать и одной. Второй ряд стоял вплотную к нам и будет вонзать копья поверх наших щитов. Схватка на стенах прекратилась, потому что враг, обозленный нашими баррикадами, решил понаблюдать, как нас сокрушит куда большая сила. Витгар привел с бастионов еще двадцать человек и расположился с ними под аркой ворот, в готовности укрепить любую часть нашей стены щитов. Я бы предпочел, чтобы рядом со мной стоял Витгар, а не болтающий без умолку Румвальд, но именно люди Румвальда составляли большую часть стены щитов, и я не мог отказать ему в почетном месте рядом с собой.

«Честь» — его слово. Не мое.

— Для меня большая честь стоять с тобой в одной стене щитов, господин, — уже не раз повторил он. — Я расскажу об этом своим внукам!

При этих словах я прикоснулся к серебряному молоту, который вытащил из-под кольчуги. Я коснулся его, потому что мои внуки остались в Эофервике, и мы не слышали опровержения слухов о чуме на севере. Пусть они останутся живы, молился я, и не я единственный возносил молитвы в стене щитов, и не единственный, кто просил Тора. Окружавшие меня воины могли называть себя христианами, но многие затаили страх, что старые боги столь же реальны, а когда враг приближается, бьют барабаны, и щиты тяжелы, ты молишься любому богу и всем богам сразу.

— Бог — наш щит! — Отец Ода прошел за стену щитов и теперь стоял на ступеньках, ведущих на бастионы. — Мы должны победить! — хрипло крикнул он.

Ему приходилось кричать, потому что западные саксы уже приблизились. Их вел всадник, выстраивая напротив нас и оттесняя восточных англов еще дальше.

Я смотрел на врага. Хорошие воины, подумал я. Кольчуги, шлемы и оружие выглядят превосходно.

— Хускарлы Этельхельма, — шепнул я Финану.

— Похоже, — согласился он.

Было слишком жарко, чтобы надеть красные плащи Этельхельма, а кроме того, в бою от плаща одно неудобство, но на всех щитах красовался прыгающий олень. Воины остановились в сорока шагах, слишком далеко, чтобы метать копья, повернулись к нам и начали колотить мечами по щитам.

— Сотни четыре? — предположил Финан.

Но сотни четыре их было только сейчас — все больше воинов присоединялись к ним и колотили клинками по щитам, на которых был всё тот же олень, хотя на некоторых — символы западносаксонских олдерменов. Это была армия Уэссекса, выкованная Альфредом для борьбы с данами и теперь направленная против соплеменников-саксов, а во главе ее — всадники под яркими знаменами, едущие на битву с нами.

Этельхельм был в красном плаще, несмотря на жару, и восседал на великолепном жеребце. Его отполированная кольчуга сияла, на груди висел золотой крест. Лицо скрывали инкрустированные золотом нащечники, навершие шлема венчал золотой олень. Рукоять меча сверкала золотом, уздечку и подпругу украшали маленькие золотые пластины, даже стремена были украшены золотом. Глаза олдермена скрывал роскошный шлем, но я не сомневался, что он с презрением смотрит на нас.

Справа от Этельхельма на высоком сером жеребце восседал его племянник Этельвирд, укутанный в белый плащ с красной оторочкой. Из всех всадников только он не надел шлем. Его обычно невыразительное лицо с вечно приоткрытым ртом сейчас сияло восторгом. Парню не терпелось увидеть, как нас перебьют, и несомненно, он хотел добить выживших после резни, но отсутствие шлема говорило: дядя хочет, чтобы парень не принимал участия в сражении. Юнца облачили в длинную блестящую кольчугу, на боку висели длинные ножны с золотыми полосами, но бросалось в глаза то, что он надел вместо шлема. У него на голове сияла корона короля Альфреда, золотая корона, усыпанная изумрудами Уэссекса.

Позади Этельхельма ехали два священника на меринах и шесть конных копейщиков. Копейщики явно охраняли Этельвирда и его дядю, как и всадник, чей высокий жеребец стоял слева от Этельхельма, всадник, который выглядел слишком большим для своей лошади. Это был Вармунд, огромный и зловещий, какой-то серый и потрепанный на фоне остальных всадников. Тусклая кольчуга, глубоко изрубленный клинками щит с намалеванным оленем, побитый шлем без нащечников. Вармунд ухмылялся. Он предвкушал наслаждение. Ему предстояло сломать вражескую стену щитов и убивать. Он как будто не мог дождаться начала бойни. Он соскочил с седла, насмешливо посмотрел на нас и плюнул.

Затем он вытащил меч. Вытащил Вздох змея. Мой меч. Узоры на стальном клинке отразили луч солнечного света, ослепив меня на мгновение. Вармунд еще раз плюнул в нашу сторону, повернулся и отсалютовал Этельвирду Вздохом змея.

— Мой король! — проревел он.

Мне показалось, что Этельвирд хихикнул в ответ. И он уж точно смеялся, когда всё его войско стало кричать: «Наш король! Наш король!» Они скандировали и колотили мечами по щитам, пока Этельхельм не поднял руку в кожаной перчатке, давая знак замолчать, а потом толкнул жеребца пятками, посылая его вперед.

— Он не знает, что ты здесь, — шепнул Финан, подразумевая Вармунда.

Я развязал нащечники, но высоко держал щит, наполовину закрыв лицо.

— Узнает, — мрачно буркнул я.

— Но биться с ним буду я, а не ты.

— Воины Мерсии! — крикнул Этельхельм и подождал тишины. Я заметил, как он пристально вглядывается в западные стены, и понял, что он высматривает сигнал о приближении войска Этельстана. Этельхельм перевел взгляд обратно на нас, не выказывая тревоги. — Воины Мерсии! — повторил он и махнул знаменосцу, чтобы выехал вперед, тот медленно замахал флагом — новым флагом, на котором олень Этельхельма подчинял себе дракона Уэссекса.

Этельхельм распустил украшенные золотой чеканкой нащечники шлема, чтобы люди видели его лицо: красивое, узкое и властное, чисто выбритое, с глубоко посаженными карими глазами. Он указал на флаг.

— Это новый флаг Инглаланда! Наш флаг! Ваш и мой, флаг единой страны под властью одного короля!

— Короля Этельстана! — выкрикнул кто-то из наших рядов.

Этельхельм проигнорировал эти слова. Он снова посмотрел на стены, а затем невозмутимо повернулся к нам.

— Одна страна! — сказал он, и его голос с легкостью донесся до людей на крепостных валах. Это будет наша страна! Ваша и моя! Мы не враги! Враги — это язычники, а где они? Где правят ненавистные северяне? В Нортумбрии! Присоединяйтесь ко мне, и обещаю, что каждый из вас получит часть богатств этой языческой страны. У вас будут земли! Будет серебро! Будут женщины!

При этих словах Этельвирд ухмыльнулся и сказал что-то Вармунду, который рассмеялся лающим смехом. Он по-прежнему держал в руке Вздох змея.

— Ваш король, — сказал Этельхельм, указывая на своего лыбящегося племянника, — это король Уэссекса, король Восточной Англии, и он предлагает вам прощение, милость и снисходительность. Он предлагает вам жизнь! — И снова быстрый взгляд на дальние стены. — Вместе мы сотворим одну страну для всех саксов!

— И всех христиан! — прокричал отец Ода.

Этельхельм посмотрел на священника и, должно быть, узнал в нем человека, который когда-то служил ему, но от отвращения сбежал. Однако он не выдал раздражения, просто улыбнулся.

— Отец Ода прав, — крикнул он, — мы создадим страну для всех христиан! А Нортумбрия — это земля Гутфрита Язычника, и вместе мы захватим его землю, и вам, жителям Мерсии, будут дарованы их фермы, леса, отары и стада, их женщины и пастбища!

Гутфрит? Гутфрит! Я в оцепенении уставился на Этельхельма. Гутфрит был братом Сигтрюгра, и если он на самом деле король, то мой союзник Сигтрюгр мертв. А если он мертв, если его погубила чума, то кто еще умер в Эофервике? Наследник Сигтрюгра — мой внук, но он слишком молод, чтобы править, и поэтому трон занял Гутфрит?

— Господин, — пробормотал Финан, подталкивая меня рукой с мечом.

— Сражаясь со мной здесь, — выкрикнул Этельхельм, — вы сражаетесь против помазанника Божьего! Сражаетесь за ублюдка, рожденного от шлюхи! Но если бросите щиты и вложите мечи в ножны, я отдам вам земли нашего настоящего врага, врага всего христианского Инглаланда! Я отдам вам Нортумбрию! — Он сделал паузу, и в наступившей тишине я понял, что люди Румвальда слушают, их почти убедили в том, что вот эта ложь и есть правда. — Я дам вам богатство! — обещал Этельхельм. — Я дам вам земли Нортумбрии!

— Она не твоя, чтобы отдавать! — проревел я. — Ты, вероломный ублюдок, задница, сын помойной шлюхи, кусок крысиного дерьма, ты лжец! — Финан попытался меня удержать, но я оттолкнул его и шагнул вперед. — Ты слизь из выгребной ямы, — плюнул я в сторону Этельхельма, — и все твои земли я отдам воинам Мерсии!

Он уставился на меня. И Этельвирд, и Вармунд. Вся троица медленно осознала, что я их враг, даже облаченный в такие разношерстные доспехи. И клянусь, на мгновение я заметил страх на лице Этельхельма. Страх лишь промелькнул, но Этельхельм промолчал, а его конь попятился.

— Я Утред Беббанбургский! — обратился я к стене щитов западных саксов. — Многие из вас сражались под моими знаменами. Мы сражались за Альфреда, за Эдуарда, за Уэссекс, а теперь вы умрете за вот это крысиное дерьмо! — я указал острием Осиного жала на Этельвирда.

— Убей его! — взвизгнул Этельвирд.

— Господин? — прорычал Вармунд своему хозяину.

— Убей его, — рявкнул Этельхельм.

Меня переполнял гнев. Гутфрит правит Нортумбрией? Внутри разлилась печаль, угрожая затопить меня целиком, но это чувство наткнулось на гнев. Ярость из-за того, что Этельхельм обещает отдать мою землю, а его мерзкий племянник станет королем Беббанбурга. Мне хотелось лишь убивать.

Но Вармунд тоже хотел убивать, и он был сильнее меня, и я вспомнил, как он проворен в бою. А еще он опытен, отлично владеет мечом, копьем и секирой. Он моложе меня, выше, его руки длиннее, и, вероятно, он быстрее меня. Я бы не уступил ему в скорости, если бы меня не истерзал его конь, протащив по полям, но я был изранен и устал.

А еще я разозлился. Это был холодный гнев, сдерживающий горе, желание уничтожить Вармунда и его репутацию, созданную за мой счет. Вармунд медленно шел ко мне, под тяжелыми сапогами похрустывал гравий ведущей к воротам дороги, на лице со шрамом застыла улыбка. Он не взял щит, только мой меч.

Я бросил свой щит на дорогу, переложил Осиное жало в левую руку, а правой вытащил дареный меч. Финан сделал последнюю попытку меня остановить, вытянув руку.

— Отойди, ирландская мразь, — прорычал Вармунд, — ты следующий.

— Это моя битва, — сказал я Финану.

— Господин...

— Моя битва, — повторил я уже громче.

Пока я медленно шел к своему врагу, мне пришло в голову, что Этельхельм совершил ошибку. Почему он медлит? Почему не попытался сокрушить нас и закрыть ворота? Позволив Вармунду сражаться со мной, он дал Этельстану больше времени, чтобы добраться до нас. А возможно, Этельхельм знал больше меня, и посланный им к западным воротам отряд уже сражается с мерсийской армией за стенами, и Этельстан слишком занят, чтобы прийти нам на подмогу. Этельхельм снова посмотрел на стены, но опять безо всякой тревоги.

— Убей его, Вармунд! — прокричал он.

— Покалечь его! — взвизгнул Этельвирд. — А убить его должен я! Просто покалечь его.

Вармунд остановился и поманил меня левой рукой.

— Иди сюда! — нараспев сказал он, будто уговаривая ребенка. — Иди, я тебя искалечу.

Я остановился и замер. Если Этельстан приближается, я должен дать ему как можно больше времени. Так что я ждал. Пот разъедал глаза. Горячий шлем обжигал. Тело болело.

— Испугался? — спросил Вармунд и засмеялся. — Он меня боится! — Вармунд повернулся и закричал западным саксам позади Этельхельма: — Это Утред Беббанбургский! И однажды я уже его побил! Протащил его голым, привязав к заднице моего коня! И это его меч! — он высоко поднял Вздох змея. — Хороший меч. — Он посмотрел на меня темными жестокими глазами хищника. — Ты не заслуживаешь этого клинка, — прорычал он, — ты, трусливое дерьмо.

— Убей его! — крикнул Этельхельм.

— Покалечь его! — требовательно пропищал Этельвирд.

— Давай, старик, — снова поманил меня Вармунд, — иди сюда!

Все наблюдали. Я не двигался, опустив безымянный меч. По лицу стекал пот.

Вармунд бросился на меня.

Он атаковал внезапно, и для такого здоровяка двигался очень быстро. В правой руке он держал Вздох змея, левая оставалась свободной. Он хотел побыстрее со мной разделаться, а стоя на месте, я этому никак не способствовал, и потому он решил атаковать сам, нанести мощный удар Вздохом змея, отбить мой меч, а затем налететь всем своим весом, отбросить меня на землю, разоружить и отдать на милость Этельвирда.

Так поступи так, как он не ожидает, сказал я себе и сделал полшага вправо, как он и ожидал, а затем сам бросился на него. Я врезался в него левым плечом, которое тут же пронзила острая боль. Я надеялся, что Осиное жало пробьет его кольчугу, но Вармунд навалился на меня в самый последний момент, и мой выпад просто скользнул по его животу, когда мы столкнулись, я ощутил кислую вонь эля в его дыхании и вонь пропитанного потом подкольчужника. Это было все равно, что врезаться в быка, но я ожидал удара и был готов к нему, а Вармунд — нет. Он слегка пошатнулся, но все же устоял на ногах, затем быстро обернулся, замахиваясь Вздохом змея. Я парировал удар Осиным жалом, увидел, как он потянулся ко мне левой рукой, но Вармунд еще не восстановил равновесие, и я отступил прежде, чем он успел меня схватить. Я попытался сделать выпад длинным мечом, но Вармунд оказался быстрее и отпрянул.

— Быстрей! — крикнул Этельхельм. Должно быть, он понял, что в этом бою теряет время, которого у него может и не быть, но еще он знал, что моя смерть обескуражит мерсийцев и облегчит победу над ними, а поэтому позволил Вармунду разделаться со мной. — Покончи с ним! — раздраженно добавил он.

— Кусок дерьма, — усмехнулся Вармунд. — Там, на севере, все сдохли! А скоро сдохнешь и ты. — Он сделал полшага ко мне, подняв Вздох змея, но я не пошевелился. Я наблюдал за его глазами и знал, что это уловка. Он отступил. — Хороший меч, дерьмо вроде тебя его не заслуживает.

Затем он снова шагнул, на этот раз атакуя по-настоящему, взмахнул Вздохом змея, снова надеясь сбить меня с ног своим весом, но я длинным мечом отвел Вздох змея вправо, а сам шагнул влево. Вармунд повернулся ко мне и рубанул мечом, я снова парировал, сталь зазвенела о сталь, и я шагнул вправо, прижимаясь к Вармунду, поднырнул под его руку с мечом и, продолжая двигаться, вонзил Осиное жало ему в живот.

И тут я осознал, что совершаю ошибку, что он обманул меня, и я делаю то, чего хочет он. Я вдруг вспомнил драку на террасе над Темезом, и как он схватил меня за кольчугу. Вот чего он хотел. Хотел, чтобы я оказался рядом, чтобы он смог схватить меня и тряхануть, как терьер трясет крысу. Он хотел, чтобы я стоял ближе, чтобы он сокрушил меня своим ростом, весом и силой, и сейчас я оказался очень близко. Я скользнул мимо него, всё еще двигаясь вправо, увидел, как его левая рука потянулась ко мне, и почти увернулся, но верная мысль слишком запоздала, меня уже несло по течению, и потому я вонзил сакс. Не обращая внимания на жгучую боль в левом плече, изо всех сил вонзил Осиное жало. Удар отразился во мне болью, сводящей с ума. Я почти не мог дышать от усилия, но продолжал нажимать на меч, несмотря на боль.

Вармунд почти схватил мой нащечник, но Осиное жало оказалось быстрее, пронзив кольчугу, подкольчужник и мышцы, и на полдлины погрузившись в его кишки. Он поморщился и отпрянул, отдернув левую руку так быстро, что вырвал рукоять Осиного жала из моей руки. Рукоять торчала у него из живота, кровь потекла через прореху в кольчуге. Я отступил.

— Ты такой медлительный, —сказал ему я.

— Вот говнюк, — выплюнул он и, не обращая внимания на сакс в животе, снова пошел в атаку.

Он разозлился. Раньше он выказывал презрение, но теперь кипел от ярости, рубил Вздохом змея, его клинок звенел о мой, вынудив меня отступить под градом ударов. Но в пылу ярости Вармунд действовал бездумно, и я с легкостью отражал удары, пусть и мощные. Я насмехался над ним. Называл безмозглым куском дерьма, говорил, что его мать высрала его, а не родила, что по всей Британии его прозвали жополизом Этельхельма.

— Ты умираешь, червяк, — дразнил я его, — сакс в животе тебя прикончит! — Он знал, что, скорее всего, так и есть. Некоторые люди выздоравливали после страшных ран, но редко после удара в живот. — Это будет медленная и мучительная смерть, и меня запомнят как человека, убившего жополиза Этельхельма.

— Ублюдок! — Вармунд почти кричал от ярости.

Он знал, что почти обречен, но мог бы еще успеть убить первым и спасти свою репутацию. Он снова замахнулся, и я отбил Вздох змея. Удар был такой силы, что моя рука задрожала. Вздох змея сломал немало клинков, но каким-то чудом мой меч не сломался от его ударов. Вармунд резко бросился вперед, я увернулся, чуть не споткнувшись о камень, и Вармунд взревел от ярости и боли. Осиное жало глубоко засело в его кишках, распоров их, кровь из живота текла сквозь кольчугу и капала на дорогу. Он попытался вытащить сакс, но плоть зажала клинок, так что он только разбередил рану и бросил эту затею, снова атаковал, но уже медленнее, и я отбил его меч в сторону и сам нацелился ему в лицо, а затем резко опустил клинок и ударил по рукояти Осиного жала.

Вармунда пронзила боль, я увидел это по его глазам. Он отшатнулся, споткнулся, но нашел в себе новые силы и ярость. Он отчаянно атаковал, заставляя меня отступать после каждого мощного удара, и хрипел от натуги. Некоторые удары я парировал, от других уворачивался, довольствуясь тем, что его медленно убивает Осиное жало, а я тем самым выигрываю время. Вармунд слабел, но обладая просто невероятной силой вынуждал меня отступать к стене щитов Румвальда. Увидев, как я воткнул Осиное жало Вармунду в живот, мерсийцы радостно завопили, но теперь примолкли, пораженные видом огромного воина с торчащей из живота рукоятью меча, атакующего с такой безумной яростью. Ему было больно, его движения замедлялись, но все же он пытался меня разрубить.

А потом на западе прозвучал рог. Тревожный сигнал. Он донесся с крепостных валов, и от его гудения Вармунд остановился.

— Вперед! — проревел Этельхельм. — Пора!

Он отдал приказ своей стене щитов наступать, убить нас, закрыть ворота.

Но Вармунд на мгновение обернулся на звук голоса своего господина, и мой меч с зазубренными от жестоких ударов Вздоха змея кромками проскользнул сквозь спутанную бороду Вармунда прямо в глотку. В жаркий воздух фонтаном взметнулась кровь. Вармунд повернулся ко мне, но его вдруг покинули силы, еще мгновение он недоверчиво смотрел на меня, открыл рот, собираясь что-то сказать, но по губам потекла кровь, а затем гигант на удивление медленно рухнул на колени в пыльный гравий, пропитанный его кровью. Он все еще смотрел на меня, только теперь казалось, что он молит о пощаде, но во мне не было жалости. Я снова ударил по рукояти Осиного жала, Вармунд застонал и завалился набок.

— Убейте их всех! — проревел Этельхельм.

У меня едва хватило времени бросить окровавленный меч, наклониться и вырвать Вздох змея из ослабевших пальцев Вармунда. Затем я побежал, точнее, заковылял к стене щитов, где Финан подал мне брошенный ранее щит. Снова загремели барабаны. Рог все еще тревожно гудел, а воины Уэссекса приближались, чтобы убить нас.

Они шли медленно. Поэты говорят, что воины мчатся в бой, радуясь резне, как любовник — женщине, но стена щитов — страшная штука. Воины Уэссекса знали, что нас не сломить с наскока, что они дойдут до ворот за нашими спинами лишь держа строй, со щитами внахлест, и потому приближались неспешно, над железными ободами щитов с оленями застыли настороженные и мрачные лица. Каждый третий вооружился укороченным копьем, остальные — саксами или секирами. Я оставил Осиное жало в брюхе Вармунда, и мне не хватало сакса. Длинный меч не годится в стене щитов, но я держал в руке Вздох змея, и ему придется мне послужить.

— Наш король идет! — крикнул я. — Сдержите их!

— Убейте их! — пронзительно заверещал Этельвирд. — Зарубите всех!

Западные саксы опустили копья. Я подумал, что с задних рядов могут метнуть копья, но этого не случилось, хотя люди Витгара швыряли копья поверх наших голов. Наконечники с глухим стуком вонзались в западносаксонские щиты.

— Сломайте их стену! — крикнул Этельхельм, и его воины шли вперед, все еще осторожно, обходя громадный труп Вармунда. Их щиты неумолчно грохотали краем о край. Они уже были близко, очень близко. Они смотрели нам в глаза, мы смотрели им. Воины набрали воздуха в легкие, готовясь к столкновению щитов. Хриплые голоса приказывали идти вперед.

— Убейте их! — восторженно закричал Этельвирд.

Он обнажил меч, но держался далеко позади.

— За Бога и короля! — закричал какой-то западный сакс, и они побежали.

Они с воплями пробежали последние шаги, и щиты с треском столкнулись. На мой щит кто-то навалился, и я уперся. В край моего щита врубился топор, чуть не задев лицо, воин со стиснутыми зубами и кое-как починенным шлемом скорчил гримасу всего в нескольких дюймах от моего лица. Он пытался протолкнуть сакс мимо края моего щита, а воин с топором старался опустить мой щит, но топор соскользнул, я еще раз навалился на щит, оттолкнув воина с перекошенной рожей, а Финан, судя по всему, вонзил в него сакс, потому что враг осел, освободив пространство, чтобы я мог полоснуть Вздохом змея воина с топором.

Все кричали. Звенели клинки. Священники призывали своего бога убить нас. Мерсийский копейщик позади меня ударил поверх моего щита. Я услышал панику в голосе Этельхельма, кричащего своим людям пробиваться и закрыть ворота. Когда он закричал, я поднял голову, чем сразу же привлек его внимание.

— Закройте ворота! — пронзительно заверещал Этельхельм.

Я отвел от него взгляд, и тут мне в щит ударил топор. Я стряхнул его, а копейщик-мерсиец позади меня снова ударил копьем поверх моего щита. Я ткнул Вздохом змея, ощутил, как он воткнулся в дерево, и снова сделал выпад, но мне в локоть врезался Румвальд. Он застонал, выпустил щит и рухнул, копейщик за моей спиной попытался занять его место, но Румвальд с воплями бился в агонии, мешая ему. Копье западного сакса пронзило кольчугу Румвальда, а потом удар топора милосердно раскроил ему шлем и череп. Копейщик ткнул копьем в убийцу Румвальда, но западный сакс схватил ясеневое древко и стал тянуть на себя, пока Вздох змея не пронзил ему подмышку.

— Убейте их! — визжал Этельвирд. — Убейте их! Убейте! Убейте всех!

— Вы должны закрыть ворота! — ревел Этельхельм.

— С нами Бог! — отец Ода уже охрип.

Люди в наших задних рядах кричали, призывая нас убивать. Стонали раненые, вопили умирающие, все вокруг пропахло битвой — кровью и дерьмом.

— Держать строй! — проревел я.

Не то копье, не то сакс чиркнули мне по левому бедру, Финан сделал выпад. Копейщик из второго ряда перешагнул через тело Румвальда, и его щит коснулся моего. Он продержался ровно столько, чтобы ткнуть разок копьем, а потом топор глубоко врубился ему в плечо, и он упал рядом со своим господином, затем этот же светловолосый воин с окровавленной бородой рубанул меня секирой, я поднял щит, защищаясь, увидел, как расщепилась от удара доска, резко опустил щит и полоснул мечом ему по глазам.

Он отшатнулся, другой воин занял место умирающего возле меня мерсийца и вонзил укороченное копье блондину в пах. Секира выпала из его рук, воин закричал в агонии и, подобно Вармунду, повалился на колени. Мертвые и умирающие лежали между нами и врагом, которому приходилось идти по телам, чтобы добраться до нас и прорубить путь к воротам. Барабаны все еще стучали, щиты раскалывались, западные саксы теснили нас к воротам своей массой.

Потом я услышал рев за спиной, крики, топот копыт, и что-то ударило меня в спину, откинув на колени, я поднял голову и увидел всадника, бросающего длинное копье над моей головой. Появились и другие всадники. Мерсийцы разразились криками. Мне удалось встать. Финан бросил сакс и извлек Похититель душ, потому что всадники оттеснили западных саксов, дав нам теперь возможность размахивать длинными мечами.

— Сломайте их стену! — проревел кто-то, и я мельком увидел Этельстана, его отполированный шлем, увенчанный золотой короной, сиял. Этельстан направил своего жеребца в ряды западных саксов. Пришел король-воин, в великолепии золота и безжалостной стали, он рубил мечом, повергая врагов. Воины спешили к нему, нанося удары копьями, и внезапно враг дрогнул. Их стена рассыпалась. Длинные копья мерсийских всадников глубоко погрузились в ряды западных саксов. В другой день, в другой битве, это не имело бы значения. Лошадей легко ранить, а запаниковавшая лошадь только помеха всаднику, но в тот день у ворот калек всадники яростно ворвались в стену щитов, ведомые королем, который хотел сражаться и лично вел свои войска. По груди его жеребца текла кровь, но конь рвался вперед, вставал на дыбы, бил тяжелыми копытами, а Этельстан призывал воинов атаковать, его длинный меч алел кровью, и наша стена щитов, получившая шанс на жизнь, обрела новые силы. Наша стена щитов, такая короткая и уязвимая, теперь двинулась вперед. Бритвульф вернулся и присоединился к атаке, призывая своих людей идти за ним, а потом всадники Этельстана прорвали стену щитов противника, и западные саксы в панике побежали.

Потому что один король пришел, а другой — сбежал.

* * *

— Господи Иисусе, — проронил Финан.

Мы сидели на самой первой ступеньке лестницы, ведущей к крепостным валам, которые так быстро зачистили от врагов. Я снял шлем и бросил его на землю.

— Ну и жара, — сказал я.

— Лето, — мрачно заметил Финан.

Всё больше людей Этельстана прибывали через ворота. Восточные англы, которые сначала нам угрожали, побросали щиты и, казалось, потеряли интерес к происходящему в городе. Несколько человек пошли обратно к воротам в поисках эля, не обращая внимания на нас, как и мы на них. Иммар принес мне Осиное жало. Оно лежало на земле передо мной в ожидании чистки, Вздох змея покоился у меня на коленях, я гладил клинок и едва мог поверить, что снова обрел его.

— Ты выпотрошил этого ублюдка, — сказал Финан, кивнув в сторону трупа Вармунда. От стены щитов Этельхельма осталось еще четыре или пять десятков трупов. Раненым помогали отползти в тень, где они и стонали.

— Он был проворен, — сказал я, — но неуклюж. Я такого не ожидал. Я думал, он лучше.

— Но здоровенный говнюк.

— Здоровенный, — согласился я и посмотрел на свое левое бедро.

Кровотечение прекратилось. Рана была неглубокой, и я засмеялся.

— Что смешного? — спросил Финан.

— Я дал клятву.

— Ты всегда был идиотом.

Я кивнул.

— Я поклялся убить Этельхельма и Этельвирда и не сделал этого.

— Ты пытался.

— Я пытался сдержать клятву, — ответил я.

— Вероятно, они уже мертвы, — сказал Финан, — и они остались бы живы, не захвати ты ворота, так что да, ты сдержал клятву. А если они еще живы, то это ненадолго.

Я смотрел на город, где продолжалось побоище.

— Хотя было бы неплохо убить их обоих, — задумчиво сказал я.

— Ради всего святого, ты сделал достаточно!

— Мы сделали достаточно, — поправил его я.

Этельстан и его люди рыскали по улицам и переулкам Лундена, разыскивая Этельхельма, Этельвирда и их сторонников, которых осталось немного. Восточные англы не захотели воевать за них, а многие западные саксы просто побросали щиты и оружие. Хваленая армия Этельхельма, столь большая, каких не видели в Британии уже много лет, оказалась хрупкой, как яйцо. Этельстан стал королем.

И в тот вечер, когда заходящее солнце окрасило дым над Лунденом в багровые тона, король послал за мной. Теперь он стал королем Уэссекса, королем Восточной Англии и королем Мерсии.

— Это всё одна страна, — сказал он мне в ту ночь.

Мы сидели в большом зале Лунденского дворца, изначально построенном для королей Мерсии, который позже занял Альфред Уэссекский, а затем его сын Эдуард Уэссекский. Теперь дворец принадлежал Этельстану, но какому Этельстану? Инглаландскому? Я посмотрел в его темные, умные глаза, такие же, как глаза его деда Альфреда, и понял, что он думает о четвертом королевстве саксов — Нортумбрии.

— Ты дал клятву, мой король, — напомнил я ему.

— Да, это так, — согласился он, глядя не на меня, а в зал, где командиры его отрядов собрались за двумя длинными столами.

Там сидели и Финан с Бритвульфом, и Витгар, и Меревал. Все пили эль или вино, потому что это был пир, праздник, и победители вкушали пищу побежденных. Некоторые побежденные западные саксы тоже присутствовали — те, кто быстро сдался и поклялся в верности победителю. Большинство все еще не сняли кольчуг, хотя Этельстан снял с себя доспехи и щеголял дорогой черной туникой под темно-синим плащом, подол которого был расшит золотой нитью. На шее короля висела золотая цепь с золотым крестом, а на голове был простой золотой обруч.

Уже не мальчишка, которого я защищал долгие годы, когда враги пытались его уничтожить. Теперь у него было суровое лицо короля-воина. И выглядел он как король: высокий, с прямой осанкой, привлекательный, но не поэтому враги называли его Фэгер Кнапа, Красавчик. Они дали это ироничное имя, потому что Этельстан отрастил длинные темные волосы и переплел их золотыми нитями. Перед пиром, когда меня позвали к королевскому столу, он заметил, что я смотрю на сверкающие под золотым обручем пряди, и бросил на меня вызывающий взгляд.

— Король, — сказал он, защищаясь, — должен выглядеть по-королевски.

— Конечно, должен, мой король, — ответил я. Он посмотрел на меня умными глазами, оценивая, не издеваюсь ли я, но не успел ответить, потому что я опустился на одно колено. — Я рад твоей победе, мой король, — произнес я смиренно.

— А я благодарен за всё, что ты сделал, — ответил он, поднял меня и настоял, чтобы я сел по правую руку от него, где, глядя на пирующих воинов, я только что напомнил ему о клятве, которую он мне дал.

— Верно, я поклялся, — сказал он. — Поклялся не вторгаться в Нортумбрию, пока ты жив. — Он замолчал и потянулся к серебряному кувшину с выгравированным оленем Этельхельма. — И можешь быть уверен, что я помню о клятве. — Его голос звучал сдержанно, и Этельстан все еще смотрел в зал, но потом повернулся ко мне и улыбнулся. — И я благодарю Бога, что ты жив, лорд Утред. — Он налил мне вина из кувшина. — Мне сказали, что ты спас королеву Эдгиву?

— Да, мой король. — Мне все еще было странно обращаться к нему так же, как я обращался к его деду. — Насколько я знаю, она в безопасности в Беббанбурге.

— Ты все правильно сделал, — сказал он. — Можешь отправить ее в Кент, и заверить, что с нами она будет в безопасности.

— И ее сыновья?

— Конечно! — ответил он, раздражаясь, что я вообще об этом спросил. — Они мои племянники. — Он отхлебнул вина, разглядывая столы в зале. — А еще я слышал, что ты держишь в плену Этельвульфа.

— Да, мой король.

— Пошли его ко мне. И освободи священника. — Он не стал ждать моего согласия, а просто предположил, что я подчинюсь. — Что ты знаешь о Гутфрите?

Я ожидал этого вопроса, потому что Гутфрит, брат Сигтрюгра, занял трон в Эофервике. Сигтрюгр умер от чумы, и это почти все новости, дошедшие до Этельстана с севера. Он слышал, что болезнь отступила, и приказал снова открыть дороги к Эофервику, но о Беббанбурге не мог рассказать ничего. Он не знал ни о судьбе своей сестры, жены Сигтрюгра, ни о моих внуках.

— Я знаю только, мой король, — осторожно ответил я, — что Сигтрюгр не любил своего брата.

— Он норманн.

— Конечно.

— И язычник, — сказал он, поглядывая на серебряный молот, который я все еще носил.

— А некоторые язычники, мой король, — резко ответил я, — помогли удержать ворота Крепелгейт ради тебя.

Король просто кивнул, налил себе в кубок остатки вина, а затем встал и постучал по пустому кувшину, призывая к молчанию. Он ударил по кувшину по крайней мере с десяток раз, прежде чем шум утих и все посмотрели на него. Этельстан поднял кубок.

— Я должен поблагодарить лорда Утреда, — он повернулся и склонил ко мне голову, — который сегодня подарил нам Лунден!

Воины приветствовали меня, и я захотел напомнить королю, что ему помог и Бритвульф, и бедный погибший Румвальд, и много славных воинов сражались у Крепелгейта, где уже приготовились умереть за короля, и некоторые погибли, но прежде чем я успел что-то сказать, Этельстан повернулся к сидящему слева от него отцу Оде. Я знал, что он пригласил священника-датчанина служить при дворе, и знал, что Ода примет приглашение.

Этельхельм был мертв. Его поймали, когда он пытался сбежать через западные ворота, его проткнул копьем Меревал, присоединившийся к армии Этельстана. Этельвирд бросил дядю и с четырьмя воинами попытался сбежать через Лунденский мост, но уткнулся в форт на южной его оконечности, где мы оставили десяток воинов. Он умолял пропустить его, предложил золото, которое они взяли, но, когда он поехал через открытые ворота, его стащили с коня и забрали у него и золото, и корону. Четверо его людей лишь наблюдали за этим.

Теперь, после пира, пока воины пели, а арфист играл, Этельвирда доставили к Этельстану. Зал освещали свечи, тени прыгали на высоких стропилах. Парню уже исполнилось двадцать, но выглядел он лет на шесть-семь моложе, его сопровождали два воина. Он выглядел испуганным, круглое лицо опухло от слез. На нем больше не было великолепной кольчуги, только грязная рубаха до колен.

Его подтолкнули вверх по ступеням на помост с королевским столом, арфист прекратил играть, пение смолкло, а Этельстан встал перед столом, чтобы каждый в безмолвном зале увидел встречу сводных братьев. Один — высокий и властный, другой — жалкий и коленопреклоненный. Один из двух стражей держал корону, которую Этельвирд надел на битву, Этельстан протянул руку и взял ее. Он повернул ее так, чтобы изумруды вспыхнули в сиянии свечей, а затем протянул Этельвирду.

— Надень ее! — сказал он сводному брату. — И встань.

Этельвирд посмотрел снизу вверх, но ничего не ответил. Его руки дрожали.

Этельстан улыбнулся.

— Давай, брат, — сказал он и протянул левую руку, чтобы помочь Этельвирду встать на ноги, и подал ему корону. — Носи ее гордо! Это подарок нашего отца.

Этельвирд выглядел удивлённым, но теперь улыбался, поверив, что останется королем Уэссекса, хотя и в подчинении Этельстану, и возложил корону на голову.

— Я буду верен тебе, — пообещал он своему единокровному брату.

— Конечно, будешь, — тихо согласился Этельстан. Он посмотрел на одного из стражников. — Твой меч, — приказал он и, когда у него в руке оказался длинный клинок, нацелил его на Этельвирда. — Теперь ты принесешь мне клятву.

— С радостью, — промычал Этельвирд.

— Коснись меча, брат, — мягко приказал Этельстан, а когда Этельвирд робко положил руку на клинок, Этельстан сделал выпад. Прямой мощный выпад, пробивший грудь и сердце Этельвирда и отбросивший его назад. Кто-то охнул, закричала служанка, отец Ода перекрестился, а Этельстан просто смотрел, как умирает его брат. — Отвезите его в Винтанкестер, — сказал он, когда перестала течь кровь и прекратились судороги. Король извлек меч. — Похороните его рядом с отцом.

Украшенная изумрудами корона покатилась под столом и ударила меня по лодыжке. Я поднял ее и на несколько мгновений задержал в руке. Корона Уэссекса, корона Альфреда, и я помню, как умирающий король говорил мне, что это терновый венец. Я положил ее на льняную скатерть и посмотрел на Этельстана.

— Твоя корона, мой король.

— Нет, пока архиепископ Ательм не помажет меня на царство, — сказал Этельстан. Архиепископ, которого держали во дворце в качестве почетного пленника, сидел за королевским столом. Он выглядел смущенным, его руки дрожали, когда он ел и пил, но на слова Этельстана он кивнул. — Ты тоже приезжай на церемонию, лорд Утред, — потребовал Этельстан, подразумевая, что я должен присутствовать в торжественный момент, когда архиепископ Контварабургский наденет королевский шлем Уэссекса на голову нового короля.

— С твоего разрешения, мой король, я поеду домой, — попросил я.

Он помедлил мгновение и резко кивнул.

— Считай, что получил его.

И я поехал домой.

* * *

Через какое-то время мы узнали, что Этельстана короновали. Церемонию провели в Синингестуне, где на его отца когда-то возложили королевский шлем Уэссекса, но Этельстан отказался от шлема и настоял, чтобы архиепископ возложил на его перевитые золотыми нитями волосы изумрудную корону. Олдермены трех королевств бурно приветствовали восшествие на престол, и мечта Альфреда о едином христианском королевстве стала на один шаг ближе.

А я в это время сидел на высокой скале Беббанбурга, за моей спиной был освещенный пламенем очага пиршественный зал, а передо мной — посеребренное луной море, и я думал о мертвых. О Фолькбалде, убитом копьем в стене щитов у Крепелгейта. О Сигтрюгре, сраженном чумой и умершем в постели с мечом в руке. О двух его умерших детях, моих внуках. Об Эдит, которая поехала в Эофервик, чтобы ухаживать за детьми, заразилась от них и тоже умерла.

— Почему она туда поехала? — спросил я сына.

— Она думала, ты бы этого хотел.

Я ничего не сказал, но чувствовал свою вину. Чума не дошла до Беббанбурга. Мой сын перекрыл дороги, угрожая путникам смертью, если они попытаются проникнуть на наши земли, и потому болезнь разорила земли от Линдкольна до Эофервика, а затем распространилась по окружавшей город огромной долине с фермами, но обошла Беббанбург стороной. К тому времени, как мы добрались до Эофервика, чума уже отступила.

А Гутфрит стал королем, его избрание поддержали датские ярлы, все еще правившие большей частью Нортумбрии. Я ненадолго встретился с ним. Как и его брат Сигтрюгр, он был худым и светловолосым красавцем, но в отличие от Сигтрюгра угрюмым и подозрительным. В тот вечер, когда мы встретились, он неохотно устроил пир в своем большом зале и потребовал от меня клятвы в верности, но не потребовал ее немедленно, полагая, что, когда пир закончится, будет достаточно времени для короткой церемонии.

Затем он пил медовуху и эль, требовал еще медовухи, а после хрипло подбадривал одного своего приближенного, когда тот завалил на стол девушку-служанку.

— Тащи ее сюда! — крикнул он. — Веди эту сучку сюда!

Но к тому времени, как девушку притащили на помост, где мы ели, Гутфрит уже блевал на пол, а вскоре уснул. Утром мы уехали на лошадях, отобранных у разбитой армии Этельхельма, и я не принес клятву.

Я ехал домой со своими людьми. С ирландцем Финаном, фризом Гербрухтом, датчанином Иммаром, норвежцем Видарром, саксами Беорнотом и Осви. Семеро воинов, семеро братьев. Вместе с нами ехали дети, спасенные в Лундене, дюжина бывших рабов, которых мы освободили с корабля Гуннальда, и Бенедетта.

А Эдит умерла.

Я наконец оказался дома, где морской ветер обдувал скалы, где я думал о мертвых, думал о будущем, о трех королевствах, которые теперь стали единым, желающим заполучить четвертое.

Бенедетта сидела рядом со мной. Алайна, как всегда, была рядом с ней. Девочка наблюдала, как Бенедетта взяла меня за руку. Я сжал ее ладонь, может быть, слишком сильно, но она не жаловалась и не убирала руку.

— Ты не хотел ее смерти, — сказала она.

— Но так случилось, — мягко и печально произнес я.

— Тогда Бог простит тебя. — Она и склонила голову мне на плечо. — Он создал нас, — добавила она, — и потому должен принять нас такими, какие мы есть. Таков его удел.

Я вернулся домой.

Историческая справка

Эдуард, известный как Старший, умер в июле 924 года. Он правил Уэссексом двадцать пять лет, сменив в 899 году своего отца Альфреда. В хронологии правления королей его преемником обычно указывается Этельстан, но есть много свидетельств тому, что Этельвирд, сводный брат Этельстана, правил Уэссексом около месяца после смерти своего отца. Если верно то, что я в художественных целях допустил в своем романе, то смерть Этельвирда была чрезвычайно удобна Этельстану, который таким образом стал королем трех южных королевств саксонской Британии: Уэссекса, Восточной Англии и Мерсии.

Большая часть романа вымышлена. Мы не знаем, как умер Этельвирд, вероятно, смерть настигла его в Оксфорде, а не в Лондоне, и прошел еще месяц, прежде чем западные саксы приняли Этельстана своим новым королем. В том же году его короновали в Кингстон-на-Темзе, и он стал первым королем, настоявшим на том, чтобы его венчали короной, а не шлемом. В значительной мере отказ принять Этельстана в качестве короля основывался на слухах, что Эдуард не женился на его матери, а значит, Этельстан был незаконнорожденным.

При правлении Эдуарда большая часть юга Англии оставалась свободной от рейдов викингов. Стратегию короля Альфреда по строительству бургов, представлявших собой сильно укрепленные города, переняли Эдуард и его сестра Этельфлед в Мерсии. Восточная Англия, когда-то датское королевство, была отвоевана обратно, ее города укреплены. Эдуард построил бурги вдоль валлийской границы, а также на севере Мерсии, чтобы уменьшить набеги из западной Нортумбрии, где были мощные норвежские поселения. В Йорке правил норвежец Сигтрюгр, король Нортумбрии, и исключительно в художественных целях я сдвинул его смерть на три года вперед.

Король Альфред несомненно мечтал об объединенной Англии, или Инглаланде, едином королевстве для всех говорящих на английском языке. Это звучит просто, хотя на самом деле житель Кента счел бы английскую речь нортумбрийца трудной для понимания, и наоборот, но, тем не менее, это был один язык. И эти амбиции не ограничивались только языком.

Альфред как крайне благочестивый и воцерковленный человек мечтал объединить всех христиан будь то саксы, даны или норвежцы. Обращение в христианскую веру по важности не уступало завоеваниям. Этельстан, вступив на отцовский престол, унаследовал гораздо более обширное государство: королевство, включавшее большинство англоговорящих земель, но еще оставалось неподвластным несуразное королевство на севере, частично христианское, частично языческое, заселенное частично саксами, частично данами и норвежцами ― Нортумбрия. Судьба этой страны будет описана в следующем романе.

Этельстан правил пятнадцать лет и завершил объединение англоязычных народов. Он не был женат и не оставил наследников, так что ему наследовал сначала Эдмунд, старший сын Эдуарда и Эдгивы, а затем младший брат Эдмунда ― Эдред.

Я поместил в конец книги сражение при Крепелгейт (Криплгейт), и, хотя название действительно восходит к временам саксов, я выдумал указ Альфреда, дарующий калекам право просить подаяние около этих ворот.

«Меч королей» — это художественный вымысел, но я надеюсь, он отражает малоизученный процесс ― создание страны под названием Англия. Её рождение займет еще некоторое время и окажется кровавым, но Утред проживет достаточно долго и это увидит.

Примечания

1

Cнеккар — (от древнескандинавского «snekkar», где «snekja» означает «змея», а «kar» соответственно — «корабль») —военный корабль викингов. Снеккар был меньше и маневреннее драккара (от древнескандинавских Drage — «дракон» и Kar — «корабль», буквально — «корабль-дракон»).

2

Рив — в англосаксонской Англии высокопоставленный чиновник, подчиняющийся королю и выполняющий административные функции в данной местности, например, в качестве магистрата.

Content

Бернард Корнуэлл
Меч Королей

Географические названия

Часть первая Глупая затея

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Часть вторая Город тьмы

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть третья Ячменное поле

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть четвертая Вздох змея

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Историческая справка

Примечания