Камбрия Брокман

Скажи мне все

Для Ло

Cambria Brockman

Tell Me Everything

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Tell Me Everything © 2019 by Cambria Brockman

© Смирнова М. В., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2020

Часть I

Хоторн-колледж

Хоторн-колледж, День Выпускника,

29 января 2011 года

Для нас всё заканчивается.

Голос в глубине моего разума:

«Прыгай».

Я делаю частые, неглубокие вдохи, грудь моя вздымается. Над нами угрожающе собирается снежная буря, воздух холодит до костей. Стоячая черная вода под нами шепчет наши имена, ей не терпится просочиться в поры нашей кожи. Мы дышим тяжело и ровно, наше горячее дыхание плотными облачками клубится у нас над головами. Даже если б мы хотели убежать, то не смогли бы.

Хор голосов становится громче. Мы, все шестеро, беремся за руки и неуклюжими пьяными движениями придвигаемся ближе друг к другу – плечом к плечу. Холод обжигает наши полунагие тела. Светлые тонкие волоски на моих руках становятся дыбом, точно тянутся к тучам. Джемма и Халед вдыхают, выдыхают – нервно, боязливо.

«Прыгай».

Я закрываю глаза и чувствую тонкие пальцы Руби, плотно сплетенные с моими. Макс, стоящий по другую сторону от меня, ободряюще сжимает мою ладонь. Джон, высокий и спокойный, начинает отсчет. Пытается обмануть нас, заставить забыть, что нам предстоит окунуться в ледяное озеро. Его уверенность скрепляет нашу решимость – теперь назад пути нет.

– Четыре, три…

Я сохраняю спокойствие, в голове у меня звучит голос отца. Мои глаза закрыты, шум окружающего мира становится тише, и я вижу, как отец наклоняется, шепча мне на ухо. Он высаживает меня возле колледжа, прощаясь со своим единственным ребенком. Он должен покинуть свою дочь, чтобы первые самостоятельные шаги, которые она предпримет в жизни, были правильными. Это мудро. Позади него я смутно вижу свою мать. Она с тоской смотрит на толпу прибывающих новичков, ее губы сжаты в скорбную линию. Я знаю, что она в основном обращает внимание на парней – веснушчатых, с торчащими прядями песочно-русых волос. Мать хотела бы увидеть в этой толпе моего брата; потом она поворачивается ко мне, и горестный очерк губ медленно переламывается, складываясь в вынужденную улыбку. Мой отец подается ближе, его пальцы обхватывают мою руку выше локтя. Он привлекает мое внимание. Хватка у него крепкая, но это не беспокоит меня. Он произносит только одно слово, а потом отстраняется, вглядываясь в мое лицо. Я знаю: он пытается понять, дошло ли до меня сказанное им, – поэтому киваю. Я следую его намекам, как послушное чадо. Мои родители идут через парковку, садятся в машину и уезжают в аэропорт. Когда они прилетают в мой родной город, жаркий и сырой, когда входят в свой опустевший дом, то слово, которое отец шепнул мне, продолжает звучать у меня в голове. Оно определяет каждый мой поступок на грядущие годы, задает ритм пульсации моего сердца.

Я чувствую, как меня тянут за руку, и широко распахиваю глаза.

– Два…

«Прыгай».

Голос Джона становится громче и повелительнее.

– Один!

Наши тела делают рывок вперед и вверх.

На долю секунды мы зависаем в воздухе, и мне хочется, чтобы мы так и остались. Мои друзья визжат и ежатся, в их криках я различаю восторг. Они так долго ждали своей очереди на этот прыжок… После четырех лет в глуши штата Мэн мы наконец-то пришли к этому. Это то, что каждый год совершают выпускники колледжа. Это то, за чем наблюдает каждый новичок, второкурсник, предвыпускник.

Три года назад мы видели Прыжок в первый раз – сбившись в тесную кучку и передавая друг другу фляжку, наполненную дешевой водкой. Она обжигала наши глотки, но в животе разливалось приятное тепло. Прыжок означает, что твоя учеба в Хоторн-колледже подходит к концу. Наше замечательное обучение гуманитарным наукам почти завершено. Прорубь во льду символизирует ритуальное прохождение некоего этапа, начало конца. Это невозможно объяснить посторонним, студентам других колледжей, даже нашим родным. Это только наш ритуал, и мы собственнически относимся к его странной сути.

До нас доносится гром аплодисментов и приветственные крики. Наши сокурсники наблюдают. Я знаю, что они всматриваются в наши лица, видя одновременно ужас и радость, смешивающиеся в ледяной воде. Я хорошо понимаю, что этой традицией полагается наслаждаться, и взвизгиваю, когда мои босые ступни погружаются в черную полынью.

Холодная вода словно пронзает мою кожу тысячами кинжалов, и, когда я погружаюсь глубже, шок заставляет мое тело отказаться от борьбы. Я закрываю глаза, окунаясь в мутную воду, голоса становятся далекими и глухими.

Я чувствую рывки, когда мои друзья бьют ногами, чтобы выбраться из озера на лед; они спешат согреться. Тишина зовет меня – покой и беззвучие. Именно там мне и надлежит быть.

Я слышу голос Руби – она зовет меня по имени. Но этот голос звучит слишком далеко. Сквозь поверхность воды я вижу движение вверху, надо мной. Вода размывает лицо Руби на отдельные штрихи. Ее руки прижаты к груди, бедра крепко сжаты в попытке сохранить остатки тепла.

– Малин! – зовет она; голос у нее испуганный, он вырывается изо рта пузырями.

Я заставляю свои руки и ноги действовать слаженно, толкая тело вверх. Только когда прорываю поверхность воды и хватаю воздух ртом, ко мне возвращается дыхание. Подплываю к неровному краю проруби и хватаюсь одной рукой за потрескавшийся лед. Зима нынче ужасно холодная, но снега пока еще практически нет.

Руби вытаскивает меня из воды, зубы ее стучат от холода. Макс стоит на коленях позади нее, поддерживая одной рукой за спину, а вторую руку протягивая мне. Он хватает мою скользкую от воды ладонь и вытягивает меня наверх, через зубчатый край полыньи. Я вижу других: Джона, Джемму, Халеда – они, оскальзываясь, бегут к берегу озера, расхватывая полотенца и термосы с горячим шоколадом. Воздух пропитан запахом алкоголя и «травки» – и восторгом от исполнения традиции. Я слышу смех и громовые приветствия тем, кто завершил свой Прыжок. Моя кровь циркулирует с удвоенной скоростью, пытаясь согреть тело, пальцы на ногах посинели, волосы, заплетенные в косу, смерзлись намертво. Я окидываю взглядом берег, чтобы отыскать тот куст, под которым оставила свою одежду. Все болтают и смеются, клацая зубами и растягивая в улыбке фиолетовые губы. Руби обнимает меня; наша кожа, покрытая здоровенными мурашками, соприкасается. Я улыбаюсь ей и остальным, и мы вместе идем к берегу, оставляя за спиной прорубь. Руби говорит мне что-то, но ее голос ускользает от моего слуха. Я заворачиваюсь в полотенце и направляюсь к костру. Стараюсь делать вид, будто слушаю ее. Мне слишком холодно, чтобы говорить, но я, как обычно, улыбаюсь ей.

Нас окружает некая неизбежность, но мы понятия не имеем о ее присутствии. Завтра утром мы будем сидеть за завтраком в столовой, как обычно, и только тогда поймем, что кого-то из нас нет. В кампус приедет полиция. Огни «Скорой помощи» будут мигать, озаряя заснеженный лес. Мы станем смотреть, как тело увозят на носилках, а полиция прикажет нам оставаться на месте.

Они будут задавать нам вопросы о том, что произошло минувшим вечером и ночью. Наши воспоминания будут разрозненными. Мы напились до потери разума, как типичные студенты колледжа. Они будут смотреть на нас, решая, верить нам или нет.

Они будут правы в том, что усомнятся.

У всех нас есть тайны относительно этого дня, и наша группа распадется еще до начала выпуска. Головоломка с выпавшей деталью рассыплется на отдельные кусочки.

Руби говорит о холоде, о Прыжке, об адреналине, но я слышу только слово, которое мой отец шепотом произнес на прощание. Оно бьется у меня в голове:

«Притворяйся».

Глава 1

Первый курс

Эти первые недели в Хоторн-колледже представляются мне книгами, плотно стоящими на полках и аккуратно расположенными по жанрам. Я гадаю, помнят ли другие их так же, как я. Кусочки и частицы воспоминаний, разрозненные моменты, то, что мы сказали, то, что мы сделали. Причины, по которым мы сдружились, возникли именно в эти первые несколько дней. Беспокойство и неуверенность связали нас воедино.

После того как мои родители отнесли вещи в мою пустую комнату и сопроводили меня в столовую, я оказалась в одиночестве. Я никого не знала; в комнате я жила одна. Это напомнило мне первый день в детском саду. Туда меня привезла мать, и ее запах остался в воздухе даже после того, как она ушла. Она пользовалась духами, запах которых неразрывно связан у меня с детством – каждое воспоминание пронизано этим ароматом. Я сидела за одним из маленьких общих столиков, тихая и спокойная, в то время как другие дети в группе паниковали, плакали и кричали, закатывали истерики. В колледже было примерно то же самое, не считая этих «показательных выступлений». Ведь теперь все были почти взрослыми и умели скрывать свой страх – но он грыз их изнутри, и я видела в их глазах такую же панику. Все они гадали, подружатся ли с кем-нибудь, найдут ли себе место среди тех, с кем предстоит провести следующие четыре года своей жизни.

Я смотрела на блестящую новенькую столовую – ее строительство было завершено только к концу лета, – и стеклянные стены отбрасывали мне в глаза теплые блики. Приклеенные с обратной стороны плакаты рекламировали различные студенческие клубы и спортивные мероприятия. Я подумала о своих родителях, которые, наверное, уже пересекли границу Мэна и Нью-Гэмпшира, с разрешенной скоростью ведя машину по шоссе 95 к Бостонскому аэропорту. Отец, скорее всего, был за рулем, а мать смотрела в окно на мелькающие мимо деревья, гадая, скоро ли поворот.

Первым я познакомилась с Джоном – еще до того, как все остальные вошли в мою жизнь в Хоторне. Все с первого же дня считали меня лучшей подругой Руби, ее вечной спутницей. Я не спорила с этим. И кроме того, люди тянулись к Руби, а не ко мне; ее каштановые волосы, стянутые в упругий «конский хвост», и задорная улыбка привлекали всех. Все хотели быть поближе к такому совершенству. Люди полагали, что она выбрала меня в друзья, каким-то образом заметив среди целой толпы девчонок. Но на самом деле это я выбрала ее.

Столовая была набита студентами-новичками, кое-кто протискивался мимо в поисках свободных мест. Я стояла неподвижно, оценивая, какие варианты у меня есть. Студенты представлялись друг другу, рассказывали о том, как провели лето. Я еще не решила, на какое место сесть. Что-то важное начнется не раньше чем через несколько минут. Я могу взять себе кофе в киоске снаружи. Повернулась на каблуках и вышла, тоскуя по открытому пространству и свежему воздуху.

– Холодный кофе, – сказала я бариста, стоящей за прилавком. Она выглядела старше меня; должно быть, это была ее подработка в кампусе. Третьекурсница, наверное. – Черный, пожалуйста.

– То же самое, – произнес голос позади меня. Я оглянулась через плечо, и мне пришлось посмотреть вверх, чтобы увидеть лицо обладателя этого голоса. Обычно я редко чувствовала себя настолько низкорослой.

Ясные голубые глаза взирали на меня сверху вниз. Он улыбался очаровательной хитрой полуулыбкой, лицо у него было красивое, из-под бейсболки торчали густые белокурые волосы. Я снова повернулась к бариста, быть может, слишком поспешно. Она тоже смотрела на него, пока он не кашлянул, – и тогда протянула нам по стакану с кофе.

– Я плачу, – заявил он и, прежде чем я успела запротестовать, протянул через прилавок четыре доллара.

– Э-э… ну… – промямлила я. – Спасибо. В этом действительно не было необходимости.

– Нет проблем, – отозвался он. – Держи друзей близко. А врагов – еще ближе, правильно?

Я смотрела на него в замешательстве. Губы его изогнулись в озорной улыбке.

– Стикер, – сказал он, указывая на мою сумку. – «Тексанс»? – Указал на свою бейсболку. – А я болею за «Джайантс»[1].

Я посмотрела на свою сумку. Мой отец прилепил этот стикер на нее после того, как прошлой зимой «Тексанс» выиграли два раза подряд. Это было круто, потому что обычно они проигрывали с разгромным счетом. Отец был в восторге, сиял, как мальчишка. Я не видела его таким со своих детских лет, поэтому не стала сдирать стикер с сумки, боясь, что его лицо снова станет горестным.

– Верно. «Тексанс», вперед! – ответила я. – Но не думаю, что твоей любимой команде что-то особо грозит.

– Ну, никогда не знаешь, а вдруг в команду попадет хороший игрок? – отозвался он, подмигнув.

Разговаривал он в расслабленной, подростковой манере. Чуть врастяжечку, с теплыми интонациями. Я слегка улыбнулась, надеясь, что эта улыбка выглядит милой и благодарной. Но на самом деле я была в раздражении. Я ненавидела быть перед кем-то в долгу. Особенно перед такими парнями, которые – я уже точно это знала – дадут мне какую-нибудь милую кличку и, встретившись со мной, будут здороваться по-приятельски. Или вскинут ладонь, предлагая мне хлопнуть по ней, или выставят кулак – мол, стукнемся? – и заранее никогда не угадаешь. Я предпочла бы купить себе кофе сама.

Он придержал передо мной дверь в столовую, и я проскользнула внутрь, спеша уйти подальше, чтобы нам не пришлось продолжать разговор.

– Джон! – окликнул его кто-то со спины, и Джон-фанат-«Джайантс» отпустил дверь, позволив ей закрыться и разделить нас. Сам он при этом уже лениво пожимал руку другому парню, одновременно хлопая его по спине. Они походили на спортсменов, движения у них были изящные и точные, несмотря на легкую расхлябанность, ощущавшуюся в обоих. Голени у них были загорелыми только частично, граница загара была четко видна. «Американский футбол», – предположила я.

Я встала в очередь за информационными брошюрами для первокурсников, наблюдая за парнями через стеклянную дверь и гадая: познакомились ли они только что или на какой-нибудь игре, а может быть, были знакомы с детства? Было любопытно смотреть, как люди контактируют друг с другом, смотреть, как они решают – что сказать, что сделать? Первое впечатление – самое важное. Я считывала язык их тел, отмечала попытки выглядеть беспечными. Тоже попыталась расслабить плечи, но они застыли в постоянном напряжении.

Мы с Джоном встретились глазами, и его губы сложились в двусмысленную улыбочку, которую мне предстояло увидеть еще сотни раз. Он подмигнул, и я быстро отвернулась, притворяясь, будто не видела. Я предпочла бы оставаться незамеченной, но от матери унаследовала безупречную белую кожу и зеленые глаза, черты лица у меня были мягкие и правильные, и сколько бы я ни ела, тело мое оставалось худощавым. Техасское солнце подарило моим волосам золотистый оттенок, несмотря на мое желание быть безликой и безымянной.

Я отвернулась, но все еще чувствовала на себе его оценивающий взгляд. Смех Джона доносился до моего слуха, когда другие студенты входили в столовую, и обрывался, когда они закрывали дверь за собой.

Было в нем нечто знакомое – в том, как он улыбался, в том, как хотел сделать мне что-нибудь приятное, в цвете его кожи и волос. Сглотнув, я прогнала прочь это воспоминание.

* * *

– Те, с кем вы подружитесь в эту неделю, станут вашими друзьями на всю жизнь.

Я слушала девушку, выступавшую перед нами, но мои ноги зудели от желания двигаться. Я никогда не умела долго сидеть на одном месте и уже страшилась того, как долго будет тянуться вводное собрание. Я не понимала, почему мы просто не можем прочитать брошюру о Хоторне и пойти по своим делам. Я жаждала уроков, расписания, учебной рутины. Я надеялась, что нас не заставят выполнять упражнения для сплочения команды.

Девушка, сидевшая слева от меня, обдирала заусенцы. Я смотрела, как она указательным пальцем оттягивает воспаленную кожу на большом. Тянет, царапает, подцепляет. Она повторяла это до тех пор, пока кусочек кожи не шлепнулся на пол.

– По сути, просто не надо ужираться в хлам, ладно, народ? – сказала выступавшая перед нами девица. – Мы обычно называем это «приятно погудеть».

Несколько моих сотоварищей засмеялись. Я задумалась о том, что администрация, вероятно, решила: если про правила употребления алкоголя и наркотиков нам расскажет кто-то из старших студентов, это окажется доходчивее. Похоже, их план сработал.

Я уставилась на верхушки сосен, выделявшихся на фоне затянутого дымкой летнего неба. Вдали я различала шпиль часовни и покатые крыши кирпичных учебных корпусов. Эдлтон, штат Мэн – идиллическое местоположение для маленького колледжа гуманитарных наук; он примостился среди лесов, где росли в основном клены, сосны и дубы. Когда за год до окончания мною старшей школы мы с отцом приезжали сюда на обзорную экскурсию, экскурсовод рассказывал нам о небольшом городке, выстроенном вокруг лесопилки, о лесовозах, мчащихся по дорогам и везущих спиленные стволы деревьев для переработки в целлюлозу или в древесные гранулы для отопления, а иногда – в паркетную доску. Отца куда больше интересовала деревообработка, чем Хоторн-колледж, и он настоял, чтобы после экскурсии мы проехали через городок, сфотографировали потемневшие от времени кирпичные здания лесопилки и развалины водяной мельницы, некогда приводившей станки в движение.

Во время экскурсии я подслушала, как еще один потенциальный студент шепотом рассказывает, что местные жители ненавидят студентов, находящихся в привилегированном положении. Несколько лет назад, когда в одном из баров случилась драка, кого-то из студентов пырнули ножом и не доставили в больницу вовремя, и он истек кровью, лежа на тротуаре.

Девушка с заусенцами толкнула меня под локоть, глядя на сидящего перед нами парня. Я проследила за ее взглядом. У парня были невероятно черные волосы, а его смуглая кожа приятно контрастировала с окружающим морем белых лиц. Он играл в «Тетрис» на своем телефоне, ловко орудуя гибкими пальцами. На нем были толстовка с капюшоном и дорогие темные джинсы. Он прочно упирался в пол ногами, обутыми в новенькие высокие ботинки, доходящие до края подвернутых штанин его джинсов.

Девушка шепнула мне на ухо:

– Он – принц.

Я посмотрела на нее; лицо ее лучилось неудержимым восторгом. Глаза сияли, на ресницах комочками собралась тушь. Краешком глаза я оглядела ее с головы до ног. По масти она была полной противоположностью мне. Кожа ее загорела так, словно этот загар никогда не сходил; глаза у девушки были темные, как и волоски на руках. Я гадала, не была ли эта студентка откуда-нибудь из-за границы, скажем, из Индии или Шри-Ланки. Ногти у нее были накрашены синим лаком с трещинами; лицо обрамляли шелковистые черные волосы, постриженные под градуированное каре. Меня удивила ее большая грудь, сильно выделявшаяся на худом теле.

Она подалась ближе ко мне.

– Я слежу за ним в группе в «Фейсбуке». У него целых десять «Ламборгини» или типа того. Он из ОАЭ. Дубай, Абу-Даби или что-то в этом роде… Абу-Даби, по-моему. Да. Потому что его отец – тамошний министр финансов. А еще я совсем обнаглела и «нагуглила» про него все, что смогла; только не осуждай меня, ладно? – шептала она с явным британским акцентом.

Богатство никогда особо не впечатляло меня. Я жила в уютном доме, где никогда ни в чем не нуждались, но и не покупали предметов роскоши. Когда-нибудь я хотела заполучить деньги, много денег, но никогда не завидовала тем, кто родился в богатстве. Мне всегда казалось, что с этим связано слишком много разного рода сложностей и ограничений.

– Мы должны подружиться с ним, – продолжила девушка. На лице ее расплывалась маниакальная улыбка.

Ее прямота была удивительной. Она говорила так, словно мы были подругами – «мы должны». Но я ведь даже еще не знала ее имени. Единственное общее, что было между нами, – это то, что мы сидели бок о бок в длинном ряду студентов, устроившихся в одном конце столовой. Она громко вздохнула и откинулась на спинку стула, обвив его металлические ножки ногами, обутыми во «вьетнамки». Я смотрела, как она вытаскивает из сумки пакетик жвачки и предлагает мне угоститься.

– Как тебя зовут, кстати? – прошептала она.

– Малин, – ответила я. – А тебя?

– Джемма. – Она улыбнулась и сжала мой локоть. – Мы с соседкой по комнате устраиваем вечеринку, ну, понимаешь, типа как отпраздновать приезд. Сегодня вечером, так что приходи обязательно.

– Конечно, – ответила я. – А ты из Англии? – Мысленно похлопала себя по плечу, хваля за продолжение этой ни к чему не обязывающей болтовни.

– Моя мама приехала сюда в семидесятых. Она – американка, а мой отец – пакистанец. В этом-то вся и штука. Они всегда соревновались друг с другом за то, чтобы показать мне свою культуру. Всегда. Сошлись на том, что я должна получить правильное американское образование, потому что оно поможет «сформировать» меня, что бы это ни значило. Я считаю, что и так уже достаточно неплохо сформирована, – сказала Джемма, похлопывая себя по животу и закатывая глаза. – Но на самом деле я не против. Тут есть симпатичные парни. И это лучше, чем на курсах по гигиене полости рта. – Она помолчала, раздумывая о чем-то. – Не то чтобы для меня это имело значение.

Джемма вытащила из сумки свой вибрирующий телефон, просыпав при этом сигареты из пачки на пол, прямо к носкам своих «вьетнамок».

– Наверное, это мой парень звонил, – заявила она, подмигивая.

Несколько минут спустя Джемма сбросила мне на телефон свой номер, и вот так мы с ней подружились.

* * *

Бумажная тарелка, которую я держала в правой руке, накренилась вперед, и сок от омара закапал на подстриженную траву. Я прижала к животу пластиковые вилку и нож. Кто-то врезался мне в плечо, и омар устремился вперед, задрав клешни в небо. Длинноволосая девушка вскрикнула: «Прости!» – и промчалась мимо меня; голос ее звучал весело и искренне. Я смотрела, как она скрывается среди студентов, стоящих в очереди за едой и напитками.

Я топталась на самой окраине людского моря – студенты сидели на земле небольшими группами, знакомились друг с другом, пробовали подружиться. Я заметила в некотором отдалении поросший травой «пятачок» под высоким деревом. Там будет прохладно, там никто не будет задавать мне вопросов, пытаться понять меня. Но я вспомнила о сделке, которую заключила с отцом, и заставила себя войти прямо в эти людские волны. Уставилась на омара; его мертвые глаза напоминали шарики из черного мрамора.

Раньше я считала, что колледж ничем не отличается от старшей школы, но сейчас была удивлена отсутствием явно выраженных группировок. Никаких чемпионов класса, никаких королев класса, никаких готов или ботанов. Практически все, сидящие у моих ног, были одеты во фланелевые рубашки и простые штаны. Мать предложила, чтобы я надела джинсы и футболку без рисунка, и я заметила, что в подобных вопросах она, как правило, оказывалась права. Почти у всех девушек была простая обувь без каблуков, длинные волосы они стягивали в «хвост» или заплетали в косы. Было похоже, что все пытаются выглядеть одинаковыми, сознательно выбрав некий подвид формы, желая лучше вписаться в коллектив. Я прокладывала себе путь между группами клонов, точно взятых со страниц каталога одежды для отдыха на свежем воздухе и помещенных на газон кампуса.

Я пересмотрела свое мнение. Похоже, тут не было места для меня. Пробираясь вперед, я получила пару жалостливых улыбок, но никто не желал рисковать своим местом ради меня или из-за меня. Наши личности были запрятаны глубоко – в надежде на то, что нам удастся сойтись с теми, к кому нас потянет в первый день. Я оглянулась на дерево. Может быть, я смогу отложить это на некоторое время… Мой отец об этом все равно не узнает.

– Э-эй! – раздался позади меня голос. Я не думала, что он взывает ко мне, поэтому продолжила путь. – Эй! Ма-а-алин!

Голос звучал с британским акцентом.

Я оглянулась через плечо – Джемма махала мне рукой, похлопывая ладонью по земле рядом с собой. Я колебалась. Если сяду там, то к этой группе и буду принадлежать. Я посмотрела на тех, кто сидел рядом с ней, – два парня и девушка. Один из парней сидел спиной ко мне, но я опознала его по широким плечам и светлым волосам. Девушка была броской и красивой, густые волосы были собраны в узел на макушке. Изящная, держится небрежно. Ее взгляд упал на меня, пока я стояла, изучая их группу, и она улыбнулась, вслед за Джеммой начав махать мне рукой.

– Ты выглядела такой потерянной, – сказала Джемма, когда я села, скрестив ноги, между нею и другой девушкой. Я заметила кукурузное зернышко, застрявшее у нее в зубах – блестящая яркая желтизна выделялась на фоне зубной эмали. Я улыбнулась остальным, которые смотрели на меня, вторгшуюся в их круг.

– Это Малин, – представила меня Джемма. Я повернулась лицом к светловолосому парню, что стоял у кофейного киоска. Он многозначительно улыбнулся и протянул руку, взяв мою ладонь и крепко пожав.

– Джон, – сказал он, а потом кивнул на сидящего рядом парня. – А это мой кузен Макс.

– Привет, – ответила я, наклеивая на лицо широкую улыбку.

Мы с Максом на миг встретились глазами, но он ничего не сказал; взгляд у него был отстраненный и мрачный. Макс был не такой накачанный, как Джон, худощавый и не слишком высокий. Темные волосы разделены аккуратным пробором; вероятно, он расчесал их после душа. Сложение у него было вполне спортивное, но не мускулисто-массивное, как у Джона, – это было заметно, несмотря на то что мы сидели. Я была выше его, но я вообще выше большинства людей. У обоих кузенов были ярко-голубые глаза – единственное сходство во внешности.

Джемма указала на вторую девушку, все еще улыбавшуюся мне.

– Моя замечательная новая подруга Малин, познакомься с моей не менее замечательной соседкой по комнате – Руби, – сказала она, улыбнувшись нам обеим. Ей нравилось вот так знакомить нас, словно мы все должны были проникнуться благодарностью к ней за посредничество.

Улыбка Руби стала шире. Зубы у нее были белые и идеально ровные, губы полные. Она выглядела такой юной, что если б я встретила ее на улице, то приняла бы за ученицу старших классов. Отчасти я помнила, что еще четыре месяца назад мы все были учениками старшей школы, готовящимися к выпуску, – о, этот неловкий и неоднородный промежуток между ребенком и взрослым!

– Привет, – сказала Руби, все еще широко улыбаясь; взгляд ее карих глаз был ясным и открытым.

Я улыбнулась в ответ, не зная, как реагировать на ее радостное дружелюбие. С близкого расстояния стали видны веснушки, разбросанные, словно конфетти, по носу и щекам Руби. Лицо у нее было пропорциональное – живое воплощение «золотого сечения». Природа создала ее идеальной, черты лица были почти зеркально симметричными.

– Значит, это ты сидела рядом с Джеммой на вводной лекции? – спросила Руби. Голос у нее был мягче, чем у Джеммы. Я была признательна ей за то, что она повела эту беседу, потому что сама не знала, о чем говорить.

– Да, мы некоторое время разглядывали принца, – ответила я.

– О боже, Джемма… – простонала Руби, потом наклонилась ко мне. – Ты не говорила ей, чтобы она оставила его в покое? Честное слово, она такая ужасная сталкерша!

– Заткнись! Я не сталкерша, – возразила Джемма, потом достала свой телефон и начала кому-то писать. Не поднимая глаз, продолжила: – Но, знаете, если мы с ним подружимся, вы еще спасибо мне скажете.

Руби заглянула через плечо Джеммы.

– Кому это ты все написываешь? Лайаму? Дай посмотреть.

Джемма улыбнулась и заслонила экран телефона от любопытных глаз Руби.

– Да… Он скучает по мне. Бедняга…

– Кто такой Лайам? – спросила я.

– Ее па-а-а-арень, – протянула Руби.

Джемма ухмыльнулась и положила телефон рядом с брелоком от электронного пропуска.

– Перед отъездом сюда я сказала ему, что нам нужно расстаться, но он настаивал, что нужно попробовать сохранить отношения на расстоянии.

Я спешно постаралась придумать, о чем говорить дальше.

– Так вы сегодня устраиваете вечеринку?

– Да, – ответила Руби, набирая на вилку картофельный салат. – Ты обязательно должна прийти. «Хоторн-колледж и никаких родителей», верно?

Девиз «Хоторн-колледж и никаких родителей» красовался в «Фейсбуке» в разделе «О нашем курсе» вот уже несколько месяцев, в течение всего лета. Я прикинула, что какой-нибудь излишне восторженный студент придумал его, спеша создать эту страницу после того, как получил письмо с уведомлением о принятии его в колледж. При мысли о вечеринке у меня заболела голова. Я уставилась на омара, лежащего у меня на тарелке, потом потыкала его вилкой.

Джон внимательно смотрел на меня.

– Никогда раньше не ела омаров? – спросил он. Все повернулись ко мне, ожидая моего ответа.

– Э-э… нет, – отозвалась я. – В первый раз.

– Это вкусно, – сообщила Руби, макая в масло кусочек белого мяса.

– Откуда ты? Даже эта вот английская королева знает, что делать, – сказал Джон, чуть заметно кивая на Джемму. Та состроила гримасу, будто умение правильно есть омаров делало ее важной персоной, втянула живот и села немного прямее. К сожалению, это лишь заставило ее грудь выпятиться еще сильнее.

– Из Хьюстона, – ответила я. – У моей мамы аллергия на морепродукты, поэтому мы их никогда не едим.

– А-а, – произнес Джон, придвигаясь ближе ко мне. От него пахло дезодорантом и мылом. Я посмотрела мимо него на Макса, который так ни разу и не заговорил со мной; просто ел, посматривая на нас.

Джон потянулся за омаром, лежащим у меня на тарелке, и я едва не поморщилась, когда он ухватил огромного рака за усы.

– Начинай с хвоста, – посоветовал Джон, дергая тушку в противоположные стороны. Раздался хруст, и Джон извлек из хвоста омара белое мясо. Потом сжал панцирь в кулаке и раздавил над тарелкой, забрызгав жидкостью Руби и Джемму. Капля водянистого вещества размазалась по моему запястью. Джемма взвизгнула от отвращения и стукнула Джона по мускулистой руке. Он проигнорировал ее и большим пальцем отделил мясо от панциря. Руби повела себя более сдержанно – она лишь молча взяла салфетку, чтобы стереть сок омара со своих кроссовок.

– Потом клешни, – продолжил Джон, запуская серебристую зубочистку в изогнутые клешни омара. Из заднего кармана он добыл металлические щипцы и зажал между ними клешню, выдавив еще немного сока на мою и так промокшую тарелку. Потом с удовлетворенной улыбкой посмотрел на меня. – Добро пожаловать в Мэн.

Я взглянула на него, а потом в черные глаза омара, который сейчас беспомощно лежал на тарелке кверху брюхом. Я видела, что Джон хочет, чтобы я поблагодарила его за помощь, поэтому улыбнулась ему и сказала:

– Круто, спасибо.

Он указал на зеленую массу, которая начала сочиться из туловища омара.

– Это тоже можно есть, оно вкусное.

– Не ешь, – возразила Руби. – Это…

– Дерьмо, – перебила ее Джемма. – В самом буквальном смысле дерьмо. Он тебя разыгрывает.

Джон сел обратно на свое место, где трава уже начала распрямляться, и, опершись на руки, отведенные назад, ухмыльнулся.

– Это и есть самое вкусное. И это не дерьмо. Это потроха.

– Фу, гадость, – заявила Джемма, бросив клешней ему в грудь. Клешня отскочила и упала на землю рядом с его хлопчатобумажными штанами модного лососевого оттенка.

Джон ответил Джемме ухмылкой, и ее щеки зарделись. Мне казалось, что девушке, у которой есть парень, неуместно флиртовать с кем-то еще, но что я знала о романтических отношениях? У меня их никогда не было. Джемма достала из сумки сигарету и прикурила ее, даже не подумав отсесть подальше. Дым забился мне в ноздри, и я подавила позыв к кашлю. Понадеялась, что Руби не курит.

– Откуда вы все друг друга знаете? – спросила я, озадаченная их явно близким знакомством.

– О, – с готовностью ответила Джемма, – мы буквально только что познакомились. То есть сегодня. – Она посмотрела на Джона. – Ну, то есть, я полагаю, Макса он знал и до этого, они же кузены и все такое, а Руби встретилась с ними во время предварительного периода. Они все играют в американский футбол. А я с Руби живу в одной комнате. Звучит так сложно, когда я это объясняю!

– И мы общались в «Фейсбуке» этим летом, – дополнила Руби.

– Именно, именно. Так что мы уже вроде как были знакомы, – сказала Джемма, кидая в рот кукурузу.

Я посмотрела на останки омара и поняла, что больше не чувствую голода. Остальные принялись обсуждать семинары, на которые предстояло ходить первокурсникам, но я практически не слушала их. Взяв кусочек холодного упругого мяса, макнула его в пластиковую чашечку с маслом. Я думала обо всех этих мертвых омарах, которых поедали другие студенты. О том, что еще несколько дней назад эти омары счастливо жили на дне океана, не зная, что их жизни будет положен внезапный конец на лужайке перед элитным колледжем. К кому же даже не самым элитным из элитных. Мы относились к отбросам «Лиги плюща» – те, кто не попал в Принстон, Гарвард или Массачусетский технологический. Я гадала, были ли омары в кампусе Гарварда лучше на вкус.

Я смотрела, как Руби прижимается коленом к ноге Джона с фамильярностью, свойственной скорее для близких отношений, – и этот момент я испортила тем, что увидела его. Другие смеялись над чем-то, но я сбивала их настрой, наблюдая, как взгляд Джона перебегает с меня на колено Руби и обратно. Я знала, что он пытается понять меня, найти способ понравиться мне. Вероятно, Джон гадал, почему я не заигрываю с ним, как две остальные девушки из нашей компании. Я отвела глаза прежде, чем Руби заметила наш с ним обмен взглядами. Я надеялась, что это сборище закончится как можно скорее.

Глава 2

День Выпускника

Для всех остальных сегодняшний день – День Выпускника – практически традиция. Это суббота в середине зимы, когда по утрам Хоторн кажется сонным и уютным. Я все еще не понимаю, почему этот день нельзя устроить весной, когда настанет тепло и мы сдадим все экзамены. Полагаю, что тот, кто придумал День Выпускника, просто отчаянно заскучал к середине зимы и решил найти повод для того, чтобы пить и праздновать целые выходные.

В полдень мы выстраиваемся перед зданием столовой, откуда начинается обход корпусов, который ведет через дома, стоящие за пределами кампуса и украшенные каждый в своей тематике. Заканчивается этот обход прыжком в замерзшее озеро. Другие курсы смотрят на нас со стороны, попивая крепкий алкоголь из пластиковых бутылок из-под воды.

Вечером мы посетим Бал Последнего Шанса в старом спортзале, прозванном Клеткой. Этот бал только для выпускников, но обычно горстка особо ретивых первокурсников ухитряется проникнуть туда. Весь этот день, вся эта традиция, неким образом санкционируется и даже организуется администрацией колледжа. Это позволяет местному директорату выглядеть прогрессивно в глазах потенциальных студентов, к тому же им все равно нужно нас чем-то занять, раз уж нам приходится жить в этой глуши.

Мне плевать на эту традицию. Меня интересует то, что происходит под крышей дома, который я делю с пятью своими друзьями. Все начало идти как-то вкривь и вкось. Сейчас мы должны крепче прежнего держаться друг за друга, а не разбредаться в стороны. Но вместо этого мы находим то, что нас разделяет. Нужно как-то вернуть прежнюю ситуацию, когда мы все время были вместе и нам было легко друг с другом. Мы дружили все эти три года, и я не собираюсь допустить, чтобы в последние несколько месяцев эта дружба распалась. Мне нужны эти люди, я полагаюсь на них. И в настоящий момент меня волнует только то, как решить возникшую проблему.

Этим утром, пока мы готовились ко Дню Выпускника, я сидела на полу, привалившись к кровати Руби. Ее комната расположена в дальней части дома и отделена от моей тонкой стеной. Комната Джеммы в другом конце, с видом на кампус. Этим домом владеет Халед – «принц», как мы когда-то называли его. Именно Джемма заманила его в нашу дружескую компанию еще на первом курсе. Ей нравится думать, что мы живем в этом доме благодаря ей, и она открыто напоминает нам об этом факте.

Халед живет в самой большой комнате на первом этаже, а Джон и Макс – в двух комнатах поменьше с другой стороны от кухни. Парни редко поднимаются наверх, уважая наше «женское пространство». Не считая Джона. В последнее время я слишком часто слышу его голос, едва приглушенный стеной. Все наши сокурсники постоянно отмечают, как нам повезло – жить в недавно отремонтированном доме, всем вместе. Мы называем этот дом «Дворцом». Он наш, и только наш. Большинство студентов живут в небольших комнатушках в общежитии или снимают старые домики на окраинах кампуса. Нам повезло, я это понимаю, однако не ощущаю себя везучей.

В это утро Джемма и Руби уделили много внимания выбору своих нарядов, состоящих из самых облегающих и ярких спандексовых вещей, какие они смогли найти. Я надела спортивные шорты и свитер с эмблемой Хоторна, сразу ощутив, как ужасно мерзнут мои голые ноги. Смотрела, как Джемма поспешно красит ногти, оставляя неаккуратные мазки вокруг неровно обрезанной, воспаленной кутикулы. Волосы ее были покрашены в синий цвет – «ради духа колледжа», как она объяснила. Мы с Руби не сказали ничего, однако переглянулись, и в головы нам пришла одна и та же мысль: «Очередная попытка привлечь внимание».

Руби дополнила свой наряд юбкой-пачкой – потрепанной черной пачкой, которая была отличительной меткой нашей группы, с тех пор как на первом курсе мы участвовали в танцевальной вечеринке в стиле восьмидесятых. Руби откопала эту юбку в корзине с уцененными вещами в «Гудвилле» и каким-то образом превратила ее в еще одну хоторнскую традицию. Я содрогнулась, подумав о том, в скольких пропахших по́том вечеринках и ночных прогулках в «Гриль» участвовала эта юбка. Как-то раз Джемму даже стошнило на нее. Эта пачка сопровождала Руби едва ли не на каждое мероприятие в течение всей нашей учебы в Хоторне – тотем, символизирующий ее жизнерадостную натуру.

Если бы кто-нибудь взглянул на нас сквозь замерзшее окно второго этажа в это утро, он, наверное, подумал бы о том, как живописно мы смотримся втроем. Лучшие подруги, готовящиеся к главному дню своей студенческой жизни: Дню Выпускника. Девушки, которым через несколько месяцев предстоит закончить колледж и которые в восторге от того, что еще на шаг приблизились к взрослой жизни. Готовые до последней капли испить нектар дружбы, насладиться каждым драгоценным моментом.

Вероятно, этот наблюдатель позавидовал бы нам, нашей юности и близости. Позавидовал бы нашему счастью.

Позавидовал бы лжи.

* * *

Джемма стоит у костра с сигаретой в одной руке и стаканом горячего шоколада в другой, болтая со своими приятельницами по театру. Одета она в мешковатые спортивные брюки с эмблемой Хоторна, на ногах у нее растоптанные угги, а вокруг туловища плотно обмотано полотенце. Я оглядываюсь в поисках Руби, но она ушла с Джоном и остальными – взять еще горячего шоколада и смешать его с виски. Это мой шанс.

– Привет, – говорю я, подходя к Джемме. Жар от костра щиплет мне нос и щеки. Джемма смотрит на меня, улыбается и щелчком отправляет сигарету в костер. Она знает, что я ненавижу табачный дым. – Можно с тобой поговорить? – спрашиваю я, стараясь придать голосу встревоженные интонации, чтобы дать ей понять: речь пойдет о чем-то важном и личном.

– Конечно, – небрежно и почти беспечно отвечает она.

– Я довольно давно хотела об этом сказать… – Я медлю, пытаясь принять неуверенную, беспокойную позу – так, чтобы Джемма видела это. Но она смотрит на меня, озадаченно щуря черные глаза.

– С тобой всё в порядке?

– Наверное. – Делаю паузу ради пущего эффекта и пинаю носком ботинка комок смерзшейся земли. – Я волнуюсь за Руби.

Джемма любит драмы; в конце концов, ее основное направление – сценическое искусство. И на сцене, и вне сцены она склонна к драматическому поведению.

– Она ведет себя очень странно, – начинаю я, тщательно подбирая слова. – Не хочу говорить ни о ком плохо, но в последнее время Руби какая-то злая; понимаешь, о чем я?

В глазах Джеммы вспыхивает огонек осознания. Я знаю: она понимает, что я имею в виду. Руби нарычала на нее на прошлой неделе, когда мы ехали на гору Баттернат, чтобы покататься на лыжах. В итоге, когда GPS потерял сигнал, мы ехали двадцать минут не в ту сторону. Джемма твердила, что мы пропустили нужный поворот, но Руби отказалась возвращаться. Я ничего тогда не сказала, хотя отлично знала, что Джемма права. Когда навигатор снова заработал и велел нам развернуться, Джемма предложила помочь Руби с ориентировкой на местности. И та холодным злобным тоном ответила: «О боже, ну, извини. Если ты так хорошо знаешь дорогу, может, отвезешь нас домой?» Только вот раскаяния в ее голосе не было ни капли. После этого мы включили радио и в конце концов добрались до горы.

Сейчас я сосредотачиваю внимание на Джемме, надеясь, что смогу ткнуть в нужные точки.

– У меня такое ощущение, что Джон собирается порвать с ней. Она в последнее время стала отстраненной и вечно с кем-то флиртует – с другими парнями… И он это видит. Мне его жалко.

Глаза Джеммы становятся чуть больше.

– В любом случае, – продолжаю я, – если они расстанутся, то до самого выпуска она останется в дурацком положении, и все в нашей компании примут чью-нибудь сторону, ее или Джона, и это окажется жутко неловко. Я имею в виду – мы же живем в одном доме, все шестеро… И куда нам деваться друг от друга?

– Да, верно, – соглашается Джемма. Она смотрит на свои пальцы, принимается изучать обкусанные ногти, крепко сжимает в кулаках край полотенца. Ветер меняет направление; пепел кружится вокруг нас, полотенца хлопают, пытаясь улететь.

– Не знаю, – говорю я. – Не думаю, что он станет обманывать ее или что-нибудь в этом духе, но если что-то и произойдет, то, скорее всего, именно сегодня. Я имею в виду, он дальше не станет терпеть, понимаешь? Наверняка напьется и сделает какую-нибудь глупость. Как тебе кажется? Вы с Джоном ведь по-прежнему тесно общаетесь, так? Я думаю – может быть, ты сможешь ему что-нибудь сказать? Убедиться, что с ним всё в порядке, узнать, не хочет ли он с кем-нибудь поговорить… А я поговорю с Руби о том, что с ней происходит.

– Я? – встревоженно отвечает Джемма. Но я чувствую под ее тревогой за Руби намек на радостное волнение. – Ты думаешь, именно мне следует с ним поговорить?

– Да. Я имею в виду, он всегда говорил, что ты – его лучший друг среди девушек, – поясняю я. Мелкая ложь. – Я думала, это очевидно.

Щеки Джеммы вспыхивают, уголок губ подергивается. Она чувствует себя особенной, избранной. Она и есть избранная – по крайней мере для этой задачи.

– Ладно, – отзывается. – Я поговорю с ним. Нет проблем, солнце, я справлюсь.

Из-за костра появляются остальные и направляются к нам. Я внимательно смотрю на Руби. Она изо всех сил старается выглядеть радостной, но я слишком хорошо ее знаю. Промокшая юбка висит у нее в пальцах, капая озерной водой на дорожку. Руби и Макс держат в руках исходящие паром стаканы с горячим шоколадом, а Джон и Халед шагают между ними, передавая друг другу косяк и высматривая, не покажется ли кто-нибудь из преподавателей.

– Ничего не говори, – шепчу я Джемме.

Она кивает, подтверждая. Очень серьезно и искренне, признательная мне за то, что я чем-то поделилась с нею. Я знаю, что сейчас она чувствует себя ближе ко мне, чем когда-либо прежде, – ведь все эти годы Джемма не была нужна мне ни для чего. Она всегда была готова угодить, отчаянно хотела быть полезной. И я знаю правду о Лайаме, потому и уверена: она сделает все что угодно, лишь бы подобраться поближе к Джону. Я знаю, что должна испытывать к ней сочувствие – и испытывала бы, будь все иначе. Но я вспоминаю, зачем делаю это, и мысль о жалости испаряется из моей головы.

– Привет, – говорит Халед, одаряя нас своей извечной широкой улыбкой. Он держит в руках надувную куклу, лицо которой застыло в неизменно удивленном выражении. – Дениза справилась отлично.

– Я думаю, что Денизе нужен перерыв, – отвечает Джемма. – Ты ее сегодня совсем заездил.

Они смеются вместе. На третьем курсе в нашем доме устраивали хеллоуинскую вечеринку, и кто-то забыл надувную куклу. Никто не знал, кто ее принес, и Халед решил, что мы оставим ее себе. Он назвал ее Денизой, и она целыми днями торчала в окне гостиной, глядя, как мы приходим и уходим. В своем профиле в «Фейсбуке» Халед повесил фото, на котором он стоит, обняв Денизу одной рукой за пластиковые плечи, и оба смотрят в камеру с одним и тем же озадаченным выражением лица.

Джемма берет у него косяк, и они завязывают беседу. Она посматривает на меня понимающим взглядом, зная, что должна хранить в тайне то, что я ей поведала.

Чувствую, как Джон касается моего плеча, замыкая круг у костра. Он смотрит на меня, я смотрю в ответ. Мы уже несколько недель избегаем друг друга. Сегодня он должен вести себя соответственно, иначе мой план не сработает.

Телефон, который я держу в руке, жужжит. Переворачиваю его и смотрю на экран. Новое сообщение от Х. Я открываю его.

Нам нужно поговорить. Хватит притворяться, что ты в порядке. Позволь мне помочь тебе.

Я выключаю телефон и крепко прижимаю к груди.

Мне пришлось солгать Джемме. Проблема – та тяжелая, липкая проблема, которую мне приходится держать в себе, – гораздо хуже. Это не вопрос общественного статуса Руби или будущего нашей компании. Это куда более серьезная проблема, но подобные вещи нельзя доверять таким людям, как Джемма.

Глава 3

Первый курс

Пока я шла через кампус, моя кожа сделалась липкой от сырости. Я предпочитаю холод, морозный воздух дарит мне покой и ощущение комфорта. В это время года в Техасе все еще жарко, в отличие от Мэна. Мэн. Мой новый дом. На мне были черные джинсы и шелковый топик с узкими лямками. Джинсы сидели в обтяжку, а лопатки были выставлены на всеобщее обозрение в синем вечернем свете.

Джемма и Руби жили в одном из самых больших общежитских зданий в кампусе. По кирпичным стенам карабкался плющ, из распахнутых настежь окон доносилась музыка. Разные мелодии, сталкиваясь в воздухе, спорили за внимание проходящих мимо людей. Диссонанс их в каком-то смысле был даже приятным. Это и означало учиться в колледже – идти в будний день на вечеринку, где тебя ждут друзья. «Джемма, Руби, Джон, Макс». Я повторяла их имена, перекатывала на языке. Я поверить не могла, что так быстро познакомилась с ними всеми. Мне нужно было стать для них хорошим другом, чтобы они оставались радом со мной. Я напомнила себе, что должна быть веселой, спокойной, расспрашивать их о них самих, быть хорошей слушательницей. Быть уверенной в себе, не ныть, понять, что на душе у каждого из них, чтобы в случае необходимости помочь им. Напротив графы «друзья» в своем мысленном списке я поставила галочку.

Несколько парней, сидящих на крыльце, покосились на меня, когда я проходила мимо. Дым витал в воздухе вокруг них, мерзкий запах забил мои ноздри и легкие. Добравшись до верхней ступеньки, я встретилась взглядом с одним из этих парней. Принц. Он широко улыбнулся и вскочил, чтобы открыть передо мной дверь.

– Спасибо, – сказала я, входя в прохладный вестибюль.

Принц просиял. Он был симпатичным – мягкие черты лица, добрые глаза. Услужливый – вероятно, пытается таким образом компенсировать тот факт, что он принц. Оказавшись рядом, я осознала, что от него резко пахнет одеколоном.

– Ты к Джемме? – спросил он, придерживая открытую дверь здания ногой.

Видимо, Джемма уже каким-то образом познакомилась с ним. Может быть, он покатает ее на одном из своих «Ламборгини»…

– Да, – ответила я.

Мы стояли так несколько секунд, оценивающе глядя друг на друга, пока кто-то еще из парней не протянул руку с зажатым между пальцами косяком. Принц оглянулся на него, потом снова повернулся по мне.

– Хочешь затянуться? – спросил он, хитро глядя на меня и явно подзуживая меня присоединиться к ним. Но я не собиралась быть единственной девушкой среди нескольких парней. Я знала, какая репутация бывает у таких девушек; это явно не то, что мне было нужно.

– Нет, спасибо, – отказалась я.

– Ну и ладно. Увидимся, – отозвался принц и снова уселся на верхнюю ступеньку.

Дверь захлопнулась за мной. Я начала подниматься по лестнице, выложенной плиткой, мои шаги эхом разносились по старому зданию.

– О боже, привет! – взвизгнула Джемма, когда я возникла на пороге ее комнаты. Ее дыхание пахло фруктами и алкоголем. Жидкость в красном пластиковом стаканчике, который она держала в руке, плескалась, проливаясь на пол, но Джемме, похоже, было все равно.

Дверь из комнаты в длинный коридор распахнута, воздух горячий и влажный от пота, которым пропиталась одежда собравшихся. Музыка играла так громко, что я едва расслышала приветствие Джеммы. Басовые вибрации отдавались сквозь пол мне в ноги и наполняли коридор, где толпились студенты-первокурсники. Я намеренно пришла позже, желая уклониться от пустой болтовни, неизбежной перед началом вечеринки. С облегчением увидела, что большинство ребят уже нашли себе занятие. Одна парочка уединилась в дальнем конце помещения, руки парня шарили под блузкой девушки.

Я протянула Джемме упаковку с шестью банками пива.

– Я с подарком.

– Где ты это добыла? – спросила она. – Нам пришлось заплатить старшекурснику, чтобы он сегодня купил нам бутылку. Полный абсурд! По-моему, его комиссионные были больше, чем цена самой водки.

– Отец оставил перед отъездом, – сказала я и пояснила, заметив ее изумленный взгляд: – Он предпочитает, чтобы я разживалась выпивкой легально.

– А он не дурак, – заметила Джемма, таща меня через плотную толпу. – Надеюсь, я скоро добуду фальшивые доки. Вот ведь ерунда: в Лондоне я могу законно покупать алкоголь, а здесь – нет… Свободная страна, мать ее, – бросила она через плечо. Когда мы пробрались в угол ее комнаты, взяла пиво и сунула его в маленький холодильник, забитый спиртным и энергетиками.

Комната Джеммы и Руби была тесной, одна радость – потолки высокие. Стены были увешаны постерами, вдоль стен стояли нераспакованные коробки с вещами и чемоданы. На них плотным рядком сидели студенты, держа в потных руках банки с пивом и стаканчики с водкой и джином. Мы протолкались к дальней стене – там из большого окна открывался отличный вид на четырех-угольную площадку-двор между зданиями. Дорожки были освещены старомодными уличными фонарями, по брусчатке туда-сюда группами прогуливались студенты.

Руби примостилась на подоконнике, смеясь чему-то вместе с Джоном. Его голова с пшенично-желтой шевелюрой была склонена вплотную к ее голове, едва не соприкасаясь – инь и ян. Он шепнул ей что-то на ухо, а потом пошел прочь, выделяясь ростом среди толпы. Все, мимо кого он проходил, смотрели на него снизу вверх. Девушки явно жаждали познакомиться с ним поближе, а парни выпрямляли спины, стараясь хоть немного сравняться с ним в росте.

Я оглянулась на Джемму, чья улыбка увяла при виде сцены, разыгравшейся у окна.

– Так это Джон, верно? – спросила я. – Я все еще стараюсь запомнить всех.

Джемма кивнула и посмотрела на меня, словно только что вспомнив о моем присутствии рядом.

– А его кузен – Макс, он пониже и потемнее. Ужасно милый, но слишком низкий для меня, – рассеянно ответила она, окидывая взглядом комнату и кусочек коридора, видимый сквозь дверь. Я не была уверена, что она шутит. Сама Джемма ростом была вряд ли выше пяти – футов.

– Ха, – продолжила она, – а его все еще нет. Странно. Они с Джоном, похоже, не особо дружат, но Руби говорит, что они всегда вместе. Джон – он как восторженный щенок золотистого ретривера, а Макс… ну, вот в том-то и дело. Ничего на ум не приходит, абсолютно ничего. Мне кажется, он ужасно скучный. Даже объяснить не могу, сама увидишь.

– Мне тоже так показалось во время того разговора об омаре, – сказала я, вспомнив, что Макс даже не заговорил с нами.

– Малин! – крикнула Руби, маша мне рукой. Когда мы подошли ближе, она окинула меня взглядом, потом сжала в объятиях. Я начала осознавать, что в колледже мне придется привыкать к тому, что «обнимашки» тут – самое обычное дело.

– Мне нравится твой прикид, так шикарно… – Руби дотронулась кончиками пальцев до шелка моего топика. Я уже была привычна к неискренним девичьим комплиментам. В старшей школе это было обычным делом: хвалить в лицо и закатывать глаза за спиной. Но Руби была другой. Она говорила именно то, что имела в виду.

Секунду спустя она засмеялась.

– Извини, ничего, что я тебя трогаю?

Я помотала головой и неуверенно улыбнулась ей.

– Хотела бы я тоже так одеваться… Может быть, и буду, если сброшу вес, – заявила Джемма, нервно посмеиваясь между словами.

Я не смогла заставить себя возразить что-либо на ее самокритику, и потому просто выглянула в окно. Я надеялась, что Джемма сочтет, будто я не услышала ее замечание – словно оно выплыло из окна и растворилось среди ярко освещенных дорожек.

Молчание нарушила Руби:

– Да ну, Джем, ты выглядишь шикарно и сама это знаешь.

– Спасибо, детка, – ответила Джемма, потом улыбнулась и потянула за свою блузку, чтобы та не прилипала к телу.

Они болтали так фамильярно, словно уже много лет дружили между собой. Когда в начале лета отец передал мне анкету для поселения, я выбрала одноместную комнату, полагая, что мне так будет проще учиться. Никогда не думала, что соседство может перерасти в дружбу – по крайней мере такую, какую я видела перед собой. Единственное, в чем я была уверена: я не хочу жить в одной комнате с кем-то, кто мне не нравится. Эта уверенность была настолько сильной, что перевешивала возможность мгновенной взаимной симпатии.

– А почему ты переехала из Техаса в Мэн? – спросила меня Руби. Она вскрыла пиво, подцепив ключ на крышке розовым ногтем, и протянула мне запотевшую банку.

Я не знала, почему Руби хочет общаться со мной. В старшей школе я всегда была одиночкой. Я знала, что достаточно красива, определенно умнее всех остальных, и хотя парни еще в предвыпускном классе отказались от попыток пригласить меня на свидания, я легко могла бы войти в число популярных девушек. Но я не хотела и пытаться. Принужденные разговоры утомляли меня, и у меня не было ничего общего с другими учениками. Я любила сидеть в одиночестве и читать. Я знала, что это вызывает у моих родителей бессонницу и головную боль. Я представляла, как они шепчут друг другу в темноте: «Ей нужны друзья». Я уже давным-давно не разговаривала с ровесниками, полагая, что все предпочитают вести себя так, словно меня не существует. Но сейчас передо мной были две девушки – живые, настоящие девушки, – которые хотели подружиться со мной.

Прежде чем я успела ответить, вмешалась Джемма:

– Ух ты, а я и не знала. Прикинь, ты выглядишь совсем по-нью-йоркски. Как в черно-белом кино, мне так нравится, и волосы у тебя прямые и светлые, всегда хотела себе такой платиновый оттенок… И при этом ты из Техаса? У тебя даже акцента нету, ты и гласные не растягиваешь – ты можешь сказать «ла-а-адно»? – Она говорила быстро и певуче, я едва успевала следить за смыслом ее речи. Ей нравилось быть в центре внимания, быть вожаком стаи.

Я улыбнулась.

– Мне нравится Нью-Йорк, – сказала я, определившись, на какой вопрос отвечать первым. Обе собеседницы смотрели на меня. – Когда я была младше, мы часто ездили в Новую Англию. Мои родители родом из Массачусетса, ну и я тоже решила… сменить на какое-то время место жительства. И пообщаться с вами, ла-а-адно?

Обе засмеялись. Я не упомянула истинную причину, потому что в этом не было смысла. Это не то, что следует объяснять за банкой пива тем, с кем едва успела познакомиться.

Следующий час мы сидели втроем и разговаривали о том, какие направления обучения выбрали основными для себя: у Руби это была история искусств, а у Джеммы – театр. Они спросили, определилась ли я, и я ответила, что выбрала английский язык для подготовки к обучению на юриста. Мы обсудили то, каким уютным кажется кампус ранней осенью, потом Руби спросила, не хочу ли я в эти выходные прогуляться с ними в яблоневые сады. Я ощутила некоторые колебания со стороны Джеммы, но проигнорировала ее слегка недовольную гримасу и ответила:

– С радостью.

После третьей банки пива все стало каким-то расплывчатым. Я помню, как оценивала про себя Джемму и Руби, спрашивая себя, смогут ли они стать для меня близкими подругами. Меня удивляло, как легко оказалось понравиться им. Я сосредоточилась на том, чтобы быть нормальной и милой. Я целый день могла изображать милую студентку. Говорить приятные вещи, смеяться в нужные моменты, рассуждать о правильных вещах. Я не хотела заходить слишком далеко в эту сторону, но не хотела и быть скучной, поэтому изо всех сил старалась быть в меру общительной.

Джемма была слишком экзальтированной, ее театральная манера общения утомляла, но Руби была идеальной. Она поддерживала беседу, интересовалась всеми подробностями того, о чем мы говорили. Руби нравилась мне – она должна была подойти мне в друзья. Я знала, что мне следует стать более общительной и открытой, больше похожей на Руби, если я хочу прочной и долгой дружбы.

Я была не единственной, кто отметил ее умение общаться. С самого начала она полюбилась всем. Скользила по комнате, приветствуя новоприбывших и представляясь им, передавала напитки и старалась сделать все, чтобы им было весело. Идеальная хозяйка вечеринки.

Было понятно, что все присутствующие хотят быть рядом с Руби – их привлекало веселье и свет, которыми она буквально лучилась, ее безупречная внешность. Парни бросали в ее сторону заинтересованные взгляды, девушки оценивали ее, пытаясь определить, что будет выгоднее: дружить с ней или соперничать? Все они пришли к одному и тому же выводу: дружелюбие будет более разумным.

Позже в тот вечер мы с Руби пристроились на нераспакованной коробке, хихикая за бутылкой водки. Коробка была неполной, и наши ягодицы проминали картонную крышку; прислонившись спинами к стене, мы тесно прижимались друг к другу плечами. Кожа наша была усеяна каплями пота, и я тосковала о кондиционерах, которые дома были повсюду.

Народа в комнате поубавилось, на ногах осталась лишь горстка студентов. Краем глаза я видела, как Джемма болтает с другими девушками, время от времени посматривая на нас. Она была сердита. Пригласила меня на свою вечеринку, а я весь вечер тусуюсь с ее соседкой по комнате… Люди уже считали нас неразлучными подругами и спрашивали, были ли мы с Руби знакомы раньше. Такой Руби была в самом начале. Открытая книга. Как только ты с нею знакомился, ты по-настоящему узнавал ее. И я была не против проводить с нею время, стать ее лучшей подругой.

– Привет, – произнес голос с другой стороны от меня. Я увидела, как Руби с улыбкой посмотрела туда и ответила:

– Привет. – Голос ее был нежнее, чем секунду назад. Я повернулась и узрела, что над нами стоит Джон с шариком для пинг-понга в руке.

– Играете, вы обе? – спросил он, протягивая шарик.

– Ты проиграешь, – отозвалась Руби, поднимаясь на ноги и понуждая меня сделать то же самое.

Мы вслед за Джоном вышли в коридор. Макс стоял, прислонившись к стене и держа бутылку пива, а с другой стороны раскладного стола стоял принц. На каждом конце стола стояли одноразовые бумажные стаканчики красного цвета, выстроенные треугольником, каждый стаканчик был наполовину наполнен пивом. Пол был покрыт чем-то липким, в воздухе стоял кислый запах спиртного.

Принц оперся о стол, наклонившись навстречу нам с Руби.

– Кстати, меня зовут Халед, – представился он, протягивая руку. – Мы типа как уже встречались.

– Малин, – ответила я, пожимая его руку. Ладонь его была теплой и скользкой от пота.

– Принц? – спросила Руби, отчего мы все уставились на Халеда – алкоголь заставил нас забыть о правилах вежливости. Щеки Руби порозовели. – Извини, я не собиралась давать тебе прозвище.

Халед вздохнул.

– Не волнуйся на этот счет. Так или иначе, мой папаша – важная шишка.

Руби признательно улыбнулась ему.

– А как ты попал в Хоторн?

– Ну, – попытался объяснить он, – я хотел стать хирургом. И записался на программу подготовки в медицинский. – Он помолчал, бросив взгляд на Макса. – Как и Макс, к слову говоря. В общем, мои родители предпочли бы, чтобы я остался в Абу-Даби и получил работу в правительстве, но сказали, что я могу поехать сюда – в Штаты. В Мэн, Миннесоту или на Аляску – только в самые холодные штаты. Они уверены, что я сдамся, не выдержав и одного семестра, и вернусь домой, особенно когда начнутся снегопады. Я человек теплолюбивый.

– Как круто! – восхитилась Руби. – Я никогда не бывала за границей. Ничего, если я спрошу, но ты совершенно не выглядишь…

– Так, как будто я с Ближнего Востока? – довершил Халед.

– Да, – подтвердила Руби.

– Некоторое время я учился в Лондоне – в средней школе. Мой отец был там в командировке несколько лет. Так что я, можно сказать, отчасти вырос там, – объяснил он.

Руби подняла стаканчик, в котором плескалось и шипело пузырьками пиво.

– Тогда за надежду на то, что ты останешься с нами и не решишь в ближайшее время вернуться домой.

Халед улыбнулся и сдвинул свой стаканчик с ее.

– За надежду.

Джон встал рядом со мной и протянул мне шарик.

– Дамы первые, – сказал он. Я посмотрела на мячик для пинг-понга, не понимая, что мне с ним делать, и перевела взгляд на Руби, прося помочь.

– Это «пив-понг», – шепнула она. Должно быть, вид у меня был по-прежнему озадаченный, потому что она чуть слышно добавила: – Кинь его в чей-нибудь стакан; если попадешь, то пьют они, и наоборот.

Я довольно метко кидала шарик в стаканчики. На протяжении пяти минут мы с Руби выигрывали. Джон и Халед выхлебали по пять стаканчиков каждый. Оба маялись обильной отрыжкой, движения их стали замедленными и неуклюжими. Джон постоянно проводил влажной рукой по волосам; в итоге они встали дыбом, светлые пряди топорщились во все стороны.

– Вы нас раскатываете, – заявил Халед, улыбаясь и качая головой. Похоже, он был не против проигрывать.

Держался Халед небрежно, улыбкой приветствуя ребят, проходящих мимо, а с некоторыми даже стукаясь кулаками. Его веселье было заразительным. Я гадала, какие демоны водятся у него внутри – если вообще водятся. Мне были интересны такие люди, на которых, казалось, не давило ничего на свете.

Мы с Руби смотрели друг на друга и улыбались, наслаждаясь своей победой, когда кто-то обхватил меня руками сзади.

– Вот вы где, – раздался пьяный голос Джеммы.

– Привет, подруга, – сказала ей Руби. – Хочешь сыграть?

– Нет, ради бога. Я слишком надралась. – Джемма вклинилась между нами, обняв нас обеих за талии. Джон оглянулся на Макса, наблюдавшего за нами. Он так и не сказал нам ни слова. Его молчание было одновременно интригующим и раздражающим. Я не могла понять: стесняется он или просто считает себя лучше нас. Джон и Макс заговорили о чем-то – я решила, что о футболе. Джон отпустил ругательный комментарий в адрес какого-то игрока, и Макс вполголоса согласился с ним, прислонившись к стене.

– Кто-нибудь хочет поговорить о крикете? – поинтересовался Халед. – Канал на «Ютьюбе» смотрите?

– О чем они разговаривают? – спросила я у Руби. Та снова начала расставлять бумажные стаканчики, наливая в каждый на дюйм пива.

– О футболе. Завтра «Джайантс» играют с «Форти Найнерс»[2].

– Футбольная фанатка? – заинтересовался Джон.

Халед на этот раз кидал первым и забросил шарик в один из стаканчиков Руби.

– «Пэтс»[3] до самой смерти, – провозгласила Руби, поднимая стаканчик.

– О-о, – протянул Джон. – Даже не знаю, сможем ли мы теперь быть друзьями.

Руби поднесла стаканчик к губам, скрывая легкую улыбку.

– Дай угадаю. Ты родом из огромных пригородов Коннектикута, носишь одежду от «Джей Крю» и «Патагонии», специализируешься на экономике. Фанат «Джайантс», так?

Джон криво ухмыльнулся.

– Ты еще забыла про дом на Виньярде[4].

Руби бросила шарик, угодив в его стаканчик, и уперлась рукой в бедро.

– Конечно. Пей.

– Крикет? Есть кто-нибудь? Я могу говорить об этом целый день, – напомнил о себе Халед.

– О-о-о, крикет! Мой отец смотрит… – начала Джемма, но Джон вступил в разговор, словно не слыша ее. Она отвернулась, вынужденная проглотить свое недовольство.

– Чувак, ты теперь в Америке, тут не говорят о крикете, – заявил Джон с легкой насмешкой. Халед пожал плечами.

– Не важно, приятель. Это самый лучший спорт.

Джемма смотрела, как Джон и Руби лениво обмениваются шуточками. Казалось, она жаждет добавить что-нибудь о футболе и обшаривает свой мозг в поисках подходящей реплики. Я надеялась, что ей ничего не придет на ум.

– Так ты, должно быть, фанатка Брэди? – спросил Джон у Руби.

Джемма добавила, с трудом удерживая глаза открытыми:

– Он крутой, да?

– Да. И в реальности еще круче. И еще он очень хороший человек, – подтвердила Руби. – Он приезжал в Дартмут в прошлом году, чтобы встретиться с тамошней футбольной командой. И угадайте, кто пролез туда, чтобы пожать ему руку?

Джон и Макс во все глаза смотрели на Руби, впечатленные тем, что девушка может с таким знанием дела говорить о спорте.

Футбол. Я его не понимала. Но продолжала улыбаться; нужно было делать вид, что мне не все равно, хотя бы в какой-то степени. Я сделала долгий глоток тепловатого пива, от которого у меня защипало в горле.

– Он же подающий, верно? – спросила Джемма. Она привалилась головой к моей груди, веки ее трепетали, норовя сомкнуться. Она была совсем пьяна. Руби коротко ответила ей:

– Распасовщик.

Посмотрев на Джемму сверху вниз, она бросила на меня озабоченный взгляд, словно спрашивая, не следует ли уложить подругу в постель. Мы наполовину волоком транспортировали Джемму к ее кровати, ноги ее тащились по полу. Уложили ее на бок – «на тот случай, если ее стошнит», как сказала Руби. Взяв мусорную корзину, она поставила ее на пол рядом с кроватью Джеммы.

– Так перед тем, как приехать сюда, ты побывала в Дартмуте? – спросила я, сбитая с толку недавней фразой Руби. Та сняла с Джеммы сандалии и бросила к шкафчику с одеждой.

– Да нет, – ответила Руби. – Мой папа там работает. Я выросла в кампусе.

Я поправила подушку под головой Джеммы.

– А что он делает? – спросила я. Мы начали разговаривать шепотом, надеясь, что Джемма уснет, хотя мне казалось, что она вырубилась еще в коридоре. Когда Джемма начала сопеть носом, мы собрали с пола пустые пивные банки; у каждой набралась полная охапка.

Выражение лица Руби стало напряженным. Мне не хотелось, чтобы она чувствовала себя неловко, поэтому сказала:

– Я была в Дартмуте. Там красиво. А наша экскурсоводша не носила обуви.

Руби слегка расслабилась и подтвердила:

– Да, это просто целая компания хиппи. Очень умных хиппи.

Руби снова пришла в хорошее настроение – похоже, это ей удавалось без труда. Я подумала о своем доме – и о том, что не любила вспоминать о нем. Я понимала ее чувства, поэтому не стала давить. Меня уже пугали неурядицы между будущими соучениками – мне нужно было остаться в Мэне.

Руби, сделав круг по комнате, вернулась к Джемме и стала смотреть на нее, склонив голову набок.

– Полагаю, соседи по комнате чем-то похожи на родственников, – сказала она. – Их не выбираешь, но они всегда рядом, и ты любишь их, несмотря на их недостатки.

Несколько секунд мы молчали.

– Ты единственный ребенок в семье? – спросила я.

Руби засмеялась.

– Как ты узнала? По идеализации родственников?

Я ответила ей слабой улыбкой.

– У тебя есть братья или сестры? – поинтересовалась она.

– Ну, вроде как, – ответила я. Меня не спрашивали об этом уже давно. Дома все знали, что произошло, и им не было нужды спрашивать. Это стало темой, которую все избегали, слишком уж неприятно было ее обсуждать. – У меня был старший брат, но он умер.

– Ой… – Руби положила руку мне на плечо, взгляд ее широко раскрытых ярких глаз сделался искренне виноватым. – Извини.

– Ничего страшного. Это было давно.

– У тебя хорошие отношения с родителями? – спросила она.

Я как следует обдумала ответ.

– Больше с отцом.

– Не с мамой?

– На самом деле – нет. После смерти моего брата она замкнулась в себе.

– Должно быть, это было тяжело, – тихо промолвила Руби. – Моя мама… ушла, когда я была ребенком. Меня вырастил папа.

Я смотрела, как она подтыкает одеяло Джеммы, чтобы та не мерзла во сне. Некоторое время мы стояли, смотря, как Джемма дышит, потом выключили свет и закрыли за собой дверь.

После этого мы снова пили пиво, и не знаю, сколько времени прошло, а потом оказалось, что я смотрю вслед Руби и Джону, идущим по направлению к лестнице; его рука лежала у нее на талии. Они пересмеивались и перешептывались, и были уже слишком далеко от меня, чтобы я могла разобрать, о чем они говорят. Кажется, до этого Джон спросил, не хочет ли Руби прогуляться с ним. Ее глаза засияли, и она согласилась, позволив ему увлечь ее по коридору к лестнице.

Халед придвинулся ближе ко мне; его одеколон благоухал лишь немногим слабее, чем в начале вечера. Сейчас этот запах мешался с запахом «травки» и спиртного. Халед вялой рукой обнял меня за плечи и встал рядом со мной так, что мы оба теперь смотрели вдоль по коридору. В обычное время я отпрянула бы от его прикосновения, но знала, что он безвреден. Невинен. Наивен. Обычно я не ошибалась в людях.

– Славная парочка, – сказал он. – Как ты думаешь, они будут по-настоящему встречаться или просто потрахаются?

– Ну-у… – протянула я, не зная, что ответить. – Понятия не имею.

Рано или поздно мне все равно предстояло столкнуться с таким вопросом, как секс. Я знала, что в колледже многие этим занимаются и обсуждают это. Я не была готова вступить в их ряды – по крайней мере пока. Коридор был пуст, и я обхватила себя руками, чувствуя, как холодный сквозняк овевает мою кожу. Халед довольно вздохнул, наслаждаясь спокойствием этого мгновения.

– Ну что, – спросил он, – не хочешь пройтись со мной?

Я посмотрела на него. Глаза его были красными от дыма, улыбка была ленивой и многозначительной. В горячем дыхании ощущался можжевеловый запах джина. Я сдержала смех.

– Нет, спасибо, я пас.

Халед улыбнулся.

– Ну, я так и думал, что ты не согласишься. Но нужно же было попробовать.

– Будем друзьями? – предложила я.

– Конечно, будем, – отозвался он. – Тебя проводить домой, чтобы ничего не случилось?

Я покачала головой. Я в состоянии была постоять за себя. Халед неуклюже ткнулся губами мне в щеку и заковылял вдаль по коридору, потом, громко рыгнув, начал спускаться по лестнице.

Я задумалась о том, куда ушли Руби и Джон и что они собираются делать. Будут ли они встречаться или просто потрахаются, как сформулировал Халед? Вспомнился тот взгляд, которым окинул меня сегодня Джон, его игривое подмигивание. Мой брат был таким же, только младше, и он, наверное, стал бы очень похожим на Джона, если б у него был шанс вырасти.

А потом я почувствовала, что меня тошнит, и бросилась в туалет, выблевав все пиво, которое с такой охотой пила до этого.

Глава 4

Техас, 1993 год

В одном из первых моих воспоминаний мне четыре года. Это какое-то черно-белое воспоминание. Мы на озере, я упакована в слишком большой для меня спасжилет. Ветер теплый, ласковый. Я поднимаю руку к небу, чтобы воздух струился у меня между пальцами.

Мы в Северном Техасе, плывем на взятой напрокат моторке. Мой отец ведет ее, стоя за штурвалом и улыбаясь, когда лодка набирает скорость. Волосы его спрятаны под бейсболку. Он выглядит очень высоким. Все выглядят очень высокими. Я – крошечная, мелкая букашка по сравнению со своими родителями и братом.

Когда лодка начинает лететь все быстрее и быстрее, моя мать смеется и сильнее прижимает меня к своей груди. Ее объятия крепкие и полные любви. В этот миг она любит меня. Я зажата между ее колен, мы обе подставляем лицо ветру. Бо, совсем еще щенок, втиснут между мной и бортом лодки, его мохнатые уши хлопают на ветру. Язык у него высунут, на мою рубашку капает слюна. Брат сидит с другой стороны от нас, держась за металлический поручень. Ему шесть лет, он уже большой мальчик.

Прыг. Прыг. Прыг. Наша лодка подскакивает на волнах, поднятых другой моторкой; мы сворачиваем в направлении нашего летнего домика. Ветер становится сильнее, и мне кажется, что он забивает мне рот, мешая дышать. Поток воздуха срывает отцовскую бейсболку, она отлетает далеко назад и падает в воду. Отец корчит забавную гримасу, и мать снова смеется. Я смотрю на своего брата Леви, и он тоже смеется.

Все смеются, смеются, смеются. Я смеюсь с ними заодно, потому что хочу быть такой же, как они.

Это мое единственное счастливое воспоминание о нас. С каждым годом оно выцветает все сильнее и сильнее. То, что когда-то было цветным, стало серым. Поблекший снимок того, каким все было, прежде чем безвозвратно измениться.

Глава 5

День Выпускника

Мы с Руби и Джеммой собираем остальные наши вещи у берега озера, наши волосы остро пахнут дымом от костра; и тут мы слышим странную, неуместную тишину. Она расходится от проруби во льду несколько дальше по берегу. Толпа старшекурсников замолкает, безмолвие окутывает замерзшее озеро. Мы останавливаемся и оборачиваемся в поисках источника этой тишины.

Ее нарушает чей-то голос. Аманда.

На нашем курсе четыреста студентов. Редко можно встретить человека, которого я не видела раньше – на занятиях или на дорожках кампуса, в столовой или на вечеринке. Тощие руки Аманды скрещены на груди, она стоит, наклонившись над прорубью. На ней спортивный лифчик и черные спандексовые шорты, мокрые рыжие волосы стянуты в «хвост». Рыжий и черный цвета ярко выделяются на фоне серого зимнего пейзажа, и волоски у меня на руках снова встают дыбом.

В напряженности Аманды нет ничего необычного – ее увлеченная болтовня, в основном касательно других студентов, в течение четырех лет слышалась по всему кампусу. Помимо всего прочего, она очень громкая, и от алкоголя ее голос делается еще громче. Я уже готова отвернуться и не обращать внимания на происходящее, но вдруг отмечаю странные нотки в ее голосе – сначала неуверенные, почти обвиняющие, затем панические. Она снова кричит, сильнее наклоняется над ледяным краем полыньи, с ее губ судорожным выдохом слетает имя: «Бекка!»

Все толпятся вокруг, плотнее, чем обычно; нарастающее любопытство заставляет их сбиться в единую массу. Над притихшей толпой развевается вымпел, на густо-синем фоне выделяются крупные белые буквы: ДЕНЬ ВЫПУСКНИКА – 2011. Я гадаю, не будет ли этот год тем самым годом, когда администрация колледжа запретит Прыжок, боясь того, что может случиться с пьяными студентами, сигающими в ледяную воду. Удивительно, что этот обычай вообще был разрешен. Выпускники, которые прыгают в прорубь на замерзшем озере, предварительно выхлебав немало алкоголя, явно нарушают все правила безопасности.

Мое плечо слегка обдает ветерком, когда Джон проносится мимо нас и мчится вниз по склону к озеру. Он скользит по льду, его высокая крепкая фигура врезается в толпу, не сбавляя скорости. Мы смотрим, как он пробивается к проруби и прыгает. Рука Руби изо всех сил сжимает мое запястье, и мы стоим неподвижно, ожидая, что будет дальше.

– Что за фигня? – спрашивает Джемма, разрушая наш транс. Но потом она замолкает, так и не задав вопрос, который вертится у всех нас в головах. Никто и никогда не погибал во время Прыжка. Предполагается, что это радостное событие. Ритуал, который проходят все выпускники Хоторна.

Секунды тянутся, словно часы. Вода недвижна, не считая нескольких мелких волн, поднятых прыжком Джона, – они лениво плещутся о ледяные края. Джемма прижимается ко мне, выпитое спиртное не дает ей мерзнуть. Она боится – вероятно, за Бекку и уж точно за Джона. Но не позволяет себе проявлять страх, когда рядом Руби. Я оглядываюсь на Руби. На свою лучшую подругу. На оболочку той, кем она когда-то была; за последний год ее «я» истощилось, ее некогда яркая личность стала лишь плоской бледной тенью по сравнению с тем, какой она была в момент нашего знакомства. Я вижу на ее лице непривычно жесткое выражение.

Мне это не нравится. Мне не нравится то беспокойство, которое одолевает ее. Ее рука бессильно висит, другая рука крепко сжимает мое плечо, и я отмечаю, насколько худыми стали ее запястья. Зубы Руби крепко стиснуты, глаза широко раскрыты. Она боится. Боится, что парень, с которым она была четыре года, погиб, оставшись подо льдом. Я гадаю, каково это: испытывать такой страх, чувствовать, как колотится сердце, сжимается желудок, потеют ладони.

Прошло лишь несколько секунд с того мгновения, как Джон нырнул в холодную воду. Хуже всего – эта тишина. Все четыре сотни выпускников затаили дыхание в ожидании. Мы ждем, что Джон и Бекка появятся на поверхности, всплывут, тряся головами и протягивая к нам руки.

Кажется, я первой замечаю это, потому что делаю резкий вдох. Поверхность воды колышется, как будто из-под нее что-то вот-вот должно появиться. Руби разжимает хватку; на коже моего плеча, красновато-синей от холода, остается белый отпечаток ее ладони. Прежде чем я успеваю что-то сказать, Руби уже мчится по склону к проруби во льду. Она проталкивается через толпу, и все расступаются перед нею, потому что знают, кто такая Руби и почему спешит. Она движется быстро, ее темные волосы и белая кожа кажутся размытым пятном на фоне прозрачного скользкого льда. Мы с Джеммой следуем за нею, пробивая себе путь через тесно сгрудившуюся толпу студентов. Все они гомонят что-то в волнении.

Джон Райт, наш признанный герой, наш Геракл.

Он резким, сильным движением появляется из-под воды и выталкивает Бекку на лед. По сравнению с его богоподобием она смотрится бледно. Слабое, хрупкое птичье тельце. Она хватает ртом воздух быстрыми короткими глотками, словно никак не может перевести дыхание. Должно быть, от резкого погружения в холодную воду все ее тощее тело пришло в состояние паники. Бекка, робкий крольчонок, который при малейшей опасности замирает, не в силах сдвинуться с места. В ее темных глазах читается облегчение.

Аманда сдвигается вдоль кромки льда к тому месту, где Джон помогает Бекке выбраться из воды; опускается на колени, склонившись над прорубью. Неровный лед режет кожу Аманды, и бисеринки ее крови впитываются в скользкую поверхность. Меня всегда удивляла сила ее дружеских чувств. Она много раз проявляла неистовую преданность своим друзьям – словно птица-мать, готовая с небывалой яростью отстаивать свой выводок.

Несколько парней из команды гребцов помогают вытащить Бекку на лед, в то время как Джон подталкивает ее снизу. Одной рукой он опирается на край проруби, второй придерживает Бекку за крестец. Страхует ее, разговаривает с ней, уверяет ее, что всё в порядке; голос у него негромкий и ободряющий. Аманда сгребает Бекку в охапку, прижимает к себе, а потом отстраняет, всматриваясь в ее лицо. Потом спрашивает, всё ли с ней в порядке. Бекка втягивает воздух в легкие. Она выглядит дезориентированной и пристыженной.

Аманда заворачивает Бекку в полотенце и растирает ее руки и плечи, пытаясь не дать ей замерзнуть. Декан факультета, который, вероятно, сильнее всех нас обрадован благополучным исходом дела, кидается к Бекке и поддерживает ее за плечи сильной рукой. Они втроем направляются к медпункту, балансируя на льду, пока не добираются до усеянного сухими водорослями берега.

Руби склоняется к Джону и кладет руку ему на плечо. Он напрягает мышцы и, рывком извернувшись, садится на ледяную кромку. Губы его раздвигаются – он улыбается Руби.

Джон и так-то нравился всем вокруг, а теперь он стал героем. Толпа чествует его, кто-то разражается неловким смехом, радуясь тому, что ничего серьезного не произошло. Джон встает, обнимает Руби одной рукой и целует в макушку. Руби прижимается к его боку, ее холодная улыбка едва различима. Все смотрят на них, думая о том, как прекрасно они смотрятся вместе. Я – единственная, кто ощущает нерешительность Руби.

Вижу, как Бекка скрывается вдали, ковыляя через парковку. Аманда идет рядом с ней, держась шаг в шаг с ее неловкой походкой.

Рядом со мной возникают Халед и Макс. Макс молчит, Халед вместе с остальными выкрикивает похвалы Джону. Руки Макса расслабленно висят по бокам, но пальцы сжаты в кулаки. Я кладу руку ему на плечо, призывая сохранять спокойствие; ткань его рубашки задубела от холода. Здесь не место для конфликтов, но я чувствую, что терпение Макса на исходе.

Джемма плотнее закутывается в полотенце, ее дыхание учащается от переполняющих ее чувств. Она испытывает влечение к Джону, ее безрассудная влюбленность смешивается с неутоленной страстью. Джемма замечает, что я смотрю на нее, и отводит глаза, но я знаю, что она сделала всего несколько часов назад. Я наблюдала за ней в доме команды пловцов, когда огни стробоскопа озаряли ее лицо, расплескивая по щекам синие пятна.

Этот взгляд ее глаз…

Я знаю ее тайны.

Глава 6

Первый курс

Вторая неделя в Хоторне укрепила мою дружбу с Руби. Вероятно, за это следует благодарить Аманду. Мне подвернулась удачная ситуация, и я воспользовалась ею. После этого Руби стала считать меня своей лучшей подругой. Она доверяла мне, полагалась на меня.

Я ждала Руби у входа в столовую, прислушиваясь к писку сканера электронных пропусков, – студенты один за другим шли обедать. Стояла, прислонившись к стене и проверяла электронную почту на своем телефоне. Меня раздражало, что Руби опаздывает. Я всегда приходила вовремя. В моих входящих не было ничего нового, кроме непрочитанного сообщения от папы. Я сделала вдох и открыла его.

Привет, Малин.

Надеюсь, дела у тебя в колледже идут хорошо – мы с мамой каждый день думаем о тебе и скучаем по тебе. Вчера ездили ужинать в «Антонио» и вспоминали о тебе – я заказал курицу пармиджана; уверен, что тебя это не удивит. Напишу тебе коротко, потому что ты наверняка очень занята. Мне хотелось бы знать, как у тебя с учебой, вступила ли ты в какой-нибудь клуб. И, конечно же, я хотел бы услышать о том, завела ли ты новых друзей. Еще я узнавал про студенческую поликлинику Хоторна и уверен, что там тебе смогут посоветовать что-нибудь полезное на тот случай, если у тебя возникнут какие-либо стрессы… Не забывай просить о помощи, когда она тебе нужна. Если ты не обратишься за нею, тебе может стать хуже. И не забывай, что со мной тоже всегда можно посоветоваться.

С любовью – папа.

Я набрала короткий ответ:

Да, я нашла друзей. Клубы – это не для меня. Всё хорошо. Целую.

Слова о полезных советах я проигнорировала. Отец всегда был сторонником помощи извне, но я могла сама позаботиться о себе.

* * *

Мы с Джоном и Руби торчали перед стойкой с пиццей в столовой, выбирая из обширного меню.

– Я собираюсь набрать фунтов двадцать, – заявила Руби, перетаскивая к себе на тарелку кусок пиццы с грибами и колбасой. – Я имею в виду – разве не предполагается, что на первом курсе так и должно быть?

Она слишком много упражнялась и потому никак не могла набрать вес. Ее футбольные тренировки всегда длились не менее двух часов, а каждый ее день начинался с тридцатиминутной пробежки по кампусу. Иногда я присоединялась к ней, и мы бежали в молчании, единственным звуком в утреннем тумане был легкий перестук наших кроссовок по асфальту.

– Меня уже тошнит от пиццы, – сказал Джон.

Он сверкнул в сторону Руби широкой улыбкой и скрылся в направлении стойки с салатами. В Хоторне нам предоставлялось здоровое питание – одно из самых здоровых среди всех учебных заведений в стране, как нам неустанно напоминали. Нам повезло питаться пиццей на пшеничных лепешках, хотя по вкусу они напоминали картон, а соуса всегда было слишком мало.

Руби стояла рядом со мной, пока я брала со стойки кусок пепперони. Мы всегда обедали вместе – это стало нашим обычаем. А перед этим мы обходили столовую, занимаясь «охотой и собирательством». У нас была своя система: сначала стойка с пиццей; а если там не было ничего по вкусу, мы постепенно переходили к «кашам и злакам», а потом к стойке с горячим.

Когда я, держа в руках тарелку, повернулась, прямо передо мной протянулась чья-то костлявая рука, ухватив Руби повыше локтя.

– Руби? – сказала девушка, прижавшая нас к стойке с пиццей. У нее были рыжие волосы, цвета увядающего кленового листа. Позади нее стояли еще две студентки – обе с длинными темными волосами, обе держали в руках баночки с йогуртом. Я окинула взглядом их лица. Тощие, костлявые. Голодные. Я заметила, как одна из них посмотрела на нашу пиццу, а потом оценивающе взглянула на нас.

Рыжая девушка смотрела на Руби, лицо ее выражало замешательство.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она.

– Аманда, – отозвалась Руби, и в голосе ее слышалась слабая, почти незаметная дрожь. – Я понятия не имела, что ты здесь.

Я внимательно смотрела на двух других девушек. На их лицах читались скука и раздражение. Все в Хоторне казались такими дружелюбными, и мне было странно столкнуться с этими зомби.

– Я подала заявку заранее, – самодовольно заявила Аманда. – Не знала, что ты тоже собираешься сюда. Хотя я слышала, что здесь шикарная программа льгот. Твой отец, должно быть, ужасно горд.

– Угу. Мне дали стипендию за участие в футбольных матчах, – ответила Руби, покраснев. Она не упомянула о том, что тоже подала заявку заранее. Я хотела сказать это вместо нее, но промолчала, не зная, куда свернет этот странный разговор.

Аманда оценивающим взглядом окинула одежду Руби – снизу доверху.

– И выглядишь ты совсем не так, как раньше. Я тебя едва узнала.

– Спасибо, – сказала Руби. Она переступила с ноги на ногу, и ее пицца заскользила по тарелке.

Я переводила взгляд с одной девушки на другую. Неужели Руби не всегда была такой собранной и изящной? Сейчас она выглядела безупречно: блестящие волосы ниспадают на спину, на лице легкий, едва заметный макияж, джинсы красиво облегают фигуру…

– Как твой папа? – спросила Аманда, и на лице ее возникла широкая улыбка. Я не доверяла этой улыбке.

Руби никогда не рассказывала о своем доме. И сейчас к ее щекам прилила кровь, а ноздри едва заметно раздулись.

– У него все хорошо, – почти сердито ответила Руби, потом кивнула на меня: – Это Малин.

Аманда окинула меня взглядом.

– А, привет.

Тон у нее был такой, что мне захотелось сунуть ей в рот грязный носок. Или ломоть хлеба.

– Я Аманда, – продолжила она, с излишней выразительностью произнеся свое имя, и я заставила себя улыбнуться. Впоследствии, в течение почти всего своего пребывания в Хоторне, я буду избегать этой девушки, доказав Руби, что я не только хорошая подруга, но и союзница. – А это Бекка и Эбигейл. – Аманда указала на двух девушек, стоящих позади нее. Потом уперла ладонь в бедро и уставилась на Руби, прикидывая что-то. – Ты сейчас не с Джоном Райтом разговаривала?

Взгляд Руби слегка смягчился.

– Да, с Джоном. А что?

– Так вы с ним знакомы, что ли? – не отставала Аманда.

– Мы дружим. – Руби оглянулась на меня. – Мы все.

– Забавно, что вы уже так тесно сдружились, – хмыкнула Аманда, сминая в пальцах баночку с йогуртом. Глаза у нее слегка выкатились, словно у лошади, рвущейся вперед вопреки натянутым поводьям. – Знаешь, я слыхала, что он типа как бабник, – она фальшиво засмеялась, – но ты, вероятно, уже в курсе этого.

Руби прищурилась и с преувеличенной любезностью ответила:

– Не замечала. Извини, нам нужно поесть. Была рада повидать тебя.

Шагнув прочь, она скрылась в толпе. Исчезла так быстро, что я не успела освободиться из плена этих зомби.

– Э-э… – пробормотала я. – Рада была познакомиться.

Я не хотела разговаривать с этой девушкой дольше необходимого. Но когда направилась вслед за Руби, Аманда ухватила меня за плечо.

– Поосторожнее с ней, – сказала она, глядя мне в глаза, чтобы убедиться, что я расслышала ее.

Я дернула плечом, освобождаясь от ее хватки. Та, которую звали Беккой, слабо улыбнулась, как будто извиняясь, – она словно жалела, что примкнула к этой группе. Бекка была самой маленькой из них троих, и сквозь ее тонкую кожу буквально просвечивали вены. Йогурт она держала обеими руками, и я задумалась, сможет ли она доесть свою порцию. Все три девушки смотрели на меня в ожидании ответа.

Аманда сверкала глазами, готовая порвать Руби на мелкие кусочки прямо здесь, перед всеми; она взглядом призывала меня перейти на ее сторону. Я знала таких девушек. Я знала, как они питаются слабостями других, как ломают друг друга и говорят гадости за закрытыми дверями. Она хотела, чтобы я присоединилась к ним в этом пиршестве. Но я не была такой, как эти девушки.

* * *

– Что это было? – спросила я у Руби, когда мы обе сели за стол. Джон все еще добывал себе еду.

– Ты про Аманду? – тихо уточнила Руби. – Боже… Она меня ненавидит. Мы из одного города, но она всегда ходила в частную школу, так что по-настоящему мы общались только один раз, в летнем лагере. – Руби громко вздохнула и отставила поднос с обедом.

– Вы с ней дружили или что?

Она молчала, решая, следует говорить мне об этом или нет. «Расскажи мне, – хотела сказать я. – Ты можешь мне верить».

– Вроде того. Это долгая история.

Я не собиралась выдавливать из нее эту историю. Если нажму слишком сильно, то могу оттолкнуть подругу.

Руби смотрела на меня, пытаясь определить, поверю ли я ее словам.

– Она просто ненавидит меня. Я даже не знаю точно почему.

Это был мой шанс доказать, что я могу быть лучшей подругой.

– Ты знаешь, что она тебе завидует?

Я знала, что это классика жанра: именно такие слова девушки говорят друг другу для того, чтобы успокоить. Но в данном случае это могло быть правдой. Было ясно, что Аманда положила глаз на Джона.

Я продолжила:

– Аманде нравится Джон, и она ревнует, потому что Джону нравишься ты. Она тебя опасается.

Глаза Руби заблестели. Ей пришлось по душе то, что сказала я.

– Не знаю… Она богатая, умная и красивая. С чего ей меня опасаться?

– Потому что ты всем нравишься, – ответила я. – Все хотят с тобой дружить. А ведь мы учимся только пару недель. Ты видела, чтобы кто-нибудь пытался подружиться с ней? Нет. Ну, если не считать тех девиц-зомби.

Руби негромко засмеялась.

– Разве можно их так называть?

– Я их так называю потому, что они ведут себя мерзко. И это странно, потому что мы уже в колледже; кому какое дело, кто с кем общается? Мы слишком взрослые для школьных сплетен и подлянок. Нельзя, чтобы ты позволила им унижать тебя, нельзя, чтобы ты позволила им выиграть. – Я вспомнила, как смотрела на них с Джоном, и добавила: – И мне кажется, Джону ты очень нравишься.

Руби слегка улыбнулась при упоминании о Джоне.

– Но все равно, нехорошо так говорить, я не люблю сплетни. Так мы станем ничуть не лучше Аманды.

– Да ладно, – отмахнулась я, потом вспомнила плакат, висевший в кабинете приемной комиссии, и процитировала: – «У каждого своя война». Вот. Мы можем сделать так, чтобы она на какое-то время отстала от тебя.

– Ну да, только вот ее война – стремление быть абсолютной стервой, – вздохнула Руби. Я засмеялась.

– Тебе лучше?

– Да.

Она улыбнулась мне. Я подумала было о том, чтобы спросить о ее отце, но передумала. Я не хотела отвращать ее сразу после того, как нам удалось настолько сблизиться.

Взгляд Руби упал на мои руки. Я гадала, что будет, когда она заметит шрамы. Руби посмотрела прямо на меня и спросила:

– Что произошло?

Я взглянула на свои ладони, испещренные гладкими линиями.

– Когда была маленькой, я упала прямо через стеклянную крышку кофейного столика.

Это была необходимая ложь. Я продолжала рассматривать мои руки, вспоминая, как сочувственно взирали на меня полицейские.

Некоторое время мы молча жевали пиццу посреди обычного шума, царящего в столовой.

– Не говори никому, – попросила Руби. – Ну, про Джона. Про то, что он мне нравится. И не просто как друг.

– Не скажу, – пообещала я. – Я умею хранить тайны. – Это была правда.

– Как ты думаешь, он действительно бабник? Ну, как сказала Аманда? – спросила она.

– Думаю, на него вешаются многие девушки, – ответила я, – и он добрый. Поэтому в ответ флиртует с ними. Это ничего не значит.

Руби вздохнула, медленно жуя пиццу.

– Он не звал меня на свидания. Ничего такого. Может быть, я ему не нравлюсь.

– Неправда, – твердо заявила я, понимая, что следует подкрепить ее уверенность. – Ты ему нравишься. Просто не спеши.

Руби несколько секунд молчала.

– Ты всегда так уверена во всем, – сказала она, пожимая мне руку через стол. – Я очень рада, что познакомилась с тобой.

– Я тоже, – ответила я, хотя ее прикосновение вызвало у меня желание отпрянуть; но я подавила это желание. – И серьезно: если будет нужно, чтобы я кому-нибудь набила морду, скажи об этом.

Руби засмеялась. Пространство вокруг нашего столика словно наполнилось теплом и радостью. Щеки ее порозовели, кожа вокруг глаз собралась мелкими морщинками. Смех ее шевельнул что-то в моей памяти. Я так давно не слышала этого звука и только сейчас осознала, кого напоминает мне Руби, – мою мать.

Глава 7

Техас, 1995 год

Мне было шесть лет, когда я обнаружила, что Леви доставляет проблемы. Мои родители всегда внимательно следили за ним, но я думала – это потому, что он старше и он мальчик. Первый ребенок – любимый ребенок.

В тот день мои родители выглядели усталыми. Всегда красиво уложенные густые белокурые волосы матери были стянуты в неаккуратный «хвост». На лице отца появились морщины, которых раньше не было. Они разговаривали в гостиной приглушенными голосами. Мать сказала мне пойти поиграть, но я не хотела играть, поэтому просто сидела на полу в своей комнате и читала книгу.

Леви заперся у себя. Я прижалась ухом к стене, разделявшей наши комнаты, но ничего не услышала. Бо лизнул мою ступню, и я захихикала.

– Ш-ш-ш, – сказала я ему, – надо сидеть тихо.

Бо завилял хвостом и ткнулся мокрым носом мне в грудь. Я зарылась пальцами в ворс синего ковра, Бо прижался ко мне и попытался лизнуть меня в ухо. С ним мне всегда было лучше, что бы ни произошло.

Я слышала голоса родителей – они звучали тихо и глухо, но я все равно могла разобрать слова.

Сначала прозвучал голос моего отца, умоляющий и отчаянный. Мне не нравилось слышать это – мой отец должен быть сильным.

– Селия, он пытался причинить ей вред. Ты видела, что произошло.

– Он ничего такого в виду не имел, он всего лишь ребенок. – Голос матери был слабым, сломленным. – Братья и сестры часто бывают грубы друг с другом.

Язык Бо помешал мне услышать, что было сказано дальше.

На следующий день мы должны были праздновать восьмой день рождения Леви. В углу моей комнаты, за креслом-качалкой, была спрятана пиньята[5] в виде осла. В тот день с утра мы с матерью ездили по магазинам. «Спрячем все, что нужно для праздника, в твоей комнате, дочка, и это будет для него сюрпризом!» Коробки с подарками, завернутые в разноцветную бумагу, громоздились у стены.

Я хотела сказать родителям, что Леви не сделал мне ничего плохого, что я отлично себя чувствую. Я даже не злилась на него. Я не чувствовала боли, не чувствовала ничего. Я не испугалась.

Я хотела, чтобы все опять стало так, как было всегда. Хотела, чтобы отец закончил косить лужайку, а мать снова свернулась в кресле с книжкой в руках и смотрела, как мы играем.

Я не могла перестать думать о том, как смотрел отец. После того как он вытащил меня из бассейна и ужасно крепко сжал в объятиях, он смотрел на меня так, словно я была чем-то страшным. Мне это не понравилось. Когда я снова смогла нормально дышать и перестала кашлять, то сказала ему, что со мной всё в порядке. «Папа, ты видишь, как долго я умею задерживать дыхание?»

Он не обратил внимания на мои слова и уставился на Леви, который все еще оставался в воде. Они стояли так, пока не подбежала мать с телефоном в руке. Она была совсем белой, руки у нее тряслись, а по щекам текли слезы.

«С ней всё в порядке», – сказал мой отец. Он говорил спокойно, но что-то казалось неправильным. Я переводила взгляд с него на мать. Я не знала, почему они ведут себя так забавно.

Это было до того, как мы разошлись по своим комнатам.

Я положила голову на ковер, от которого пахло чистящим средством. Бо свернулся рядом со мной так, что мы оказались нос к носу, и я запустила пальцы в его шерсть, вдыхая его теплый, успокаивающий запах. И крепко обнимала его, пока мы оба не уснули, легко и ровно дыша в унисон.

* * *

Мы с Леви склонились над голым птенцом, солнце припекало наши белокурые затылки. Я посмотрела вверх и заметила птичье гнездо – плетенку из сучьев и листьев. Матери-птицы нигде не было видно; вероятно, она искала еду для своих деток. Я гадала, будет ли она грустить, когда поймет, что одного из ее птенчиков нет в гнезде.

Мы стояли у внешней стены заднего двора, под сенью крепких ветвей, на которых держался наш древесный домик. Весна рано пришла в Техас, и вместе с ней появились птенцы, которые падали с деревьев на улицы и тротуары. Через несколько дней птенцы переставали падать, а хрупкие тела уже упавших куда-то девались за ночь. Я гадала, кто подбирает их и куда они исчезают. Я спрашивала папу, и он сказал мне, что они улетают в птичий рай, но я знала, что это ложь. Никакого рая не существует. Я догадывалась, что их съедают койоты или кот наших соседей – я не раз замечала его с дохлой мышью в пасти.

– Вон там, – указала я. Леви проследил за моим взглядом. Потом поднял острую палочку и потыкал птенца. Тот затрепыхался, потом замер; грудка его ходила ходуном – вверх-вниз, вверх-вниз.

– Он умер? – спросила я.

Леви нажал сильнее, едва не прорвав тонкую розовую кожу.

– Перестань, – сказала я и потянула его за руку. – Мама – доктор. Может быть, она сможет его вылечить.

Леви отбросил мою руку прочь и продолжил тыкать птенца.

– Нет, балда, зверей лечит ветеринар.

– Ну да. Значит, нужно отнести его к ветеринару.

Леви воткнул острый конец палочки в самое мягкое место на теле птенца. Грудь птички перестала двигаться.

– Леви, прекрати, – повторила я.

– Все нормально. Отстань, – сказал он.

Я вздохнула и выпрямилась, смахнув пыль с колен. Обеими руками поправила лямки комбинезона, чтобы они не сползали с плеч. Бо подбежал и лизнул мои пальцы, тяжело дыша от жары.

Я вспомнила, что на день рождения мама подарила мне аптечку. Может быть, там есть что-нибудь, что поможет этому птенцу…

– Я хочу его вылечить, – сказала я. Леви не обратил на меня внимания. Оставив его, я направилась в дом. Холодок от кондиционера обдавал мою кожу, пока я шла до своей комнаты и обратно, к двери, ведущей на залитый солнцем двор.

Я брела по траве с красной аптечкой в руках, Бо держался рядом со мной. Я остановилась, когда увидела, что Леви поднял птенца. Он держал его в руке, сначала осторожно, внимательно рассматривая. Он так близко поднес птенчика к своему лицу, что мне показалось, будто Леви его сейчас поцелует.

Но потом он сдавил сильнее, стискивая кулак, и я ощутила, как невидимая рука сжимает мое горло, выдавливает воздух из моих легких. Леви встал; глаза его были широко раскрыты, в них читалось нечто похожее на облегчение – как будто он сбросил с плеч какую-то тяжесть. В моей памяти вспыхнуло то, что произошло в бассейне, когда его пальцы впились мне в волосы, с силой дернув вниз. Вода заглушила жужжание газонокосилки. Я не сопротивлялась. Предполагалось, что Леви должен любить меня, защищать меня. Я думала, что это просто игра. Когда он наконец отпустил меня, мое тело всплыло на поверхность, и я стала отчаянно хватать воздух ртом, глаза щипало от хлорированной воды. Именно тогда мой отец рывком вытащил меня из бассейна.

Мы с Леви смотрели друг на друга, но ничего не говорили. Он швырнул птенца в траву и протопал мимо меня, едва не наступив на Бо, а потом скрылся в доме.

Я не стала искать птенчика. Я не хотела видеть его растерзанное розовое тельце. Я неподвижно стояла в течение нескольких минут и ощущала что-то похожее на скорбь – не по убитой птичке, а по тому человеку, которым прежде считала своего брата. Это чувство быстро сменилось чем-то иным. Несмотря на жару, на коже у меня выступили мурашки. Теперь я знала, что Леви хотел причинить мне вред и мог это сделать, и понимала, что мне нужно придумать, как выжить.

Глава 8

День Выпускника

После того как хаос, вызванный несостоявшейся гибелью Бекки в озере, унимается, мы, наполнив желудки печеньем и горячим сидром, стоим у костра на берегу озера. Немногочисленные опоздавшие все еще собираются с духом для Прыжка, их лица выражают боязнь и даже панику. Я вдыхаю воздух с запахом кострового дыма. Мне представляется, как моя семья жарит на огне мармеладки, губы Леви перепачканы растаявшим шоколадом. Я хотела бы открыть глаза и начать все с самого начала, но когда действительно открываю их, то по-прежнему стою возле озера вместе с Халедом, Джеммой и Джоном. Они смеются над чем-то. И я улыбаюсь, притворяясь, будто участвую в разговоре. Но мои мысли с моими родными, в том далеком прошлом, когда я была наивной и ничего не понимала. Я была слишком маленькой, чтобы радоваться своей тогдашней жизни и понимать, что она может закончиться.

– Готовы принять душ? – спрашивает Халед у нас троих.

– Да, и еще как, – отзывается Джемма. – Мне дико холодно.

Совместное принятие душа – это следующий этап традиции. Не полностью обнаженными – в нижнем белье. Все, похоже, предвкушают это с восторгом, и я притворяюсь, будто разделяю их чувства. Голоса в моей голове твердят, что нужно следовать за всеми, притворяться, притворяться, притворяться… Джон заявляет, что в «Паркере», тихом общежитском корпусе первокурсников, будет меньше народа.

Мы уже поднимаемся до половины крутого склона холма, тяжело дыша, когда я оборачиваюсь.

– Погодите, а где Руби и Макс? – спрашиваю, глядя на Халеда и понимая, что не вижу их уже некоторое время. Халед тащит за собой Денизу, ее пластиковая кожа царапает по земле.

Мы с Халедом оборачиваемся и окидываем взглядом холм. Тут и там маячат мелкие группки наших сокурсников, жаждущие поскорее попасть под горячий душ. С этой точки мы видим половину нашего маленького кампуса. Несмотря на зимнее время, он остается красивым и уютным – кирпичные здания, широкие дорожки, мягкие перепады высоты. В глубине души мне хочется пойти в библиотеку, уткнуться в книжку и так провести остаток Дня Выпускника.

Халед подталкивает меня в бок.

– Вон там, – бормочет он так тихо, что его слышу только я.

Я тоже замечаю то, что увидел он. Руби и Макс стоят одни возле затухающего костра и, похоже, яростно о чем-то спорят. Я оглядываюсь на Джона и Джемму, которые хихикают, стараясь не поскользнуться на крутой земляной тропинке. Джемма цепляется за локоть Джона и вопрошает его, каково это – быть героем. Мне нужно придерживаться выбранного курса.

– Пойдем дальше, – говорю я. – Наверняка они найдут нас.

Джемма и Джон не обращают внимания на мою реплику; охваченные пьяным весельем, они продолжают карабкаться на холм. Похоже, слишком устали, чтобы замечать что-либо.

Халед ловит мой взгляд, и я мотаю головой, призывая его хранить молчание. Он не произносит ни слова. Через его плечо переброшена фланелевая рубашка, выпитое спиртное не дает ему замерзнуть.

Я знаю, что он будет молчать – по крайней мере пока.

* * *

Когда мы входим в здание общежития, я сворачиваю к женскому туалету, в то время как все остальные направляются к мужскому.

В туалете кошмарно воняет мочой. Студенты колледжа – просто отвратительные свиньи. Рулон неиспользованной туалетной бумаги валяется на полу; размотавшаяся часть, промокшая и изорванная, тянется под перегородками кабинок, не доходящими донизу. Я переступаю через рулон, направляясь к самой чистой кабинке (это всегда самая первая кабинка, почти никто не заходит в первую). Усевшись на унитаз, опираюсь подбородком о ладонь и принимаюсь опустошать мочевой пузырь. В окно сочится неяркий свет. Пить днем – это действует угнетающе, солнечный свет подчеркивает наше неподобающее поведение и заставляет все казаться грязным и дешевым.

Когда учишься в Эдлтоне в штате Мэн, ты становишься креативным.

Эдлтон – один из самых красивых городков в Америке, но вдобавок и один из самых скучных, если ты – буйный двадцатилетний студент колледжа. Несколько десятилетий назад парни из Хоторн-колледжа (а до 1964 года сюда принимали только парней) решили что-то поделать с отсутствием здесь баров и ресторанов, поэтому они изобрели обход кампуса, дабы ударно начать День Выпускника. Один раз в год пять зданий, стоящих за пределами кампуса, становятся этакими желанными оазисами для истомленных жаждой путников. Выпускники, живущие там, выбирают тему и в соответствии с ней украшают здание. Можно превратить дом в штаб-квартиру «Плейбоя», в подпольный кабак времен сухого закона; можно даже пригласить стриптизерш из Портленда и сделать из гостиной клуб – все, что душе угодно. Помимо этого, «основатели» решили устроить соревнование. Все должны перебегать из здания в здание, останавливаясь лишь для того, чтобы отдать дань уважения хозяевам и глотнуть спиртного. Выигрывает тот, кто первым успеет к проруби в замерзшем озере. Не то чтобы за это полагается приз или грамота. Важно получить повод для гордости и при этом как следует набраться.

Это ужасно утомительно.

Я смываю за собой и направляюсь к раковине, чтобы вымыть руки. В зеркале отражаются мои раскрасневшиеся щеки и обледеневшие – настолько, что кажутся совсем белыми, – волосы, с которых на пол капает вода. Джемма и Руби пытались сегодня выглядеть красиво (у Руби это получалось легко, она всегда была безупречна), а я осталась такой же, как всегда, – без макияжа, с прямыми от природы волосами. Я не люблю наряжаться.

В голове у меня звучит голос матери: «Ты с кем-нибудь встречаешься, милая?» Я не смогла сказать ей правду – что да, я в некотором роде встречаюсь кое с кем. Можно ли назвать свиданиями то, что происходит между нами? Мы не хотим обнародовать это – по крайней мере до выпуска, от которого нас отделяет всего несколько месяцев.

Я сжимаю зубы, мои высокие скулы резче выделяются на лице. Отойдя от зеркала, начинаю махать руками в воздухе, чтобы обсушить их – мне не хочется дотрагиваться до промокшего полотенца, висящего над мусоркой.

Вспоминаю о том, что делала Джемма во время остановки в одном из пунктов нашего обхода. Темная гостиная была набита выпускниками, стены и мебель прикрыты полиэтиленовыми полотнищами. Вспышки стробоскопа окрашивали все в синий цвет – цвет Хоторна. Команда пловцов при помощи полиэтилена обезопасила обстановку своей гостиной, а потом наполнила воздушные шары синей краской. Студенты перебрасывались ими через всю гостиную, попадая то в стены, то друг в друга. Я видела, как Халед проколол шар прямо над головой у Руби. Она завизжала и отскочила, краска впиталась в тюлевые слои ее юбки-пачки. Еще одно проявление прежней Руби – той, которой мне так не хватает. Но это не тоска, не душевное движение, а нечто сродни желанию того, чтобы сломанный механизм заработал снова. Макс нерешительно протянул ей шар, и она швырнула этот шар в грудь Халеду; резиновая оболочка лопнула, залив синей краской рубашку Халеда и пол у него под ногами.

Макс и Руби. Я не видела их такими с первого курса. Они общались друг с другом и были счастливы. Веселье Дня Выпускника каким-то образом заставило их позабыть о том, что произошло между ними.

Я окинула взглядом толпу, высматривая синие волосы Джеммы. Взор мой натыкался на лица сокурсников. Я знала их всех, хотя большинство из них по-прежнему оставались для меня чужаками, даже после трех лет, проведенных бок о бок.

А потом я обнаружила Джона и Джемму, уединившихся в темном углу за открытой дверью. Я предположила, что они флиртуют, как делали всегда, когда напивались. По крайней мере им хватило ума спрятаться. Они не видели меня, зато я видела их. Огни стробоскопа пульсировали в такт оглушительным тактам музыки. Я снова отыскала взглядом Руби. Она ничего не замечала, ее внимание было сосредоточено на Максе и синей краске. Макс и Руби постоянно встречались взглядами, не удосуживаясь даже скрыть широкие улыбки. Их одинаково темные волосы были забрызганы синей краской – а потом и целиком покрыты ею, когда Халед проткнул у них над головою шар, изображая, что это клубок омелы.

Джемма прижалась нижней частью тела к Джону, а верхней отклонилась назад, схватив шар из стоящей на подоконнике корзины. Ее промежность тесно соприкасалась с пахом Джона. Тот отодвинулся было назад, но из-за выпитого движения его выходили неуклюжими и игривыми. Он даже не высматривал Руби. Вероятно, ему казалось, что он не делает ничего плохого, флиртуя с одной из лучших подруг своей девушки.

Джемма улыбалась ему снизу вверх, строя сексуальные глазки, – она весь первый курс упражнялась в этом перед зеркалом. Мы смеялись над ней, не понимая, что она делает это всерьез. Джемма сжала шарик в руках, и краска брызнула ей на грудь, в треугольный вырез блузки, открывающий верхнюю часть грудей.

Джемма сделала крошечный шаг к Джону, приподнялась на носочки и, смеясь, провела пальцем, вымазанным в синей краске, от его носа к губам. Джон смотрел на нее, веки его трепетали, ноздри раздувались. Я и прежде видела на его лице такое выражение.

Я оглянулась на Руби. Она по-прежнему ничего не замечала. Почему она не искала Джона? Я подумала было о том, чтобы пробраться к ней и рассказать об увиденном, но передумала. Мне следовало просто подождать.

И сейчас, стоя в вонючем общежитском туалете, я слышу визгливый смех Джеммы, раздающийся где-то в коридоре. Мой план начал работать. Последовать ему и привести его в действие должна была уже она.

Глава 9

Первый курс

Профессор Кларк стоял перед аудиторией – это была третья неделя учебы. Высокий, собранный, уверенный, спортивного сложения, в свои пятьдесят лет он выглядел на сорок. Рядом с ним стоял парень, которого я не знала, – судя по всему, он был на несколько лет старше нас. Плотный, коренастый, заметно ниже профессора Кларка.

Мой телефон, валявшийся у меня под ногами, завибрировал. Я окинула взглядом аудиторию. Никто не заметил.

– Это Хейл, – начал профессор Кларк. – Он будет ассистентом преподавателя у вашего курса в этом семестре. Он только что приступил к программе магистратуры, а до этого учился в Хоторне.

Профессор Кларк отечески похлопал Хейла по плечу. Тот сделал шаг вперед и широко улыбнулся нам.

– Привет, ребята, – сказал он тоном, подходившим скорее нашему соученику, чем ассистенту преподавателя.

Должно быть, ему было около двадцати пяти лет, но одет он был так, словно все еще учился в колледже. Рубашка его была неаккуратно заправлена в штаны и собиралась складками у пояса, обут он был в ортопедические сандалии. Факультет английского языка в Хоторне был широко известен, и отбор в магистратуру здесь был очень строгий. В год отбиралось не более пятидесяти студентов. Должно быть, Хейл был из их числа. Судя по виду, он не был подготовлен к ведению занятий самостоятельно.

Мой телефон снова завибрировал. Я раздраженно посмотрела на него и наклонилась, чтобы поднять и положить на колени.

Это было сообщение от Руби.

У нас еще одна проблема с Джеммой.

Я подняла взгляд. Профессор Кларк вышел из аудитории, а Хейл доставал из своей сумки книги, спрашивая нас, любим ли мы задания по чтению. Он не видел меня. Я сидела в заднем ряду, ближе к двери.

– Думаю, что после поэмы, которую вы прочли на прошлой неделе, сегодня следует продолжить работу с более простым материалом, – говорил Хейл. – Не то чтобы русская поэзия вообще была легкой…

Я оглянулась по сторонам. Несколько человек одобрительно что-то пробормотали.

Я набрала ответ на сообщение Руби:

Что теперь?

Телефон завибрировал опять. Я переключила его на беззвучный режим.

Руби: Она все время твердит о том, какой Грант милый. Тот парень из твоей общаги. Что ей ответить? Он хуже всех. И у нее есть парень!! Мне кажется, ей следовало хотя бы порвать с ним, прежде чем изменять ему!

Руби была права относительно Гранта. Он жил через несколько комнат от меня. Всякий раз, когда я проходила мимо него в коридоре, после того как Грант посещал душевую (что бывало редко, и старосте этажа приходилось напоминать ему о том, что нужно мыться), он подмигивал мне и спрашивал, как дела. До меня доходили слухи, что иногда Грант вместо мытья просто обтирается влажными салфетками для рук.

Я ответила: Она не станет изменять. Она одержима Лайамом. А Грант все равно уже ухлестывает за Беккой.

Руби: Ты действительно думаешь, что это ее остановит?

В словах Руби был резон. Несмотря на то что Джемма так и переписывалась с Лайамом, она флиртовала со всеми парнями нашего курса. Я гадала, как долго еще продлятся их отношения.

Был четверг, и это значило, что сразу после занятий мы поедем на машине Джона в «Уолмарт» за пару городков от кампуса. Еще до прибытия в Америку Халед сделал себе фальшивые водительские права и внимательно следил за тем, чтобы нам всегда хватало спиртного для вечеринок. Халед больше, чем кто-либо еще, обожал вечеринки, однако это не мешало ему быть одним из самых многообещающих студентов в программе подготовки к медвузу. Макс, похоже, был не против такого соперничества, и на контрольных и лабораторных работах они постоянно подзуживали друг друга. Халед вечно твердил: «Работать и веселиться надо в полную силу».

Экран моего телефона зажегся. Это снова была Руби: И все равно я буду напоминать ей о том, что у нее есть ПАРЕНЬ.

– Малин. – Теперь Хейл обращался непосредственно ко мне.

Я огляделась, сбитая с толку тем, что он уже знает мое имя.

Хейл улыбнулся мне, потом остальной аудитории.

– Ну да, я знаю все ваши имена. Я изучал страницы в «Фейсбуке» и с прошлой недели читал ваши личные дела в деканате. Знаю, звучит пугающе.

Послышалось несколько смешков.

– Малин? – Хейл посмотрел прямо на меня.

– Да, извините, – пробормотала я, засовывая телефон на самое дно своей сумки.

– Вам известны правила касательно телефонов. – Хейл, до этого стоявший, прислонясь к столу, выпрямился.

Другие студенты смотрели на меня; в их широко раскрытых глазах читалось облегчение от того, что это не их застукали за нарушением. Все переписывались во время занятий. Как правило, мы прикрывали друг друга, но сделать это, когда ты сидишь в дальнем углу аудитории, было сложно. Хейл достал из своей сумки книгу в твердой обложке и положил передо мной. Я уставилась на книгу – на обложке красовался сделанный сепией портрет молодого человека, смотрящего вдаль.

– Выберите что-нибудь, – сказал Хейл. От него пахло древесным дымом и дезодорантом «Олд спайс».

В аудитории наступила тишина. Я пролистнула несколько страниц, ведя глазами по списку названий стихотворений. Найдя то, которое искала, встала из-за стола и вышла на пустое пространство перед аудиторией. Откашлявшись, начала:

– «Что дружба? Легкий пыл похмелья, / Обиды вольный разговор». – Я оглянулась на Хейла. Он стоял, привалившись к дальней стене и скрестив руки на груди. Выражение его лица было ободряющим. – «Обмен тщеславия, безделья / Иль покровительства позор».

Я закончила читать и захлопнула книгу. За окном несколько ломких листьев слетели с огненно-рыжего дерева. В воздухе висел запах сидра и корицы, с каждым днем становилось холоднее, близилась зима. Когда наступает холод, все становится лучше. Горячий кофе, долгие пробежки, теплый душ…

– Стихотворение короткое, однако выбор отличный, – произнес Хейл, нарушив мои раздумья. – Подходящая тема для обсуждения на семинаре первого курса.

Он небрежной походкой скользнул между столами; ортопедические сандалии шаркали по полу, деревянные половицы поскрипывали под его весом.

– Можете садиться, – сказал мне Хейл, проходя мимо и встречаясь со мною взглядом.

Выйдя к белой доске, висящей на передней стене комнаты, он маркером вывел на ней надпись – аккуратными большими буквами: АЛЕКСАНДР ПУШКИН, «ДРУЖБА».

– Кто хочет разобрать стихотворение? – спросил Хейл. Одна из девушек с отчаянной готовностью вскинула руку, и он кивнул ей. – Приступайте, Шеннон.

Шеннон всегда поднимала руку первой. Я была рада, что она так любит отвечать – благодаря этому мне не нужно было самой говорить перед преподавателем и всей группой.

– Мне кажется, он пытается сказать, что дружба – это внешнее. – Шеннон помолчала. – И, похоже, относится к ней отрицательно и несерьезно.

– Почему несерьезно? – спросил Хейл.

– Ну… – Шеннон снова сделала паузу, глядя куда-то вправо. Она всегда так делала, когда размышляла вслух. – В самом начале стихотворения он ставит под вопрос саму идею дружбы. Сравнивает ее с похмельем – плохими последствиями замечательной ночной пирушки.

Послышалось несколько смешков, и Хейл спросил:

– Что-нибудь добавите?

– Э-э… да. Он утверждает, что дружба – это не так прекрасно, как кажется. Словно после того, как весело и буйно провел время, тебе осталась только головная боль. Тебе казалось, что все круто и замечательно, потому что ты был пьян, но на самом деле алкоголь исказил твое восприятие реальности. В тот момент казалось, что вокруг тебя отличные друзья, но на следующий день они оказались далеко не такими хорошими, так?

Шеннон со сконфуженным видом уселась на свое место.

– Вы считаете, будто Пушкин утверждает, что дружба похожа на похмелье, – ясно. Я понимаю сказанное вами, но что насчет остального стихотворения? Вы полагаете, что он вообще отказывается от идеи дружбы? Есть ли смысл обзаводиться друзьями?

Хейл обвел взглядом аудиторию, выискивая того, кто ответит ему. Кто-то в передних рядах произнес:

– Это пессимистическая точка зрения. Похоже, он был на кого-то обижен.

Отозвался другой голос, знакомый мне:

– Да, такое впечатление, что он считает дружбу фальшивой и бессмысленной.

Аманда. Должно быть, она перевелась в эту группу буквально в последний момент, пока еще была такая возможность. Мы встречались с ней взглядами, но она никак не показывала, что заметила мое присутствие.

– Как, по-твоему, это должно сильно угнетать? – спросил Хейл.

Аманда фыркнула, довольная тем, что сделала такое веское замечание.

Кто-то хихикнул, и в аудитории снова наступила тишина. Хейл посмотрел на меня и задержался, глядя мне в глаза. Я ощутила, как в мою кровь хлынул адреналин. Скрипнув зубами, я ответила Хейлу пристальным взглядом, желая, чтобы он первым отвел глаза.

– Малин, – произнес он и поощрительно улыбнулся мне. – А вы как думаете? Именно вы выбрали это стихотворение. Давайте выслушаем ваши мысли.

Мои мысли были таковы, что мне не хотелось бы высказывать их перед всей группой.

Спустя несколько долгих секунд, в течение которых все смотрели на меня, я начала:

– Он утверждает, что в большинстве случаев дружба бывает несерьезной и поверхностной. Однако верит, что настоящая дружба тоже бывает, пусть и редко, в особых обстоятельствах. И такое происходит тогда, когда тебе приходится разгребать трудности – иногда кто-нибудь приходит тебе на помощь. Если найдешь такого человека, ты должен быть верен ему, и он будет верен тебе в ответ. Именно это и есть настоящая дружба.

Шеннон вскочила со стула, с силой хлопнув ладонью по столу.

– Верно! – воскликнула она, как будто что-то щелкнуло у нее в голове. – Настоящий друг будет рядом с тобой в самые трудные времена, и именно так ты понимаешь, что он настоящий. А все остальные – ну, эти люди вроде как просто проходят по краешку твоей жизни, и в конце концов ты понимаешь, что они ничего не значат.

Хейл кивнул в знак согласия, обрадованный тем, что мы произвели такой глубокий анализ произведения.

– Держите эту мысль в голове, когда будете обживаться здесь, в Хоторне. Настоящий друг – это дар. Надеюсь, вы поймете, когда увидите такого друга.

Я подумала о Руби и о том, что она начала называть меня своей лучшей подругой. Никто и никогда не называл меня так прежде.

Посмотрела на свои часы. Я терпеть не могла оставаться в классе дольше положенного времени. Несколько студентов начали собирать тетради и закрывать ноутбуки, когда я краем глаза увидела вскинутую руку. Это был Эдисон. Конечно же, как всегда. У него была кошмарная привычка задавать длинные вопросы перед самым концом занятия, и из-за этого мы нередко сидели, ерзая от нетерпения, в течение пяти, а то и десяти лишних минут. Я подавила желание подойти к нему и силой заставить его опустить руку. Я ненавидела задержки. Мне нравилось, когда все шло по расписанию и имело четкое начало и конец.

– Эдисон? – спросил Хейл.

Раздался коллективный вздох, когда вся группа – по крайней мере вся ее женская часть – прожгла Эдисона яростным взглядом. Я заметила на лице Хейла странное выражение – как будто это его забавляло.

– Значит, – начал Эдисон, – это частая тема в русской поэзии? Обсуждали ли дружбу другие поэты, и, если обсуждали, разве это не шло вразрез с прежними, традиционными мотивами русской поэзии?

Когда занятие наконец-то завершилось – спустя целых десять минут после положенного времени, – нас разделили на группы по трое и велели на выходных обсудить дискуссионные вопросы. Работа в группе пугала меня.

Хейл назвал состав очередной учебной тройки: Малин, Шеннон, Аманда.

Аманда. Тьфу. До этого мне так хорошо удавалось избегать ее… Шеннон болтала что-то о встрече в библиотеке для обсуждения, и я согласилась; мне не терпелось покинуть аудиторию.

Я собрала свою сумку, засунув туда свои книги и ноутбук. Почувствовав, что кто-то стоит передо мной, подняла взгляд и увидела Хейла. На таком небольшом расстоянии я отметила, что у него мягкие черты лица и несколько тяжеловатое телосложение. Не толстый, но коренастый. Роста он был среднего; его волосы, разделенные на косой пробор, густо вились. Одет в зеленую клетчатую рубашку, рукава которой небрежно закатаны до середины предплечий.

– Какой курс собираетесь взять основным? – спросил меня Хейл, улыбаясь. Он что, всегда улыбается?

Я ответила не сразу, сделав паузу, чтобы застегнуть сумку. Чем молчаливее я была, тем неуютнее становилось людям, и в конце концов они оставляли меня в покое.

– Английский язык, – сказала я наконец, – для юридической подготовки.

– Вы хотите быть юристом?

– Да. – Тон мой был твердым, возможно, слегка раздраженным. Хейл поднял брови. В противостоянии либералов и жадных американских корпораций я выбирала последние. Я не хотела давать ему шанс спасти мою душу и склонить меня на другую сторону. Посмотрела в сторону коридора, давая понять, что мне пора идти.

– Ясно… – Хейл вздохнул. Я избегала встречаться с ним взглядом, сосредоточившись вместо этого на своей сумке. – Я читал ваше первое эссе о Толстом. Очень, очень хорошо. И сегодня вы отлично поработали. Вы читали Пушкина раньше?

Я покачала головой – нет.

– Ого! Вы провели великолепный разбор.

– Спасибо, – ответила я, переминаясь на месте и глядя в сторону двери. Я видела, что ему хочется поговорить еще, но мне нужно было по другим делам – допустим, встретиться с друзьями и нелегально доставить в общагу спиртное. – Мне нужно идти, – добавила я.

– Ладно, идите, – сказал Хейл. – Хорошего вам вечера.

Я наконец-то взглянула на него, поймав его взгляд. С такого близкого расстояния я различила, что глаза у него глубокого, ярко-синего цвета, и в них светилось понимание, которого я не желала и в котором не нуждалась.

Я вышла, оставив Хейла в аудитории. Он смотрел мне вслед, пытаясь вычислить меня, вероятно, гадая, поганый у меня характер или просто застенчивый. Обычно именно так думали люди – по крайней мере в старшей школе. Однако на самом деле это было бессмысленно. Я не собиралась давать ему какие бы то ни было ключи к разгадке, и это должно было притушить его любопытство. Вскоре он поймет, что гадать бесполезно, и забудет обо мне; именно этого я и хотела. Мне нравилось оставаться в тени, подальше от хвалебных слов со стороны преподавателей и профессоров. Мне было не по душе жить под ярким светом.

Распахнув двустворчатую дверь и выйдя на свежий осенний воздух, я вытащила из сумки телефон. Пять новых сообщений. Я уже знала об их количестве, потому что телефон вибрировал пять раз подряд, не давая забыть о том, что она ждет от меня ответа.

Руби: Знаешь, это плохой знак, когда натягиваешь джинсы, а они на тебе не сходятся. Больше никакой вредной еды и пива. Только крепкая выпивка, и не смешивать. Долбаная пицца.

Руби: В натуре валики, везде!

Потом, десять минут спустя:

Руби: БОЖЕ, М!!!

Руби: Ты почему не отвечаешь???

Руби: МНЕ НУЖНО КОЕ-ЧТО ТЕБЕ СКАЗАТЬ, ОТВЕТЬ!

* * *

Джон пригласил Руби на свидание. На настоящее свидание, а не просто на совместную прогулку – на ночную поездку в ресторан в Портленде. В Хоторне это считалось важным событием. Обычно студенты просто цепляли кого-нибудь на выходные, чтобы переспать разок – или не переспать, если решали выпендриться. Свидание означало, что они – настоящая пара. Первая настоящая пара на нашем курсе.

Войдя в «Уолмарт», мы с Руби отделились от остальных и свернули в бесконечный проход между полками с едой быстрого приготовления.

– Думаю, мы поедем в тайский ресторан, – сказала Руби, снимая с полки упаковку рамена. – Я соскучилась по «пьяной лапше». К тому же сейчас это лучший ресторан в Портленде.

Я забрала у нее рамен и добавила его к той куче покупок, которую уже держала в руках. Я уже начала отмечать странное отношение Руби к деньгам. К деньгам Джона, если говорить точнее. То, как озарялось ее лицо, когда он говорил о своем доме на Виньярде, хотя она никогда прежде там не бывала. То, как она проверяла ярлыки на его одежде, словно оценивая дизайнера и с облегчением обнаруживая, что Джон может позволить себе дорогие вещи.

– Это значит, что теперь он твой парень? – спросила я.

Руби пошла дальше по проходу, осматривая полки и чуть заметно улыбаясь.

– Полагаю, да.

– И ты уверена, что тебе это норм? Так рано с кем-нибудь связаться?

Руби засмеялась.

– Да, Малин. Это и означает «встречаться». Я ни с кем другим и не хотела связываться, так что да, мне совершенно норм.

В течение этих недель я внимательно присматривалась к Джону и Руби. К тому, как их притягивало друг к другу. Магниты. Я не знала, как это ощущается. Я никогда такого не испытывала. Я внимательно наблюдала за страстью, которую они питали друг к другу, за тем, как они держались за руки – с нежностью и готовностью защищать. Я гадала, будет ли и у меня когда-нибудь нечто подобное.

– Так ты влюбилась? – уточнила я.

Руби с любопытством посмотрела на меня. Я знала, что должна перестать спрашивать, но действительно не понимала, почему она хочет стать чьей-то девушкой, да еще и в самом начале семестра.

– Может быть, – сказала Руби. – К чему все эти вопросы?

– Да просто так. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

– Ну так я и счастлива, – ответила она, слегка напрягшись.

– Отлично, – я кивнула. – Остальное уже не важно.

Я смотрела, как она идет дальше, прижимая к груди пачки макарон для приготовления в микроволновке. Она и Джон выглядели хорошей парой. У них уже были свои шутки, их уже связывали некие чувства. Со мной Джон тоже был милым. Всякий раз, когда на вечеринке брал для Руби напитки, он спрашивал, не хочу ли и я чего-нибудь. Я была неким образом включена в их отношения, как довесок к Руби. Но не могла отделаться от странной неприязни, которую испытывала к Джону. Я знала, что это, должно быть, каким-то образом связано с Леви и что мне не следует обращать на это внимания. Джон – не Леви.

– О боже! – взвизгнула Руби в дальнем конце прохода, хватая с полки разноцветную упаковку. – Мармеладки с соком! Мое детство в коробке!

* * *

Мы ждали парней на парковке. Было лучше не лезть под руку Халеду, покупавшему спиртное по своему поддельному водительскому удостоверению. Мы с Руби примостились на заднем бампере машины Джона – «БМВ», некогда принадлежавшего его матери. И Джон, и Макс водили старые машины своих родителей – роскошные автомобили с немодной отделкой салона.

Я прикинула, что матери Джона и Макса были сестрами. Было похоже, что отца у Джона больше не было, и я предположила, что он умер, оставив семье много денег. Больше, чем было у семьи Макса. Джон никогда не говорил о своем отце, и я не собиралась выжимать из него подробности.

В отличие от нас, остальных, Макс время от времени проявлял ностальгию по дому. Он постоянно переписывался с родителями и младшей сестрой. Улыбался их сообщениям, а потом его лицо снова делалось замкнутым, а мысли где-то блуждали. Не исключено, что ему хотелось быть с ними, а не с нами. Этого я не понимала. Но, может быть, моя семья тоже была бы такой, будь Леви иным…

Телефон Руби зажужжал.

– Это Джемма, – пробормотала Руби, доставая его. – Проверяет, где мы.

Джемма терпеть не могла, когда ее бросали, но ее театральная группа на этой неделе готовила постановку, и она была по уши занята репетициями. Жаловалась на то, что ее вечно покидают одну, и Руби изо всех сил старалась, чтобы Джемма тоже чувствовала себя частью нашей компании. Она быстро набрала ответ. Поднялся ветер, холодок проник под мой свитер.

Мы молчали. Наша дружба достигла той точки, когда молчание уже не кажется неловким или неуютным – оно было почти успокаивающим, естественно и удобно вписываясь в ритм нашего общения.

Руби задрожала и стала растирать свои плечи, чтобы согреться.

– Кстати, – сказала она, вспомнив что-то, – а ты знаешь, что у Макса бывают приступы тревоги?

– В каком смысле? Ты имеешь в виду какую-то особенность? – спросила я.

Мы с Руби часто обсуждали других, оставаясь наедине. Мы разобрали личность каждого по косточкам, осмысляя, кто что сделал и почему. Халед терпеть не мог оставаться один. Ему всегда нужно было быть с кем-нибудь из нас, если не со всеми разом. Когда Макс и Джон уходили на футбольную тренировку, Халед писал Руби, Джемме или мне, чтобы узнать, где мы находимся. Даже если мы собирались на концерт церковного пения – такое развлечение считается типично женским, – Халед присоединялся к нам. Когда мы занимались в библиотеке, он усаживался в самой людной части зала, впитывая постоянный поток человеческого общения. Было похоже, что он боится одиночества – или тишины, возникающей в одиночестве. Я этого не понимала – я любила быть одна, одиночество приносило мне ясность мыслей и возможность отдохнуть душой.

– Ты знаешь, что мы вместе были на занятии по биологии? – спросила Руби, натягивая манжеты толстовки на кисти рук и соединяя их в плотную муфту. Потом прижала руки к груди.

Было забавно представить Руби – студентку отделения истории искусств – на биологии. Но так обстояли дела в Хоторне, колледже гуманитарных наук. Нам всем нужно было посещать самые разнообразные занятия.

Руби продолжила:

– Прошлым вечером мы задержались в лабе допоздна и в конце концов просто начали болтать о чем попало. Я сказала ему, как нервничаю перед футбольными матчами, когда все смотрят на меня, и все такое, и он сказал, что чувствует себя так же. Вот только у него случаются панические атаки. Сказал, что такое с ним бывает еще со средней школы.

– А он знает, почему так? – спросила я. Макс был молчаливым, но вот дерганым он мне никогда не казался. Я думала, что мы ему просто не нравимся. Но, опять же, мы с ним мало общались и никогда не разговаривали один на один.

– Я не хотела давить, – сказала Руби. – Но похоже, что-то случилось или поменялось, когда он был ребенком, потому что Макс сказал, что это было так, словно переключатель какой-то щелкнул. До того он был в порядке, был счастливым, а на следующий день – уже нет.

Я знала о таких переключателях. Несмотря на холод, царящий вокруг, я ощутила в горле горячий сырой воздух.

– Хреново, – произнесла я.

– Да, похоже, это ужасно, – согласилась Руби. – Помнишь, как мы недавно были на вечеринке с мужской футбольной командой?

Я помнила. Некоторые из них пытались приударить за мной, но безуспешно. Я не могла воспринимать их всерьез, таких вот пьяных и неуклюжих, с разъезжающимися в разные стороны глазами – именно в таком состоянии они пробовали подкатить ко мне. Пахнущая потными, разгоряченными телами вечеринка, пол под ногами мокрый от пролитого пива…

– Да, – сказала я.

– Ты помнишь, как Макс типа как исчез оттуда? – продолжила Руби. Я помнила и это тоже. Когда мы все собрались уходить, то не смогли найти его. Джон пожал плечами, предположив, что Макс пошел домой. «Наверное, ему стало скучно. Только скучным людям бывает скучно, верно, М?» – и он ткнул меня в плечо, словно мы были близкими друзьями.

Руби продолжила:

– Ну, похоже, он ушел так рано, потому что ему казалось, будто он не может дышать. И руки у него стали неметь. Поэтому он пошел пробежаться. До двух часов ночи.

Я никогда не испытывала тревожного расстройства или панической атаки. Отец однажды сказал мне, что у моей матери развилось тревожное расстройство после того несчастного случая, но я никогда не понимала, что это означает. Она все время была рассеянной, но, не считая этого, не вела себя беспокойно, ничего такого. В конце концов она записалась на терапию. Я помню термин «ПТСР»[6], произнесенный шепотом, за закрытыми дверями.

Я попыталась вспомнить ту вечеринку. Мы вшестером держались вместе примерно до одиннадцати часов. Народу было столько, что мы не смогли пробиться дальше вестибюля. Воспоминания были смутными; все вечеринки сливались в одну длинную череду сплошного пьянства. В памяти у меня вспыхнул образ уходящего Макса. На вечеринках ему, похоже, было всегда неуютно, будто он считал минуты до того, как можно будет уйти. Но в тот вечер Макс держался рядом с Руби и выглядел по-настоящему веселым. Они все время смеялись над чем-то. Наверное, над Джеммой, которая, как обычно, напилась в зюзю.

Руби была права – я действительно вспомнила, как он ушел без единого слова. Однако тут было что-то еще. Джон что-то сказал ему, так тихо, что не расслышала ни я, ни кто-либо другой. После этого, насколько я могла вспомнить, Макс исчез с вечеринки.

– Как ты думаешь, он проходит терапию с этим тревожным расстройством? – спросила я.

Руби помотала головой:

– Нет, нет, точно нет. – Она шмыгнула носом от холода. – И он просил меня не говорить никому.

В конце фразы голос ее дрогнул, придав словам просительную интонацию.

– Я поняла, – сказала я. И я действительно поняла. Я умею хранить тайны.

Парни выскочили из здания с озорными ухмылками на лицах и тяжелыми пакетами в руках.

– Успешно? – спросила Руби, когда они подошли ближе.

– А то! – отозвался Халед, укладывая несколько пакетов в багажник. Стеклянные бутылки позванивали одна о другую.

– Черт возьми, вы видали эту машину? – спросил Джон, убирая свои пакеты с пивом и глядя на выцветший зеленый седан, припаркованный рядом с нами. Бампер его висел криво, бока машины были покрыты вмятинами.

Мы все столпились вокруг Джона, и я осознала, о чем он говорит. Салон седана был наполнен упаковками от фастфуда, пластиковыми пакетами и прочим мусором. Бутылка из-под воды, стоящая на приборной панели, битком набита сигаретными окурками. Сидений не было видно, водительское кресло засыпано бумажками – похоже, старыми обертками от еды.

– Что за свинья! – фыркнул Джон, отходя назад и открывая багажник своего «БМВ».

– Как можно такое допустить? – спросил Халед. Лицо его выражало ужас. Я не была уверена, что в своей жизни ему доводилось видеть подобного рода бедность – если он вообще видел что-то, кроме богатства. Мы с Руби и Максом обошли машину.

– О нет, – сказала Руби, обращаясь к нам. Я проследила за ее взглядом, направленным на заднее сиденье машины. – Так грустно… Вы можете представить, что творится в доме у этого человека, если машина в таком вот виде?

– Люди сами выбирают, как им жить, Руби, – сказал Джон, закрывая багажник и направляясь к водительской дверце «БМВ».

Макс тихонько пробормотал, так, что его слышали только мы:

– Хорошо, что ты сделал правильный выбор и родился в богатой семейке.

Мы с Руби смотрели на него, и он заметил это; лицо его сделалось почти пристыженным. Руби откашлялась. Я знала, что она ненавидит неловкие моменты, ей кажется, будто она должна как-то прервать наступившее молчание. Я услышала за спиной шаги и, обернувшись, увидела мужчину, смотрящего на нас.

– Вам что-то нужно? – спросил он.

На вид ему было лет тридцать пять, длинные немытые волосы собраны в «хвост». Одежда его была потрепанной, я заметила у него в руках пакет с раменом – с тем же самым вкусом, который выбрала Руби. В другой руке мужчина держал стопку лотерейных билетов.

Мы все смотрели на него, пытаясь придумать, что сказать, и только Джон, не обращая на мужчину внимания, залез в машину. Я слышала, как он сказал Халеду:

– О, круто. Какой-то местный бомжара, живущий на пособие…

Я взглянула на лотерейные билеты и на выражение лица мужчины – оно не изменилось. Я была рада, что он не услышал слова Джона. Я не слышала, что ответил Халед, и гадала, по душе ли ему пришлось это замечание. Мне казалось, что он решает некую внутреннюю дилемму: как не поссориться с Джоном, но при этом не выглядеть богатеньким мерзавцем.

– Ой. – Руби вздрогнула. – Извините, мы сейчас уедем и не будем вам мешать.

Я понимала, что она пытается сделать вид, будто мы не глазели на машину этого человека, а просто собирались сесть в свой автомобиль. Однако любому было понятно, чем мы тут занимались. Макс придержал перед Руби дверь, пока она забиралась на заднее сиденье, я залезла с другой стороны.

Мужчина, глядя на нас, медленно, нерешительно шел к своей машине.

«БМВ» завелся, громко взревев двигателем. Прежде чем мы выехали со своего места, Джон рассмеялся.

– Черт, кто-нибудь, отведите этого пса к грумеру.

Я резко повернула голову, зная, что окно открыто. Я надеялась, что мужчина не услышал Джона, но, судя по тому, как он смотрел нам вслед, эта реплика не ускользнула от его слуха. Никто из нас не засмеялся над «шуткой» Джона. Будь Джемма здесь, она, наверное, смеялась бы. Руби избегала моего взгляда и смотрела в окно, пока мы не вернулись в кампус. Она что-то обдумывала, но я не могла понять, что именно.

* * *

Уже стемнело, когда мы добрались до кампуса и вышли со стоянки, отведенной для первокурсников. У нас никогда прежде не возникало сложностей с тем, чтобы доставить в общежитие пиво и различные крепкие напитки.

Охранник кампуса остановил нас в нескольких шагах от входа в общежитие. Разговор о пустяках, который мы вели по пути от машины, резко оборвался, и мы уставились в темноту.

– Эй, ребята! – окликнул нас охранник.

Мы не видели, как он подошел. Не было никаких предупреждающих сигналов – ни бело-синих вспышек маячка на его машине, ни покашливания, объявляющего о его присутствии. Я крепче сжала пальцы на ручках двух пакетов. В одном лежала упаковка на шесть банок пива, в другой – две бутылки джина в картонных коробках. Я отвела пакет с крепкой выпивкой чуть назад, надеясь, что мое бедро загородит его от охранника. Тот направился к нам, шаркая тяжелыми ботинками по асфальтовой дорожке.

– Черт! – чуть слышно выругался Халед.

Джон и Макс остановились и переглянулись. Я знала – они боятся, что их возьмут на заметку, напишут на них рапорт, и тогда их отстранят от игр до конца сезона. Так же, как и Руби. Я заметила, что Макс встал перед ней, словно заслоняя ее от охранника.

Мы разом застыли, когда тот подошел к нам.

– Вы первокурсники? – спросил он, уперев ладони в мощные бедра; над его туго затянутым форменным ремнем выпирала, точно тесто из формы, складка кожи.

– Да, сэр, – ответил Джон, наш неофициальный вожак.

Охранник кашлянул и что-то проворчал. В темноте я видела у него на поясе резиновую дубинку; не то чтобы он собирался пустить ее в ход или имел на то причины. Охранник указал на пластиковый пакет.

– Откройте, – велел он Джону с сильным мэнским акцентом.

Джон улыбнулся самой своей милой улыбкой, полной очарования, но пакет не открыл. Пиво в кампусе было разрешено, у него была упаковка на двенадцать банок. Даже если охранник увидит ее, проблем у нас не будет. Крепкие напитки были только у меня, Руби и Макса.

– Тут просто пиво. Хотите баночку? – спросил Джон; его шарм растекался медом в холодном вечернем воздухе.

– Веселишься, пацан, да? – осведомился офицер. Он выпятил грудь, подчеркивая, что охранник кампуса – важная персона.

Пока охранник копался в пакете, Джон бросил на Макса еще один предупреждающий взгляд. Офицер протянул пакет обратно, буркнув что-то в знак подтверждения. Потом внимательно посмотрел на Руби, прячущуюся за спиной Макса.

– Мисс, – сказал он и поманил ее к себе. Руби вышла вперед, взгляд ее был уверенным и настороженным.

Джон взирал на Руби с напряженным скептицизмом. Я знала, о чем он думает. Руби была не способна лгать, и все мы это знали. Она была слишком хорошей.

– Извините, если мы что-то нарушили, – произнесла Руби уважительно-вежливым тоном. – Мой папа был в городе и предложил нам поехать в магазин. Мы не собирались делать ничего плохого.

При упоминании о ее отце охранник прищурился, словно родительский надзор снижал его полномочия, и он знал об этом. Каким-то образом козырь, брошенный Руби, возымел действие, и офицер снова заворчал – на сей раз это означало, что он ничего не может сделать и принимает этот факт. Сладкие, словно сироп, слова Руби и ее широко распахнутые глаза сотворили некую наивную девичью магию. Охранник слегка улыбнулся ей и выпрямился.

– Не делайте глупостей, – посоветовал он, все еще глядя на Руби. – В этом семестре администрация намерена семь шкур драть за любое нарушение – и с нас, и с вас.

– Хорошо, – ответила она. – Спасибо, что предупредили нас. Мы очень за это благодарны.

Охранник что-то удовлетворенно буркнул напоследок и зашагал прочь по дорожке; его массивный силуэт скрылся в темноте.

Когда он уже не мог нас слышать, мы наконец-то выдохнули и засмеялись от облегчения, продолжив свой путь к общежитию.

– Вот какая у меня девушка! – провозгласил Джон, наклоняясь, чтобы поцеловать Руби в щеку.

Руби просияла. Она не знала, что на секунду он в ней усомнился, не видела тот критический взгляд, которым он окинул ее, когда она шагнула к охраннику.

Ее отвага изумила меня. Вот так противостоять представителю власти, так отважно лгать ему – это не было похоже на ту Руби, которую я знала. Я видела, как она счастлива от того, что избавила нас от неприятностей и проявила храбрость, впечатлившую Джона. Мне казалось, будто я увидела ее без всех покровов; я отстала, не в силах переварить ее явную готовность идти на жертвы ради других.

Руби распахнула дверь общежития и начала подниматься по лестнице. Халед следовал за ней по пятам. Я остановилась, чтобы поудобнее перехватить пакеты. Наверное, Джон решил, что я отстала достаточно далеко, потому что я увидела, как он повернулся к Максу и положил ему руку на плечо.

– Правильно сделал, что не полез со своими высокими моральными принципами; ты обязательно все слил бы.

Я не подняла взгляд, чтобы увидеть реакцию Макса. Помедлила у подножия лестницы, перекладывая тяжелые пакеты из руки в руку, чтобы сделать вид, будто я ничего не слышала. Краем глаза я заметила, что Макс смотрит на меня, гадая, донеслись ли до меня слова Джона.

– Ты не мог бы подержать дверь? – окликнула я, продолжая притворяться и по-прежнему не глядя на него.

Джон уже шел наверх, перешагивая через две ступеньки.

– Конечно, – негромко отозвался Макс.

Мы вместе поднимались по лестнице, храня обоюдное молчание. Я пыталась понять, почему он не возразил Джону. Быть может, так положено между родственниками – я не понимала эту часть отношений между кузенами.

Я решила, что замечание Джона вызвано страхом: испугом от того, что нас могли поймать; должно быть, у него разыгрались нервы. Когда люди испуганы, они ведут себя странно и говорят не менее странные вещи. А может быть, он был в тот день в плохом настроении. Может быть, получил низкий балл за контрольную и вымещал это на окружающих. Я убедила себя в том, что это единичный случай. Мне не нужно было вмешиваться. Моя задача – быть спокойной, доброжелательной Малин. Расслабиться, как сказал бы Халед. Получать хорошие оценки. Обзавестись друзьями. Быть обычной студенткой колледжа. Я не намеревалась сворачивать на другой путь.

* * *

На следующее утро я шла через квадратный двор между корпусами, оставляя на росистой траве следы кроссовок. Шеннон хотела, чтобы мы встретились перед выходными, дабы не проделывать мыслительную работу с похмелья. Мы с Амандой неохотно согласились. В любом случае этот план был хорош хотя бы тем, что Руби не узнает о моем общении с той, которая ее так ненавидит.

Голова у меня гудела. Вчера ночью мы засиделись допоздна, играя в «квотерс»[7], смеясь над нашей встречей с охранником и радуясь, что избежали неприятностей. К концу застолья даже Макс улыбнулся, когда Руби пошутила, что он был похож на оленя, застигнутого светом фар. Джемма была немного раздосадована – завидовала тому, что это не она выручила всех, применив свои театральные навыки. Она старалась скрывать то, что смотрит на Джона и Руби, но я заметила это. Весь вечер Руби держала Джона под руку и наливала ему пиво – до тех пор, пока мы не отправились спать.

Обогнув угол, я свернула на дорожку, ведущую к библиотеке, и тут меня кто-то окликнул издали. Я заметила Макса, который сидел под деревом, окутанным яркой желто-оранжевой листвой, и махал мне рукой. Подойдя поближе, я увидела, что на коленях у него лежит учебник, а в руке, затянутой в перчатку без пальцев, он держит термос с кофе, над которым курится ароматный пар.

– Что ты тут делаешь? – спросила я, клацая зубами. – На улице такой дубак!

– Я согрелся во время пробежки, – объяснил он. – К тому же тут тихо.

Я обвела взглядом пустой двор – никто еще не показался из общежитий, до начала занятий оставалось много времени. Макс продолжил:

– Я тут занимаюсь учебой. Не хочешь присоединиться?

– Э-э… нет. У меня сейчас по плану коллективная работа, – ответила я.

Это был первый раз, когда мы оказались наедине, и я не знала, что ему сказать. Оглянулась через плечо на библиотеку.

– Можешь идти, – произнес он с чуть насмешливой улыбкой. – Мы не обязаны поддерживать светский разговор.

Я поправила сумку, висящую на плече.

– Очень смешно. – Потом увидела фотоаппарат, выглядывающий из его сумки. – Снимаешь что-нибудь?

Макс опустил взгляд.

– Ну да. Для факультатива по искусству.

– Что-нибудь интересное?

Он отпил кофе, размышляя, хочет ли говорить мне об этом.

– Дом престарелых.

– То есть здание или…

Макс засмеялся.

– Людей в здании. Я снимаю портреты. Иногда пейзажи. Но моему профессору, похоже, больше нравятся пейзажи, так что, полагаю, именно ими я и буду заниматься.

– Так ты фотографируешь людей в доме престарелых?

– Да. Это началось с того, что им понадобился волонтер, который сделал бы снимки для их справочной доски. Что-то вроде перечня тех, кто там живет.

– Круто, – сказала я.

– Да. Очень грустно видеть тех, кто там обитает. Условия не то чтобы хорошие… Ты знаешь, что в Соединенных Штатах с престарелыми людьми обращаются достаточно плохо по сравнению с другими странами?

Я этого не знала.

– Нет, – ответила я.

– Это очень угнетает. Извини за негатив, вряд ли тебе нравится такой разговор…

– Нет, всё в порядке. Хорошо, что тебе до них есть дело. Наверняка ты им понравился.

Макс пожал плечами.

– Не знаю. Думаю, им просто хочется поговорить с кем-нибудь из внешнего мира.

Я не знала, что еще сказать. Взаимодействовать с людьми так утомительно… Потом раздался звонок.

– Мне нужно идти, – сказала я, поддергивая сумку повыше на плечо.

– Удачной коллективной работы, – пожелал он мне вслед, когда я снова направилась к дорожке; тон у него был озорной и чуть насмешливый.

Я оглянулась на Макса. Его худощавое тело казалось массивным в дутой куртке, а голова в шерстяной шапке, наоборот, выглядела маленькой. Я вспомнила свой разговор с Руби и задумалась, как у него сейчас с тревожным расстройством. Он выглядел спокойнее, чем когда-либо прежде с момента нашего с ним знакомства.

Было что-то притягательное в том, как он сидел тут в одиночестве. Это было мне знакомо – читать в тишине. В глубине души мне хотелось вернуться и сесть рядом с Максом, но я продолжила свой путь к библиотеке.

* * *

Я толкнула библиотечную дверь; ее металлическая оковка проскребла по полу. Библиотека казалась чужеродной в кампусе, ее архитектура ранних девяностых резко контрастировала с кирпичными учебными корпусами и каменными стенами. Вестибюль переходил в большую общую зону, где рядами выстроились рабочие и компьютерные столы. Я заметила Шеннон в дальнем углу у окна, на одном из диванов. Аманда сидела рядом с ней, подобрав ноги под себя; ее волосы были уложены в огромный узел на макушке.

– Привет, – сказала я, подходя. Потом уронила сумку на пол и опустилась на диван, соседний рядом с тем, который занимала Шеннон.

– Доброе утро, Малин, – пропела Шеннон радостно и бодро. Я ненавидела, когда люди по утрам говорили так громко.

– Милый свитер, – с улыбкой произнесла Аманда. Мой свитер был старым, серым и скучным, как эта библиотека.

– Спасибо, – отозвалась я. – Может быть, мы…

Аманда прервала меня, выставив ладонь прямо перед моим лицом.

– Прежде чем мы начнем, – заговорила она, растягивая слова и нарочно нагнетая атмосферу, – я хочу сказать, что вчера вечером слышала совершенно улетную штуку про нашего ассистента препода.

– Что? – спросила Шеннон.

– Ты знаешь, что он встречается с другой студенткой магистратуры? С той, которая всегда носит юбки-бохо, словно какая-нибудь хиппи…

– Да? – откликнулась Шеннон.

Я знала, о чем ведет речь Аманда. Прошлым вечером я видела Хейла в столовой с какой-то девушкой: они, держась за руки, продвигались к стойке с горячими блюдами.

– Судя по всему, – продолжила Аманда, – ее поймали, когда она крутила с профессором.

– Серьезно? – спросила Шеннон.

Вот почему я всегда ненавидела коллективную работу. Такая неэффективность раздражала и утомляла меня.

Аманда вела рассказ дальше:

– Ее застукали с одним из профессоров английского языка.

Конец предложения она буквально протараторила, словно была не в силах больше удерживать эти сведения внутри.

– Это очень плохо, – сказала Шеннон. – Просто ужасно плохо.

– Знаю. Я доделывала кое-какую работу в «Гринхаусе» вчера вечером и слышала, как другие профессора об этом говорили. И… – Аманда сделала паузу для пущего эффекта и понизила голос до шепота. – Этот профессор женат!

«Гринхаус» был одним из самых новых учебных корпусов; его строительство спонсировал какой-то богатый тип, давным-давно учившийся в Хоторне. В центре каждого этажа располагалась обширная рекреация с диванами и камином; там было куда уютнее, чем в библиотеке. Не было ничего необычного в том, что профессора и студенты сидели в одном помещении – предполагалось, что это создает приятную атмосферу для обсуждения научных вопросов.

– О-о, – выдохнула Шеннон, широко раскрыв глаза, – бедный Хейл!

– Ну да, ясное дело. Вот зачем она так с ним? Я имею в виду, он, конечно, ботан, но он милый. На мой вкус – слишком милый. Слишком… цельный. Я уверена, что встречаться с ним скучно.

– Так тебе нравятся тупые козлы? – поддразнила ее Шеннон. Аманда закатила глаза.

– Заткнись; ты же знаешь, что я имею в виду.

– Так ее выгонят? – спросила я, стараясь придать голосу заинтересованные интонации.

– Ну, я не знаю… Кому какое дело? Это просто дикий скандал. И к тому же я не думаю, что за такое выгоняют. По-моему, программа магистратуры – это не то, что просто колледж. В крайнем случае уволят этого профессора. Я имею в виду, трахать-то можно кого угодно, но только если от этого никто не страдает, – заявила Аманда.

Я оперлась лбом о ладонь. Несколько секунд мы все молчали.

– Знаешь, – сказала Аманда, глядя на меня, – похоже, ты нравишься Хейлу, Малин.

Я не ответила, но та не отставала.

– Что он вообще сказал тебе после того семинара?

Ей было завидно, что Хейл подошел не к ней. Я предпочла бы, чтобы он выбрал ее. Мне же лучше, если Хейл будет уделять внимание другим, тогда я смогу остаться незамеченной.

– Он хотел поговорить о том, какое у меня основное направление обучения, – ответила я.

– Ну-ну, – хмыкнула Аманда. – Точно тебе говорю, ты произвела на него впечатление. Наверное, ему нравятся тихони с прибабахом.

Я проигнорировала это откровенно хамское замечание насчет моего характера, хотя оно было не таким уж ошибочным.

Аманда продолжила:

– И теперь, когда он один… – Она подняла брови, глядя на меня с явным намеком.

Шеннон широко распахнула глаза.

– Но он ассистент нашего преподавателя!

– Можно подумать, это кому-то когда-то мешало, тоже мне… – сказала Аманда, все еще ожидая моей реакции. – И кроме того, он выпустился только в прошлом году. Не то чтобы это была такая уж страшная разница в возрасте.

– Но все равно, целых пять лет, – возразила Шеннон. Она смотрела на меня, оценивая, насколько я заинтересована. Обе они хотели, чтобы я подтвердила или опровергла их выдумку. Я позволила, чтобы пауза затянулась до полной неловкости, и оставила все эти инсинуации без ответа. Аманду это явно раздражало. Она уставилась вверх, словно ей в голову пришла еще более интересная мысль.

– А может, ты, как и все на нашем курсе, положила глаз на Джона Райта?

– Ты знаешь, что он встречается с Руби, верно? – спросила я, доставая из сумки книги и раскладывая их на столе. Потом раскрыла ноутбук, и экран ярко засиял в тусклом утреннем свете.

Аманда закатила глаза.

– Она его недостойна.

Как и в прошлый раз, во время встречи в столовой, я чувствовала, что она ждет от меня вопросов. Но я не стала их задавать. Мне было приятно злить ее тем, что мне все равно, и это вызывало у меня особое чувство близости с Руби. Шеннон переводила взгляд с меня на Аманду и обратно, словно кошка, следящая за солнечным зайчиком.

– Итак, – произнесла я, насладившись тем, насколько неловкой сделала эту ситуацию, – приступим?

Я взяла книгу, ожидая, что они последуют моему примеру, но обе они смотрели на меня, словно на сумасшедшую.

Я вздохнула. Коллективная работа в самом худшем ее проявлении.

Глава 10

День Выпускника

Я – обман, фальшивка. Если б люди узнали мои тайны, они не захотели бы дружить со мной.

Для начала – я ненавижу быть пьяной. Косой, синей, упившейся, залившей глаза. Я изображаю это, и изображаю убедительно. Быть трезвенником в колледже – значит остаться без друзей. Совсем. Все решат, что ты с придурью. В Хоторне по выходным мы только и делаем, что ходим на вечеринки и пьем. Даже ребятки-первокурсники из тихих общежитий в кои-то веки набираются. И когда они это делают, очень забавно бывает смотреть, как они теряют контроль над собой. Теряют контроль. Именно это мне ненавистно. Как только алкоголь обжигает мне глотку и пищевод, я стараюсь сопротивляться действию растормаживающих веществ. Я буквально чувствую, как мое тело замедляется, расслабляется. С языка у меня слетают случайные мысли и замечания – дикая мешанина личных сведений. У меня слишком много тяжелых и мучительных воспоминаний. Того, что я должна держать в себе.

В течение зимы первого курса я едва не рассказала Руби всё. Во время метели мы много часов подряд сидели и играли в карты. Примерно в три часа ночи Руби спросила меня о моей семье.

Комната вращалась, я лежала навзничь на кровати Руби. Остальные смотрели полнометражку Диснея в другом конце комнаты, Джон сворачивал очередной косяк, в то время как Джемма и Халед ржали, глядя на экран. Макс краем глаза посматривал на меня и Руби. Он вот уже не первый час держал одну и ту же кружку с пивом, зажав ее между коленями, и постоянно зевал. Однако никогда не уходил спать, пока Руби не объявляла, что вечеринка окончена.

Мое тело было вялым, бессильным. Тщательно возведенные стены рухнули – так, словно их никогда и не было. Я сделалась развязной; всё, что я имела против наших соучеников, свободно лилось у меня с языка. Руби, сидящая рядом со мной, хихикала и толкала меня в бок; у меня уже живот болел от смеха.

«Расскажи мне о своей семье», – произнесла Руби. И я едва не сделала это. Слава богу, вместо этого меня начало тошнить.

Пять минут спустя мы были в туалете, и Руби придерживала мои волосы, гладя меня по спине свободной – рукой.

– Всё в порядке, – сказала она успокаивающим тоном. – Скоро тебе станет лучше.

Я продолжала выворачиваться наизнанку над унитазом. То, как она держала мои волосы, напомнило мне о матери: когда я болела, мама собирала мои волосы в «хвост». «Всё в порядке, дочка, пусть всё оно выйдет наружу».

После этого я купила фляжку. Она до сих пор у меня. Серебряная и твердая, как пуля. Тот факт, что я ни с кем не желала делиться ею, я объясняла боязнью паразитов. Макс понял меня. К его тревожному расстройству прилагалась фобия болезней. Я носила фляжку на все вечеринки и ни с кем не делилась ее содержимым. Я объявила, что у меня развилась аллергия на глютен, поэтому мне нельзя пить пиво. Правда, это означало, что мне приходилось тайком брать пиццу в столовой и поглощать ее в своей комнате в одиночестве. Халед дразнил меня из-за фляжки, но к середине второго курса все уже знали об этой моей особенности, и это даже неким образом выделяло меня.

Я думаю об этом, пока иду обратно к дому после принятия душа. Мы с Халедом быстро шагаем по Главной аллее кампуса, наша кожа покрыта мурашками от зимнего холода. Ноги у Халеда смуглые, поросшие черными волосами, мои ноги – белые, словно бумага. На плечи мы набросили полотенца, а в руках держим мокрую одежду, испещренную несмываемыми пятнами глубокого синего оттенка после той остановки в доме команды пловцов.

Мы оставили Джемму и Джона в общежитской душевой первого курса. Халед, похоже, считает, будто нет ничего такого в том, что мы оставили их наедине, но я-то знаю. Я помедлила в дверях, глядя, как Джемма снимает с себя всё, кроме лифчика и трусов, и прыгает под горячий поток воды к Джону. Она едва не поскользнулась, но он поймал ее за локоть и крикнул мне: «Не волнуйся, М, я позабочусь о ней!» Их смех преследовал нас с Халедом, пока мы шли по коридору к двери, ведущей на промерзшую улицу.

Несколько наших сокурсников перебегают с другой стороны аллеи, и мы провожаем их взглядом – наши товарищи-выпускники спешат попасть в общежитие. Осталось еще одно мероприятие – Бал Последнего Шанса. День Выпускника наполовину завершен.

Мы огибаем угол, и в поле нашего зрения появляется «Дворец». За ним солнце раскрашивает уже потемневшее небо в оранжево-розовые тона – облака ненадолго разошлись, но вскоре грозит разыграться сильная метель. Мы ускоряем шаг, спеша побыстрее оказаться в теплом доме. Я крепче прижимаю фляжку к груди, холодный металл оставляет вмятину на задубевшем от мороза полотенце. Вдали над пологими мэнскими холмами уже ползут снеговые тучи. Холод пробирает до самых костей, прогоняя тепло, еще сохранявшееся после душа. Эта зима невероятно мрачная и уродливая, и я с радостью жду того, что скоро белое снежное одеяло скроет эту серость. Я слышала, что снегопад ожидается обильным – не менее трех футов осадков. Такая метель способна отрезать от мира весь наш городок.

Знаю, что Халед хочет поговорить о Руби и Максе, об их споре, но не хочу, чтобы он поднимал этот вопрос. Не хочу, чтобы он в это вмешивался. Ситуация и так запутанная.

Халед любит знать всё обо всех. Он обожает говорить с людьми и говорить о них. Мне кажется, вдобавок он жаждет помогать людям и, вероятно, потому и хочет стать хирургом. Я знаю, что он сделал бы для нас что угодно, но именно поэтому ему не следует знать ничего о происходящем.

Странно думать о Халеде в контексте дружбы. Хотя и не первый год живем под одной крышей, мы так и не создали с ним прочных дружеских связей. Мы – соседи, вот и всё. Я сосредоточилась на Руби и Джоне, поэтому для остальных у меня не так уж много времени. Все считают нашу группу сплоченной, лучшими друзьями. И никто не сомневается, что я сыграла в этом важную роль. Вероятно, потому, что я отлично умею притворяться.

– Слушай, цыпа, как ты думаешь, с Максом и Руби всё в порядке? – спрашивает Халед, нарушив молчание.

Я терпеть не могу, когда он называл меня «цыпой». Замечаю, что он несет Денизу, держа ее за паховую область.

– Ты мог бы не волочь ее так?

– Как?

– За дырку.

Халед смеется и перехватывает Денизу поудобнее, сунув ее под мышку.

– Ладно. Но, серьезно, что происходит?

Я знаю, что он не в состоянии промолчать. Его желание знать всё буквально сочится сквозь его кожу. Иногда мне хочется, чтобы Халед вел себя так, как полагается богатому и избалованному типу.

– Я уверена, что ничего такого не происходит, – отвечаю я.

– Как ты думаешь, о чем они говорили?

– Не знаю. Они были пьяны.

«Пусть лучше так».

– Но они ругались. И Руби, похоже, была зла. – Халед оглядывается на меня, надеясь, что я раскрою эту тайну. – Я никогда раньше не видел ее такой.

Я не отвечаю. Это всегда тревожит Халеда. Он требует ответов и подтверждений, его мозг не в силах справиться с игнором.

– И тем не менее, – говорит он, злясь на меня.

– Ты же знаешь, каким становится Макс, когда он на эмоциях, – роняю я, надеясь, что этого пока что будет достаточно.

– Когда-нибудь он сломается ко всем чертям, – отвечает Халед. – Ему нужна профессиональная помощь.

Голос у него негромкий и серьезный. А акцент всегда добавляет определенный вес его словам.

– Помнишь тот случай на первом курсе? Когда мы были в больнице и он вызверился на меня из-за Шеннон? Я думал, он меня ударит, хотя Макс там был вообще ни при чем. К нему это не имело никакого отношения.

– Он просто вышел из себя. К началу Последнего Шанса всё будет в полном порядке, – заверяю я.

Халед не говорит ничего, но смотрит на меня скептически. Мы оба знаем, что я лгу. Нужно сменить тему.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом, – предлагаю я.

Он удивлен. Обычно в разговоре с ним я не ищу предлогов, чтобы уйти от ответа.

– Например?

– Например… у тебя в последнее время были какие-нибудь проблемы?

Я начинаю чувствовать себя психологом-добровольцем, но это самый простой способ отвлечь людей.

Халед смотрит на меня с улыбкой.

– Разве тебя интересует кто-то, помимо Руби?

Я бросаю на него сердитый взгляд.

– Она – моя лучшая подруга.

– Честный ответ, – соглашается он. – Э-э-э… какие проблемы есть у меня?

– Да, – киваю я, уже отсчитывая секунды до того момента, когда мы войдем в дом и сможем разойтись в разные стороны.

– Что ж, – произносит Халед серьезным тоном. Я смотрю на него и вижу, что его взгляд прикован к тротуару. Это интригует. Я никогда прежде не слышала, чтобы он говорил таким тоном. – Ладно. Только не думай, что я чокнутый. Потому что я не чокнутый.

– Конечно, – откликаюсь я. – Не беспокойся. В чем дело?

– Я знаю, что это прозвучит так, словно я избалованный сопляк. Я имею в виду – скажем честно, я действительно избалованный. Так что имей в виду заранее…

Я закатываю глаза.

– Хорошо, я тебя услышала.

– Так вот, моя проблема в том, что у меня нет проблем. Я уже сказал, что звучит это дико. Но я люблю ту жизнь, которой живу. Я люблю своих родных, люблю вас всех, люблю учебу. И вечеринки тоже люблю. Я очень счастлив.

– Тебе придется развернуто объяснить это, иначе я не пойму, в чем дело, – говорю я.

– Так вот, из-за этого я постоянно беспокоюсь, что что-нибудь случится. Что-нибудь плохое. Как будто в любой момент стрясется какая-нибудь хрень, и все полетит к чертям.

Интересно.

– Так что в последнее время, примерно с начала выпускного курса, я по ночам лежу и не могу уснуть, потому что боюсь, что мои родители умрут. Или моя младшая сестра. Знаешь, она такая милая и совершенно наивная… А еще я иногда боюсь, что мы все, как в ужастике, заболеем какой-нибудь жуткой болезнью или по нам шмальнут ядерной ракетой…

Я молчу. Всё это вещи, которые он не может контролировать. Я понимаю страх перед вещами, которые тебе неподконтрольны.

– В общем, – продолжает он, – я ощущаю, как это нависает над моей головой. Чувство, будто случится что-то очень плохое.

– Понимаю, – говорю. Я знаю, что наш разговор дошел до той стадии, когда мне нужно дать Халеду какой-нибудь совет. – Но, может быть, тебе просто нужно радоваться жизни, пока она еще хороша? Потому что ты прав, плохие вещи обязательно когда-нибудь случатся. Это закон жизни.

– Ух ты, спасибо, Малин, это мне очень помогло, – насмешливо благодарит он.

– Я не это имела в виду. Мне кажется, надо попытаться сосредоточиться на всем том хорошем, что у тебя есть. Радоваться этим вещам. В этом нет ничего неправильного. И когда что-нибудь плохое и правда случится, ты с полным правом сможешь лежать по ночам без сна и переживать. Но не трать свою жизнь на беспокойство о том, с чем ты ничего не можешь поделать. Какой в этом смысл?

Едва произнеся эти слова, я понимаю, что мне самой следовало бы воспользоваться собственным советом. Но я этого не сделаю. Я просто создана иначе.

– Ну, да, ты права.

Мы подходим к «Дворцу» и быстро поднимаемся по ступеням крыльца к входной двери. Я люблю этот дом. Он старый и пахнет школьными каникулами в доме моей бабушки.

В прихожей Халед разувается и направляется к своей комнате.

– До скорой встречи, мрак и уныние.

Я оглядываюсь на него, одновременно упираясь носком одной кроссовки в пятку второй, чтобы снять ее. Чтобы не потерять равновесие, опираюсь рукой на стену, обшитую деревянными панелями.

– Шучу, – говорит Халед, бросая Денизу на диван. – Ты нам всем нужна. Все мы – эгоцентричные уроды, кроме тебя. Иногда мне кажется, что ты единственная, кто слушает других.

Он улыбается мне и скрывается в своей комнате, закрыв за собой дверь.

Я действительно слушаю. Я выслушиваю всех – и теперь знаю вещи, которые не хотела бы знать.

Я думаю о Руби и Максе и испытываю облегчение от того, что Халед, похоже, забыл о них на какое-то время. Снова и снова вижу внутренним взором, как они спорят друг с другом после Прыжка. Макс хватает Руби за запястье, тянет к себе, лицо у него напряженное. А Руби отшатывается. То, как она стряхивает его руку, ее почти агрессивные движения, быстрые и испуганные… Что ее так напугало?

Все рассыпается в прах. Мне нужно действовать быстрее.

Я пинком отворяю дверь в свою комнату и бросаю мокрую одежду в корзину для грязного белья. Хорошо, что у каждого из нас есть своя комната, куда мы можем спрятаться со своими тайнами и избавиться от них за закрытой дверью.

Открываю свою фляжку и пью воду, налитую в нее. А потом швыряю фляжку на аккуратно застеленную кровать.

Глава 11

Первый курс

Родительские выходные.

Весь кампус расцвел синими вымпелами и символами Хоторна. Мы все оделись немного наряднее, засунули водочные бутылки в самую глубину шкафов, спрятали кальяны под кроватями, прибрали свои комнаты. О своем жилье мне беспокоиться не пришлось – просто нечего прятать.

Мои родители посетили семинар на факультете биологии; мать знала одного из профессоров и хотела встретиться с ним, потому что они дружили в колледже. Ей пришлось объяснить, почему она отказалась от практики и карьеры вообще. Вероятно, мать солгала, с улыбкой сказав, что хотела сосредоточиться на том, чтобы растить меня, а не пропадать все время на работе. Я гадала, удивило ли кого-нибудь, что ее дочь последовала не по ее стопам, а по стопам своего отца.

Прошло несколько недель с тех пор, как на факультете английского языка распространились слухи о профессоре и девушке Хейла – заразные и разрушительные, словно грипп. Мы с Шеннон практически первыми из студентов узнали об этом, но, благодаря Аманде, к концу дня в курсе были уже все.

Моя встреча с Хейлом была назначена на три часа дня, но я пришла раньше. Всем участникам нашей группы было предписано приходить на встречи с ассистентом по расписанию – так нас продолжали ориентировать в выборе основного направления, и конца-края этому не было видно. Администрация желала убедиться, что мы усвоили обычаи и правила Хоторна, что мы довольны, устроены и никаких проблем не предвидится. Присутствие родителей на таких встречах приветствовалось, но я этого не хотела. Я не была готова к столкновению разных миров. Я предпочитала, чтобы они оставались отдельно – каждая вещь в своей аккуратной коробочке.

Я сидела на скамье перед кабинетом ассистента, глядя на доску объявлений, висящую на противоположной стене коридора. К доске был пришпилен информационный листок о предстоящем футбольном матче с участием Руби; там была даже ее фотография. Руби в некотором смысле стала талисманом женской футбольной команды, ценным приобретением, их новой блестящей игрушкой, знаменующей переход от многолетних поражений к победам. Матч должен был начаться через час с небольшим. Я сказала родителям, что встречусь с ними там, чтобы мы вместе могли посмотреть игру.

Дверь отворилась, и я резко подняла голову.

– Малин, – удивленно произнес Хейл, увидев меня. – Ты рано.

Я встала, расправляя рубашку, выпущенную поверх джинсов. Он не улыбнулся, однако открыл дверь и отошел назад, приглашая меня войти.

Хейл присел за большой круглый стол в центре кабинета. Вид у него был рассеянный. Я услышала, как закрылась за моей спиной дверь, и пожалела, что не ушла.

– Итак, – сказал он, – как дела?

– Отлично. – Я могла бы потратить время на более полезные дела, нежели эта встреча, какой бы ни была ее цель: разговор о моих чувствах или о чем-либо еще.

– Ты высыпаешься? – спросил он.

– Да. – Я спала не так много, примерно четыре часа в сутки, но мне этого хватало. Все остальное время, пока кампус окутывала тишина, я училась и делала письменные работы. Мне нужно было стать одной из лучших студенток курса, некогда было спать долго.

– Хорошо, хорошо, – рассеянно промолвил Хейл. Он порылся в каких-то бумагах на своем столе и положил поверх стопки мою работу.

– Может быть, мне прийти в другой раз? – спросила я.

– Нет. – Он откашлялся. – Твои работы выполнены отлично.

Пролистал мои эссе. На каждом стояла отметка «А»[8] – наивысшая.

– Давай поговорим о твоих целях, – предложил Хейл. – Ты все еще хочешь стать юристом?

Я понимала, к чему он клонит, и не хотела слушать это. Это было напрасной тратой времени.

Он продолжил:

– Я точно не смогу убедить тебя сосредоточиться только на английском языке вместо юридической подготовки?

– Я хочу быть юристом, – повторила я.

Хейл склонил голову чуть набок и подпер ее кулаком.

– Почему?

– Я упорно работаю и могу справиться с интенсивной учебой. Я люблю преодолевать трудности.

– Я аргументировал так же, – заметил он.

– И я хочу хорошо зарабатывать, – добавила я.

– А-а, – протянул Хейл невозмутимым тоном. Уголок его рта дернулся – это была почти улыбка. – Я говорю это только потому, что ты очень талантлива. Вероятно, тебе удалось бы попасть в программу магистратуры здесь, в Хоторне.

– Мой отец – юрист, – сказала я. – Мне знакома эта профессия. Я смогу отлично освоить ее.

– Это весьма… благоразумно. Благоразумное решение. Занимайся тем, что тебе знакомо. Теперь я понимаю твои доводы.

Хейл начал меня раздражать. Он совсем не знал меня.

– Я лишь предлагаю тебе не отбрасывать другие варианты, – продолжил он. – Тебе не обязательно применять в деле мои советы. Я лишь поощряю тебя рассмотреть все возможные варианты. Такова суть гуманитарного образования, я просто следую ее духу.

Мне было противно, что он думает, будто вправе пытаться переубедить меня, направить на другой путь. Ободряющее выражение на его лице раздражало. Я не просила его советов и не нуждалась в них. Я хотела сменить тему разговора.

– Мне жаль, что так вышло с вашей девушкой, – сказала я.

Хейл посмотрел мне в глаза. Я почти сожалела, что приходится использовать его личную жизнь в собственных интересах.

– Полагаю, все уже знают? – спросил он.

– Да.

Хейл ссутулился, глядя на стол. Он был слишком слабодушен. Разрывы не случаются беспричинно. Разве человек не должен чувствовать облегчение, избавившись от того, кто не был с ним честен?

– По крайней мере, теперь вы знаете, – заявила я, пытаясь подбодрить его. – Я имею в виду – было бы хуже, если б вы поженились, завели детей, а потом она обманула бы вас.

Хейл смотрел на меня озадаченно – как смотрели большинство людей в старшей школе, когда я бывала откровенна и прямолинейна.

– Что ж, полагаю, это правда, – согласился он, садясь немного прямее. Неужели никто до этого не сказал ему ничего подобного? Обычно люди в подобной ситуации проявляют сочувствие. – И к тому же это хорошая попытка уйти от разговора. Я понимаю, зачем ты это сделала. И тем не менее вернемся к тебе.

– Я по-прежнему намерена поступать на юридический.

– Ладно-ладно, – со смехом произнес он. – Скажи мне, что ты хотела бы добавить в наши семинары, а что убавить. В целом, каким ты видишь формат занятий по английскому языку?

Мы беседовали еще несколько минут; к Хейлу вернулся его обычный добродушный юмор. Хороший парень, нормальный парень, беспечный. Полная противоположность мне.

Про себя я посмеивалась над тем, что смогла так легко изменить его настроение. Он положительно отреагировал на мою искренность. Как будто кто-то мимолетом смог увидеть меня такой, какая я есть на самом деле. И в этом не было ничего плохого – он не испытал ни злости, ни отвращения; в каком-то смысле ему даже понравилось.

Я ощутила спокойствие и легкую расслабленность. Опустив плечи, откинулась на спинку кресла, словно со стороны наблюдая, как уходит моя настороженность, и не сопротивляясь этому.

* * *

По пути к выходу из здания я налетела на Шеннон, выходившую из аудитории. Она слегка пошатнулась и мрачно, сердито посмотрела себе под ноги. Она всегда выглядела так, словно ее сложили из кусочков, не подходящих друг к другу: сумка, одежда, волосы.

– Привет, – сказала Шеннон, пристраиваясь рядом со мной и прижимая к груди учебник. Ее медные волосы были стянуты на затылке в неаккуратной пучок. Она оглянулась на дверь в кабинет ассистента, медленно закрывавшуюся за мной. – Как прошла встреча?

– По-моему, нормально, – ответила я, потом вспомнила о вежливости: – А твоя?

– Хорошо, – ответила она, и мы бок о бок пошли дальше по коридору. – Он очень милый. – Мы прошли несколько десятков шагов, и Шеннон произнесла, понизив голос, как делают люди, когда собираются заговорить о каких-то секретах: – Послушай, насчет твоего друга Халеда…

– Да? – осведомилась я.

– У него есть девушка или что-то типа того? – Ее щеки густо зарделись, даже веснушки сделались ярко-красными.

– Насколько мне известно, нет, – ответила я. Подумала было сказать ей о том, что Халед, скорее всего, способен закрутить отношения с кем угодно, но решила, что это выставит его не в лучшем свете.

– О, круто. Мы с ним вместе работаем на лабораторных по химии, он ужасно милый. Он единственный, кто со мной разговаривает. Знаешь, когда я среди людей, то смущаюсь, а в лабах всегда работают группой. Но да, он просто чумовой.

Я заметила, насколько она нервничает. Мне хотелось сказать ей, что не нужно изображать из себя крутую или использовать слово «чумовой» – ведь ясно, что она никогда прежде его не применяла. Я не намеревалась осуждать ее. Быть может, все дело в том, что у меня были друзья, а у нее не было. Она постоянно общалась только со своей соседкой по комнате, такой же тихой девушкой. Должно быть, именно так меня и воспринимали в старшей школе – тихая, замкнутая девушка…

– Я замолвлю за тебя словечко, – сказала я, нарушая молчание.

– Спасибо, ты очень добрая. – Шеннон улыбнулась и попрощалась со мной, когда мы дошли до перекрестка дорожек. Пряди ее волос постепенно выбивались из-под заколки, скрепляющей их в пучок.

Я проверила, сколько сейчас времени, поправила на плече сумку и пошла в сторону футбольного поля.

* * *

– Здравствуй, милая, – сказала мать, заключая меня в объятия; ее косточки вдавились сквозь одежду мне в кожу. Опять она занимается бегом и ничего не ест.

Отец откашлялся.

– Сегодня играет твоя хорошая подруга? – спросил он. – Руби?

– Номер пять, – ответила я, указывая на поле.

Игроки заняли свои позиции, готовясь к началу игры. Отец, сосредоточив внимание на поле, сложил перед собой руки. Он тоже почему-то похудел. Может быть, мой отъезд в Хоторн сказался на них сильнее, чем я думала раньше…

– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовался отец. Я знала, о чем он намеревается спросить на самом деле, это был его особый способ задавать вопросы.

– Хорошо, – ответила я. – Никаких жалоб.

Мой краткий ответ был грубым, но отец уже составил свое мнение, еще до моего отъезда в колледж. А я хотела, чтобы меня оставили в покое, предоставили самой себе. Я хотела, чтобы все это перестало его так заботить.

Он снова откашлялся.

– Завтра мы собираемся навестить твою бабушку в Дирфилде. Не хочешь к нам присоединиться?

Мать напряглась при упоминании Дирфилда. Она терпеть не могла ездить туда. Винила в смерти Леви отцовскую родню. Я не знала, что моя бабушка все еще живет там – после всего, что случилось. Конечно, это было много лет назад, но все равно у нашего семейства должна быть там ужасная репутация.

– Пап, для меня это пять часов езды туда и обратно.

– Ладно, я просто спросил, – разочарованно отозвался отец.

– Мы очень рады, что ты подружилась с такими чудесными людьми, – сказала мать тихо, почти шепотом.

Я хотела бы, чтобы она говорила громче. Хотела, чтобы она снова была уверенной в себе, веселой и шумной. Хотела бы вдохнуть в нее немного отваги. Но она вот уже много лет не была прежней, и это была моя вина, поэтому я держала рот на замке. Я позволила ей взять меня за руку; ее кожа была тонкой, словно бумага.

Я окинула взглядом толпу зрителей на трибунах и заметила Джона – он возвышался над всеми. Халед и Джемма сидели между Джоном и Максом. Мать заметила, куда я смотрю.

– Это они? – спросила она. – Скажи, кто из них кто?

– Тот, что пониже, с темными волосами, – Макс, – ответила я, потом показала на Халеда. – А рядом с ним – Халед.

– Принц?

– Да, тот самый принц.

Хотя теперь он был просто Халед, уже некоторое время никто не называл его принцем. Нам всем хотелось познакомиться с его родителями, но те были слишком заняты, чтобы прилетать сюда.

– Рядом с ним Джемма, – продолжила я.

– Она милая, словно крепкий маленький пони, – заметила мать.

– Лучше не говори ей этого, – посоветовала я. Мать состроила гримасу, отблеск ее былого чувства юмора на миг блеснул откуда-то из глубины. Я добавила: – Так вот, а тот, с края – Джон.

Я заметила, как мать всматривается в лицо Джона, мысленно производя какие-то расчеты.

– Парень Руби? – уточнила она.

– Ага.

– Джон, – медленно произнесла мать, словно пытаясь успокоить себя этим именем.

Я надеялась, что она не уловит связи, но шестеренки в ее мозгу уже пришли в движение. Она заметила его густые белокурые волосы, загорелую кожу, чарующую улыбку. Челюсти мои сами собой крепко сжались, скулы затвердели.

– Он симпатичный, выглядит славным парнем, – сказала мать, отводя взгляд. Но я знала, о чем она думает на самом деле.

Она бросила на меня взгляд, словно я вторглась в ее потаенные мысли. Намек на сожаление, гнев… а потом это выражение пропало из ее глаз, сменившись привычной мягкостью. Мать снова уставилась на футбольное поле, но глаза ее были пусты, мысли где-то блуждали. Она смотрела, как игроки пасуют мяч друг другу, и чуть заметно сглатывала, притворяясь, будто увлечена тем, что происходит на поле. Прошлое, промелькнувшее перед нами на миг, растворилось в прохладном предвечернем воздухе.

Судья резко дунул в свисток, и зрители умолкли в предвкушении. Я сидела, зажатая между Максом и Халедом; Джемма и Джон сидели по ту сторону от последнего. Я оставила родителей на другой трибуне. Они были в восторге от того, что я хочу посмотреть финальную часть матча вместе с друзьями. Меня раздражало то, как радостно они переглядывались.

Было объявлено вбрасывание мяча из аута со стороны Хоторна. Оставалась минута до конца игры, а счет все еще был ничейный. Руби подбежала к краю поля и подняла мяч.

– Когда играет, она выглядит совсем другой, – заметил Макс. Он подался вперед, опершись локтями о колени.

– Да, такой серьезной, – пошутил Халед, состроив мрачное лицо. – Она что, собирается выполнить бросок в перевороте[9]? Надеюсь, она не сломает себе шею…

– Ты мог бы не шутить об этом? – возмутилась Джемма, стукнув его по плечу, затем отпила глоток джина и снова спрятала фляжку в потайной карман под мышкой.

Руби нужно было вбросить мяч так, чтобы Хоторн мог попытаться забить решающий гол. Она неотрывно смотрела на свою сокомандницу Бри. Потом ловко отскочила назад, за белую линию, держа мяч высоко над головой.

– Ты справишься, детка! – крикнул Джон.

Он оглушительно хлопнул в ладоши где-то у меня над головой. Руби была сосредоточенной, словно воительница перед сражением. Ее густые каштановые волосы, стянутые в «хвост», двигались синхронно с ее телом. Каждый резкий пас или обманное движение сопровождались взмахом волос у нее за спиной. Я рассматривала трибуны, изучая лица зрителей. Сегодня должен был приехать отец Руби, и мне было любопытно познакомиться с человеком, который вырастил ее.

– О черт! – произнес Халед и прикрыл лицо руками. – Я не могу на это смотреть.

Джемма пронзила его сердитым взглядом.

– Серьезно, перестань.

Руби чуть отвела мяч назад и приподняла правую ступню, согнув колено перед рывком.

– Нет, – дрожащим голосом выговорила Джемма. – Это всё равно что смотреть на столкновение машин. – Она спряталась за плечом Халеда.

– А как же поддержка товарища и всё такое? – поддразнил ее тот.

– Отвянь, – огрызнулась Джемма.

Я прищурилась, всматриваясь в лицо Руби. Макс был прав. Сейчас она была другой – уверенной, яростной. Обычно Руби старалась порадовать всех, но сейчас я видела в ней бойцовский дух и удивлялась, почему она обуздывает его за пределами поля.

Руби напрягла мышцы, превращая свое тело в упругий снаряд, и рванулась вперед. Она мчалась к белой линии. Мы все затаили дыхание.

– О боже, боже, боже… – бормотала Джемма, выглядывая из-за плеча Халеда, чтобы увидеть бросок.

Руби бросилась на землю, крепко сжимая мяч в руках. Ее тело сжалось перед столкновением. Она кувыркнулась через мяч и взметнулась на ноги, послав его вверх и вперед.

Мы все закричали и захлопали, когда Бри мягко приняла мяч на грудь и аккуратно направилась к цели. Руби снова помчалась к воротам. Ее бело-синяя униформа размытым пятном мелькала между другими игроками.

Бри оказалась лицом к лицу с одной из противниц, которая по сравнению с нею казалась великаншей. Она отвела мяч назад, и Руби крикнула ей с другой стороны поля. Между Руби и воротами виднелся промежуток в стене защитниц. Бри сделала пас, Руби приняла его внутренней стороной стопы и отправила в сетку.

Бело-синяя толпа взорвалась ликующими криками. В осеннем воздухе разнесся свисток. Сокомандницы Руби бросились к ней и все разом сгребли ее в объятия. Хоторн выиграл.

– Хорошая игра, – негромко произнес Макс. – Не удивлюсь, если на следующий год Руби станет капитаном.

Джемма и Халед с размаху обнялись; облегчение на их лицах было почти осязаемым. Джон спустился с трибуны и стоял сейчас у самой боковой линии, снова и снова выкрикивая имя Руби. Вид у него был ужасно гордый: рад тому, что она – его девушка.

* * *

После игры мы все ждали Руби у края поля. Когда она вышла и побежала к нам через поле, Джемма бросилась к ней, едва не сбив с ног.

– Это было невероятно, подруга! – заявила она, вдоволь наобнимавшись с Руби.

– Да, очень зрелищно для женского спорта, – подтвердил Халед. Прежде чем мы втроем обрушились на него, он быстро добавил: – Шучу, ребята. Ну то есть девушки… Эй, вы меня так затопчете, честное слово!

– Я могу, – ответила Руби.

Джон обнял ее одной рукой и привлек к себе.

– Я же говорил тебе, что ты можешь выполнить вбрасывание с кувырка. Но в следующий раз следи за правой ногой, когда падаешь, она у тебя была слишком расслабленной. Нужно сильнее напрягать ее. Но у тебя получится.

Руби улыбнулась краем губ и высвободилась из его объятий, сделав вид, что пытается достать бутылку с водой. Однако я знала, что его критика пришлась ей не по душе.

Джон, Халед и Джемма направились к дороге, ведущей к туристическому клубу, где намечалось барбекю. Когда они оказались за пределами слышимости, Макс произнес:

– На самом деле ты сыграла отлично. Ты лучшая в команде.

Руби посмотрела на него, закручивая пробку на бутылке, улыбнулась и ответила:

– Спасибо.

– Тебе помочь их нести? – спросил он, указывая на ее спортивные сумки, куда были сложены защитные наголенники и налобная повязка Руби. Я знала, что она спрятала пропотевшую форму в полиэтиленовый пакет, дабы сразу бросить в стирку. Ей было стыдно даже подумать, что мы можем счесть ее неидеальной.

– Всё в порядке, пойдем поедим, – отозвалась Руби, и мы втроем зашагали вслед за остальными.

К тому времени, как мы достигли основной части кампуса, мой желудок уже урчал в предвкушении бургера и хот-дога. Может быть, двух хот-догов. Холодало, поднялся ветер. Я накинула на голову капюшон, спасаясь от холода. Ветер шелестел осенней листвой, листья сыпались на нас, словно снег. В это время родителей первокурсников созвали на коктейль, они должны были встретиться с нами попозже, возле турклуба; моего отца особенно интересовала большая коллекция каноэ и байдарок.

Джон обнял Руби за плечи и поцеловал в макушку. Она с обожанием посмотрела на него снизу вверх. Одна ее рука была опущена вдоль бока; в ней болтались исцарапанные футбольные бутсы, связанные за шнурки.

Рядом со мной молча стоял Макс; оживление, проявленное им возле края футбольного поля, куда-то испарилось. Я заметила, как он украдкой поглядывает на Руби, когда не смотрит в землю прямо перед собой; плечи его были устало ссутулены.

– Ну что, ты был рад повидать своих родных? – спросила я, нарушив транс Макса. Он чуть заметно улыбнулся мне.

– Да. Моя сестра тоже здесь. Я не видел ее с тех пор, как она уехала в летний лагерь.

– Это круто, – продолжила я, подбираясь к основному своему вопросу. – Должно быть, хорошо, что ты здесь не один, а вместе с Джоном, ведь он тоже твоя родня, и всё такое…

Улыбка Макса исчезла. Прикусив губу, он коротко ответил:

– Конечно.

Именно тогда я осознала, что Макс относится к Руби не просто по-дружески. Он хотел бы сам обнимать ее за плечи, целовать, поздравляя с победой…

И это могло перерасти в большую проблему.

* * *

Лужайка перед турклубом была полна народа – студенты и их родители. Мы стояли полукругом: я, Халед, Руби и Джемма.

– Вероятно, оно и к лучшему, что мои родители не приехали. Сомневаюсь, что они одобрили бы мое увлечение выпивкой, – сказал Халед, похлопывая себя по животу и откупоривая уже четвертую банку пива. Громко рыгнув, он продолжил: – Не то чтобы они не видели этого раньше…

– Поверить не могу, что мои не приехали, – пробормотала Джемма. – Лететь не так уж далеко.

– Они не прилетели? – спросила Руби.

Джемма закатила глаза.

– Мама боится летать. – Она подняла свой телефон и покачала им туда-сюда у себя перед лицом. – Но весь день пишет мне, утверждая, будто душой она со мной. Спрашивает, где мы, чтобы представить это визуально.

– А где твой папа? – спросила я у Руби. – У меня еще не было случая познакомиться с ним.

Она покрутила крышку от бутылки с водой, которую держала в руках.

– Он не смог приехать. В последнюю минуту что-то стряслось.

– Это ужасно, – отозвалась я.

Руби лгала. Была у нее такая фишка: когда она врала, ее голос становился немного выше.

– По крайней мере, он пытался, – саркастически ответила Джемма, набирая ответ матери. Телефон в ее руке колыхался, угрожая в любую секунду вылететь из пальцев. Джемму переполняла энергия, заставляющая ее тело вибрировать и временами странно подергиваться. – Моя мать училась здесь, черт побери. И ведь именно из-за этого я здесь! Могла бы, по крайней мере, сесть на самолет и навестить меня…

Отец Руби все еще оставался для меня загадкой; единственное, что я о нем знала – это то, что он жил в Ганновере. Руби осталась без матери еще в раннем детстве, но это, похоже, ее не тревожило. Это просто было частью ее сущности, как едва заметная горбинка на носу.

– Что ж, может, это и к лучшему; мы можем просто провести этот день вместе и не беспокоиться о том, что скажут родители о наших комнатах и нашей любви к выпивке, – с вымученной улыбкой произнесла Руби.

– Верно, – подтвердила я, не желая давить на нее.

В наступившем неуютном молчании Халед слегка выпрямился, выпятил грудь и откашлялся, словно намереваясь привлечь наше внимание.

– Что такое? – спросила его Джемма, скептически прищурившись. – Почему у тебя такой странный вид?

– Я хочу сделать объявление, – сказал Халед и глотнул пива. Он нарочно затягивал момент, наслаждаясь созданным им же напряжением.

– Ладно, хватит уже тянуть кота за яйца, говори, в чем дело, – потребовала Джемма.

– Я решил, что это будет хорошей возможностью сообщить вам, поскольку нынче родительские выходные и все такое…

– Боже, Халед, говори уже, – сказала Руби.

– Ладно-ладно, – обиженно произнес тот. – Ребятам я уже сказал, – он кивнул на Джона и Макса, – и они только «за». Так что вы трое – последний молоток в крышке гроба. Или правильно сказать «гвоздь»?

– Что такое? – едва ли не рявкнула на него Джемма, так, что стоящие поблизости студенты и родители обернулись к ней.

– Хорошо-хорошо, – сказал Халед. – Мои родители купили мне дом.

– Что? – спросила Джемма; ее акцент сейчас был особенно хорошо слышен.

– Дом? – удивилась Руби.

Покупка дома – важный шаг. У Халеда действительно столько денег? Мои родители уж точно не смогли бы купить мне дом, особенно с учетом того, что студенты колледжа вполне могли учинить там разгром. Но я напомнила себе, что Халед – принц. Я постоянно об этом забывала.

– Знаете тот старый фиолетовый дом на Главной аллее? – спросил он. – И что его сейчас ремонтируют?

Мы проходили мимо этого дома каждый день. Красивое здание в викторианском стиле, стоящее на холме между двух углов кампуса. Я всегда любовалась им, гадая, почему оно пустует. Скорее всего, из-за цены.

– Мои родители купили его. Для меня и моих новых друзей, – подтвердил Халед, подчеркнув последние слова, и посмотрел на нас, приподняв брови.

– Не может быть, – протянула Джемма. – Правда? – вопросила она, едва не взвизгнув. Халед подавил улыбку.

– Значит, для нас? – уточнила я.

– Да, ведь вы тоже мои друзья. И парни.

– С ума сойти! – сказала Джемма, хихикая над этой мыслью.

– И сколько будешь брать за аренду? – поинтересовалась Руби.

– Нисколько, – ответил Халед. – Ну, то есть расходы на коммуналку мы разделим на всех, но это всё.

– О черт! – воскликнула Джемма. – Да, тысячу раз «да», я хочу жить в твоем охрененном доме!

Она бросилась на шею Халеду, так что тот даже покачнулся. Он смеялся, Руби тоже. «Как нам повезло!» – думали мы все. Дом. Для нас. Дом, где мы будем жить с нашими лучшими друзьями…

– Когда мы переедем туда? И почему так вышло? Со стороны твоих родителей это очень щедро, – сказала Руби.

Мне тоже было любопытно, почему родители Халеда решили купить дом в Эдлтоне, в штате Мэн. Я также осознала: это означало, что Руби будет жить вместе со своим парнем. Я не могла сказать точно, странно это или нет, но никто и словом не обмолвился по этому поводу.

– Осенью. Думаю, девушки поселятся наверху, а парни – на первом этаже. У каждого будет своя комната. Конечно же, в гости друг к другу ходить не запрещается, – ответил Халед, подмигнув Руби. – Мне кажется, мои родители знают, что я живу в очень красивом месте. Может, они и не одобряют то, что я перебрался сюда, но я по-прежнему их любимый сын, а там, откуда я родом, это дает некоторые преимущества.

– А разве ты не единственный сын? – спросила Джемма.

Халед усмехнулся.

– Что ж, это очень мило с их стороны. И я, конечно же, всеми руками «за», – отозвалась Руби. Намеки на ее отношения с Джоном, похоже, ее не волновали.

– Слушай, – обратилась я к Халеду, – а что ты думаешь насчет той девушки, Шеннон? Кажется, она работает вместе с тобой на лабораторных по химии?

– Шеннон? Она клевая девочка.

Джемма переводила взгляд с меня на него.

– А что, кто-то положил глаз на Халеда?

Он пожал плечами.

– А кто-то не положил?

– Боже, ты такой самодовольный павлин! – Джемма закатила глаза.

– Шеннон очень милая, – добавила я. – Если она тебе нравится… может быть, начнешь встречаться с ней не только в пабе?

Халед глотнул еще пива. Не похоже, чтобы он был в восторге, но я знала, что он попробует последовать моему совету.

– Ну да, почему бы и нет…

– О, черт, – прошептала Руби, сунув бутылку с водой мне в руки. – Ну почему я не успела принять душ? Как я выгляжу? – Она лизнула ладонь и пригладила растрепавшиеся волосы.

Мы стояли тесной группой, и нам не составило труда проследить взгляд Руби, направленный на высокую пожилую женщину – вероятно, мать кого-то из студентов, однако выглядела она так, словно когда-то была моделью. В ее белокурых волосах серебрилась седина, и, несмотря на худобу, на руках виднелись четко очерченные мышцы. Одна из тех супербогатых мамочек, которые все время упражняются и постоянно едят натуральные салаты.

Я окинула Руби взглядом.

– Тебе честно сказать? Ты выглядишь так, как будто только что играла в футбол. А что?

– Это мать Джона, – тихо ответила Руби, поправляя волосы и форму.

Мать Джона направлялась ко входу в здание, где стоял сам Джон вместе с несколькими парнями из своей команды. Но первым ей попался на пути Макс, и она заключила его в объятия. Конечно же, он был ее племянником. Позади нее шла другая женщина, ниже ростом, но с такими же светлыми волосами и яркими синими глазами. Рядом с ней шагал мужчина, ужасно похожий на Макса, и девушка-подросток – наверное, сестра. Макс обнял всех троих; судя по всему, он был очень рад, что они здесь.

– Мило, – хмыкнула Джемма. – Семейная встреча.

– Я постоянно забываю, что они двоюродные братья, – ответил Халед. – Странно. Вам не кажется, что это странно?

Мы не ответили ему, продолжая наблюдать за происходящим. Макс и Джон не особо дружили, однако постоянно находились на одной окружности. В присутствии Джона Макс делался более отстраненным. Я видела, как Руби улыбнулась обоим кузенам. Макс ответил сдержанной полуулыбкой, словно не решаясь улыбнуться по-настоящему.

Руби сделала глубокий вдох и направилась к Джону и его матери, изобразив на лице свою самую милую и непринужденную улыбку.

* * *

После того как сгустились вечерние сумерки, я обняла своих родителей на прощание и пожелала им счастливого пути обратно в аэропорт. Мама помедлила, прежде чем сесть в машину, и еще раз спросила меня, не может ли она познакомиться с Руби. Я не была готова к этому и не знала, буду ли когда-нибудь готова. Мне нужно, чтобы два моих мира оставались отдельными друг от друга. Я не могла допустить, чтобы Руби слишком близко подошла к моему прошлому. Посмотрела на отца, и тот меня понял. «Поедем, Селия, оставь ее в покое», – сказал он, постукивая пальцем по капоту арендованной машины; потом они сели и уехали.

В ту ночь наша компания собиралась на вечеринку, которую устраивала футбольная команда. Там должен был быть один второкурсник, Чарли. Руби надеялась, что я ему понравлюсь, может быть, даже взаимно – так она сказала с почти осязаемым волнением. Она хотела, чтобы у меня тоже появился парень, тогда мы могли бы ходить на свидания вдвоем. Я знала, что она чувствует себя виноватой, когда уходит гулять с Джоном, а я остаюсь сидеть в своей комнате одна. Руби и понятия не имела, как сильно мне нужно это время в одиночестве. Я нуждалась в нем куда больше, чем в парне.

Чарли был довольно симпатичным: высоким, с кудрявыми черными волосами. И один – всего один – раз я упомянула при Руби, что считаю его горячим; хотя я сказала это лишь для того, чтобы отвязаться от расспросов о парнях. Но ей в голову запала идея о том, что если мы с Чарли познакомимся близко, то сразу понравимся друг другу.

– Извини за бардак, – сказала Руби, когда я присела на кровать Джеммы.

Я огляделась по сторонам. Ее часть комнаты была аккуратно прибранной, а вот Джемма вечно расшвыривала обувь и одежду по всему полу. Была даже видна четкая граница между половинами Руби и Джеммы. У последней к стене были прилеплены скотчем фотографии ее родных и друзей, на половине Руби стены были почти пустыми – не было даже фото ее отца. Там висели лишь несколько постеров с разными архитектурными достопримечательностями и один пейзаж – кажется, Юго-Восточная Азия. Дверь шкафа была закрыта, и я знала, что внутри аккуратно уложена и повешена одежда. Джемма не смогла бы закрыть свой гардероб, даже если б попыталась – из него буквально вываливалась гора шмоток, в основном просящихся в стирку.

– А где Джемма? – спросила я, пересаживаясь на кровать Руби.

– Со своими подругами с театрального отделения. Кажется, готовят алкогольное желе. – Она помолчала. – Думаю, на будущий год мы будем готовить уже на своей кухне.

Она была права. Мы шестеро собирались поселиться вместе. Такое впечатление, что мы притворялись взрослыми – словно двадцатилетки из какой-нибудь комедии, пытающиеся наладить жизнь в большом городе. Вот только мы были восемнадцатилетними студентами, живущими в маленьком мэнском городке при лесопилке.

– К слову, о Джемме, – продолжила я. – Она еще не унялась относительно парней?

Руби покосилась на меня краешком глаза и на миг задержала руку, расчесывая свои длинные волосы.

– Ну, вроде как да. Я все гадаю, когда она познакомит нас с Лайамом.

– Думаешь, он приедет ее навестить?

– Не знаю. Я хотела бы с ним познакомиться. Пыталась поговорить с ним вчера, когда они с Джем болтали по телефону, но она разозлилась и выскочила в коридор.

– А как он выглядит? – спросила я. – Ты видела его фотку?

Руби кивнула.

– Да, она показывала мне одну, сделанную этим летом. Он выглядит симпатичным…

– Но?

– Не знаю… не хочу говорить гадости.

– Скажи мне, – попросила я.

– Ладно, только не говори ей.

– Конечно.

– Есть в нем что-то такое… даже не знаю, как это определить.

– Хм-м, странно. – Я мысленно сделала себе пометку проследить впоследствии за Джеммой и Лайамом в «Фейсбуке». – Кстати, сегодня ты отлично справилась, просто восходящая звезда, – добавила я, подшучивая над новообретенной славой Руби.

Она заплела волосы в косу и стала укладывать ее на макушке, постукивая ногой в такт музыке, играющей из колонок ноутбука.

– Спасибо, – покраснев, отозвалась она, потом в порыве чувств рывком открыла ящик своего стола. – Хочешь посмотреть, что подарил мне Джон?

Руби достала прямоугольную коробку и притянула мне. Я коснулась мягкого бархата и откинула золотистую защелку. В свете ламп белыми бликами заискрился изящный браслет.

– Это бриллианты? – спросила я.

– Да. Он чокнутый. Я же не могу это носить, честное слово! Что, если я его потеряю?

Руби пыталась снизить значимость подарка, но ее щеки пылали лихорадочным румянцем.

Я провела пальцем по ряду блестящих камней и закрыла шкатулку. Джон был куда богаче, чем мне представлялось раньше. Так же, как и Макс. Их матери происходили из семьи, получившей хорошее наследство и, похоже, приумножившей его. Судя по всему, в Хоторне они держались наравне. Дети богатых, важные птицы. Мои родители были вполне состоятельными в финансовом отношении, но отнюдь не происходили из династии «владельцев заводов, газет, пароходов». До того как осесть дома, моя мать работала педиатром, а отец и по сей день был юристом по корпоративному праву. Они неплохо зарабатывали, однако непомерное богатство уроженцев Новой Англии, с которыми я оказалась в одном учебном заведении, было для меня в новинку.

Я предполагала, что Руби являлась самой бедной из всех нас, однако не могла сказать точно, сколько денег могло быть у ее отца. Что-то явно было с этим связано, однако задавать вопросы об этом было не вполне прилично. «Эй, а насколько богата твоя семья?»

– Как прошло знакомство с его мамой? – спросила я.

Руби колебалась несколько секунд.

– Хорошо, мне кажется. Она разговаривала очень по-доброму. Но на самом деле не знаю, я не настолько хорошо могу ее прочитать. Не уверена, хочет ли она для своего сына пару из того же самого социального слоя. Это было бы… обидно. Но не важно. Она не какая-нибудь там злобная бабка. Джон сказал, что при знакомстве с ней я показала себя хорошо, так что всё в порядке.

Я представила, как Джон похлопывает ее по плечу. «Молодец, детка, ты все сделала правильно, знакомясь с моей мамой». Это было странно. Как будто Руби должна была подлизываться к нему и его семье…

– А где его отец? – спросила я.

– Нету. Джон не любит говорить об этом, – ответила Руби. Она сегодня была немногословна. – И он просил меня не трепаться об этом, так что…

– Не волнуйся, – сказала я, отметив возникшую между нами напряженность. Я говорила небрежно, словно это было не важно. – Но я уверена, что он тебя любит.

Руби покраснела, широко улыбнулась и ушла в ванную комнату, сказав, что ей нужно накраситься при ярком свете. Когда за ней закрылась дверь, я встала с кровати и оперлась о спинку ее стула. Рабочий стол Руби был завален распечатанными статьями об искусстве итальянского Возрождения и обертками от энергетических батончиков. Я боролась с желанием прибраться на этом столе – Руби поняла бы, что я тут лазила. Я прислушалась к тишине, царящей в коридоре. Пора. Я открыла самый нижний ящик стола и вытащила маленький черный блокнот.

Я не намеревалась читать дневник Руби. Но, едва начав, не смогла остановиться. Несколько дней назад я видела, как она пишет в нем, и когда я возникла в дверях, Руби сунула этот блокнот в стол. Это был самый удобный способ заглянуть в ее жизнь. Я знала все ее тайны, не задавая вопросов о них самой Руби. Я знала, как обращаться с ней, как радовать ее.

Как быть ее лучшей подругой.

14 октября

Мне здесь очень нравится. Я даже не хочу домой. Очень приятно, когда есть настоящие друзья, люди, которым я могу доверять, люди, которым я нравлюсь. Мне уже кажется, что друзья, которых я нашла здесь, намного лучше, чем те, которые были у меня в старшей школе. Всё равно раньше, дома, у меня почти не было времени для друзей, особенно учитывая, насколько упорно я работала, чтобы получить стипендию за игру в футбол. Но здесь я общаюсь с ними каждую свободную минуту. Это потрясающе.

Хотя… жалко, что Аманда тоже здесь. Мне кажется, что она постоянно намеревается рассказать Малин о том, что произошло. Я знаю, что обе они выбрали отделение английского языка, поэтому учатся вместе. Не знаю, зачем Аманде выбалтывать что-либо: то, что случилось между нами, выставляет не в лучшем свете и ее саму. Честно говоря, мне кажется, что ей просто нравится мучить меня, смотреть, как я корчусь. Слава богу, мы с ней почти не видимся.

Вчера ночью мы с Джоном гуляли допоздна. Я не говорила ему о том, что я девственница. Наверное, нужно было заняться сексом еще в старшей школе и преодолеть этот барьер. Вчера ночью Джону этого очень хотелось. Он был таким нежным, и мне от этого не по себе. Кажется, он теряет терпение, и я хорошо это понимаю. Я имею в виду, в конце концов мне все равно придется это сделать. Я хочу это сделать, честное слово, хочу. Но всякий раз, когда думаю о сексе… ну… понимаете… Правда, он сказал, что мы можем подождать до тех пор, пока я не буду готова. И все же…

И еще новость: я получила высший балл за свою работу по архитектурным памятникам. На лето я подала заявление на прохождение практики в Бостонском музее изящных искусств. Если все получится, то я покрою расходы на проживание, и это будет здорово. А Джон будет на Виньярде, так что я смогу навещать его на выходных. Буду держать пальцы скрещенными, чтобы все получилось.

Ну ладно, еще я беспокоюсь, что отец приедет меня навестить. Наверное, надо позвонить ему и сказать, чтобы он не приезжал. Я не думала обо всем этом уже давным-давно, с тех пор как приехала в Хоторн, и меня это устраивает. Мне кажется, что жить подальше от него не так уж плохо. Я успела освоиться со своей независимостью и уверена, что он поймет это. Я всё так же люблю его. Не важно.

Услышав, как открылась и закрылась дверь санузла и в коридоре раздались шаги Руби, я закрыла дневник и сунула его обратно в ящик. Потом уселась на кровать и стала рыться в своем телефоне, словно все это время только тем и занималась.

Глава 12

Техас, 1997 год

Когда мне было восемь лет, в школе я держалась очень замкнуто. На переменах садилась в углу игровой площадки и читала. Я знала, что это делает меня одиночкой, может быть, даже изгоем, но мне было все равно. Мои одноклассники были довольно славными, но я не хотела играть. Я не понимала, в чем смысл пятнашек, пряток и «верю – не верю». Я любила играть в спортивные игры и плавать в бассейне, но больше всего любила читать, поэтому читала.

Несколько девочек из моего класса играли в «розочку в кружочке». Мне казалось, что они для этого слишком большие, но, опять же, люди моего возраста постоянно удивляли меня. Я не понимала их. Внимательно смотрела, как девочки кружатся, смеясь и держась за руки, поют: «Все мы падём – ах!» – и действительно падают на горячий асфальт. И снова смех. Разве они не знали, что это песня про чуму[10]?

Когда меня приглашали на празднование дней рождения, мои родители заставляли меня идти туда. Я хотела порадовать их, поэтому изображала милую улыбку и дарила красивые подарки, а когда никто не смотрел на меня, ускользала в ванную и обшаривала ящички с лекарствами. Я знала о состоянии здоровья всех родителей моих соучеников, а также кое-что о здоровье их братьев и сестер.

Я любила быть одна, наблюдать издали. Я никому не говорила об этом, потому что меня сочли бы чокнутой, решили бы, что со мной не всё в порядке. Даже моя учительница, мисс Литтл, прекратила попытки вовлечь меня в общие игры. Она перестала подходить и спрашивать, не хочу ли я присоединиться к остальным, и я была рада этому игнорированию. И кроме того, вот-вот должны были начаться летние каникулы.

Я положила книгу на согнутые колени. «Две луны» Шарон Крич. Она была моим любимым автором. Я уже в пятый раз перечитывала знакомые страницы. Края их были потерты, кое-где на бумаге виднелись сморщенные пятна – из-за чтения возле бассейна. Было в образе главной героини, Сэл, нечто успокаивавшее меня: то, как она искала свою мать, хотя та умерла. Иногда мне казалось, что я тоже ищу свою мать, даже когда она была прямо передо мной, полностью поглощенная проблемами Леви.

Я сидела в тени, на легком ветерке, умерявшем влажную жару. Воздух над черным асфальтом игровой площадки шел волнами, словно от горячей духовки, где запекался бекон. Было так жарко, что я почти чуяла запах расплавленного асфальта. Посмотрела поверх книги на других ребят. Это было все равно что смотреть телевизор, вот только персонажи были настоящими. Я увидела, как от толпы отделилась одна фигура. Леви. У моего третьего класса и его пятого была общая большая перемена. Он вроде бы собирался играть в футбол, но я заметила, как его тощий силуэт скользнул прочь от игрового поля к трибунам. Потом он, пригнувшись, спрятался в углу игровой площадки, там, где сходились два крыла деревянной ограды. Никто больше не смотрел на него.

Девочки снова вскочили на ноги, схватили друг друга за руки и опять запели «Розочку в кружочке».

Леви был блестящим учеником, популярным в своем кругу. Для постороннего глаза мы с ним были полной противоположностью друг другу. Я была чудаковатой тихой сестренкой, а Леви – общительным и дружелюбным старшим братом. Все остальные ученики любили его, его радость была заразительной. Он знал, как польстить каждому, как заставить девочек краснеть, а мальчиков – искать его дружбы. Я уже давно наблюдала за ним и разгадала его игру. Дома Леви был совсем другим человеком. Он был способен одурачить наших родителей, но меня больше не мог обмануть. Я знала, что он гнилой насквозь, и уже давным-давно не надеялась, что он «снова станет нормальным». Мои родители, напротив, до сих пор полагали, что это просто «стадия», которую он рано или поздно перерастет. Они избегали любой острой реакции, даже в самой малейшей степени. И потому мы все притворялись, будто с Леви все нормально.

«В кармане цветочки».

Я напряженно всмотрелась, чтобы увидеть, что он делает. Поблизости от него лежала сумочка – сумочка мисс Литтл. Должно быть, она оставила ее там, когда в тот день пришла с опозданием и встретила нас и заменявшую ее учительницу уже на игровой площадке. Издали сумочка выглядела объемистой, и Леви запустил в нее руку, выискивая что-то. Это пробудило мой интерес. Леви, идеальный ученик, совершал кражу. Наконец-то он стал тем Леви, которого я знала.

Что бы ни делал, он был недостаточно проворен, и несколько секунд спустя я заметила мисс Литтл, которая шла через игровую площадку, неотрывно глядя на Леви. Ее шаги были широкими и быстрыми. Мне она всегда казалась великаншей – высокая и сильная. Я знала, что ей двадцать семь лет, потому что мисс Литтл сообщила нам это в первый же день учебного года. Она была еще молода, но для ребенка, каким я тогда была, двадцать семь лет уже выглядели старостью.

«Пепел к пеплу, к праху прах».

– Леви! – окликнула мисс Литтл, приблизившись к нему. Он выпрямился, пряча что-то за спиной. Ее бумажник.

– Леви, – повторила она, потом подошла к нему и взяла его за плечо. Хватка ее была несильной, вид – озадаченный. Все учителя любили Леви. – Что ты делаешь?

Леви молчал. Мисс Литтл аккуратно развернула его боком, чтобы увидеть, что он держит.

– Леви, – сказала она, на этот раз строже.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Леви оценивал ее, словно блюдо, которое намеревался съесть. Вид у него был оживленный, почти радостный. Иногда он становился таким дома. Прошлым вечером мама спросила, что мы хотим на ужин. Леви потребовал креветок. Мать многозначительно посмотрела на отца, словно говоря: «Он не это имел в виду», – хотя Леви определенно имел в виду то, что сказал. Он знал, что у матери аллергия на морепродукты. Я не понимала, почему он так наслаждается, видя, как ее корчит.

Я смотрела, как Леви бросил бумажник обратно в сумку мисс Литтл. Учительница странно посмотрела на него, не убирая руку с его плеча, словно пыталась понять, что происходит. А потом Леви изо всех сил ударил себя по щеке. Та почти сразу вспухла, по ней разлился яркий багрянец. Леви закричал.

Другие учителя, присматривавшие за классами, подбежали к нему; теперь внимание всех, кто находился на площадке, было приковано к Леви.

Учителя и несколько самых любопытных учеников встали полукругом вокруг Леви и мисс Литтл. Та поспешно отдернула руку от его плеча, словно от огня. Потом открыла было рот, чтобы заговорить, но не смогла произнести ни слова; лицо ее выражало смятение и потрясение. Брови поднялись так, что едва не уползли за пределы лба, губы сжались в крошечную букву «О».

Леви подбежал к другой учительнице, миссис Дэй, и, всхлипывая, уткнулся лицом ей в живот.

– Что происходит? – спросила миссис Дэй встревоженным и одновременно сочувственным тоном. – Всё в порядке?

– Она ударила меня! – закричал Леви. Слезы текли по его лицу, голос дрожал от обиды. – Очень больно, – прорыдал он.

– Я его не била, – возразила мисс Литтл, пытаясь сохранять спокойствие. Другие учителя переводили взгляд с нее на Леви и обратно. Красная отметина ярко выделялась на заплаканном лице Леви.

Мне кажется, мисс Литтл была слишком потрясена, чтобы сказать что-то еще. Остальные учителя переглядывались, не зная, что делать.

Конечно же, им и в голову не пришло, что он сам ударил себя. Он был таким милым мальчиком… «Это не похоже на Леви», – должно быть, говорили они потом друг другу за закрытыми дверями, на совещании с директором. Я уверена, что мои родители встали на сторону своего сына, и мать наверняка потребовала, чтобы мисс Литтл уволили.

Но я знала правду.

«Все мы падем».

На следующий день мисс Литтл не пришла в школу. Та же самая учительница, которая замещала ее в тот день, стала вести у нас занятия, и мы больше никогда не видели мисс Литтл, как будто ее и не было.

Глава 13

День Выпускника

Колеблясь где-то на грани бодрствования и сна, я слышу крики. Знакомые крики. Они звучат одновременно громко и отдаленно. Крик ввинчивается мне в уши, задействуя клетки моего мозга. Отчаянные рыдания заставляют шестеренки моей памяти вращаться. Я засыпаю под эти крики, а когда просыпаюсь, их уже нет.

Содрогнувшись всем телом, я открываю глаза и обвожу взглядом полутемную комнату. В доме тихо. Я смотрю на свой телефон. Я проспала сорок пять минут. Поверить не могу, что уснула. Но хорошо, что я поспала, – впереди долгая ночь.

Все уже должны были вернуться. Через несколько часов начнется Бал Последнего Шанса. Джемма и Руби захотят прихорошиться, в воздухе уже должно запахнуть палеными волосами. Я принюхиваюсь. Ничего.

В доме тихо. Иногда я гадаю, не устали ли эти стены впитывать наши тайны – настолько, что когда-нибудь рухнут, погребая нас под обломками. Я встаю и бреду в коридор. Двери в комнаты Руби и Джеммы открыты, но там никого нет. Слышу, как внизу отворяется входная дверь. Кто-то вернулся – кто-то один; соль и песок, въевшиеся в подошвы, скребут по твердому деревянному полу. Я выглядываю в лестничный пролет. В дверном проеме маячит худощавый силуэт; одной рукой он придерживается за стену, пинком сбрасывая зимние ботинки. Макс.

– Привет, – говорю я хриплым спросонья голосом.

Он поднимает на меня взгляд, лицо у него угрюмое. Мы можем общаться и без слов. Что-то с ним не так.

Глава 14

Первый курс

– Эй, Малин, подожди!

Голос Халеда разнесся над квадратным двором, и они с Джоном свернули на газон, срезая путь. Их ботинки оставляли следы на росистой траве, и я крепче сжала в руке термокружку, грея пальцы о ее горячие бока.

– Черт, как рано, – сказал Джон, когда они подошли; голос у него был сонный.

– Но я не против того, чтобы занятия начинались в восемь утра, – возразил Халед. – Зато весь остальной день свободен.

Мы втроем посещали курс микроэкономики. Это не имело отношения к моему основному направлению учебы, но я решила, что будет полезно узнать кое-что об этом – пригодится для жизни после колледжа, к тому же давался мне этот предмет легко. Профессору Рою зашло чуть за тридцать, он был из числа приглашенных преподавателей. Был профессор довольно скучным и очень неуклюжим, но мне нравились те материалы, которые он задавал нам для прочтения. К оценке наших работ относился строго, и большинство моих соучеников были на него за это сердиты. Меня это не волновало, поскольку за свои работы я получала высшие баллы. Большинство моих соучеников словно не понимали, что для получения хороших отметок нужно много читать и как следует изучать материал.

Обычно мне нравилось ходить на занятия в одиночку, тишина бодрила меня. Джон и Халед сегодня встали рано – должно быть, не проспали звонок будильника по пять раз подряд. Они редко успевали в аудиторию к началу урока, но вот в спортзал всегда ухитрялись явиться в семь утра – в те дни, когда учеба у них была по расписанию после обеда. Им нравилось после тренировки входить в столовую, поигрывая литыми мышцами.

Студенты медленно выползали из общежитий и тащились по дорожкам к учебным корпусам. В кампусе было тихо, не считая чириканья птиц над головами, – вероятно, они пробуждались задолго до восхода солнца.

– Ты дочитала главу? – спросил меня Халед.

– Да, – ответила я. – А ты?

– Почти. Вчера вечером я… э-э… отвлекся, – отозвался он, подмигнув.

Джон рассмеялся, одновременно зевая.

– Ты имеешь в виду, что отвлекся твой хрен – на Келли Ли.

Я отвела взгляд, пытаясь не воображать себе член Халеда.

– А ты чем занимался – то есть, пардон, кем занимался? – парировал Халед.

– Я был с Руб, – ответил Джон, пытаясь придать своему тону невинное звучание.

– М-м-м… Вы, конечно же, делали домашнее задание, – сказал Халед. Джон легонько ткнул его в плечо.

Некоторое время они толкали друг друга, пока мы не дошли до факультета экономики. Это был один из старейших учебных корпусов в кампусе, с кирпичным фасадом, высотой в три этажа.

– Ладно, Малин, тогда расскажи нам, о чем говорится в этой главе, – тяжело дыша, попросил Халед, пока мы взбирались по лестнице. Я удержалась от того, чтобы сообщить им, что прочитала всю книгу, и это было правильно. Я знала, что они сочтут меня чокнутой заучкой, поэтому сохранила эти сведения при себе.

– Просто не веди себя по-идиотски, и он не вызовет тебя отвечать, – посоветовала я. – А прочитаешь потом.

Халед вздохнул, привалившись к перилам.

– Маленькая мисс Совершенство никогда не выдает свои тайны.

– Ты действительно думал, что она расскажет нам? – спросил Джон, шаркая подошвами по ступеням; шнурки его ботинок были развязаны.

Я знала, что нужно как-то оправдаться, чтобы сохранить их расположение.

– О боже, ладно, – произнесла я. – Если он тебя вызовет, наболтай что-нибудь о причинах, следствиях и социальных вопросах, и о том, как это влияет на экономику. Например, что после теракта одиннадцатого сентября стало меньше краж, потому что поднялась волна патриотизма и сочувствия. А потом приведи собственный пример, скажем… если в Сети появилось видео о том, как кто-то избивает бездомного, то, вполне возможно, на следующий день будет больше пожертвований на убежища. Или что-то в этом роде.

– Спасибо, я тебя обожаю! – воскликнул Халед.

– М выручает своих лучших друзей, – со вздохом облегчения сказал Джон. Я ненавидела, когда он называл меня «М», как это делала Руби.

В аудитории было пусто. На преподавательском столе лежал раскрытый ноутбук профессора Роя, его сумка была небрежно брошена на пол.

– Мы первые, как ни странно, – сказал Халед, усаживаясь на один из стульев, составлявших единое целое со столом. Металл заскрипел под весом его тела. Я выбрала крайнее место у двери. Я предпочитала выходить из аудитории первой, избавляя себя от обсуждений прошедшего занятия. Сиденье холодило кожу даже сквозь джинсы, и я глотнула черного кофе – термокружка сохраняла его горячим.

Джон поставил свою сумку на стол по соседству с тем, что занял Халед, и прошелся по комнате, остановившись перед ноутбуком профессора Роя.

– Чувак, что ты делаешь? – спросил Халед.

– Просто смотрю, нет ли здесь чего интересного, – ответил Джон, кладя палец на тачпэд. – Например, ответов на экзаменационные вопросы. Никогда не знаешь, на что наткнешься.

Я посмотрела в сторону двери, и Джон поднял голову, проследив за моим взглядом.

– А Малин может покараулить, верно, М? – сказал он скорее утвердительно, чем вопросительно.

Мне хотелось сказать ему что-то вроде «нет, отвали, я тебе не караульщик», но я лишь улыбнулась в ответ и произнесла:

– Конечно, – стараясь, чтобы это прозвучало небрежно.

Он хитро ухмыльнулся мне и снова уставился на мерцающий экран. Несколько раз щелкнул по тачпэду, едва-едва прикасаясь к нему. Халед протяжно рыгнул и посмотрел на меня с глупым выражением лица. Эхо его отрыжки все еще гуляло по аудитории.

– О черт, – промолвил Джон, и губы его раздвинулись в усмешке. – Вы гляньте на это!

Халед вскочил и присоединился к Джону у преподавательского стола.

– М, ты должна это видеть, – добавил тот.

– Я сторожу, забыл?

Они проигнорировали мою фразу, посмеиваясь над тем, что было на экране.

Я смотрела на них. Джон навис над самым ноутбуком, Халед стоял позади него, заглядывая ему через плечо, и постоянно озирался на дверь, изображая, что ему интересно происходящее на экране. Не в его привычках было потешаться над людьми, но и от мысли, что придется противостоять Джону, ему было не по себе, так что он присоединился к нему.

– Фу, позорище, – заявил Джон. – М, он просматривает свою страницу на «Рейтинге профессоров», и у него там только один отзыв на две звездочки. «Любой ценой избегайте этого курса. Если вы все же оказались здесь, сядьте в дальний угол и поспите. Он даже не заметит. Две звездочки – за задания по чтению, это единственное хоть сколько-либо интересное на его курсе».

– Черт, – произнес Халед своим обычным бодрым и позитивным тоном, – не могу сказать, что тот, кто оставил отзыв, не был прав. Но все равно я чувствую себя виноватым перед профессором.

– Виноватым? Нет, приятель, это чистая правда. Он жмотится на хорошие отметки, а его лекции скучны, как я не знаю что… Так, а что тут у нас еще? Может, зарегать его на сайте знакомств? Возможно, если он с кем-нибудь переспит, то немного расслабится…

– Парни, – вмешалась я, – хватит рыться в его инфе.

Джон не обратил на меня внимания. Халед посмотрел прямо на меня, но ничего не сказал.

– Ага, у него уже есть профиль на «Мэтч.ком»[11]. Ни одного нового сообщения. Интересно, сколько раз в день он обновляет эту страницу? – хмыкнул Джон.

– Может быть, оставить ему отзыв на четыре звездочки на профессорском сайте, чтобы поднять его средний рейтинг? – предложил Халед, пытаясь присоединиться к веселью – но неудачно.

Я снова напомнила о себе:

– Джон, серьезно, перестань.

В коридоре раздались шаги. Отчасти я надеялась, что это профессор Рой, но походка была медленная, шаркающая – скорее всего, сонный студент. Джон вздохнул и закрыл страницу.

– Ладно, ладно, спокуха. Он сам виноват, не будет оставлять свой ноут открытым.

Халед ничего не сказал, только посмотрел на меня, но я отвернулась и открыла свою тетрадь. Студент вошел в аудиторию, и Халед отскочил от преподавательского стола. Джон сохранял спокойствие – лишь небрежно, по-приятельски, кивнул вошедшему, а потом вернулся на свое место. Проходя мимо моего стола, подмигнул мне.

Когда аудитория заполнилась студентами – все молчали, время от времени кто-нибудь делал долгие глотки кофе из термокружек, – вошел профессор Рой. Джон посмотрел на Халеда и поднял брови; мне было понятно, что он хочет насмешить его, но Халед притворился, будто деловито листает «Фрикономику».

Я села прямее, ощущая беспокойство; мои защитные стены сделались еще выше. Профессор Рой поудобнее расположил на столе свой ноутбук и несколько книг и откашлялся. На долю секунды помедлил, глядя на экран. Я гадала, не забыл ли Джон вернуть все так, как было прежде. Оглянулась на него, но он, похоже, ничуть не был обеспокоен, а когда поймал мой взгляд, то ответил мне хитрой довольной ухмылкой.

* * *

Я рассеянно листала свой «Фейсбук», разглядывая фотографию с выходных, на которой Руби отметила меня. Снимок был темный, вспышка освещала только наши лица, блестящие от пота; музыкальная группа выступала в старом спортзале. Я продолжила смотреть новости, мелькнуло имя Джеммы – в посте Лайама на ее странице. Скучаю по тебе, детка, жду не дождусь лета, когда мы будем вместе каждый день. #первыйстаканзаменя. Я щелкнула на имя «Лайам Вельд», но его страница была настроена на режим приватности и доступна только для друзей. На фотографии профиля он и Джемма стояли на какой-то сцене – вероятно, в старшей школе или на выступлении летнего театра. Я гадала: быть может, они познакомились именно через школьный театральный кружок? Надо было побольше расспросить Джемму о Лайаме, но я забыла. В то время это не показалось мне важным.

Я смотрела, как Макс и Руби спешат ко входу в «Гринхаус»; их лица раскраснелись от холода, куртки припорошены снегом. Они улыбались друг другу и о чем-то разговаривали; шагали практически вровень, и стройная Руби хорошо смотрелась рядом с худощавым спортивным Максом.

Я посмотрела в окно, выходящее на озеро. Тройка лыжников скользила по занесенной снегом ледяной поверхности, синхронно взмахивая палками.

Мы втроем занимались домашними заданиями в «Гринхаусе», золотистый свет ламп озарял нашу подготовку к зимней сессии. Короткий световой день и мороз вынуждали нас оставаться в помещении, мозги перегревались от усилий запомнить все статьи и теории по тому или иному предмету. Еще один день экзаменов и сидения над бумагами – и нас отпустят домой на зимние каникулы. Я уже боялась этого. Руби и Макс, румяные от пребывания на холоде, вошли в холл – они ходили выпить горячего шоколада в «Брю». Когда подошли ближе к моему дивану, я выключила звук в наушниках, однако никак не дала понять, что заметила Руби и Макса, – притворилась, будто продолжаю читать.

– Любимый цвет? – спросила Руби. Макс помолчал.

– Синий, – сказал он, потом подумал несколько секунд. – Любимая телепередача?

Руби свела брови, обдумывая ответ. Потом застенчиво произнесла:

– «Семейство Кардашьян».

– О да, – отозвался Макс, – я больше не могу дружить с тобой.

Руби засмеялась и достала из своего рюкзака учебник. «История татуировок». Я заметила на обложке фото мужчины, чья грудь была расписана черными чернилами. Взглянула на книгу, лежащую у меня на коленях. «Введение в уголовное право».

Мои друзья уселись на диван бок о бок. Руби скрестила ноги и выпрямила спину. Розовая шапка с помпоном обрамляла ее лицо, имевшее форму сердечка, из-под шапки выбивались темные волосы. В последнее время Макс задерживал на ней взгляд дольше обычного.

Джону не нужно было учиться – у него была фотографическая память. Или, по крайней мере, так он утверждал. Они с Халедом, вероятно, играли в видеоигры в общежитии. Джемма предпочитала учиться, сидя рядом с ними: она заявляла, будто в «Гринхаусе» не может сосредоточиться, однако подсознательно делала попытки флиртовать с Джоном. Я гадала, что почувствовал бы Лайам, если б увидел это. Подумала о Руби, но ее, казалось, совершенно не тревожили заигрывания Джеммы с Джоном. Мне кажется, она вообще не рассматривала Джемму как угрозу.

– Следующий вопрос? – напомнил Макс.

Руби откинулась на спинку дивана, мягкая обивка промялась под ее спиной.

– За что ты больше всего благодарен судьбе? – спросила она.

– Вопросы начинают становиться сложными, – заметил Макс. Руби улыбнулась.

– Это значит, что они начинают становиться интересными.

Макс сомкнул обе руки на термокружке с горячим шоколадом.

– За своих родителей.

Лицо Руби на миг дрогнуло, но она справилась с собой прежде, чем Макс заметил это.

– Ах, – чуть насмешливо отозвалась она, – как мило.

– Ты задала вопрос.

– Теперь твоя очередь, – согласилась Руби.

Я листала страницы «Уголовного права», подчеркивая такие термины, как «преднамеренное преступление» и «возмещение урона».

– Где ты хочешь жить после окончания колледжа? – спросил Макс. Их неуемная энергия перетекала в нечто более интимное. Я притворилась, будто поглощена учебой.

Руби покусала губу. Она всегда так делала, когда хотела сосредоточиться. Позже губа покраснеет и начнет облезать.

– Честно говоря – в большом городе, например, в Бостоне, Нью-Йорке или Лос-Анджелесе. – Она глянула в окно. – Не знаю, как меня угораздило застрять здесь на целых четыре года.

– Я рад, что ты оказалась здесь, – сказал Макс.

Они смотрели друг на друга, пока щеки Руби не сделались пунцово-красными; тогда она уткнулась в свой учебник, просматривая фотографии образцов дикарского искусства и современных татуировок. Если б она начала листать страницы еще быстрее, то порезалась бы краем бумаги. Потом откашлялась.

– Если б ты выбрал основным направлением не подготовку к медицинскому, то что? – спросила она.

– Фотографию, – без малейшего промедления ответил Макс.

– Что? Я никогда не видела тебя с фотоаппаратом. У тебя есть с собой какие-нибудь снимки?

Руби чуть подалась вперед, заинтересовавшись, румянец ушел с ее щек. Это была ее специальность – рассматривать произведения искусства. Для меня все искусство выглядело одинаково неплохо – до тех пор, пока соответствовало моим вкусам. Я загнула уголок страницы, на которой шла речь о ведении следственных процедур.

– Они все остались в студии.

– Но я хочу посмотреть!

– Не надо. Я не настолько хороший фотограф, – возразил Макс.

Я почувствовала, что Руби смотрит на меня, проверяя, не прислушиваюсь ли я к их разговору. Как будто хотела сохранить эту часть их отношений в тайне… Но было уже слишком поздно.

– А что ты снимаешь? – спросила она.

– Пейзажи и людей. Скучно.

Руби засмеялась.

– Прекрати это самоуничижение. Поверить не могу, что я не знала о тебе таких важных вещей!

Макс потер затылок и поерзал на диване.

– Да, на самом деле я не разглашаю это. Просто мне нравится фотографировать.

– Кстати, как твои дела со здоровьем? – поинтересовалась Руби, понизив голос. Макс сглотнул.

– С тревожным расстройством?

– Да.

Он несколько секунд помолчал.

– Не знаю. Когда мне кажется, что стало лучше, ни с того ни с сего вдруг случается приступ. Мама считает, что мне нужно принимать препараты, но я не хочу.

– Почему?

– Потому. Это значит принять для себя, что оно что-то значит. А я предпочту не обращать на это расстройство внимания.

Вид у Руби был задумчивый и даже встревоженный.

– Ты знаешь, откуда берутся твои страхи? Я имею в виду, есть ли что-то, что их провоцирует? У одной из моих подруг в старшей школе случались панические атаки во время эпидемий гриппа, потому что она боялась заболеть.

Когда Руби это сказала, у Макса сменилось настроение; взгляд его стал таким, как будто он сделал что-то не так. Он посмотрел на свой ноутбук, о чем-то размышляя, и наконец ответил:

– Нет, я просто так устроен. Я такой, какой есть.

– Я действительно очень хочу увидеть твои работы, – сказала Руби, снова возвращая разговор к фотографии. – Я намерена охотиться за ними, и ты не сможешь меня остановить.

– Тогда не злись, когда тебя постигнет разочарование, – попробовал пошутить Макс, стараясь развеять мрачную атмосферу. Он был одним из тех, кто не любит неловкие ситуации. Но что-то явно изменилось, и Макс закрыл свой ноутбук и подхватил свою сумку.

– Мне нужно идти, – сказал он.

Руби протянула к нему руку – так близко, что кончики их пальцев едва не соприкасались. Взгляд Макса остановился на ее руке, и мне показалось, что сейчас он положит ладонь поверх запястья Руби, но он не сделал этого. Вместо этого отдернул руку и застегнул свой рюкзак. Я сосредоточилась на книге, но кожей ощущала, что Руби смотрит на меня.

– Малин? – окликнула она.

Я притворилась, будто не слышу.

– Малин! – повторила она, ткнув мою ногу носком ботинка.

– Да? – осведомилась я, вынимая наушники из ушей.

– Ты нас слышала? – спросила она. Я выжидательно смотрела на них, как будто они только что оторвали меня от работы, на которой я была полностью сосредоточена.

– Что?

* * *

На обратном пути до общежития мы проходили мимо факультета искусств. В здании горел свет, и это привлекло внимание Руби.

– Давай зайдем, – предложила она, останавливаясь у дверей. – Может быть, мы увидим какие-нибудь работы Макса…

– Что ты имеешь в виду? – спросила я, изображая непонимание. Конечно, я уже знала про это увлечение Макса – с нашей осенней встречи во дворе. Но никогда не рассказывала о нем Руби и не хотела, чтобы она догадалась, что я подслушала их сегодняшний разговор.

– Судя по всему, он фотографирует.

Руби открыла дверь, и мы вошли в вестибюль; на двери справа виднелась табличка с надписью «Студия». В длинном, открытом коридоре все стены были увешаны фотографиями, и мы медленно пошли от входа к дальнему концу.

– Не его, – вздохнула Руби и перешла к следующему снимку. – И этот не его. Скажи мне, когда найдешь его работы.

Я вглядывалась в каждую фотографию. На одной было изображено озеро – тусклое, одноцветное. В нем не было ничего зрелищного – не закат, не рассвет, и даже горизонт был слегка «завален». Мне сделалось неприятно, и я пошла дальше.

На следующем фото была изображена юношеская команда по лакроссу. Этот снимок выглядел интереснее предыдущего; он явно был сделан во время грозы, поэтому все тона были темными и мрачными. Я узнала некоторых игроков, хотя их лица на фото были размытыми из-за дождя – я видела их во время тех матчей, которые мы смотрели.

С другого конца коридора донесся восторженный возглас Руби.

Когда я подошла, она подпрыгивала на месте. Поднявшись на носочки, притянула меня ближе и прошептала:

– Смотри.

Фотография была сделана с вершины горы, деревья на склонах пылали оранжево-алой и желтой листвой. Небо было туманно-голубым, пейзаж простирался вдаль на многие мили. В нижнем правом углу виднелся небольшой скальный выход, и это была самая зрелищная часть фото. На камнях стояла крошечная черная фигура человека – он смотрел куда-то вдаль. Я почти ощутила на своем лице ветер. Под фото была наклеена полоска бумаги с начертанным на ней именем Макса.

Руби перешла к следующему снимку в серии. Это был еще один пейзаж: на сей раз океан и маяк, и еще одна крошечная человеческая фигурка. Контраст между простором и живым существом поражал своей масштабностью и в то же время тонкостью передачи.

Последняя работа Макса висела в центре стены галереи. На ней был не пейзаж, а портрет. Кожа женщины была изборождена глубокими морщинами, губы истончены старостью, серебристо-седые волосы уложены в узел. Одна из его подопечных из дома престарелых.

– Красиво, – пробормотала Руби.

Это действительно было красиво. Я не могла оторвать взгляда от глаз женщины: застенчивых, беспокойных, хотя выражение ее лица было скорее смешливым.

– Он хороший фотограф, – прошептала Руби. – Его снимки здесь самые лучшие.

Я видела, как смягчается ее лицо, как загораются глаза – тогда это бывало часто. К началу последнего курса эта искра исчезла из ее взгляда. Та Руби осталась в прошлом.

Когда мы вышли из здания, она повернулась ко мне, и лицо ее внезапно омрачилось.

– Давай не будем говорить ему, что видели его работы, ладно?

– Конечно, – согласилась я.

– Я не хочу… вводить его в заблуждение, понимаешь? Мы просто друзья, – продолжила она, словно прочитав мои мысли.

– Не волнуйся, эта тайна останется между нами, – сказала я.

Весь оставшийся путь Руби молчала, погрузившись в себя.

Глава 15

День Выпускника

Я делаю шаг к Максу, деревянные половицы скрипят у меня под ногами. У него, похоже, приступ – движения затрудненные, лицо бледное, выражение отсутствующее, как будто он не совсем здесь.

– Я собираюсь сварить горячий шоколад. Хочешь? – спрашиваю я.

Быстро спускаюсь по лестнице и проскальзываю в кухню. Мой шлепанец чавкает по липкой плитке. Пиво. Я перестала вытирать пол еще на втором курсе. Грязные, отвратительные, бестолковые мальчишки. Вымытая кухня никогда не оставалась чистой надолго – только не во «Дворце». Жду не дождусь, когда окончу колледж и смогу жить одна. Макс следует за мной в кухню. Я сую чайник под кран, по кухне разносится звук льющейся воды. Раковина заполнена пустыми одноразовыми стаканчиками, в нос бьет вонь несвежего пива. Задерживая дыхание, я мою две кружки, заляпанные кофе.

Макс садится на табуретку и смотрит на мраморные столешницы кухонного гарнитура. Мы единственные из студентов кампуса живем в подобной роскоши – благодаря Халеду. Я признательна, что у его матери такой хороший вкус. Она переделала старое здание в изящный современный семейный дом. Наш семейный дом. Я гадаю, кто будет жить здесь после того, как мы уедем.

Я думаю о том, что видели мы с Халедом, – о том, как спорили Руби и Макс и как он держал ее за запястье, когда она пыталась отшатнуться от него.

– Вы с Руби все-таки пошли в душ, в «Паркер»? – спрашиваю я. Я поворачиваю переключатель конфорки, и под чайником вспыхивает газовое пламя.

– Честно говоря, нет, – отвечает Макс тихим голосом и трет лоб. Он всегда делает так, когда устает. – Мне все еще нужно в душ.

Я замечаю, что одежда у него мокрая после Прыжка, и дивлюсь тому, что он не трясется от холода.

– А где Руби? – спрашиваю, ожидая, что она в любой момент войдет в дом.

Макс не поднимает взгляда, его мозг пытается справиться с неудержимым потоком нервной энергии. Я открываю один из шкафчиков и шарю на дальней полке в поисках коробочки, которую припрятала за разнокалиберными тарелками. Никто ими не пользуется, боясь, что потом придется их мыть. Даже если кто-то найдет растолченные таблетки, я без проблем могу сказать, что они мои – от нервного расстройства. Простая ложь.

– Кажется, мы поругались. Или сильно поспорили. Можешь назвать это как угодно, – говорит Макс. Когда он устает, то становится куда менее красивым – с бледным лицом и с темными кругами под глазами. – Но это не самое худшее.

– Поругались? – переспрашиваю я. – Но вы никогда не ругались между собой.

Макс выпрямляет спину. Он всегда делает так, прежде чем сознаться в чем-то постыдном. Словно это скомпенсирует его внутреннюю слабость, дисбаланс в его мозгу.

– Я сказал ей, что люблю ее, – говорит он. – Это было глупо. Мне казалось, что всё снова стало нормально, и я решил, что сейчас самое время. Но это было не так.

Я знала, что когда-нибудь это случится, только не знала когда. Они были так тесно связаны друг с другом, но не соприкасались. Мы все понимали это без слов.

– Что она сказала? – спрашиваю я.

Он поднимает на меня взгляд, но не отвечает. Его молчание говорит вместо него.

Чайник начинает свистеть, и я выключаю конфорку. Потом вытираю две кружки и ставлю их возле раковины, повернувшись к Максу спиной. Красная керамическая кружка, и вторая, синяя, побольше. Я сыплю белый порошок в красную кружку так, чтобы Макс не заметил. Протягиваю ему красную кружку. Он с горестным вздохом делает глоток и произносит, глядя на кухонный шкафчик:

– Я уверен, что теперь она меня ненавидит. Прежде я ее просто раздражал. Но сегодня она так посмотрела на меня… как будто на чужака.

Я думаю о том, как Макс когда-то заставлял Руби смеяться, успокаиваться, становиться самой собой. Как будто он был грузом, который был нужен ей для стабилизации ее внутреннего маятника.

– Не думаю, что она ненавидит тебя. Она просто сбита с толку, – говорю я, хотя понятия не имею, что на душе у Руби. Я все еще не знаю, что случилось с ними прошлой весной, что вызвало все эти перемены.

Смотрю, как Макс делает еще один глоток из кружки. Лицо его внезапно становится более серьезным и сосредоточенным. Но скоро он расслабится, плечи его поникнут, выражение лица прояснится, а пульс вернется к своему нормальному ритму.

– Я не рассказал тебе самое худшее, – говорит он и наконец-то поднимает на меня взгляд.

– Что? – спрашиваю я. «Это все-таки случилось?»

Макс продолжает:

– Ну, я сказал ей, что она заслуживает кого-то лучшего, чем Джон. А потом она убежала. Я не закончил разговор с ней. Мы знали, что вы все идете в душ, поэтому она побежала вверх по холму, к «Паркеру». Сказала, что ей нужно найти Джона. Я последовал за ней. Я хотел, чтобы она поняла, что именно я пытаюсь сказать или, скорее, почему я сказал то, что сказал.

Макс смотрит в свою кружку, избегая встречаться со мной взглядом. Он всегда делает так, когда ему не по себе.

– Добравшись до «Паркера», я открыл дверь – ну, знаешь, ту, которая ведет в душевую в подвале…

Я действительно знаю, какую дверь он имеет в виду. Мы оставили там Джемму и Джона, которые плескали друг в друга водой в тесной кабинке грязной душевой. Они были пьяны и не контролировали себя.

Макс откашливается.

– Руби стояла в коридоре перед душевой. Прямо перед дверью. Она даже не смотрела на меня. Когда я заглянул внутрь, Джон и Джемма были… вместе.

– В каком смысле – вместе? – уточняю я.

– Ну, они стояли под душем, голые, и я не могу сказать, что… и как… ну, понимаешь.

Я прерываю его:

– Руби это видела?

Если она видела Джона вместе с Джеммой, то обязательно порвет с ним. Другого варианта нет.

– Да.

Мы замолкаем. Макс допивает свой горячий шоколад. Он поднимает на меня взгляд, как будто я могу всё уладить. Он хочет, чтобы с его плеч сняли этот груз.

– А что потом? – спрашиваю я.

– Она убежала. Я пошел искать ее, но не нашел, конечно же.

Он отталкивает кружку прочь – словно в ней плещется отвратительный образ Джона, обжимающегося с Джеммой, и Макс больше не в силах это видеть.

– Похоже, ты не удивлена, – говорит он.

Я действительно не удивлена. Но не могу сказать ему почему.

– Нет, я удивлена, – лгу я. – Просто в шоке, вот и всё.

Если Руби видела Джона и Джемму, где она сейчас? Быть может, именно в этот момент она рвет отношения с Джоном? А где Джемма?

– Он просто сволочь, – говорит Макс, лицо у него мрачное и усталое. – Он обращается с ней, как с грязью. Обычно он выливал все это на меня, но я могу с этим справиться, я справлялся с этим много лет. Но как он смеет так обращаться с ней и считать, будто так и надо?

– В каком смысле – выливал все это на тебя? – спрашиваю я.

Я знаю, о чем речь – о вечной манере Джона общаться свысока, об оскорбительных насмешках. Но я хочу услышать, что скажет Макс.

– Не изображай дурочку, Малин. – Он пристально смотрит на меня. – Ты не можешь не слышать, как он говорит со мной. Он ненавидит меня с тех пор, как мы были детьми.

Я молчу.

– Я говорил об этом со своими родителями, – продолжает он. – Я не забываю такие вещи. Мы думаем, что он завидует нашей семье из-за всего, что случилось с его отцом, и отыгрывается за это на мне. Я никогда не думал, что это может распространяться и на других людей, особенно на Руби. Мне от этого тошно. Нужно было давным-давно остановить его. Но мне было жаль его, поэтому я ничего не делал.

– Ты расстроен, – говорю я. – Это понятно.

– Про ту вечеринку у футболистов на первом курсе. Я всю ночь был рядом с Руби, мы просто веселились вместе. Джон разозлился и сказал, что, если я не перестану разговаривать с ней, он скажет ей, будто я одержим ею, выслеживаю ее, что-то в этом духе… Не думаю, что она поверила бы ему, но я его услышал. Быть может, это еще одна причина, по которой она меня ненавидит – потому что иногда я просто открыто ее игнорировал.

Я смотрю за окно, на серые тучи, клубящиеся в небе, и предлагаю:

– Почему бы тебе не вздремнуть перед балом? Ночь будет долгая. Я найду Руби. Не беспокойся, всё будет в порядке.

Мне было нужно, чтобы Макс выдохнул. Он уже почти дошел до точки, и я не знала точно, сколько он еще сможет выдержать. Я вспомнила, что сказал Халед о той ссоре в больнице на первом курсе. О том, каким эмоционально нестабильным был Макс. Мне нужно, чтобы он успокоился. Нельзя допустить, чтобы он вмешался в мой план.

– Да, хорошо. – Макс встает, словно за время, проведенное на кухне, он что-то для себя решил. По крайней мере, его тревога утихла. Ненавижу видеть его таким – когда с каждым ударом пульса его тело все сильнее напрягается от выброса адреналина. – Я буду у себя в комнате. Сообщи мне, когда она вернется, чтобы я знал, что с ней всё в порядке.

Он выходит из кухни. Я стою, прислонившись к столику. Слышу, как открывается и закрывается дверь его комнаты, потом кровать резко скрипит, когда он с размаха валится на матрас.

Я думаю о том, что сказал мне Макс во время сессии на первом курсе. Как я могла забыть? Я была слишком поглощена экзаменами, измотана, устала от всех и хотела поскорее остаться одна. Но мне следовало прислушаться. Может быть, мы смогли бы решить нашу проблему уже давно. Может быть, Джона направили бы к психологу, или, по крайней мере, кто-нибудь из нас сказал бы ему, что не следует оскорблять друзей. И сейчас, сидя в тускло освещенной кухне, я понимаю, чего именно не видела в Максе. До сих пор я полагала, что это просто тревожное расстройство – диагноз, который я услышала от Руби. Что-то, с чем он родился; что-то, в чем он не был виноват. И он действительно не был виноват. Но кое-чья вина в этом была. Вина конкретного человека – Джона.

Экран моего телефона, лежащего на кухонном столике, озаряется мерцающим светом.

Х.: проверяю. все еще волнуюсь. напиши мне.

Несколько секунд я размышляю, потом набираю ответ: всё хорошо. готовлюсь к балу. увидимся вечером?

Почти сразу же мой телефон снова жужжит.

Х.: звучит хорошо. тогда и поговорим. ладно?

Я не отвечаю. Пока мою кружки в кухонной раковине, слышу, как отворяется входная дверь. Кто-то спотыкается о кучу обуви в прихожей и тихонько шипит, надеясь войти незамеченным. Я понимаю, что это кто-то из девушек; и по тому, как ботинки неуклюже стукаются в стену, мне становится ясно, что это Джемма. Она всегда была неловкой, в отличие от Руби – изящной, спортивной, тихой.

Смотрю на часы на панели микроволновки. Полшестого вечера. Три часа до Бала Последнего Шанса.

Глава 16

Первый курс

Атмосфера в столовой буквально пульсировала от тревоги и напряжения экзаменационной недели. Мы все шестеро сидели за столом, который занимали обычно – прямо в центре зала, откуда могли видеть всё. По воскресным утрам мы наблюдали, как помятые после субботних возлияний студенты просачиваются к стойке с завтраком. Мы были «оком бури», пиком общественной жизни Хоторна, видимым отовсюду.

Я читала свои конспекты по уголовному праву. Джемма сидела по другую сторону стола, закрыв глаза и воспроизводя монолог для своего курса театрального искусства. Ее губы в кои-то веки шевелились беззвучно. Руби неотрывно смотрела на экран своего ноутбука, на котором мелькали фотографии картин, выполненных маслом. Мне они все казались одинаковыми, но Руби могла сказать наизусть, когда, где и каким художником была написана каждая из них. Халед склонился над учебником по анатомии, подперев ладонью подбородок.

Джон с напряженным лицом просматривал электронную почту на своем телефоне. Потянувшись за своим стаканом с водой, он раздраженно вздохнул:

– Как вы думаете, когда они обзаведутся посудинами побольше? Для человека столько воды – это мало.

Он держал пластиковый стаканчик большим и указательным пальцами. Стакан действительно был смехотворно маленьким.

Руби вскочила и выхватила у него стакан.

– Я принесу, малыш. – Она сжала плечо Джона и скрылась в направлении кафетерия.

Джемма посмотрела на меня и закатила глаза. За последние несколько недель влюбленность Руби возросла до предела; если Джону что-то было нужно, она спешила обеспечить ему это. Я знала, что Джемму бесит сама мысль о том, чтобы вот так обхаживать своего парня, но я также знала, что если б Джемма сама встречалась с Джоном, она вела бы себя так же.

Мы сосредоточились на экзаменационных материалах, однако все остальные в столовой беспокойно переговаривались между собой. Студенты вбегали в помещение, хватали кружки с кофе и миски с готовыми завтраками и выбегали прочь. На этой неделе полноценно питаться было совершенно некогда, и я мысленно сделала себе пометку по дороге к выходу прихватить несколько бананов.

Джон стукнул кулаком по столу, нарушив нашу сосредоточенность.

– Твою мать! – произнес он так громко, что несколько студентов, сидевших поблизости, оглянулись, широко раскрыв покрасневшие глаза. Несколько секунд они смотрели на нас, потом вернулись к своим учебникам и ноутбукам, не желая отвлекаться на посторонние вещи. Мы все подняли взгляд на Джона, и он понизил голос: – Как я заколебался!

– Что случилось? – спросил Халед.

Вернулась Руби, принеся Джону воды. Окинула взглядом нас всех, взирающих на Джона, и положила руку ему на плечо.

– Что такое? – осведомилась она.

Джон смотрел на Халеда, не обращая внимания на Руби и даже не поблагодарив ее за воду.

– Профессор Рой. Он меня заваливает.

Мы с Халедом переглянулись. Если карма и существовала, то это была она.

– Он предупредил меня о моей экзаменационной оценке… сказал, что за экзамен я получу «С» с минусом, – произнес Джон, скрипнув зубами так, что под кожей на челюсти натянулись мышцы. – Скорее всего, он ненавидит меня за то, что у меня есть связи в финансовом мире, а он так и не добился ничего. Он застрял в этом крошечном вонючем городке в Мэне и учит нас тому, на что сам не способен… Черт! Это снизит мне средний аттестационный балл. А что, если меня оставят на испытательный срок? Что, если я не смогу играть в следующем году?

– Все будет хорошо, – сказала Руби спокойным, матерински-ласковым голосом. – Просто постарайся, чтобы в следующем семестре у тебя были хорошие баллы. – Она снова села рядом с ним, придвинув свой стул еще ближе.

– Погодите, а чего этот препод такой злой? – спросила Джемма.

Джон откинулся на спинку своего стула.

– Потому что хочет быть на нашем месте. И потому, что никак не может склеить какую-нибудь телку.

– Ясно, – отозвалась Джемма, закатывая глаза. – И это вся причина?

Вмешался Халед:

– Да он вообще не любит ставить хорошие отметки. Ни у кого в группе нет выше «B». Это всем нам портит аттестат. Кажется, сейчас самые высокие баллы у Малин – верно, Малин?

Я медленно жевала, переводя взгляд с Халеда на Джона и не зная, что сказать, чтобы Джон не сорвался окончательно.

– Кажется, да. Ну, может быть, – ответила я.

Руби приподнялась, поглаживая Джона по спине.

– Может быть, ты пойдешь и поговоришь с ним? Один на один. Обычно это помогает. Скажешь, что нельзя тебя вот так заваливать. Если ты будешь с ним вежлив, он почувствует себя виноватым и поставит тебе хотя бы просто «С», без минуса.

– Детка, я не могу этого сделать. Я не стану перед ним унижаться, – возразил Джон, отпрянув от ее прикосновения. – Со мной все хорошо. Абсолютно.

Мне хотелось, чтобы они перестали называть друг друга «детка» и «малыш».

Руби отвела взгляд и вернулась к изучению картин на ноутбуке. Если она и обиделась, то никак этого не показала. Макс не сказал ничего. Он смотрел в свои конспекты, словно ничего не слыша.

– И все же, – возобновил разговор Халед, – что ты собираешься делать?

Джон яростно уставился на остатки сэндвича в своей тарелке.

– У меня есть одна идея. – Он оглянулся на Руби. – Но я не собираюсь ему отсасывать.

Джемма поморщилась.

– Ну, у тебя и выраженьица…

– Почему ты получил «С» с минусом? – спросила я, и все остальные посмотрели на меня непонимающе. – Что такое? Должна же быть какая-то причина для такой низкой оценки. Профессора не снижают баллы студентам из-за того, что якобы ненавидят их.

Джон ухмыльнулся, глядя на меня.

– В отличие от тебя, у меня больше двух друзей, и я живу не только учебой.

Я не дрогнула. Этот вызов заставил мою кровь быстрее течь по жилам. Очаровательный, дружелюбный, милый Джон. Никто другой не был таким идеальным. Он любил, чтобы все вокруг любили его, он притворялся славным парнем, но я знала, что это лишь игра. И наконец его настоящее «я» всплыло на поверхность. Пусть все остальные тоже это увидят.

Руби и Джемма смотрели на меня пристально, с напряжением, желая увидеть, что я сделаю, как отреагирую. Фраза Джона балансировала на грани оскорбления. Вероятно, Руби была в панике, не зная, что сказать, как выбрать между мной и Джоном. Кого бы она выбрала? Я не знала точного ответа на этот вопрос.

Я спокойно, неглубоко вдохнула, зная, что нужно вернуть обычный порядок вещей. Ради всей нашей компании. Мне не следовало бросать Джону вызов, не следовало затевать все это.

«Притворяйся».

– Не у каждого из нас есть время на то, чтобы блистать в обществе, – ответила я, слегка поддразнивая. Лицо Джона дрогнуло, он улыбнулся, словно против своей воли. Напряженность спала так же внезапно, как и возникла.

– Если он поставит мне дерьмовую отметку, я с ним разберусь, – заявил Джон, сверкая глазами.

– Только не делай глупостей, – предупредила Руби, медленно выдыхая. – Я не хотела бы, чтобы тебя выгнали из колледжа.

– Не волнуйся, детка, – сказал Джон, обвивая рукой ее плечи и целуя в щеку. И хотя Руби отстранилась, чтобы вытереть со щеки его слюну, она улыбалась.

Я оглянулась на Макса, который так и сидел, склонившись над конспектом. Он даже не поднял взгляд на весь этот обмен «любезностями». Он словно бы жил в своем собственном мире, где все мы не значили ничего.

* * *

На следующий день я вышла из библиотеки и под ледяным дождем побежала к факультету английского языка. Острые льдинки, похожие на стекляшки, царапали мое лицо и прилипали к пальто и ботинкам. Перепрыгивая через две ступеньки, я направилась к кабинету ассистента. Добравшись, дважды постучала в дверь.

– Да-да, – отозвался Хейл.

Войдя, я сказала:

– Здравствуйте. Просто хочу сдать экзаменационную работу сейчас.

– Ты так рано сдаешь ее… Неплохо, – отметил он.

– Да, хочу завершить сессию пораньше, так что… – Я порылась в своей сумке, набитой учебниками и конспектами, и нашла нужную тетрадку. Достав экзаменационное эссе, разгладила края бумаги. – Вот.

Хейл взял работу у меня из рук, и на долю секунды наши пальцы соприкоснулись.

– Спасибо, – сказал он с улыбкой. – Ты хорошо поработала в этом семестре.

Я улыбнулась в ответ, поправляя свою зимнюю шапку. Да, я проделала хорошую работу.

Я уже направилась к двери, когда Хейл остановил меня.

– Малин, – окликнул он. – Э-э… могу я спросить тебя кое о чем?

– Конечно, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно. Опершись рукой на косяк двери, повернулась к Хейлу. У меня не было времени на разные глупости. Я знала, что вопрос не относится к моим успехам в учебе. Я получила «А» за последнюю работу, и за предыдущую тоже. И правильно ответила на все вопросы теста в середине семестра.

– Ты знаешь что-нибудь о том, что написали касательно профессора Роя?

«Черт».

– Э-э… нет, а что там было?

– Он ведь преподает у вас экономику, верно?

– Да, а что?

– Я уверен, что ты слышала о сайте «Рейтинг профессоров».

«Какого хрена, Джон?»

– Да.

– Кто-то написал о нем кое-что… плохое. Я просто хотел убедиться, что тебе не пришлось терпеть ничего такого от него. Ну, понимаешь, неподобающего.

Я шагнула обратно в кабинет и постаралась сохранить спокойствие и собранность.

– Что вы имеете в виду? Извините, я не видела этот отзыв и не вполне понимаю, о чем вы говорите.

Хейл вздохнул.

– Кто-то… одна из девушек-студенток написала, будто он домогался ее и предложил ей… оказать ему сексуальные услуги в обмен на более высокий балл.

Я не знала, что сказать. Я понимала, что это неправда. Вспомнила, как вел себя Джон накануне. «У меня есть одна идея». И широкая ухмылка на лице.

Хейл продолжил, нарушив молчание:

– По-моему, администрация еще не видела этого. Иногда подобные вещи случаются; в таких ситуациях есть только ее слово против его слова, и с этим мало что можно поделать, но все равно получается неловко. Адам… профессор Рой – мой друг. Мне кажется, он ничего такого не сделал бы, но чужая душа – потемки, как говорится. – Он помолчал, потом снова посмотрел на меня. – Я просто хотел удостовериться, что он не оскорблял подобным образом тебя.

Я покачала головой и сглотнула.

– Нет, никогда. Он хороший преподаватель.

– Ясно. Что ж, ты всегда можешь обратиться ко мне, если что-нибудь… И если ты услышишь что-то… ну, знаешь, студенческие сплетни, если ты узнаешь, что это неправда, пожалуйста, скажи мне или кому-нибудь еще. При нынешнем раскладе я даже не уверен, что он вернется к преподаванию в следующем семестре.

– Я вам сообщу, – пообещала я.

Я не стала задерживаться и, как только поняла, что разговор закончен, направилась к выходу из здания. Вряд ли Хейл заподозрил, будто я что-то знаю, но меня злило, что он вообще спросил меня об этом. Мне не хотелось лгать ему.

«Долбаный Джон – тупица, кретин!» Я сбежала по обледеневшим ступеням крыльца и направилась к столовой.

* * *

Я в ярости прошествовала к нашему столу; сумка колотила меня по бедру, мокрые подошвы ботинок скрипели по полу. Все над чем-то смеялись, кроме Макса, который опять уткнулся в учебник.

– Джон! – строгим голосом окликнула я. Все посмотрели на меня.

– Расслабься, всё в порядке, – сказал он, улыбаясь остальным. Руби изображала улыбку, скрывая разочарование. Она не намеревалась становиться на мою сторону. Мне предстояло сделать это в одиночку. Даже Халед выглядел жалко, вымученно улыбаясь и не поднимая глаз.

Я склонилась так, чтобы за соседними столами меня не слышали, и шепнула:

– Ассистент преподавателя спрашивал меня насчет профессора Роя.

– О-о-о, про-о-о-офессор Ро-о-ой, – протянула Джемма, изображая восторженное обожание. – Все только о нем и говорят. Каков подлец!

Халед испустил негромкий смешок – он всегда смеялся шуткам Джеммы.

– Он не подлец, – возразила я.

Джемма подмигнула.

– Мы-то это знаем, но больше – никто.

Я обвела взглядом столовую – все сидели, уткнувшись в свои телефоны. Я была уверена, что новость уже распространилась по всему колледжу.

– Нельзя вот так поливать человека дерьмом, ты испортишь ему карьеру, – сказала я.

– Спокуха, – отозвался Джон, – это просто безвредные слухи. Он это заслужил.

– Он не сделал ничего плохого. А ты сделал.

Джон похлопал себя рукой по груди, явно гордый и довольный собой.

– Успокойся, никто не узнает, что это сделал я.

– Я не хочу влипать из-за тебя в неприятности, – сказала я, и в моем тоне сквозил гнев.

Джон, прищурившись, с широкой улыбкой посмотрел на меня. Он видел, что я зла. Я даже не пыталась это скрыть. Его лицо чуть заметно вытянулось.

– Послушай, М, мне жаль, – произнес он в тон мне; остальные молча смотрели на нас. – Я не хотел, чтобы из-за этого у тебя были какие-то неприятности. Это просто тупой розыгрыш. Я же никого не убил.

Я знала, что должна подыграть ему. Сказать, что это смешно. Но не сделала этого. Я хотела высказать Джону все, что думала на самом деле. Сказать ему, что он поступает подло и по-детски. Но я понимала, что остальные сочтут меня слишком серьезной, скучной и прямолинейной. Никто не хотел драмы. Никто не хотел разногласий в нашей компании. Я не могла рисковать тем, что потеряю их, поэтому попыталась успокоиться, расслабить напряженные мышцы.

Я посмотрела на Руби. Она вряд ли одобрит это. Вряд ли сможет посчитать это приемлемым.

Заметив, что я смотрю на нее, она наконец заговорила:

– Всё в порядке, М, у тебя не будет неприятностей.

Глаза ее умоляли меня оставить всё как есть. Она была на стороне Джона, и на краткий момент мне захотелось вытрясти это из нее. Руби намеревалась защищать Джона во всем, она не ставила под сомнение его поступки и мотивы. Так же, как моя мать вела себя в отношении Леви. Верность и слабость.

* * *

После обеда, когда все остальные упаковались в куртки и шарфы и направились сдавать последние в семестре экзамены, мы с Максом остались за столом одни.

– Макс, – сказала я.

Он поднял на меня взгляд, и я кивнула в сторону стула, который до этого занимал Джон. Макс посмотрел в ту же сторону и ответил:

– Не мое дело.

– Он превращает это в наше дело. Мы виновны в пособничестве, – возразила я, удивленная его беспечностью. Помимо друзей, единственным, что было для меня важно в Хоторне, – это мои отметки за учебу. Я знала, что Макс чувствует то же самое.

Он повернул лицо к огромному окну, выходящему во двор кампуса, и окинул взглядом студентов, спешащих по дорожкам. Он не стоил моих усилий. Он явно плевать на меня хотел, и я не собиралась тратить время на споры относительно дурацких поступков Джона. Я начала собирать свои вещи. Да, в «Гринхаусе» будет полным-полно народа, но, по крайней мере, там я смогу скрыться и от Джона, и от всех остальных. Я запихала в сумку конспекты.

Макс оглянулся на меня и сказал:

– Один раз он сделал это со мной.

– Сделал что? – спросила я. Мое терпение балансировало на очень тонкой грани.

– Ну, это было немного по-другому… В средней школе, когда мы были в выездном спортивном лагере. В последнюю неделю у нас проходило состязание. Только один из ребят в лагере мог стать капитаном. Джон хотел получить эту позицию, очень хотел. Мне было все равно. Мне не нужно было капитанство, однако это решали голосованием, и я получил больше всех голосов.

Я не могла представить его в роли лидера. Вот такого тихого, отстраненного Макса, которого я знала…

Он продолжил:

– В тот вечер я вернулся в палату и обнаружил, что кто-то измазал дерьмом мою постель. Оно было под простынями, везде… На следующий день кто-то назвал меня Капитаном Засранцем. Это прозвище приклеилось ко мне до конца лета.

Фу! Какими же отвратительными бывают мальчишки… Я не знала, что сказать. Я ждала, что еще скажет Макс. Но он снова уставился на студентов, которые спешно шагали через двор; чтобы сохранить тепло, они придерживали шарфы и воротники руками.

– Тогда я не знал, кто это сделал. Я не думал, что он может быть таким… подлым. Полагаю, теперь он меня уже ничем не может удивить.

Я снова села за стол, вспомнив кое-что.

– Что случилось с отцом Джона? – спросила я.

– Я не знаю подробностей, – ответил Макс. – Какое-то время из-за него у нас в семье все было плохо. Его поймали на незаконной инсайдерской торговле и отправили в тюрьму. Потом он развелся с моей тетей. Это было громкое дело. Кажется, сейчас живет в Бостоне… Новая жена, новые дети… Мы не видимся с ним.

– Значит, по-твоему, это делает поступок Джона нормальным?

– Нет, в этом нет ничего нормального. Но у него теперь нет возможности даже общаться с родным отцом. Тебе не кажется, что это может испортить любой характер?

Я ничего не ответила.

Макс крепко сжал в пальцах ручку, скулы его затвердели.

– Я научился позволять ему делать то, что он хочет. Не становись у него на пути, серьезно.

Я проигнорировала слова Макса, заметив в вестибюле столовой Руби. Если выйти сейчас, я еще успею перехватить ее по пути в «Гринхаус».

– Ладно, не важно, – сказала я, перебрасывая сумку через плечо и оставляя Макса за столом в одиночестве.

* * *

– Руби! – окликнула я, выходя из столовой вместе с порывом теплого воздуха. Она не остановилась и даже ускорила шаг, как мне показалось.

– Руби! – снова позвала я, уже громче, и бегом догнала ее, потянув за плечо и развернув лицом к себе.

Она остановилась посреди дорожки. Снежинки таяли на ее розовой шапке. Ничего не говоря, Руби настороженно смотрела на меня, потом раздраженным тоном спросила:

– Что?

– Руби, что происходит? Ты не злишься на него?

Она вздохнула, поправила на плече лямку рюкзака, потом скрестила руки на груди и обвела взглядом двор.

– Да, злюсь.

– Тогда почему ты ему ничего не сказала? Может быть, он послушал бы тебя. Ты же его девушка! А что, если профессора Роя уволят?

– То, что делает Джон, пусть останется на совести Джона. Он сам решает, как ему поступать.

– Серьезно?

– А что?

– Но это же полная хрень!

– А что я, по-твоему, должна ему сказать? Я не его мать. Злюсь ли я? Да, конечно, злюсь. Но не за то, о чем ты думаешь. Есть кое-что, чего ты обо мне не знаешь. Есть что-то, чего я не знаю о Джоне. Ты думаешь, будто знаешь всё, но это не так. Просто оставь всё как есть. Ладно?

Я никогда прежде не слышала, чтобы она так говорила. Это была не та милая, веселая Руби, которую я знала. Это была какая-то другая девушка, до этого таившаяся глубоко у нее внутри. Сердитая девушка, которой было что скрывать.

– Ладно, – сказала я, пытаясь успокоиться и понимая, что она начинает сердиться и на меня тоже. Я знала, что не могу потерять ее как подругу. Она была единственной моей прочной связью с этой компанией. Она была нужна мне. Мне нужно это уладить. – Если захочешь поговорить, то я всегда рядом.

Руби положила руку мне на плечо; взгляд ее теперь был скорее сочувственным.

– Спасибо, М, но я просто не готова говорить об этом. Но я люблю тебя за твое понимание.

Мне неприятно было слышать это, но я улыбнулась, взяла ее под руку, и мы вместе направились к «Гринхаусу». Я сменила тему, заговорив о том, как нелепо смотрится Джемма в своих дутых зимних ботинках. Мне нужно было развеять напряженность.

Я ненавидела то, как Руби утаивала что-то от меня, как она намекала на то и это, а потом отступала назад, точно дразнила меня, проводя черту и не давая мне узнать правду. Подпуская меня поближе, а потом увеличивая расстояние. Это был ее собственный способ контроля.

Глава 17

Техас, 1997 год

По календарю лето еще не началось, но в Техасе уже было жарко и душно. Как-то утром мы с Леви ели вафли и слушали, как диктор предупреждает родителей о том, что опасно оставлять детей без присмотра в машинах – они могут умереть от духоты и перегрева. Мать пробормотала что-то себе под нос – насчет того, как невероятно рано в этом году наступила жара.

По утрам мы с Леви занимались по программе ускоренного обучения, а после обеда у нас были тренировки по плаванию. Родители постоянно спрашивали меня, подружилась ли я с кем-нибудь из детей в своей команде. Я лгала и говорила, что да. Дважды в неделю Леви ходил к врачу – по крайней мере, так говорила мне мать. Он всегда возвращался в дурном настроении. Пока его не было, я проводила несколько часов с няней по имени Лейн и с Бо – вместе с ним мы искали приключения на заднем дворе. Он был достаточно мал, чтобы я могла прижать его к боку и вместе с ним залезть в домик на дереве – там мы просиживали часами. Мне нельзя было брать Бо наверх с собой, но, если я оставляла его, он принимался скулить у подножия дерева. Лейн не знала этого правила или, быть может, забыла его, так что мне это сходило с рук. Ей было шестнадцать лет, но мне казалось, что ей уже не меньше тридцати пяти – такая большая, такая взрослая… Лейн позволяла нам делать все, что хочется, и этим нравилась мне. Время от времени она звала нас, и нам нужно было крикнуть в ответ, чтобы дать понять, что мы живы.

В домике на дереве я читала книжки или высматривала соседей, а Бо сидел рядом со мной, тяжело дыша от жары. Когда духота становилась невыносимой, мы вместе прыгали в бассейн, чтобы хоть немного охладиться в тепловатой воде. Бо любил плавать кругами, его темная шерсть растекалась в воде. Когда он уставал, то прижимался ко мне, вывалив язык и цепляясь когтями за мои плечи. Я любила держать его, давать ему понять, что он в безопасности под моей защитой.

Как-то раз днем мы с Бо сидели в древесном домике, когда Леви выбежал на задний двор, крича и пиная траву. Я-то думала, что он уже десять минут назад уехал к врачу. «Если они не выедут прямо сейчас, то опоздают».

Леви кричал так громко, как будто кто-то ударил его. Он был в дурном настроении. Он вообще часто срывался на крик. Я никогда не кричала – я была воспитанным ребенком. Мать шла за ним, умоляя его успокоиться. Она все еще была в своей рабочей одежде, потому что приехала домой раньше, чтобы отвезти Леви к доктору. Эта одежда была похожа на пижаму – брюки и туника одинакового голубого цвета. Я подобралась к краю помоста, на котором стоял домик, – здесь в ограждении был небольшой проем для приставной лестницы. Мою мать всегда беспокоило отсутствие ворот или какого-нибудь барьера, но мой отец научил нас соблюдать правила безопасности. Кроме того, и я, и Леви были спортивными и ловкими. Я подползла к проему и посмотрела вниз, на мать и брата.

Я слышала, как Леви выкрикивает в адрес матери разные слова. Я была совершенно уверена, что всё это плохие слова, которые нам не разрешали говорить. Даже то, как он произносил их, заставляло их звучать грязно.

Мать просила его подойти к ней. Она повторяла это снова и снова. «Иди ко мне, сынок».

Наша мать всегда была очень доброй – со всеми. На вечеринках люди в конце концов собирались вокруг нее и смеялись над ее забавными рассказами. К тому же она была очень красивой. Я хотела бы быть больше похожей на нее. Иногда я пробовала улыбаться так же, как она, стоя перед зеркалом, но у меня никогда не получалось, как надо. Я была слишком похожа на своего отца, который всегда предпочитал держаться в стороне, избегая людей. Вряд ли он знал, что я это заметила, – но я заметила. Еще он любил бродить туда-сюда и предлагать людям выпить, чтобы ему не пришлось разговаривать с ними слишком долго. Но он всегда был добрым и тоже часто улыбался.

Не знаю, почему Леви не любил нашу мать – но это всегда выглядело именно так. Он постоянно обманывал ее и злился, когда обман раскрывался. А когда мать пыталась любить его еще сильнее, он кричал на нее. Ему повезло. Меня она никогда не пыталась любить сильнее, чем любила.

Мать мелкими шагами подобралась ближе к Леви, но он отпрянул назад. Теперь они были прямо подо мной. Я хотела окликнуть их, но не желала нарываться на неприятности – ведь со мной был Бо. Его глаза сонно слипались, но их теплый взгляд, как всегда, был направлен на меня.

Я не испытывала страха, но покрепче прижала Бо одной рукой к себе, а он лизнул меня в лицо. Его крошечные лапки стояли на самом краю помоста, и я держала его крепко, чтобы он случайно не вывернулся и не свалился.

«Леви, милый, я люблю тебя, успокойся, пожалуйста».

– Я не поеду, – прошипел он и снова начал кричать.

Мать рванулась вперед и попыталась схватить его, привлечь к себе. Я знала, что она хочет обнять его. Она всегда делала так, когда мы были расстроены. Странно, что Леви никогда не вел себя так с нашим отцом. Не думаю, что тот допустил бы подобное поведение, и Леви знал это. В отличие от нашей матери, с отцом шутить не стоило. Но она была слишком доброй.

– Я скажу доктору, что ты плохая мать, – заявил он, а потом закричал опять, словно желая привлечь внимание соседей.

Я склонила голову набок. Наша мама не была плохой матерью. Неужели нас могут забрать у нее? Я видела, как это происходит, в одной из серий «Закона и порядка». Там мать маленьких детей назвали «несоответствующей» и разлучили ее с ними.

А потом Леви сделал то же самое, что я видела прежде.

Он начал рыдать, как тогда, на игровой площадке. Он скулил о том, что наша мама его ненавидит. «Ты ненавидишь меня, ты ненавидишь меня, ты ненавидишь меня, не заставляй меня ехать», – повторял он снова и снова. Лицо матери сморщилось, она обхватила Леви обеими руками. Опустившись на землю, долго-долго держала его в объятиях, утешая. Она тоже плакала. «Прости меня, все хорошо, прости меня, мы никуда не поедем», – говорила она, раскачиваясь вперед-назад.

Что-то хрустнуло и раскрылось у меня внутри. Сначала я едва заметила это. Это чувство было незнакомым и чуждым. Мне хотелось сказать матери, что Леви обманывает ее, что ей не за что просить прощения, что она ни в чем не виновата. Я хотела обнять ее и сказать, что не надо беспокоиться, но вместо этого сидела неподвижно, уткнувшись лицом в шерсть Бо и пытаясь не слышать их голосов. Я надеялась, что мать не заметит нас.

Глава 18

День Выпускника

Люди рассказывают мне разные вещи. Я усвоила этот полезный урок еще на первом курсе. Полагаю, что я достойна доверия: меня не волнуют слухи и сплетни, я не чувствую желания выдавать чьи-то тайны, чтобы привлечь внимание. Может быть, я очень хорошо скрываю свои мнения и суждения, и поэтому люди без опасений делятся со мной своими самыми потаенными мыслями. Я никогда не говорю им, что думаю на самом деле. Вероятно, им это не понравилось бы. Когда-то меня раздражали эти мысли и чувства, высказанные мне; я не хотела нести эту ношу. Но теперь это оказалось полезным. Я – хранительница секретов нашей маленькой группы.

Я на цыпочках подхожу к двери кухни и выглядываю в коридор. Джемма стоит в прихожей, ее пухлое лицо раскраснелось с мороза. Волосы, покрашенные в синий цвет, стянуты в пучок у основания затылка. Я смотрю, как она аккуратно идет дальше – настолько аккуратно, насколько позволяет ей опьянение. Спотыкается о чью-то обувь и выглядывает за угол, дабы убедиться, что дверь в комнату Халеда закрыта. Она не хочет, чтобы кто-то видел ее такой.

– Джем? – говорю я, выходя на свет. Мне нужно узнать, что случилось. Я стараюсь придать своему голосу озабоченные интонации.

Она резко вскидывает голову, застигнутая врасплох.

«Джемма и Джон». Слова Макса крутятся у меня в голове, ударяясь о череп изнутри, словно шары в боулинге.

Я не в первый раз вот так застаю Джемму. Она не помнит этого. Но я помню.

Глава 19

Первый курс

– Ладно, выбирай, в какой руке? – сказала Руби, выпрямляясь на стуле и протягивая ко мне сжатые в кулаки руки.

Мы сидели в столовой, перед нами все еще стояли пустые тарелки из-под завтрака. Был вторник, у нас обеих в этот день по утрам не было занятий. Отблески зимнего солнца проникали сквозь оконное стекло. Двадцатиградусный мороз вынуждал нас сидеть в здании. После той выходки Джона во время сессии – после его злой шутки – никаких происшествий не было. Именно это и происходит в Мэне зимой: ничего.

Сдав последний экзамен, я полетела домой, в Техас. Это стало началом моей тихой зимы. В нашем доме в стиле модерн, построенном в середине двадцатого века, царили покой и скука, по зимнему времени на улице было даже не так уж душно. Я отсутствовала всего четыре месяца, но родители за это время, казалось, постарели. После того, что случилось с Леви, время словно шло для них быстрее; казалось, радость жизни утекает из них, точно в черную дыру. Он умер много лет назад, но его смерть все еще давила на них. Оба они просыпались на рассвете, глаза их были тусклыми и усталыми. Каждое утро я вставала по будильнику, чтобы выпить кофе с отцом, перед тем как тот уедет на работу. Он спрашивал меня о Хоторне, о моих друзьях и моей учебе. Это неизменно заканчивалось его собственными воспоминаниями о колледже. Каждая история напоминала о том, какой некогда была моя мать – упорной, веселой, остроумной.

Я откинулась на спинку своего стула и возвела глаза к потолку. Руби, протянув передо мной руки, похоже, с нетерпением ждала моего выбора.

– Люди принимают решения не так, – сказала я.

– Но я принимаю решения именно так, – возразила она. – Именно так я решила заранее подать заявление в Хоторн, разве я тебе не рассказывала? Я не могла выбрать между Вермонтским университетом, Бостонским колледжем и Хоторном, поэтому просто вытащила бумажку из шапки. Решение было принято.

– Это нелепо.

– Ну и что? Выбери уже какую-нибудь руку. Одна рука – мы едем в Портленд, другая – идем на эти нудные занятия. Я загадала, какая за какой вариант. Теперь тебе нужно выбрать.

– Ладно, правая, – определилась я.

Руби перевернула руку и раскрыла ладонь.

– Ха! Я выиграла. Портленд. Поехали.

– Но у меня в час дня урок. Я не могу. Серьезно, – ответила я.

Я никогда не пропускала занятия, но Руби была в таком настроении, когда ей нужно было что-то сделать. В одной из галерей Портленда как раз проходила выставка какого-то фотографа, который ей нравился.

– Поехали. Надо веселиться, М.

Я сжала зубы. «Притворяйся. Притворяйся. Притворяйся». Может быть, если я скажу это себе еще несколько раз, то начну иначе относиться к этой поездке в Портленд? Пока что эта мантра не работала.

Руби продолжила:

– Мы можем выпить латте и заглянуть в пару галерей. Ладно, может быть, латте с обезжиренным молоком. Я чувствую себя ужасно толстой.

Я не стала говорить ей, что она вовсе не толстая, хотя Руби и вправду не была толстой. Я уже устала твердить это. Я втайне начала подсчитывать, сколько раз она и Джемма заявили «я толстая» с начала семестра. Джемма опережала Руби на четыре раза.

– А откуда мне знать, что ты не сказала бы «Портленд» вне зависимости от того, какую руку я выбрала бы? – спросила я.

– Неоткуда, – ответила Руби, вставая из-за стола, беря поднос и подмигивая.

* * *

В Портленде мы были к полудню. Сели на автобус в Эдлтоне и слезли на Коммершл-стрит, где и заскочили в ближайшую кофейню. В такие дни сопли замерзают в носу, если недостаточно быстро зайти в тепло. Даже вечный хор орущих чаек замолк, все живые существа спасались от мороза.

Я любила проводить время наедине с Руби. Без Джона и Джеммы. Мне хотелось, чтобы она хоть недолго побыла только моей. Я знала, что это эгоистично, но в моей компании Руби казалась более расслабленной, словно могла говорить и делать все, что ей хотелось. Рядом не было ни Джона, который отвлекал бы ее, ни Джеммы, которая требовала бы от нее полного внимания. Когда не нужно было никому угождать, ни на кого производить впечатление, Руби могла дышать свободно. В глубине души я знала, что она так твердо настаивала на прогулке со мной лишь потому, что Джон обязательно должен был присутствовать на лекции по экономике – его основному направлению. Я, вероятно, просто занимала следующее после него место в личном списке Руби. Я старалась не думать об этом.

– Ладно, – сказала она, прихлебывая латте. – Давай сначала пойдем в галерею Стаффорда, а потом в «Брукуотер», хорошо?

– Как хочешь, звучит неплохо, – отозвалась я.

– Спасибо, М, – произнесла Руби, беря меня под руку и аккуратно шагая по брусчатке. – Джон никогда не ходит вместе со мной по галереям. Ты лучше всех.

Мне не нравилось, что я пропускаю лекцию, но я решила отметить это как «день с подругой». Еще один плюсик в разделе «социальная жизнь». Я делала свою работу – была хорошей подругой. Это было почти то же самое, что уделять время учебе. Мой отец гордился бы мной. И я знала, как радуется Руби, созерцая картины или фотографии. Иногда мне казалось, что это нужно ей для того, чтобы сбежать. Но от чего именно – я не знала.

Мы поднялись по гранитным ступеням, ведущим к огромным стеклянным дверям галереи Стаффорда. Я увидела в стекле наши отражения – вязаные шапки, маленький силуэт Руби рядом с моим, более высоким. Внутри здания было тепло и чисто. В углу болтали между собой два человека, но их голоса были не громче шепота. Именно это мне и нравилось в галереях – тем, как тихо и просторно в них было. Я ненавидела беспорядок и шум.

– Руби? – позвал чей-то голос с другого конца зала. – Малин?

Мы обе повернулись и увидели Макса, стоящего перед одним из огромных снимков. На шее у него висел «Поляроид».

– Что вы здесь делаете? – спросил Макс, помедлил несколько мгновений и посмотрел поверх наших голов на дверь. – Джон с вами?

– Ты серьезно? Он ни за что не позволил бы затащить себя в галерею, – ответила Руби, расстегивая свою парку. – Мы пришли посмотреть выставку Этвуда. А ты что тут делаешь?

– А, ну, то же самое, – сказал он, слегка улыбаясь.

На лице Руби отразился интерес, потом радость. Она подскочила к Максу и ухватила его за локоть.

– Ты уже видел «Трое у моря»?

Они оживленно беседовали об Этвуде, известном фотографе, и его снимке, изображающем трех лам в пустыне (три ламы в пустыне? Я этого не понимала. Мысленно сделала себе пометку провести исследование по оценке искусства, когда вернусь в кампус), а сами направлялись в дальнюю часть галереи. Потом они с довольным видом стояли перед фотографией лам. Я слышала, как Макс засмеялся над какими-то словами Руби. Они так непринужденно смотрелись вместе… Я не хотела беспокоить их. Они напомнили мне о моих родителях: одно из моих самых ранних воспоминаний, когда я видела, как мама и папа вместе готовят ужин на кухне, время от времени делая глоток из одной и той же банки пива или бокала вина.

Несколько минут посмотрев на снимки, я нашла у дальней стены галереи диванчик, достала из сумки книгу и устроилась на мягком кожаном сиденье. Макс и Руби, по-прежнему вместе, обходили зал. Когда она делала шаг, он повторял ее движение, а когда говорила, смотрел на нее так, словно Руби была лучшим, что он когда-либо видел. Я была уверена, что никто и никогда не смотрел на меня так.

Между ними была натянута незримая нить. Они еще не видели этого, но я видела. И чем дольше они были рядом, тем крепче она становилась, с каждым днем скручиваясь все туже.

* * *

Макс предложил подвезти нас до кампуса на своей машине, чтобы нам не пришлось ловить автобус, и мы с радостью согласились. Мы втроем несколько часов бродили по Портленду, Руби и Макс переходили от одной галереи к другой. То, что Макс был с нами и брал на себя основную часть разговора, было для меня большим облегчением. И, похоже, Руби его присутствие тоже нравилось.

Мы с Максом сидели на передних местах в машине, слушая по радио новости; голоса дикторов постепенно заставили нашу беседу утихнуть. Руби уснула на заднем сиденье, приоткрыв во сне рот.

Макс посмотрел в зеркало заднего вида.

– Попробуй бросить туда чем-нибудь, – сказал он.

– Она умрет, если узнает, что спала в таком вот виде, – отозвалась я.

– Не волнуйся, это будет нашей тайной.

Меня удивило то, каким приятным в общении он оказался. С нами Макс был невероятно очарователен, а вот в общей компании делался молчаливым и неловким. Остальные были слишком непредсказуемы, их эмоции резко сменяли друг друга, из них фонтанировала неудержимая энергия. Неопределенность их настроения порождала стресс. Но когда мы оставались втроем, все было абсолютно нормальным. Мне почти казалось, что я могу поделиться с ним чем-то личным, хотя я ни за что не сделала бы этого.

– Ита-а-ак, – произнес он, растягивая вторую гласную, – как ты себя чувствуешь, пропустив занятие?

Я улыбнулась.

– Ужасно. Но мне станет лучше, когда я посмотрю запись лекции в Сети.

– Вот поэтому ты и лучшая студентка на нашем курсе, – заметил Макс.

– Наверное, – ответила я. – Но всё в порядке. Она была в таком восторге от этого Этвуда, что я просто не могла сказать «нет».

– Она неплохо умеет добиваться своего, а?

Я не поняла, шутит он или нет.

– В этом нет ничего плохого, – продолжил Макс, заметив выражение моего лица. – Я тоже хотел бы это уметь.

– Ты считаешь, будто не умеешь получать то, что хочешь? – спросила я.

После того случая я старалась как можно упорнее работать над тем, чтобы добиваться желаемого. Конечно, у меня не получилось попасть в Йельский университет, Принстон или Гарвард. Именно поэтому я должна была стать лучшей в Хоторне. Все силы были направлены на то, чтобы в итоге поступить в хороший универ на юридический факультет.

Макс молчал, искоса посматривая на Руби.

– Не всё. Но, полагаю, такова жизнь.

Я лихорадочно пыталась придумать, о чем его спросить. Люди любят отвечать на вопросы о себе. Это был быстрый способ отвести разговор от меня или от других вещей, которые я не хотела обсуждать.

– Когда ты начал фотографировать? – спросила я.

– Ну-у… – начал Макс, – мама купила фотоаппарат, когда мне было десять лет. Думаю, она решила, что мне нужно какое-нибудь творческое хобби. Что-то помимо спорта.

– А почему нужно что-то помимо спорта?

Макс откашлялся.

– Наверное, потому, что я сделался немного нервным. Стал бояться ходить в школу, стал бояться других вещей – совершенно не связанных между собой. У моей мамы было довольно сильное тревожное расстройство, и она беспокоилась, что я его унаследую. В любом случае… она занималась фотографией, просто как хобби, но это помогало ей успокоиться.

Я подумала о собственной матери, о ее нервном расстройстве. О том, как она замолкала при упоминании о моем брате; о том, как мы поехали в больницу, потому что ей показалось, что у нее сердечный приступ. Но никакого приступа не было. Это все было только у нее в голове.

– Тебе нравится фотографировать? – спросила я.

– Да, я люблю это занятие. Когда печатаю фотографии или редактирую их на компьютере, это помогает мне расслабиться. Я забываю обо всем остальном и могу часами работать над снимками. И собственно фотографировать, щелкать камерой, мне тоже нравится. Это то, что я могу полностью контролировать.

– Понимаю, – я кивнула. – Именно поэтому я люблю бегать.

– Моя мама гордилась бы мною, если б услышала, как я это говорю, – пошутил Макс.

– А зачем тебе этот старый фотик? – спросила я, поднимая массивный «Поляроид» с приборной панели.

– Милая штука, верно? Я нашел его в «Гудвилле» и решил, что это будет забавно.

– Ну, у тебя действительно хорошие снимки, – сказала я.

– А ты их видела? – насторожился Макс.

«Оба-на».

– Ну да. – Я оглянулась назад, дабы убедиться, что Руби не проснулась. – Мы некоторое время назад забегали на факультет искусства.

– Руби тоже видела их?

– Да, но мы просто проходили мимо, – солгала я.

– А-а, – отозвался он. Я не хотела разочаровывать его, но не хотела и говорить о том, какое сильное впечатление произвели на Руби эти фотографии. Я обещала ей не говорить никому.

Когда мы добрались до кампуса, Макс припарковал машину перед общежитием, где жила Руби.

– Эй, – прошептал он, с улыбкой поворачиваясь ко мне и беря «Поляроид», – полезай назад к ней, и я вас сфоткаю.

– Ты ужасный друг, – сказала я.

– Давай, давай!

– Ладно, – прошептала я в ответ.

Я пристроилась рядом с Руби, так близко, что слышала ее тихое посапывание. Я не знала, что мне делать: терпеть не могла, когда меня фотографировали. Позирование всегда казалось мне ужасно неловким занятием. Я вспомнила снимок в одном из самых старых родительских альбомов: мама и папа в колледже, она наклоняется к нему, притворяясь, будто целует. Я подвинулась и точно так же наклонилась к Руби, мои губы замерли в нескольких дюймах от ее щеки.

Макс нажал кнопку, и аппарат сразу же начал печатать фотографию. Этот громкий механический звук заставил Руби зашевелиться.

– Вот, смотри, – шепнул Макс, протягивая мне «Поляроид». Я наблюдала, как на поверхности карточки проявляются цвета, постепенно обрисовывая наши лица. Я смотрела на снимок. Забавный момент в жизни лучших подруг. Но на фото, конечно же, была не я, а та, кем я притворялась.

– Фу, – сонным голосом произнесла Руби, стирая слюну с подбородка. – Я что, пускала слюни? И вы допустили это?

Мы засмеялись.

– Не беспокойся, это было мило, – сказал Макс.

Я заметила, что, когда их взгляды встретились, Руби покраснела. Но я оставалась вовне, не ведая, что они сказали друг другу этими взглядами.

Руби выпрямилась и отвела глаза, притворяясь, будто ничего не было.

– Ой, – произнесла она, поправляя свою шапку, – мне снился жуткий сон, будто я забыла сдать свою работу. Кто-нибудь знает, какое сегодня число?

Я проверила дату на своем телефоне и ответила:

– Двадцать девятое января.

– Фух, – выдохнула она, голос у нее был все еще сонный. – Целая неделя до сдачи.

29 января. В тот момент это была просто дата, без всякого смысла. Но через три года ей предстояло стать смертельной датой. Годовщина до годовщины.

* * *

Я по-прежнему не нашла себе пару в Хоторне. Конечно, на танцах меня кто-нибудь время от времени тискал, а один парень из нашей группы по этике как-то попытался поцеловать меня взасос на вечеринке. Однако я никому не отвечала взаимностью. Люди начали замечать это и посматривать на меня настороженно, словно на диковинную зверушку. Я знала: они гадают, что со мной не так, почему я не хочу принимать во всем этом участие. Я была слишком привлекательна, чтобы не желать секса. Разве могут такие лицо и тело, как у меня, пропадать зря? Я знала, что именно об этом все они думают.

Основную часть времени мы с Руби и Максом проводили в «Гринхаусе». Целая стена здания была сделана из стекла; этот атриум тянулся в высоту на три этажа, позволяя нам грезить у окна и смотреть на покрытое льдом озеро. После праздников намело пять футов снега, и наши ноги проваливались выше колена, когда мы пробирались к берегу озера, чтобы посмотреть на Прыжок.

«Когда-нибудь это будем мы», – сказала Руби с мечтательным выражением лица. Я знала: она хотела, чтобы я тоже испытала восторг и волнение, поэтому улыбнулась ей, пока она стискивала мою ладонь.

Тихие учебные недели перемежались выходными, наполненными выпивкой и бодрствованием допоздна. Я обнаружила, что все меньше и меньше беспокоюсь о том, чтобы вообще посещать вечеринки. Я предпочитала уединенность своей комнаты. Для меня была непривычной эта холодная темная зима, что я и сделала предлогом для того, чтобы как можно чаще прятаться в своей берлоге – и чтобы никто при этом не задавал мне вопросов. Почему-то это заставило моих друзей еще сильнее полюбить меня. Они просили меня остаться с ними, поиграть в «пив-понг» до раннего утра, выпить пива или чего-нибудь покрепче. Я чаще отказывалась, чем соглашалась, осознавая, что это еще больше привлекает их. Почему-то от того, что я редко принимала участие в их ночных забавах, меня стали считать еще более клёвой.

Как-то февральским вечером я делала домашнее задание в постели, когда в комнату ворвалась Руби, захлопнув за собой дверь. Уселась рядом со мной, закинув одну ногу на кровать и вытянув вторую.

– Суббота же, – сказала она твердо и решительно и потянула меня за запястье. – Пойдем со мной, не вынуждай меня идти одну. С тобой веселее, чем с остальными, а без тебя всегда скучно. И ты всегда смеешься над моими дурацкими комментариями.

Я лежала на кровати с раскрытым ноутбуком на животе. За окном снова шел снег, и меньше всего на свете мне хотелось вылезать из своего кокона и одеваться, потом выходить наружу, на мороз, и тащиться на вечеринку.

– Там будет весело, честное слово, – убеждала меня Руби. – Там будет Джемма. И Макс.

Прошлая вечеринка, на которую я ходила с Руби, определенно не была веселой. Мы вшестером ушли раньше и направились в «Гриль» за сырными палочками и картошкой фри. По пути туда Халед все время толкал Руби и меня в высокие сугробы, окаймлявшие дорожку. Мы весело визжали, когда он сбивал нас с ног, отправляя в пухлые груды рассыпчатого снега. Должна признать, что в ту ночь я действительно забавлялась, но причиной этому была отнюдь не вечеринка. Я не любила вечеринки. К счастью, моя дежурная фраза – «я из Техаса, и тут для меня слишком холодно» – неплохо действовала на моих друзей.

Я слышала, как Джон и Халед смеются в коридоре. Вероятно, они уже были пьяны.

– Я вижу, ты явно идешь туда не одна, так что я тебе не нужна, – возразила я, указывая глазами в сторону двери, откуда доносился ржач.

Руби ухмыльнулась.

– На самом деле мне нужно тебе кое-что сказать. – Она отпустила мое запястье и придвинулась близко ко мне, наклонившись к самому моему лицу. Я не любила разговаривать вплотную, но у Руби была такая привычка, когда она напивалась, так что мне приходилось смириться с этим. – У нас с Джоном вчера ночью был секс, – прошептала она мне на ухо. Потом отпрянула назад, широко и восторженно распахнув глаза. Я знала, что она хотела поделиться со мной этим восторгом, поэтому села и, изобразив широкую улыбку, обняла Руби.

Я гадала, что делают в таких ситуациях парни? Быть может, стукаются кулаками или высоко поднятыми ладонями? Или хлопают друг друга по спине? Весь этот процесс казался мне дико неловким.

– И как оно? – спросила я.

– Самое лучшее, что только может быть.

Руби по-прежнему притворялась, будто ей нравится секс. Она рассказывала разные истории, будто действительно что-то об этом знала, и все верили ей. И с чего бы им не верить? При желании она могла выглядеть как одна из тех девушек, которые могут знать о сексе всё. Я была единственной, кто ведал правду, – но не потому, что мне ее сказала сама Руби.

– Я счастлива за тебя, – заявила я. – Наверное, сегодня даже пойду с тобой на вечеринку. Если ты этого действительно хочешь.

Руби радостно взвизгнула и нырнула в мой гардероб, небрежно роясь в аккуратно сложенной одежде. Достала свободную фланелевую рубашку на пуговицах и критически осмотрела, приложив к своему худощавому телу, и небрежным тоном спросила:

– Можно это позаимствовать?

– Э-э… конечно. Но на самом деле она не очень подходит для вечеринок.

– Отличная рубашка, – возразила Руби. Я приподняла брови. – А эта Джону не нравится.

Я посмотрела на ее блузку – облегающую, с низким вырезом, открывавшим ложбинку между грудями. Руби подняла руку и почесала обнаженную кожу.

– Ты же знаешь, как он меня защищает, – сказала она, глядя в сторону, словно отгораживаясь от чего-то. – Но мне нравится эта блузка… Ну, ладно.

Я не сказала ни слова; Руби стянула с себя блузку и накинула на плечи фланелевую рубашку, застегнув ее снизу доверху.

– Я ее постираю, честное слово.

– Всё в порядке, – отозвалась я. – Забирай насовсем.

Теперь эта рубашка была осквернена, я не хотела возвращать ее себе. Сглотнула горечь, скопившуюся во рту.

– Вот, – заявила Руби, улыбаясь, – надень мою блузку. На тебе она будет смотреться отлично.

Я взяла пресловутую блузку, рассматривая кружевную отделку.

– Снимай пижаму, надевай джинсы, – скомандовала Руби. – Думаю, Чарли тоже будет там, – добавила она, посматривая на меня уголком глаза и осторожно прощупывая почву.

Чарли. Руби уже несколько месяцев пыталась подтолкнуть меня к встречам с ним. В прошлый раз, когда она попробовала нас свести, я успешно избегала его весь вечер, выходя из комнаты сразу же, как он входил. Я часами могла играть в эту игру.

– Мы могли бы ходить на двойные свидания, – сказала Руби, поправляя волосы перед зеркалом, откидывая их на один бок и начесывая пальцами. Я поморщилась.

– О да, потому что сейчас в Хоторне только на свидания и бегать. Посреди зимы. Мне прямо не терпится присоединиться.

– Не будь такой мрачной.

Когда я была готова к выходу, Руби окинула меня пристальным взглядом.

– Ты такая красивая, даже когда не прилагаешь к этому усилий… Это просто нечестно, – сказала она.

Я вздохнула, предпочтя ничего не говорить. Она распахнула дверь и вытащила меня в коридор, залитый светом люминесцентных ламп. Джон и Халед сидели на корточках, прислонившись к стене; глаза у них были красные.

– А вот и она, – неспешно, тягуче выговорил Джон.

Он чуть насмешливо улыбнулся и окинул меня взглядом, задержавшись на блузке. Я застегнула куртку до верха, пряча спорный предмет одежды от его глаз. Руби ничего не заметила.

– Мои королевы, – сказал Халед, вскакивая на ноги, – карета подана!

* * *

Никакой кареты, конечно же, не было.

Вместо этого мы двадцать минут шли пешком до противоположной стороны кампуса. Шли по обочине шоссе, держать как можно ближе к сугробам. Машины медленно проезжали мимо нас, дорога стала скользкой и мокрой от снега. Руби была навеселе; она пританцовывала, раскинув руки в стороны, ловя в ладони снежинки и виляя бедрами. Когда мимо нас прогрохотал лесовоз, я заранее услышала клацанье металла о металл и глухие удары бревен в прицепе; мне пришлось потянуть Руби в сторону за капюшон куртки, чтобы не попала под него. Она завизжала в пьяном веселье, когда комья снега из-под колес забарабанили по нашим ногам.

– Ты спасла меня, – сказала Руби, ухмыляясь мне через плечо.

Я не стала говорить ей, что она могла погибнуть. Водитель даже не заметил бы, если б наехал на нее – лесовоз был слишком массивным и шумным; каждое громыхание бревен в кузове могло быть вызвано как ухабом на дороге, так и телом, попавшим под колеса. Меня злило, что Руби ведет себя так глупо.

Халед предложил ей глотнуть водки из бутылки, которая была у него в кармане. Руби взяла у него посудину, но Джон отвел горлышко от ее губ.

– Тебе уже хватит, детка, как ты думаешь? – спросил он. Она покачнулась, прильнула к нему всем телом, прижалась губами к его губам. Одновременно ее пальцы расстегнули его куртку и пробрались внутрь, в тепло.

Джон терпеть не мог, когда Руби так напивалась. Она теряла обычную сдержанность и делалась игривой, а он предпочитал, чтобы она полностью принадлежала только ему.

– Фу, какие вы пошлые, – заявил Халед, шагая дальше по тропинке.

Джон посмотрел на меня, не прерывая поцелуя, его глаза блестели сквозь морозный вечерний воздух.

По мере того как мы подходили всё ближе к дому выпускников, я почти видела, как вибрируют дощатые перила от громкой музыки в стиле техно.

– Выглядит многообещающе, – промолвил Халед, когда мы взошли на крыльцо, перешагивая через две ступени. Я последовала за остальными, все еще раздумывая, не удрать ли мне прочь. На крыльце курили несколько студентов, не обращая на нас никакого внимания. Я прикинула, что они со старших курсов – выпускного или предвыпускного.

– Откуда ты узнала об этой вечеринке? – спросила я у Руби.

Она как раз наносила на губы блеск; пошевелив губами, чтобы слой лег равномерно, убрала блестящий тюбик в задний карман и распахнула дверь. Музыка сделалась громче.

– От одной из девушек в моей команде. Кажется, это вечеринка команды по лакроссу, – ответила Руби.

Ее постоянно приглашали на вечеринки старшекурсников. У нее повсюду были друзья. Я не знала, как она ухитряется запомнить всё – их имена, их истории, их проблемы. Она была настолько популярна, что даже смотреть на это было утомительно. Но я знала, что больше всех прочих друзей Руби любит меня: она часто говорила мне об этом, особенно после целой ночи пьянства.

«Ты лучше всех, М, потому что ты самая настоящая – не как все эти притворщицы. Ты самая искренняя, самая настоящая подруга, какая у меня когда-либо была. Ты не ведешься на всякую ерунду. И именно это мне в тебе и нравится».

Как только мы вошли в здание, мне захотелось уйти. Я по очереди смотрела на Джона, Халеда и Руби, и у всех них на лицах было одно и то же выражение. Отчаянное желание быть частью чего-нибудь.

Кто-то обхватил меня сзади.

– Ты пришла-а-а-а-а, – пропел чей-то голос, и я знала, кому он принадлежит. Джемма, возможно, любила меня еще сильнее, чем Руби. Ее всегда привлекало недоступное.

– Привет, солнышко, – сказала я, изворачиваясь, чтобы обнять ее в ответ, хотя мы виделись всего несколько часов назад, за ужином. Но это была Джемма в своем пьяном состоянии – и она жаждала внимания и подтверждения своей нужности, в чем трезвая Джемма ни за что не созналась бы.

Я медленно проникалась симпатией к Джемме. К Руби меня потянуло сразу же, но наши отношения с Джеммой теплели неспешно. При всей ее взбалмошности было в ней что-то очаровательное и подлинное. В прошедшие месяцы я наблюдала за ней, время от времени улавливая проблески настоящей Джеммы. Даже вне сцены она любила актерствовать и петь; она была громкой и раздражающей, и временами это было трудно выдержать. Как-то раз мы оказались вдвоем за нашим столом во время обеда, все остальные были на занятиях и собраниях. Джемма рассказала мне о своей частной школе в Лондоне: строгие порядки, колючая форма, которую ей приходилось носить, и как она ходила домой по Эбби-роуд, мимо «Стены Битлов» с кучей подписей. Она пояснила, что каждые несколько месяцев эту стену красили, одним взмахом краскопульта уничтожая все автографы фанатов. И каждый раз Джемма ставила себе задачей первой расписаться на чистой стене. Она рассказывала, как на Рождество со своими друзьями по старшей школе ездила на двухэтажных автобусах по Оксфорд-стрит и заходила в пабы. За этот час я узнала о Джемме больше, чем за все предыдущее время с момента нашего знакомства. Она никогда не рассказывала о том, как жила дома, словно считала, что нам будет скучно. Мне хотелось бы, чтобы Джемма не так сильно старалась стать той, кем не была.

Я заметила на противоположном конце комнаты Макса. Он чему-то улыбался вместе с девушкой, которую я видела на занятиях по философии. У нее были длинные темные волосы, как у Руби, и идеально очерченные пухлые губы. Она была похожа на диснеевскую принцессу в окружении обычных смертных. Макс подался к ней, их головы оказались близко склонены одна к другой.

– Кто это? – спросила Руби, крепко сжимая мой локоть. Немножко чересчур крепко.

– Грета, – ответила я, оглядываясь на Руби. – Она в группе философии, как и я, только старше. Второкурсница, кажется.

Лицо Руби на миг стало разочарованным. Она привыкла, что Макс отдает все свое внимание только ей.

– Они весь вечер тусуются вместе, – вмешалась Джемма, делая глоток какой-то таинственной жидкости из маленькой чашки, которая словно была похищена из стоматологического кабинета. – А она горячая, верно?

Услышав слово «горячая», Джон резко повернул голову, взглянув на Макса и Грету.

– О да, что-то с чем-то, – сказал Халед, ударяя себя кулаком по ладони. Они с Джоном захихикали, точно школьники.

– Вы оба идиоты, – заявила Джемма, схватила меня за руку и потащила в тесную толпу. Руби так и держалась за мое плечо, и мы следовали за Джеммой, пробивавшейся сквозь людское скопище. Я чувствовала запах пота, разгоряченных тел и чью-то пивную отрыжку. Задохнувшись, постаралась быстрее миновать это место.

Оглянувшись, я увидела, как Руби смотрит через плечо на Макса и Грету. Тот склонился к девушке так, что их губы едва не соприкасались, ее темные пряди щекотали его лицо. Рука Макса лежала у нее на талии. Пусть он встречается с Гретой. Тогда, может быть, перестанет смотреть так на Руби… Может быть, он будет счастлив…

Позади меня раздался громовой голос:

– Малин Альберг!

Мы с Джеммой и Руби обернулись. Хейл в окружении выпускников стоял над столом, приготовленным для игры в «опрокинь стаканчик». Сделав шаг вперед, он упер руки в бока и кивнул нам, бейсболка качнулась на его буйных кудрях.

– Ты с подругами не хочешь присоединиться к нам? – спросил он.

Джемма и Руби посмотрели на меня. Я знала, что они хотят, чтобы я представила их. Они были в восторге от того, что их пригласили поиграть. То, что студент магистратуры среди группы выпускников хотел пообщаться со мной, ставило меня на несколько ступеней выше на социальной лестнице.

– Конечно, – сказала я.

Хейл положил руку мне на плечо и притянул меня поближе к столу. Я ожидала, что внутри у меня немедленно воздвигнется защитная стена, как это бывало всегда, когда кто-то дотрагивался до меня. Но этого не произошло.

– Вы знаете, что делать? – спросил нас Хейл.

– Да, – отозвалась Джемма, уже положив ладонь на стакан. Руби встала по другую руку от нее, так, что мы втроем выстроились в ряд.

Мы подняли наши стаканы, демонстрируя их студентам, стоящим по другую сторону стола.

– Вниз, вверх, вниз, вверх, пей! – в один голос выкрикнули все.

Я смотрела, как участники, стоящие друг напротив друга, по очереди – словно противники в бейсболе – выпивают свое пиво. После того как Хейл одним глотком прикончил свою порцию, я поднесла к губам стакан, и теплая жидкость полилась по моему пищеводу. Я мысленно сделала пометку, что сразу же после игры нужно запить алкоголь водой.

– Давай, девочка! – рявкнул Хейл мне в ухо и хлопнул в ладоши, когда я поставила стакан на край стола вверх дном и с первой же попытки перевернула его в обычное положение. Когда я взглянула на Джемму, она уже пила. Потом вытерла уголок губ тыльной стороной руки. Ход перешел к Руби.

Я искоса посматривала на Хейла, стоящего справа от меня, отмечая его поведение, слушая, как он общается с другими. Хейл был капитаном команды, ведущим нас к победе в распитии пива. Он знал всех по именам, а некоторых даже называл по прозвищам. Девушки заговаривали с Хейлом, встряхивая волосами и кидая в него остроумными фразочками. Он отвечал каждой из них, смотрел в глаза, заставлял каждую почувствовать себя особенной. Но в то же время каким-то образом оставался светски-вежливым, давая понять, что они его не интересуют.

Я гадала: быть может, публично освещенное расставание Хейла с девушкой сделало его таким привлекательным для студенток всех курсов? Или причиной тому была та раздражающе позитивная энергия, которая так и кипела вокруг него, сопровождая его, точно облако?

После нескольких раундов «стаканчика» мы все трое поняли, что нам срочно нужно облегчиться, так что направились в один из маленьких туалетов. Хейл поблагодарил нас за то, что мы присоединились к ним и придали его команде особенный блеск.

– Он очень веселый, – заметила Джемма, тяжело дыша от усилий, которые пришлось приложить, чтобы протолкаться через толпу.

Руби засмеялась.

– Он просто потрясающий.

Я закатила глаза.

– Не бывает настолько милых людей. Это странно. И почему он ошивается со старшекурсниками, а не с теми, кто в магистратуре?

– О-о-о, ворчливая ты бабка, – сказала Руби, обхватывая меня так, что мои руки оказались прижаты к туловищу. – Наверное, потому, что в Эдлтоне скучно, как в могиле, а он хочет повеселиться?

Я пожала плечами, достала фляжку и глотнула воды. Голова у меня слегка кружилась от выпитого пива, и я пыталась сосредоточиться на своем отражении в зеркале. Я была рада, что никто не спросил меня о моей «аллергии на глютен», когда я пила пиво наравне со всеми игроками. Вероятно, они были слишком пьяны, чтобы это заметить.

– Эй, а как дела у Лайама? – спросила Руби. Она сидела на унитазе, как всегда изящно, с прямой спиной. Я отвернулась, уставилась в зеркало и пригладила волосы.

Несколько секунд Джемма не отвечала; лицо ее было мрачным, как будто напоминание о Лайаме испортило ей веселье. Она привалилась к двери туалета, игнорируя то, что другие девушки с той стороны стучали и кричали нам: «Эй, перваки, давайте поживее, мать вашу!»

– У него все круто, – сказала она наконец. – Как обычно, скучает по мне. Хочет приехать навестить.

– Правда? Напиши ему прямо сейчас! – в полном восторге воскликнула Руби, потом встала с унитаза и смыла за собой. Алкоголь – штука обманчивая. Он вроде бы снабжает организм жидкостью, а на самом деле – обезвоживает.

– Нет, он наверняка уже спит, – твердо возразила Джемма.

– Ой, да ладно, подумаешь; я уверена, что ему понравится, если ты его разбудишь, – заявила Руби и выхватила у Джеммы телефон.

– Я сказала – нет, – ответила та, отбирая телефон обратно и пряча в задний карман.

– Ты зануда, – фыркнула Руби.

Я хотела спросить Джемму, почему нельзя позвонить Лайаму, если не считать отговорки о том, что он уже спит, но Джемма сменила тему так быстро, что я даже рот открыть не успела. Мне хорошо была известна эта тактика.

– Слушайте, – начала она, усаживаясь, в свою очередь, на унитаз и пуская струю, словно из насоса, – у меня серьезный вопрос.

По тому, как говорила Джемма, я поняла, что она уже слишком много выпила. И что собирается спросить нас о чем-то личном и неуместном.

– Да? – осведомилась Руби, поправлявшая свой «хвост» перед зеркалом рядом со мною.

– Да не к тебе, миссис Райт, – фыркнула Джемма, назвав ее по фамилии Джона. Потом перевела взгляд на меня. – К Малин.

– Жги уже, – сказала я.

– Так вот, ты вообще собираешься замутить с кем-нибудь?

Руби засмеялась.

– О боже, Джемма, нельзя же так в лоб!

Джемма улыбнулась, нажала на кнопку спуска и подмигнула мне.

– Я серьезно, солнышко. Ты такая красивая… Почему бы тебе не подцепить кого-нибудь?

Прежде чем я успела ответить, вмешалась Руби:

– Я хочу, чтобы она встречалась с Чарли, так что даже не думай в это лезть.

– А, Чарли? Он миленький, – отозвалась Джемма.

Обе выжидательно уставились на меня. Это был момент, когда я просто обязана была сознаться, что влюбилась в кого-нибудь.

– Э-э… да, миленький. Посмотрим, – с вымученной улыбкой отозвалась я и, расстегнув джинсы, зависла над унитазом. Я ни за что не прикоснулась бы к этому сиденью. Мышцы сводило от напряжения.

– Будет ужасно мило, если вы начнете встречаться. Вы так симпатично будете смотреться вместе, – с мечтательным выражением во взоре произнесла Руби. Я проигнорировала ее, выпрямляясь и нажимая на кнопку смыва носком ботинка.

– О-о, – провыла Джемма, открывая дверь. – Расступись, народ, леди Малин идет!

Никто не обратил на нее внимания. Вечеринка была слишком многолюдной и шумной, чтобы кто-то что-то расслышал. Джемма засмеялась и ущипнула меня за бок.

– Может быть, сегодня не приду домой на ночь, – добавила я, надеясь, что намек на секс заставит их отстать от меня.

– Ух ты! – изумленно отозвалась Руби. – Наша Малин совсем взрослая!

Я ощутила легкую неуверенность в ее голосе. Она пыталась скрыть это, но я видела ее насквозь. Она о чем-то беспокоилась, и это делало ее восторг принужденным и фальшивым.

– Что ж, я рада, – сказала Джемма. – Я боялась, что ты типа как асексуалка.

– Нет, – ответила я, стараясь говорить достаточно громко, чтобы они услышали.

«Черт!» Мне действительно нужно было как можно скорее найти себе кого-нибудь. Я не хотела, чтобы все подумали то же самое, что и Джемма. Мне нужно хотя бы немного интересоваться парнями, иначе все сочтут меня чокнутой фригидной дурой.

* * *

Час спустя я начала свою обычную подготовку к отступлению. Скажу, что мне нужно найти кого-нибудь – как правило, в качестве предлога выступали Макс или Халед, – а потом уйду. Никто не заметит – по крайней мере, вначале, – а когда мое отсутствие будет обнаружено, все окажутся слишком пьяны, чтобы это их волновало. Это неизменно срабатывало. Мне не требовалось ни с кем прощаться и выслушивать нытье по поводу моего ухода.

– Пойду найду Халеда, – крикнула я Руби и Джемме, которые уже начали раскачивать бедрами и мотать головами взад-вперед в такт музыке.

Руби рванулась и схватила меня за локоть.

– Нет, не пойдешь, – заявила она. – Сегодня ты не сбежишь, ни за что.

Джемма засмеялась, качая головой под музыку из стороны в сторону.

– Ни за что, – в пьяном трансе подтвердила она.

Я улыбнулась, стараясь вести себя как ни в чем не бывало.

– Я и не сбегаю.

– Я знаю тебя, Малин, – возразила Руби, взгляд ее неожиданно сделался серьезным. – Даже не пытайся. Ты останешься здесь. Самое время веселиться.

Она улыбнулась кому-то, стоящему за моей спиной.

Я оглянулась через плечо. Чарли.

Такая уж фишка была в Хоторне. Все считали, что тебе следует встречаться с кем-нибудь, хотя бы просто для развлечения. Я колебалась. Это был мой шанс показать всем, что я нормальная. Я хотела, чтобы от меня отвязались, поэтому повернулась.

«Притворяйся».

Стиснув зубы, я выдала свою самую широкую «техасскую» улыбку.

* * *

Двадцать минут спустя мы с Чарли обтирались друг о друга на импровизированном танцполе в подвале. Мы танцевали так близко к скрипучей лестнице, что мое плечо постоянно задевало завесу пыльной паутины – наверное, сплетенную десятки лет назад. С каждым движением – моим или Чарли, с каждым покачиванием бедрами – я фокусировалась на том, что мне нужно потратить достаточно времени, чтобы доказать свою нормальность. А потом я смогу уйти.

В отблесках светомузыки я заметила в углу Макса и Грету, стоящих у осыпающейся кирпичной стены. Я смотрела, как их пальцы сплелись, как Макс придвинулся ближе к девушке, прижимая ее к стене. Я гадала, знают ли они про пауков. Мне не нравилось видеть их вот так, и я отвела взгляд прежде, чем кто-то заметил, что я за ними наблюдаю.

Я посмотрела в другой угол комнаты, где заметила Аманду, танцующую вместе с Беккой и Эбигейл. Мне нравилось, что они были только втроем, никто из парней не терся о них промежностями. Девушки лихорадочно смеялись, их тощие тела дергались в такт музыке.

Чарли был славным парнем. Немного пассивным, однако добродушным. Если мне и нужно быть с кем-то, это вполне мог быть он. Мы немного позаигрывали друг с другом, поболтали о том о сем. О погоде. О старшекурсниках и младшекурсниках. Об общежитиях и отдельных домах. Я высвободила несколько прядей из своего «хвоста», я смеялась там, где нужно было смеяться. Когда поняла, что больше не могу говорить с ним, я предложила потанцевать, и мы пошли танцевать.

Он прокричал что-то мне на ухо.

– Что? – крикнула я в ответ.

– Тебе весело? – повторил он, на этот раз громче.

Вместо ответа я притянула его ближе к себе так, что между нашими телами почти не осталось зазора, сунула руку под его рубашку и провела пальцами по тугим мышцам его спины. Моя ладонь стала мокрой от его пота, и я почувствовала, как дернулось его тело. Чем теснее мы прижимались друг к другу, тем медленнее делались его движения. Я откинулась назад и посмотрела ему в лицо. Глаза его были полузакрыты, взгляд был направлен на мои губы. Это оказалось проще, чем я думала.

Я знала, что нужно делать; я не была идиоткой. У его губ был вкус пива, и это оказалось не настолько ужасно, как я предполагала. У парня и должен быть вкус пива, крепкий алкоголь – это агрессия и дешевка.

Чарли осторожно и нежно прихватил мою губу зубами. Он перестал двигаться и обхватил ладонями мое лицо. Ладони у него были большие, но касался моих щек он очень бережно. Так мы стояли и целовались, пока не заиграла новая песня; тогда мы продолжили танцевать. Он умел целоваться – не то чтобы мне было с чем сравнивать. Я открыла глаза и увидела Руби, прижавшуюся к Джону; они сплелись так тесно, что я не могла разобрать, где кончается его тело и начинается ее. Я посмотрела мимо плеча и волос Руби туда, где должно было находиться лицо Джона.

Когда тот встретился со мной взглядом, я задержала дыхание. Чарли снова начал двигаться в такт музыке; я все ждала, пока Джон отведет глаза, но он так и смотрел прямо на меня. Прежде чем наконец отвернуться, окинул мое тело жадным взглядом. И хотя мне было жарко так, что я вся взмокла, я почувствовала, как волоски у меня на предплечьях встают дыбом.

Я отодвинулась от Чарли и проартикулировала:

– Мне нужно идти.

Я начала проталкиваться к лестнице, ощущая острую необходимость уйти отсюда. Почувствовала, как ладонь Чарли мазнула по моему запястью, но он был слишком мягок, чтобы тащить меня обратно. Чарли позволил мне уйти – он был хорошо воспитан. Взбираясь вверх по лестнице, я оглянулась на него. Он пожал плечами, точно спрашивая, что сделал не так. Я выбралась из подвала в кухню и выскочила из дверей черного хода. Морозный воздух приятно холодил мою разгоряченную кожу. От резкой смены температур пот у меня под одеждой замерз. Куртку я оставила в доме, но мне было плевать. Я побежала трусцой, постепенно ускоряя бег. Шум, доносящийся из дома, стихал за моей спиной, когда я бежала по направлению к кампусу, сминая подошвами ботинок хрустящий снег.

* * *

Мне нужно было поесть. Пиво ослабило меня, и я жаждала углеводов и сыра. Я знала, что «Гриль» еще должен быть открыт, поэтому взбежала по ступеням к двери, выдыхая облачка пара в тусклом свете.

Купив три ломтика жирной пиццы-пепперони, заметила в дальнем углу пустой столик. В зале торчали несколько студентов, пьяно хохотавших над историями, которые они рассказывали по очереди. «Гриль» был популярным местом для поздних посиделок, но только через час или два сюда хлынет голодная толпа – прежде чем в час ночи заведение закроется. Джон и Халед всегда рассовывали по карманам пакеты с чипсами и шоколадные батончики, пытаясь незаметно утащить как можно больше. Для меня это было сигналом, что пора сворачивать веселье.

Должно быть, я слишком увлеклась едой, потому что из задумчивости меня вывел чей-то голос.

– Это место занято?

Я подняла взгляд и обнаружила Хейла, улыбавшегося мне; в руках у него был поднос, на котором стояли миски со злаковыми хлопьями и стаканы с молоком.

– Э-э… нет, – ответила я с набитым пиццей ртом, не успев придумать никаких отговорок. – Все места свободны.

Хейл сел напротив меня и начал наливать молоко из стакана в миску с «Фрут лупс».

– Ну как, – спросил он, – сегодня было весело? Ты отлично опрокидываешь стаканчики.

Я пожала плечами, вспомнив, что должна быть милой и дружелюбной.

– Да, это было суперски весело.

Хейл поднял на меня взгляд, в глазах его играли смешинки.

– Суперски весело, да?

Он прикончил первую миску хлопьев и, рыгнув, с секунду переводил дыхание. Я ничего не сказала, догрызая корочку от пиццы.

– Как тебе нравятся семинары? – поинтересовался он. – Я нормально справляюсь?

Хейл вел у нас еще один семинар по английскому языку – на этот раз темой был Шекспир. Я вспомнила, как неаккуратно он выглядел в аудитории, когда читал перед нами лекции в рубашке навыпуск, с взлохмаченными волосами. Однако это возмещалось сложными заданиями по чтению и интересными замечаниями о том, до чего я не додумалась сама, если б он не упомянул. Это была единственная причина, по которой ему прощали подобный внешний вид.

– Ну-у… – произнесла я; его открытость застала меня врасплох. – Да, вы хорошо справляетесь со своей работой.

– Должно быть что-то, что я могу улучшить. Мне кажется, у тебя припасен какой-то хороший совет.

Я колебалась, не будучи уверена, что для меня уместно всерьез критиковать его.

– Давай, – подбодрил он меня, не донеся до рта ложку с «Чириос». Опустошив ее, выжидательно и внимательно посмотрел на меня.

– Ну… – начала я и посмотрела в окно. Мне представилось лицо Эдисона, сияющее раздражающей готовностью, его рука, словно нарочно поднятая вверх за две минуты до окончания занятия… К несчастью, в его основное направление тоже входил курс английского языка, и это означало, что мне придется терпеть эту его привычку до самого выпуска. Я вздохнула. Хейл засмеялся, словно прочитав мои мысли.

– Это тот парнишка с первого ряда, Эдисон, верно? У него серьезные проблемы с расчетом времени.

Я почувствовала, что улыбаюсь.

– А вы всякий раз поощряете его.

– А что мне делать? Мальчик любит учиться. А я должен способствовать его обучению.

– Мне кажется, он делает это нарочно, – сказала я, беря с пиццы ломтик пепперони и кладя в рот.

– Хорошо, а, кроме нашего милого Эдисона, что еще? – Хейлу явно хотелось это услышать.

– Мне кажется, вы хороший преподаватель, – сказала я. – Все внимательно вас слушают.

– Полагаю, это так. По крайней мере, никто не спит. Это моя основная цель – заставить всех вас бодрствовать.

– Я и бодрствую, – ответила я.

– Да, ты такая. И еще самая умная в группе. Вероятно, мне не следовало бы говорить тебе это… – Он помолчал, жуя хлопья и глядя на меня. – Ты одна из этих, да?

– Что вы имеете в виду?

– Из тех, кому надо быть лучше всех. Во всем, я полагаю.

Я ничего не сказала. Никто прежде никогда так меня не оценивал.

Хейл улыбнулся широко и озорно, словно забыв о своем предыдущем замечании.

– Хочешь увидеть кое-что клевое? – спросил он.

Я колебалась. Он не бросал на меня взгляды, какими многие в Хоторне оделяли меня. Пьяные взгляды, жадные взгляды налитых кровью глаз. И все же… я не любила оставаться наедине с парнями.

– Мне нужно идти домой, – ответила я. Прежде чем вернуться в свою комнату, мне надо было зайти еще кое-куда.

– Это займет максимум десять минут, – сказал Хейл. – Обещаю, ты не будешь разочарована.

Пока я размышляла над его предложением, он начал ссыпать сухие хлопья из миски в карман. Тот, кто носит в кармане злаковые хлопья, вряд ли представляет угрозу.

– Хорошо, – согласилась я. – Но всего десять минут, а потом мне нужно идти.

Вслед за ним я отнесла свой поднос к окошку, где мы составили наши тарелки на конвейерную ленту и посмотрели, как они исчезают в потаенных глубинах кухни. Затем вышли наружу; наше дыхание в холодном воздухе превращалось в пар.

– Возьмешь мою куртку? – предложил Хейл. Я совсем забыла, что оставила свою верхнюю одежду на вечеринке.

– А, нет, я в полном порядке, – ответила я, полной грудью вдыхая чистый воздух.

Вслед за Хейлом я дошла до факультета английского языка – это здание было мне хорошо знакомо. Он шел широкими шагами, с застенчивой улыбкой оглядываясь на меня.

– Что такое? – спросила я.

– Мне нравится, что я буду первым, кто покажет тебе это.

Я поднялась вслед за ним по лестнице, и он приложил свой электронный пропуск к сканеру. Загорелся зеленый огонек, и мы вошли в темный коридор.

– Сюда, – сказал Хейл, сворачивая в боковую дверь. Мимо этой двери я проходила каждый день и даже не задумывалась, что там.

Мы поднялись на четыре лестничных пролета, Хейл потянул за свисающий с потолка шнур, и я увидела деревянную лесенку с перекладинами, ведущую в тесное пространство на чердаке. Я скептически посмотрела на него.

– Вы собираетесь убить меня?

Он засмеялся.

– Ага. Я намерен оставить твой труп на чердаке, чтобы тот провонял все здание.

Я ничего не ответила, и он улыбнулся.

– Идем.

Я знала, что Хейл не сделает мне ничего плохого. Он был совершенно безвредным. Я взялась за шершавую перекладину и стала взбираться по лестнице.

Только вот чердак оказался вовсе не чердаком. Это была колокольня. Я поняла, что это была верхняя часть старого учебного здания. Со всех четырех сторон вместо стен виднелись проемы. Я обхватила себя руками, чтобы не мерзнуть. Пространство звонницы освещала полная луна.

В центре маленького помещения находился ржавый металлический колокол. Хейл выбрался из люка рядом со мной и улыбнулся.

– Отсюда виден весь кампус, – сказал он.

Стоя рядом с ним, я разглядела в вечерней темноте столовую, квадратный двор, улицу, которая вела к дому Халеда, – моему будущему жилищу. Вдоль дороги выстроились в ряд кирпичные общежития первокурсников. Ночное небо было глубокого темно-синего цвета, звезды озаряли даже самые темные его участки. Я заметила, как через двор идут несколько студентов, отсюда кажущихся крошечными, словно игрушечные солдатики, – они спешили поскорее убраться с мороза. Мне нравилось находиться так высоко, видеть всё и всех с безопасного расстояния.

Я представила себе древесный домик в Техасе, откуда мы каждый день могли упасть и разбиться.

– Как красиво! – выдохнула я.

– Стоило оно того, чтобы сюда лезть? – спросил Хейл, все еще глядя на кампус.

– Да, – ответила я. – Спасибо.

Он стоял неподвижно, наслаждаясь видом. Я смотрела на его лицо, точно в открытую книгу; сейчас оно казалось спокойным и безэмоциональным. Я хотела больше знать о Хейле, хотела, чтобы он продолжал говорить. Это желание требовало удовлетворения.

– Почему вы переехали в Мэн? – спросила я.

– Ради свежего воздуха, – ответил он. – Я из Бостона. Там мне постоянно казалось, будто не хватает воздуха.

Несколько секунд мы молчали, потом Хейл спросил:

– Почему ты выбрала Хоторн?

– Мне нравится, как здесь холодно, – отозвалась я.

Была и еще одна причина. Но я не собиралась говорить о ней никому.

Хейл посмотрел на меня и улыбнулся.

– Ты любопытная личность, Альберг.

Мне понравилось то, как он произнес мою фамилию.

– Значит, ты не любишь пить? – спросил он.

– Люблю, конечно.

– Нет, не любишь. Я видел, как ты глотала воду после игры в стаканчик. И сейчас ты стоишь твердо, словно скала.

– Ладно, – созналась я. – Я практически ненавижу пить. Да, понимаю, что, если не стану пить, это будет выглядеть суперглупо.

Я ожидала, что Хейл наградит меня тем самым взглядом – взглядом, в котором будет читаться «ну, ты и странная». Что ж, по крайней мере, он осознает, кто я такая, и оставит меня в покое. Прекратит так упорно стараться быть моим другом – или что он пытался сделать?

Вместо этого Хейл улыбнулся мне.

– Эй, ты вполне можешь быть собой.

В его взгляде было нечто новое, словно он заметил что-то в моем лице. Это длилось всего несколько секунд, но я увидела это. Я с неожиданной остротой осознала, что мы одни здесь, на колокольне. Я вспомнила, что он – ассистент преподавателя, а я – студентка и что мне пора уходить.

– Мне нужно идти, – сказала я.

– Конечно, иди. Осторожнее на лестнице, – отозвался Хейл, поворачиваясь к люку в полу. Потом протянул руку, чтобы помочь мне слезть по лесенке, но я проигнорировала этот жест. Я была рада, что он не стал настаивать.

Мы снова спустились вниз по узкой лестнице, и Хейл придержал дверь, пропуская меня обратно на холодную ночную улицу.

– Ладно, – сказал он, засовывая руки в карманы, и какую-то секунду выглядел словно маленький мальчик, наивный и невинный. «Оставь меня в покое, – хотела предупредить я. – Ты не хочешь знать меня».

– Спасибо за экскурсию, – сказала я, улыбаясь ему и надеясь, что он уйдет.

– Нет проблем. До встречи, Малин, – произнес Хейл и направился прочь. Я смотрела ему вслед; он достал из кармана горсть злаковых хлопьев и запрокинул голову, чтобы забросить их в рот. Подождала, пока он не скрылся в темноте, а потом вспомнила, что у меня есть еще дела. Меня ждала долгая ночь.

* * *

Я бежала через кампус к общежитию, где жили Джемма и Руби. Я терпеть не могла передвигаться шагом. Бег был куда более эффективен.

До двух часов ночи у каждого студента был допуск в любое здание. Я прижала свой электронный пропуск к пластику сканера, и тяжелая дверь со щелчком отворилась. Волна тепла окутала меня, когда я вошла в общежитие и стала подниматься по лестнице на второй этаж.

Я знала, что их комната будет не заперта. У Джеммы было обыкновение терять ключи, и после того, как за ее безответственность им пришлось несколько раз заплатить штраф, мои подруги решили вообще пренебречь ключами и оставить дверь открытой. Все поступали точно так же. Никто в Эдлтоне, штат Мэн, не собирался грабить общежития. Этот городок был слишком сонным, чтобы здесь водились воры. Я часто думала о том, как легко мы можем в одну прекрасную ночь лишиться наших дорогих гаджетов и одежды, но на следующий день наши заботливые родители наверняка возместили бы нам это.

Оказавшись в комнате, я перевела дыхание и остановилась перед столом Руби. Открыв ящик, вытащила дневник, спрятанный у дальней стенки под учебниками.

28 февраля

Сегодня звонил папа. Я хотела бы, чтобы он этого не делал.

С Джоном у нас все… хорошо. Это самый худший способ для описания отношений, верно?

Все хорошо.

Это звучит как… бла-бла-бла. Как будто есть некая проблема, но никто не желает признать ее, поэтому ты просто говоришь «все хорошо».

У нас с Джоном вроде как был секс. В первый раз он был внутри меня секунд десять, прежде чем я оттолкнула его. Это больно… мне плохо. Мы встречаемся уже шесть месяцев. Я хотела бы просто СДЕЛАТЬ ЭТО, и чтобы все прошло нормально. Я так зла на себя… Я лучшая футболистка в Хоторне, и у меня нет даже хорошего секса? Я веселая. Я нормальная. Так что со мной не так, черт побери? Я не могу быть единственной девственницей в кампусе. Просто не могу.

Иногда мне кажется, что меня просто вырвет на него, потому что мой желудок завязывается узлом. Думаю, что если я выпью достаточно, это произойдет. Мне нужно, чтобы это произошло. Это просто нелепо. И я нелепая. Я собираюсь сказать М, что мы занимались этим и что это было круто. Может быть, тогда у меня, по крайней мере, будет мотивация действительно это сделать. Иначе я окажусь лгуньей.

Я совершенно уверена, что знаю, в чем проблема. Но не могу даже думать об этом. Я собираюсь игнорировать это, и, может быть, оно пройдет, и тогда все будет хорошо (опять это слово, ха-ха… тьфу).

И о другом. Джон ведет себя странно. То он супермилый и нормальный, а в следующую секунду – холодный и отстраненный, словно совсем другой человек. Я думаю, может быть, это из-за учебы (отметки у него не особо высокие, но я знаю, это потому, что он не старается), а уже начинается подготовка к игровому сезону, и, наверное, все эти стрессы заставляют его…

Послышался шум. Я захлопнула дневник. Кто-то брел по коридору, ведущему мимо дверей. Я сохраняла спокойствие, надеясь, что это просто пьяная парочка, ничего не замечающая вокруг себя. Они пройдут мимо и ввалятся в какую-нибудь комнату дальше по коридору. А я вернусь к дневнику Руби.

Но шум раздался прямо за дверью, и кто-то ухватился за дверную ручку.

«Черт!»

Я метнулась в гардероб Джеммы в тот же миг, когда дверь распахнулась, врезавшись в стену металлической ручкой. Я затаила дыхание и вжалась в заднюю стенку гардероба, стараясь не задеть лязгающие «плечики». Потом провела рукой по стенке, выискивая что-нибудь, за что можно держаться. Два человека ввалились в комнату, тяжело дыша и цепляясь друг за друга. Я прижала дневник к груди, высматривая, куда спрятать его в случае необходимости.

Я поняла, кто это, едва услышала несколько коротких стонов. Дверь снова закрылась, и мы остались втроем. Сквозь косые щели в дверце гардероба я видела этих двоих, двигавшихся неуклюже, на ощупь.

– Ты такая горячая, – сказал он, и из ее горла вырвался вздох удовольствия. Его голос был густым и хриплым.

Я оглядела свою темницу-гардероб. Не было никакого выхода, я никак не могла удрать незамеченной. Если выйду в комнату, мы все просто замрем на месте, глядя друг на друга. Неловкость ситуации уничтожит все, чего я добилась, все, над чем так упорно трудилась в последние несколько месяцев. Я стояла так неподвижно, что мне показалось, будто я сейчас упаду в обморок. Я напомнила себе о том, что нужно дышать.

Они продолжили сосаться, на губах у них пузырилась слюна. Руки поспешно шарили по одежде и коже.

– Мне это нужно, – произнес он. – Ты и не знаешь насколько.

Голос его был глухим, вероятно, потому, что в этот момент он впивался ртом в одну из частей ее тела – я не видела, в какую именно, и не хотела этого знать.

Я пыталась думать о других вещах. Воображала, будто нахожусь в аудитории и мы анализируем цитату из Остен или сестер Бронте, или… нет. Я не могла сосредоточиться, слыша звуки соприкосновения обнаженной кожи по другую сторону дверцы гардероба.

– О боже, – быстрым шепотом произнесла она так тихо, что я едва расслышала ее. – Джон…

Это превращалось в настоящую дурную порнуху. Я застряла в истинном аду. Мысленно я пообещала никогда, никогда больше никуда не ходить.

До моего слуха донесся резкий шлепок, а потом настала невероятная тишина. Было так тихо, что я слышала, как гудит у меня в ушах – вероятно, последствия оглушительной музыки на вечеринке.

– Понравилось? – тягуче и лаконично спросил Джон. Это звучало совершенно не похоже на него. Другой голос, почти зловещий. Я не расслышала бы его, если б не эта гнетущая тишина.

Ответа не было. Я прижалась носом к щели и скосила глаза, пытаясь выглянуть в комнату. Понравилось ли ей?

Она наконец заговорила, и я видела, как ее рука потянулась к нему, словно она хотела схватить его за грудь.

– Еще. – Ее тон был требовательным и игривым, словно она не заметила перемен в его поведении. – Пожалуйста.

Еще один удар, на этот раз сопровождавшийся болезненным бульканьем, вырвавшимся из ее горла задавленным вскриком. Раненое животное, в полной власти убийцы. Она засмеялась, пытаясь скрыть боль.

– Еще, – повторила она, пытаясь придать голосу сексуальность, мурлыча, словно котенок.

Джон молчал. Он отступил от нее и встал посреди комнаты, тяжело дыша. Что-то проворчал с сожалением. Должно быть, ее отчаянное желание сбило его с настроя. Она слишком стремилась доставить ему удовольствие. Он хотел, чтобы ему пришлось побороться за наслаждение.

– Что я вообще здесь делаю? – пробормотал он себе под нос.

– Ты чего? – спросила она, обиженная, застигнутая врасплох, вырванная из счастливого забвения. Потом села. Я видела, как она натягивает свитер, ее груди все еще оставались на виду.

– Ничего, – ответил он и, пошатываясь, направился к двери. Я зажмурилась, когда его темный силуэт скользнул мимо гардероба. Он был так близко, что я чувствовала запах дезодоранта, который исходил от его тела, мешаясь с запахом пота и алкоголя.

– Джон? – проскулила она. – Что ты делаешь? Я думала, ты этого хочешь!

Дверь содрогнулась. Он сделал шаг назад, соображая, куда бежать.

– Черт! Заткнись уже. Ничего. Ничего не было, – сказал он.

Молчание.

– И не вздумай наябедничать Руби. Если ты это сделаешь, то всем не поздоровится, – пригрозил Джон.

Несколько секунд он стоял тихо, прислушиваясь к тому, что происходило в коридоре, потом открыл дверь и вышел. Я слышала, как его шаги, быстрые и резкие, удаляются по коридору. Он бежал прочь.

В комнате было тихо, не считая частого дыхания по ту сторону гардероба. Я услышала, как она шарит около своей кровати и достает что-то тяжелое, с характерным звуком откупоривает бутылку и делает три долгих глотка. Снова тишина. А потом судорожный вздох и короткий утробный вскрик. Она вскочила с кровати и выбежала в коридор – я слышала, как ее тошнит там на пол, застеленный линолеумом.

Джемма.

Я быстро выбралась из шкафа и осмотрела комнату – скомканное одеяло, разбросанная одежда. Я знала, что у меня всего несколько минут.

«Где же искать?»

Я подняла джинсы Джеммы и ощутила в их кармане что-то тяжелое.

«Есть!»

Она оставила свой телефон без присмотра. В конце концов, это была ее комната. Однако сюда мог зайти кто угодно, ясное дело. Как подруга, я хотела предупредить ее, что надо быть осторожнее, однако – поскольку я желала узнать правду – ее беспечность была мне на руку.

Я просмотрела ее недавние сообщения и звонки. Все выглядело совершенно обычным – примерно этого я и ожидала от отношений на расстоянии. Множество «я скучаю по тебе, детка» и рассказов о жизни и школьных друзьях. Потом я нашла под подушкой ноутбук Джеммы и ввела на сайте «Фейсбука» имя Лайама. На этот раз я сразу же попала на его страницу, благодаря автоматической авторизации в браузере Джеммы. Через три минуты мои подозрения подтвердились. Лайам не был парнем Джеммы. Да, у них была куча совместных фото. И если не присматриваться внимательно, можно было определенно подумать, что они встречаются. Поцелуи в щечку, объятия под вывесками разных пивнушек. Но если посмотреть пристально, увидишь истину. У Лайама, несомненно, были отношения – но отнюдь не с Джеммой, а с неким Генри Миллером. Лайам был геем.

«Парень» Джеммы оказался ложью, фальшивкой.

* * *

Джемма, покачиваясь, стояла над раковиной в туалете, у ее ног валялась бутылка джина. Она была в трусиках и в футболке, которую, должно быть, прихватила, чтобы прикрыть свою голую грудь.

– Что ты здесь делаешь? – слабым голосом спросила она.

– Я потеряла тебя на вечеринке, да и вообще пыталась найти вас всех, – ответила я, глядя, как Джемма судорожно вдыхает и выдыхает – видимо, так она пыталась обрести некое ощущение устойчивости.

– Слишком много выпила, – пояснила она. – Тошнит.

Реплики ее прерывались, когда она сплевывала в раковину очередную порцию рвотных масс. Джин подавлял ее мозг, делал речь малоразборчивой. Я отметила, что макияж на лице Джеммы размазался. Она поймала мой взгляд в зеркале.

– Я в порядке. Голос ее был тягучим и хлюпающим от слюны, слова слипались одно с другим. – Меня послали. Снова.

Я изобразила дурочку.

– Кто послал?

– Не говори никому, – попросила Джемма. Она качнулась ко мне и сползла на пол по стене туалета. Я вздрогнула, подумав о паразитах, которых можно подцепить здесь, однако присела рядом с ней, дабы удостовериться, что она не ушиблась.

– Ладно, держись, – произнесла я, поддерживая ее за плечи. Джемма сидела, раскинув вытянутые ноги и клоня голову едва ли не к самому полу.

– Я бы сделала для него все, все что угодно, – прошептала она. – Я не могу перестать. Я не хочу ничего чувствовать к нему. Но чувствую. Я даже разрешила ему ударить меня. Хотя я даже не по этой части. Наверное, я очень скучная в постели. Это тебя удивляет? Я просто ванилька. Но я позволила ему бить меня. Это хреново, да? Потому что, когда я говорю это вслух, это звучит хреново.

Я ожидала, что Джемма заплачет, но она не плакала, только смотрела прямо перед собой.

– Кто тебя ударил, Джемма? – спросила я. Мне нужно было, чтобы та призналась.

Она вздрогнула.

– На самом деле это был не удар. Ну, то есть мне больно. Это значит, что меня били, да?

– Джемма, – повторила я уже строже.

– Ладно, ладно. Это был Джон. Джон. Знаю, знаю, я ужасный человек…

Я не отреагировала. Не было смысла как-то притворяться; утром она, скорее всего, даже не вспомнит ни о чем.

– Зачем ты это сделала? – спросила я. – А как же Руби?

Мне нужно было, чтобы она объяснила это мне. Это было глупо и безрассудно. И к тому же она причиняла боль Руби, а не какому-то случайному человеку.

Джемма практически проигнорировала меня и продолжила тянуть свои пьяные жалобы:

– Я сделала то, что он хотел, а он за это даже не захотел меня. Ну, то есть захотел – на одну секунду…

Она посмотрела на меня – глаза у нее были стеклянные, покрасневшие от выпивки – и начала:

– «Бедная, жалкая Джемма…» Я знаю, ты это думаешь. Вы всегда так думаете. Ты и Руби. Жалеете бедную, несчастную Джемму…

– Нет, Джем, – возразила я, не зная, что сказать. Прежде я не догадывалась, что она осознаёт наше к ней отношение – мое и Руби.

Джемма отвернулась и попыталась сосредоточить внимание на выложенном плиткой полу.

– Джемма, – медленно произнесла я, – а как же Лайам? Разве он не расстроится?

Джемма молчала, глаза ее наливались слезами.

– Ты можешь сказать мне правду, – настаивала я.

Джемма всхлипнула и вытерла нос тыльной стороной руки.

– Я его придумала, – сказала она. – То есть не совсем. Он на самом деле есть. Он постоянно писал мне, когда я переехала сюда, и Руби увидела эти сообщения и решила, что он мой парень. Он один из моих лучших друзей – там, дома. Но встречается не со мной, а с кем-то еще. Я знаю, это глупо. Но я хотела казаться нужной, когда всё только началось. Хотела казаться нормальной. Ты же не осуждаешь меня?

– Нет-нет, всё в порядке, я понимаю. Но зачем тебе было это делать? Я вот одна. Почти все одиноки. В этом нет ничего плохого.

– Но ты такая красивая, а я в лучшем случае средненькая. И у меня никогда не было парня, – прошептала Джемма. – Да, конечно, мне нравились многие парни, но никто из них меня не хотел. И когда я сказала, что у меня нет парня, мне понравилась эта ложь. Как будто меня кто-то хочет. Я решила, что если другие тоже будут так считать, может быть, кто-нибудь захочет меня по-настоящему. Как там в поговорке? «Лги, пока это не станет правдой»? Да. Ну, вот и вся история обо мне и Лайаме.

Я прислонилась затылком к стене туалета.

– Так что Джон? Он тебе нравится не просто как друг?

При упоминании Джона лицо Джеммы изменило выражение.

– Боже, он просто долбаный мерзавец, – зло заявила она. – Он всегда получает то, что хочет, и его не гребет, что будет дальше, потому что он весь из себя такой Принц Очарование.

– Так почему он вообще тебе понравился? – спросила я.

Мне это казалось бессмыслицей. Я не могла разобраться в ее эмоциях и разложить их по полочкам. Они были похожи на тот беспорядок, что царил у нее в гардеробе. Мне хотелось вскрыть ее мозг и посмотреть, что там происходит, поставить все на место и собрать заново.

– Потому что он обращает на меня внимание. Он смотрит на меня. Больше никто этого не делает. Мне кажется… – Джемма умолкла на полуслове.

– Кажется что? – уточнила я, не став говорить, что он смотрит так на всех.

Она уставилась на липкий пол, ища в своем мозгу правильные слова.

– Мне кажется, что нельзя оставлять это так. Он сделал мне гадость. Испортил мне вечер. Я хочу наказать его. Хочу, чтобы ему стало стыдно. Нельзя так поступить с кем-то и остаться безнаказанным, но…

– Но? – переспросила я.

Джемма вздохнула.

– Руби. – Она посмотрела на меня, взгляд ее был расфокусированным. – Это причинит боль Руби. Я имею в виду, я уже поступила с ней плохо, хотя она об этом даже не знает. Но он так смотрел на меня, он сказал, что я красивая… Я знаю, что он что-то чувствует ко мне, я это ощущаю…

Я знала, что он ничего не чувствует к Джемме, но не могла сказать это ей. Она уже была достаточно уязвима. Джемма взглянула на меня, и в глазах ее промелькнуло виноватое выражение.

– Я тоже заслуживаю наказания. Он и я… мы плохие люди, просто ужасные. Она не должна узнать об этом, Малин, пообещай мне.

Джемма была пьяна, разбита, обижена. Она понимала – она знала, что совершает безрассудство, но ничего не сделала с этим. До меня не доходило, как она могла так поступить с собой, как могла участвовать во всем этом.

Джемма закрыла глаза и сделала резкий вдох.

– Тебя снова тошнит? – спросила я, собираясь с силами, чтобы поднять ее на ноги.

Я придерживала ее волосы, пока она нависала над унитазом. При этом старалась не думать о том, сколько голых ягодиц присаживалось на это сиденье с тех пор, как его в последний раз мыли, и сколько фекалий скопилось под ободком.

Когда тело Джеммы перестало содрогаться, я повела ее обратно в их комнату. Мы переступили через лужу рвотных масс, оставленных ею в коридоре, и Джемма застонала от отвращения.

– Извини, – всхлипнула она. – Спасибо. Ты такая добрая, ты никогда не была так добра ко мне… Ну то есть это нормально, я знаю, что ты любишь Руби больше, чем меня. Ты ей такая верная подруга… Я знаю, что ты никогда не говоришь о ней гадостей и ни за что не связалась бы с Джоном, даже не стала бы строить ему глазки. Я хотела бы, чтобы ты и ко мне относилась так же. Но я понимаю. Лучшая подруга может быть только одна…

– Это неправда, Джем, – мягко, негромко произнесла я. Я хотела, чтобы она успокоилась и уснула.

– Знаешь, я пыталась. И до сих пор пытаюсь сделать так, чтобы ты относилась ко мне так же, как к Руби, готова была сделать для меня всё, как для нее…

Я ничего не ответила. Джемма рухнула на свою кровать, я укрыла ее одеялом и поудобнее подложила ей под голову розовую подушку. Она пробурчала что-то похожее на «спасибо», а потом расслабилась, раскинувшись под одеялом.

– Ты останешься?

Я оглянулась на кровать Руби, все еще пустовавшую.

– Ты же знаешь, что я люблю спать в собственной комнате. И, кроме того, Руби скоро вернется.

При упоминании имени Руби на лице Джеммы отразился страх. Она в отчаянии посмотрела на меня.

– Ладно, останусь, – сказала я. – Я могу спать на полу.

– Нет, ложись рядом, – прошептала Джемма, тяжело похлопывая ладонью по постели у себя за спиной.

– Э-э… – протянула я, пытаясь придумать какую-нибудь отговорку. Я никогда не спала ни с кем в одной кровати.

– У тебя нет выбора, – с улыбкой заявила Джемма. – Как абсолютная и главная неудачница сегодняшней ночи, я требую твоего присмотра.

Она указала в потолок дрожащим пальцем и снова рухнула на подушку. Потом добавила, уже тише:

– И, кроме того, если Руби… если она узнает, то мне нельзя оставаться одной. Ты должна быть здесь, тогда она не убьет меня.

Джемма выглядела совершенно разбитой. Она была права. Я не знала, что сделает Руби, если обнаружит случившееся, но я не верила, что Джемма сможет должным образом справиться с собой и со всей этой ситуацией.

– Ладно, – согласилась я, – только не трогай меня и не слишком ворочайся ночью.

– Хорошо, хорошо, – сказала Джемма, пока я устраивалась на постели позади нее.

Она уснула в считаные минуты. Я слышала, как выравнивается ее дыхание. Снаружи до меня долетали голоса студентов, возвращающихся с вечеринок и перекрикивающихся в ночном дворе. Я представила, как их пропитанное алкоголем дыхание поднимается к морозному небу горячими плотными клубами, как поблескивающий иней оседает на шапках и капюшонах.

Я никогда не чувствовала каких-то обязательств перед Джеммой. До сегодняшнего вечера. Я хотела бы дать ей какой-нибудь правильный совет, снять с ее плеч этот груз – стремление быть идеальной.

Засыпая, я вспоминала, как мы танцевали с Чарли, вспоминала пронзительный взгляд Джона и то, с каким звуком его ладонь ударяла по обнаженной коже Джеммы. Я не могла отделаться от этого его взгляда, его ясные глаза следили за мной даже во сне, где я бежала за Бо, но никак не могла догнать его. В конце концов мое сонное сознание переместило меня в аудиторию. Хейл читал лекцию. Я не слышала, что он говорит, но видела, как он расхаживает туда-сюда; выражение лица у него было энергичное и оживленное. Нормальное. Подлинная радость, с которой я никогда не сталкивалась прежде. Я погрузилась в сон еще глубже, пытаясь прикоснуться к его радости, ухватить хоть кусочек, но мои руки оставались пусты.

* * *

Проснувшись, я обнаружила, что Джемма сидит надо мной, полностью проснувшаяся, несмотря на то что ресницы были обметаны засохшими комочками.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она.

Джемма была весела и бодра, словно щенок; комнату заливало яркое зимнее солнце, отражавшееся от снежного покрова.

– Ты попросила меня остаться после того, что случилось, – ответила я, отворачиваясь к стене.

Тело мое затекло и ничуть не отдохнуло за ночь, но смена позы принесла некоторое облегчение. Я оглянулась через плечо на другую половину комнаты, но кровать Руби была пуста. Джемма заметила, куда я смотрю.

– Наверняка у Джона, – сказала она. – В каком смысле – «после того, что случилось»? Черт, наверное, я ужралась в сосиску. Последнее, что помню, – это танцы в каком-то драном подвале.

Я, прищурившись, уставилась на Джемму. В ее ответном взгляде читалось искреннее замешательство. Я вспомнила все, о чем она говорила прошлым вечером, всю боль, которую она поведала мне.

– Ничего не случилось, – ответила я. – Тебе стало плохо, и я притащила тебя сюда. Ты заставила меня улечься спать рядом с тобой.

Джемма засмеялась.

– Тебе, должно быть, понравилось.

Она встала с кровати и прошлепала к груде своей одежды, достав телефон из кармана джинсов. Потом положила его на трюмо, и экран засветился, когда телефон начал заряжаться. Я снова заворочалась, разминая руки и ноги и обдумывая, что мне делать дальше. Неужели она действительно ничего не помнит? Или просто притворяется? У нее действительно мог быть провал в памяти. Все постоянно говорили о таких провалах под влиянием алкоголя, но я не знала, что можно подобным образом забыть события целого часа.

Мы услышали в коридоре быстрые шаги, и в комнату влетела Руби в вихре каштановых волос. Бросила мне мою куртку, даже не задаваясь вопросом, почему я здесь.

– Ты оставила это на вечеринке, – сказала она своим обычным легким тоном. Всё было слишком обычным. Ладони у меня заледенели. – Вы видели, кто-то наблевал прямо у нас за дверью? Вот ведь поганая свинья, – добавила Руби, начав переодеваться.

– Отвратительно, – согласилась Джемма, застегивая лифчик и натягивая свитер через голову. Я набросила куртку себе на колени.

– Где ты была ночью?

– У Джона, – с легкой улыбкой ответила Руби. Я краешком глаза покосилась на Джемму. Она вела себя беспечно, похоже, действительно ничего не помня о прошлом вечере. Видимо, выпивка оказала магическое действие, стерев случившееся из ее памяти. Я задержала на ней взгляд, пытаясь понять, о чем она думает.

– Что такое? – спросила Джемма, заметив, что я смотрю на нее. – У меня что-то не так с лицом?

– Нет, извини, я просто задумалась, – ответила я, потом посмотрела на телефон, лежащий на трюмо. – Кажется, я видела, как твой телефон сработал. Может быть, это Лайам?

Джемма без малейшей паузы ответила:

– Да, наверное. Он всегда по утрам спрашивает, как я. Это так мило…

В ту же самую секунду Руби развернулась ко мне и выдохнула:

– О боже, чуть не забыла! М, ты мелкая шалава. Целовалась прямо на танцполе и даже не подумала, что я это увижу…

Верно. Чарли. Я почти забыла об этом. По крайней мере, я могу отметить еще один пункт в своем списке.

Глава 20

День Выпускника

Мы с Джеммой стоим в прихожей. Я стараюсь выглядеть беспечно, но она слишком давно знает меня. Я не хочу, чтобы Руби увидела ее, если вернется домой, поэтому предлагаю подняться наверх.

Джемма следует за мной, тяжело волоча ноги, словно они набиты песком. Она громко плачет, громче, чем мне казалось возможным. Я жалею, что у нее нет кнопки «без звука», и сопротивляюсь желанию сказать ей, чтобы она прекратила. Что могло ее так расстроить? Она ведь получила то, что хотела, верно? Мне казалось, это именно то, чего она хотела.

Когда Джемма падает на свою кровать, я закрываю дверь и присаживаюсь на край ее стола. Стены в комнате завешены старыми афишами театральных представлений, под рукой у меня фотография ее семьи: родители Джеммы обнимают ее на фоне чего-то напоминающего лондонский театр «Глобус». Поставив ноги на пуфик, я подаюсь вперед, опершись подбородком о ладони. И вдруг понимаю, как сильно устала – устала от всего этого.

Джемма начинает говорить еще до того, как я успеваю что-нибудь произнести.

– Я знаю, что ты знаешь. Откуда-то. Я не знаю, откуда ты узнала, но я знаю, что ты знаешь. Мне жаль. Ладно. Мне чертовски жаль. Я слабая, жалкая, тупая. Я знаю, знаю, знаю. – В голосе Джеммы неуверенность смешивается с напористостью. Странное сочетание.

Я многому научилась у психотерапевта моей матери в Техасе, когда родители заставляли меня ходить на семейные сеансы. Я знаю, как вести диалог, никогда не давать прямых советов, подводить пациента к ответу, который он считает приемлемым. Как придать голосу добрые, заботливые интонации. И ни в коем случае не проявлять слабость.

– Расскажи мне всё, – говорю я.

Джемма наклоняется и прячет лицо в ладонях. Она действительно выжала из курса драматического искусства все, что могла.

Потом поднимает взгляд на меня.

– Я и Джон, ну, то есть мы… я чувствую себя ужасно грязной, но он воспользовался мной. Мне кажется, что я в основном зла, – говорит она, кусая губу. – За предательство.

Вспоминаю первый курс. Я помню то, чего не помнит Джемма. Она напилась до потери памяти и выворачивалась наизнанку в грязном сортире. Как легко мы повторяем одни и те же ошибки!

– Я всегда считала, что между нами что-то есть, – продолжает она. – Он всегда смотрел на меня по-особенному, понимаешь? Как будто я для него важна. После того как вы ушли из душа, я поняла, что нам нужно поговорить с ним. Ну, о том, что ты сказала мне у костра.

Наш разговор у костра – про Руби и Джона. О том, что Руби странно ведет себя с начала последнего курса – холодно и отстраненно. Угрюмо. О том, что Джемма предположительно должна была убедить Джона остаться с Руби – ради блага всей нашей компании.

Я киваю. Она продолжает:

– Поэтому я заговорила с ним, но он не стал слушать.

Я моргаю, скрывая скептицизм. Джемма не стала бы заговаривать об этом. Я видела своими собственными глазами, как они плескали друг в друга водой, набирая ее в ладони, как смеялись и отшатывались к стенам душевой, выложенным плиткой. Она пытается выгородить себя.

– Он сказал, что рад нашей дружбе, рад, что я настолько достойна доверия, – говорит она.

Я гадаю, не имел ли он в виду под «достойна доверия» тот, первый раз. Поскольку случившееся выпало у Джеммы из памяти, она ничего не могла сказать Руби, никак не могла выдать Джона.

Джемма продолжает:

– А потом он стал целовать меня. Знаю, это звучит плохо. Но в тот момент это казалось ужасно правильным.

Я слегка вздрагиваю изнутри.

– И еще, – добавляет Джемма, – ты сама сказала, что Руби больше не любит его.

Я сказала совсем не это, но меня не удивляет, что Джемма интерпретировала это таким образом.

– В общем, он всё твердил, что хочет меня.

Я сжимаю зубы, от стыда за Джемму у меня звенит в ушах.

– А потом… ну, я никак не могла выкинуть из головы Руби. Я чувствовала себя ужасно, поэтому сказала, чтобы он перестал.

Ее глаза снова наполняются слезами. Это второй раз, когда я вижу ее плачущей. Первый раз был на первом курсе, в той стерильной больничной палате, прежде чем мы разъехались на летние каникулы. Слезы собираются в уголках глаз, блестящие и неудержимые.

– Я действительно просила его остановиться, – говорит Джемма. Я ей верю. Я тоже знаю эту его черту. – Я сказала, что хочу подождать, пока они с Руби расстанутся окончательно. Так будет правильно.

Джемма произносит это как некий непреложный факт. Она действительно верит, что Джон питает к ней какие-то чувства.

– Это делает тебе честь, – говорю я, хотя слова не идут на язык.

– Правда? – переспрашивает она, широко раскрыв глаза. – Но все равно потом он сказал, что не собирается расставаться с ней. Он сказал, что это просто игра и что со мной – это не всерьез.

Я не знаю, что еще сказать ей. Мне ее не жалко. Она приняла плохое решение – дважды. Я не знала точно, сделает ли она это, но Джемма оказалась невероятно предсказуемой. В глубине души я чувствую разочарование в ней.

Джемма снова утыкается лицом в ладони. Спина у меня ноет, поэтому я выпрямляюсь и сижу, вытягивая руки вверх и в стороны, изгибаю шею туда-сюда, пытаясь разогнать кровь.

– Я так зла, – говорит Джемма. – Поверить не могу, что он мог так поступить со мной.

«А я могу».

– Знаю, – отвечаю я.

– Я просто хочу напиться и забыть о том, что это вообще случилось, – говорит Джемма.

«Именно так ты и сделала в прошлый раз».

Она встает и проходит на другую сторону комнаты, доставая из шкафа джин в картонной коробке.

– Может быть, тебе следует подождать до бала? – предлагаю я.

– Да, может быть, – соглашается она, но все равно делает глоток.

– У меня к тебе вопрос, – говорю я.

– Да? – спрашивает Джемма, глядя на меня покрасневшими глазами.

– Руби видела вас?

– Ох… – Она делает паузу. – Боже, я надеюсь, нет. Я очень надеюсь, что не видела. Ты думаешь, она могла увидеть?

Я рада, что Джемма об этом не знает. Хотя бы с этим мне не придется разбираться.

– Нет, – отвечаю я. – Не волнуйся об этом.

В какой-то момент вид у Джеммы становится испуганный, и я неискренне улыбаюсь ей. Потом встаю и иду к двери.

– Малин, – окликает она с такой болью в голосе, что это трудно выдержать. Я знаю, что я первопричина этой боли. Но напоминаю себе, что Джемма – жертва, которую следует принести ради общего блага. Она оправится от этого удара.

– Да? – спрашиваю я, не в силах смотреть на нее.

– Почему никто и никогда меня не хочет?

Мой мозг лихорадочно работает в поисках ответа. Я знаю, что этот ответ должен быть сочувственным и ободряющим, но на сегодня я устала притворяться.

– Джемма, – говорю я, поворачиваясь к ней, чтобы убедиться, что она смотрит на меня; мой голос звучит сурово. – Тебе нужно перестать жалеть себя. Сосредоточься на себе. Полюби себя – в первую очередь. Перестань волноваться о том, что подумают другие. Перестань ныть. Иногда жизнь бывает тяжелой. Выкарабкайся из этой ямы и живи, будь собой. И перестань постоянно напиваться до чертиков, это делает тебя слабой.

Джемма широко распахивает глаза, но ничего не говорит. Если я и оскорбила ее, мне плевать.

– Мне нужно идти готовиться. С тобой всё в порядке? – спрашиваю я.

– Да, всё хорошо, – отвечает Джемма, наконец-то отводя взгляд. Теперь она смотрит в окно. – Просто немного посижу здесь и подумаю о том, как отомстить.

Джемма шутит, но в ее тоне звучит что-то незнакомое – горечь из-за предательства. Ей больно. Я знаю, что мне следовало бы посидеть с ней и успокоить ее, но не могу заставить себя сделать это. Я думаю о Руби и гадаю, где она.

Мне следовало бы остаться, но я не остаюсь. Я предаю Джемму в этот момент, когда оставляю ее одну.

Но у меня есть другие дела, и мне нужно подготовиться к возвращению Руби. К неизбежному разрыву, который уже навис над нами. В коридоре я достаю из кармана телефон и «гуглю» «как помочь подруге пережить расставание». Руби ни за что не останется с Джоном после такого. Это непростительно. В моем представлении все это делится только на черное и белое, и альтернатив я не понимаю. Я даже не расцениваю возможность того, что Руби может сделать другой выбор.

Глава 21

Первый курс

Я встречалась с Чарли в течение месяца. Все было хорошо. Я сказала себе, что буду гулять с ним четыре недели. У нас не было секса, я только обнималась с ним на публике. Нужно было показать всем, что я нормальная. Поэтому мы целовались на вечеринках, на танцполе, а однажды – в «Гриле», в полночь. Он был милый. Я не хотела делать ему больно, но не могла выдержать дольше месяца в статусе его девушки. Чарли все время писал мне сообщения, постоянно хотел знать, как у меня дела, куда я хочу сходить. Он был такой скучный. Он говорил только о футболе и о других спортивных мероприятиях, и еще о полуострове Кейп-Код, где отдыхал летом.

Когда намеченный мною срок вышел, я сказала ему, что не готова к серьезным отношениями, и вид у меня был грустный. Руби меня утешала, а потом все это наконец-то закончилось. Я снова могла быть сама по себе.

Я глотнула свежего горного воздуха, чувствуя, как холодный ветер хлещет меня по носу и щекам. Потом посмотрела вверх, наблюдая, как мои друзья карабкаются по крутому каменистому склону на вершину небольшой горы. Руби и Макс вели нас по крутому подъему на Уступ. Это был наш второй визит сюда; мы уже собирались добраться до вершины осенью, но начался сильный ливень, поэтому мы сдались и вернулись в кампус.

Джон шел в нескольких шагах впереди меня; по тропе вниз скатывались камешки, ударяя меня по носкам кроссовок. Шнурки у меня развязались; я смотрела, как они дергаются туда-сюда при каждом шаге, и гадала, упаду я, наступив на них, или нет. Я любила идти последней. Так было легче изучать всех остальных.

Я наклонилась, чтобы завязать шнурки, и Джон обернулся, заметив, что я остановилась.

– Иди, – сказала я. – Я догоню.

– Не беспокойся, – отозвался Джон, делая шаг в мою сторону. – Я как раз хотел немного передохнуть.

Остальные шли дальше. Розовые шорты Джеммы скрылись за поворотом. Мы с Джоном остались одни.

– Послушай, М, – сказал он, ставя одну ногу на камень и поправляя ширинку. Я сосредоточилась на своих шнурках. – У меня ощущение, что я все еще почти не знаю тебя.

– Вот как? – переспросила я.

– Да. Ну, то есть я знаю, что ты из Техаса. Ты любишь читать. Ты – лучшая подруга Руби. А что-то еще есть?

Кто-нибудь другой мог бы счесть это оскорбительным. Меня это просто раздражало.

– Полагаю, я не настолько интересная личность, – ответила я.

– Я в этом не уверен, – возразил Джон, помедлил, снял ногу с камня и снова шагнул ко мне. Я смотрела на его кроссовки; на красной ткани виднелись несколько мазков грязи. Я выпрямилась. Теперь наши лица разделяло лишь расстояние в несколько дюймов.

– У меня такое чувство, что мне нужно поискать тебя в «Гугле» или типа того, чтобы получить полное представление, – сказал Джон.

Я знала, что он не найдет ничего. Или найдет? Я мысленно прикинула кое-что, гадая, могли ли те газетные статьи каким-либо образом попасть в Интернет.

– «Гугли», – ответила я. – Сообщи, если найдешь что-нибудь хорошее.

Джон сделал еще шаг ко мне, и я сглотнула. Он поднял руку, чтобы убрать волоски, выбившиеся из моего «хвоста». Я сжала зубы от его прикосновения, и, когда он убрал волосы за ухо, его пальцы скользнули по моей шее.

– Ты красивая, – прошептал он. – Но мы все уже знаем это.

Прежде чем я успела что-то сказать, Джон отошел прочь и снова начал взбираться по склону. Несколько минут я стояла неподвижно, осмысляя случившееся и выжидая, пока он дойдет до поворота тропы.

К тому времени, как я догнала остальных, все было так, словно этого диалога не происходило. Я посматривала на Джона, а тот не обращал на меня внимания, обсуждая с Халедом фильм, который они хотели посмотреть. Я проскользнула мимо них и нагнала Руби и Макса, заняв свое место во главе вереницы. Было надежнее знать, что за спиной у меня Макс, что между мной и Джоном находятся другие люди.

* * *

– Ты вся из себя какая-то не такая, – сказала Руби Джемме, взбираясь на валун.

– Неправда, – возразила та.

Я смотрела в ясное небо. Мы достигли вершины, тропа выводила к небольшой площадке и скальному выходу. Я оглянулась через плечо. Отсюда была видна макушка часовни в кампусе и сверкающие солнечные панели на крыше столовой.

Джемма остановилась и уперлась ладонью в свое мягкое бедро, хватая ртом воздух.

– Я не… привыкла… к высоте, – выговорила она, перемежая слова вдохами.

– Мы не так уж высоко, – сказал Макс.

– Кстати. – Халед достал из кармана косячок. – Кто-нибудь еще будет?

Он и Джон примостились на каменном уступе, свесив ноги над крутым обрывом. Над их головами поднимались облачка дыма с характерным запахом «травки».

– Все еще ужасно холодно, – вздохнула Джемма. – Похолодало, что ли? Вроде бы уже весна.

Мы с Руби переглянулись и спрятали улыбки. Джемма жаловалась с тех пор, как сегодня утром за завтраком мы решили совершить это восхождение. Хотя и восхождением это назвать было трудно: скорее пятнадцатиминутная прогулка вверх по крутому склону горушки. В Хоторне Уступ был известен как лучшее место для курения «травки» и для дневных пьянок. Джемма хотела остаться в своей комнате и посмотреть повторный показ «Друзей», но, боясь остаться без компании, присоединилась к нам.

– Тебе станет теплее, если ты будешь двигаться, – пояснила Руби. – Но, ты же понимаешь, это весна. Весна в Новой Англии, детка. Вот еще немного потеплеет, и все оденутся в шорты и футболки. Тут прохладный климат. Бледность нашей кожи сравнима с белизной снега.

– А вы слышали о трупе, который нашли вчера недалеко от Милл-стрит? – спросил Макс.

– А, что? – вскинулась Джемма.

– Да, грустное дело. В Ганновере такое случалось несколько раз, – сказала Руби. – Люди напиваются во время метели и пытаются дойти из бара до дома, но так и не доходят. Замерзают насмерть, и их тела находят, только когда тает снег.

– Это просто… просто ужасно. В Лондоне если ты вырубишься по дороге домой, то просто уснешь на скамейке или на газоне. Долбаный Мэн. Долбаная холодрыга. – Джемма начала подпрыгивать на месте, яростно взмахивая руками в стороны.

Шеннон, которая примкнула к нам на этой прогулке, на цыпочках подошла к краю уступа и осторожно села рядом с Халедом так, что только ее ступни свисали за край.

– По-моему, они очень милые, – заметила Руби, понизив голос до шепота.

Мы с Максом и Руби стояли маленьким полукругом; нам открывался отличный вид на затылки сидящих и на лес внизу, тянущийся на многие мили. Джемма топала и пыхтела сбоку от нас, созерцая пейзаж. Я посмотрела на Макса.

– Как ты думаешь, она ему нравится?

После тех слов Шеннон несколько месяцев назад я пару раз приглашала ее присоединиться к нам. Я жалела о том, что она такая застенчивая, иначе мне не пришлось бы вести этот разговор вместо нее. Я сомневалась, что она привлекла внимание Халеда, и не была уверена, что она сможет это сделать.

Макс покачал головой.

– Она не в его вкусе.

Я посмотрела на них двоих, сидящих на уступе; судя по виду, вместе им было легко и спокойно.

– Я даже не знала, что у него есть какой-то вкус, – отозвалась Руби, подавив смешок. Я вспомнила тот случай, когда в начале учебного года Халед предложил мне замутить отношения. Я мало чем отличалась от Шеннон. Мы обе были худыми и бледными.

– И?.. – спросила я его. – Должно быть что-то еще.

– Она слишком тихая, – добавил Макс.

– Максик у нас вежливый. Он хочет сказать, что она слишком скучная, – вмешалась Джемма, тяжело дыша и пытаясь при этом шептать.

Мы с Руби уставились на Шеннон. Макс был прав. Я уже знала это, но надеялась, что она станет более открытой. Я смотрела, как Шеннон смеется над тем, что говорит Халед, но с тех пор, как она села с ним рядом, он каким-то образом ухитрился отодвинуться от нее подальше.

Руби склонила голову набок.

– Ну, теперь, когда ты это сказала… она действительно скучная. Я имею в виду, она всегда меня раздражала, но я никак не могла понять чем.

– Она просто не подходит нам, вот что я имею в виду, – отозвалась Джемма. Это показалось мне несколько жестоким: вот так выдворить Шеннон обратно в толпу первокурсников, не имеющих друзей… – Ничего такого в этом нет. Подружится еще с кем-нибудь.

Макс пожал плечами и начал разворачивать батончик с гранолой. Мы втроем стояли молча, жуя прихваченные с собой закуски; свежий весенний ветерок овевал наши лица.

– Фигово, – произнесла Руби. – Я чувствую себя виноватой… но не так уж сильно.

– Да, именно. Я устала заставлять себя вести с ней неловкие беседы, – добавила Джемма.

– Я говорил ему, чтобы он что-нибудь решил с ней. Сказал, чтобы она перестала его преследовать, – заметил Макс.

– Он слишком добрый, – ответила Руби. – Он никогда этого не сделает.

– Но в этом нет ничего доброго – вот так вводить ее в заблуждение. Он просто не любит конфликты.

Макс был прав. Халед любил помогать другим, но терпеть не мог разбираться с собственными проблемами.

– Ребята… – высоким дрожащим голосом произнесла Джемма. Она рассматривала что-то на своей голени. – А-а-а…

Мы повернулись к ней.

– Что такое? – спросила Руби.

– Я не могу смотреть, – сказала Джемма, отворачивая голову вправо. – Я не могу на это смотреть. Кажется, это клещ, уберите его, уберите… О боже, неужели это клещ?

Мы с Руби старались не засмеяться.

– Это не смешно, мать вашу! – выкрикнула Джемма.

Макс подошел к ней и склонился к ее ноге.

– Сезон клещей еще не начался, – сказал он, переводя взгляд с голени на ее лицо.

– Заткнись, – простонала Джемма. – Ты уверен?

– Полностью, – подтвердил Макс. – Но постой спокойно, я проверю.

Пока наш будущий доктор внимательно осматривал мясистую ногу Джеммы, Руби смотрела на него с мягким, даже нежным выражением лица.

Я вспомнила недавнюю запись в ее дневнике, слова, записанные торопливым почерком:

Джон в последнее время такой милый… В прошлые выходные он даже сделал мне сюрприз, организовав поездку в спа в Кеннебанкпорте. Настаивал, чтобы я надела то странное белье – с отверстием в паху; оно совершенно не нравится мне, но он, похоже, был в восторге. Ну не везучая ли я? Иногда я даже не могу в это поверить – что встречаюсь с ним. Надеюсь, так будет и дальше. Плохо ли, что я думаю о том, чтобы выйти за него замуж? Иногда я воображаю себе нашу жизнь. Жить в Трибеке, проводить выходные на Виньярде, я могла бы работать в галерее… в Нью-Йорке их так много. А Джон работал бы с прямыми инвестициями, как он всегда говорит. Но я не позволяю себе слишком много думать об этом. Потому что это мечта. Я не хочу ее сглазить. И… секс становится немного лучше. Он все время говорит, что я привыкну к этому, но я не знаю, до сих пор же этого не случилось. В отношениях есть и другие вещи, помимо секса, это не так уж важно. Верно?

Слава богу, Макс перестал гулять с Гретой. Конечно, она красивая, но в некотором роде сучка. Когда тусуется с нами, она никогда не смотрит мне в глаза, а ведь я НЕВЕРОЯТНО вежлива с ней. Потому что, понимаете ли, я пытаюсь быть открытой для общения. Не важно. Не думаю даже, что она так уж нравилась Максу. Он заслуживает лучшего.

Я смотрела, как Руби любуется пейзажем, ее спокойное лицо порозовело от прохлады. Она стояла прямо, стройная, спортивная, опершись одной ногой о небольшой камень. Неукротимая.

Джон, Халед и Шеннон смеялись над чем-то, их плечи содрогались в унисон. Шеннон продолжала украдкой поглядывать на Халеда, но тот не обращал на это внимания.

Ситуация была знакомая. Как с Руби и Максом. Два человека, которые неплохо ладили, уважали друг друга, но чьи отношения так и не продвинулись дальше этого. Шеннон хотела большего – но Халед не хотел. А Макс был явно влюблен в Руби, и это была большая, тяжкая проблема, с какой никто из нас никогда не сталкивался. Она тянулась и тянулась, словно хронический кашель.

Я пнула носком кроссовки камешек, и он перелетел через край уступа. Джон проследил за его падением и обернулся, чтобы посмотреть на меня. Сначала его лицо было серьезным, но потом улыбка, которую он приберегал только для меня, распространилась по этому лицу, точно лесной пожар.

Глава 22

Техас, 1997 год

Суббота была моим любимым днем недели, потому что отец брал меня – и только меня – покупать рогалики. Мне нравилось, что мы оставляем Леви дома, но я тревожилась о том, что он остается наедине с мамой.

В «Мире рогаликов» мы заказали пакет ассорти. Обычно мы сразу же отвозили рогалики домой, но отец спросил меня, не хочу ли я поесть прямо там. Мы выбрали столик у окна, и он передал мне черничный рогалик и пластиковую упаковку со сливочным сыром. Сидел напротив меня, обхватив свой стаканчик с кофе обеими руками и глядя на меня.

– Довольна, девочка? – спросил он.

Я улыбнулась, набив рот рогаликом. Отец посмотрел на свой кофе – грустно или сердито, я не могла понять.

– Как у тебя дела с твоим братом? – поинтересовался он.

Я языком очистила зубы от налипшего теста, размышляя, что сказать. Я не хотела волновать его.

– В порядке, – ответила я. Отец медленно, рассеянно кивнул.

– Тебе не кажется, что быть рядом с ним опасно для тебя? – продолжал расспрашивать он.

– Не совсем, – сказала я. – Он меня раздражает, вот и всё.

Отец, похоже, успокоился и даже почти улыбнулся.

– Хорошо, хорошо, – произнес он.

– Я больше тревожусь за маму, – добавила я, откусив еще кусок рогалика. – Леви очень плохо с ней обращается. Почему он с ней так?

Лицо отца омрачилось, и я пожалела о том, что сказала.

– Извини, – произнесла я, прекращая жевать и понимая, что расстроила его.

– Нет, Малин, не извиняйся. Ты правильно сделала, что сказала мне это, – возразил он.

– Почему мама не может постоять за себя? Теперь она все время грустная. Мне нравилось больше, когда она была веселая.

Отец молчал, размышляя.

– Иногда, когда ты любишь кого-то, как твоя мать любит Леви, это усложняет все. Она хочет, чтобы он был счастлив. Вероятно, сейчас Леви просто проходит такую стадию взросления. Родители часто жертвуют чем-то ради своих детей, потому что любят их – а родители любят своих детей. Когда-нибудь ты это поймешь. Ты видишь в этом логику?

Мне не понравилось слово «вероятно». Оно заставляло меня думать, будто мой отец сомневается в том, что сказал. А ведь он был всегда во всем уверен: например, когда машина сломалась на дороге, он сразу понял, что именно сломалось, и починил ее. И когда на прошлой неделе я увидела, как мама плачет, сидя одна в кухне, он пришел к ней, зная, что сказать, чтобы ей стало лучше. И на работе отец тоже всегда все улаживал; я слышала, как он разговаривает по телефону, указывая людям, что нужно сделать. Поэтому мне не понравилось «вероятно» в этой ситуации. И я не видела в сказанном никакой логики. Лично мне все было ясно. Леви злой. Наша мама не злая. Надо было наказать его или научить правильно вести себя. Но я знала, что мой отец хочет, чтобы я поняла его, поэтому я не сказала ничего.

Некоторое время мы сидели молча, я доедала свой рогалик. Перед тем как мы ушли, отец наклонился ко мне и обхватил мое лицо ладонями.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Не забывай об этом.

Я заставила себя слегка улыбнуться и ответила:

– Я тоже тебя люблю.

А потом мы сели в машину, поехали домой и больше никогда не говорили о Леви.

Может быть, если б мы поговорили о нем, может быть, если б мои родители правильно решили эту проблему, он остался бы жив.

Глава 23

Первый курс

Первый курс подходил к концу. Я должна была улетать на следующий день в полдень. Я возвращалась домой, работать в юридической конторе отца, сидеть у бассейна. Наконец-то я останусь одна. Никогда не думала, что буду так ожидать возвращения домой. Освобождения от проблем – не моих, а проблем других людей. Оставалось лишь двадцать четыре часа до того, как я снова смогу вздохнуть свободно. Я пережила первый год, я получила высшие баллы, я обзавелась друзьями. Теперь все будет проще. Летом я смогу жить на автопилоте.

Мы с Руби шли к «Гринхаусу». Нам обеим оставалось сдать еще по одной экзаменационной работе, прежде чем мы сможем упаковать свои вещи и посвятить оставшееся время празднованию этого события.

– Я слышала, что у Макса проходит выставка, – сказала Руби, нарушив молчание. – Я видела афишу с одной из его фотографий. Нужно сходить.

– Конечно, – отозвалась я. Я помнила его работы – крошечные люди среди огромных пейзажей.

– Только не говори ему; мне кажется, он все еще стыдится, или что-то в этом роде. Я имею в виду, он ведь даже не пригласил нас.

Я рассеянно кивнула, продолжая думать о последней записи в дневнике Руби. Моя дилемма протяженностью в несколько месяцев почти закончилась. Я склонялась в определенном направлении, и ее слова подталкивали меня к окончательному решению.

8 мая

Краткие новости: я получила практику в Музее – изящных искусств! СЛАВА БОГУ! Мне не придется ехать домой. Я так рада… С Джоном у нас все хорошо. Действительно хорошо. Я по-настоящему счастлива.

Секс… ну, всё есть как есть. Иногда, когда Джон слишком напивается, мы даже не занимаемся этим, потому что он вырубается прежде, чем что-то происходит. Я всегда радуюсь, когда так получается. Понимаю, что это совершенно неправильно, но не важно. В любых отношениях есть странности. И это – наша странность.

В любом случае этим летом Джон будет жить в своем доме на Виньярде, и он сказал, что я должна приезжать к нему каждые выходные. Я сказала ему, что по выходным должна буду общаться с людьми по программе практики, но он уже купил мне проездной на катер на весь сезон, и это очень мило. Так что, конечно же, я буду ездить туда каждые выходные. А музей предоставляет мне студенческую квартиру в Бостоне, так что все получилось как надо. Папа хочет, чтобы я приехала домой на неделю перед началом практики, но я не хочу иметь с ним дела…

В голове у меня крутилась фраза «убить гонца». Я размышляла, говорить или нет Руби о том, что случилось в тот февральский вечер. Джемма забыла абсолютно все, а Джон после этого вел себя как ни в чем не бывало. Если он и беспокоился, что Джемма что-нибудь скажет – хотя это было невозможно, – он никак этого не показывал. Все снова стало до зловещего нормальным – как будто ничего и не произошло. Как будто все осталось только в моей памяти, и ни в чьей больше. Я могла нести этот груз, но не была уверена, следует ли Руби что-либо знать об этом. Она казалась искренне счастливой. Она сама написала это.

Что я точно знала – так это то, что Джон был пьян. Джемма была уязвима и тоже пьяна. И, как сказал Макс, у Джона было трудное детство, с тех пор как его отец попал в тюрьму и развелся с его матерью. Хотя это «с тех пор» звучало иронично, потому что я была уверена, что Джон по-прежнему проводил каждое лето на Виньярде и вел роскошную жизнь со своими друзьями и родными. Не считая того его проступка с Джеммой, он обращался с Руби словно с королевой. Осыпал ее комплиментами, купил ей абонемент на катер, позволил ей чувствовать себя любимой. Так что это было совсем не плохо. Мы были просто детьми. Глупыми, пьяными детьми. Нам было позволено делать ошибки.

И, кроме того, сколько пар в колледже на самом деле оставались вместе дольше года? Вероятно, на втором курсе Джон и Руби все равно разбегутся. Мне даже не придется ничего делать, это случится само по себе.

Хуже всего был мой эгоизм. Я не хотела быть гонцом, который принесет дурную весть. Я не хотела, чтобы Руби злилась на меня за то, что я рассказала ей об этом. Поэтому я промолчала.

* * *

Птицы порхали в кронах деревьев у нас над головами, пока мы шли к зданию факультета искусств. Весенние дни были долгими, закат наступал все позже и позже. Джемма присоединилась к нам и всю дорогу болтала о том, как ей не терпится отправиться домой на лето. Она сказала, что будет как минимум три недели смотреть фильмы с дисков и пить чай с бисквитами и прочими английскими лакомствами, которых ей не хватает. Ей не нужно было искать работу; ее семья была достаточно состоятельной, ее отец работал в финансовой сфере – как и родители многих других студентов Хоторна.

– С ума сойти, какие ужасные фотки тут попадаются, – сказала Джемма, когда мы распахнули двери и пошли по длинному коридору, глядя на снимки.

Руби засмеялась. Мы все остановились, чтобы рассмотреть фотографию мужских гениталий, вываленных напоказ на фоне кожаного дивана с бахромой.

– Это вообще разрешено? – спросила Джемма. – И как ты думаешь, кто это позировал? Что, если это кто-то, кого мы знаем? Разве вам не интересно?

Руби искоса взглянула на нее.

– Это искусство.

– Ну, я не знаю, как вы двое, а я уж точно не стала бы покупать хрен с яйцами, чтобы повесить над камином, – заявила Джемма.

Мы, не сговариваясь, направились в дальний конец, где в прошлом семестре висели работы Макса.

– Вот они, – сказала Руби.

Мы уставились на первую из трех фотографий за авторством Макса. Она была сделана зимой – одинокий лыжник пойман в момент, когда он скользил по пологому белому склону. По краям трассы густо рос ельник, запорошенный снегом.

– Он настоящий художник, – произнесла Джемма с французским акцентом.

Следующий снимок, в отличие от других, не был сосредоточен на природе. На нем был вид на столовую снаружи, сквозь окно, во время ужина. Студенты ели, разговаривали, изучали что-то. Темнота ночи контрастировала с ярким светом за высокой стеклянной – стеной.

– Интересно, – сказала я. – Но ему следовало бы все же снимать природу.

– Очень аккуратно сфотографировано. Смотри, какими крошечными мы все выглядим, – изумленно прокомментировала Джемма.

Руби первой из нас шагнула к третьей фотографии. Я видела, как она склонила голову набок.

– О-о, – промолвила Руби голосом, полным удивления, и поднесла руку к шее.

Мы с Джеммой остановились позади нее, рассматривая фото. Джемма бросила на меня взгляд и поджала губы – отчасти весело, отчасти встревоженно. Несколько секунд мы молчали, глядя на снимок.

– Ну, я бы сказала, что это лучший, – и в голосе ее промелькнули смешливые нотки.

Руби кашлянула и неловко переступила с ноги на – ногу.

– Когда это было снято? – спросила я.

– Даже не знаю, – ответила Руби. – Кажется, это было ранним утром, после того как растаял снег.

Помолчала, покусывая губу. Я смотрела, как она отрывает кусочек сухой обветренной кожи и съедает его.

– Нам обоим пришлось встать пораньше, чтобы подготовиться к тесту в середине семестра. Он сказал, что принесет мне кофе в «Гринхаус», чтобы мы хотя бы могли поучиться вместе. Ну, знаете, несчастье любит компанию…

Голос ее прервался.

– Ты здесь отлично выглядишь, – сказала Джемма, пытаясь разрядить обстановку.

Руби пристыженно взглянула на нее. Но на фотографии она действительно выглядела прекрасной – примостившись на одном из диванов, смотрела сквозь окно на замерзшее озеро. Она всегда старалась смотреться идеально, так что было непривычно узреть ее такой. У нее был очень грустный вид. Казалось, Макс вторгся во что-то очень личное, открыв всему миру, что у Руби есть проблемы. Проблемы, которые она изо всех сил старалась игнорировать, отрицая несомненную правду. Этот портрет выглядел одновременно зловеще и потрясающе. Макс ухватил нечто чрезвычайно редкое – ту сторону личности Руби, которую мы еще не знали.

– Ну что? – спросила Джемма, сознавая, что нам нужно уйти. Я тоже почувствовала это. Это было все равно что узреть Руби обнаженной и продолжать глазеть на нее.

Руби посмотрела на меня, когда мы направились прочь; она без слов умоляла меня оставить все как есть. Никогда не говорить об этом снимке. Я ответила ей понимающим взглядом, а потом мы пошли по коридору к выходу.

Нужно было подготовиться к вечеринке, и у нас были куда более насущные дела.

* * *

Мы шестеро стояли кружком в общей комнате, стиснутые потной толпой первокурсников. Халед произнес напыщенный тост за переход в статус второкурсников, и мы все выпили водки. Я незаметно сплюнула свою порцию обратно в стакан.

В какой-то момент Шеннон подошла к нам и встала рядом с Халедом. Он поприветствовал ее, как обычно, приобняв и стукнувшись с нею кулаками. Она улыбалась, нерешительно и неловко, позволяя ему обнимать ее; щеки ее порозовели. Халед обращался с ней слишком игриво. Я начала гадать, когда он уже скажет ей, что она его не интересует, чтобы она могла продолжать жизнь без него.

Джемма и Халед уже были пьяны. Они всегда нетвердо держались на ногах после первых нескольких стаканов. Джемма покачивалась на месте. Я стояла рядом с Максом, который даже не пригубил свое пиво. Джон и Руби опять обнимались; ладонь Джона буквально впилась в ее плечо.

– Макс, – произнесла Джемма, растягивая слова, – ты-ы-ы круто-о-ой фотограф.

Руби бросила на нее взгляд, но Джемма этого не заметила. Она была слишком пьяна.

– Фотограф? – спросил Халед, окинув Макса скептическим взглядом.

– Он всегда таскал повсюду с собой фотик, когда мы были помладше, помнишь, Макс? – добавил Джон с легкой насмешкой в голосе. Недоброй насмешкой.

Макс смотрел в пол. Я хотела сказать ему, что здесь нечего стыдиться, что в этом такого? У него хорошо получается, так зачем это скрывать?

– Какое-то девчачье хобби, если хотите знать мое мнение, – продолжил Джон.

Только Халед испустил фальшивый смешок, не намереваясь задеть чувства Макса, но и не желая, чтобы шутка Джона пропала впустую. Руби откашлялась и немного крепче сжала свой стаканчик, красный пластик прогнулся под ее пальцами.

– Похоже, Руби – муза Макса, – сказала Джемма.

«Джемма, нет». Ее ревность выражалась в таких вот злых, небезопасных высказываниях. Зависть к тому, что Руби без усилий получала всё внимание, что все любили ее, а не Джемму.

Шеннон подняла голову.

– А, я это видела. Макс, это прекрасно – то, как ты поймал ее в кадр…

– Я не его муза, – на полуслове прервала ее высказывание Руби – обиженно и даже агрессивно.

Макс смотрел на Руби; лицо его отображало смесь тоски и изумления. Я видела, как на щеках Руби вспыхнул густо-алый румянец.

– В каком смысле – поймал? – спросил Джон у Шеннон, уронив руку с плеча Руби.

Шеннон выглядела смущенной, несомненно, чувствуя себя посторонней среди нас – еще сильнее, чем обычно. Она впервые решилась заговорить и сказала то, о чем лучше было промолчать.

Джемма заметила обеспокоенность Джона, и глаза ее загорелись. Она была в восторге и жаждала развить эту тему. Открыла было рот, чтобы заговорить, но Макс прервал ее.

– На самом деле все было не совсем так, – твердым тоном произнес он. Джемма выглядела раздраженной, но тем не менее захлопнула рот. Макс продолжил, уже более спокойно: – Руби случайно оказалась в кадре, когда я снимал вид на озеро из «Гринхауса», и моему профессору это понравилось, вот и всё.

На сей раз у Руби сделался обиженный вид. Она прикусила губу и взглянула на свое плечо – туда, где прежде лежала рука Джона.

– Это круто, чувак, – веселым тоном сказал Максу Халед. Я знала, что он пытается снять напряженность, витавшую в воздухе. – Я хочу увидеть твои работы.

– Спасибо, – с искренней улыбкой отозвался Макс.

Джон посмотрел на нас всех и решил притвориться, будто ему плевать. Я видела, как он осмысляет информацию, полученную им только что, и осознаёт, что Макс и Руби проводили время наедине, без него.

Прежде чем кто-либо успел сказать хоть слово, позади меня раздался чей-то голос, и я почувствовала, как кто-то оттесняет меня в сторону, расширяя наш тесный круг.

– О, привет, ребята, как дела? – пропела Аманда. Я увидела, как сузились глаза Руби.

– Аманда, – сказал Халед, стукнувшись с ней кулаками. – Ну, что у тебя, цыпочка?

– Да ничего особенного; просто хотела сказать «привет» вашей компании, прежде чем все мы разъедемся на лето. – Она окинула нас всех взглядом и почуяла напряжение, все еще царившее вокруг. – Похоже, я прервала какой-то важный разговор…

– Нет, – ответила Руби.

– Не-а, – подтвердил Халед. – Мы просто разговаривали о фотографиях Макса. Он вроде как стыдится своего увлечения, но, судя по всему, выходит у него реально классно.

Аманда окинула Макса оценивающим взглядом, с ног до головы. Ее раздражало то, что ей приходится даже говорить о Максе, не говоря уже о факте его присутствия. Он был для нее недостаточно хорош, выбранный им путь не вел наверх.

– И ничего стыдного в этом нет, – влезла Джемма. – Я скажу вам, что стыдно. Однажды я прыгнула головой вперед в кучу листьев, чтобы произвести впечатление на парня.

Руби оглянулась на нее.

– Что? Зачем тебе вообще было это делать?

Джемма небрежно помахала в воздухе рукой.

– Знаешь, я даже сказать не могу, почему решила сделать именно это. Я решила, что это будет в некотором роде вызов. Да, примерно так мне и казалось. Но после этого мне пришлось целую неделю носить шейный корсет. Ярмо позора, так сказать.

Халед засмеялся.

– Только ты, Джем, на такое способна.

Он чокнулся с ней стаканчиками, и они оба запрокинули головы, глотая пиво.

– Наверное, тебе не следует рассказывать эту историю направо и налево, – сказала Аманда. – А что насчет тебя, Руби? У тебя в прошлом есть что-то, чего ты стыдишься?

Лицо Руби зарделось.

– О, похоже, что есть. Рассказывай, – потребовала Аманда.

Взгляд Джеммы перебегал с Аманды на Руби и обратно; до нее постепенно доходило, что грядет нечто интересное.

– У меня есть кое-что, – сказала я, и все вдруг обернулись ко мне. – Один раз я на перемене обмочилась на брусьях во дворе школы.

Это была ложь. Со мной такого никогда не было – зато было с одной девочкой, когда мы учились в третьем классе. Ей было так стыдно, что она плакала до конца дня.

Аманда сморщила нос.

– Фу!

– Вот уж приспичило так приспичило, – произнес Халед смущенным тоном и присвистнул сквозь зубы. Этот разговор ему не нравился.

– О, вы знаете, теперь я вспомнила, что тоже так сделала. Даже несколько раз, – вступила Джемма, заметно пошатываясь.

– А я никогда не делал ничего постыдного, – заявил Джон шутливым голосом, явно не понимая, что Аманда что-то имеет против Руби.

Я посмотрела на Макса. Он сознавал, что между Амандой и Руби что-то когда-то произошло, однако продолжал молчать.

– Конечно, нет, – сказала Аманда, глядя на Джона широко раскрытыми невинными глазами. – Ты – идеален.

– Я собираюсь пойти выпить, – произнесла Руби чуть громче, чем нужно. – Джон, ты со мной?

– На самом деле, не могла бы ты принести мне пива? – спросил он, не глядя на нее.

Руби выдавила улыбку.

– Конечно.

Аманда улыбнулась ей, изображая вежливость, пытаясь убедить нас в том, что она просто милая девушка, которой нечего скрывать. Я хотела и дальше пронаблюдать за ней, но увидела, что кто-то машет мне с противоположной стороны комнаты. Я прищурилась, и когда толпа немного расступилась, увидела, что там стоит Хейл в окружении группы выпускников.

– Сейчас вернусь, – сказала я Руби, в глубине души чувствуя, что нужно остаться и присмотреть, чтобы с ней всё было в порядке. Она ответила мне слабой улыбкой и направилась в кухню.

– Привет, – сказал Хейл, когда я подошла ближе. Его обветренная рука сжимала стакан с пивом, вторая расслабленно болталась вдоль бока.

– Привет, – ответила я. – Опять тусуешься с клевыми ребятишками?

Он улыбнулся одной стороной рта.

– А что? Мне нельзя тусоваться со студентами?

Кто-то хлопнул его по спине, и пиво плеснуло из стакана нам под ноги. Я посмотрела вниз, с облегчением увидев, что на мои сандалии не попало ни капли, потом снова подняла взгляд на Хейла.

– Тебя угостить чем-нибудь? Там в холодильнике есть газировка, – предложил он, глядя на мои пустые руки.

– Да нет, спасибо, – отозвалась я, заметив на его щеках легкий загар. – Тебе тут не одиноко? Взрослому среди ребят, и все такое…

– Я не ощущаю себя таким уж взрослым. Но на самом деле – нет, не одиноко. Какое-то время я был следящим за порядком на экзаменах, так что знаю большинство из этих хулиганов. Они хорошие люди.

Я прикинула, что в этом есть логика. Похоже, он знал всех – по крайней мере парней. Они хлопали его по спине, выкрикивали его имя через всю комнату, радовались его присутствию.

Еще один студент – по всей видимости, третьекурсник – врезался в Хейла и заставил его отшатнуться в мою сторону. Мое лицо оказалось прижато к плечу Хейла, и я вдохнула запах его пота и дезодоранта. На миг я расслабилась, позволив ему спрятать меня от всего мира, дать мне ощутить себя в безопасности там, где я всегда была настороже.

– Господи, – произнес Хейл, сначала глухо, потом яснее, когда отстранился от меня. – Вы, студенты, с каждым годом просто дичаете. Вчера я видел у кого-то на вечеринке кокс. Кокс! В мои времена такого никогда не случалось.

– Старый дедушка Хейл, – хмыкнула я. Он засмеялся.

– Хочешь сыграть в «пив-понг»? Для меня будет честью заполучить тебя в свою команду, – сказал он.

– Конечно, – ответила я, и тогда Хейл взял меня за руку и повел к столу в центре комнаты. Он раздвигал передо мной толпу, а я смотрела на наши сомкнутые ладони и остро ощущала это. То самое чувство. Тепло у меня в груди и между нашими пальцами. Мой пульс участился. Я отдернула руку.

Хейл оглянулся, на лице его отразилось замешательство.

– Извини, – сказала я. – Мне нужно идти.

– Уверена? – спросил он, взгляд его был встревоженным. Я внутренне съежилась. Мне не нужны были его чувства, у меня и так все хорошо.

Я ввинтилась обратно в толпу, позволив ей сомкнуться вокруг меня. Лицо Хейла скрылось из виду, и я выдохнула с облегчением, когда осталась одна, обретая свое обычное хладнокровие. Я отрешилась от смеха и выкриков, звучащих вокруг, и комната сделалась холодной, тихой и темной.

* * *

Час спустя я сидела на унитазе, просматривая сообщения в своем телефоне. Мать спрашивала, что приготовить мне завтра вечером на ужин, но я пока не ответила ей.

– Представляешь, даже «Скорая» приезжала! – раздался за дверью туалета девичий голос.

Я поджала ноги. Две девушки вошли в крайние кабинки в длинном ряду. На экране телефона вспыхнуло имя Руби. Вероятно, она вызывала меня, чтобы узнать, куда я делась. Я переключила ее на автоответчик.

– А ты видела, кого на ней увезли? – спросила вторая девушка.

– Я не смогла подойти близко. Какой ужас – попасть в больницу в последний вечер! – отозвалась первая.

Наступило короткое молчание, пока девушки облегчали свои мочевые пузыри.

– Знаешь, кто мне нравится? – спросила первая.

– Кто? – поинтересовалась вторая.

– Руби Холланд, та девушка из футбольной команды, – сказала первая.

– Кто? – переспросила вторая непонимающим тоном.

– Ну, знаешь, та, которая встречается с Джоном Райтом.

– А, да, поняла. Он такой шикарный… – Она помолчала. – Но знаешь, кого я считаю милым? Его кузена, Макса. Он такой таинственный и угрюмый!

– Да, и неуклюжий, как черт.

Они захихикали.

Первая девушка продолжила:

– Но все равно, Руби – она такая милая… Я вроде как ждала, что она окажется сучкой, потому что все без ума от нее. Но на самом деле она вовсе не такая! Мы с ней примерно час болтали о нашей летней практике.

– Смотри, не променяй меня на нее, ладно?

Страх лишиться друзей все еще наполнял наши души, несмотря на то что мы пережили первый год.

– Заткнись; ты же знаешь, что я никогда так не делаю. И, кроме того, у нее уже есть своя компания.

– Эта, как ее, Джемма, да? Она забавная. И, по-моему, немного алкоголичка. Ты видела, как она напилась в зюзю? Я видела, как она танцевала на столе, хотя было всего десять часов вечера.

– Мне кажется, все мы алкоголики, – со смехом возразила первая девушка.

– Ладно, а кто еще? Другая подруга Руби? Та симпатичная блондинка. Разве это не она лучше всех учится на нашем курсе? – спросила вторая.

– Ага, Мэри. Или Молли. Погоди, нет, ее зовут Марин. Кажется, да, Марин. Она вроде как никакая.

Секунду они молчали, смывая за собой.

– Никакая? – спросила вторая девушка. Я услышала, как потекла вода из кранов – обе мыли руки.

– Да, как человек она совершенно никакая, – объяснила первая. – Никогда ничего не добавляет к разговору, просто присутствует. Ужасно скучная.

– Надеюсь, меня никто и никогда не назовет «никакой», – промолвила вторая девушка. Первая засмеялась, и они вышли обратно в заполненный толпой коридор. Я опустила ноги на пол.

Скучная. Я кажусь скучной. Для меня нормально быть скучной. Я могу целый день быть никакой.

Я спрятала улыбку. Телефон у меня в руках зажужжал – пришло сообщение от Руби.

ТЫ ГДЕ?

МЫ В НЕОТЛОЖКЕ СВ. МАРИИ

ПРИЕЗЖАЙ, ПОЖАЛУЙСТА

Я вздохнула и встала с унитаза. Покрутила шеей, затекшей от долгой неподвижности. Вероятно, Джемма выпила слишком много. Я гадала, что с ней – алкогольное отравление или перелом?

Выглянула, чтобы убедиться, что девушки, беседовавшие здесь, уже ушли, потом вышла в коридор, освещенный мутным светом, и направилась к выходу. Мне предстояло добраться до больницы Святой Марии.

Первый курс завершался большим бумом.

Глава 24

День Выпускника

У моей комнаты есть одна особенность, причина, по которой я знаю тайну Руби, – это хлипкая стена, разделяющая нас. Верхний этаж «Дворца» поделен на три комнаты и санузел. Моя комната и комната Руби когда-то были одним большим помещением, но Халед разделил его надвое, зная, что каждая из нас захочет собственную комнату. Мы получили свое уединение, но у нас есть общий коридор. Руби обитает в одном углу дома, я – посередине, а Джемма – по другую сторону от меня. Стена между нашими с Джеммой комнатами капитальная – часть здания, возведенная во время его постройки. Но наши с Руби комнаты разделяет хлипкая перегородка из гипсокартона. Руби этого не знает. Я никогда не шумлю в своей комнате, так откуда ей знать?

Мне известны ее тайны – те, в которых она не сознавалась даже на страницах своего дневника. Те, которые она скрывает в глубине души, те, которые весь последний год подтачивают ее. Это становится все хуже – то, что я слышу по другую сторону стены.

Когда Руби наконец возвращается в дом, то хлопает дверью своей комнаты с такой силой, что стена содрогается. Я сижу на краю своей постели. Тишина такая, что я слышу, как Руби поднимает крышку плетеной корзины для грязного белья и закрывает снова. Крышка скрипит – знакомый звук, но обстановка сейчас совсем – другая.

Я оцениваю, какие у меня есть варианты.

Проходит несколько минут, и я слышу шаги на лестнице – тяжелые, решительные. Джон. Дверь комнаты Руби открывается и закрывается.

Я слышу их негромкие голоса по ту сторону стены. Вспоминаю те разы, когда слышала их – в течение всех этих лет. Их споры. Иногда – хотя в последнее время такое бывало редко – они вместе смеялись над чем-то. И самое неприятное – секс. После начала второго курса я купила дополнительную подушку, чтобы не слышать звуки, которые Руби издавала во время секса. Они звучали неестественно.

Я начинаю расхаживать туда-сюда, не в силах больше сидеть неподвижно. Скоро она порвет с ним, и мне нужно быть рядом, чтобы помочь ей. Я помогу ей быть сильной.

Слышится тихий стук в мою дверь, потом она отворяется, и в комнату проскальзывает Макс.

– Что ты делаешь? – шепчу я, голос мой готов сорваться. Я понимаю, что больше не чувствую спокойствия и уверенности. Такое прежде случалось со мной лишь однажды.

– Она вернулась? – спрашивает он.

Мы оба смотрим на перегородку, сквозь тонкий гипсокартон до нас доносится приглушенный разговор. Макс широко раскрывает глаза.

– Ты слышишь их? Ты всегда их слышала?

Я отвожу взгляд, уставившись на свой рабочий стол. Мы молчим.

– Ты не единственная, кто знает, насколько у них все запутанно, – тихо произносит Макс.

– Это не то, что ты думаешь, – говорю я. Потом снимаю с пластикового крючка полотенце и добавляю: – Я собираюсь пойти в душ, так что…

Макса, похоже, это не убеждает. Его брови сдвинуты в свирепой решимости.

Голоса делаются резче, стена лишь слегка заглушает звуки конфликта, разгорающегося по соседству.

– Просто уходи, – говорю я Максу, подходя к нему почти вплотную – настолько, что могла бы дать ему пощечину. – Уходи.

Он отшатывается от меня, его ладонь тянется к дверной ручке.

– Хорошо, но сегодня это закончится, – заявляет он уверенным, решительным тоном.

Глава 25

Первый курс

Получив сообщения Руби и удостоверившись, что они действительно в больнице Святой Марии, я протолкалась через общую комнату к выходу. Вечеринка уже стала вялой – студенты изрядно напились. Команда парней-гребцов стояла на бильярдном столе, распевая песни и в унисон вскидывая ноги. Они были одеты в облегающие рубашки, которые подчеркивали идеальность их скульптурных тел. Их спортивный сезон официально завершился, и они намеревались выпить достаточно, чтобы компенсировать все то, что было ими упущено.

Больница находилась всего в миле от кампуса. Я подбежала к стеклянным дверям и неуклюже остановилась, ожидая, пока они откроются. Шагнула внутрь, в свет люминесцентных ламп, резко контрастировавший с вечерней темнотой. Сандалии хлопали меня по пяткам, когда я шла к отделению неотложной помощи, следуя указателям.

Я обнаружила Руби, Макса и Халеда сидящими на диване в приемной; они что-то обсуждали.

– Ее не арестуют, – сказал Халед. Глаза у него были красные.

– Ну а если ее исключат? – спросила Руби.

– Ни в коем случае, – ответил Халед. – Слушай, я тысячу раз прочел эту брошюру. Если студент попадает в больницу из-за того, что слишком много выпил, у него не будет неприятностей. Администрация предпочтет, чтобы мы уехали в больницу, чем умерли от алкогольного отравления.

– Что происходит? – спросила я, подходя к ним. Дышала я тяжело.

– Ты тут, отлично! – сказала Руби, потом встала и обняла меня. – Где ты была? Ты видела Джона?

– Нет, я была в туалете.

– Столько времени? Я везде тебя искала.

– Извини, – произнесла я. Она снова села, вид у нее был рассерженный. Или усталый – я не могла разобрать.

Халед лениво стукнулся со мной поднятой ладонью.

– Джемма нахреначилась до отключки, – сказал он. Руби закатила глаза, а Макс почесал висок. Руби и Халед были довольно сильно пьяны; Макс казался слегка подвыпившим, но не более того.

– С ней все будет в порядке? – спросила я.

– Да, ей вкатили «банановый пакет», – ответил Макс.

– Что?

– Поставили капельницу с физраствором и минералами. Восполнить обезвоживание, – пояснил Макс.

– Так что случилось? – спросила я. Руби и Макс посмотрели на Халеда.

– Я не виноват! – запротестовал тот, вскидывая руки, словно мы держали его на прицеле.

– Ты постоянно подливал ей, – указал Макс.

– Но она просила! – возразил Халед. – Я ей не нянька, мать вашу.

Атмосфера была напряженной. Лето должно было начаться неделю назад. Нам не должны были позволять оставаться в кампусе ни на миг дольше положенного. Все распустились, сбросив с себя груз экзаменов и строя планы на лето.

– Не важно, – сказала Руби. – С ней все будет хорошо.

– Тебе нужно перестать играть с людьми, – произнес Макс. Сначала я не понимала, к кому он обращается, но потом заметила, что он смотрит на Халеда. Тот напрягся.

– Что за хрень господня? Успокойся, приятель.

Несколько секунд оба молчали, и мы с Руби переглянулись. У нее был такой вид, словно ей хочется провалиться сквозь серый больничный диван. Обменявшись взглядами, мы молча условились, что не будем влезать в эти разборки. Будем наблюдать за столкновением, но ничего не будем предпринимать.

Халед встал.

– Что это вообще значит?

Макс выглядел сильным парнем. Он занимался спортом и был хорошо сложен, несмотря на невысокий рост и худощавость. Выступать за команду Хоторна означало постоянно поддерживать себя на пике формы. Но Максу всегда чего-то не хватало. Чего-то, что было у Джона. Уверенности. Но сейчас Макс стал каким-то другим, почти грозным. Он встал, чтобы оказаться лицом к лицу с Халедом. Мы с Руби смотрели на них, по-прежнему не говоря ни слова и не вмешиваясь.

– Мы здесь потому, что ты спаивал Джемму, – заявил Макс. – Тебе было плевать, станет ли ей плохо. Ты никогда не думаешь о последствиях своих действий. Просто делаешь все, что тебе хочется.

Я знала, что это замечание разозлит Халеда.

– Мне не плевать на нее, – возразил он, и лицо его густо побагровело. – Конечно, не плевать, какого хрена?

– Ты безответственный, – сказал Макс.

– Чувак, у тебя какие-то проблемы?

Я никогда прежде не видела, чтобы кто-нибудь из них вступал в ссору. Они всегда общались со всеми остальными легко, точно играючи. Несерьезно. Эти парни никогда не были серьезными. Всё только поверхностное, ничего глубокого и важного.

– Шеннон, – продолжил Макс. – Ты морочишь ей голову. Ты скотина.

– Шеннон? Серьезно?

– Тебе насрать на нее. Мы все это знаем.

– Это неправда! – Халед посмотрел на нас в поисках подтверждения своих слов. Мы отвели взгляды.

– Ты не идиот, – сказал Макс. – Ты знаешь, что нравишься ей. А ты играешь с ней, таскаешь ее с собой повсюду, заставляешь ее думать, будто можешь изменить свое отношение к ней… Но ты же ничего не собираешься менять, верно?

Голос Макса был мрачным, в нем проскальзывал гнев. Халед молчал. Похоже, он что-то прикинул про себя и посмотрел на Руби.

– Дело ведь тут не в Шеннон, верно? – спросил он.

У Руби был такой вид, будто ее сейчас стошнит; руки прижаты к животу. Она согнулась, наклоняясь к выложенному плиткой полу.

Вид у Халеда был самодовольный. Я заметила, что грудь Макса вздымается и опадает в такт тяжелому дыханию. Я знала: он уже жалеет о том, что затеял этот разговор. В обычных обстоятельствах Макс держал бы свое мнение при себе. Но он словно достиг точки кипения, и всё, что случилось за минувший год, разом нахлынуло на него.

Макс посмотрел на Руби. Она не ответила на этот взгляд, и лицо его омрачилось. Ему следовало бы знать, что Руби приберегает свой особенный взгляд для тех случаев, когда они остаются наедине, и никогда не проявляет его на публике, особенно в нашем присутствии. Макс схватил с дивана свой телефон и бумажник и удалился по коридору.

Халед вздохнул и принялся расхаживать туда-сюда, расчесывая пальцами свои темные волосы.

– Твою мать!

Руби застонала.

– Кажется, меня сейчас вырвет.

Мы смотрели, как она бежит в сторону туалета, зажимая рот ладонью. Я знала, что Макс обратил свою ярость на Халеда, не выдержав тяжести безответных чувств к Руби.

– Что я ему сделал? – спросил у меня Халед. Я не ответила. – Серьезно, я ничего такого ему не сделал.

Я похлопала ладонью по дивану рядом с собой, и он с протяжным вздохом сел.

– Макс устал, – сказала я. – Всем нужно побывать дома. Нам всем требуется отдохнуть друг от друга.

– Да, но что мне теперь-то делать? Просто забыть о том, что случилось?

Я подумала обо всех вещах, которые мне пришлось забыть, и ответила:

– Да.

Халед оперся подбородком о ладони, и так мы сидели некоторое время, пока не вернулась Руби. Дальше мы молчали уже втроем.

* * *

Когда Джемма пришла в себя и спросила о нас, я единственная еще бодрствовала. Халед и Руби уснули на жестких больничных диванах, покрытых пятнами. Я посмотрела на часы: два часа ночи. Медсестра провела меня в палату.

– Привет, – хрипло произнесла Джемма.

– Привет, – отозвалась я и посмотрела на пластиковый пакет, от которого к ее руке тянулась трубка капельницы. Джемма проследила мой взгляд и закатила глаза.

– Ты знаешь, что британцы более восприимчивы к алкоголю? – сказала она.

– Это правда? – спросила я.

– Нет. – Джемма попыталась засмеяться, но, похоже, у нее не было на это сил. Она повернула руку раскрытой ладонью вверх. Вопреки своему желанию, я все-таки положила свою ладонь поверх ее руки. Она сказала, отводя взгляд: – Наверное, я напилась потому, что порвала с Лайамом. – Глаза ее печально блестели.

«Хм-м-м».

– О нет. Как жаль! – произнесла я, подыгрывая ей.

«Наконец-то». Я поверить не могла, что ее ложь продержалась целый учебный год и никто не раскусил, что Лайам на самом деле не был ее парнем.

– Да, – дрожащим голосом отозвалась Джемма. – Я решила, что сейчас самое время. Поэтому мне кажется… – Она помолчала, испустив глубокий, горестный вздох. – Мне кажется, что сейчас я просто немного на эмоциях. И потому слишком много выпила.

– Я в этом уверена, – подтвердила я. – Расставаться всегда тяжело.

Мы помолчали. «Надеюсь, Джемма поняла, что ее пьянство становится проблемой».

Через минуту она посмотрела на меня полными слез глазами и произнесла:

– Прости.

Я не знала, за что она извиняется.

– За то, что все это время была такой несносной, – продолжила Джемма. – Мне нравится смешить людей. Я не могу стать красивой или умной… поэтому решила, что могу сыграть роль смешной.

В глазах ее дрожали слезы. При всех ее драматических склонностях, плакать ей не было свойственно. Эти слезы были настоящими.

– Джемма-клоун, – прошептала она. Казалось, ей неуютно в собственной шкуре. Похоже, я и Руби были не единственными, кто притворялся кем-то другим. А Джемма целый год притворялась за двоих. За себя и за своего фальшивого парня.

Я не знала, почему всегда оказываюсь утешительницей. Почему люди рассказывают мне разные вещи. Быть может, потому, что я была «никакой», поэтому они верили, что я никому ничего не расскажу.

Я сглотнула, не зная, что сказать, и пытаясь представить, что сказала бы сейчас моя мать. Когда я была маленькой, она хорошо умела сделать так, чтобы все стало лучше.

– Всё хорошо, – прошептала я и сжала ладонь Джеммы. По ее щеке покатилась слеза. – Утром все станет намного лучше.

Мы сидели в тишине, слушая тихое гудение потолочных ламп. Я подождала, пока Джемма снова заснет, и только потом ушла.

* * *

Выйдя из больницы, я направилась по дорожке вниз к другому концу кампуса. На улице было тепло, несмотря на ранний утренний час.

Я миновала группу студентов, которые брели куда-то, шатаясь и со смехом валясь друг на друга. Я наклонила голову и смотрела в землю, пока кто-то не дернул меня за запястье с такой силой, что все мое тело качнулось назад.

– Что за… – Я обернулась и увидела, что это Джон. – Да? – спросила я его.

– Куда это ты так спешишь? – Голос игривый, с придыханием; рубашка мокра от пота.

– В свою комнату, – ответила я.

Его радостный настрой несколько приувял.

– Почему?

– Потому что я устала.

– Ты должна пойти со мной, – сказал Джон. – А если не пойдешь…

– То что будет?

– Я расскажу всем твою тайну.

Мы посмотрели друг другу в глаза. Уголки его губ слегка изогнулись вверх. Он сделал шаг ко мне, и я ощутила его дыхание, почувствовала его запах. Его белокурые волосы успели слегка выгореть на весеннем солнце – словно он делал обесцвечивание.

– О да, – прошептал Джон. – Я все знаю о маленькой грязной тайне твоей семейки.

Я ощутила напряжение во всем теле и сделала вдох. Воздух, вливавшийся в легкие, успокаивал ток крови, расслаблял мышцы.

– Да, и что же это за тайна?

Как он мог узнать про Леви? Никак. Это невозможно.

– Твой прадед. Дирфилдский Охотник.

«Ах да. Это».

– Да, и что? – повторила я. Он намеревался припугнуть меня, но я не собиралась давать ему то, чего он хотел. И вообще не собиралась ему давать.

– Как-то хреновенько, что ты никогда не говорила нам об этом. Может быть, поэтому ты такая холодная…

– Может быть, – согласилась я.

– Просто останься со мной ненадолго. Я знаю хорошее место, куда можно пойти. Я знаю, ты думала об этом. Обещаю, будет весело.

Я почувствовала, как его пальцы, жесткие и сильные, сжали мою ладонь. Другой рукой Джон обвил мою талию, не давая мне сбежать. Я сжалась и втянула воздух. «Притворяйся».

Я улыбнулась ему.

– Обещаешь? – переспросила тем тоном, который он желал услышать, – легким и лукавым.

– Да, – ответил Джон, – обещаю.

Я заметила, как затрепетали его веки. Его дыхание пахло водкой. Компания, встреченная мною, уже ушла далеко, оставив нас одних в темноте.

– Идем, ты меня с ума сводишь, – прошептал он мне на ухо. Его дыхание обжигало мою кожу. Ладонь его поглаживала мой бок, пальцы теребили мою рубашку.

Когда он потянул меня за собой, на его губах играла та самая усмешка. Он словно почти предполагал, что я должна быть признательна ему за такое внимание. Что я должна быть рада его интересу ко мне. Я изо всех сил старалась улыбаться в ответ; внутри у меня все сжималось.

– Извини, – сказала я, ненавидя тот факт, что приходится говорить ему это слово. Это он должен бы извиняться передо мной. Я сделала шаг назад, и его пальцы крепче сжали мою руку. – Мне нужно будет встать пораньше. Мы с Руби договорились позавтракать вместе.

Упоминание ее имени сбило его с настроя, пусть даже на пару секунд. Достаточно надолго, чтобы я могла сбежать.

– Ладно, – произнес Джон едким тоном. На миг мне показалось, что он сломает мне запястье, но он разжал пальцы, выпустив мою руку. – Я всегда знал, что ты – сучка.

Джон с вызовом смотрел на меня, но я резко развернулась и оставила его стоять на дорожке в одиночестве, а сама легкой походкой направилась прочь. Едва свернув за угол и убедившись, что он меня не видит, я побежала.

* * *

Вместо того чтобы свернуть к своему общежитию, я промчалась мимо озера, мимо факультета искусств, где висели снимки Макса, и взбежала по ступеням факультета английского языка. Я не хотела, чтобы Джон последовал за мной или заявился в мою комнату.

В коридоре было успокаивающе темно. Я выглянула в одно из окон. Никого. Я положила ладонь на ручку двери, ведущей на лестницу, по которой можно было взобраться на колокольню.

В темноте раздался голос:

– Малин?

Прилив адреналина обжег мои вены. В коридоре стоял Хейл – он как раз запирал ассистентский кабинет.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

Я откашлялась.

– Я была в больнице и как раз возвращалась обратно, когда решила зайти и проверить, не вывесили ли еще результаты.

Это была неплохо обоснованная ложь. Был шанс, что результаты года уже объявлены.

– А-а, – произнес Хейл, всматриваясь в мое лицо и явно не веря мне. – С тобой всё в порядке?

– Что? – спросила я, ощутив, как дрогнул мой голос. Кажется, встреча с Джоном по-настоящему выбила меня из колеи. – Да, я в полном порядке.

– Ты была в больнице? Тебе стало плохо? Я видел «Скорую»…

– Нет, – перебила я, – это была моя подруга, та, что танцевала на столе.

– Ей назначили процедуры?

– Да, с ней все будет хорошо, – ответила я.

Мой пульс возвращался в норму, напряжение отпускало, возвращалась способность думать.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я. Хейл выглядел трезвым, в руках у него была сумка с книгами. Он посмотрел на нее.

– Решил поработать кое над чем, пока не начались каникулы. Мне лучше всего работается по ночам.

– Ты можешь учиться и пьяным? – удивилась я.

Хейл засмеялся.

– Мне нужно довольно много, чтобы напиться. А я осушил всего пару стаканов.

Я снова посмотрела в окно. Похоже, Джон не стал меня преследовать.

– Ладно, – сказал Хейл, подходя ко мне и прослеживая мой взгляд, направленный на освещенные дорожки кампуса. – Серьезно, что случилось?

Я окинула взглядом двор, надеясь, что Джон вернулся к компании первокурсников.

– Может быть, проводить тебя домой? – спросил Хейл, вырвав меня из раздумий. Я резко обернулась к нему, придав своему лицу циничное выражение. – По-дружески, – добавил он.

– Ладно, хорошо, – ответила я. – Спасибо.

Мне не нравилась мысль о том, что мне требуется провожатый, но я не хотела рисковать тем, что снова наткнусь на Джона и буду при этом одна. Я направилась по коридору к двери, а затем наружу, в теплую весеннюю ночь. Хейл шел, забросив сумку на плечо и заложив руки в карманы; он без труда успевал за мной.

– Ты не хочешь поговорить об этом? – спросил он. – Это все твой парень?

– Парень? – переспросила я.

– Да, тот, с кем ты… была тогда.

А, верно, Чарли и наши с ним объятия на публику…

– Нет, я с ним давно рассталась.

Я ощутила, как пылают мои щеки, и осознала: мне нравилось, что Хейл видел меня с Чарли.

– Тогда что случилось? – спросил он. Я пожала плечами.

– Это касается моей подруги Руби. Моей лучшей подруги. Это был ее парень.

Мне было странно говорить об этом вслух, но от того, что я это кому-то рассказала, становилось легче.

– А-а, – произнес Хейл. – И он сегодня ночью решил приударить за тобой.

Я с вызовом посмотрела на него.

– Да.

– У меня есть сестры, – пояснил он. – И я видел на их лицах такое же выражение, как у тебя там, в коридоре.

– Ну да, – отозвалась я. – Ничего, со мной и правда все будет в порядке.

Я скрестила руки на груди. Некоторое время мы молчали.

– А какие они – твои сестры? – наконец спросила я.

– У меня их две. Лорен и Кори. Лорен – старшая, она уже совсем взрослая, замужем, у нее есть дети. Кори – младшая. Учится на старшем курсе колледжа, типичный младший ребенок в семье – балованная, безрассудная, местами бешеная.

Меня завораживали братья и сестры других людей. То, как они общались с ними, то, о чем они спорили, то, что они делали вместе. Леви всегда присутствовал в каком-то дальнем уголке моего разума. Мое «что было бы, если бы».

– А что насчет тебя? – спросил Хейл.

– У меня был брат. Он умер. – Я решила, что проще будет сразу перейти к окончанию этой истории, чем вести весь этот разговор про умершего брата.

– Извини, – произнес Хейл. Больше он ничего не сказал, и я была этому рада. Я ненавидела сочувствие. – Тебе понравился семинар по Толстому? – поинтересовался он.

Мы закончили с «Анной Карениной» несколько недель назад. Это было одно из самых длинных заданий по чтению, но я завершила его раньше всех остальных.

– Да, – ответила я, чувствуя облегчение от того, что он сменил тему. – У него хорошие внутренние монологи. Но тема супружеской измены меня удивила. Я не думала, что книга будет об этом. Она оказалась тяжелой и гнетущей, но мне понравилось.

Хейл засмеялся. Когда мы дошли до дверей общежития, он порылся в своей сумке и достал потрепанный том.

– Держи. Прочитай это за лето. – Протянул мне книгу в бумажной обложке. Это было старое издание «Белого Клыка». – Тут несколько менее напряженный сюжет. Но он все равно заставляет думать. Неплохо для того, чтобы отвлечься мыслями от всех этих русских страдальцев.

Я держала книгу в руках, отмечая, как обтрепаны края страниц. Это было похоже на мой экземпляр «Двух лун», который и сейчас лежал у меня под подушкой.

Я ощутила, как теплеет у меня в груди, и с признательностью посмотрела на Хейла. И вдруг осознала, что не хочу прощаться с ним.

– Спасибо, – сказала я.

– Что ж, тогда иди в дом, – отозвался он. – Я уйду, когда дверь закроется.

Я ступила через порог. В воздухе плавал запах рамена. Когда я обернулась, Хейл все еще стоял там, глядя на меня и сунув руки в карманы. Он кивнул мне и сбежал с крыльца, перепрыгивая через две ступеньки.

* * *

На следующий день, садясь в самолет, я получила сообщение от Джеммы.

Спасибо, что была со мной ночью. Извини, что я устроила такую драму. Но банановый пакет очень вкусный;)

Спустя минуту пришло второе сообщение:

P.S. Я рассказала всем про Лайама. Летом буду лечить разбитое сердце. Некоторым вещам не суждено быть.

Я закатила глаза. Никогда не скажу ей, что знаю правду. Но сведения о Лайаме на всякий случай присохраню. Когда-нибудь они могут пригодиться.

Пока самолет взмывал за облака, я думала о своих друзьях. Гадала, как все будет осенью.

Почти все лето я провела, читая книги у бассейна и размышляя над «Белым Клыком». Это была суровая и вдохновляющая история, и идея искупления вертелась у меня в голове осенью, когда я вернулась в кампус. Я еще сильнее, чем прежде, была настроена быть хорошей подругой, выслушивать всех, пытаться понять, как они устроены. Я думала о Руби и Джоне, и о том хаосе, что сквозил в их отношениях. Перед моим внутренним взором вставали слова, написанные Руби в дневнике: «Я по-настоящему счастлива, я по-настоящему счастлива, я по-настоящему счастлива». У Руби все было в порядке. Это не мое дело. Только они двое понимали, что творится между ними. Я была посторонней, мне не следовало вмешиваться. Это не стоило того, чтобы терять ее. Она сама сказала, что счастлива.

Все должно было быть в порядке. И до последнего курса так и было.

Часть II

Последний курс

Когда ты постоянно лжешь всем остальным, то начинаешь лгать себе. Притворяться, врать. Я почти забыла, кем была.

Иногда я просыпаюсь за две минуты до сигнала будильника. С этого начался мой последний курс. Я проснулась, хотя было еще рано. У меня есть две дополнительные минуты. Выпуск совсем близко. Я могла продолжать притворяться, продолжать жить так, как жила. Может быть, я могла бы быть счастлива. Ну или близко к тому. Или же я могла стать собой, настоящей. Следовало ли мне лгать и дальше, делать вид, будто сигнала не было? Или же нужно было встать и быть той, кем я должна была быть?

В течение нескольких лет все оставалось неизменным. Средние курсы колледжа промелькнули, как сплошное размазанное пятно, – расписание, учебная рутина и все прочее. Занятия, вечеринки, спортивные мероприятия, осень, зима, весна, лето. Днем наш кампус был красивым, буколически-уютным, невинным. Мы учились – сидя на диванах в библиотеке или во дворе. Мы прокладывали себе путь через груды опавших листьев и снежные заносы. Но по ночам кампус превращался в неудержимый хаос – богатые детки пускались в шумные вакханалии. Все сдерживающие факторы забыты, все мелкие желания обостряются. Полное и невыразимое безумие, которого я по большей части избегала.

Настал последний курс. Это было все равно что заново стать первокурсниками. Хаотичный и восхитительный повтор. К нам относились так, словно мы получили некие привилегии. Профессора смотрели на нас, словно на птенцов, которые вот-вот должны были упорхнуть в большой мир. Многообещающий потенциал – вот что мы несли в себе. Первокурсники взирали на нас, словно на взрослых. Это делало нас заносчивыми.

Вот только в глубине души все были испуганы и пытались понять, каким будет наш следующий шаг. Мы так упорно трудились, чтобы добраться до финиша… И теперь, когда он уже был близок, мы не желали его. И даже не разговаривали друг с другом о выпуске.

Сигнал вот-вот должен был прозвучать, и я это знала. Я чувствовала это костным мозгом, но притворялась, будто ничего не будет. Я закрыла глаза, отрицая и погружаясь в сон, и жила той жизнью, которую могла вести. Проблеск той, другой личности, которой мне почти надлежало быть. Это было приятно, пока не закончилось.

Глава 26

Последний курс

Кончиком пальца я касалась дневника Руби. Это была одна из тех тетрадей с черной кожаной обложкой, в которых юные творческие личности пишут конспекты. Мне это всегда казалось пустой тратой времени, ведь ноутбуки были куда эффективнее.

Я обвела взглядом комнату, прислушиваясь к звукам в коридоре. В комнате Руби царил хаос, сумки все еще стояли нераспакованные, книги из библиотеки кампуса стопкой громоздились возле стола. Руби по-прежнему использовала тот же самый комплект постельного белья, что и на первом курсе, – голубой с выцветшими желтыми маргаритками; сейчас он был кучей брошен на незастеленный матрас. Моя комната уже была прибрана, учебники расставлены по темам.

Страницы дневника были сморщены – то ли на них что-то пролили, то ли их обрызгало морской водой. Я представила, как Руби сидит на пляже в шезлонге, свернувшись над дневником и зарывшись пальцами ног в песок, пока Джон со своими кузенами бросает фрисби в полосе прибоя. «Лето на Виньярде, – сказала она мне, – это именно то, что нам было нужно». С таким восторгом, надеждой и блеском в глазах…

Пока Руби загорала в Аквинне, я работала в юридической фирме отца. Набиралась опыта. Отдавала долги. Была хорошей дочерью. Моя кожа осталась бледной, совсем белой. Мне некогда было загорать, даже в Техасе.

За лето я решила, что хватит читать дневник Руби. Но вот мы вернулись в кампус, и он оказался совсем рядом. Он взывал ко мне. Я провела пальцем по обложке и ногтем поддела страницу, готовая мгновенно захлопнуть дневник.

На самом деле Руби была сама виновата. Она оставила его на виду. Вероятно, она хотела, чтобы я прочитала его – прочла те слова, которые она не могла сказать вслух. Прочла, чтобы спасти ее.

Я прислушалась к происходящему в доме. Тишина, не считая гудения фена Джеммы в конце коридора. Руби, видимо, пробудет в ванной еще пять минут, чтобы нанести макияж при ярком свете.

Еще только одну страницу.

Это никому не причинит вреда.

Глава 27

Последний курс

Дверь распахнулась, и в комнату вошла Руби: губы ее были накрашены красной помадой, густые каштановые волосы уложены волнами. Маленькое помещение сразу наполнилось запахом лака для волос. Она долю секунды смотрела на меня, прищурившись, потом перевела взгляд на дневник.

– Что ты делаешь?

– Читаю твой дневник, – ответила я, поддразнивая. Испытывая. – Пока ты сто лет торчишь в ванной.

Я была спокойна. Я всегда была спокойна. Она ничего не заподозрит.

– Очень весело, – произнесла Руби, сдерживая усмешку. Она подошла ко мне и сунула дневник к стопке учебников по истории искусств, которыми был набит ящик ее стола. – Мы обе знаем, что если б ты хотела прочитать мой дневник, то могла бы сделать это давным-давно.

Я сглотнула, глядя, как Руби закрывает ящик, как исчезает из виду дневник.

– Полагаю, там сплошное «Джон то, Джон сё, Малин – лучшая из лучших подруг во всем мире, о-о-о», и еще что-нибудь про искусство, – произнесла я, изгибая губы в улыбке.

– А, заткнись, – отмахнулась Руби. – И, кроме того, ты знаешь, что я не держу от тебя никаких секретов.

Она лгала.

Руби склонилась к зеркалу, чтобы проверить, хорошо ли нанесен макияж. При этом она всегда строила забавную гримасу, чуть выпячивая губы и приподнимая брови. Было странно видеть, что внешность ее так заботит. Я почти жалела Руби. Но теперь я понимала. Ты хочешь выглядеть хорошо, когда тебе нужно на кого-то произвести впечатление.

– Итак, ты готова? – спросила она, поправляя серьги. Повернулась, чтобы окинуть меня взглядом с ног до головы. – Черт, а ты выглядишь очень мило. Посмотри на себя!

Я улыбнулась ей уверенной улыбкой. Я всегда была уверена в себе. Но за лето я приучилась ухаживать за собой. Соскребать загрубевшую кожу со ступней, правильно расчесывать волосы, подрезать секущиеся кончики. Я ездила по магазинам со своей матерью, и она помогла мне выбрать то самое платье, которое сейчас было на мне. В примерочной мать окинула меня странным, изумленным взглядом, словно я стала какой-то другой. Казалось, ее порадовало то, что ее дочь стала прилагать усилия к тому, чтобы следить за собой. Я даже начала пользоваться тушью, научилась подводить брови и наносить на губы блеск, когда не забывала об этом. Не то чтобы раньше я была чудовищем – я всегда была симпатичной, высокой и худощавой. Но теперь сделалась красавицей. Совершенно новой дочерью. Было приятно видеть удовлетворение матери. В конце концов, я была перед ней в долгу.

– Иди сюда, – сказала Руби, протягивая мне руку. Я приняла ее. Руби подтянула меня поближе так, что теперь мы бок о бок стояли перед зеркалом. Она положила голову мне на плечо и сказала, глядя на наше совместное отражение:

– Мы такие милые… Неужели мы уже старшекурсницы?

Руби произнесла это скорее утвердительно, чем вопросительно. Я ободряюще улыбнулась ей. Нам предстояло провести вместе еще год, и мы теперь принадлежали к элите Хоторн-колледжа, блистательной и уважаемой. Мы были старшекурсницами.

Я посмотрела на фотографию, стоящую на ее столе; этот снимок был сделан на первом курсе во дворе кампуса. Я, высокая и спокойная, стояла, скрестив руки на груди, а Руби привалилась ко мне, зажмурившись от смеха. Я попыталась вспомнить, над чем она так смеялась. Что-то насчет вшей. Джон и Халед шутили насчет вшей или герпеса, уже не помню, и Руби это показалось самой забавной шуткой в мире. Макс тогда сфотографировал нас. Наш фотограф…

Но та Руби, которая сейчас отражалась в зеркале, почему-то выглядела меньше. Все остальные росли, а она двигалась в обратную сторону. Я подумала о том, как Руби выглядела когда-то, какой она была прежде; вспомнила то открытое тепло, которое сейчас сменилось холодом и отстраненностью. Искра, сиявшая в ней, угасла.

– Пойдем вниз, – сказала она, беря свой электронный пропуск и телефон. – Остальные ждут.

Пока мы спускались по лестнице, я смотрела, как рука Руби скользит по перилам. Маленькая, изящная, хрупкая рука. Я подумала о ее дневнике, спрятанном в ящике стола. О том, что она писала в нем. И знание ее тайн наполняло меня стальной решимостью.

Глава 28

Последний курс

Я надеялась пойти на коктейльный час с одной только Руби, чтобы поговорить с ней о своей ситуации. Я даже не знала, как назвать это. Слово «ситуация» казалось мне подходящим. Я хотела рассказать ей это, чтобы она видела во мне нормального человека; думала, что это поможет нам стать ближе. Все лето я была далеко от нее и знала, что она будет рада услышать то, что я намеревалась ей поведать. Но мой план не сработал, и Джемма решила идти с нами, а не с парнями, которые шагали в нескольких ярдах позади нас. Их походка всегда была слишком медленной для меня и Руби, но в самый раз для Джеммы.

– Ну, привет, что ли, – сказала Джемма, хлопнув Руби пониже спины, когда мы направились к «Гринхаусу». Та поморщилась и расправила платье сзади.

Джемма выглядела точно так же, как и на первом курсе, – пухлые по-детски щеки были неотъемлемой особенностью ее лица. Она была обута в туфли на высоких каблуках и на каждом шагу едва не падала.

– Как вам кажется, – начала Джемма, – сегодня вечером всем профессорам захочется нас трахнуть?

Я посмотрела на Руби, ожидая увидеть на ее лице сдерживаемый смех или хотя бы потаенную улыбку на ее губах, но выражение ее лица сделалось каменным. Она сложила руки на груди, прищурилась и спросила:

– Ты серьезно, Джемма?

– А что? – Та фыркнула. – Я имею в виду – они все типа старше нас. А мы выглядим круто. Ну, то есть реально круто. Они нас раньше такими и не видели.

– Отвратительно. Ты хоть понимаешь, что у них есть семьи? – поинтересовалась Руби. Ее тон вдруг сменился с веселого на раздраженный.

Джемма закатила глаза.

– И что?

Руби не ответила, лишь крепко сжала зубы. В воздухе витало напряжение. Это была самая дурацкая ссора, какую только можно было представить, а ведь семестр едва начался. Ну или почти ссора. Джемма выдала полуулыбку, играя с выражением своего лица (основным направлением ее учебы было сценическое искусство, и ее наставник гордился бы ею). Она сменила позу, выпятила грудь и расправила плечи, потом продолжила:

– Мне кажется, вид у нас – просто огонь. И я не могу винить этих похотливых старикашек, если они не удержат свои…

– Перестань, – оборвала ее Руби тоном, который никогда не был ей свойственен.

Я оглянулась на Джемму, которая опять закатила глаза. За эти годы мы хорошо научились обходить стороной болевые точки друг друга. Отступать, если задели триггер – все мы предпочитали избегать конфликтов. Джемма обычно последней понимала эти намеки. Мы свернули за угол на квадратный двор и пристроились за другими компаниями старшекурсников, направлявшихся к «Гринхаусу».

– Девочки, – вмешалась я в перебранку, – не ссорьтесь.

Руби и Джемма сделали несколько вдохов, поняли, что их спор был глупым, и прекратили его.

Мне нужно будет поговорить с Руби позже. Когда мы будем наедине, когда Джемма будет пить где-нибудь в другом месте или слишком увлечется алкоголем, чтобы обращать на нас внимание.

* * *

Я окинула глазами «Гринхаус», переводя взгляд со студентов на профессоров. Все принаряженные, взрослые. Ведут важные дискуссии о политике или химии. Весь атриум был превращен в один большой зал для коктейль-пати, вместо диванов здесь стояли барные столики и причудливые сосуды с шампанским.

Я стояла вместе с Джеммой и Халедом. Уголком глаза заметила на другой стороне помещения Руби и Джона, отмечая, насколько ближе друг другу они стали за лето, с каким болезненным обожанием смотрит на него Руби. Она прилипла к нему, не уделяя мне ни малейшего внимания. Всматривалась в Джона, определяя, когда нужно подать ему новый бокал. Изо всех сил смеялась над каждой его идиотской шуткой или замечанием относительно окружающих. Хуже всего было то, что, когда он приходил в ее комнату по вечерам, она включала его любимую музыку. Это всегда был ужасный стиль техно. Дни мягкого акустик-попа давно миновали. Увлечения Джона сделались увлечениями Руби. Ее жизнь стала его жизнью. Он высосал ее досуха, выпив из ее тела всю жизнь и всю личность. Робот – вот и все, что от нее осталось.

Каким-то образом они продолжили встречаться все четыре года учебы в Хоторне. Я не думала, что такое возможно, однако они стали золотым стандартом отношений для всего колледжа. Казалось, чем дольше они остаются вместе, тем невозможнее делается их разрыв. За спиной их называли «старыми супругами». Если б Руби это услышала, ей понравилось бы. Она взяла на себя обязательство и носила его, словно почетную медаль. Джону, похоже, это тоже нравилось. Он любил быть лучшим во всем. Никто не мог разлучить их.

– Знаешь, Малин, – медленно произнесла Джемма, как будто что-то впервые осознавая, – мне кажется, что у тебя лицо отдыхающей стервы.

– Что? – спросила я, переключая внимание на нее. «Лицо отдыхающей стервы» – это не было похоже на комплимент.

Халед всмотрелся в меня и склонил голову в знак согласия.

– Да, ты знаешь, Джем права, – сказал он.

Я неспешно сделала глоток шампанского, пузырьки защипали мне язык. Сегодня я могла позволить себе один бокал.

– Это потому, что, когда расслабляешься, ты не улыбаешься, – попыталась объяснить Джемма. – И тогда у тебя становится такое лицо, ну, знаешь, как будто ты ненавидишь всех и всё вокруг.

Она одним глотком допила свое шампанское. За эти годы Джемма не стала пить меньше.

– Но ты все равно суперчеткая, не волнуйся, – добавил Халед.

– Это радует, – сказала я ровным тоном и попыталась улыбнуться.

Они оба засмеялись. Кожа на лице Халеда была одновременно мягкой и сухой, и когда это лицо растягивалось в улыбке, то самой примечательной его особенностью становился яркий белый блеск зубов. Каким-то образом он ухитрился подрасти за лето и в костюме с галстуком смотрелся совсем взрослым. Я гадала, как прошла его практика в «Масс дженерал»[12].

– Вот за что я тебя и люблю, – заявила Джемма, потом поднялась на носочки и поцеловала меня в щеку.

Я заметила Хейла, и крошечная порция адреналина выплеснулась в мою кровь. Он разговаривал с другими преподавателями, держа в руке стакан с чем-то похожим на виски. Минувшие три года хорошо повлияли на него. Он по-прежнему одевался небрежно, но эта привычка сделалась скорее милой, а не раздражающей. Я внимательно смотрела на него издали. За эти годы Хейл преподавал на нескольких курсах, которые я посещала, и мы нередко обсуждали с ним книги и поэтов, однако никогда не переходили определенные границы. Разве мы могли? Я все еще не была уверена в том, что чувствовала, вот почему мне нужно было поговорить с Руби.

Я хотела подойти к Хейлу, но осталась на месте. Несколько секунд спустя он встретился со мной глазами, и я отвела взгляд, чувствуя, как его взор задержался на мне и моем платье. Я была рада, довольна, что он видит меня такой.

* * *

– Пойду налью себе еще, – сказала я Халеду и Джемме. Они спорили о какой-то телепередаче. Я не вслушивалась, о какой именно, но им, похоже, было не до меня и не до моего бегства.

Я направилась к балкону «Гринхауса», откуда ушли уже почти все студенты и преподаватели – ветер загнал их в помещение. Группа из пяти человек вела дискуссию об экономической теории; я опознала студентов, но не профессоров. Они стояли слева от меня, а я прислонилась к ограждению балкона и сделала вдох, глядя вниз. Это напомнило мне, как я свешивалась за край помоста, на котором стоял древесный домик. А потом я увидела лицо Леви и отступила назад, немного слишком поспешно. Споткнувшись на каблуках, врезалась в чью-то грудь и чуть не упала, но меня подхватили сильные руки.

– Я спас тебе жизнь, – сказал Макс и улыбнулся, когда я повернулась к нему. – Я увидел, что ты вышла сюда, и решил поздороваться.

Выглядел он привлекательно, на загорелых щеках выделялись веснушки.

В конце третьего курса мы стали реже видеть Макса. Он сблизился со студентами, которые, как и он, готовились к поступлению в медицинский, и вскоре оказалось, что я вижу его всего несколько раз в неделю. Наш дом был таким огромным, а мы все были так заняты, что иногда целыми днями не встречались друг с другом.

– Как тебе Гаити? – спросила я.

– Потрясающе. Собираюсь вернуться туда на следующее лето. Может быть, на целый год.

– Серьезно? Ты собираешься отложить поступление в медицинский?

– Наверное, да, – ответил он.

Я представила, как Макс делает уколы маленьким детям, ощутила его готовность защищать их, заботиться о них. Вообразила, как он шутит, чтобы успокоить плачущего ребенка, как в свободное время играет в импровизированные игры.

Я гадала, не улучшило ли пребывание на Гаити его ситуацию с тревожным расстройством. Минувшей весной Макс сделался тихим, еще более тихим, чем обычно. Иногда казалось, что он хочет сбежать прочь. И он в каком-то смысле делал это, общаясь в основном со своими новыми друзьями.

– А что ты собираешься делать в следующем году? – спросил Макс.

– Жить одна, – ответила я.

Он засмеялся.

– Тебя так тошнит от нас?

– Кто бы говорил, – хмыкнула я. – Ты уже от нас сбежал.

В его глазах искрилась усмешка.

– В точку. Но удивительно слышать это от тебя. Ты – самая верная из всех нас.

Конечно же, Макс должен был так считать. Он не знал правды о том, почему я такой верный товарищ. Я имею в виду, где еще я могла бы быть? С другими своими друзьями?

– Но что насчет всего остального?

Всего остального. Мы никогда не произносили слова «работа», всегда тщательно избегали его.

– Буду получать высшее юридическое, – ответила я.

– Это логично. Ты всегда любила учиться. И в тебе есть склонность к этому.

Склонность. Кажется, прежде никто этого не замечал.

Макс посмотрел поверх ограждения на озеро. Деревья еще не потеряли зеленый цвет – но вскоре это случится.

– Как она? – спросил он. Лицо его смягчилось, как обычно, когда он говорил о Руби.

Я посмотрела на зал сквозь оконное стекло. В одной руке Руби держала бокал с шампанским, платье буквально болталось у нее на плечах. Слишком худая. Макс тоже наблюдал за ней, но с беспокойством иного рода. Мне представлялось, что любая девушка хотела бы, чтобы на нее смотрели так, как Макс смотрел на Руби.

– Все хорошо, – ответила я. – Ну, ты понимаешь.

Прошлой весной что-то случилось между ними двоими – за один вечер. Руби вернулась в дом с угрюмым выражением лица. Я спросила ее, что не так, но она, похоже, не хотела разговаривать. Я заглянула в ее дневник, но там было только «я не могу дружить с Максом», и всё. Только дата – 2 мая – и одна строчка, явно написанная в спешке.

– Тебе нужно попробовать наладить с ней отношения, – сказала я. – Мне кажется, она скучает по тебе.

Макс вскинулся на эти слова. Я прикусила щеку изнутри. Мне не следовало ничего говорить.

– Правда? – спросил он.

«Черт!»

– По-моему, – начала я, стараясь думать быстрее, – вы с ней всегда были хорошими друзьями. Что вообще между вами произошло?

– Ничего особенного, просто отдалились друг от друга, – ответил он.

– Как ты думаешь, она счастлива? – спросила я его.

Макс снова посмотрел на Руби, потом опустил взгляд на свое пиво.

– Нет, мне так не кажется.

– Разве не следует что-то с этим сделать?

– Например?

– Не знаю. Как-то вмешаться…

Макс засмеялся, хотя я говорила серьезно.

– Она умна и считает, что может сама принимать правильные решения. Я пытался, но с ней это не работает. Она упрямая.

Я опустила руки. Он был не прав. До сих пор Руби принимала неправильные решения. Она все еще продолжала встречаться с Джоном.

Я снова повернулась к стеклянной стене и обвела взглядом атриум, пока не нашла Хейла. Он стоял, прислонившись к импровизированной барной стойке, и разговаривал с кем-то из преподавателей. Макс проследил за моим взглядом.

– Ого, – произнес он легким, почти насмешливым тоном. – Посмотрите-ка, кто там.

Я оглянулась на него, не совсем понимая, что он имеет в виду. Я была крайне осторожна относительно нас с Хейлом. Никто не знал, даже Руби.

– Да ладно, – продолжил Макс, – я не идиот.

Я сопротивлялась стремлению солгать, и в глубине души мне хотелось рассказать ему. Я хотела поведать ему свою тайну, потому что в первый раз осознала, насколько эта тайна меня волнует.

– Ты не ошибся, – нерешительно произнесла я.

– Знаю. Он, похоже, хороший парень. Может быть, тебе следует продолжить в том же духе? Всего-то – сколько? – три года сохнуть по кому-то…

– Я по нему не сохну.

Макс улыбнулся и покачал головой.

– Конечно, нет.

Я начала жалеть, что вообще поделилась этим с ним. Надо было соврать. Прежде чем я успела придумать какую-нибудь отговорку, Макс мягко положил руку мне на плечо.

– Не волнуйся, я никому не скажу.

Я смерила его оценивающим взглядом. Он говорил правду.

– Ладно, – сказала я, делая шаг к двери. – Пойду налью себе еще шампанского.

Макс вздохнул.

– Типичная Малин, всегда пытается сбежать…

Я улыбнулась ему и чокнулась своим бокалом о стакан, который он держал в руке.

* * *

У барной стойки я попросила налить мне минеральной воды с лимоном. Почувствовала, как кто-то прикоснулся к моему локтю, и, еще даже не обернувшись, поняла, кто это. Хейл улыбался мне, навалившись на стойку; его каштановые волосы торчали в полном беспорядке.

– Привет, старшекурсница, – сказал он. Мои губы сами собой изогнулись в улыбке, и я откашлялась.

– Привет.

– Угадай, кто будет твоим научным руководителем по литературе?

Перед летними каникулами мы с Хейлом обсуждали мой диплом по литературе. Я, как студентка сразу двух основных направлений, писала два диплома – один по юридической подготовке и другой по английской литературе. У Хейла шел четвертый год магистратуры, и это означало, что ему приходится вести больше курсов и даже быть научруком у нескольких студентов.

– Круто, – сказала я. – Значит, по сути, я могу делать все, что захочу.

– Ну, попробуй, – отозвался он.

Я не сказала ему о том, что разрываюсь между продолжением академической карьеры и поступлением на юридический. Я не хотела зарождать в нем надежду на то, что он сумел перетащить меня на другую сторону. У меня еще оставался целый год на то, чтобы сделать выбор. Я все равно подам заявления на юридические факультеты нескольких университетов, чтобы, по крайней мере, не отрезать себе этот путь.

– Как прошло лето? – спросил Хейл, пытаясь скрыть улыбку. Мы переписывались каждый день с тех пор, как весной покинули кампус. Мне хотелось обхватить его рукой за спину и прижаться лицом к его плечу, вдыхая его запах.

– Может быть, пропустим пустую болтовню? – усмехнулась я.

Хейл подался вперед, рука его оказалась в считаных сантиметрах от моей.

– Ты выглядишь очень мило, – прошептал он так, чтобы никто из преподавателей, стоящих вокруг, не услышал.

Я выпрямилась.

– Ведите себя прилично, профессор Адамс.

– Пока еще не профессор, девочка. Все еще только ассистент.

– Но уже достаточно близко, – возразила я.

В руке у меня зажужжал телефон. Руби.

Я уже дома. Ты где?

– Мне нужно идти, – сказала я, посмотрев в глаза Хейлу.

– Заходи, как сможешь. Я рад, что ты вернулась.

Когда он улыбнулся, вокруг его глаз пролегли морщинки. Эта часть его лица мне нравилась больше всего. Голос у него был добрый, искренний. Это вызывало у меня ощущение комфорта – что-то, на что я могла полагаться.

* * *

Я нашла Руби в кухне. Она сидела, склонившись над своим телефоном, лицо ее было сосредоточенным и жестким. Когда я направилась к ней, Руби вскинула голову, словно выведенная из задумчивости.

– Привет, – сказала она, собираясь с мыслями. – Куда ты подевалась?

– Я разговаривала с Максом. А потом пошла поискать какую-нибудь закуску, – солгала я.

Руби засмеялась. Она была в хорошем настроении.

– Ну, конечно.

Экран ее телефона засветился, и она сделала паузу, чтобы ответить.

– С кем переписываешься? – спросила я.

– С тетей, – ответила Руби, переворачивая телефон экраном вниз. Если б я была более внимательной, то поняла бы, что она лжет. Я оглянулась в сторону гостиной, чтобы убедиться, что нас никто не слышит.

– Почему ты так странно себя ведешь? – спросила Руби.

– Мне нужно кое-что тебе рассказать, – произнесла я, поднимая ее со стула и таща в сторону кладовки. Ее запястье под моими пальцами казалось совсем хрупким.

– Так таинственно, мне это нравится, – прошептала Руби, останавливаясь перед полкой с зерновыми батончиками. – Что случилось?

Я сделала вдох.

– Не знаю, надо ли об этом говорить, потому что я даже не уверена, что это правда. Но мне кажется, что мне кое-кто нравится.

Глаза Руби расширились.

– Ты серьезно? Кто?

Я знала, что она будет в восторге. Я ни с кем не встречалась после того, как рассталась с Чарли, – была слишком занята учебой, чтобы снова уделять внимание своим отношениям с парнями.

– Никому не говори, – попросила я. – Я серьезно.

Руби взяла меня за руки.

– Ты можешь мне верить, М, ты же знаешь.

Я оглянулась через плечо, еще раз удостоверяясь, что мы одни.

– Это Хейл. Ну, знаешь, ассистент преподавателя. – Руби смотрела на меня, нахмурив брови, и я продолжила, уже не так решительно: – Ну, тот парень из магистратуры, который постоянно ходит на вечеринки.

Лицо Руби сделалось мрачным, в глазах появилось решительное осуждение, которое я много раз видела прежде. Так она смотрела на Джемму. Но на меня – никогда. Она выпустила мои руки и произнесла:

– Да, я знаю, кто это такой.

– Ты злишься? – спросила я. Мне-то казалось, она будет в восторге от того, что я нашла кого-то.

Руби смотрела на меня, словно просчитывая что-то, потом наконец сказала:

– Но разве он в каком-то смысле не преподаватель?

Я уставилась на нее в ответ. Тональник у нее под глазами смазался, открывая сине-фиолетовые круги. Тон голоса был холодным, отстраненным. Я больше не знала ее. Мне хотелось разобрать ее на кусочки и просеять их, чтобы найти настоящую Руби. Ту, с которой я познакомилась три года назад. Веселую, сильную, умную Руби.

– Он еще в магистратуре, – ответила я. – Но да, он преподает.

– Ты не должна крутить с преподавателем, – сказала она. – Это грязно.

– Да, но он пока что не преподаватель, – возразила я, не заботясь о том, что мой голос звучит сердито.

Руби продолжала с осуждением смотреть на меня, взгляд ее был холодным и жестким. Я хотела, чтобы она почувствовала себя виноватой за такое ханжество, поэтому выдавила из себя слезы. Руби сразу стало неловко – я знала, что так будет. Я знала, что слезы подействуют, потому что она никогда прежде не видела меня плачущей. Руби легонько и сочувственно коснулась моего предплечья.

– Извини… просто, понимаешь, у меня на этот счет строгие принципы.

Я стряхнула ее руку и, не оглядываясь, вышла из кладовой. Поднявшись в свою комнату, стерла с лица соленую жидкость и села за стол, глядя на стопку книг.

Фокус был в том, что я сделала то, что хотела. Никто и никогда не мог удержать меня. Все, что я делала, было ради меня самой. Я была эгоисткой. И меня это устраивало. Я приняла это. Мне не нужно было одобрение Руби, но я хотела, чтобы она порадовалась за меня – как я всегда радовалась за нее или, по крайней мере, притворялась, будто радуюсь. Хуже всего было то, что я даже не знала, правда ли это – насчет Хейла. Может быть, это что-то другое? Я просто хотела спросить у Руби совета.

Что-то с ней было сильно не так, и мне нужно было понять, что именно. Поэтому я намеревалась сделать то, что делала всегда, когда Руби сбивала меня с толку. Прочитать ее дневник.

Глава 29

Последний курс

Прошла неделя, а у меня так и не появилось шанса проникнуть в комнату Руби. Она стала запирать свою дверь после того, как охрана кампуса предупредила нас по электронной почте о случаях воровства из отдельно стоящих домов. Руби стала молчаливой и игнорировала меня, когда мы встречались в доме.

Я сидела в аудитории, глядя на экран ноутбука и иногда прерываясь, чтобы посмотреть на Хейла и на записи, которые он делал на доске. По аудитории разносилось щелканье клавиш, в которое время от времени вклинивались комментарии кого-нибудь из студентов или задумчиво-одобрительное бормотание.

Заголовок моей записи гласил: «Литература начала двадцатого века». Он был сделан наклонным шрифтом. Я удостоверилась, что все мои записи точны и аккуратно выровнены по ширине, а потом переключилась на интернет-браузер. Я начала подготовку к поступлению на юридический и основную часть свободного времени тратила на заполнение бланков. Это поддерживало меня, позволяло отвлечься от общественной жизни. Я почти выполнила договор, который заключила со своим отцом, и наконец-то должна была получить то, чего хотела. В глубине сознания все еще зудела мысль о подаче заявления в магистратуру Хоторна, но я старательно игнорировала этот вариант. Я внесла свое имя в соответствующий раздел бланка юридического факультета Гарварда. «Малин Альберг».

Мне нравилось думать про Бостон. Хейл описывал лучшие рестораны в Саут-Энде, где он вырос, и то, как он любил бегать трусцой по набережной реки Чарльз, наблюдая за яхтсменами и байдарочниками. Я вслушивалась в каждое слово. Я знала, где подают лучшие буррито («У Анны») и откуда открывается лучший вид на город осенью, когда листья становятся красными и желтыми (с моста Масс-Эйв). Я знала, что на время марафона закрывают въезд в город и что спортивные фанаты там грубые и агрессивные, хотя это лишь добавляет интереса к просмотру матчей. Хейл описывал, каким тихим становится город во время снегопада и как некоторые люди катаются на лыжах прямо по улицам. Из его уст это звучало так, что мне казалось, будто это место может стать моим домом – домом за много миль от Техаса. И, конечно же, там был Гарвард. Мой приз за все эти долгие годы в Хоторне.

Я посмотрела на Хейла и на миг поймала его взгляд. Я все еще ни разу не приходила на встречи с ним после того разговора с Руби. Я знала, о чем спрашивает меня его взгляд. Он хотел знать, почему я до сих пор не навестила его.

Хейл повернулся к доске, и я отметила, как небрежно заправлена его рубашка в вельветовые джинсы. Мне хотелось пробежать кончиками пальцев по рубчикам ткани, оказаться так близко, чтобы протянуть руку и дотронуться до него. Невозможность этого вторгалась в мои мысли, отвлекала меня.

Нужно было сосредоточиться. Нужно было выйти на пробежку.

* * *

Я знала адрес Хейла.

Во время моего второго курса мы вместе сидели в комнате отдыха литературного отделения, когда ему понадобилось забрать что-то из кабинета профессора Кларка. Я осталась одна и заметила, что из сумки Хейла торчит невскрытое письмо, надписанное неровным, скачущим старческим почерком – должно быть, от дедушки или от бабушки. Письмо было адресовано Хейлу Адамсу, Плезант-стрит, 356.

Я не выведывала его адрес специально, но когда узнала, то не могла перестать думать об этом. Я гадала, живет ли он в одном из тех кирпичных зданий индустриальной эпохи, которыми был застроен крошечный городок при лесопилке, или же в частном доме в пригороде позади кампусов. Мне нужно было увидеть этот дом.

Я сбежала с крыльца нашего «Дворца», перескакивая через две ступени; мои кроссовки скрипели по влажным кирпичам. Солнце, уходящее за холмы, бросало золотистые отсветы на мои спортивные штаны и толстовку с капюшоном. Я предпочитала бегать в темноте, заглядывая в освещенные людские жилища. Большинство домов вблизи кампуса были старинными зданиями в викторианском стиле, наподобие того, в котором жили мы; внутри почти все они выглядели скучными. Комнаты были слишком большими, чтобы я могла как следует разглядеть что-то. Обычно я видела только макушки людей, сидящих перед телевизором или за ужином. Я гадала, что они делали в течение дня, с кем виделись, с кем разговаривали, какие у них были тайны. Кого они любили, а кого не любили.

Я быстро пробежала три мили. Я росла спортивной, но никогда не играла в командные игры, к огромному разочарованию моих родителей. На спортивных зачетах я неизменно превосходила ловкостью своих одноклассниц и могла бежать быстрее и дольше их. Но никогда не хотела вступить в какую-нибудь команду, ненавидя постоянные дневные тренировки и неизбежное общение, которое мне приходилось бы терпеть.

Никто в Хоторне не знал этого обо мне. Когда меня спросили, не хочу ли я вступить в команду по софтболу[13], Руби засмеялась и сказала, что я не занимаюсь спортом. Она была права. Но я стала бы лучшим игроком в этой команде.

Было совсем темно, когда я добралась до дома номер 356 по Плезант-стрит; освещенные окна были единственным маяком во тьме. Мое сердце неистово колотилось, на шее выступил пот. Фермерский дом стоял в отдалении от дороги, в окружении полей; поблизости виднелся лишь старый амбар.

Хейл был дома, под навесом стоял припаркованным блестящий черный пикап. Я отошла за каменную стену на противоположной стороне дороги. В прозрачном ночном воздухе я видела пар от своего дыхания и застегнула ворот толстовки до самого подбородка, чтобы не замерзнуть. В доме было тихо. Я скользнула глазами по окнам, пока не увидела Хейла, сидящего на диване с ноутбуком. Он не делал ничего интересного, но наблюдать за ним было… уютно.

Его дом представлялся мне почти пустым. Большинство студентов аспирантуры жили в кампусе, но Хейл говорил мне, что любит одиночество – мол, оно нужно ему, чтобы работать, а в Хоторне слишком многое отвлекает. Наверное, он обзавелся старым диваном и мебелью, которую продавали с рук. Кухня должна быть просторной и тоже пустой, не считая посуды на одного и нескольких кастрюль и сковородок. Потом я вообразила его кровать и поспешно выкинула эту мысль из головы.

Я не спрашивала об этом и не пыталась разузнать. Но после того последнего вечера на первом курсе я стала думать о Хейле перед тем, как уснуть ночью, представляя, что он лежит в постели рядом со мной. Я не понимала этой зацикленности на нем, но и не прогоняла ее. Я позволила ей остаться со мной на протяжении двух лет. За это время Хейл тоже ни с кем не встречался – по крайней мере, я ни о чем таком не знала. В магистратуре было несколько женщин, с которыми он мог бы закрутить роман, но у меня сложилось впечатление, что после того скандального разрыва Хейл предпочитал оставаться одиноким. А может быть, в глубине души он ждал меня, как я ждала его… То чувство, которое я питала к нему – или что это было? – никак не хотело рассеиваться. Я словно держала это чувство в ладонях, смотрела, как оно подпрыгивает, гадала, на что оно способно. Может быть, это мой шанс стать нормальной. И для меня это было достаточно, поэтому я крепко цеплялась за это чувство.

Я сверила время. У меня оставалось два часа на то, чтобы вернуться, принять душ и встретиться с остальными в гостиной. Мы вместе собирались пойти в «Паб» – это должно было стать нашим первым опытом легальной пьянки вне кампуса. Я отошла под прикрытием каменной стены достаточно далеко, чтобы удостовериться, что Хейл не увидит меня на дороге. Даже если он выглянет в окно, вряд ли различит в темноте мой силуэт.

Дойдя до конца дороги, я побежала.

* * *

Я шла к «Пабу» вместе с Халедом и Максом. Руби, Джон и Джемма шагали впереди нас, шутливо предвкушая, сколько текилы они выпьют. Джемма взвизгнула, Джон и Руби согнулись пополам от смеха.

Мы миновали компанию первокурсников, стоящих во дворе. Вид у них был встревоженный, в руках пластиковые пакеты – видимо, с выпивкой. Один из них, невысокий парнишка, уставился на нас. Вероятно, он думал о том, какие мы крутые и как нам повезло, что мы имеем право пойти в «Паб». Я пыталась принять довольный вид, быть той, кем он меня считал, – жизнерадостной красоткой двадцати одного года от роду. Но все было впустую.

Халед говорил о своих родителях. Они давили на него, чтобы после выпуска он вернулся домой и получил работу в правительстве, но Халед хотел поступить на медицинский факультет в университете Нью-Йорк-Сити.

– Я знаю, что мое место там. Я буду в своей стихии. Там всегда что-нибудь происходит. Этот город никогда не спит, верно, ребята?

Макс, как всегда, молча слушал. Он был хорошим слушателем. Я увидела, как он сунул руку в карман, достал свой телефон и стал набирать кому-то сообщение. При этом посматривал на троицу, шедшую впереди нас.

Я гадала, часто ли студенты магистратуры заходят в «Паб». Может быть, Хейл будет там…

– Это было бы ужасно, верно? – спросил Халед.

От моего слуха ускользнуло то, что он сказал до этого, но Халед и Макс выжидательно смотрели на меня. Я улыбнулась.

– Ну да, конечно. – Я привыкла в таких случаях отвечать общими фразами.

– Мы могли бы и дальше жить вместе, – продолжил Халед. – Вот только на этот раз пришлось бы платить за аренду, и наверняка в Нью-Йорке цены на съемное жилье несколько выше, чем в Эдлтоне.

Я осознала, о чем они говорили, но ни за что не согласилась бы и дальше жить вместе с кем-то. На следующий год у меня будет собственное жилье.

Когда я промолчала, Макс покосился на меня, пытаясь не рассмеяться.

– Не-а, – сказал он. – Она, скорее всего, будет в Гарварде.

– Может быть, – отозвалась я, мысленно поблагодарив его за поддержку.

Когда мы добрались до «Паба», Халед прочитал надпись на вывеске снаружи.

– Вечер караоке? Макс, возьми выпивки на мою долю, я запишу нас, – восторженным голосом сказал он, врываясь в шумный бар.

– Караоке. Как я это обожаю, – саркастически бросила я и потянула за ручку двери. Макс снова улыбнулся мне.

– Тебе раздобыть воды? – спросил он. Я ответила не сразу, и он добавил: – Не волнуйся, я никому не скажу. Я, наверное, тоже буду пить воду. От алкоголя тревожное расстройство может усилиться.

– Хорошо, – сказала я. – Спасибо.

– А может быть, мы будем притворяться, что пьем, чтобы действительно разыграть всех?

Я засмеялась.

– Конечно, давай.

* * *

Оставив Макса в компании других будущих медиков, я пробралась в конец бара, поблизости от туалетов, и уселась на один из табуретов, притворившись, будто роюсь в телефоне. Караоке-установка щелкнула. Бейсбольная команда взобралась на возвышение, где стояли микрофоны, и затянула интригующую вариацию «Under the Sea»[14].

Я заметила Джона, склонившегося к девушке-второкурснице, пробравшейся сюда по фальшивым документам. Заметив мой взгляд, он выпрямился, сменил позу и уставился в толпу, как будто эта девушка ничего не значила для него. Я притворилась, что не заметила его поведения, и стала шарить глазами по бару. Сейчас Джон ничуть меня не заботил.

Я ждала двадцать минут, пока не дождалась того, что хотела. Напившись, девушки всегда бегают в туалет. Я проследила, как Аманда ковыляет к распашной двери, и поймала ее за локоть прежде, чем она упала внутрь.

– Какого хрена? – булькнула Аманда, когда я подвела ее к табурету. – А-а, – произнесла она, закатывая глаза. – Что тебе нужно, Малин?

Включив все свое очарование, я с улыбкой произнесла:

– Сегодня ты выглядишь очень мило. Где купила эту кофточку?

– Ладно, серьезно, что тебе нужно? – спросила она. Я вздохнула. Аманда знала, что я ни за что не заговорю с ней без необходимости. Отвлекающие маневры не сработают. – Разве что ты положила на меня глаз, – продолжила она. – Я имею в виду, Эбигейл наконец-то созналась в своей ориентации, так, может быть, ты тоже? Ты ведь не собираешься сообщить мне, как сильно в меня влюблена?

– Не льсти себе, – сказала я и оглянулась через плечо. Руби стояла вместе с Джеммой и несколькими девушками с нашего курса; они просматривали список песен в караоке-установке, решая, что будут петь.

– Боишься, что она разозлится, если увидит, что мы разговариваем? – спросила Ананда. Казалось, эта перспектива слегка возбуждает ее.

– Нет, – ответила я, снова поворачиваясь к ней. На самом деле, – добавила я, выбрав верную тактику, – мы поссорились.

Аманда, похоже, заинтересовалась.

– В самом деле, – произнесла она скорее утвердительно, чем вопросительно.

– Да. И это плохо. Я не знаю, что делать.

– Ну-ну, – сказала она. – Никогда не думала, что ты из тех, кто способен делать гадости. Ты, оказывается, не такая идеальная, как кажешься…

– Она тоже, – отозвалась я, придерживаясь прежнего курса.

– Но можно ли ее винить? – Аманда помахала рукой в воздухе.

«Да-да, расскажи мне то, что ты имеешь против нее». Аманда годами ждала возможности рассказать мне о Руби. Это был ее шанс. Я вспомнила наш разговор перед стойкой с пиццей – при первой встрече в самом начале учебы, – и то, как она меня предупредила. Мне нужно было знать, какой компромат на Руби есть у Аманды.

– У нее хреновые отношения с отцом, – сказала я, надеясь, что затрону правильную струнку.

Аманда уставилась на меня, а потом наклонилась так, что мы почти соприкасались лбами.

– Если б мой отец трахал своих учениц, я вообще не захотела бы о нем говорить, никогда и никому, это уж точно.

Я моргнула и оглянулась на Руби. Кое-что встало на место. Похоже, это объясняло некоторые вещи. Ее отвращение к сексу. И то, почему она не хотела, чтобы я встречалась с Хейлом.

Аманда продолжила рассказывать:

– При этом у нее не было ни матери, ни братьев и сестер. Представляешь, какое это унижение? Сидеть за ужином со своим отцом и думать, с кем из своих студенток он был в этот день? Так неловко…

– Да, супернеловко, – согласилась я, все еще глядя на Руби. Она стояла рядом с Джеммой, улыбаясь каким-то словам другой девушки. Подняла взгляд, и наши глаза встретились. Почему Руби не рассказывала мне о своем отце?

Аманда все говорила, словно внутри у нее прорвало трубу.

– Когда я познакомилась с ней в летнем лагере, все знали о ее отце. Знаешь, мне в некотором роде было жаль ее. А она хотела подружиться со мной. Руби милая, надо отдать ей должное. До тех пор, пока не перестает быть милой.

Руби хотела быть подругой Аманды? Я не могла вообразить себе это.

– Так что на несколько месяцев мы сдружились, – продолжила Аманда. – Она была доброй и оказывала мне услуги. Это та ее милая сторона, о которой я говорила. Мы были подругами. У меня их было много, и я не имела ничего против, чтобы она присоединилась к нашей компании. Чем больше народа, тем веселее. – Не важно.

Я отпила минералки из своего стакана, покусывая соломинку.

– В общем, как-то раз мы пошли кататься на лошадях, я этим увлекалась. Конечно, когда Руби сдружилась со мной, она тоже стала увлекаться этим. Ну, и там была другая девушка; кажется, ее звали Джиги… или Джинни, или… не важно, пусть будет Джиги. Так вот, входит Джиги, вся из себя такая четкая, с длинными белокурыми волосами, и седлает Ройала, который был моим конем. Я уже четыре года каждое лето ездила на Ройале, и тут появляется Джиги и уводит его. Она каталась на нем весь день. И я решила: только через мой труп. И тут я вижу – Руби заметила, что я злюсь, и скорчила такую милую глупую рожицу, и я знала, что она сделает что угодно, лишь бы угодить мне. В буквальном смысле – что угодно.

«О нет». Я знала, к чему это идет. Я видела, как она ведет себя с Джоном. Вьется вокруг него, делает все, чтобы он был доволен, приносит себя в жертву ради его блага.

– Я лишь высказалась о том, что неплохо бы оставить Джиги без ее шикарной шевелюры. Ну, знаешь, подлить депилятор в бальзам для волос… Я сказала это не всерьез. Это была просто шутка. Но Руби пошла и действительно сделала это. На следующий день Джиги даже не явилась на верховую езду. Ройал остался полностью в моем распоряжении, и это было круто, но потом я увидела Джиги в столовой – глаза у нее были красные и распухшие, на голове бейсболка, в общем, так себе видок. Она уехала из лагеря через день. И это было грустно, правда. – Аманда помолчала, оценивая мою реакцию. – Понимаешь, к чему я клоню? Дело-то было грязное. Руби чокнутая, вот что я тебе скажу. Я тебя предупредила.

– Интересно, – сказала я, пытаясь сделать вид, будто мне все равно. Аманда, похоже, разозлилась на то, что ее рассказ не перевернул мой мир вверх дном. Мне нужно было выжать из нее все, что она знала, до последней капли. – Звучит непохоже на Руби.

Аманда выпрямилась и перебросила волосы через плечо.

– Что ж, – начала она уверенным тоном, – теперь она кажется другой, надо отдать ей должное. Она проделала отличную работу, изображая милую, веселую, популярную девушку. В этом отношении колледж рулит, ты действительно можешь придумать себя заново. Конечно, это не очень-то срабатывает с теми, кто знает тебя настоящего, как я. А Руби отчаянно желает поставить себя повыше. Я хочу сказать – ты думаешь, будто она случайно выбрала тебя своей лучшей подругой?

Я старалась сохранить невозмутимый вид, но слова Аманды задели струну у меня внутри. Глубоко спрятанную, но тем не менее наличествовавшую там.

– А-а, – произнесла Аманда. – Ты никогда об этом не задумывалась, верно? Она выбрала тебя по своим причинам.

«Но ведь это я выбрала Руби, разве не так?»

Аманда продолжила:

– Ты красивая, но не такая красивая, как она. Ты, конечно, милая, но необщительная. Она сияет на фоне тебя. Вряд ли ей понравилось быть в моей тени в то лето в лагере. Ей не хочется находиться у самого подножия тотемного столба. Она хорошо играет эту роль – популярной девушки. Она знает, что делать, тут ей хватает хитрости. Я когда-то тоже этим грешила, но это жутко утомительно. В общем, единственное, в чем ты лучше, – это в учебе, верно? Но ее это не волнует, поскольку она изучает историю искусств и хочет выйти замуж за кого-нибудь богатого, чтобы стать владелицей галереи и целый день щеголять в «Луи Виттоне». – Аманда положила ладонь мне на запястье. – Ей нужно быть лучше тебя, иначе вы не сможете быть подругами. Я хочу сказать: почему, как ты думаешь, она все еще живет вместе с этой распустёхой Джеммой? Никакого сравнения быть не может, и Руби всегда в выигрыше.

Прежде чем Аманда успела сказать еще что-нибудь, между нами вклинилась Бекка, пьяно навалившись на стойку, и шлепнула своей сумочкой-клатчем о мокрую поверхность столешницы.

– Мне нужно еще выпить, – заявила она громко и тягуче.

– Нет, не нужно, – возразила Аманда, забирая у Бекки клатч. – Пойди проблюйся, пока тебе не стало слишком плохо. Два пальца в рот, детка, и вперед.

Бекка надула губы и скрылась в туалете. Аманда снова закатила глаза, потом, посерьезнев, повернулась ко мне.

– В общем, так, – сказала она. – Теперь вы поссорились, и ты увидела подлинную часть Руби. Жадную, жалкую, фальшивую. Потому что, видишь ли, она фальшивая. Как можно верить такому человеку? Тому, кто скрывает свою настоящую сущность? Мне жаль, что тебе довелось это узнать. И вообще, насчет чего вы поругались?

– Ну, э-э… на самом деле из-за ерунды, – ответила я.

– Ладно, если захочешь об этом поговорить, ты знаешь, где меня искать, – произнесла Аманда.

Желудок мой стянулся узлом, потому что я знала, что она действительно имела это в виду. Она действительно считала Руби плохим человеком и думала, что мне может понадобиться излить душу… или что там делают люди, чтобы почувствовать себя лучше?

Чем дольше я обдумывала слова Аманды, тем сильнее понимала, что в них был свой смысл. В том, что касалось доверия к тем, кто прячется под фальшивой маской. Я жила именно такой жизнью. Я знала, что она сказала правду. Мне нельзя было доверять. Как и Руби. Может быть, Аманда была лучше нас обеих. По крайней мере, она была настоящей собой и не пряталась ни за какими стенами.

Я посмотрела на Руби. Любила ли она меня вообще? Любила ли кого-нибудь из нас? Кем она была на самом деле? Я гадала: может быть, Аманда была права, и я так нравилась Руби лишь потому, что не представляла для нее угрозы? Она была популярной, а я – нет. Она привлекала всеобщее внимание, а мне не было до этого дела. Не потому ли она назвала меня своей лучшей подругой?

– Что ж, это было забавно, – сказала Аманда. – Давай как-нибудь повторим.

Она спрыгнула с высокого табурета и навалилась на дверь туалета, откинув голову назад так сильно, что рыжие волосы укрыли ее спину до самых ягодиц.

– И кстати, – добавила она, оттягивая ворот своей кофточки, – это из «Зары».

Глава 30

Последний курс

Я подождала, пока все остальные собрали свои вещи и в аудитории наступила тишина. Все четыре года я так и занимала угловое место в заднем углу. Я продолжила печатать на своем ноутбуке. Обычно я выбегала из аудитории сразу же по окончании занятия, но сейчас осталась и после того, пока помещение полностью не опустело. Эта пустота помогала мне заниматься работой.

Мне понадобилось два часа, чтобы завершить эссе о Шекспире и его отношении к женщинам; затем, потянувшись, я повесила сумку на плечо. В коридорах было тихо. Я вела пальцем по стене и читала размещенные на ней информационные листки. Как и на первом курсе, в центре объявлений о футбольных матчах красовалась фотография Руби. Теперь она была капитаном и по-прежнему царила на поле. Единственное место, где Джон не мог до нее добраться.

В конце коридора я стукнула костяшками пальцев по деревянной двери ассистентского кабинета.

– Входите, – весело и громко отозвался Хейл. – Ты пришла поговорить о дипломе? – Он был один, и это радовало.

Я села, поставив свою тяжелую сумку на колени. Молчание. Я даже не знала, что делаю здесь.

– Всё в порядке? – спросил Хейл, не дожидаясь, пока я заговорю.

Я подумала о Руби.

– Помнишь ту ночь на первом курсе? – нерешительно спросила я. Может быть, его совет поможет мне. – Когда ты проводил меня до общежития?

– Да, когда тебя преследовал тот тип. Парень лучшей подруги, верно? Он все еще беспокоит тебя?

Я подумала было о том, чтобы солгать, но я не хотела лгать Хейлу. Я хотела вытащить все наружу. Может быть, тогда я перестану думать об этом…

– Да, он все еще встречается с моей лучшей подругой, Руби. И она стала совсем другой, словно он ее загипнотизировал. Я не знаю, почему это не идет у меня из головы.

– Потому что тебе не все равно, – ответил Хейл. – Но, знаешь, может быть, она действительно меняется – такое бывает… Люди становятся другими, и это нормально. До тех пор, пока эти перемены оказываются к лучшему.

– Но эта – не к лучшему. Меня раздражает, что я ничего не могу поделать. Только смотреть, как она делает ошибки. Я знаю, как ей начать жить собственной жизнью, но не могу сказать ей об этом. Это так не работает.

Хейл, похоже, обдумывал сказанное мною.

– Тебе нужно кое-что прочитать; может быть, это поможет, – сказал он, поднимаясь и отходя к книжным полкам. Я скользнула взглядом по его плечам и спине, а когда он повернулся, уставилась в пол. – Это стихи Цветаевой. На самом деле мы читали их на семинаре, когда ты была на первом курсе. Помнишь?

– Ты имеешь в виду тот семинар, когда заставил меня стоять перед всей аудиторией?

– Ты этого заслуживала, – с улыбкой ответил Хейл и протянул мне книгу, открытую на нужной странице.

Я читала стихи, а он снова уселся за свой стол. Произведение было смутно знакомым; я вспомнила, что упомянула его в своем экзаменационном эссе. Стихотворение называлось «Я знаю правду», и в нем говорилось о жизни и смерти. Однако я не понимала, какое отношение оно имело к Руби.

– И что скажешь? – спросил Хейл.

– Э-э… – протянула я, снова перечитывая произведение. – Определенность. Оно утверждает, что есть жизнь и есть смерть, и это несомненно.

Он ничего не сказал, лишь бросил на меня взгляд, точно поощряя продолжать.

– И… – Я помедлила. – Важно то, что ты делаешь, пока жив.

– Да, – согласился Хейл. – А еще оно о том, как мы относимся к другим. Сделаем ли мы жизнь других людей лучше или хуже? Если кто-то страдает, облегчим ли мы его боль или проигнорируем ее? В конце жизни остается одна правда, и она только твоя. Следует вести ту жизнь, которую ты – в самом конце – сможешь принять для себя.

Я подумала об этом. Жизнь, которую ты сможешь принять. Я вспомнила Леви и то, как он умер.

– Может быть, ты что-то можешь сделать для Руби. Помочь ей, не помогать ей… Но как следует подумай о том, как ты хочешь это сделать, потому что, в конце концов, тебе придется с этим жить, – добавил Хейл.

Я уставилась на стихотворение, ожидая, что эти слова дадут мне некое указание.

– Можешь взять книгу на время, если хочешь, – предложил он.

– Спасибо.

Я удобнее устроилась на стуле и снова перечитала стихотворение.

Я знаю правду! Все прежние правды – прочь!

Не надо людям с людьми на земле бороться.

Смотрите: вечер, смотрите: уж скоро ночь.

О чем – поэты, любовники, полководцы?

Уж ветер стелется, уже земля в росе,

Уж скоро звездная в небе застынет вьюга,

И под землею скоро уснем мы все,

Кто на земле не давали уснуть друг другу.

Хейл откинулся на спинку своего стула и закинул ноги на стол, держа на коленях стопку каких-то документов.

– Ты – хорошая подруга, если так заботишься о ней. Когда я был на последнем курсе, мне казалось, что все вокруг сами по себе.

– Разве? Я не считаю себя хорошей подругой, – возразила я, в действительности ничуть не волнуясь о том, что он ответит. Я смотрела в пол.

– А я считаю, – сказал Хейл. – А еще ты одна из самых уверенных людей, каких я знаю. Ты ничему и никому не позволяешь сбить тебя с пути. Но иногда, очень редко, возникает ощущение, будто ты пытаешься просчитать всё. И тогда я вижу, как ты стараешься сложить эту головоломку.

– Мне нравится хорошо справляться с делами. И чтобы никаких неудач.

– Ты действительно справляешься со многим лучше, чем другие, – ответил он. Этот комплимент заставил меня ощутить неловкость, поэтому я проигнорировала его, отмела прочь.

– А что ты делаешь с этой головоломкой? – спросила я.

– А… Я – полная противоположность тебе. Вероятно, это не лучший тактический план, но я не делаю ничего. Я просто оставляю все как есть. Не борюсь с волной. Позволяю ей накрыть меня и верю, что в конце концов вынырну с другой стороны.

– Ясно. Нет, спасибо, – отозвалась я.

Хейл засмеялся.

– Вот потому я и люблю тебя.

Эти слова слетели с его губ так естественно, словно он говорил их мне каждый день. Но это было не так. Когда он осознал, что именно сказал, лицо его залилось густым румянцем. Я никогда прежде не видела его пристыженным. И повела себя так, словно сказанное им было пустяком, проходным замечанием.

– Я что-нибудь придумаю, – сказала я. – Давай поговорим о моем дипломе.

– Да-да, давай. – Хейл избегал смотреть мне в глаза.

Я не знала, что делать, что сказать. Лучше всего у нас получалось беседовать о литературе, и я сосредоточилась на этом. Я надеялась, что он поймет: это все, что я могла дать ему в обмен на сказанные им слова.

* * *

В тот вечер я вернулась домой поздно. Все сидели на диване и смотрели какое-то кино. Они закутались в флисовые пледы, которые привезла нам мать Макса, в воздухе пахло «травкой» и попкорном. Я пристроилась на подлокотнике рядом с Джеммой, и та подняла на меня сонный, одурманенный взгляд.

– Привет, детка, – прошептала она, обнимая меня за талию.

Макс взглянул в мою сторону, но остальные продолжали смотреть на экран. Джон одной рукой обнимал Руби за плечи. Он встретился со мной взглядом, давая понять, что заметил мое присутствие, и притянул Руби ближе к себе, поцеловав ее в лоб.

Мы с ней так и не разговаривали, уже несколько недель после той коктейль-пати. Я на миг задумалась: быть может, увидев, как мы с Амандой разговариваем в баре, Руби приревнует и испугается, что я перебегу на другую сторону, и это вынудит ее извиниться. Однако в «Пабе» она так и не подошла ко мне, и в тот вечер я вернулась домой одна. Мой разговор с Амандой словно бросил тень на безупречную маску Руби. Неужели я действительно позволила ей ввести меня в заблуждение? Была ли Руби тем человеком, которым я ее считала, или же в течение всей учебы в колледже она просто притворялась? Не то чтобы я могла осуждать ее за это, но все же… Этот потенциальный обман грыз меня изнутри и увеличивал пропасть, разделившую нас.

Мне еще нужно было кое-что прочитать, поэтому я встала и пошла вверх по лестнице.

– Доброй ночи всем, – пожелала я.

Они что-то пробормотали в ответ, не отрывая глаз от мерцающего экрана телевизора. Руби оглянулась на меня, и мы встретились взглядами, но она ничего не сказала, и я скрылась в лестничном проеме.

В моей комнате, как всегда, царили чистота и порядок. Я задумалась о том, заперта ли комната Руби, но было слишком рискованно проникать туда, пока она была в доме. Я не стала включать музыку – всегда предпочитала тишину. Когда я начала устраиваться на кровати, чтобы заняться домашним заданием, в дверь постучали.

– Да? – сказала я.

Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо Руби.

– Можно с тобой поговорить? – спросила она.

– Конечно.

Руби села рядом со мной на кровать, подогнув под себя одну ногу. Была у нее такая привычка – сидеть и одновременно подсознательно разминать конечности. Она так и не оставила тренировки по футболу и часто приходила домой усталая, с ноющими мышцами.

Руби посмотрела в мою сторону и покусала губу.

– Значит… – начала она, – он тебе действительно нравится? Ну, Хейл?

– Мне так кажется, но на самом деле я не уверена, – ответила я.

– Вы уже вместе?

Я покачала головой.

– Но, если вы сойдетесь, ты же будешь осторожна? Это вообще позволено?

– Не думаю, что это так уж важно. Но я сомневаюсь, что что-то вообще произойдет. – Едва я произнесла эти слова, меня охватило горькое разочарование. Я хотела, чтобы что-то произошло.

Несколько секунд Руби молчала. Я знала, что она, вероятно, думает о своем отце и о студентках, с которыми он спал, или что там было. Я хотела сказать ей, что понимаю ее, но не могла выдать тот факт, что говорила об этом с Амандой. Руби снова разозлилась бы. Поэтому я промолчала.

– Извини, что я так по-свински к этому отнеслась, – сказала Руби. – Если ты будешь счастлива, то буду счастлива и я, обещаю.

Я знала, почему она расстроилась; в этом был свой смысл. Но я жалела, что она сама не рассказала мне о своем отце. Руби смотрела на меня, глаза ее блестели.

– Я скучала по тебе, – произнесла она. – Мне очень-очень жаль.

– Я тоже по тебе скучала, – ответила я и позволила ей обнять меня.

Это была настоящая Руби. Это была она, я это знала. Аманда, должно быть, ошиблась. Руби не притворялась со мной. Это было настоящим.

Я отстранилась, глядя ей в глаза, и сказала:

– Но у меня есть один вопрос.

Я попыталась сесть немного прямее, чтобы скомпенсировать те неловкость и уязвимость, которые мне предстояло испытать.

– Да, конечно, – отозвалась она.

– Так вот, – начала я. – Как узнать, нравишься ли ты кому-то тоже?

Руби опустила взгляд. Вероятно, думала о Джоне. Мне очень не хотелось, чтобы она сравнивала свою и мою ситуации, но мне отчаянно было нужно услышать ответ.

– Мне кажется, ты это просто понимаешь, – произнесла Руби. – Ты вроде как просто сидишь рядом или даже смотришь на человека и чувствуешь это волнение. И если он отрывается от своих дел, чтобы посмотреть на тебя, поговорить с тобой, сделать для тебя какой-нибудь пустяк… ну, это подтверждение того, что он тоже к тебе что-то чувствует.

– Так у тебя было с Джоном? – спросила я.

Она помолчала, потом с легкой неуверенностью сказала:

– Да. В самом начале. Теперь уже все настолько привычно, что я даже не задаюсь вопросом о его чувствах ко мне.

Прежде чем я успела спросить еще о чем-нибудь, в дверь снова постучали, и в комнату заглянул Макс.

– О, – произнес он с изумлением, увидев Руби, затем перевел взгляд на меня. – Я хотел узнать, закончила ли ты с той работой по философии.

Я переводила взгляд с него на Руби. С прошлого курса я ни разу не видела, чтобы они разговаривали друг с другом.

– Пока нет, – ответила я.

Макс кивнул, словно пытаясь понять, что ему делать дальше. Он посмотрел на Руби и произнес:

– Привет.

– Привет, – отозвалась она с невеселой улыбкой.

«Ох, Руби…» Я хотела, чтобы она рассказала мне все, дабы я могла это исправить. Я смотрела на нее – такую красивую, такую грустную и полную тайн. Без ее дневника я чувствовала себя ужасно потерянной. Мне нужно было найти способ проникнуть в ее комнату, и как можно быстрее.

Глава 31

Последний курс

Но дни пролетали за днями, а я проводила основную часть времени в библиотеке, занятая своей дипломной работой. В один прекрасный день огляделась по сторонам и поняла, что семестр прошел уже почти наполовину.

Мой телефон, лежащий на деревянном столе, зажужжал. Руби.

Выпьем по кофе, пока я не ушла на тренировку?

Я сложила вещи в сумку и спустилась с верхнего этажа библиотеки. Я предпочитала учиться в тихом уголке, рядом с окном, выходящим на двор. Мне нравилось, какими маленькими и далекими выглядят все отсюда. Между деревьями были протянуты несколько строп, и кто-то из студентов осторожно балансировал на них. В куртках с флисовой подкладкой и в шерстяных шапках люди смотрелись неуклюжими. Шагая по газону, я гадала, что сейчас делает Хейл.

Когда я вошла в «Гриль», Руби сидела в одиночестве. Она улыбнулась мне навстречу. Я была рада увидеть одну из ее подлинных улыбок – ту, которой она когда-то постоянно одаривала меня.

– Угадай, что? – сказала Руби.

– Что? – Я села рядом с ней и стала расстегивать куртку. Она подвинула мне стаканчик черного кофе.

– Сегодня я подала заявку на грант в Гетти.

В последние три года Руби мечтала после выпуска получить работу в Музее Гетти и перебраться в Лос-Анджелес.

– Потрясающе. Я уверена, что ты его получишь, – сказала я. – Значит, ты поедешь в Эл-Эй[15]?

Руби отпила кофе. Она была одета в тренировочные шорты и свитер. Загар на ее коже уже выцветал, сухожилия на кистях рук выступали под кожей, словно горные хребты.

– На самом деле нет, – объяснила она. – Это грант на то, чтобы отправиться в Шотландию и подготовить план сохранения старого поместья, которое уже совсем обветшало. Я работаю над этим со своим научруком.

– Ого, – произнесла я, удивленная, что она собирается ехать так далеко. – Я и не знала, что ты намереваешься уехать из страны.

– Да, – подтвердила Руби, взяв одноразовый картонный стаканчик. – Ладно, а как у тебя дела? Мы уже сто лет не виделись. Как вообще такое возможно, ведь мы живем рядом?

– Ну, я почти все это время жила в библиотеке, вот и всё.

– Боже, тебе нужно выбираться оттуда. Ты вообще слышала о Портлендском Вечере, который будет в ноябре?

– Нет, а что это? – Я отпила глоток кофе, мой организм жаждал кофеина.

– Нас отвезут из Хоторна в Портленд на автобусах на весь вечер, чтобы мы могли погулять и все такое. Типа чтобы старшекурсники могли показать себя во всей красе. – Она помолчала. – Они и правда хотят, чтобы мы напились, что ли?

Мы засмеялись.

– Или, быть может, они надеются, что мы наконец-то поведем себя по-взрослому и будем пить умеренно, – ответила я.

– Непохоже, чтобы взрослые вели себя лучше нас.

– Это правда, – я кивнула.

– В общем, ты поедешь, верно? Ты должна поехать, это будет весело, – настаивала Руби, хотя в голосе ее не слышалось убежденности.

– Ну да, конечно, – ответила я. Может быть, во время этого мероприятия я смогу расспросить ее о том, что происходит – когда она слегка опьянеет и у нее развяжется язык.

– Ладно, хорошо, – сказала Руби. – Так что-нибудь произошло?

– В каком смысле?

Я не знала, почему изображаю дурочку и манипулирую ею.

– Ну, с Хейлом, – прошептала она.

– А, ничего. Я часто вижу его, но это всё.

Похоже, она испытывала облегчение. Мне было даже обидно за это.

– А как у тебя с Джоном? – спросила я, меняя тему.

– Хорошо. Точно так же. Мне кажется, что он пытается до выпуска провести как можно больше времени с приятелями. Я вроде как на втором месте. Но это нормально.

Я видела, как жилка на ее шее начала пульсировать чаще. Фальшивая улыбка, пальцы, крепче сжавшие стаканчик.

Это был мой шанс.

– Что происходит между тобой и Максом?

Руби подняла взгляд, глаза ее сделались колючими.

– Ничего. – Она помолчала, зная, что должна сказать что-нибудь. Было понятно, что они вообще не разговаривали друг с другом. – В последнем семестре он стал каким-то странным. Мне это неприятно.

– Может быть, если ты попытаешься поговорить с ним, все снова станет нормально, – предложила я.

Руби покачала головой.

– Это сложный вопрос.

Она сказала это так, словно я была слишком глупа, чтобы понять. Мне хотелось закричать на нее, сказать, что я не дура, что она вполне может поделиться со мной. Но я не желала ни о чем просить ее. Или вызывать у нее подспудное удовлетворение своим желанием знать что-то. Я по-любому проведаю все сама.

– Ладно. Расскажи подробнее, что там насчет Шотландии?

Руби начала в подробностях описывать разрушающийся дом, где в течение сотен лет жило какое-то семейство по фамилии Джеймс. Я ожидала увидеть в ее глазах ту искру, которая всегда загоралась там, когда Руби говорила об искусстве, – но эта искра давно потухла. Казалось, что Руби горько говорить обо всем этом, словно на самом деле она не хотела никуда ехать.

* * *

– Макс?

Я постучалась в дверь его комнаты. Тишина. Я уже собиралась направиться к лестнице, когда услышала, как в комнате что-то упало. Я подумала было проигнорировать это: возможно, Макс хотел уединения. Я прикинула, что он мог делать в одиночестве и что делали в одиночестве большинство парней, и решила уйти. Но потом услышала громкий стук, как будто что-то тяжелое упало наземь.

Когда я открыла дверь, Макс полулежал на полу, пытаясь упереться спиной в стол и сесть. Без рубашки, волосы мокрые – должно быть, переодевался после душа. Он посмотрел на меня, словно раненое животное.

Я замерла на месте, мое тело ныло от желания убежать. Я ненавидела больницы, ненавидела слабые и уязвимые тела, выставленные напоказ. Здесь было то же самое.

Макс открыл было рот, чтобы заговорить, но не издал ни звука. Я надеялась, что он скажет что-то вроде «я в порядке, спасибо», и тогда я смогу уйти.

– Паническая атака, – выдавил он.

«Черт». Я оглянулась в сторону гостиной – нет ли там Халеда или Джеммы. Или хотя бы Руби. Кто угодно, кроме меня. Я не годилась для этого.

Макс, казалось, с трудом втягивал в легкие воздух. Он снова поднял на меня взгляд.

– Ладно, – произнесла я. Я не могла оставить его в таком состоянии. Сделав глубокий вдох, шагнула к нему и опустилась на колени рядом с его ступнями. Я вспоминала, что говорил мой отец матери, когда у нее случались приступы тревоги.

– Давай займемся математикой, – произнесла я.

Макс утвердительно вздохнул, словно ему и раньше приходилось так делать.

– Шестью четыре, – сказала я.

Между хриплыми вдохами он выдавил:

– Двадцать четыре.

– Пятью пять.

– Двадцать пять.

Мы продолжали так некоторое время, пока его дыхание не сделалось нормальным. Я решила, что могу уйти, потому что он, похоже, приходил в себя.

– Ладно, – сказала я. – Мне нужно идти.

Он схватил меня за запястье.

– Останься.

Я посмотрела на его пальцы, сжимавшие мою руку. Его кожа была холодной на ощупь. Макс проследил за моим взглядом.

– Я все еще не чувствую рук, – сказал он. – И ног.

«Ну и хаос!» Я поверить не могла, что он довел себя до такого.

– Понимаю, что сейчас я слишком требователен, – произнес он.

Я понимала, что Макс хочет, чтобы я засмеялась, поэтому улыбнулась. Лодыжки у меня заныли, и я уселась на пол. Судя по тому, что мне было известно, тревожное расстройство вызывалось дисбалансом в мозгу или последствиями какой-нибудь травмы. Я не знала, родился ли Макс с этим расстройством или получил его в результате какого-нибудь несчастного случая. Я подумала о себе, о проблемах, которые прятала глубоко внутри. На мгновение в моем мозгу щелкнул какой-то выключатель и в ушах отдались слова: «Ты больная!» Я помотала головой, гоня эту мысль прочь.

Макс смотрел на меня, медленно, с трудом моргая.

– Может быть, тебе не следовало так напрягаться, – сказала я.

– Я пытался, – ответил он, тяжело роняя слова. – Это у меня так долго… не знаю, что еще я могу сделать. Я ем полезную пищу, почти не пью, занимаюсь спортом. Я даже пробовал медитировать.

Я гадала, не об этом ли говорила Руби. Странность, о которой она упоминала. Может быть, она слишком часто видела у него такие панические атаки и решила, что с нее хватит?

– Как насчет лекарств? – спросила я.

– Нет. Ни за что.

– Почему?

– Потому что.

– Но так стало бы лучше, – возразила я.

– Нет. Стало бы лучше, если бы с тобой тоже что-то было не так, – сказал Макс. Я озадаченно посмотрела на него. – Эгоистические побуждения, – добавил он. – Чтобы я был не единственным психом в компании.

– У меня тоже есть особенности, – произнесла я. Слова слетели с моих губ прежде, чем я смогла удержать их.

Макс бросил на меня теплый взгляд. Вероятно, я могла сказать ему правду, и он не проболтался бы ни одной живой душе. Но не стоило рисковать. Я могла потерять всё.

– Какие особенности? – спросил он.

Я пыталась придумать что-нибудь, чтобы разрулить ситуацию. Посмотрела на свои руки, испещренные шрамами. Макс проследил за моим взглядом.

– Они имеют к этому какое-то отношение? – спросил он. Голос его сделался спокойнее и тише.

– Нет, – ответила я с протяжным вздохом. Заученная ложь. – Это был несчастный случай. Я упала сквозь стеклянный столик.

Сколько раз я повторяла это за минувшие годы?

– Но надо мной издевались, – продолжила я, пытаясь найти правильные слова. – В течение нескольких лет.

– Мне жаль, – сказал Макс. – В школе?

Я колебалась. Я не могла произнести это имя. Я не произносила его с того дня, как он умер.

– Да, в школе. Одна девочка ненавидела меня и сделала всё, чтобы моя жизнь стала невыносимой, – солгала я.

Несколько секунд мы молчали; Макс оценивающе смотрел на меня. Я знала, что не похожа на человека, над которым можно издеваться, поэтому постаралась принять печальный вид. Я поставила локоть на свое поднятое колено и оперлась подбородком о ладонь.

– Я не знал этого о тебе, – сказал он.

– Сюрприз, – отозвалась я.

Макс почти засмеялся, потом вздохнул и оперся спиной о стол, прикрыв глаза. Несколько раз он сжал и разжал кулаки, словно вынуждая кровь течь быстрее, чтобы к конечностям вернулась чувствительность.

– Как твои руки-ноги? – спросила я.

– Лучше, – ответил он. Вид у него был виноватый и грустный.

– Всё в порядке, правда; не беспокойся, – сказала я. – Я не против побыть с тобой.

Макс посмотрел на меня, взгляд его был добрым и понимающим. Потом он попытался подняться, для устойчивости опираясь на стол.

– Надень рубашку, – посоветовала я. – Твои кубики просто жгут мне глаза.

Макс улыбнулся, постепенно возвращаясь в нормальное состояние. Потом натянул рубашку через голову, взлохматив свои влажные густые волосы.

– Тебе что-то было нужно? – спросил он, глядя на дверь. – Ты же стучалась ко мне, я помню.

– Ах да, – ответила я. – Я хотела проверить, подготовился ли ты к тесту.

Завтра днем нам предстоял тест по философии. Наша группа выбрала тему «Диспут о современной морали». У Макса философия входила в основной курс подготовки к медвузу, а Хейл порекомендовал мне взять этот курс, чтобы мое заявление на юридический факультет выглядело более весомым.

– Пока не подготовился, – сказал он. – Хочешь позаниматься вместе?

– Конечно, – отозвалась я, вставая и направляясь в гостиную.

Я включила одну из ламп, предпочитая ее тусклый свет яркому сиянию потолочных светильников. Халед, должно быть, был в библиотеке, но я понятия не имела, куда ушли остальные трое. Джемма, вероятно, опять на факультете драмы. Я мысленно сделала себе пометку чаще общаться с Джеммой и Руби. Полезно будет знать об их местонахождении. Джон в это время суток часто пропадал или в спортзале, или в комнате отдыха экономического факультета. Я поудобнее устроилась на диване и впилась зубами в яблоко из местных садов. Кислый сок защипал мой язык.

Макс со своим ноутбуком уселся в одно из широких кресел напротив меня.

– Готова? – спросил он.

– Ага.

Я с облегчением отмечала, как на его щеки возвращается цвет, а голос обретает обычное низкое и ровное звучание.

– Знаешь, – сказала я, – в конце концов я сумела защититься от той девчонки. Если у тебя есть проблема с тревожным расстройством, с паническими атаками… это можно решить.

– Спасибо, Малин, – произнес Макс, удивленно посмотрев на меня. Вид у него сделался несколько более уверенным.

Это заставило меня почувствовать себя могущественной – то, что я смогла вот так привести Макса в порядок. Мне нужно было сделать для него еще одну вещь, чтобы он мог полностью восстановиться. Но это должно было подождать до утра.

* * *

Поликлиника кампуса была несерьезным учреждением. По-моему, там в основном снабжали студентов упаковками ибупрофена от любых болей, какими бы они ни страдали, а потом отправляли их восвояси. Один парень с курса литературы мучился от аппендицита три дня, прежде чем медсестра осознала, что его нужно отправить в больницу.

Отделение психического здоровья, однако, работало эффектно. Несколько лет назад кто-то из студентов покончил с тобой, и администрация забила тревогу.

Клубы пара от моего дыхания смешивались с утренним туманом, пока я упругим шагом шла по дорожке. Прежде чем войти в здание, ссутулилась и сменила выражение лица. Потом слегка потерла глаза, размазывая тушь. Мои ботинки были мокрыми от росы, когда я открыла дверь.

В регистратуре меня приветствовала женщина, судя по виду – лет сорока с небольшим. Веки ее были тяжелыми от сонливости, рядом с ковриком для мыши стояла чашка с кофе, исходящая паром.

– Доброе утро, – сказала женщина, зевая. – Простуда?

– Э-э… нет, – ответила я, втягивая воздух носом и вызывая на глазах слезы. – Мне кажется, что мне надо с кем-нибудь поговорить…

– С кем-то из психологов? – уточнила она, глядя на меня; ее рука уже двигала мышку компьютера.

– Да, пожалуйста, – прошептала я.

– Хорошо, девочка, сейчас я посмотрю, когда следующее свободное окно для приема. – Регистраторша быстро, целеустремленно пощелкала кнопкой мыши. – Не могла бы ты…

Я прервала ее:

– Кажется, мне нужно прямо сейчас. – Широко раскрыла глаза, изобразив в них панику.

Она помедлила, вглядываясь в мое лицо, палец ее завис над кнопкой.

– Это срочно?

Я кивнула.

По тому, как регистраторша набирала номер по телефону и разговаривала с кем-то на том конце линии, можно было решить, что я принесла с собой бомбу. Голос ее был торопливым и приглушенным.

– Пойдем со мной, милая, – сказала она, вставая. – Тебе повезло, он пришел пораньше.

«О, отлично».

Регистраторша провела меня в помещение, похожее скорее на гостиную, чем на кабинет врача. На стенах висели репродукции картин, мебель и отделка были выполнены в успокаивающих оттенках. Я села в одно из огромных кресел и стала ждать, нарочно приняв такую позу, чтобы выглядеть слабой и уязвимой. Закрыв глаза, думала о Леви и Бо.

В коридоре послушался шепот, потом дверь распахнулась.

– Здравствуйте… Малин, верно? Я доктор Вонн. – У него была добрая улыбка.

– Здравствуйте, – пискнула я так тихо, что едва расслышала сама себя.

– И что у нас? – осведомился он, усаживаясь в другое кресло. На коленях у него лежала картонка-планшет с прищепкой, под которую был подсунут чистый лист бумаги.

Я не знала, почему он сказал «у нас». Меня это царапнуло, но я прогнала раздражение прочь. Начала хлюпать носом и заставила несколько крупных слезинок выкатиться из глаз. Для пущего эффекта сделала резкий вдох.

– Простите, – произнесла я.

– Прошу вас, не извиняйтесь. Вот, возьмите. – Он поднялся и протянул мне несколько бумажных платочков.

– Спасибо, – прошептала я, вытирая с лица размазанную тушь и сопли.

– Может быть, начнем? Что с вами происходит, почему вы пришли сюда сегодня? – ободряюще спросил он.

– Ну… – начала я и сделала паузу, несколько раз глубоко вздохнув. – Я единственный ребенок. Я люблю своих родителей. Но я испытываю сильное давление… я должна получать самые высокие баллы и все такое…

– Да, давление может привести ко многим неприятным вещам. – Он начал делать записи на листке. – Как зовут ваших родителей?

– Селия и Джордж.

Я не думала, что понадобится вдаваться в такие подробности. Сверилась с часами: половина восьмого. У меня всего двадцать минут, потом мне нужно будет идти на занятия. Необходимо действовать быстро.

– Проблема не в этом, – сказала я. Это вышло слишком резко, и я мысленно одернула себя.

– Вот как? – переспросил доктор. Я не знала, заметил ли он мою торопливость. Я продолжила:

– Понимаете, у меня был брат. Думаю, дело в нем. – Еще несколько слезинок.

– Что случилось с вашим братом?

– Он погиб, когда мне было восемь лет. Прямо у меня на глазах.

– Должно быть, это было очень тяжело.

– Да. – Я замедлила речь, боясь, что говорю слишком быстро. – Это изменило всё. Иногда я гадаю, какой была бы моя жизнь, если б он остался в живых, понимаете, если б всё было по-другому…

Слова, сорвавшиеся у меня с языка, застали меня врасплох, и я умолкла, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего.

– Что вы имеете в виду? – спросил он.

«Черт!»

– Ну, я не знаю… После его смерти мои родители уже не были прежними.

Я сжала в ладони скомканный платочек. Доктор Вонн молчал, ожидая, что я скажу. Терпение. Хорошее качество для психотерапевта.

– В общем, – продолжила я, уводя разговор в сторону, – у меня случаются панические атаки. Они влияют на мою жизнь. Иногда это происходит без всякого повода. Мне кажется, я попробовала все: медитации, правильное питание, физические упражнения…

Похоже, доктору Вонну хотелось еще поговорить о моей семье. Я надеялась, что он оставит эту тему в покое. Я покосилась на обручальное кольцо на его пальце. Он выглядел этаким добрым папой: густая борода, клетчатая рубашка, ласковые глаза в окружении морщинок. Я гадала, сколько у него детей и хорошо ли он с ними обращается.

– Панические атаки могут быть пугающими, – сочувственно произнес доктор Вонн. – Вы можете описать мне их? Как долго длятся приступы?

Я сделала глубокий вдох и заправила за ухо прядь волос.

– Да, конечно. – Вообразила Макса, полулежащего на полу, его напряженное тело, дикий, испуганный взгляд. – Мне кажется, что все мое тело замерзает. Руки немеют, возникает чувство, будто я не могу дышать, мне становится страшно, что я умру. Иногда кажется, будто меня вот-вот стошнит. – Я подумала о Леви, и мое сердце сбилось с ритма. – А потом сердце начинает колотиться очень быстро, и я вижу черноту. Черные пятна, похожие на размытые звезды.

Леви стоит во дворе и смотрит на меня. Мертвый птенец у его ног.

Я прижала большой палец к точке пульса на другой руке.

– Это длится примерно двадцать минут. Чтобы предотвратить это, я обычно выхожу на пробежку. Хуже всего бывает, когда я на занятиях, потому что никуда не могу выйти, но не могу и сосредоточиться. Голос преподавателя начинает звучать словно из-под воды.

Я посмотрела на доктора Вонна мокрыми глазами. Несколько секунд тот размышлял.

– Бег – хороший способ отвлечься, – начал он. – Но я понимаю, о чем вы говорите. Вы не можете постоянно убегать с занятий, верно?

Я ответила слабой улыбкой.

Доктор Вонн откинулся на спинку своего кресла, зацепил ручку за край планшетки и положил на стол.

– Мы можем провести когнитивно-поведенческую терапию, – сказал он.

– Что это? – спросила я. – Я уже готова на что угодно.

– Ну, это поможет вам натренировать мозг и, вероятно, почувствовать себя лучше. Вы можете научиться контролировать тревогу.

– Да, звучит хорошо, я могу хотя бы попробовать это, – согласилась я и плотнее скомкала платочек в ладони. – Просто мне все время страшно. Я знаю, что в любой момент, сидя в аудитории, я могу начать паниковать. Хуже всего эти выбросы адреналина. Что мне с ними делать?

– Ну… – Он помолчал. Я пристально смотрела на него. «Давай, давай!» – Вы думали о приеме лекарств?

«Наконец-то!»

– Не знаю, – промямлила я. – Мне не хотелось бы подсаживаться на таблетки. Я слышала, что у них есть побочные эффекты, что они влияют на личность…

Доктор Вонн кивнул, взгляд его был сочувственным.

– Я понимаю ваше беспокойство. Обычно, когда кто-то описывает те симптомы, о которых вы мне рассказали, я спрашиваю его мнение на этот счет. И просто чтобы вы знали, эти лекарства не скажутся на вашей личности.

Я опустила взгляд и сделала глубокий вдох. Наконец медленно произнесла:

– Ну, может быть… Если вы считаете, что это поможет…

– Это не пожизненный приговор, – добавил он. – Мы можем обсудить это, когда вы продолжите лечение. Я полагаю, что в вашем случае могут наступить значительные улучшения.

– Ну, если это будет поддержкой, вроде как страховочной стропой, может быть, я почувствую лучше, если просто на всякий случай буду принимать их…

– Конечно. Мне кажется, это хорошая идея, – согласился доктор Вонн, сделал какие-то записи на своем компьютере, потом снова повернулся ко мне. – Давайте немного поговорим о КПТ и о том, какие мы ставим цели. Мы можем также обсудить вашу семью, если вы сочтете, что это может помочь.

Я слушала, как он говорит о тренировке мышления, а сама рассеянно смотрела, как студенты идут на занятия. Я не собиралась тренировать свое мышление. То, каким оно было сейчас, помогло мне выжить.

Я услышала, как тикают часы на стене и, хотя понимала, что опоздаю на занятия, решила не торопиться. Оно того стоило.

В конце сеанса доктор Вонн выписал мне рецепт.

– Вот, возьмите и воспользуйтесь, если понадобится.

Когда он протянул рецепт мне, я аккуратно сложила его и держала вместе с бумажным платочком.

– Назначим время для следующего приема? – спросил доктор.

– Э-э… – протянула я, в поисках отговорки роясь в своей сумке. – Ну да, только… ничего, если я позвоню попозже, сегодня? Мне нужно свериться со своим расписанием. Я стала такой рассеянной, я забыла его в своей комнате. – Я сделала вид, будто вот-вот снова запла́чу.

– Да, конечно, – согласился он. – Не о чем беспокоиться. И, пожалуйста, приходите, если вам нужно будет с кем-нибудь поговорить – в любое время, здесь всегда будет кто-нибудь.

Я помедлила несколько секунд, обдумывая его слова. Где-то в самой глубине души мне хотелось рассказать ему все.

Я подумала о своем отце, о своей семье. Нет, доктор не сможет исправить меня. Я не могу рассказать ему о том, что произошло. Это не вариант.

– Спасибо, – сказала я, вставая.

– До скорой встречи.

«Нет, встречи не будет». Если мне позвонят, чтобы узнать, как дела, я скажу, что все отлично, что я попробовала принимать таблетки, и мне стало значительно лучше, спасибо вам огромное.

* * *

Последний курс миновал уже почти наполовину. Я могла помочь Максу почувствовать себя лучше, облегчить его тревожное расстройство. Это было совсем просто. Лекарства должны были сделать его нормальным.

После занятий я приобрела выписанное лекарство и отнесла домой в белом бумажном пакете. Убедившись, что в доме никого нет, положила одну таблетку на кухонный столик, завернула в бумажное полотенце и растолкла молотком для отбивки мяса. Потом, стоя у раковины, дочиста отмыла от кофейной корки две кофейные кружки и налила в них горячего шоколада. Одна для меня, одна для Макса. Я всыпала белый порошок в его кружку, проследила, как он растворяется, и аккуратно взяла кружку, предназначенную для Макса, в правую руку, чтобы не перепутать – а потом направилась на диспут по современной морали.

Глава 32

Последний курс

Ночью, перед тем как мы должны были ехать в Портленд, я оказалась наедине с Джоном.

Для меня уже стало привычкой избегать его. В столовой я садилась на самое дальнее от него место и, перед тем как ускользнуть из комнаты или с вечеринки, всегда ждала, пока он отвлечется. На ночь запирала дверь своей комнаты. Я не ожидала увидеть его посреди кампуса в глухой ночной час четверга.

Я засиделась в кабинете Хейла. Мы оба работали и почти не разговаривали. Он был сосредоточен на своих бумагах, я готовилась к контрольной. Я пришла туда сразу после ужина и очнулась только в час ночи, поняв, что зеваю. За пару часов до этого он встал, потянулся, тронул меня за плечо и сказал, что уходит.

Кампус был пустынен, все попрятались по своим теплым домам и общежитиям. Была середина недели, и никто не шлялся допоздна. Я подняла взгляд на звезды, сиявшие в небе.

– Забавно видеть тебя здесь, – раздался голос справа от меня. Я замерла на месте и уставилась в темноту. Среди теней увидела Леви, и у меня перехватило дыхание. «Нет. Он мертв. Он давно умер», – напомнила я себе.

Джон спустился с крыльца одного из общежитий первокурсников и вышел под свет уличного фонаря. Я не знала, что он делает здесь так поздно, в одиночестве, особенно учитывая, что я знала: Руби давным-давно ушла спать.

– Откуда ты идешь? – спросила я.

– Да так, – ухмыльнулся он. – Оттуда-отсюда…

Ему было наплевать на всех, кроме себя. Он был безрассуден, и мне не хотелось торчать там вместе с ним. Я продолжила путь, оставив его позади.

– Откуда ты идешь? – спросил он.

Я ускорила шаг, мои ботинки скрипели по выложенной кирпичом дорожке.

– Знаешь ли, мы живем в одном доме, – продолжил Джон. – Будет неловко, если мы пойдем туда поврозь.

Я сжала зубы и пошла чуть медленнее. Джон посмотрел в ту сторону, куда я шла, – на здание факультета английского языка.

– А, точно, – сказал он. – Я слышал о твоем романчике.

Должно быть, Руби рассказала ему. Но я же говорила ей хранить это в тайне. Я не ответила и крепче сжала свою сумку.

– Знаешь, – не унимался Джон, – я удивлен, что ты могла так поступить с Руби.

И про своего отца она ему тоже рассказала. Рассказала ему и не рассказала мне.

– Она ничего не имеет против, – ответила я.

Он хмыкнул.

– Она не сказала тебе, верно? О том, что случилось этим летом с ее отцом? Полагаю, она не все тебе рассказывает.

Я понятия не имела, о чем он ведет речь.

Джон хлопнул меня по спине.

– Да не пугайся так. Она по-прежнему преклоняется перед тобой.

Он сместился ближе ко мне, и я почувствовала, как напряглись мои мышцы.

– Почему ты так меня ненавидишь? – спросил Джон.

– Ничего подобного, – ответила я, стараясь идти быстрее. Мы свернули на нашу улицу.

– Ты никогда не разговариваешь со мной и даже не смотришь на меня. Ты разговариваешь с Максом. Я это не особо понимаю, но если у тебя такие вкусы…

Я ничего не сказала.

– Но серьезно, что я тебе сделал? – небрежным тоном продолжил Джон. – Если я чем-то тебя обидел, то прошу прощения.

Он так свободно разбрасывался извинениями… Это лишь усиливало мою неприязнь к нему.

– Я тебя не ненавижу, – повторила я.

– Может быть, это потому, что я тебя раскусил, поэтому ты такая нервная…

Он прокричал это «нервная» прямо мне в ухо и засмеялся, пытаясь обратить все в шутку. Я продолжала идти, не обращая внимания на его попытки застать меня врасплох.

– Да, – сказала я, когда мы наконец дошли до дома. – Должно быть, дело в этом. Ты слишком хорошо меня знаешь, и это меня пугает, и я, бедная-несчастная, не могу это выдержать.

Вид у Джона сделался разочарованным, словно я испортила некую игру, в которую он пытался играть.

– Господи, ты всегда такая зануда, – заявил он и скрестил руки на груди в знак своего решительного осуждения.

Едва мы вошли в темный дом, я начала подниматься по лестнице, оставив его стоять в прихожей.

– Ты должна быть благодарна, – окликнул Джон, – что я никому не рассказал про твоего деда, или кто он там тебе. Про того, кто убил столько людей.

Я смотрела на Джона, и его лицо сливалось с лицом Леви. Бо у меня в руках. Вялая рука матери в крепкой ладони Леви. Слезы, которые обжигали мои щеки в тот день, боль, которую я испытала. Мне было нужно, чтобы история Леви оставалась тайной. Правда о ней уничтожит все, над чем я так упорно трудилась, ради чего до изнеможения притворялась все эти годы. Джон не должен испортить мне все это. Был единственный способ отделаться от него.

– Мне плевать, если ты кому-то об этом расскажешь. – Я повернулась. – Давай, растрепли всему кампусу.

Я могла блефовать, но этого было недостаточно. Я знала, что должна сделать.

Джон разочарованно выдохнул.

– Почему ты не любишь меня? Просто скажи почему?

Я остановилась на ступенях, глядя на него сверху вниз. Я хотела сказать ему правду. Я очень многое хотела сказать ему относительно того, почему не люблю его, но я знала, что делать этого не следует. Я знала, что нужно быть терпеливой.

Я попыталась расслабить мышцы лица, чтобы мои следующие слова прозвучали достоверно.

– Ты знаешь почему, – негромко произнесла я, стараясь принять печальный и сочувственный вид. – Я не могу любить тебя из-за Руби. Это неправильно.

Я знала, что этого мелодраматического заявления будет достаточно, чтобы удовлетворить его эго. Джон не сказал ничего, но я чувствовала, что он польщен моим ответом.

– Теперь я могу уйти? Мне нужно побыть одной, – сказала я, стараясь сохранять горестный тон.

– Знаешь, мы все равно можем быть друзьями, – бросил он мне вслед.

Я ни за что на свете не стала бы дружить с ним. Окинув его долгим усталым взглядом, я поднялась по лестнице и дошла до своей комнаты. Заперев дверь, некоторое время сидела в ободряющей тишине.

Нужно было проникнуть в комнату Руби. Завтра. Я сделаю это завтра.

* * *

Портленд встретил нас ураганным ветром и потоками дождя. Мы приехали на желтом школьном автобусе и вывалились на улицы большого города, радуясь вечеру вне Эдлтона. По пути я засекла время – примерно тридцать пять минут езды.

Мы с Джеммой и Руби цеплялись друг за друга, дождь бил нам в лицо. Он был косым и иногда хлестал меня по ногам, пробираясь под юбку. К тому времени, как мы добрались до бара, промокли насквозь.

– У-у-у, – проскулила Джемма. – Как моя тушь? Не потекла?

Руби вгляделась в ее лицо.

– Нет. А моя?

Джемма провела пальцем под глазами у Руби.

– Всё в порядке.

Мы втроем решили сначала устроить «девичий ужин», а потом встретиться со всеми остальными. Похоже, мы прибыли слишком поздно – все вокруг уже набрались, и кое-кто даже шатался. Джемма и Руби были навеселе, но по сравнению с компанией, к которой мы присоединились, их можно было считать совсем трезвыми. Мы протолкались в душный бар. Музыка била нас по ушам. Стены были завешаны спортивной символикой со всей Новой Англии. За комнатой располагался зал, заставленный столами для бильярда и настольного футбола.

– О черт, только не игры, – завела Джемма. – Ненавижу игры. Нам обязательно нужно это?

– Да, Джем, – отозвалась Руби. – Весь наш курс здесь.

Мы оглядели наших сокурсников – довольных и пьяных; кругом звучали выкрики и смех. Я заметила Шеннон с группой друзей; она обнимала за шею своего парня, пробираясь рукой под ворот его рубашки. Со времен первого курса я редко общалась с ней, только на тех занятиях, которые у нас были общими. Я была рада, что Шеннон, похоже, счастлива и наконец-то нашла свое место.

– Ты видишь парней? – спросила Руби, всмотревшись в толпу. Она крепко прижимала свою сумочку к груди, ее кожаная куртка блестела от дождевой воды.

– Вон там! – крикнула Джемма, и мы стали проталкиваться к Халеду и Джону, которые вместе с несколькими ребятами из футбольной команды складывали из деревянных блоков башню в человеческий рост[16].

Мы миновали группу студентов с факультета биологии, игравших в бильярд, и я заметила среди них Макса, который смеялся над чем-то вместе с двумя парнями и девушкой. Мне казалось, что когда-то раньше он крутил с ней в течение года. Второкурсница? Третьекурсница? Я этого не знала, просто не следила за всеми этими романчиками. Все они сливались воедино.

Я заметила, как взгляд Руби упал на Макса, и на лице ее отразилось что-то похожее на обиду. Макс заметил ее, но не сдвинулся с места. Я посмотрела на него, когда мы проходили мимо, и он слегка помахал мне рукой.

Джемма крикнула нам:

– Как вы думаете, Макс снова закрутит с этой цыпочкой?

Руби промолчала.

– Кому какое дело? – отозвалась я. – Идем.

– Ты скучная, – заявила Джемма.

– Я это уже слышала, – сказала я.

– Привет всем, – сказал Джон, когда мы подошли, и притянул Руби к себе, чтобы поцеловать. Он обвил рукой ее тонкую талию и сказал, что она выглядит замечательно. Его раскрасневшееся лицо было потным, от влажной кожи исходил жар.

– Ты не возьмешь мне выпить? – громко и развязно спросила его Руби и ухватилась за его кружку с пивом. Джон в замешательстве отобрал кружку обратно.

– Мне кажется, тебе уже хватит, детка.

Руби посмотрела на меня: я единственная, кто обратил внимания на происходящее. Заставив себя улыбнуться, я посмотрела на Джемму и Халеда.

– Ты добыл кой-чего для меня? – спросила Джемма у Халеда, явно забыв свое разочарование от выбора этого бара.

– Добыл, – ответил Халед, оглядываясь по сторонам. Решив, что угрозы нет, он достал маленький пластиковый пакетик, наполненный белым порошком. Я увидела, как просветлели их лица, и попыталась изобразить восторг.

– Обожаю тебя! – воскликнула Джемма, запечатлев мокрый поцелуй на губах Халеда. Иногда они так делали, и для меня это все еще было странно.

Халед склонил голову и открыл пакетик. Мы встали вокруг него плотным полукругом, чтобы никто из барменов не мог увидеть, что он делает. Но бар был так плотно набит людьми, что вряд ли кто-то заметил бы происходящее.

– Дамы первые, – сказал он, протягивая пакетик Джемме. Та сунула туда мизинец и, достав щепотку порошка, поднесла сначала к губам, точно пробуя на вкус. Я ничего не знала о наркотиках и никогда не испытывала соблазна попробовать их.

– Секунду, – сказала Джемма, прищурила глаза, сосредоточившись, а потом начала смеяться. – О боже, о боже, какой ты идиот!

Она едва не упала от хохота, когда Халед выхватил у нее пакетик и попробовал порошок. Мы все наблюдали за этим.

– Черт, – произнес он. – Это сахарная пудра.

Я с облегчением выдохнула.

Мы играли в «Дженгу», пока все не начали путаться в словах, шататься и цепляться друг за друга. Руби сумела раздобыть текилы; они с Джеммой пили залпом, смеясь и пошатываясь, падая на башенку «Дженги» и раскидывая деревянные блоки по всему полу.

Я увидела под стулом Руби ее сумочку. Никто даже не заметил, как я ушла.

* * *

Выбравшись из бара, я пробежала несколько кварталов и укрылась от дождя под навесом какого-то магазина, уже закрытого на ночь. Прислонившись к кирпичной стене, достала свой телефон и сделала глубокий вдох. Хейл ответил после двух гудков.

– Малин?

– Да, э-э… – произнесла я заранее заготовленные слова. – Привет.

– С тобой всё в порядке?

– Ну… да. Не знаю.

– Что случилось?

Мне понравилось, как обеспокоенно прозвучал его голос.

– Я на этом мероприятии для старшекурсников, в Портленде. – Я чувствовала, как ветер задувает мне в спину и дождь просачивается сквозь куртку. – Извини, что прошу тебя о таком, но ты не мог бы забрать меня и отвезти обратно?

Он не колебался. Я знала, что так и будет.

– Где ты? – Я услышала перезвон ключей и звук закрывшейся двери, потом изогнула шею, чтобы прочитать название улицы.

– На углу Фор-стрит и Франклин-стрит.

– Буду через полчаса, – сказал Хейл.

– Хорошо, – ответила я. – Спасибо.

– Если что – перезвони.

Я повесила трубку и прислонилась к кирпичной стене. Я знала, что не могу вернуться в кампус на автобусе вместе с остальными. Я должна была попасть в дом раньше их. Было без пятнадцати одиннадцать вечера. Школьные автобусы должны были выехать из Портленда в полночь. У меня будет куча времени, чтобы пробраться в комнату Руби.

Я села на крыльцо; моя юбка мгновенно промокла.

От сумочки Руби пахло дорогой кожей. Я откинула застежку и порылась внутри, найдя ключ от ее комнаты. На дне я нащупала что-то тяжелое, прямоугольное и твердое. Ее телефон. Он зажужжал у меня в руке. Телефон Руби не был запаролен. Характерно для нее – запирать комнату, но не телефон.

На экране появилось сообщение:

Где ты?

И еще одно:

Я думал, мы собираемся поговорить сегодня.

Я скучаю по тебе.

Я посмотрела на имя отправителя. Макс.

Я открыла всю переписку между Максом и Руби и попыталась пролистать ее вверх, но там были только эти сообщения от Макса. Должно быть, Руби удалила остальные, если она вообще были.

Снова жужжание.

Руби, пожалуйста.

Что это было? Я не знала, что они переписываются, но предположила, что в этом есть логика. Они уже некоторое время прятали свои телефоны, скрывали сообщения. Мне не нравилось то, что я не могла за этим проследить.

Ничего, кроме этих трех посланий, не было, и больше телефон не жужжал. Я вспомнила, как Руби повернула телефон экраном вниз, когда я спросила, с кем она переписывается, – после той коктейль-пати. И то, как Макс в аудитории набирал сообщения, отвернув от меня экран и постоянно удостоверяясь, что я не вижу.

На улице показались две фигуры, шедшие под ручку. Я не поднимала взгляда, сосредоточившись на телефоне и даже не подумав, что это могут быть студенты Хоторна.

Убрав телефон обратно в сумочку Руби, я выпрямилась и увидела, что Джон смотрит на меня в упор. Мы оба оказались застигнуты врасплох – за его руку цеплялась девушка из команды по лакроссу.

– Где Руби? – спросила я его. Девушка, которую он вел, склонилась над кустом, ее начало рвать.

– Я думал, что она с тобой, – сказал он, делая шаг ко мне. Я вскочила, чтобы не оказаться в ловушке в ограниченном пространстве крыльца.

– Что ты здесь делаешь? – скептически, с нажимом спросил Джон и потянулся к моему плечу, не сводя глаз с сумочки Руби. Я словно в замедленном движении видела, как он дотронулся до моей куртки, и отшатнулась назад.

– Не смей трогать меня, – сказала я своим настоящим голосом. Он отпрянул, изумленный моими агрессивными рефлексами.

– Ради бога, М, успокойся.

Я сделала вдох, стараясь прийти в себя. Я видела, как Джон смотрит на сумочку Руби, что-то соображая про себя.

– Откуда у тебя это? – спросил он.

– Нашла на полу, когда выходила из бара, и решила прихватить, чтобы потом отдать ей.

Он прищурился, явно не поверив мне.

– Тогда отдай мне, я отнесу ее Руби.

Я взглянула на девушку, стоящую позади него. Она уже закончила блевать.

– Мне казалось, ты немного занят, не так ли?

На этот раз я выиграла, но едва-едва. Джон опустил глаза и придвинулся ко мне еще на шаг. Я чувствовала на лице его дыхание, пахнущее спиртным.

– Я сохраню твою тайну, если ты сохранишь мою.

Из-за угла вывернул пикап Хейла и направился к нам, подскакивая на брусчатке и расплескивая лужи. Я сошла с тротуара и подняла руку, сигналя ему. Ничего не сказав Джону, дернула за скользкую ручку дверцы и забралась в машину. Потом посмотрела на Хейла.

– Поедем отсюда. Пожалуйста.

* * *

– От этого парня сплошные неприятности, а? – сказал Хейл, глядя на Джона в зеркало заднего вида. Я ничего не сказала, стирая рукавом дождевую воду с лица. Я крепко держала сумочку Руби, мои ногти впились в мягкую кожу. Несколько минут мы ехали молча, слушая радио.

– Можно спросить, почему понадобилось тебя забирать? – поинтересовался Хейл.

– Мне там не нравилось, – ответила я, наблюдая, как «дворники» ходят туда-сюда по лобовому стеклу – тик-тик-тик.

Мы выехали на шоссе 95, и деревья по сторонам размазались в сплошную темную полосу. Хейл хмурил брови в глубоком раздумье.

– Что-нибудь случилось? – спросил он, и в голосе его звучало желание защитить меня.

– Я хотела убраться оттуда поскорее, поэтому позвонила тебе.

Он оглянулся на меня, потом снова стал смотреть на дорогу.

– Я рад, что ты это сделала.

Ветер свистел мимо машины, мчавшейся по шоссе на север. Сумочка Руби сползла мне под ноги, телефон молчал. Сообщений от Макса больше не было.

– Расскажи мне что-нибудь, – попросила я, желая переключить свои мысли в другое русло.

– О чем, например? – спросил Хейл.

– Ну… о твоих сестрах. Как у них дела?

Он улыбнулся.

– Что ж… Кори только что заключила помолвку. А Лорен снова вышла на работу. Она работает в архитектурном бюро в городе. Обе они счастливы.

Я ничего не сказала. Должно быть, его семья была одной из тех, где все детали подходят друг к другу и постоянно вращаются под радостную музыку. Вероятно, их проблемы заключались лишь в том, что мама слишком беспокоится обо всем, а папа вышел на пенсию, и теперь ему нужно какое-нибудь хобби.

Улыбка Хейла угасла.

– Ты скучаешь по своему брату? – спросил он.

– Не знаю. Это было так давно, что я едва помню его, – солгала я.

Хейл молчал, сосредоточив внимание на дороге.

– Это я была виновата, – сказала я. – В том, что он погиб.

Я никогда не произносила эти слова вслух. Мне казалось, что некая тяжелая часть меня самой отвалилась и поплыла прочь, и я смотрела, как она исчезает вдали. Я хотела избавиться от этой части себя, забыть ее навсегда. Быть может, Хейл сможет сделать это для меня – спрятать ее в коробку и выбросить.

– Вот только что он был рядом со мной, был жив, а в следующую минуту уже умер…

– Ты не можешь винить себя, – произнес наконец Хейл. – Ты была всего лишь ребенком.

«Всего лишь ребенок». Я так много раз слышала эту фразу от своих родителей в отношении Леви… Их споры становились все более и более жаркими по мере того, как мой брат причинял все больше боли и разрушений. Мать умоляла отца не отсылать Леви прочь, туда, где ему могли помочь. «Он же всего лишь ребенок!»

– Это не оправдание, – ответила я.

После того происшествия никто не спросил меня о том, что случилось. Все сказали, что это был несчастный случай. Я почти ничего не могла вспомнить, все расплывалось, кроме его лица и широко раскрытых глаз – скорее от потрясения, чем от страха. Леви не боялся ничего, даже смерти.

– Иногда мне кажется, что его смерть сломила меня, – сказала я.

– Смерть действует так на людей, – подтвердил Хейл. – Тебе не нужно с этим бороться.

Остаток пути мы ехали в молчании, дождь бил в лобовое стекло, и каждый из нас был погружен в собственные раздумья.

* * *

Мы припарковались у подножия холма. Я посмотрела на дом. Мне нужно было войти внутрь, отпереть комнату Руби и найти ее дневник, но не хотелось вылезать из машины.

Хейл посмотрел на меня. Он был таким хорошим! Я не хотела причинять ему вред, но и не хотела остаться без него. Я могла по крайней мере попытаться жить этой жизнью. Я могла попытаться быть кем-то еще. Может быть, это получится.

– Малин, – начал он почти шепотом. В голосе его звучало предупреждение, но настолько размытое, что я едва расслышала его. – Что бы ты ни пыталась придумать прямо сейчас, оставь это. Все будет хорошо.

Я гадала, что такого он разглядел во мне. Сырая одежда, мокрые непричесанные волосы. Зеленые глаза. Такие же, как у Леви…

Хейл подошел как никогда близко к тому, чтобы увидеть настоящую меня. После того, что я ему сказала, он почти мог это сделать. Если я скажу ему правду, будет ли он по-прежнему так на меня смотреть?

Дождь барабанил по крыше пикапа, ритмичное поскрипывание «дворников» отдавалось у меня в ушах. «Сейчас, сейчас, сейчас», – нашептывали они.

Я положила ладонь на его руку. Во второй раз за три года мы вот так прикоснулись друг к другу. Намеренно. Первый был во время вечеринки на первом курсе, когда мы держались за руки в переполненной комнате. Я ощущала, как энергия пульсирует между нашими ладонями. А потом подалась вперед, и мои губы коснулись его губ, мягких и теплых, и наши руки начали дергать одежду друг друга, и я залезла ему на колени, прижавшись кожей к его коже, и это все происходило лихорадочно, в спешке и восторженной дрожи. И это было… правильно.

* * *

Дождь прекратился. Я брела навстречу потокам воды вверх, к темному дому. Прежде чем войти внутрь, оглянулась. Хейл наблюдал за мной из машины, положив одну руку на рулевое колесо. Он дважды мигнул фарами, словно говоря «до свидания». Я знала, что Хейл не уедет, пока я не зайду в дом, поэтому я открыла дверь и долгое время стояла в прихожей, пока не вспомнила, почему сжимаю в руках сумочку Руби и почему оказалась здесь совсем одна.

Глава 33

Последний курс

Открыв дверь комнаты Руби, я подперла ее туфлей. Сумочку отнесла в лес за нашим домом и зарыла в груде мокрых листьев.

Комната Руби была аккуратной и чистой, не считая «ароматных» футбольных бутс, висящих с обратной стороны двери, – после утренней тренировки на них все еще оставалась прилипшая сырая трава. Сморщив нос, я направилась к столу, открыла ящик и достала дневник. Он всегда лежал в одном и том же месте. Руби неизменно следовала своим привычкам.

Я знала, что читать ее дневник было неправильно. Это была моя грязная, неприятная тайна. Я знала, что если Руби проведает об этом, то назовет меня тварью и больше никогда не будет со мной разговаривать.

У меня не было времени на разную чушь. Я не была телепатом, и именно это делало меня такой хорошей подругой для нее. Руби была бы признательна за мой поступок, если б знала, сколько пользы это принесет. Я перелистала дневник до последней записи, сделанной вчера вечером, и стала читать.

10 ноября

Сегодня Джон опять разозлился (слава богу, Малин была в библиотеке; она услышала бы все, и что тогда?). Потом выскочил прочь, и кто знает, где он теперь… не могу даже думать об этом. Надеюсь, что он не напьется. Или не сделает какую-нибудь глупость. Когда он в таком настроении, я беспокоюсь за него. Вероятно, это потому, что он психует из-за нашего выпуска, следующего года и всего прочего. Я стараюсь поддерживать его, но это сложно, потому что я знаю, чего хочу. Хотя сейчас я готова передумать насчет Шотландии. Мне кажется, я нужна Джону здесь, на Восточном побережье. Я могу провести лето с ним на Виньярде, и мы сумеем найти решение вместе. Я буквально чувствую, как плавится мой мозг, настолько я устала. Ссориться так утомительно… Вот как все началось сегодня: моя научная руководительница дала мне потрясающую репродукцию со снимка Белых Песков на закате. Это по-настоящему великолепно. Фотограф сделал невероятное – то, как он передал все эти оттенки белого, розового и оранжевого. Я много месяцев хотела это увидеть, и со стороны Аниты было так мило подарить мне эту репродукцию… Я МИЛЛИОН раз говорила об этом с Джоном. Поэтому положила лист на свой стол, чтобы потом повесить на стену. Но когда я вернулась домой сегодня вечером, то обнаружила, что Джон поставил поверх него банку пива. ЗАПОТЕВШУЮ банку. От нее остался круг, репродукция непоправимо испорчена. Я так зла! И еще больше зла на то, что он даже не ощутил ни малейшей вины. Он не понимает, как это – беречь вещи. Вероятно, потому, что если что-то сломается или испортится, он всегда может КУПИТЬ новое. Как можно научиться беречь вещи, если ты супербогатый и тебя не заботит, что они сломаются? Когда я спросила его, почему он это сделал, Джон сказал, что я сама виновата, не надо было оставлять такую дорогую вещь на столе, и что мне нужно быть аккуратнее. Я ответила ему, что это абсурд, поскольку виноват явно он. Но потом он сказал мне отвалить. Ну да, полезный аргумент в споре… И какого черта вообще получился этот спор? Почему он не извинился за то, что испортил репродукцию? Джон сказал, что, если я не перестану ныть, он отменит нашу поездку в Нью-Йорк на зимние каникулы. Тогда я заплакала. Я попросила его не кричать и не отменять поездку (мы ждали ее таааак долго). Я буквально упала на колени и умоляла. Он посмотрел на меня, как на мусор, и вышел из комнаты.

Должен быть какой-то способ исправить это. Я хочу стать для него лучшей девушкой… может быть, если б я была лучше, этого не случилось бы. Но, опять же, какая-то часть меня хочет, чтобы ему было больно так же, как мне. Я хочу, чтобы он почувствовал настоящую боль. Разве это не ужасно с моей стороны? Я никогда не испытывала такого ни к кому больше. Желание причинить боль. Может быть, если Джон поймет, как это ужасно, он прекратит…

Иногда я гадаю, где граница между правильным и неправильным в отношениях? Сколько можно прощать другому? Я уверена, что большинство людей не простили бы его. Конечно, он может заполучить другую девушку за секунду – он богатый, популярный, красивый, очаровательный, – но остались бы ОНИ с ним или нет? Вероятно, нет. Я всегда остаюсь, я всегда в итоге извиняюсь. Иногда я даже не знаю, за что именно. Недавно, посреди одной из наших ссор, я засмеялась, потому что даже не могла вспомнить, за что извиняюсь. Это еще сильнее разозлило Джона, поэтому я замолчала. Но теперь, когда я это вспоминаю, мне по-прежнему смешно. Впрочем, я перестаю волноваться о таких вещах уже на следующий день, так что это не особо меня тревожит. Верно? Я не думаю, что это меня тревожит. Я не уверена. Я больше ни в чем не уверена, честно говоря. Этот голос в глубине моего сознания… Что, если в следующий раз Джон сделает что-нибудь похуже? Вдруг он ударит меня? Он этого не сделает, верно? Правда, я не знаю ответа на этот вопрос.

Помимо всего этого… есть и другое. Я даже не могу это записать, вот какой жалкой я стала. В итоге я начинаю думать о своем доме, и меня от этого тошнит. Иногда я жалею, что не могу ни с кем поговорить об этом. Но как сказать: «Слушай, мой парень ведет себя со мной как полный мерзавец, но я все равно остаюсь с ним»? Я просто не могу произнести эти слова.

Мне кажется, самое худшее – то, что я когда-то была такой сильной. Я была счастливой, веселой. Иногда я ужасно устаю. Я знаю, что веду себя как слабачка. У меня все лицо болит от улыбок. Иногда посреди разговора я думаю: «Может быть, сейчас лучше было бы нахмуриться?» Я так устала притворяться. Мне кажется, что я единственная, кому приходится так бороться за то, чтобы быть нормальной. Это заставляет меня чувствовать себя ужасно одинокой. И усталой. Я уже упоминала, насколько я устала? Ха.

Мне нужно сохранять позитивный настрой. У каждой пары случаются трудные времена. Джон стрессует, вот и всё. Серьезно, всё будет хорошо!! У всех пар бывают проблемы. Это нормально. Мне нужно перестать быть такой обидчивой и преодолеть это.

Я начала листать назад, воодушевленная тем, что дневник снова у меня в руках. Дошла до прошлой весны. Ничего. Как здесь может быть ничего? Именно тогда Руби поссорилась с Максом – или что там между ними случилось? Но между зимой и летом словно пролегла пропасть, записи были короткими и редкими.

Потом я наконец заметила имя Макса – в записи от 5 июля.

Макс написал мне вчера вечером. Это было прямо неожиданно. Мы с Джоном сидели у костра на пляже. Я не думала, что за все лето от Макса будут какие-нибудь вести, особенно потому, что он уехал на Гаити. Но мой телефон высветил его имя. Сначала я была рада и взволнована, но Джон увидел это, и у него сделалось такое лицо… Он бросил телефон в океан. Сегодня извинился, но сказал, что это и к лучшему, потому что он купит мне новый телефон, намного лучше старого.

Джон сказал, что я не должна больше разговаривать с Максом, заявил, что это вредит нашим отношениям, и если я хочу, чтобы мы оставались вместе, я не должна больше дружить с Максом. У меня болит душа, когда я думаю о том, что по возвращении в колледж не смогу больше говорить с Максом, но я люблю Джона. Я хочу быть с Джоном. Всё к лучшему, верно?

Это то, о чем говорил Джон? Что-то, что случилось минувшим летом? Я не понимала, какое отношение это имеет к Руби и ее отцу. Я пролистала еще несколько страниц, выискивая нужные слова, но ничего не – нашла.

Закрыв дневник, я держала его в руке; он казался тяжелым от мыслей Руби. Я вспоминала, как сегодня утром мы вшестером сидели за нашим столом. Я взяла кофе и миску овсянки с ягодами и принялась работать над дипломом. Макс сидел справа от меня и что-то читал, я не помню что. Джемма и Халед жаловались на то, что в столовую перестали привозить «Лак чармс», и теперь выбор хлопьев стал слишком полезным, а им обоим не хватает сахара.

Руби и Джон…

Я порылась в памяти, ища несоответствия. Тревожные взгляды, беспокойство, разочарование, страх. Но ничего этого не было. Они сидели напротив меня и вели себя совершенно нормально. Джон забросил руку на спинку стула Руби, она склонилась в его сторону. Они вместе читали новости, негромко смеясь над роликами в Интернете. Ее волосы были влажными – после тренировки она принимала душ, – рукава свитера закатаны до локтей. Руби часто прислонялась головой к его плечу, взгляд ее был теплым и любящим.

Голос Хейла. Стихотворение.

«Сделаем ли мы жизнь других людей лучше или хуже? Если кто-то страдает, облегчим ли мы его боль или проигнорируем ее?»

Глава 34

Последний курс

Я наблюдала за Руби и Джоном. Просчитывала его поступки, вглядывалась в выражение ее лица. Пыталась понять, почему они вообще вместе. Я стала их тенью. Подслушивала сквозь стену, когда Руби полагала, что меня вообще нет в моей комнате. Споры становились ожесточеннее и всегда заканчивались тем, что Джон принимался обзывать ее гнусными словами. Руби плакала, уткнувшись лицом в подушку. Я пыталась отвлечься на работу, на учебу.

Мы с Джоном старательно избегали друг друга после того вечера в Портленде. Если мы встречались глазами, в наших взглядах читалась угроза. Мы играли в опасную игру. Я знала, что он просчитывает свои риски, гадает, каким будет мой следующий шаг. Прикидывала, расскажет ли он другим о моем прадеде; однако знала, что Джон не хочет привлекать ко мне чье-то внимание. Он хотел, чтобы все принадлежало только ему: и всеобщее внимание, и Руби. Кроме того, я полагала, что ему нравится знать обо мне что-то, чего никто другой не знает. Это давало ему ощущение могущества.

Руби так и не нашла свою сумочку. Конечно же, ту ночь после поездки в Портленд она провела у Джона. На следующее утро я увидела, как она стоит в коридоре, а слесарь взламывает замок в ее двери. Она покусывала губу, на ней были спортивные штаны и футболка Джона, лицо выражало беспокойство. За завтраком она спросила, не видели ли мы ее сумочку, не могла ли она оставить ее в баре или обронить на улице. Или, быть может, она была в ее комнате? Джон смотрел на меня с предвкушением, кривя губы, но ничего не сказал. Мы оба крепко держались за эту веревку, каждый за свой конец, надеясь, что противник даст слабину и отпустит. Но ему не следовало бросать мне вызов.

Я стала проводить еще больше времени с Хейлом, у него дома – не около дома, а внутри. Исследовала его кухню, гостиную, спальню. Читала книги, сложенные стопками на полу, ела вместе с ним на диване готовую еду из кафе, спала вместе с ним в его постели. Мне нравилась его легкость, то, как он смеялся над всем, то, каким уверенным и цельным он был. Иногда Хейл говорил о будущем. О нашем будущем. О том, что может переехать вместе со мной в Бостон, если я поступлю туда на юридический. Я ждала подходящего момента, чтобы сказать ему, что хочу остаться в Эдлтоне. Я хотела пойти в магистратуру, в то время как он станет полноправным преподавателем. Я хотела жить в этом доме с ним, вместе читать и писать. Я хотела быть нормальной вместе с ним. У меня был шанс, и я собиралась им воспользоваться.

Он сказал, что со мной чувствует себя собой в большей степени, чем с кем-либо еще. Мне следовало сказать ему ужасно многое, но я молчала.

Мне нравилось, что у нас есть эта тайна. Я не должна была ни с кем говорить о Хейле. Я хотела, чтобы это осталось личным, только нашим.

В свободное время я пыталась понять, что делать с Руби. Я совершала пробежки длительностью в час, чтобы подумать об этом; ритмичные удары кроссовок об асфальт приносили мне облегчение. Похоже, никто больше не знал о плохом отношении Джона к Руби. Я заваливала Джемму и Халеда вопросами, которые должны были казаться им странными.

«Джон и Руби такие милые, верно?»

«Как вы думаете, Джон сделает Руби предложение после выпуска?»

«Руби выглядит счастливой, да?»

Они отвечали на мои вопросы расплывчато, пожимая плечами. Они ничего не замечали, им не было до этого никакого дела.

Руби сделалась молчаливой. Ее ничто не интересовало, она словно безвольно проплывала через семестр. Чем дальше это заходило, тем тревожнее мне становилось. Я пыталась вытащить ее из этого. Это было все равно что карабкаться на обрыв, но я не могла ни за что зацепиться, и к началу зимы наша дружба потускнела, разговоры сделались скучными и усталыми. Я не знала, что сказать, поэтому молчала. Это беспокоило ее – та неловкость, которую я создавала.

Я знала, что это неправильно. Неправильность грызла меня изнутри. Джон хотя бы не прибегал к рукоприкладству – по крайней мере пока. Но это было едва ли не более жестоко: то, как он при помощи слов подтачивал ее волю, манипулировал ею, заставлял подчиниться. Он ломал ее.

Макс знал, что что-то не так, но мы не разговаривали об этом. Мы никогда не признавались в том, что нам известно одно и то же. Когда я задавала вопросы, он отмалчивался.

Я знала, что Макс не смог бы помочь, даже если б захотел. Никто не был таким сильным, как я. Я была единственной, кто мог справиться с этой ношей.

* * *

Мне снилось, что я волчица. Я блуждала по лесам, окружающим Хоторн, удовлетворяя свои основные инстинкты. Лучше всего мне было, когда я находилась одна. Это касалось моих нужд, а у меня была только одна нужда. Выжить.

Но потом появился Хейл, который называл меня по имени:

– Малин.

Я посмотрела на него своими волчьими глазами.

– Я тебя звал, – произнес он.

– Я тебя не слышала, – ответила я.

– Что происходит?

– Я читаю.

– Читаешь что?

Я посмотрела вниз, но мои пальцы уже давно превратились в лапы – когтистые, поросшие шерстью. Передо мной стоял Белый Клык.

– Ты готовилась к экзамену? – спросил он.

– Да.

– Ты перечитала стихотворение Цветаевой? Оно будет в программе.

– Нет.

– Ты помнишь, о чем оно?

– Да.

– Что ты собираешься делать?

Он улегся на землю и свернулся передо мной. Мне это нравилось. Я хотела, чтобы он так и лежал. Я прижала голову к его груди. Он был так близко, его морда была всего в нескольких дюймах от моей. Я видела, как шевелятся его губы, но не слышала ни звука. Он говорил, но его слова не доносились до меня.

– Что? – спросила я. – Я тебя не слышу.

Он стал кричать, но я по-прежнему не слышала его. Я крикнула в ответ:

– Я ТЕБЯ НЕ СЛЫШУ!

А потом, словно кто-то включил звук, его голос прогремел у меня над ухом:

– ЧТО ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ ДЕЛАТЬ?

* * *

Другой сон.

Я была дома, сидела на лужайке перед крыльцом вместе с Бо, гладя кончиками пальцев его шелковистые уши. Он тыкался носом мне в ладонь, лизал основание большого пальца.

Я услышала голос Руби, поэтому встала и огляделась по сторонам, но никого не было. Ни соседей, ни проезжающих мимо машин. Потом раздался приглушенный всхлип – так она плакала, когда утыкалась лицом в подушку, – и он звучал так, словно доносился от дерева на подъездной дорожке. Я пошла туда, Бо вертелся у моих ног. Дерево было покрыто сброшенными оболочками цикад, их прозрачные чехольчики усеивали ствол. Я подошла ближе, и плач сделался громче. Руби была внутри дерева. Или это была моя мать? Я не могла различить их. Я слышала голоса их обеих, они за что-то оправдывались, но я не могла разобрать слов. Я прижалась ухом к шершавой коре. А потом мои ноги вросли в траву, и я не могла уйти. Я была вынуждена стоять и слушать их приглушенные голоса. Посмотрела вниз, но Бо исчез, и что-то хрустнуло и сломалось у меня внутри, и тогда прозвучал сигнал будильника.

И едва это началось, я не смогла это остановить.

Часть III

Все мы падем

Глава 35

Техас, 1997 год

В то утро Леви был необычайно милым. Он уже давно не был милым, и я радовалась, что мой брат вернулся. Но одновременно я была настроена скептически, поэтому внимательно следила за ним. Мы вместе ели вафли, и когда я попросила у матери сиропа, Леви сам встал и достал его из холодильника. Эту подробность я лучше всего запомнила из событий того утра. Липкий сироп на моих пальцах, сладость, запекшаяся в уголках моих губ.

Мама спешила, она опаздывала. Она всегда опаздывала. Никак не могла найти свои ключи и бормотала что-то себе под нос, пока мы в молчании завтракали.

– Дети, – спросила нас мама, – вы не видели мои ключи?

– Нет, извини, – ответила я.

Леви нежно улыбнулся ей и помотал головой.

– Хочешь еще сока? – спросил он у меня.

Наполняя мою чашку, брат хитро ухмыльнулся, как будто у него была какая-то тайна, которую он не говорил мне. Я все еще злилась на него за то, что он так разговаривал с нашей матерью и расстраивал ее, поэтому даже не стала спрашивать, что он скрывает, хотя мне и хотелось знать, о чем он думает.

– Ладно, – сказала мать, – наверное, вызову такси.

Она стояла, уперев руки в бока, и обводила взглядом поверхности кухонной стойки и столика.

– Хорошая идея, – отозвался Леви и встал, чтобы помыть свою тарелку. Он никогда раньше не мыл посуду.

Почти все утро я старательно избегала Леви. Мы с Бо плавали в бассейне, пока Лейн загорала в шезлонге на лужайке.

После полудня я пробралась в прохладную кухню за фруктовым мороженым. Открыв морозильник, стала рыться в ящике в поисках своего любимого вкуса – клубничного. Сидя на полу рядом с Бо, я обсасывала с мороженого цветную глазурь, изо всех сил стараясь не запустить в нее зубы.

В дверях появился Леви.

– Угадай, что я нашел? – спросил он.

На его лице снова была та ухмылка. Мне она не нравилась. Я не обратила на него внимания, но ему было плевать. Он сунул что-то почти мне в лицо. Я подняла взгляд на то, что он держал в руке. Серебристые ключи, привешенные к миниатюрной Эйфелевой башне. Прошлым летом мы всей семьей ездили в Париж, и почти всю поездку родители занимались тем, что развлекали Леви. Он не любил уезжать из дома.

– Где ты это нашел? – спросила я.

– В прихожей, – сказал он, бросая их на стойку.

– Но мы никогда не заходим в прихожую.

Мы всегда пользовались гаражной дверью. Прихожая была странной частью дома – формальной частью, через которую приходили и уходили только гости.

– Не знаю, – ответил брат. – Но она будет ужасно рада, когда узнает, что я нашел их для нее.

Я положила мороженое на свое колено, и сладкая растаявшая жижица закапала на пол. Я изучала Леви – его выверенные движения и невероятное чувство самоуверенности. Что-то было не так. Он был слишком доволен собой.

– Ты спрятал их, так? – спросила я.

Леви резко повернул голову в мою сторону. Он всегда считал меня слишком тупой, недостаточно умной, чтобы сравняться с ним. Младшая сестра, всегда в его тени.

– Ешь свою мороженку, – бросил он злобным тоном, словно мои слова выбили его из колеи.

– Я скажу маме, – заявила я. – Из-за тебя она опоздала на работу.

Бо теснее прижался к моему бедру, и я заметила, как он смотрит на мороженое, которое я держала в руке. Взгляд его добрых карих глаз перебегал с эскимо на меня и обратно. Мне нравилось, когда становились видны белки его глаз, такие чистые и красивые. Я бросила на него предупреждающий взгляд: собакам не полагался десерт. Он громко вздохнул и положил голову мне на колено, устраиваясь поудобнее, чтобы вздремнуть.

– Если ты ей скажешь… – начал Леви.

– То что? Ты наябедничаешь на меня? – Я бесстрашно пригвоздила его взглядом, несмотря на то что, сидя на полу, смотрела на него снизу вверх. – Я не сделала ничего плохого.

Леви покраснел, и на несколько секунд мне показалось, что он сейчас скажет что-то еще, но он просто вышел из кухни. Я слышала, как брат ведет рукой по стене, царапая краску ногтями.

Я жалела, что вообще что-то сказала. Лучше было бы промолчать. Он всегда тщательно продумывал свое следующее нападение. Мне следовало это знать. Мне следовало знать, что он этого так не оставит. Но я пропустила сигналы, а потом было слишком поздно.

Глава 36

День Выпускника

У меня есть план, и это хороший план. После зимних каникул я выделила день на то, чтобы собрать кусочки головоломки воедино и вычислить, как заставить все это работать.

Я смотрю на синюю краску, засохшую у меня под ногтями, и слушаю, как Макс спускается по лестнице. Хорошо. С ним я разберусь позже.

Руби и Джон в соседней комнате. Я представляю, как он сидит за ее рабочим столом, откинувшись на спинку стула. Руби, вероятно, думает о том, что собирается ему сказать, о том, что она знает: он был с Джеммой в душевой, и теперь им, Джону и Руби, придется расстаться. Я гадаю, пойдем ли мы после этого на Бал Последнего Шанса. Может быть, Руби предпочтет остаться дома. Для меня это будет хорошо. Я помогу ей справиться с этим – ведь разрыв с Джоном будет совсем свежим.

Подтолкнуть Джемму к нужному поведению было просто. Как обычно. Я вспомнила про Лайама – про то, как отчаянно Джемма хотела сделать вид, будто ее кто-то желает. Ей требовался лишь намек на то, что между Джоном и Руби что-то разладилось, и она с готовностью клюнула на приманку. Она всегда была одержима Джоном. Она и раньше подкатывала к нему, и я знала, что она сделает это снова, если достаточно выпьет и воодушевится.

Руби спряталась в своей оболочке, но никуда не делась. Может быть, от нее осталась только какая-то часть, но этого достаточно. После такого она ни за что не останется с Джоном. После того как он изменил ей. Я знала, что она должна это увидеть своими глазами, а не услышать от кого-то из нас. Ей нужно было увидеть его подлость и испытать боль. Мой план сработал идеально. Ей нужно было лишь узреть, как Джемма и Джон заигрывают друг с другом, а еще лучше – как они трахаются, что они и сделали. Мне нужно было посеять сомнение в ее разуме.

Она достаточно сильна, чтобы принять правильное решение. Сначала ей будет тяжело, но я помогу, и ей станет лучше. А если ей нужно с кем-то встречаться, пусть это будет Макс. Макс, который любит ее так, как ей до́лжно быть любимой. А потом наша компания станет здоровой и цельной. Без Джона всем будет лучше.

Я прижимаюсь ухом к стене, и голоса, доносящиеся через перегородку, становятся яснее. Моя щека и ушная раковина играют роль массивного наушника, отсекая все остальные шумы. Я сдерживаю дыхание.

– Детка, – говорит Джон. Голос у него взвинченный. Предупреждающий. – Что с тобой?

– Ничего, – отвечает Руби твердым тоном. Это радует.

– Отлично, – говорит Джон. – Тогда ты ведешь себя как стерва. Я пришел сюда, чтобы повидать тебя после долгого дня, после того как спас Бекку, а ты даже не смотришь на меня. Только не говори мне, что ты ревнуешь.

Джон делает паузу. Я слышу через стену его шаги. Он не умеет ступать легко.

Голос Руби:

– Дело не во мне, а в тебе.

Джон молчит. Они оба молчат. Я слышу, как в комнате Руби открывается корзина для грязного белья. Руби всегда прибирается, когда нервничает, когда не знает, куда девать руки.

– И что я сделал на этот раз? – Снова Джон.

Руби молчит. Я знаю – она решает, как поступить. «Поступи правильно».

– Я видела тебя с Джеммой, – говорит она.

Слова ее звучат ясно, твердо, уверенно. Никаких «он сказал, она сказала», как я планировала. Она все видела собственными глазами. Джону нечем крыть. На этот раз он не сможет выкрутиться.

– И что? – скептически спрашивает он. – Мы были вместе весь день; конечно, ты видела меня с Джеммой.

– Ты отрицаешь, что занимался с ней сексом?

Молчание. Снова голос Руби:

– Ты действительно пытаешься отрицать, что изменял мне с моей подругой? Я видела вас собственными глазами.

– Несомненно, она не такая уж хорошая подруга.

– Перестань ходить вокруг да около, – говорит Руби. Твердо. – Я видела вас. Ты ничего не можешь сказать, чтобы как-то вывернуть эту ситуацию, поэтому даже не пытайся.

Я знаю, что Руби старается сохранять спокойствие. Ей хочется плакать и кричать, но она не сделает этого. Последняя запись в ее дневнике поведала мне об этом. «Я не могу допустить, чтобы мои эмоции взяли надо мной верх, он лишь использует это впоследствии против меня. Я должна быть сильнее. Это единственный способ выиграть».

Джон говорит что-то, но я не слышу, потому что в этот момент меняю позу, и их слова становятся неразборчивыми.

– Что-что? – переспрашивает Руби. Потрясенно и оскорбленно.

– Макс.

– Дело не в нем, – возражает Руби. – Он тут совершенно ни при чем.

Несколько секунд они молчат, а потом я слышу, как Джон произносит одно-единственное слово:

– Шлюха.

Этот тон он использует для своих самых грязных реплик. Я слышала его однажды, на первом курсе, после того как нас остановил охранник. Тогда Джон отпускал комментарии в адрес Макса.

– Ты шутишь. Ты, должно быть, шутишь, – говорит Руби. – Дело не во мне и не в Максе; прекрати винить меня в том, чего я не делала.

– Я видел, как он вытаскивал тебя из озера. – Я, должно быть, пропустила это, пока была под водой. – Вы смотрели друг на друга так, словно хотели потрахаться прямо там.

– Ты придумываешь всякую чушь, – отвечает Руби.

– Я знаю, что ты все время с ним переписывалась, – продолжает Джон. – Ты плакалась ему. Черт, вы, наверное, постоянно плакались друг другу на то, в каком жестоком мире живете. Бедняжечка. Лучше беги к нему прямо сейчас. – Джон тяжело дышит. Он загнан в угол. Дикий зверь, у которого нет ни единой лазейки.

– Как ты мог так поступить со мной? – спрашивает Руби. По-прежнему твердо. – И с Джеммой? Как мне дружить с ней после этого?

– Она сама повесилась мне на шею. Я говорил ей, чтобы отстала, но она не послушала. Ты же знаешь, какая она настырная.

– Значит, ты не собирался прижимать ее к стенке в душевой и взасос целовать ее шею? Она сама заставила тебя это сделать? Если она сама – как ты это сказал? – повесилась тебе на шею, значит, ты дал ей повод. Она не стала бы делать это ни с того ни с сего.

Джон, должно быть, продолжает ходить по комнате, потому что я слышу, как содрогается перегородка.

– Я не стал бы ничего делать, если б не увидел, как ты переписываешься с Максом, – говорит он.

– Значит, это я виновата? Если б я не была такой шлюхой, то ничего и не случилось бы? Ты действительно пытаешься это утверждать? Что с тобой? Прекрати вешать это на меня! Это ты изменил мне с Джеммой!

Голос у нее высокий, резкий и яростный. Она кричит. Она вот-вот сломается. Это все его дело. Его грязные приемчики кукловода. Он всякий раз ломает ее. Она никогда не выиграет.

– Тебе нужно успокоиться, – говорит Джон. – Ты ведешь себя как сумасшедшая.

Голос у него такой спокойный, ровный. Хищник, просчитывающий действия жертвы перед тем, как наброситься на нее.

– Я сумасшедшая? Я видела, как ты трахался с другой, а ты пытаешься это отрицать и даже не собираешься извиняться…

– Посмотри на себя, ты просто свихнулась. Ты чокнутая, – говорит он.

Я слышу, как Руби начинает плакать; рыдания сотрясают ее грудь, словно порывы бури.

– А теперь ты плачешь, – продолжает Джон. – Видишь? Я же сказал, ты чокнутая.

Я слышу, как что-то ударяется в стену с другой стороны, и на миг отшатываюсь. Потом до меня доносится шум потасовки. Я опять прикладываю ухо к стене.

– Ты пытаешься ударить меня? – спрашивает Джон.

Руби все еще плачет. Этот звук заставляет меня вздрогнуть.

– Ты должна перестать плакать, Руби. Перестань, прекрати.

Снова стук – похоже, на этот раз книга, упавшая на пол; ее страницы с шорохом перелистываются сами по себе.

– Ты думаешь, что можешь что-то сделать мне? – говорит Джон. Я понимаю, что он говорит это прямо ей в лицо, настолько тихий у него голос.

Руби издает такой звук, словно задыхается. Я в ярости, мне хочется пробить перегородку насквозь. Но я не делаю этого. Она не должна знать, что я подслушиваю. Она не должна знать, что я имею к этому какое-то отношение. Она порвет с ним. Это должно произойти. – Сейчас.

Я слышу, как его кулак ударяется во что-то мягкое, и Руби издает булькающий звук – как будто с разбега прыгнула в холодную воду.

И еще раз.

Таких звуков я еще ни разу не слышала из-за этой стены. Это уже физическое насилие.

Несколько секунд стоит тишина, потом я снова слышу голос Джона.

– О, черт… мать твою… прости, – говорит он. – Руби. Прости.

А потом я слышу, как открывается и закрывается дверь, шаги Джона удаляются вниз по лестнице, и все стихает.

Потерять драгоценную жизнь не входит в мои планы. Все на грани, неуправляемые. Я была сосредоточена на одной только Руби, и всё распадается на куски, а я не успеваю сложить всё заново.

Глава 37

Техас, 1997 год

В тот день, когда Леви спрятал ключи, я терпеливо ждала, пока наша мать вернется домой. Когда она наконец приехала, я села на ее кровать и смотрела, как мать переодевается. Она преображалась в ту, какой я ее знала, снимала серьги и кольца и со звоном роняла их в керамическую тарелочку на комоде. Неизменность ее действий после трудового дня успокаивала и навевала чувство постоянства.

– Как прошел день, девочка моя? – спросила мать.

Она развязала голубые форменные брюки, и те упали на пол. Мне понравилось, как она сказала «девочка моя». Она пропела эти два слова уютным, домашним тоном. Когда мать так говорила, все было хорошо.

– Нормально, – ответила я. – Мы с Бо плавали. А потом я прочитала книгу.

– Всю книгу? – На нее это произвело впечатление. Я любила радовать ее. – Какую же?

– «Клуб нянечек», – отозвалась я.

Мать сняла рубашку и бросила ее в корзину, стоявшую на полу. Рядом с корзиной тоже лежала груда одежды, и я подумала о том, что у меня почти закончились чистые вещи. Мысленно сделала пометку: спросить у отца, как пользоваться стиральной машиной. Мать в последнее время была слишком занята, сосредоточив все свои силы на Леви. У нее не было времени заботиться обо всех нас.

– Это потрясающе, – сказала она. – Ты моя потрясающая дочь. Как же мне повезло!

– Очень повезло, – подтвердила я.

Услышала, как в коридоре звякают жетоны на ошейнике Бо. Он вбежал в комнату, запрыгнул на скамеечку, стоящую у кровати, потом на покрывало и устроился у меня на коленях.

– На постель нельзя, – сказала мать. Пес спрыгнул на пол и выжидательно посмотрел на меня.

– Хороший мальчик, Бо, – похвалила я его. Он довольно пыхтел, высунув язык.

Мать посмотрела через окно на лужайку и бассейн.

– Там жарко, да? – Она всегда заговаривала о погоде, когда на самом деле думала о чем-то другом. Потом поинтересовалась: – Как сегодня вел себя твой брат?

Я почувствовала, как она напряглась, поэтому стала смотреть на покрывало, не желая встречаться с ней взглядом и видеть, как ей больно. Мать стянула через голову серую футболку и собрала волосы в «хвост» на затылке.

– Всё в порядке, милая, – произнесла она, пытаясь сохранять спокойный тон. – Ты можешь мне сказать.

Я подумала о том, говорить или не говорить ей. Я взвешивала угрозу, произнесенную Леви.

– Не хочу ябедничать на него, – заявила я наконец.

Мать села на кровать рядом со мной, и покрывало между нами сморщилось. Я попыталась разгладить его ладонью, стремясь возвратить прежнюю идеальность.

– У Леви сейчас сложное время. Если он сделал что-то плохое, лучше, если я буду знать об этом, тогда мы сможем помочь ему. Ты хочешь, чтобы ему стало лучше, верно?

– Угу, – отозвалась я, по-прежнему глядя на постель.

Она стала гладить меня по спине, и мои дурные предчувствия ослабели. Мать и отец были единственными людьми, чьи прикосновения не вызывали у меня тревоги.

Некоторое время я молчала, сосредоточившись на дыхании Бо, а потом сказала ей:

– Он спрятал твои ключи сегодня утром.

Она перестала гладить меня и уставилась в пол; несколько прядей волос упало ей на лицо.

– Когда я думала, что потеряла их? – Голос ее был ровным, но я расслышала легкую дрожь – где-то в глубине ее горла.

Я кивнула, и мать обняла меня.

– Спасибо, что сказала мне. Я знаю, что это было нелегко, – прошептала она. – Скоро Леви станет намного лучше. Сейчас он не в себе. Но он все равно твой брат. Мы должны и дальше помогать ему, продолжать любить его, и ему станет лучше.

Я решила не говорить ей о его угрозах. Если скажу ей об этом, дрожь может стать сильнее.

* * *

Когда в тот вечер я легла спать, аккуратно расставив мягкие игрушки по величине у подножия кровати, я услышала, как открылась дверь. Приподнявшись на локтях, я уставилась в темноту.

– Ты сказала маме? – спросил Леви тихим низким голосом. Я ничего не ответила. Несколько секунд спустя он прошептал: – Плохое решение, сестричка.

Глава 38

День Выпускника

Я не утруждаю себя стуком в дверь Руби. На несколько секунд прикладываю ладонь к стене и заглядываю внутрь.

Руби лежит на кровати в позе зародыша. Судя по тому, что я слышала через перегородку, он бил ее не по лицу. Звуки ударов были приглушенными, и то, как Руби давилась воздухом, наводит меня на мысль, что они пришлись в живот. Я осторожно вхожу в комнаты. Юбка-пачка неаккуратной мокрой грудой лежит в углу кровати. Я просаживаюсь на край постели.

– Эй, – говорю почти шепотом. Тренировочные штаны Руби закатаны до середины голеней. – Ты в порядке?

Глаза Руби открыты, но она упорно смотрит на винтажный постер с изображением Нью-Йорка. Джон подарил его ей на втором курсе, когда они ездили туда на каникулы. Это была одна из множества поездок, когда они останавливались в номерах роскошных отелей с видом на городской пейзаж. Когда-то я гадала, о чем они разговаривали, когда оставались одни…

– Я могу что-нибудь сделать? – спрашиваю. Хочу сказать «пойдем, тебе нужна помощь», но слова застревают у меня в горле. Завеса между притворством и реальностью, как всегда в присутствии Руби, истончается, и я даже не уверена, понимает ли она, почему я здесь. Слышу, как внизу закрывается дверь, и гадаю, пойдем ли мы все-таки на Бал Последнего Шанса. Сейчас это кажется совершенно неважным, еще больше, чем – прежде.

Руби приподнимается на локте и заставляет себя встать. Я делаю движение, чтобы помочь ей, но она мотает головой, подходит к столу и достает утюжок для волос.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Готовлюсь. – Тон у нее ровный, беспечный.

– Может, тебе пойти к врачу?

– Зачем?

– Потому что Джон тебя избил, неужели неясно?

Без малейшей паузы она отвечает:

– Это пустяки.

Руби держит вилку, провод под весом утюжка раскручивается до земли, и тот клацает о деревянные половицы. Направляясь к шкафу, она вздрагивает, потом откашливается, не желая, чтобы я слышала ее боль.

– Что мне надеть сегодня? – спрашивает Руби, но голос у нее какой-то тусклый. Она открывает гардероб и достает два платья – черное, расшитое бисером, и красное, вычурного покроя. – Они такие разные… Я не могу выбрать.

– Руби, – говорю я, тщательно обдумывая слова, – ты уверена, что у тебя все в порядке с внутренними органами? Я слышала, как он тебя ударил.

– Со мной все хорошо, – отвечает она. – Нам нужно побыстрее подготовиться.

– Разве этот бал так важен? Тебе же больно.

Я не понимаю, почему она так ведет себя. Я хочу вырвать ее из этого состояния.

– Оставь это, – предупреждающим тоном произносит Руби.

От утюжка поднимается пар. Она запускает пальцы в спутанные мокрые пряди.

– Хорошо, послушай, – молящим голосом говорю я, – ты не можешь встречаться с тем, кто бьет тебя, кричит на тебя, угрожает тебе, как это делает он. Он изменил тебе с Джеммой, разве это тебя не волнует?

Руби с невероятным спокойствием смотрит на меня.

– Ты думаешь, я не знаю о его изменах?

Я молчу. Она снова смотрит на свое отражение и ловит в зеркале мой взгляд.

– Все отношения разные.

Я не думала, что все будет так.

– Ты не понимаешь, – продолжает Руби, распрямляя свои волосы утюжком. – У него было трудное детство, он ничего не может с этим поделать. Его отец влип, а потом уехал и не подавал о себе вестей. Я хочу сказать, если кто-то и может это понять, то только я. Кто знает, где сейчас моя мать? Так что я его понимаю.

Мне не жалко Джона. То, через что он прошел из-за своего отца, он мог использовать для того, чтобы стать лучше. К тому же Руби вовсе не отличалась разрушительным поведением. Ну, отличалась, но только в отношении себя самой.

– У тебя нет мамы, но ты не бьешь людей кулаками. Не думаю, что отсутствие отца его оправдывает. Ты же порвешь с ним теперь, верно? – спрашиваю я.

Она должна порвать с ним. Я подстроила все это, чтобы она могла выйти из этих отношений. Мы смотрим друг на друга ясными и сосредоточенными глазами. Она выжидает секунду, потом отводит взгляд.

– Руби, – твердо говорю я. – Руби. Нет, ты должна расстаться с ним. Его детство – не оправдание. Он, по крайней мере, должен был понимать, что поступает неправильно. Это нелепо, ты должна защищаться от подобных вещей.

– Я не могу расстаться с ним. – Голос у нее делается напряженным и смазанным.

Я подхожу к ней, выключаю утюжок и забираю его у нее из рук. Потом становлюсь прямо перед ней, чтобы она не могла отвернуться.

– Все просто, – говорю я. – Ты спускаешься вниз, говоришь ему, что все кончено, потом поднимаешься обратно наверх и продолжаешь жить дальше собственной жизнью. Я тебе помогу.

– У тебя все только черное и белое, – произносит Руби, снова садясь на кровать. – Ты такая правильная… Ты следуешь списку правил и точно знаешь, как им следовать. Не могу сказать наверняка, но не все остальные должны следовать тем же правилам. Это не твоя жизнь, М. Это моя жизнь.

– Почему ты вообще хочешь остаться с ним? Он ужасно обходится с тобой. И ты это понимаешь, не можешь не понимать.

Руби вздыхает. Она устала и обижена. Она не смотрит мне в глаза.

– Расскажи мне. Объясни. Тебе нужно рассказать мне все, – говорю я.

Руби хмурится.

– Ладно. Хорошо. У меня нет денег, в отличие от тебя, или Джеммы, или Халеда, или Макса… или Джона. Я могу учиться в Хоторне только благодаря стипендии за футбол. Ты это знаешь, верно?

– Да. – Я не понимаю, какое отношение это имеет к Джону. – Но твой отец – преподаватель, это очень хорошая работа. И вообще, никому нет до этого дела. Денежный вопрос не так уж важен.

– Именно поэтому ты не понимаешь.

Я молчу. Она продолжает:

– Тебе не нужны деньги. Твои родители платят за все. Но мне нужны. Потому это имеет значение.

Она права.

– Я все равно не понимаю, почему ты должна оставаться с Джоном, – говорю я.

Руби молчит. Ноздри ее раздуваются, щеки заливаются краской.

– Мой отец уволен.

– О… – произношу я, не зная, что сказать дальше.

Она некоторое время думает, затем говорит:

– Я застала его… с одной из его студенток, когда мне было десять лет. Вошла в его кабинет и видела все. И он знал, что я его видела, но ничего не сказал. Много месяцев я не могла даже смотреть на него. Когда я была в средней школе, отец получил предупреждение от администрации колледжа. Он не сказал почему, но я слышала, как все в лагере шепчутся об этом. Наш городок такой маленький, там невозможно сбежать от сплетен. Я слышала, что его снова застали с поличным – на этот раз другой преподаватель.

– Руби, прости, – выговариваю я. Не могу представить, что делала бы, будь я на ее месте. Представляю в этой роли моего отца, и меня начинает подташнивать.

Руби продолжает:

– Похоже, предупреждение вообще не подействовало. На этот раз он закрутил роман с одной из своих студенток. Такой идиотизм! И на сей раз его уволили. А без его жалованья я не могу позволить себе учебу. Я имею в виду, у меня есть кое-какие деньги, но этого недостаточно.

– А как же стипендия?

– Она лишь частично покрывает стоимость обучения. И ты же знаешь, какие здесь порядки. Я не могла бы ходить обедать со всеми вами, покупать напитки в баре, кататься на лыжах. Даже учебники для моих курсов сто́ят по пятьдесят долларов каждый. Так что Джон предложил платить за все это.

Я перестаю расхаживать, упираю руки в бока и фокусирую взгляд на груде грязной одежды. Это так в духе Джона… Влететь, выступить спасителем, чтобы ощутить довольство собой – как бы в компенсацию за свои поганые привычки. Он хотел, чтобы его любили и считали героем.

– Если тебе нужны деньги, почему ты не обратилась ко мне? Я помогла бы тебе… я все еще могу помочь тебе.

– Потому что он – мой парень. Такие вещи можно рассказать своему парню. И когда он предложил заплатить, сначала я сказала «нет». Я все лето вкалывала, работала официанткой на Виньярде. Но этого оказалось недостаточно. У меня не было другого выбора.

Значит, Руби – собственность Джона. Он делает с ней все, что хочет, и знает, что она не предпримет ничего по этому поводу.

– Я возмещу ему все, что ты должна, и тогда ты будешь свободна, – говорю я. Быстро подсчитываю, сколько денег на моем накопительном счете, открытом родителями для меня. Раньше я даже не запрашивала доступ к нему, но это экстренный случай.

Она качает головой.

– Руби, это будет тянуться бесконечно, пока ты сама не закончишь это.

Она смотрит в окно. Ее взгляд – тень того, каким он был когда-то, вся радость в нем угасла. Я вспоминаю, как смотрела на меня моя мать в больнице. Такой же беспомощный, потерянный взгляд.

– Спасибо, но нет. Я собираюсь остаться с ним. Просто перестань, пожалуйста. Клянусь, со мной всё в порядке. Вероятно, в ближайший час он вернется сюда и извинится. Он всегда так делает. И я собираюсь когда-нибудь выйти за него замуж. Я люблю его. Я знаю, что это звучит безумно. Но он заботится обо мне, он пытается извиниться. Когда он не ведет себя так… ужасно, он совершенно другой. Любовь всей моей жизни.

– Выйти за него замуж? – переспрашиваю. Это единственное, что я расслышала.

Руби смотрит на меня. Кожа у нее бледная, скулы туго обтянуты, веснушки выцвели по зимнему времени.

– Ты до сих пор не поняла, да? Я хочу этой жизни. Я хочу быть богатой, как ты. Тебе не приходится беспокоиться ни о чем. А я вряд ли смогу заработать кучу денег, трудясь в каком-нибудь музее или галерее. Если Джон – мой билет в эту жизнь, я приму его. Пожалуйста, не говори ничего. Ладно? Ты должна пообещать мне. Это важно для меня.

– Это безумие, – говорю я. Ничего не могу с собой поделать. – Руби, он сумасшедший. Он когда-нибудь убьет тебя.

– Не убьет.

Руби смотрит на свой живот, прикрытый свитером.

Я сажусь рядом с ней на кровать. Может быть, если я прикоснусь к ней, она увидит правду, послушает меня.

Я пытаюсь говорить мягко, но фраза получается резкой и скомканной.

– У тебя может быть внутреннее кровотечение.

Она не говорит ничего.

– Я хотела бы, чтобы ты была сильнее, – добавляю я.

Руби смотрит на меня, и в глазах ее горит огонь, которого я не видела в них прежде.

– А я сильная – вот так, на свой лад. То, что ты считаешь силой иное, не означает, что я не могу быть сильной по-своему. Я делаю это для себя, и пусть все так и остается. Я в порядке, понимаешь?

Я все еще считаю, что Руби ошибается. Она не хочет признать, что Джон ей не подходит. Она полностью отрицает то, кем является. А потом я задаю вопрос, на который она, как я знаю, не захочет отвечать.

– А что насчет Макса?

– Не знаю, – говорит Руби.

– Что случилось между вами двоими?

– В прошлом году он поцеловал меня. Мы возвращались из библиотеки вечером; это был один из тех ранних весенних дней, когда все просто по-дурацки счастливы, постоянно, потому что наконец-то стало тепло. Понимаешь?

Я не понимаю. Я ненавижу жару.

– Так вот, – продолжает Руби, – тогда это и случилось. Это было приятно. После этого я не могла перестать думать о нем. Он сказал, что будет ждать меня столько времени, сколько понадобится. Это мерзко, знаю…

Она смотрит в пол, избегая поднимать на меня взгляд.

– А потом случилась вся эта фигня с моим отцом, и я решила, что будет лучше, если мы с Максом перестанем общаться. Так и вышло.

«Ты имеешь в виду – Джон решил, что будет лучше, если вы перестанете общаться». Я вздыхаю и решаю – пусть будет так, как есть.

– Мне нужно еще кое-что спросить у тебя, – говорю.

– Конечно, а что именно?

– Ты выбрала меня своей подругой потому, что не видела во мне конкурентку?

Вид у Руби озадаченный.

– О чем ты вообще?

– Я говорила с Амандой. Я знаю, что случилось, когда вы с ней были в лагере – ту историю с Джиги.

– Так ты знаешь?.. Я не удивлена, что Аманда рассказала тебе. Она любила помучить меня, угрожая, что расскажет об этом… Ну да, это правда. Я до сих пор в ужасе от этого. Это то, чего я ужасно стыжусь, и жалею, что не могу отыскать ее и извиниться, но я слишком труслива.

Я смотрю в пол. Руби втягивает воздух, что-то соображая.

– Но какое отношение это имеет к нашей с тобой дружбе?

– Аманда намекнула, что… ну, что ты хочешь быть лучшей, и ты ведь действительно призналась, что хочешь быть богатой и популярной.

Руби морщится и кладет ладонь мне на запястье.

– Ты считаешь, что я просто использую тебя?

Я застываю. Тон Руби становится серьезным.

– М, нет. Ты моя дорогая, любимая подруга. Я не выбирала тебя, просто так совпало. Мне нравилось общаться с тобой. И ты единственная, кто был рядом ради меня само́й. Я не чудовище. Я никогда не стала бы изображать дружбу с тобой или использовать тебя, или на что там еще намекала Аманда. Может быть, то, как я поступила с Джиги, и выставляет меня в чудовищном свете, но с тех пор я всячески пыталась искупить это.

Я решаю поверить ей. Другой вариант означает, что меня обманывали в течение четырех лет, а эту мысль трудно переварить. И к тому же в голосе Руби звучит нечто, заставляющее меня думать, что она говорит правду. Я видела ее доброту. Может быть, она и жаждет другой жизни, но я не думаю, что Руби когда-нибудь снова пожертвует кем-то другим ради своей выгоды. Если она и намерена кем-то пожертвовать, так это собой.

Мы еще долго сидим рядом в ее комнате при тусклом свете. И пока она думает о своем будущем с Джоном, я составляю новый план. План, который должен сработать.

Глава 39

Техас, 1997 год

События того дня встают передо мной, когда я засыпаю. Крик бьется в моей голове, пульсирует в моих окровавленных руках, мои нейроны активируются, напоминая мне о том, что произошло. Несмотря на все минувшие годы, чувства, которые я испытывала в тот момент, не выцвели.

Я проснулась позже, чем обычно, и это было странно. Разомкнув тяжелые веки, увидела на часах мерцающие красные цифры – 8:53. В доме было тихо, от окна доносилось тихое гудение кондиционера. Я вытянула ноги к тому месту, где спал Бо, но нащупала лишь складки простыни. Разгоняя сонный дурман, я села. Мать всегда будила меня перед тем, как уехать на работу; запах ее шампуня все еще чувствовался на моей подушке после того, как она поцеловала меня в лоб. Отец делал то же самое, но он всегда уезжал так рано, что я не просыпалась, когда он заходил ко мне.

Приминая босыми ногами ворс ковра, я вышла в длинный коридор, ведущий к кухне. К стенам были прислонены фотографии в рамках, мои родители были слишком заняты, чтобы повесить их. Эти фото стояли так вот уже больше года.

Леви сидел за столом и завтракал. Хлопья хрустели у него на зубах, молоко хлюпало на языке.

– Где мама? – спросила я.

– Уехала раньше, – ответил брат, не поднимая глаз. Он читал журнал про машины, один из тех, которые выписывал для него мой отец. Леви уже был невероятно умным, отлично разбирался в устройстве механизмов.

Настороженно глядя на него, я спросила:

– Почему ты меня не разбудил?

– Не хотел нарушать твой сладкий сон, – сказал Леви. Голос у него был недобрый. Я была еще маленькой, но уже понимала разницу в интонациях. Леви начал использовать сарказм в раннем возрасте. Я еще не знала этого термина, но когда позже усвою его, то буду думать о Леви.

Я не хотела оставаться наедине с ним.

– А Лейн здесь? – спросила я, выглядывая через стеклянную дверь на задний двор. Она уже сидела в шезлонге, нацепив наушники и прикрыв глаза от солнца; рядом с ней стоял стакан кофе со льдом. Леви проследил за моим взглядом, а потом вернулся к своему журналу.

Я влезла на табурет и достала из шкафа пластиковую упаковку с английскими маффинами. Потом с хрустом вскрыла ее – и только тогда осознала, что Бо не сидел у меня под ногами, как он делал это обычно.

– На улице сегодня очень жарко, – небрежно произнес Леви.

Я взглянула за окно, на сверкающую гладь бассейна, потом снова посмотрела на пол. Бо всегда прибегал, когда слышал хруст пластика, зная, что я приберегу для него последний кусочек маффина.

– Бо? – позвала я, потом слезла с табуретки, оставив маффины на кухонной стойке. – Бо? – повторила, заглядывая в гостиную.

Тишина и пустота. Его не было на диване, где он обычно валялся, вылизывая лапу, не было на полу у стеклянной двери, к которой он любил прижиматься мокрым носом.

Я проверила комнату родителей. Пусто. Комнату Леви – не то чтобы Бо когда-либо заходил туда. Пусто. Моя комната. Пусто. Гостевая. Пусто. Во всех комнатах было пусто. Я вернулась в кухню, ускоряя шаг от легкой паники.

– Леви, где Бо?

Я пыталась говорить как можно вежливее, взгляд мой был умоляющим.

Леви посмотрел на меня, и на его губах появилась усмешка. Он удержался, словно пытался что-то скрыть от меня, и выглянул наружу.

– Там такая жарища, а?

Мое сердце начало неистово колотиться в груди. Язык сделался жестким, челюсти свело. Леви смотрел на меня и прятал смех, подавлял улыбку.

Что-то в глубине разума подсказало мне проверить гараж.

Это выражение на лице Леви. Что-то было не так. «Сегодня очень жарко». Предупреждения, которые мать постоянно высказывала нам, ее страх оставить нас в машине с закрытыми окнами, кондиционер, дующий в лицо… Я развернулась на пятках и побежала к двери гаража, потом открыла ее.

Ничего. Ни машины, ни Бо. Я переступила порог. Пол был прохладным, пыль и грязь прилипали к моим ногам. Леви наблюдал за мной с любопытством во взгляде.

– Сегодня у мамы встреча в городе. Она поехала на такси. Ее машина стоит снаружи, помнишь? – сказал он небрежно, раздраженный тем, что я все еще не сообразила.

Когда мама не ставила машину в гараж, она парковала ее под баскетбольным кольцом.

«Сегодня очень жарко».

Я посмотрела влево, туда, где ждала меня выцветшая кнопка открывания дверей. Когда я нажимала ее, мои пальцы были ледяными. Едва дверь поднялась на достаточное расстояние от цементного пола, я скользнула под нее на жаркое солнце. Жара была ошеломляющей даже в утренние часы. Она забивала мои легкие, и когда я выпрямилась, моя пижама прилипла к телу.

Машина моей матери жарилась на подъездной дорожке. Солнце отражалось от ее ярко-синей поверхности. Что-то внутри меня хрустнуло. Я почувствовала, как это случилось. Хруст был тихий, словно чья-то нога наступила на веточку.

Я подбежала к машине и прижалась лицом к теплому стеклу. Ободрала ступни о гравий подъездной дорожки, но заметила это только тогда, когда все закончилось.

Бо дышал часто и неглубоко. Он лежал на обтянутом тканью сиденье, его грудь быстро ходила вверх-вниз, вверх-вниз.

Его взгляд был прикован ко мне. Он попытался вильнуть хвостом, но был уже слишком слаб. Его глаза ритмично закрывались и открывались. Я потянула за ручку, но машина была заперта. Я застучала по стеклу, выкрикивая его имя.

Мне нужны были ключи.

Я развернулась, понимая, что уже слишком поздно. Леви стоял, прислонившись к двери гаража и наблюдая за мной. Затем, покачав головой, сунул руки в карманы.

– Ты их никогда не найдешь, – сказал он, торжествующе улыбаясь.

* * *

К тому времени, как меня нашла соседка, мои руки были размозжены в кровь. Кровь была размазана по стеклу. Вскоре приехала полиция. Соседка, которая услышала мои крики, пухлая женщина лет шестидесяти, прижимала меня к себе, пока полицейские направлялись к машине. От нее пахло детской присыпкой и горелым кофе, но я даже не обращала внимания на то, что она касается меня.

Полицейские разбили стекло, сделав то, чего не смогли сделать мои кулаки, то, что не пришло мне в голову. Только теперь я увидела камень подходящего размера, который вполне могла бы поднять над головой и бросить в стекло. Я поняла, что мне следовало сделать, и прикусила губу изнутри с такой силой, что почувствовала боль и ощутила вкус крови.

Я вывернулась из рук соседки и побежала к машине, петляя между полицейскими. Думаю, они не ожидали, что я попытаюсь пролезть в окно. Они перехватили меня за талию, но я цеплялась за разбитое стекло, стремясь помочь Бо. Я даже не чувствовала боли, когда меня оттаскивали прочь, а зазубренные края стекла резали мои ладони. Один из полицейских держал меня, а второй достал Бо из машины и положил на землю.

Бо не двигался. Его окатили водой из шланга, но тельце оставалось неподвижным. Темная шерсть намокла, завитки прилипли к розовой коже. Полицейские покачали головами, лица их были угрюмы. Тот, который держал меня, осторожно разжал руки. Я села рядом с Бо и положила окровавленную ладонь на его грудь. Ничего. Лейн расхаживала в конце подъездной дорожки, плача и уверяя, что из-за наушников не слышала моих криков.

Я подняла Бо с асфальта и прижала к груди. «Пожалуйста, проснись, пожалуйста, проснись, проснись, проснись». Мы оба были такими маленькими… Его глаза были закрыты, словно он спал. Я прижалась лицом к его морде, нос к носу, и держала его так; мои щеки стали мокрыми от его шерсти. Вдали завыла сирена «Скорой помощи», и тогда осколки стекла, впившиеся мне в ладони, начали жечь.

Позже я узнала, что Леви нашли за кухонным столом, он так и читал свой журнал. Он уверял, что не слышал происходящего снаружи – дескать, шум кондиционера был слишком громким.

Мать приехала в больницу, когда мне заканчивали зашивать и бинтовать ладони. В стерильной комнате было тихо, мы все четверо сидели вместе. Я по-прежнему не могла сказать ни слова. Врач заверил моих родителей, что это шок. Конечно, моя мать тоже была врачом и, вероятно, уже поняла это сама.

Она была слишком слаба, чтобы сделать что-нибудь; все, чему она научилась за годы, оказалось принесено в жертву ее сыну. Она все отдала ему. Она даже не спросила, как Бо попал в машину, как он оказался заперт внутри. Она не знала, что делать, она попалась в ловушку своего материнского инстинкта. Она не могла защитить нас обоих.

Мой отец смотрел на Леви. Скептически. И испуганно.

Когда мы уходили из больницы, Леви улыбался матери и держал ее за руку. Он крепко вцепился в ее ладонь, слабую, казавшуюся вялой и бессильной в его хватке.

Мы все знали, что он сделал. Я видела, как родители обмениваются встревоженными взглядами. А мне хотелось зарыться лицом в шерсть Бо. Хотелось вдохнуть его запах и забыться, хотелось ощутить невеликую тяжесть его тела у себя на коленях. Мои ладони были крепко забинтованы, руки казались чужими, словно они остались где-то вовне и все еще сжимали его тело.

Прежде чем рухнуть на кровать, я краем глаза заметила что-то блестящее.

Ключи от машины лежали у меня на подушке.

Глава 40

День Выпускника

Все уже снова в доме, двери закрыты.

Проходя мимо двери Джеммы, я слышу, как по телевизору в ее комнате идут «Друзья». Должно быть, она готовится к балу, натягивает чулки и платье, выпрямляет свои синие волосы. Успокаивает себя, говоря, что не хотела причинить боль Руби.

Дверь комнаты Халеда на первом этаже тоже закрыта. У него громко играет музыка с вибрирующими басами. Неудивительно, что я единственная, кто слышит происходящее в доме. Прохожу через гостиную, мимо Денизы, лежащей на диване. Ее подведенные черным глаза следят за мной, пока я иду через комнату. Я гадаю о том, что она видела за свою «жизнь». Прижимаю ухо к двери и прислушиваюсь, но в комнате Макса тихо.

Вернувшись в прихожую, зашнуровываю кроссовки и набрасываю свою потрепанную куртку. Выхожу наружу; флисовые лосины не дают моим ногам мерзнуть. Сбегаю с крыльца, стараясь наступать на посыпанные солью участки, чтобы не поскользнуться на льду. Снаружи уже темно, но я привыкла бегать в темноте.

Холодный воздух обжигает мои легкие, когда я мчусь к дому 356 на Плезант-стрит. Я знаю, что он дома, ждет, пока я отвечу на его сообщения.

Когда я подбегаю туда, в доме горит свет, теплое сияние приглашает меня зайти внутрь. Но я не ступаю на подъездную дорожку, не стучусь в дверь. Прячусь за каменной стеной, на своем прежнем наблюдательном пункте. Впервые за несколько месяцев я смотрю – снаружи.

Хочу посмотреть еще один раз – последний раз, потому что для нас все заканчивается.

Глава 41

Техас, 1997 год

Отцовская рука лежала на моем плече. Его прикосновение обжигало меня через ткань футболки, мои нервы под кожей были подобны режущим струнам. Я наклонилась, чтобы утрамбовать землю под свежепосаженной зеленой травой. Травинки промялись под моими забинтованными ладонями, и я смотрела, как они распрямляются и принимают прежнюю форму.

Мы вдвоем похоронили Бо, и я думала о его теле, лежащем глубоко под поверхностью на заднем дворе, в одиночестве и темноте, плотно стиснутом песчаной почвой. Он не должен был быть там. Он должен был сидеть рядом со мной, тыча мокрым носом мне в колени…

– Прости, Малин. Я знаю, как много он значил для тебя.

Я ничего не сказала. Он извинялся совсем не за то. Ему следовало сказать: «Прости, что я позволил твоему брату убить твою собаку». Но я не хотела, чтобы он знал то, что знала я о смерти Бо. Что-то подсказывало мне хранить это в тайне, на тот случай, если позже мне понадобится воспользоваться этим. Если я хотела пережить Леви, то должна была быть осторожной.

Отец наклонился, стоя передо мной, но на этот раз не стал меня трогать, словно понял.

– Малин, – начал он, – я всегда рядом, если тебе нужно с кем-нибудь поговорить.

Вот только он не был рядом. Он не мог принять мою сторону. Потому что он был и отцом Леви тоже.

Без Бо я была одинока.

* * *

Мы четверо молча сидели за ужином. Отец приготовил куриную запеканку с рисом, но мне она казалась на вкус ничуть не лучше клея. Я не была голодна. Краем глаза я посматривала на Леви. Он почти прикончил свою порцию и начал скрести краем вилки по тарелке. Этот скрежет эхом отражался от выложенного плиткой пола и от оконного стекла.

– Не хочешь есть? – спросила меня мать. Я покачала головой. – Ты должна съесть что-нибудь, милая, иначе потом проголодаешься.

– Всё в порядке, – ответила я.

Леви доел свою запеканку и откинулся на спинку стула. Он наблюдал, как мать смотрит на меня, и в глазах его сквозило беспокойство. Леви терпеть не мог, когда она уделяла мне внимание. Я напряглась, готовясь к тому, что он собирался сказать.

– Я слышал, как папа и Малин говорили обо мне сегодня, – произнес он, уставив взгляд в тарелку и ссутулив плечи.

Отец озадаченно посмотрел на меня. Но я не была сбита с толку. Я точно знала, что Леви собирается сделать.

– Они сказали, что меня нужно отослать прочь. – Он начал плакать и умоляюще посмотрел на мать.

– Мы ничего подобного не говорили, – произнес отец, откладывая вилку. Он говорил серьезным голосом, который использовал тогда, когда кто-то из нас (обычно Леви) попадал в неприятности. – Мы даже не упоминали его имя.

– Мамочка, – продолжил Леви, поворачиваясь к ней, глаза его были полны фальшивых слёз, – скажи ему, что я никуда не поеду.

Мать посмотрела на моего отца. Судя по взгляду, она поверила Леви.

– Не волнуйся, солнышко, ты останешься здесь. Конечно. С твоими родными, – заворковала мать, взяв Леви за руку.

Мы с отцом переглянулись. Я знала, что он не хочет вмешивать меня в это. Он хотел защитить меня. Но я не хотела, чтобы моя мать злилась на моего отца.

– Он врет, – заявила я, глядя в свою тарелку. Рис остыл и затвердел, все потеряло цвет, курица стала серой.

– Нет, не вру! – захныкал Леви. Он игнорировал меня, глядя на мою мать. – Она ненавидит меня, она хочет, чтобы меня увезли…

– Довольно, – грозным тоном произнес отец. – Вы оба, марш по своим комнатам.

Я знала, что он не злится на меня. Он злился на Леви. Я встала и пошла по прохладному коридору, остановившись у двери своей комнаты. Подождала Леви, который последовал за мной; едва скрывшись из глаз родителей, он перестал горбиться.

– Зачем ты это сделал? – спросила я его. Мы оба знали, что он солгал.

Брат пожал плечами.

– Мне было скучно. За ужином всегда так скучно… – Он помолчал, глядя в окно, где солнце уже начало опускаться за деревья, заливая стены дома золотистым светом. – Хочешь поиграть в древесном домике?

– Я думала, ты меня ненавидишь, – сказала я.

Он скривил губы.

– Так что?

– Нет, спасибо. – Я чувствовала, что каждое слово нужно тщательно выбирать. Я не знала, что мне следует сказать или сделать, как себя вести, чтобы не совершить ошибки. – Я пойду почитаю.

Леви вздохнул.

– Ты такая жалкая…

А потом он скрылся у себя в комнате, а я на пару минут задержалась у своей двери, положив ладонь на дверную ручку и подсчитывая, сколько еще лет нам придется прожить в этом доме вместе.

* * *

Позже в тот вечер я ждала, пока весь дом погрузится во тьму.

Когда мать приоткрыла дверь моей комнаты и неяркий желтый свет упал мне на лицо, я притворилась, будто сплю. Я дышала ровно и медленно, оставив глаза полуоткрытыми. Мои родители шутили, что знают, когда я погружена в глубокий сон – тогда мои веки трепещут, и из-под них проглядывают белки́ глаз. Они говорили, что я странная маленькая соня.

Выждав полчаса, я откинула одеяло.

Мои родители вели свои тайные разговоры, когда думали, что мы с Леви спим. Я обнаружила это несколькими месяцами ранее, когда посреди ночи встала в туалет и услышала за дверью их комнаты приглушенные голоса. Тогда я была слишком сонной и не стала подслушивать – мне было все равно. Но теперь многое изменилось. Мы все ходили вокруг Леви на цыпочках, словно он был чем-то ценным и хрупким. Я хотела знать, что мои родители собираются с этим делать. Они должны были что-то сделать.

Я притаилась под низким столиком возле двери их спальни. Мать с отцом не умели разговаривать шепотом. Мне даже не приходилось прислушиваться, чтобы разобрать их тихие слова. Иногда я жалела, что они не владели этим умением. Я хотела бы, чтобы мне не пришлось улавливать эти приглушенные голоса, чтобы даже в голову не пришло их подслушивать.

Мне понадобилась пара секунд, чтобы уловить смысл этого разговора. Сначала до меня донеслись слова матери.

– Откуда мне знать, кто из вас лжет? – спросила она резким, обвиняющим тоном.

– Серьезно? Я – твой муж. А он – ребенок.

Я знала, что именно этого и хотел Леви. Он хотел, чтобы наши родители поссорились. Я представила, как мать стоит перед отцом, скрестив руки на груди, как сверкают ее глаза, возможно, наполненные слезами. Она плакала по любому поводу, иногда даже не потому, что ей было грустно. Мне кажется, иногда она плакала из-за каких-то вещей, которые чувствовала слишком глубоко. Когда-то она плакала, читая мне перед сном «Щедрое дерево». Тогда я схватила бумажный платочек и протянула ей, озадаченная ее эмоциями.

– Я не лгу тебе, – сказал отец, на этот раз более терпеливым тоном. – Мы с Малин хоронили собаку. Мы даже не упоминали Леви.

– Тогда что это значит? Он это придумал? Ради чего? В шутку? Зачем ему это делать?

Отец вздохнул.

– Селия, ты знаешь зачем. Нужно смотреть в лицо реальности.

– Нет, – возразила мать, как будто то, на что намекал отец, было невозможным. – Он – наш ребенок. Я не могу отказаться от него.

– Он разрушает нашу семью. Бо мертв. В доме хаос. У нас внутри хаос. Я даже не могу уделить Малин достаточно внимания, потому что пытаюсь защитить ее от него. Ему нужна помощь, серьезная помощь, и нам нужно отправить его туда, где ему эту помощь окажут. Он больше не может находиться рядом с ней.

– Нет, – снова раздался голос матери. – Он – наш сын. Мы сами можем помочь ему. Я – врач. Мы – единственные, кто может исправить его. Дай мне побольше времени. Пожалуйста.

– Это не та проблема, которую ты можешь решить. Ему нужна помощь профессионала. Психиатрическая помощь. Его нужно увезти отсюда.

Минуту царило молчание, затем мать спросила:

– Может быть, мы отошлем Малин к твоей матери?

– Что? – оскорбленно переспросил отец.

– Сейчас лето, не нужно ходить на занятия в школу… Ей там понравится.

– Погоди. Ты хочешь отослать Малин прочь? Она не сделала ничего плохого. Ее пес погиб, а ты хочешь отправить ее куда-то? И какой урок ты этим преподашь Леви? И самой Малин?

– Леви сильнее нуждается в нас. Она ужасно независимая. У меня такое чувство, будто я ей совсем не нужна.

– Ты ей нужна. Ты – ее мать. И ты действительно хочешь отослать ее туда? После всего, что случилось? Я рассказывал тебе о своей семье…

– Это было много лет назад, теперь-то всё в порядке. Верно?

Отец ничего не ответил.

– Прошу тебя, Джордж; по крайней мере, если Малин уедет, она будет в безопасности.

Я хотела, чтобы отец возразил ей, но он этого не сделал. Я не хотела ехать в Массачусетс. Мой дом был здесь. Я не хотела покидать Бо. Это ведь Леви все испортил, это он должен был уехать отсюда. Он должен был отправиться в больницу, к врачу или еще куда-нибудь. Это он доставлял проблемы. Я хотела закричать: «Не меня!»

– Иногда я тревожусь, что если она останется здесь, с ним… и что-нибудь случится… – произнесла мать так тихо, что я едва расслышала ее. В голосе ее звучала паника. – Что, если что-нибудь случится и окажется, что она такая же, как он? Что, если это генетическое? И твоя семья, и то, как он себя ведет, и то, что она все время такая тихая… Эта мысль постоянно со мной, в глубине сознания. Я хочу, чтобы она уехала подальше от этого места.

Они долгое время молчали.

Должно быть, отец прижал мать к себе, потому что я слышала, как она всхлипывает, уткнувшись ему в грудь, а он повторяет:

– Все будет в порядке.

Когда-то моя мать была сильной и яркой. Она все время улыбалась, целовала меня в щеки и громко распевала глупые песни, складывая постиранную одежду. Она радовалась, каждый день уезжая на работу, чтобы лечить людей, и так же радовалась, возвращаясь домой и рассказывая нам об этом. Некоторые дети в моем классе жаловались на своих матерей, на то, какими сердитыми они бывают, как донимают их из-за повседневных обязанностей. Но у нас с матерью такого никогда не было. Она просила меня помыть посуду или прибрать в моей комнате, и я это делала. Я была не против. Это была моя работа, и мать всегда говорила: «Спасибо, какая ты старательная, дочка. Моя милая девочка». И она никогда не злилась. Она была терпеливой и доброй. Куда девалась эта часть ее? Исчезла ли она навсегда? Леви украл мою любящую мать, и я не была уверена, вернется ли она когда-нибудь…

Засыпая в ту ночь, я впервые слышала у себя в голове крики. Мои крики.

Глава 42

День Выпускника

Я снова в доме и стучу в дверь комнаты Макса.

– Да? – откликается он.

– Привет, – говорю я, проходя внутрь и закрывая за собой дверь.

– Выглядишь отлично, – замечает Макс.

Я смотрю на свое платье – простое, темно-синее – и рассеянно отвечаю:

– О, спасибо.

Он снова поворачивается перед зеркалом и завязывает галстук. Я обвожу взглядом его комнату. Мне нравится то, какой здесь порядок, книги аккуратно расставлены на столе, постеры на стенах выровнены по линеечке.

– Тебе помочь? – спрашиваю я, когда Макс распускает галстук и начинает заново.

Я подхожу к нему. Наши глаза на одном и том же уровне. Вспоминаю, как читала какой-то труд, автор которого утверждал, что высокие люди с большей вероятностью преуспеют в профессии. Я представляю Макса в белом халате в какой-нибудь клинике, и то, сколько людей он сможет вылечить, – и думаю о том, что к нему это правило неприменимо. Шелковый галстук скользит в моих пальцах, когда я провожу широкий конец поверх узкого.

– Как ты думаешь, они расстанутся? – спрашивает Макс.

– Не знаю. – Мы замолкаем, и я, вспомнив кое-что, спрашиваю: – Откуда ты узнал, что между ними что-то не так?

Макс медлит несколько секунд, прежде чем ответить, как будто он не уверен, какие слова следует подобрать.

– Ты помнишь, я рассказывал тебе про тот случай в футбольном лагере?

Я вспоминаю, завязывая его галстук.

– После этого, и особенно после того, как мой дядя попал в тюрьму, Джон стал меняться все сильнее, – продолжает Макс. – Когда-то он был веселым, нормальным – когда мы были младше. Но потом начал оскорблять меня при каждом удобном случае. Только меня, и никогда никого другого. Он любил нравиться всем, поэтому не мог обратить это против кого-то еще. Мне кажется, Джон знал, что я не стану огрызаться. Я хотел, чтобы мы пошли в разные школы, и был рад, что нам больше не придется видеться. Я заранее подал заявление сюда. А потом, съездив в Хоторн весной, он заявил, что тоже поступает сюда. Я пытался отнестись к этому положительно, думал, что, может быть, мы всё начнем здесь заново, даже подружимся. Я прилагал к этому усилия. Я думал, что он, возможно, стал другим. Но этого не произошло. Он по-прежнему вел себя со мной как сволочь. Ко второму курсу стало немного лучше. Я уже не был его единственной целью. Кто-то наверняка стал другой его мишенью, и я предположил, что это Руби.

Я поправляю последний узел его галстука; отступаю назад, скрестив руки на груди, и спрашиваю:

– Вот откуда твое расстройство, да? Потому что он травил тебя?

– Может быть. – Макс вздыхает и натягивает пиджак. – Да. Вероятно. Это как болезнь, от которой ты не можешь отделаться. Его присутствие давит на меня. Заставляет чувствовать себя загнанным в ловушку. Долгое время я даже не замечал этого, когда был младше. Я с этим вырос и не знаю, как может быть по-другому. И он мой двоюродный брат, кровный родственник; моя мама всегда придавала этому большое значение, говорила, что мы должны быть друзьями. При нем мне всегда было не по себе, но я не понимал почему. Очевидно, теперь понял.

Макс – бомба с часовым механизмом. Он не знает, что Джон бьет Руби, и я не говорю ему. Я не знаю, что он сделает с Джоном, если узнает об этом, а я не хочу, чтобы сегодня меня кто-то отвлекал.

* * *

В девять часов вечера мы собираемся в гостиной. Все шестеро. Парни облачены в костюмы с галстуками, на Джемме облегающее красное платье, Руби все-таки выбрала черное. Бисер переливается при каждом ее движении, и она выглядит словно кинозвезда. Я понимаю, что это платье, должно быть, купил ей Джон.

Мы все обмениваемся неловкими приветствиями, не совсем понимая, что говорить или как себя вести. Руби двигается скованно и вздрагивает, когда Халед обнимает ее.

На Джемму она упорно не смотрит. Джон игнорирует Макса и обнимает Руби одной рукой за плечи. Она взирает на него так же, как обычно, а потом бросает на меня предупреждающий взгляд.

Халед изрекает несколько шуток о том, что у нас уже настало похмелье и что нам срочно нужно выпить еще. Мне кажется, он чувствует напряжение в воздухе и пытается разрядить его. Быть может, ощущает, что случится что-то плохое…

– Может, сфотографируемся? – предлагает Халед.

Руби вежливо улыбается, и Макс идет за фотоаппаратом. Мы выстраиваемся у подножия лестницы, пока он устанавливает штатив. Каким-то образом я оказываюсь между Джоном и Максом. Чувствую, как ладонь Джона ложится на мое бедро, и к моему горлу подкатывает тошнота.

– Подождите, не забудьте Денизу! – восклицает Халед, хватая ее с дивана. Наверное, он ждет, что мы все засмеемся. Но никто даже не улыбается.

– Может, не надо? – спрашивает Джемма резким, почти срывающимся голосом. – Она – всего лишь секс-кукла, мать твою!

Халед опускает глаза, кладет Денизу обратно на диван и, не сказав ни слова, занимает свое место в нашем ряду. Оглядывается на меня, ища подтверждения, что всё в порядке. Но всё не в порядке. Я устала притворяться. Делаю вид, что не заметила его взгляд, и отворачиваюсь.

Можно считать, что наша компания официально распалась.

– Ладно, – говорит Макс, занимая свое место рядом со мной, и мне от этого почему-то становится легче. – Три, два, один.

Фотоаппарат мигает, и мы все выдаем наши самые лучшие фальшивые улыбки. Это будет последний снимок, на котором мы все вместе.

Мы собираем свои шарфы и шапки, влезаем в самые теплые шерстяные куртки и пальто. Халед идет по дорожке впереди всех, а я смотрю на небо, ожидая снега.

Мой запасной план. Мой идеальный, прекрасный снег.

Глава 43

Техас, 1997 год

Был еще один жаркий день в Техасе. Я смотрела на улицу из окна столовой. Весь парадный фасад нашего дома состоял из окон – такой дизайн в стиле «модерн» середины двадцатого века нравился моей матери.

Проехали две девочки на велосипедах, чему-то смеясь. Я знала их по именам, мы познакомились уже давно, но мне не хотелось водить с ними компанию. Родители уже давно перестали предлагать, чтобы я поиграла с этими девочками.

Я сидела, скрестив ноги; на колене у меня лежала книжка в бумажной обложке. Я стащила ее с книжной полки родителей. Мне не следовало читать их книги без разрешения, но я сегодня проснулась не в том настроении, чтобы утруждать себя следованием правилам. Книга была о мальчике, который исследовал дикую природу, заблудился и умер, съев ядовитые ягоды. Я знала это, потому что всегда сначала читала последнюю страницу книги. Перевернула страницу, и бумага оставила легкий порез на моем пальце.

Я не обращала внимания на слова на белых листах. Я не могла сосредоточиться. Прислонилась лбом к стеклу; его поверхность приятно холодила кожу. Инстинктивное желание наклониться и погладить Бо охватило меня – и ушло; с каждым днем эта привычка ослабевала все сильнее. Мы не разговаривали о нем. С того дня все делали вид, будто Бо никогда не существовал, само его имя было под запретом.

Назавтра я должна была уехать к своей бабушке в Дирфилд. Родители сказали, что там мне будет весело, я смогу плавать в реке и кататься на фермерских лошадях. Они изображали восторг, поэтому я выдавила из себя улыбку, хотя внутри у меня все леденело.

Вчера вечером за ужином, когда мы все четверо сидели вместе, мать сказала нам, что этим летом мы будем работать над укреплением нашей семьи. Я не понимала, как я смогу этим заниматься, ведь меня не будет дома. Отец не смотрел мне в глаза, и я знала, что он больше не будет вступаться за меня. Услышав слово «семья», я взглянула на Леви, а он ухмыльнулся мне, когда родители не смотрели на него. Мать положила руку ему на плечо, и он обратил на нее сладкий, точно сироп, взгляд, от которого мне захотелось закричать.

Он никогда не изменился бы. Мои родители были слепы. Я понимала: это потому, что они привели его в этот мир, он был их сыном. Поэтому они думали, что смогут исправить его. Я понимала, почему они не смогут исправить Леви по-настоящему, не смогут отправить его туда, где им займутся профессионалы. Моя мать боялась потерять своего ребенка, и этот страх делал ее слабой и уязвимой. Леви знал это. Он использовал ее любовь. Думаю, отец знал, что Леви неисправим, но хотел сделать мать счастливой. Он не должен был допускать эту ошибку.

Леви был плохим. Все было просто. Черное и белое. Я видела это, в то время как остальные не видели. В моем брате нечего было исправлять – то, что было в нем, так и осталось бы в нем. Я знала это по одной простой причине, но никому не могла об этом сказать. Это была моя тайна.

Может быть, мои родители и были слепы, но я – нет. Они учили меня, что когда ты любишь кого-то, как родители любят ребенка, ты можешь сознательно игнорировать плохие вещи, и это заставляет тебя принимать дурные решения. Но я не любила Леви. Я была единственной, кто мог решить правильно и сделать все лучше.

У нас была новая няня. Лейн мои родители «ушли», как сказала моя мать. Наша новая няня была пухлой латиноамериканкой по имени Соня. Она была доброй, заплетала мне косички, и разговаривала со мной по-испански, и готовила нам на обед кесадильи[17]. Я слышала, как она пылесосит в комнате моих родителей.

Я оглянулась через плечо на другую сторону столовой, где окно выходило на задний двор. Наш стеклянный дом, такой хрупкий… Краем глаза я следила за Леви, который держал в руках палку и бил ею по стволу нашего дерева. Я слышала, как отец один раз тихим голосом сказал матери: «Безделье плохо сказывается на нем. Его надо чем-то занимать, ставить перед ним задачи».

Я посмотрела на часы на панели микроволновки. 16:37. Моя мать приедет домой к пяти часам вечера. Я была рада, что скоро она станет счастливой, вернется к прежнему своему «я». Скоро все будет в порядке. Я закрыла книгу и оставила ее на полу.

Выйдя наружу, услышала, как стрекочут цикады, перекликаясь друг с другом в душном воздухе. Я прошла туда, где вымощенное камнем патио переходило в травянистую поверхность, и ступила на сухую землю. Окинула взглядом лужайку, на которой тут и там стояли керамические горшки с цветами и росли низкие пальмы. Отец проводил здесь много времени, ухаживая за растениями, чтобы наш задний двор выглядел красиво. Я направилась к большому дереву в дальнем углу, где Леви уже разломал свою палку на маленькие кусочки.

– Хочешь поиграть? – спросила я.

Брат посмотрел на меня так, словно я выдернула его из какого-то очень глубокого места в его собственной голове.

– Поиграть? – переспросил он.

Я осознала, насколько необычным это было для нас. Мы уже давным-давно не играли вместе. Я не хотела, чтобы он что-то заподозрил.

– Полезем на дерево, – предложила я. – Поиграем в шпионов.

Это было одним из любимых занятий Леви. С высокого помоста, на котором стоял наш древесный домик, мы могли видеть три других задних двора. Когда-то Леви кидал оттуда камешки в людей и домашних животных, пока отец не застал его за этим и не велел прекратить. В одной из щелей домика у нас был спрятан блокнот, куда мы записывали привычки наших соседей, отмечали каждое их действие. Прошло уже несколько месяцев, может быть, год, с тех пор как мы в последний раз делали это вместе.

Леви, посмотрев на меня, ответил не сразу. Он любил держать меня в неуверенности – еще одно из его развлечений. Думал, что мне становится не по себе, когда я не получаю ответа, но я никогда не была против такого молчания. Спустя минуту он бросил:

– Ладно.

Я вслед за ним влезла по деревянной приставной лестнице, тщательно следя, чтобы не занозить ладони и ступни. Там, где солнце пробивалось сквозь листву, дерево было теплым на ощупь.

Леви перегнулся через низкие перила. Он рос; там, где его тело не было прикрыто футболкой и шортами, выступали крепкие мышцы. Загар у него был темнее, чем у меня: моя кожа была скорее как у матери, а его – как у отца. Я отметила, какие сильные у Леви пальцы. Края у его ногтей были неровными, он постоянно их обгрызал. Я вспомнила о том, как девочки в школе вечно твердили мне, какой у меня симпатичный старший брат. Я не замечала ничего подобного – все, что я видела, было уродливым. Я жалела о том, что он был так похож на моего отца. Леви не заслуживал быть похожим на него.

– Там никого нет, – сказал он, окинув взглядом открывавшийся с дерева вид. – Слишком жарко. – Посмотрел на меня с пресыщенной улыбкой, и мы оба вспомнили тот последний раз, когда говорили о погоде.

– Да? Ну ладно, тогда пойдем, – ответила я.

– Должно быть, тебе очень скучно, если ты решила вот так поиграть со мной, – произнес Леви.

Я ничего ему не ответила и посмотрела в соседний двор. В одном из шезлонгов, стоящих в тени, дремала кошка. Я вспомнила о том, как Бо часами наблюдал за этой кошкой, словно завороженный неравномерными подергиваниями ее хвоста. Я надеялась, что Леви не увидит кошку, потому что он наверняка захочет побросать в нее камнями.

Я не плакала с того случая. Я не чувствовала ничего, кроме всеобъемлющей необходимости защитить моих родителей. Я хотела, чтобы они снова смогли говорить о телевизионных передачах, о том, как провели день на работе, о том, куда мы поедем в отпуск. Обо всем том, что они обсуждали прежде, чем начался этот хаос с Леви.

Я посмотрела на него – мальчишка как мальчишка, волосы теплого золотистого оттенка зачесаны на правую сторону. Я гадала, всегда ли он был таким испорченным, словно персик, забытый на столе на несколько дней; может быть, я просто не замечала этого раньше?

– Ты любишь маму и папу? – спросила я.

Леви улыбнулся.

– Нет.

– А меня ты любишь? – Я постаралась сделать свой голос тихим и жалким.

– Нет. – Он прищурился. – Разве ты не слышала?

– О чем? – спросила я.

– Я больной, – прошептал Леви. – Чокнутый.

Я склонила голову набок. На подъездной дорожке послышался тихий рокот мотора, хлопнула дверца – мама приехала с работы. Я знала, что должна действовать быстрее, если не хочу, чтобы она увидела нас. Но я сохраняла спокойствие.

Леви засмеялся.

– Не волнуйся, сестричка, ты-то такая же нормальная и скучная, как они.

Брат направился к лестнице, туда, где через проем в ограждении открывался вид на бассейн и стеклянные окна. Я увидела, что он остановился, прежде чем начать спускаться, и сделала шаг к нему.

– Не смотри на меня так, словно опять разнюнишься, – фыркнул он. – Ты хочешь знать, что со мной не так?

Я не сказала ничего. Мы были почти рядом; я чувствовала запах его мальчишеского тела, еще не знавшего дезодоранта.

– Я ничего не чувствую, – сказал Леви. – Я могу делать все, что хочу.

Он ухмыльнулся, широко и злобно. На этот раз я ответила ему слабой улыбкой, и на миг выражение его лица сделалось озадаченным. Руки его свободно лежали на ограждении. Он стоял именно там, где мне было нужно.

Я молнией метнулась к нему, прежде чем он осознал, что происходит, резко, с силой, толкнула его в грудь и отпрянула назад – так же быстро и аккуратно. Леви судорожно втянул воздух – от моего удара у него перехватило дыхание. Я знала, что он попытается ухватиться за меня, утащить меня следом, поэтому отошла в самый дальний угол древесного домика. Я никогда не забуду выражение его лица: потрясение и изумление.

Он падал быстро. Раздался резкий, короткий удар, а потом остался лишь тяжкий стрекот цикад в предвечернем воздухе.

Сидя в уголке древесного домика, я думала только об одном, и дышала спокойно, удовлетворенно, прислушиваясь к крикам моей матери. Я сознавала, что, когда стану старше, кое-что будет грызть меня. Не то, что Леви умер от моей руки, а то, что он был не прав относительно меня. В этот момент я тоже не чувствовала ничего, кроме, возможно, облегчения.

Я была точно такой же, как он.

* * *

Я не могу вспомнить конкретный момент, когда поняла, что родилась сломанной. Во мне была трещина, сначала незаметная. И именно Леви расширил ее, сделал все, чтобы я стала такой же, как он, закрепил социопатические тенденции моей психики. Я ненавидела это. Не думаю, что меня так уж легко причислить к какой-то конкретной группе. В мире есть множество оттенков серого. Но это сидит в моем мозгу, оно преследует меня. Я устала притворяться, будто не сломана.

Эту свою особенность я осознавала медленно – то, как зарождалось мое безразличие, мало-помалу затопляя мое детство. Не то чтобы у меня полностью отсутствовали чувства. Я испытывала теплые эмоции в отношении немногих избранных: моих родителей, Бо… До какого-то момента я хорошо относилась к Леви, может быть, даже любила его. Любовь – это то, чего я, наверное, никогда не пойму до конца, но я видела ее отблески.

В младшей школе я наблюдала за своими одноклассниками. Мне не понадобилось много времени, чтобы осознать, что я не такая, как все. Пока они радостно рисовали мелками и играли в игры, я сидела в одиночестве, скучая и ничем не интересуясь. Чем старше я становилась, тем сильнее понимала, что со мной что-то не так.

Главный задира класса на несколько недель сделал меня своей мишенью. Он дергал меня за волосы, обзывал разными словами. Меня это раздражало, конечно, но спустя некоторое время он сделался для меня чем-то вроде мухи, которая жужжит, мешая уснуть. Один раз учительница выбранила его, потом сказала мне – мол, он делает это потому, что я ему нравлюсь. И подмигнула мне, словно то, что он дергал меня за волосы, было чем-то хорошим. Позже этот мальчишка наступил мне на ногу на перемене, когда я не позволила ему встать впереди меня в очереди на качели. Я не закричала и не заплакала, и его толстое лицо сделалось красным и обиженным. Он потребовал, чтобы я убралась из очереди, не то он наступит мне на другую ногу. Я пожала плечами – не то чтобы мне так уж хотелось на качели, но я встала в очередь потому, что все сделали то же самое. Я делала то, что должна была делать. Наверное, я была очень скучным объектом для травли, потому что после этого он отстал от меня.

Мать моей матери умерла, когда мы с братом были совсем маленькими. Воспоминания о ней смутны, но я помню ее вялую, полупрозрачную кожу, из-под которой просвечивали синие вены. Наши родители усадили нас с Леви перед собой, чтобы объяснить концепцию смерти. Мы пожимали плечами, как будто это было чем-то неважным. Мы не понимали смысла похорон и того, почему все так расстроены. Мне хотелось лишь поскорее вернуться домой и дочитать книгу.

В какой-то момент наши стремления резко разошлись в противоположные стороны. Леви предпочитал разрушение; я выбрала тишину, дрейфуя сквозь дни, словно призрак, и избегая человеческого общения.

Как-то на Рождество родители принесли домой вертлявого щенка. Они выглядели такими взволнованными и полными ожиданий, словно мы с братом должны были выбраться из своих облачных твердынь при виде этого комка темной шерсти. Я прижала теплое тельце к груди, щенок лизнул меня в нос, и я засмеялась. В пустоте возникло какое-то новое чувство. Это была надежда для меня. Леви сморщился – его отвращение к щенку было очевидным с самого первого момента.

Я назвала щенка Бо.

– Как будто подарок, – сказала я родителям. Мать посмотрела на отца, и на их лицах отразилось радостное облегчение.

Бо всегда был моим. Он был моим единственным другом, моим милым спутником, и я с нежностью относилась к нему. Я любила его, я знаю; это чувство не было закрыто для меня.

Возможно, я могла бы в какой-то степени стать нормальной, если б не Леви. Он доломал меня, наполнил мою жизнь хаосом и жестокостью.

* * *

Мать, должно быть, заметила нас в тот день на дереве. Это была моя единственная ошибка, единственное, о чем я жалею. Наверное, она увидела, как Леви стоит в проеме, и внутри у нее все сжалось от тревоги, но логика говорила ей, что беспокоиться не о чем. Она никак не могла не заметить мои руки, ударившие его в живот, толкнувшие назад, с дерева.

Мы никогда не обсуждали случившееся. Я сказала, что он упал и что это был несчастный случай, и мне не стали задавать вопросов. Я не ожидала, что смерть Леви так расстроит моих родителей. Я думала, что все будут чувствовать то же, что и я. Облегчение. Родители даже ненадолго расстались друг с другом, но лишь затем, чтобы несколько месяцев спустя снова броситься друг другу в объятия.

Я говорила себе, что должна сделать это для них – заставить их почувствовать себя так, словно у них было только одно дитя, вполне способное преуспеть в жизни. Дать понять, что им никогда не придется беспокоиться обо мне, а я помогу им забыть о Леви.

– Это в твоей крови, в крови твоего отца, а не в моей, – сказала мать как-то вечером, приняв свои таблетки.

Она бросила эти слова мне в лицо так, словно я была мерзкой чужачкой, от которой она хотела избавиться. Она настороженно смотрела на меня поверх стола, и я изо всех сил старалась выглядеть нормально и изображала улыбку, пытаясь успокоить мать, но она видела мои жалкие попытки насквозь и продолжала отдаляться от меня.

«Моя девочка» осталась где-то позади, похороненная в комоде матери под медицинской формой, которую она больше не носила. Мать целыми днями сидела под кондиционером в доме, читала журналы и смотрела, как я играю снаружи. Она пряталась за стеклянными стенами и уже не доверяла приходящим няням. Она отстранилась от жизни, от нас с отцом и погрузилась в воспоминания и разочарование.

Мой отец был единственным, кто понимал все. Когда мне было пятнадцать лет, он объяснил мне, что у него отсутствовала эмпатия, способность к сопереживанию: не полностью, однако это было проблемой для него и для людей, которым он был дорог. Когда отец встретил мою мать, он влюбился в нее и понял, что, если хочет быть с ней, ему нужно научиться сопереживать. Он научился притворяться заботливым и ласковым, потому что так было правильно. «Притворяйся». Эта мантра была вколочена мне в глотку, и я цеплялась за нее, не желая разочаровывать его. Я тоже должна была притворяться.

В первый раз мне стало понятно, что я такое. Мы с отцом были одинаковы, только он вырос в безопасной, любящей семье. У него не было своего мучителя. А у меня эмпатия, похоже, выражалась в стремлении защитить. Я не любила смотреть, как слабые страдают от рук тех, кто сильнее их. За это следовало благодарить Леви.

Отец рассказал мне о моем прадеде, Мартине Альберге. Он сказал, что знает немногое, поскольку его мать отказывалась говорить с ним об этом, но ему было известно, что его дед был маньяком. Это было ужасно давно, осталось лишь несколько газетных статей об этом деле. Тогдашние журналисты прозвали моего прадеда Дирфилдским Охотником – что и проведал Джон. Сначала это всплыло только в местных новостях, но постепенно распространилось шире, поскольку стало понятно, что жертвы были из всей Новой Англии. Когда отец рассказал мне об этом, я поняла, что мне нужно понять, кем был мой прадед и почему он сделал то, что сделал. Я нашла его имя в книге по исследованию психологии. Судя по всему, Мартин Альберг был загадкой, потому что полиция так и не смогла найти никакой связи между жертвами. Выбор казался совершенно случайным, хотя организовано все было отлично. Мне мало что удалось найти помимо этого, потому что с тех пор в истории отметились куда более известные маньяки.

До того как моего прадеда поймали, он в течение десяти лет похищал людей и выпускал их на волю в своем поместье, площадь которого была чуть меньше ста акров. Он говорил им, чтобы они бежали, спасали свою жизнь, а сам выслеживал их, убивал из ружья и закапывал на коровьем пастбище. Полиции понадобился почти год, чтобы найти все трупы. Я видела бурые, зернистые фотографии мужских тел, выкопанных из земли. И всегда гадала, кем были эти жертвы и почему мой прадед убил их.

Отец объяснил, что та странность в мозгу, которая отвечает за эмпатию, может быть генетической. «Ген маньяка», как он назвал это. Однако она может оставаться неактивной и пробудиться только в результате какой-то детской травмы. Родительское насилие и всякое тому подобное. При должном воспитании с этим можно справиться. Его мать, дочь Охотника, всегда пристально наблюдала за моим отцом. Она была матерью-одиночкой, что в то время бывало редко, поэтому работала сверхурочно, дабы обеспечить своему сыну здоровое и счастливое детство. Думаю, из-за того, что мой папа рос без отца, он остро понимал, как важно родительство, и потому уделял много внимания мне и Леви. Моя бабушка научила его общаться с другими людьми, показала ему, что такое любовь и сочувствие, сделала все возможное, дабы удостовериться, что, если он и унаследовал эту особенность, все равно будет хорошим человеком – чтобы он жил как нормальный член общества. И это ей удалось.

Должно быть, мой отец увидел некие признаки в Леви. Его поведение. То, как он манипулировал моей матерью и убил Бо. Это должно было стать лишь началом. Моя мать настаивала на том, что это всего лишь «стадия роста», но она ошибалась. Ему не помогли вовремя и тем способом, который нужно было применить. Во мне отец разглядел потенциал, поэтому научил меня, как быть нормальной. Вряд ли он осознавал, что это делает меня еще более опасной – умение притворяться, будто я что-то чувствую. Ни у кого не было возможности правильно оценить мой потенциал, а я изо всех сил старалась его скрывать.

Я выбрала Хоторн, потому что он находился не в Техасе. Мне было невыносимо и дальше жить среди жары, невыносимо было видеть на лице матери разочарование во мне. Университеты «Лиги плюща» отказали мне: первым моим выбором был Йельский университет, вторым – Гарвард, третьим – Принстон. Ни в один из них меня не захотели принять, потому что у меня отсутствовали внеклассные увлечения и общественные интересы. И не важно было, что я лучшая в своем классе, что у меня идеальные баллы в аттестате. Ничто из этого не имело значения. Мое резюме, где отсутствовала внеклассная деятельность, насторожило приемную комиссию. В Хоторне, должно быть, это упустили из виду, и в решающий день мое полное отсутствие заинтересованности в других людях затерялось в ворохе бумаг. Пришлось принять то, что я могла получить. Хоторн-колледж, стоящий на нижней ступеньке «плющей», был моим единственным вариантом.

В начале моей жизни здесь все было пустым и легковесным. Друзья, занятия, мероприятия, вечеринки. Я брала то, что могла получить, и держалась за это. Я не собиралась действительно питать какие-то теплые чувства к Руби. Дело было лишь в том, что мне удалось легко добиться ее дружбы. В тот день в столовой Аманда проделала за меня всю работу, поставив Руби в уязвимое положение. Я спасла ее, помогла прийти в себя. На самом деле это было сыграно идеально. После этого я стала лучшей подругой Руби. Ее самой доверенной союзницей. Мне не пришлось особо утруждаться, чтобы она привязалась ко мне. Руби сама проделала всю работу: она писала мне сообщения, просила меня пойти куда-то с ней. Оставляла свой дневник на виду – словно это был журнал в приемной, – доступным для прочтения и анализа. Это оказалось проще, чем я думала, – обзавестись друзьями.

В общении с ними я иногда принимала сомнительные решения, поскольку, если б я этого не сделала, их проблемы только усугубились бы. Я читала дневник Руби, чтобы узнать ее по-настоящему. Если б я этого не делала, то могла бы не догадаться о склонности Джона к насилию. Я оставалась бы в неведении, как и все остальные. И если б в осеннем семестре нашего последнего курса я не заполучила рецепт на таблетки от тревожного расстройства, Макс мог впасть в состояние, когда его панические атаки сделались бы непрерывными. Он готов был сломиться под тяжестью того, что нес внутри – любовь к Руби, ненависть к Джону… Это было ради них, я делала это для их блага. Им следовало бы благодарить меня за то, что я им помогала.

Наверное, если б Руби не напоминала мне мою мать, а у Джона не было бы такого зловещего сходства с Леви, мне не понадобилось бы делать то, что я сделала. Руби могла бы и дальше прятаться в себе и позволить насилию продолжаться. Джон мог бы и дальше становиться все более дерзким, питаясь ее светом и силой. Он был еще в самом начале пути, я видела в нем потенциал разрушителя. Возможность стать таким, как Леви. Это нужно было истребить еще в зародыше, как гласила поговорка.

Я убила Леви не потому, что хотела это сделать. Я убила его потому, что это было необходимо.

Я была защитницей, а не убийцей.

Глава 44

День Выпускника

«Притворяйся».

Я танцую на Балу Последнего Шанса, вскинув руки и подпрыгивая в такт уханью басов. Я научилась этому танцу на первом курсе, когда на вечеринке наблюдала за одной девушкой. Танец был симпатичный, не развратный и не утомительный. Я безупречно скопировала его. Я старательно улыбаюсь, делая вид, что мне весело. Смотри́те на меня, я такая нормальная, такая счастливая… Обычная студентка колледжа, довольная, купающаяся в преимуществах, которые дает статус выпускника. Полностью и совершенно беспечная.

Время уже позднее. Я не знаю даже, который час.

Все отлично проводят время. Мы все притворяемся. Мы поднаторели в этом.

Уходя прочь, Руби сталкивается с Максом – их сводят друг с другом некие случайные обстоятельства. Они разговаривают о чем-то, Руби улыбается, и они смотрят друг на друга тем самым взглядом. Взглядом, в котором всё настоящее – в эти мимолетные секунды. Именно сейчас можно увидеть, какие они на самом деле, чего в действительности хотят. В те моменты, когда они полагают, будто за ними никто не наблюдает. Но я наблюдаю. Я всегда наблюдаю.

Я нарочно спотыкаюсь, словно пьяна, и падаю на Халеда, стоящего рядом со мной. Он улыбается, мы танцуем. И Джемма тоже здесь; глаза ее бегают туда-сюда, все время останавливаясь на Джоне, танцующем по другую сторону от меня. Мне нужно, чтобы они думали, будто я напилась.

Если не знать о той гнили, что разъедает нашу компанию, все мы выглядим ужасно счастливыми. Наша радость заразна. Не подходите близко, если не хотите подхватить ее.

Музыка сменяется, и мы приспосабливаем свои движения к новому ритму; на наших лицах отражается пьяная сосредоточенность. Кто-то толкает меня в спину, я налетаю на Джона, и он одаривает меня той самой скользкой улыбкой.

* * *

Спустя какое-то время я остаюсь одна и смотрю на Джона, веселящегося на полупустом танцполе. Он явно очень пьян и дразнит группу своих товарищей по футбольной команде, высовывая язык и корча рожи. Они брызгают друг в друга пивом. Им весело – кучка вспотевших парней, чья мечта сбылась.

Когда-то, вначале, я предпочитала с некоторого расстояния наблюдать, как мои друзья предаются веселью и легкости бытия. Без сложностей, проблем, драмы. Теперь я вижу нити, связывающие нас друг с другом, вижу узлы и переплетения, образующие сложную сеть. Я вижу недостатки каждого, вижу, кто эти люди на самом деле.

Джемма уходит с парнем из моей группы по английскому языку. Он выглядит трезвым и одной рукой поддерживает ее обмякшее тело. Он практически утаскивает ее с танцпола. Я не беспокоюсь, потому что знаю: это порядочный парень, он просто поможет ей добраться до дома целой и невредимой. Уложит ее набок, на тот случай, если ее стошнит, и укроет ее одеялом. Мне всегда были ясны подобные вещи. Хорошее против плохого.

Халед тоже уходит. Я вижу, как он скрывается в неосвещенной раздевалке с миниатюрной темноволосой девушкой; его рука легонько поддерживает ее за талию. Они обмениваются взглядами – я часто вижу такие взгляды на подобных вечеринках. «Давай потрахаемся», – читается в глазах у взмокших и опьяневших студентов.

Около полуночи я улучаю момент, чтобы проверить свою готовность к действию. Я готова. Направляюсь к Джону, который танцует с девушкой, – насколько мне известно, она с первого курса. Должно быть, она пробралась на бал, желая привлечь внимание какого-нибудь парня постарше. Джон прижимается пахом к ее бедру, трется о него. Губы девушки раздвинуты в полуулыбке, открывающей зубы. Я не могу не поморщиться, видя в его глазах похоть, которую он и не думает скрывать.

Окинув первокурсницу высокомерным взглядом, я вклиниваюсь между ними, и она дрейфует прочь, продолжая танцевать – беспечная и забывчивая. Я смотрю на окружающих – никого из тех, кто хорошо знаком с нами, а если кто-то и есть, все вдрызг пьяны и не запомнят, что видели нас вместе. Кроме того, наша дружеская компания постоянно танцует вместе. Нет ничего необычного в том, что я танцую с Джоном.

– Привет, М, – говорит Джон мне на ухо. Он кладет обе руки мне на талию, и я улыбаюсь ему. – Осознала наконец, кто из кузенов лучше?

Я чувствую запах бурбона в его дыхании, взгляд его блуждает, зрачки расширены. Эта самодовольная улыбка и белокурые волосы – совсем как у Леви, и я на миг задумываюсь: быть может, именно так выглядел бы мой брат спустя столько лет? Если б он остался жив, окончил бы колледж и жил бы где-нибудь отдельно от нас. Был бы он таким, как Джон? А может быть, его особенности все равно привели бы к беде, только позже? Я едва не отстраняюсь, но сдерживаюсь, вспомнив, почему я здесь и почему делаю все это.

Джон склоняет голову в мою сторону, и мы смотрим друг на друга; я снова улыбаюсь, застенчиво и эмоционально. Кладу два пальца на его подбородок, заставляю наклониться еще сильнее и шепчу ему на ухо:

– Я всегда это знала.

Джон с ухмылкой выпрямляется и уточняет:

– Что знала?

Он подается ко мне, его бедро вклинивается между моих ног.

– Кто из кузенов лучше, – отвечаю я, прижимаясь к нему и проводя кончиками пальцев по его позвоночнику, от талии вверх. Кожа у него разгоряченная и влажная, рубашка промокла от пота и прилипает к телу.

Я протягиваю ему фляжку, которая у меня всегда при себе, и он с готовностью принимает ее, жаждая еще алкоголя. Потом отдает ее мне, и я притворяюсь, будто пью, как обычно.

– Вовремя, – говорит он голосом, густым от вожделения, от обещания секса. Я улыбаюсь, поднимаю лицо к высокому потолку и изгибаю спину, подавшись навстречу его промежности. Веки его трепещут. Я почти испытываю скуку от того, насколько он предсказуем. Он привык быть звездой, привык, что его все хотят. Девушки вешаются на него, и он принимает это, не задаваясь вопросом об их мотивах. Хотя мог бы задуматься о том, с чего я вдруг изменила свое обычное поведение.

– Идем, – говорю я, кивая в сторону черного хода, ведущего в лес. Я всегда умела убеждать людей сделать то, что мне было нужно. Я наблюдала, как Леви делал это, когда мы были маленькими, смотрела, как он манипулирует моей матерью, охватывая ее дюйм за дюймом, пока она не потеряла себя в его сетях.

В отличие от моего брата, я никому не хотела причинять вреда. Стремления убить, ударить, обмануть не было в моей натуре. Оно возникло только после смерти Бо. Инстинкт завладел мною; он был так силен, что я ничего другого не чувствовала. Позыв защитить себя, своих родителей – а теперь и Руби.

Я хватаю Джона за руку и веду его за собой. Он – свинья, которую тащат на бойню. И это единственное, что меня утешает, когда я позволяю ему лапать меня за задницу.

* * *

Снаружи, в холодном воздухе, уханье басов слышится уже глуше, но в ушах у меня все еще стоит звон.

– А ты горячая штучка, – говорит у меня за спиной Джон. Его слова звучат неуклюже и тяжело. Я гадаю, действует ли это на других девушек.

Направляюсь к тому отрезку дороги, который выведет нас на тропу; начинается снегопад, землю усеивают белые хлопья.

– Мы что, идем на Уступ? – недоверчиво спрашивает он. Я оглядываюсь через плечо.

– Боишься?

Он колеблется несколько секунд, но я знаю, что он последует за мной.

– Ничуть. – Джон рысцой догоняет меня и идет сзади вплотную. Его движения замедляются, алкоголь все сильнее воздействует на его мозг и нервную систему.

Я одета только в платье, но холод – моя стихия, где я чувствую себя свободно. Когда мы выходим наружу, я делаю несколько глотков виски, чтобы согреться. Мы сворачиваем с дороги на узкую протоптанную тропу. Земля замерзла, почва под ногой твердая и плотная. Я иду сильной, уверенной походкой. Джону это нравится. Он пытается притянуть меня к себе, чтобы поцеловать, но я с улыбкой уклоняюсь и веду его к Уступу.

– Я никогда не бывал там ночью. – Джон тяжело дышит, спотыкается о корни и камни, набивает синяки в пьяной неловкости. Потом тянет меня за руку.

– Еще чуть дальше, – говорю я нежно и напевно.

Когда мы достигаем нужного места, я смотрю на небо. Сегодня звезд не видно, они спрятались за тучами. Снег засыпает землю, летит по ветру. Я знаю, что должна уйти прежде, чем оставлю следы на снегу, но синоптики обещали, что сегодня выпадет не менее двух футов осадков, так что я не беспокоюсь.

Поворачиваюсь лицом к Джону. Я должна сделать то, чего не хочу делать, но оно того сто́ит. Касаюсь его лица и прижимаюсь губами к его губам. Он возбужден; я чувствую, как его напряженный член прижимается к моему животу. Целоваться он не умеет. Его язык напоминает мне того холодного мертвого омара с пикника на первом курсе.

Я прикусываю губу Джона, чтобы прервать поцелуй, потом отстраняю его и приказываю:

– Ложись.

Ему нравится, когда им командуют. Я смотрю, как он укладывается на землю и даже не вздрагивает от холода.

Я опускаюсь на него, оседлываю его торс, склоняюсь к его губам и говорю:

– Давай выпьем еще немного.

Он не хочет пить и качает головой; в глазах горит лихорадочное желание кое-чего другого – меня. Я подношу фляжку к губам, притворяясь, будто глотаю виски, потом передаю ее Джону. Тот не хочет казаться слабаком, поэтому делает несколько долгих глотков.

– Давай, – говорит он, опираясь на локти и откидывая голову назад так, что его затылок упирается в землю. Я продолжаю целовать его, дразня – пусть лучше поработает язык, чем другие части тела. Джона это начинает утомлять, он расстегивает свои брюки.

– Подожди, – говорю я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал сонно и пьяно. – Давай чуть-чуть переждем, так будет лучше. Давай минутку полежим здесь.

Он протестует, но я убеждаю его, что так удовольствие будет еще острее, и Джон укладывается наземь и закрывает глаза. Он вырубается через минуту, дыхание становится ровным и медленным. Я встаю и стряхиваю землю с колен и юбки. Негромко свистнув, тычу Джона носком туфли, чтобы проверить, действительно ли он спит. Его тело не шевелится.

Это самое простое действие в мире – оставить его умирать.

Я стою над ним в одиночестве и тишине. Ветер кружит вокруг снежные хлопья, заключая нас в теплые, удовлетворенные объятия. Я смотрю вниз, на Джона, и думаю о Руби, которой он больше не причинит вреда. И о Максе, который наконец освободится от своего мучителя.

Основная часть бурана катится к нам через южные холмы Мэна. Моя идеальная снежная буря. Джон замерзнет здесь насмерть, и это посчитают несчастным случаем. Здесь такое случается постоянно. Я поворачиваюсь и начинаю спускаться по тропе. Потом ускоряю шаг. Мне нужно выбраться из леса прежде, чем снежный покров станет по-настоящему толстым. Я не должна оставить следов. Я даже не оглядываюсь на его тело. Я знаю, что он никуда не денется. Кровь приятным теплом приливает к моим щекам.

Наш мир станет лучше без него.

* * *

Спустившись по крутой тропе и почти выйдя на дорогу, я слышу впереди себя какой-то звук. Быструю поступь по утоптанной земле.

– Малин?

Из темноты появляется силуэт, и я внезапно теряю способность дышать. Горло перехватывает, грудь сдавливает. Должно быть, это паника. Это не входило в мой план.

Глава 45

День Выпускника

Макс стоит передо мной на темной тропе, глядя на меня с теплом и беспокойством.

– Где Джон? – спрашивает он, глядя мимо меня туда, где, по его мнению, должен находиться Джон.

– Не знаю, – говорю я. – Я одна.

Я стараюсь думать быстро. Как увести Макса подальше от Уступа? Я протискиваюсь мимо него и направляюсь в сторону кампуса, надеясь, что он пойдет за мной и не спросит больше ничего.

– Что ты делаешь? Я видел, как вы ушли вместе.

– Может, пойдем уже? – говорю я, старательно держась обочины. Дорога уже местами обледенела. Я гадаю, когда грузовики с солью начнут посыпать шоссе острыми кристалликами.

– Серьезно, где он? – снова спрашивает Макс.

Мое горло начинает непривычно сжиматься, сердце дико колотится в груди. Тело Джона в конце концов найдут, и Макс сообразит, что к чему. Он поймет, что случилось.

– Почему ты здесь? Почему преследуешь меня? – Мой голос срывается почти на визг.

– Чтобы убедиться, что с вами всё в порядке. Потому что ты – мой лучший друг, а Джон… ну, это Джон, – отвечает Макс, спеша следом.

Он забегает передо мной, заставляя меня резко остановиться, и кладет руки мне на плечи. На дороге пусто и тихо, снегопад становится гуще.

– Малин, где Джон?

Мне кажется, что я задыхаюсь. Это не входило в план. Макс настойчиво смотрит на меня. Я хочу, чтобы он прекратил это, оставил все как есть. Я хотела бы, чтобы он не заботился так обо всех. Слышу вдали знакомое громыхание лесовоза. И понимаю, что именно должна сделать. Макс слишком хороший, слишком чистый, и потому его участь решена.

– Он там, наверху, верно? Что ты сделала? – спрашивает он.

– Руби так и будет страдать, – говорю я.

– Малин… – Он почти умоляет меня.

Я хочу стереть последний час. Хочу снова оказаться в спортзале и высмотреть Макса. Почему я не высматривала его? Я же знала, что он наблюдает, он всегда хочет уберечь меня и Руби. Почему я не удостоверилась, что он ушел? Ошибка. Я не люблю делать ошибки. Воздух застревает у меня в горле.

– Ты убиваешь ее! – Теперь я кричу в полный голос. – Ты убиваешь Руби тем, что не даешь убить его. Он бьет ее, унижает ее… Ты этого не знал, верно?

У Макса такой вид, словно я дала ему пощечину. Он обдумывает сказанное, и на секунду мне кажется, что он поймет, что я делаю и почему Джон должен умереть.

– Это не значит, что ты вправе убить его. Что ты сделала?

Я не отвечаю, и Макс опускает руки и направляется обратно к началу тропы. Он найдет Джона, он разрушит мой план, он сообщит в полицию…

– Стой, – говорю я, хватая его за руку. – Пожалуйста.

Он стряхивает мою руку.

– Я не убийца, и ты не убийца; это безумие, Малин.

А потом из-за гребня холма появляется лесовоз, и у меня остается всего несколько секунд, чтобы принять решение. Я снова хватаю Макса за руку и тяну его к себе.

– Подожди…

Он такой тяжелый, он сопротивляется, но его заботливость дает мне еще один шанс. Я вижу это по его глазам. Он встревожен, но он любит меня. Я – его друг. Он хочет верить, что я хорошая, что никому никогда не причиню вреда.

Макс делает шаг ко мне – природный инстинкт велит ему загородить нас от летящей из-под колес снежной грязи. Он даже не видит, как я поднимаю руки. Я хочу сказать ему, что мне жаль. Открываю рот, но не издаю ни звука. Он стоит спиной к лесовозу, мчащемуся к нам. Времени больше нет.

Я толкаю Макса в грудь изо всех сил. Совсем несложно заставить его сделать шаг назад. Он худой и намного легче Джона. Всего один шаг от того места, где Макс стоял за секунду до того. Он в замешательстве смотрит на меня, и я отворачиваюсь, когда передний бампер лесовоза приходит в соприкосновение с его телом. Это ужасный звук. Хрустящий удар, а потом лишь рваное громыхание лесовоза, мчащегося дальше по дороге.

Глава 46

День Выпускника

Я просыпаюсь рано и бреду через двор, проваливаясь в футовый слой снега, выпавшего за ночь. Сильный снегопад превратил Хоторн в чистый холст. Я ступаю в следы тех, кто прошел тут до меня, глядя в землю. К тому времени, как я добираюсь до столовой, меня изрядно припорашивает снегом. Топаю ботинками, чтобы очистить их от снега, и трясу головой. В тепле снег тает и капает на пол с моей куртки.

По воскресеньям столовая заполняется медленно. Я поднялась первой; все в доме еще спали, когда я выскользнула за дверь и спустилась с крыльца. Достаю свой ноутбук и устраиваюсь за столом, поставив по правую руку от себя кофе и миску с овсянкой. Я не голодна, но заставляю себя поесть, чтобы все выглядело как обычно. Смотрю на свой наполовину написанный диплом.

Я думаю о Хейле. Я хочу сидеть и читать рядом с ним, а потом укрыться в его объятиях. Он присылал мне сообщения всю ночь, почти до утра.

Ты в порядке?

Позвони, если что-то нужно.

Дай мне знать, что у тебя все хорошо.

Я так и не ответила.

Джемма появляется первой. Она ведет себя намного тише, чем обычно; аккуратно вешает куртку на спинку стула, потом направляется к стойке с кашами и хлопьями. Джемме не свойственно такое поведение. Она всегда бросает сумку и куртку на стол, хлопает книгами, словно извещая всех о своем присутствии.

Мы с Джеммой сидим в молчании. Я замечаю Халеда и Руби, прикладывающих свои электронные пропуска к сканеру на двери столовой. Мы с Руби встречаемся взглядами, но она ничего не говорит. Сегодня Руби без макияжа; кожа у нее бледная, почти прозрачная.

Спустя пять минут мы уже сидим за столом вчетвером, молча глядя, как светает за окном. Халед, расположившийся рядом со мной, стонет и отодвигает тарелку прочь. Похмелье. Он кладет руку на стол и утыкается в нее лбом.

Я слышу, как двое позади нас болтают о Бекке, о том, что она едва не погибла, но Джон ее спас. Героический Джон. Это словосочетание хорошо подходит для заголовков газетных статей, которым еще только предстоит быть написанными.

Мы все слышим его имя и переглядываемся.

Джон.

Халед поднимает голову. Одна из его густых широких бровей взлохмачена.

– А где Джон? – спрашивает он, глядя на Руби. – И Макс?

– Я думала, что он с вами, – отвечает Руби. – Я не видела его с са́мого бала.

– Я не пересекся с ними утром, – отзывается Халед. – Перед тем как уйти из дома, заглянул к ним в комнаты. Я думал, что они уже здесь.

Все мы проверяем свои телефоны. Ничего. Я встречаюсь глазами с Руби, лицо у нее уже пепельного цвета. Она звонит Джону со своего телефона. Говорит:

– Сразу автоответчик.

Я знаю, что она хочет позвонить и Максу тоже, но не делает этого.

– Вызови Макса, – говорит Джемма, по-прежнему не глядя на Руби. Та нажимает его имя в списке контактов.

– Глухо, – говорит Руби тихим голосом; глаза у нее стеклянно блестят. Она смотрит за окно, на снег.

А потом я вижу, как внимание Джеммы и Руби смещается на что-то позади меня, на лицах у них обеих проявляется облегчение, и я чувствую на своих плечах тяжелые руки.

Нет. Нет. Мне кажется, что мои зубы сейчас треснут, так сильно я сжимаю челюсти. Пытаюсь сохранять спокойствие, но его руки сильнее сдавливают мои плечи. Такое ощущение, что мое тело сейчас разорвется пополам. Гнев, словно кислота, жжет мое горло, и я гадаю: могу ли все еще дышать, или мне просто чудится, что мои легкие втягивают воздух?

Я оглядываюсь и вижу Джона, который стоит за моим стулом, тяжело наваливаясь мне на плечи и улыбаясь остальным. Приказываю своему лицу сохранять нейтральное выражение, бросаю ярость себе под ноги и мысленно втаптываю в ковровое покрытие на полу.

– Прикиньте, что случилось со мной ночью? – говорит он, и его улыбка превращается в болезненную ухмылку, когда он переводит взгляд со всех остальных на меня. – Очнулся на Уступе с отмороженной задницей. Полный провал в памяти; понятия не имею, как я там оказался. Каким-то образом добрался обратно до спортзала и вырубился на куче чьих-то курток. Ничего себе ночка, а?

Я смотрю на него, вглядываюсь в его лицо, выискиваю признаки осознания. Потом перевожу взгляд на свой ноутбук и слышу в ушах все тот же гул. Я думаю о Максе, о нашем последнем разговоре.

О том, что все это было впустую.

Глава 47

День Выпускника

– Но где Макс? – спрашивает Руби после того, как Джон усаживается рядом с ней. Мы слышим напряжение в ее голосе. Джон пожимает плечами и берет с ее тарелки кусок тоста.

– Понятия не имею, я не видел его всю ночь. Но, опять же, я ничего не помню.

Я ни на кого не смотрю. Все мое тело ноет от желания бежать, но я сижу неподвижно. Я спокойна, я нормальна.

Мимо проходит компания первокурсников, лица у них встревоженные, голоса испуганные. Мы улавливаем обрывок фразы о ком-то, сбитом на шоссе 26. Слова «Скорая помощь» и «студент».

Руби первой срывается с места, даже не озаботившись надеть куртку и шапку. Мы вслед за ней бежим к повороту, где мигает проблесковый маячок – там, где от дальней стороны лагеря отходит тропа к Уступу. Проталкиваемся через уже собравшуюся толпу, Руби пробивается впереди всех. Я остаюсь сзади. Я не могу смотреть на нее, не могу видеть их реакцию.

Макса нашли сегодня утром, когда на трассу вышла дорожная техника. Его уже присыпало снегом, но водитель снегоуборочного грузовика заметил яркую зимнюю куртку у края дороги.

Макс погиб, попав под лесовоз. Согласно официальному рапорту о вскрытии, причиной смерти стал сильный удар тупым предметом. Потом все будут спрашивать, почему Макс бродил по дороге один так поздно, но никто не сможет ответить на этот вопрос.

Пока мы будем стоять у обочины дороги, Халед повернется к Джону и спросит его:

– Ты был там? Ты ведь был на Уступе, верно? Ты видел, как это случилось?

Джон с белым, словно обескровленным лицом будет смотреть вслед уезжающей «Скорой помощи», увозящей тело его двоюродного брата. Может быть, он будет задаваться вопросом о том, не сделал ли он это сам, не толкнул ли он Макса под колеса, впоследствии забыв об этом. Может быть, будет гадать, не мог ли он сам оказаться на месте Макса. Но я перестала понимать, что именно он думает. Я больше не могла сказать, что ему известно.

Глава 48

Актовый день

Капли пота копятся у меня под коленями, в незаметных складочках кожи. Я проклинаю того, кто придумал чествовать выпускников в середине дня, под палящим солнцем, да вдобавок чтобы при этом они были наряжены в синтетические мантии. Я жду, когда же по кампусу пронесется легкий порыв ветерка, и молюсь, чтобы это случилось до того, как меня вызовут на сцену.

У микрофона стоит актер, двадцать лет назад окончивший Хоторн. Он отпускает какую-то шуточку про рекордно мощный кальян из своего прежнего общежития, который был способен провонять здание от подвала до чердака, и о том, как про это написали в «Плейбое». «Сейчас совсем другие времена!» – шутит он. Студенты смеются, преподаватели постарше морщатся, явно намереваясь впоследствии пожаловаться на этот неуместный юмор. Мне кажется, этот актер снимался в каком-то популярном фильме, но я не уверена. Я не очень хороший кинозритель – слишком подвижна, чтобы сидеть так долго. Начинаю отвлекаться от его речи, гадая, где сидят мои родители, и думая о том, что на такой жаре им, должно быть, комфортно.

После того как актер садится на свое место, на сцену выходит госпожа президент колледжа и заводит речь о переменах, прогрессе и о том, каких впечатляющих успехов добился наш курс.

– Нам повезло дать образование этим всесторонне развитым личностям, и мы жаждем увидеть, чего они достигнут после того, как покинут стены нашего кампуса и направят свои стопы в широкий мир. Конечно, стоя сейчас здесь, перед вами, я не могу не упомянуть о покойном Максе Фрэзере. Он был одним из самых талантливых студентов факультета биологии, и каждый четверг после занятий навещал Эдлтонский дом престарелых в качестве волонтера. Я уверена, что сейчас среди моих слушателей присутствуют те, кто знал и любил его.

Я смотрю вправо от подиума, где в тени сидит небольшая группа стариков и старух. У некоторых из них в руках бумажные платочки, другие держат головы высоко, и лица их выражают печаль и гордость – ведь их пригласили на это мероприятие.

– Как знает большинство из вас, у него был замечательный талант фотографа. Мы разместили на сцене некоторые из его самых впечатляющих фотографий, дабы почтить его память. Пожалуйста, минута молчания, – говорит госпожа президент и указывает рукой вправо от себя, где выставлены пять снимков. Один из них я раньше не видела.

Прищуриваюсь, чтобы лучше разглядеть фото. На нем двор колледжа, охваченный пламенем осенней листвы. Чья-то фигура удаляется от камеры, удаляется от дерева, под которым всегда сидел Макс. Светлые волосы, собранные в «хвост», девичий профиль. Я различаю рюкзак, с которым ходила на первом курсе, и понимаю, что это я. Помню тот день, когда Макс впервые заговорил со мной наедине… Я втягиваю воздух через нос, загоняя тошноту обратно в глубь пищевода. Зрители скорбно молчат. Ветерок колышет наши мантии. Я оглядываюсь назад, сжимая в пальцах сложенный лист бумаги. Смотрю на ряды студентов, вглядываюсь в каждое лицо. Замечаю Руби, сидящую в самом конце. Руки она сложила перед собой и взирает на сцену с каменным лицом.

Госпожа президент переходит к завершению своей речи.

– Я рада представить вам нашу выдающуюся выпускницу, студентку, превзошедшую все наши ожидания. Дамы и господа, я с гордостью представляю вам Малин Альберг!

Пот катится по моим голеням, когда я встаю и слегка поддергиваю свою мантию, чтобы она не прилипала к моему потному телу. Восхожу на подиум, слыша аплодисменты и несколько приветственных криков. Слышу, как свистит Халед, сидящий среди других студентов факультета биологии, совсем близко к сцене.

Я стою на возвышении и смотрю на студентов, преподавателей, родителей. Неподалеку от сцены вижу собственных родителей, с гордостью восседающих на специально зарезервированных для них местах. Отец кивает мне, наши глаза встречаются, он улыбается. Я достигла цели. Я окончила колледж, я нашла друзей. Я упорно трудилась и стала лучшей на курсе.

Вспоминаю разговор, который состоялся у нас с отцом в ночь перед тем, как меня привезли в Хоторн. Мы остановились тогда в старинном отеле на побережье Мэна, припарковав на стоянке машину, набитую моими вещами. Мать ушла спать, а мы с отцом стояли на крыльце, слушая, как волны накатываются на серый галечный берег.

«Ты должна обзавестись друзьями. Это самое важное. Без этого ты никогда не добьешься успеха. Притворяйся, Малин. Притворяйся нормальной. Человек без друзей – это человек без силы. Ты хочешь когда-нибудь стать успешной? Окружи себя армией, будь любимой и уважаемой, и ты преуспеешь».

Я вслушивалась в каждое его слово, как делала всегда. Я хотела дать возможность моим родителям гордиться мною – я должна была им это.

Но теперь, когда вспоминаю об этом, я понимаю, что мой отец ошибался. Ему не следовало прислушиваться к мнению моей матери, когда она боролась за Леви. Ему не следовало пытаться развить в себе эмпатию или следовать этой ерунде из серии «любовь побеждает все». Он должен был отослать Леви прочь. Мой отец притворялся – и проиграл. Я верила ему, я прислушивалась к нему, потому что он – мой отец, и я уважаю его. Но теперь я буду действовать иначе.

Я думаю о Леви – о том, где он был бы сейчас, останься он в живых. Вероятно, в тюрьме. Сидел бы где-нибудь за решеткой, приговоренный к большому сроку. Я рада, что он мертв.

Долгое время я боялась, что мы одинаковые – Леви и я. Но это не так. Я умнее. Я выжила. Я действительно забочусь о других людях. У меня есть способность любить, я знаю о ее существовании, хотя больше не могу пустить ее в ход.

Зрители замолкают, море академических шапочек и мантий колышется на летней жаре, и я начинаю свою речь.

* * *

После того как все получили дипломы, я разговариваю со своими родителями. Мы стоим на дворе в тени дерева, мать обмахивается программкой мероприятия и смотрит на других студентов. Высматривает Леви, как обычно.

Уголком глаза я вижу Руби, которая направляется к самому большому дереву в кампусе. Я знаю, куда она идет. Говорю своим родителям, что до отъезда мне нужно сделать еще пару вещей. Отец крепко хлопает меня ладонями по обоим плечам сразу, а мать подается ближе, ее губы скользят по моей щеке, и я чувствую успокаивающий запах ее шампуня. Запах дома. Она шепчет так тихо, что я едва слышу ее:

– Горжусь тобой. – Отступив назад, слегка улыбается мне – настоящей улыбкой, и это самый ценный подарок. Я хочу привлечь ее к себе и крепко обнять. – Полагаю, на следующий год мы будем навещать тебя в Бостоне.

Она права. Обучение на юридическом факультете Гарварда начинается в сентябре. Для меня весь процесс повторится заново, но теперь я все буду делать совсем по-другому. Я не говорю им о своей новой карьерной цели – о намерении стать судьей. Я сделаю все, чтобы таким людям, как Джон и Леви, не сходили с рук издевательства над другими.

* * *

– Малин! – зовет меня чей-то голос.

Я оборачиваюсь. Аманда, до этого стоявшая рядом со своими родителями – я полагаю, что это именно они, – говорит им что-то и идет ко мне. Я останавливаюсь и жду, пока она подойдет.

– Привет, – говорю, когда мы вместе с ней направляемся дальше.

– Привет. Я знаю, что мы не разговаривали с того вечера караоке в «Пабе»… боже, это было словно целую вечность назад! Но перед тем как мы разъедемся, я хочу сказать, что мне жаль. Ну, насчет Макса. Я не очень хорошо знаю, как справляться с тем, когда кто-то умирает, так что… но мне действительно грустно за тебя. Я знаю, что вы дружили. Он был немного странный, но…

Она начинает болтать, как обычно, и я обрываю ее:

– Знаю. Всё в порядке, спасибо.

Мы останавливаемся, и я смотрю на нее, зная, что намерения у нее самые благие. Но я не могу говорить о нем. Не говорила и не буду.

Аманда снимает шапочку и распахивает свою мантию, овевая себя волнами жаркого воздуха. Я понимаю, что она хочет сказать что-то еще, поэтому жду ее слов.

– В каком-то смысле жаль, что нам не суждено было подружиться, – говорит она. – Мне кажется, это было бы забавно.

Я все еще гадаю, как бы обернулись события, если б в тот день, во время ориентационного собрания, я не познакомилась с Джеммой. Может быть, если б я сначала встретила Аманду, то все еще играла бы в эту игру. Может быть, с ней мне было бы легче быть собой…

– Кстати, – произносит она с внезапной застенчивостью и понижает голос. – Я верно догадалась об этом, еще на первом курсе. Насчет Хейла.

Я не разговаривала с Хейлом уже несколько месяцев. Должно быть, она замечает озадаченное выражение моего лица.

– Я как-то раз увидела вас в комнате отдыха ассистентов. Решила, что это тайна, поэтому никому не сказала. Но я просто не могла не сказать тебе. Потому что я была права.

Я улыбаюсь ей.

– Да, Аманда, ты была права.

– Что ж, – говорит она, вздыхая и всматриваясь в толпу, – мне нужно найти Бекку и Эбигейл. Хорошего тебе лета. Я имею в виду – жизни. Хорошей тебе жизни.

– Тебе тоже, – откликаюсь я и смотрю, как она уходит прочь, полная уверенности и спокойствия.

* * *

Я встречаюсь с Руби, Джоном, Халедом и Джеммой возле дерева. Халед заключает меня в объятия, заодно сгребая и Джемму.

– Готовы? – спрашивает Руби. Мы все смотрим на нее. Каким-то образом она снова стала сильной. Как будто смерть Макса заново подключила ее к миру, напомнив, что нужно жить. Она достает из сумки фотографию в рамке и ставит между корнями.

Все смотрят на фото – то, которое мы сделали в День Выпускника. Лицо Макса – лицо студента старшего курса Хоторн-колледжа – навеки застыло во времени.

– Хороший снимок, – говорит Халед. – На самом деле я рад, что на нем нет Денизы. Ты была права, Джем.

Джемма качает головой.

– Не знаю… я вроде как скучаю по ней.

Дениза была «до». Халед выбросил ее в тот день, когда было найдено тело Макса. Как будто мы больше не могли ни шутить, ни веселиться. До самого дня окончания колледжа из нашего дома словно изгнали весь свет и радость. В этом «после» мы не могли быть счастливы без Макса, мы не позволяли себе быть счастливыми, и потому все закрылись в своих комнатах и молча горевали.

Мы встаем полукругом. Халед первый делает шаг вперед. Прошлой ночью мы собрались на кухне и написали инициалы Макса на верхушках наших шапочек – белой краской, ярко выделяющейся на черном фоне. Мы все снимаем шапочки и кладем их у подножия дерева. Чувство вины гнетет нас.

Спустя пару минут Халед говорит:

– Если когда-нибудь будете в Нью-Йорке, звоните мне. И заезжайте в гости. В любой момент. Пожалуйста.

Его слова звучат почти отчаянно, словно для него невыносима мысль о том, что он будет жить в своей роскошной квартире в небоскребе один. Мы все обещаем приехать к нему в гости, хотя я сомневаюсь, что мы это сделаем. Мы и так уже в последние месяцы виделись друг с другом намного реже – смерть Макса словно загасила искру, зажигавшую нас.

Несколько недель назад Халед отвел меня в сторону в библиотеке. Мы все избегали друг друга. Он смотрел на меня отчаянными, грустными глазами. «Я стал спать лучше», – выпалил он, словно признание. Да, то плохое, чего он боялся, действительно случилось. Я заверила его, что он просто по-своему справляется с горем и что все будет в порядке. Халед покачал головой и пошел прочь, все еще ошеломленный. С тех пор я ни разу не разговаривала с ним.

Джемма откашливается и смотрит на Халеда.

– Я еду с тобой, – говорит она. – У меня тоже скоро рейс.

Она обнимает меня крепче, чем когда-либо прежде, и целует в щеку.

– Пока, милая.

Смотрит на Руби и Джона, а потом они с Халедом уходят обратно к нашему дому. Джемма улетает домой, в Лондон, учиться в театральном. Со Дня Выпускника она все время проводила на факультете драматического искусства, и я видела ее лишь тогда, когда мы сталкивались во «Дворце». Она всегда была со студентами со своего факультета и держалась отстраненно от нас.

Джон не говорит ничего. Он ни слова не сказал про Макса после того несчастного случая. Сразу после Дня Выпускника он на пару недель уехал домой, чтобы побыть со своей семьей. С семьей Макса. И я больше не могу понимать его мысли.

Руби смотрит на него.

– Ты можешь ненадолго оставить нас?

Джон переводит взгляд на меня, лицо у него мрачное. В его глазах читается нечто, похожее на намек. Я смотрю в эти глаза, пока он не отводит взгляд.

– Конечно, – отвечает Джон, поворачивается и уходит.

Мы с Руби остаемся одни. Стоим перед деревом, склонив голову, и смотрим на блестящую новенькую табличку на стволе.

Она заговаривает первой.

– Помнишь, как я когда-то возмущалась тем, что он постоянно сидит здесь, даже в минусовую температуру? – Убирает прядь волос за ухо и продолжает. – Я не говорила тебе, но я налетела на него, когда уходила с Бала Последнего Шанса. Я думала, что он все еще злится на меня, но он не злился. Посмотрел на меня и спросил, не хочу ли я потанцевать.

Я смотрю на табличку и чувствую, как горло мое опять сжимается. Руби рассказывает дальше:

– Но я сказала ему, что мне нужно идти. Я больше не могла быть среди людей в ту ночь, притворяясь, будто счастлива, хотя мне было совсем не весело. Я хотела сказать ему… но не сказала.

– Сказать ему что? – спрашиваю я.

– Что я тоже люблю его. И что мне очень жаль.

Я изо всех сил стискиваю зубы так, что из десен на язык течет кровь. Руби складывает руки на груди и вскидывает голову.

– Думаю, мне пора перестать так сильно волноваться насчет того, что думают другие люди, прекратить бороться с тем, кто я есть на самом деле. Я намерена постепенно принять это. И, кстати, я решила ехать в Шотландию, – добавляет она, и я вижу проблеск той девушки, с которой познакомилась на пикнике первокурсников – девушки, лицо которой сияло, излучало силу и потенциал. – Я улетаю завтра, так что хочу попрощаться.

* * *

Последний пункт из списка дел, оставшихся у меня в Хоторне, – это Хейл. Он перестал писать мне несколько месяцев назад, сдавшись после того, как я ему ничего не отвечала. Я старательно избегала встречаться с ним в кампусе и опускала глаза в пол, когда мы пересекались на факультете английского языка. После того как сменила научного руководителя, я удалила Хейла из своей жизни.

Он стоит вместе с выпускниками, но я ловлю его взгляд, и он отходит, что-то им сказав.

– Привет, – говорит он мне. – Хорошая речь.

Листья дерева шелестят на ветру, солнечные пятна играют на его лице и груди.

Хейл улыбается, но в этой улыбке читается горькое смирение.

– Спасибо, – говорю я. Мантию держу переброшенной через руку, и ветерок колышет мое белое платье, принося облегчение.

– В чем дело? – спрашивает Хейл. Мне нравится это в нем и всегда нравилось. Он всегда переходит к главному, не отвлекаясь на разную светскую чушь.

Я заранее отрепетировала то, что должна сказать ему; перекатывала эти слова в голове, пока они не сделались гладкими.

– Извини, – говорю я. – За то, что не отвечала тебе.

– У тебя отлично получалось избегать меня. – Он почти улыбается. – И ты сменила научрука. – В его голосе не слышно злости и обвинения, только боль.

– Да, прости.

Я не знаю, что еще сказать.

– Малин, – произносит Хейл, делая шаг ко мне, и берет меня за запястье – легко, нежно. Мне не нравятся отчаянные нотки в его голосе. Я сломала и его тоже. – Я знаю, что это имеет какое-то отношение к тому, что случилось в ту ночь.

Я снова слышу удар и хруст ломающихся костей и смотрю в сторону двора, где обнимаются несколько девушек в белых платьях.

Он сейчас так близко, нас разделяет всего пара дюймов…

– И я знаю, что ты что-то чувствовала ко мне и что нам было хорошо вместе. Это было настоящим, верно?

– В том-то и дело, – отвечаю я, прерывая его и снова фокусируясь на текущем моменте. Вспоминаю, что должна сделать. – Я не способна чувствовать ничего.

– То есть как это вообще?

– Ты не можешь понять, потому что ты нормальный.

– Нормальный? Кто хочет быть нормальным? Нормальность – это скучно, – возражает Хейл. Настойчиво и уверенно. – Почему ты отталкиваешь меня?

– Потому что я ничего не чувствую, – говорю я. Голос мой звучит резко, и эта резкость придает мне уверенности. – К тебе.

Скрещиваю руки на груди и оглядываюсь по сторонам, надеясь, что он сдастся и уйдет.

Спустя несколько секунд я вижу: Хейл принял это. Он подается ко мне и целует меня в щеку, потом отпускает мое запястье и уходит прочь. Это последний раз, когда я вижу его. Та странная энергия, что текла между нами, до сих пор присутствует, но я не хочу ее.

* * *

К тому времени, как мне исполнится сорок лет, я убью пять человек. Но образ лишь одного из них будет преследовать меня.

Макс был слишком хорошим. Джон ненавидел это в нем, ненавидел, что у Макса есть моральный компас. У Макса была счастливая семейная жизнь, родители, поддерживавшие его, любящая сестра. Художественный талант. Внимание Руби. Мое внимание. Джон хотел быть Максом, хотел, чтобы его уважали и любили, но это было не в его натуре. Он пытался скрыть свое истинное «я», и со всеми остальными ему это во многом удалось. Но я увидела его насквозь в самый первый день. Нельзя скрыть злобу. Только не от меня.

Полагаю, что потенциал Джона к тому, чтобы стать хорошим человеком, был уничтожен его отцом. Я знаю, что плохое детство может действительно все испортить. Некоторые из нас избегают этого, другие – нет. Джон был сломлен, Макс – нет. Чем сильнее становился Макс за годы нашей учебы в Хоторне и чем больше он дистанцировался от Джона, тем увереннее становился. Джон больше не мог управлять им, и это доводило его до бешенства. Свою злость и обиду он вымещал на Руби. Он причинял боль тем, для кого был самым близким человеком, потому что знал, что они ему всё простят.

Я хотела бы, чтобы Макс не был таким неравнодушным. Этот компас стал его слабостью и привел к гибели. Я не нуждалась в защите, но он этого не знал. Он не был в этом виноват. Макс жил в тени, как и я. Нам было хорошо вдали от яркого света, здесь мы могли быть самими собой. Наша дружба существовала за кулисами.

Он был моим единственным другом, человеком, который обо мне заботился, даже когда я проявляла худшие свои черты. Я всегда считала, что человеком, которого я искала, была Руби. Моя лучшая подруга. Да, я всегда была рядом с ней. Но она не была рядом со мною. А Макс был. Он был моим истинным другом.

Другие, кому я принесу смерть, заслуживают этого – как Джон. После случая с ним я не сделаю ни одной ошибки. Я научилась, я стала искуснее.

Я покончила с неравнодушием. Через минуту или две я ухожу прочь, обратно к дому, к своим родителям, чтобы упаковать свою прежнюю жизнь и отправиться навстречу новой. И я не чувствую ничего, кроме, возможно, раздражения на всех этих людей, которые считают, будто знают меня, которые всегда говорят мне, кто я такая, напоминают о том, почему меня должно заботить их мнение.

Никто не знает, кто я такая, кроме меня самой.

Благодарности

РОСС: Мой лучший друг, моя любовь, мой дом. Спасибо за то, что поощрял меня писать эту книгу, за то, что отмечал каждый шаг на этом пути, и – самое главное – за то, что неизменно следил за тем, чтобы я хорошо питалась.

МАМА И ПАПА: Спасибо за приключения и ободряющие слова. За то, что внимали моим тревогам и страхам и советовали мне применить это активное воображение в благих целях. Я наконец-то воспользовалась вашим советом. Я очень люблю вас обоих.

ЛОРИ: Мой блистательный агент. Спасибо за то, что читала и перечитывала эту книгу, помогая ей стать такой, какая она сейчас. И за то, что привлекла ЛЕЙН, которая помогла этой книге попасть в хорошие руки. Спасибо еще раз.

КАРА: Мой великолепный и заботливый редактор, я люблю работать с вами. Спасибо вам за вашу веру в Малин со товарищи.

ЛОРЕН В.: Спасибо вам за то, что вы всегда рядом, в какой бы стране ни были.

ДЖЕНИС: Лучшая свекровь в мире. Теперь ты можешь прочитать эту книгу. Пожалуйста, пропускай околосексуальные сцены.

Мои самые первые читатели: ШАРЛОТТА, КОРИ, ХЛОЯ. Спасибо, Шарлотта, за то, что познакомила меня с Лори. Спасибо, Кори, за то, что проявляла такую заботливость и проницательность. И спасибо, Хлоя, за то, что всегда любила обсуждать книги, за твои целебные беседы и советы.

ХАННА Л.: Спасибо за то, что заботилась об Уоррене и Оливе, пока я завершала писательские труды.

БЕЙТС-КОЛЛЕДЖ: Спасибо за вдохновение. Это были прекрасные четыре года.

Спасибо ВСЕМ, кто спрашивал меня, как обстоят дела с книгой, и всегда был на связи. Спасибо!

УОРРЕН: Тебе было всего пять недель, когда я договорилась об издании этой книги. Я держала тебя на руках, принимая звонки от редактора (иногда ты слишком громко сопел), и баюкала тебя, обдумывая сюжетные линии. Я знаю тебя всего девять месяцев, но мне кажется, что ты со мной уже целую вечность. Я люблю тебя, мой мальчик.

И наконец – ЛО, ЛОРЕН МАКАЛЛИСТЕР. Моя сильная, прекрасная, веселая, умная, добрая подруга, истинная драгоценность земной жизни. Спасибо тебе за то, что поверила в эту книгу, когда ее еще не было, за то, что всегда говорила мне: «Вставь это когда-нибудь в свою книгу». Эта книга – для тебя.

Примечания

1

«Хьюстон Тексанс» и «Нью-Йорк Джайантс» – футбольные клубы (американский футбол).

2

«Сан-Франциско Форти Найнерс» – американский футбольный клуб.

3

«Нью-Ингленд Пэтриотс» – американский футбольный клуб. Один из членов команды – Томас Брэди-младший, упомянутый далее.

4

Имеется в виду остров Мартас-Виньярд, популярное место летнего отдыха среди богатых американцев. На остров можно попасть только морем или самолетом.

5

Пиньята (исп. Piñata) – мексиканская по происхождению полая игрушка довольно крупных размеров, изготовленная из папье-маше или легкой оберточной бумаги с орнаментом и украшениями. Своей формой пиньята воспроизводит фигуры животных (обычно лошадей) или геометрические фигуры, которые наполняются различными угощениями или сюрпризами для детей (конфеты, хлопушки, игрушки, конфетти, орехи и т. п.).

6

ПТСР – посттравматическое стрессовое расстройство.

7

«Квотерс» – игра на выпивку. Игроки по очереди бросают на стол монетки, стараясь попасть ими в кружку с выпивкой. Проигравший должен выпить содержимое кружки.

8

Западная система оценочных баллов. Обозначаются буквами английского алфавита: A, B, C, D, E. Соответствует пятибалльной шкале, где «A» приравнивается к пятерке, а E – к единице.

9

Практика, принятая в женском футболе, когда вбрасывание мяча из аута производится путем кувырка игрока по земле через голову и руки, держащие мяч; таким образом можно бросить мяч на гораздо более далекое расстояние.

10

Популярная английская детская песенка действительно отсылает нас ко временам Великой Чумы. «Розочка в кружочке» – иносказательное обозначение чумного бубона, окруженного розоватым кольцом. «В кармане цветочки» – во время эпидемии многие носили в кармане ароматические травы и цветы, чтобы отбить всепроникающий запах разложения. «Пепел к пеплу, к праху прах» – трупы умерших от чумы сжигали, чтобы предотвратить распространение заразы. «Все мы падем – ах!» – так звучала последняя строка, намекавшая, что от чумы никому не спастись.

11

Match.com – сайт знакомств.

12

Массачусетская больница общего профиля в Бостоне.

13

Софтбол – разновидность бейсбола, особенно распространенная среди женщин.

14

Песня из популярного диснеевского мультфильма «Русалочка» (1989).

15

Расхожее сокращенное название Лос-Анджелеса.

16

Игра «Дженга» – игроки сначала складывают башню из прямоугольных блоков, потом по очереди достают блоки из основания башни и кладут их наверх, делая башню все более высокой и все менее устойчивой (нельзя перекладывать верхние три ряда).

17

Кесадилья – пшеничная или кукурузная лепешка с сырной начинкой.

Content

Камбрия Брокман
Скажи мне все

Часть I Хоторн-колледж

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть II Последний курс

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Часть III Все мы падем

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Благодарности

Примечания