Сергей Синякин

Мрак тени смертной

Мрак тени смертной

А я стою один меж них

В ревущем пламени и дыме.

И всеми силами своими

Молюсь за тех и за других.

М. Волошин

Пьяный от бессонницы и умопомрачительных рассуждений, Нильс Рунеберг бродил по улицам Мальме, громко умоляя, чтобы ему была дарована милость разделить со Спасителем мучения в Аду.

X. Л. Борхес. Три версии предательства Иуды

Глава первая

ГЕЗЕРА

Гестаповец выглядел усталым и замотанным, и под глазами у него были угольно-черные круги, поэтому голубые арийские глаза казались ледяными звездами.

— Добрый день, — вежливо сказал он открывшему ему дверь старику. — Я ищу господина Рюгге, который работал инженером у Путмана на «Канцкугельверфен».

— Да, это я, — сказал хозяин дома, понимая уже измученным подсознанием, что перед ним открывается та самая пустота, о которой когда-то, совсем в другой жизни, ему говорил Савинков. Или это говорил Жаботинский? Нет, все-таки это говорил Савинков, он всегда любил позерство. Как всякий литератор, он был несколько себялюбив и тщеславен. Думая об этом, Рюгге прошел в комнату, слыша за собой четкий и уверенный стук сапог, достал из секретера германский паспорт и протянул его терпеливо ждущему гестаповцу. Гестаповец рукой в перчатке взял паспорт, вежливо кивнул и принялся просматривать страницы паспорта. В этот момент он походил на молодого глупого пса, который, убежав вперед хозяина, тщился доказать ему свою полезность и необходимость, еще не понимая, что хозяин, который вырастил его из беспомощного щенка, ценит в этой суетливой преданности именно свое собственное отношение к собакам.

— Та-ак, — гестаповец закрыл паспорт, сунул его в карман черных бриджей и с неожиданной силой хлестнул рукой по лицу хозяина дома. — Jude!

Евно показалось, что на него рушится небо. Конечно, это не могло не быть глупостью. Метафора достойная склонного к эпатажу раннего Маяковского, но что вы хотите от человека, заканчивающего седьмой десяток лет своей жизни и ощутившего с полученной оплеухой всю никчемность и ничтожность своего существования. Когда-то Евно казалось, что позор навсегда остался в прошлом, как остался где-то в копотном пожарище России Блока убитый Плеве, канули во мрак безусые террористы, готовые на смерть за идею. Как остались в бездне лет рассудительные и знающее дело жандармы, суетливые эсдеки и не менее суетливые эсеры, жаждущие всемирного масонского благополучия и готовые за это эфемерное недостижимое благополучие взорвать к чертовой матери всех, кто против такого благополучия выступает. Как остались где-то в прошлом расстрелянные цари и наследники, до которых не дотянулся Каляев, но которые не убереглись от рук народного гнева в подвале Ипатьевского особнячка холодного уральского города. Теперь Азеф, прикрыв руками полусорванную маску добропорядочного бюргера, под которой он жил долгие годы, понимал, как ошибался. Прошлое никогда и никуда не уходило, просто оно иногда терялось, подобно тому, как теряется та или иная реальность в бредовых снах кокаинистов, перешедших на опиум. А потом оно вновь обретало свои реальные и жестокие черты, возвращалось в виде вот такого белокурого ангелочка с угольно-голубыми глазами и скалилось в усмешке с высокой тульи залихватски изломанной фуражки, рождая желание припасть к глянцевитым зайчикам на вычищенных сапогах.

— Взять его! — приказал белолицый ангел в черных сапогах, сверкнув молниями в петлицах. Двое дюжих молодчиков умело встали за спиной бывшего инженера Рюгге, который еще ранее, совсем в другой реальности был российским иудеем по имени Евно Азеф и главой Боевой организации социал-революционеров, которому предстояло теперь стать участником нацистской театрализованной и полной дешевых эффектов игры под названием «Хрустальная ночь».

Кто постарше, про эту операцию все знает. Другим требуется немного пояснить. Когда Гитлер сидел в тюрьме и писал свою книгу «Mein Kampf», его подельник Рудольф Гесс почитывал разные книжки, которые брал в тюремной библиотеке. И вот однажды ему попалась еврейская книга «Хаггада». Лежа на тюремной шконке, Гесс в свободное от мастурбаций время почитывал эту книгу. «Слушай, Ади, — сказал он однажды. — Ты правильно заметил, что нация нуждается во внутреннем враге. Однако глупо искать таких врагов в тех, кто рыж. Сколько их наберется на всю Германию? Психбольные вполне подходят, ведь они совершают порой чудовищные преступления, и совсем нетрудно направить народный гнев на этих изгоев. Но и их не хватит, чтобы консолидировать общество и заставить его прийти к единому консенсусу».

Адольф Шикльгрубер лежал у окна и мечтал о своей племяннице Гели Раубель. «Руди, отвали, — тяжело дыша, сказал он. — Какого черта ты пристаешь к занятому человеку?»

Гесс не обратил на гнев товарища внимания.

«Евреи, — сказал он. — Вот враг для нации. Презренные жиды, задавившие нацию своим хищным ростовщичеством, Ади, это идеальный враг. Объединившись против него, нация встанет на ноги. Да и ценности они действительно скопили немалые, они помогут немецкому народу преодолеть позорные последствия Версальского мирного договора».

«Хорошо, хорошо, — с некоторым раздражением сказал Шикльгрубер, которому судьба уготовила великое и страшное будущее всемирного людоеда. — Пусть будет по-твоему, только не мешай. О-о, Гели! Милая Гели! Ангелика, душа моя!»

Гесс свесил с нар босые ноги.

«Нет, ты посмотри, — сказал он. — Какая шикарная история! Представляешь? Ежегодно в канун девятого Аба, во время пребывания народа в пустыне, Моисей объявлял всему стану Израилеву:

— Выходите копать могилы! Выходите копать могилы!

Каждый израильтянин, выкопав себе могилу, ложился в нее на ночь. По утрам выходил их глашатай и объявлял:

— Живые, отделитесь от мертвых!

И каждый раз в живых оказывалось меньше на пятнадцать тысяч человек. Так они избавлялись от проклятия. А на сороковой год смерти прекратились и евреи поняли, что Бог их простил! Нет, ты представляешь, Ади?!»

Адольф Шикльгрубер с досадой сел и застегнулся.

— Ты меня достал! — злобно сказал он. — Чем тебе не понравились жиды? Нормальные люди, я сам на треть…

Гесс засмеялся.

— Господи, Ади, очнись. Какое мне дело до евреев, если у меня самого их в родословной хватает. Я тебе говорю о возрождении нации!

— Если бы ты знал, как мне надоело сидеть с тобой в одной камере! — Шикльгрубер подошел к ведру с водой и склонился над парашей, ополаскивая лицо. Он сел рядом с Гессом. От капелек воды его лицо казалось заплаканным. — Выкладывай, Руди! — сказал он.

— Мы объявим немцам, что им живется тяжело именно из-за засилья евреев, — сказал Гесс. — Все беды Германии оттого, что власть опархатилась, что деньги принадлежат евреем, а простые немцы гнут на них спину. Мы скажем, что наши евреи смотрят в рот американским плутократам, русским комиссарам, масонам и прочему отребью. И люди проснутся, они будут ненавидеть евреев. А все потому, что именно из-за них истинным немцам живется плохо. Надо внушить людям, что живой немец важнее мертвого еврея.

Шикльгрубер задумчиво пощипал усики. Еще не ставшая знаменитой его челка небрежно свалилась на узкий лоб.

— А что потом? — спросил он.

— А потом, — сделав небольшую паузу, сказал Гесс. — Потом мы уподобимся Моисею. Мы прикажем им копать себе могилы!

Шикльгрубер пожал узкими плечами.

— Не вижу смысла, — сказал он.

— Они выкопают себе могилы, и мы скажем, что наступила ночь, пусть они укладываются в них. Но потом, когда наступит утро, мы не станем отделять живых от мертвых, пусть они — живые и мертвые — покоятся в земле!

— Руди, ты псих! Ты — маниак! — сказал Шикльгрубер. — Тебе не в тюрьме сидеть, тебе в клинике доктора Вайцмана лечиться!

Через несколько лет он вернется к этой мысли Рудольфа Гесса и теперь она не вызовет у него прежнего внутреннего протеста. В развитие этой мысли будет разработан план операции «Kristallnacht». Первые эшелоны с евреями загромыхают на стыках рельсов готовящихся к войне железных дорог в еще несовершенные концлагеря, где одних станут освобождать от химеры, называемой совестью, а других возносить до небес в буквальном смысле этого легкого слова. В один из таких эшелонов попадет престарелый Евно Азеф, бежавший от суда неистовых социал-революционеров и попавший-таки под суд не менее неистовых национал-социалистов. Обе партии желали счастья своим народам и во имя этого счастья не жалели человеческой крови.

7 ноября 1938 года семнадцатилетний беженец из Польши Гершель Грюншпан застрелил в Париже советника германского посольства фон Рата. В ответ на этот акт в ночь с 9 на 10 ноября 1938 года нацистами по личному приказу Гитлера и при активном пропагандистском и организационном участии Геббельса и Гиммлера был инсценирован, как некое стихийное выражение народного гнева, всегерманский еврейский погром: двадцать тысяч евреев брошены в концлагеря, тридцать шесть человек убито. Разрушено и сожжено двести шестьдесят семь синагог и восемьсот пятнадцать магазинов и предприятий.

— А вот не надо было Гершелю Грюншпану стрелять в фон Рата, — сказал Шикльгрубер, бывший уже к тому времени вождем германского народа Адольфом Гитлером. — За ошибки надо платить и все они заплатят полной мерой!

Трудно сказать, почему рейхсканцлер Германии вспомнил про идею партайгеноссе Гесса. Австрийский психиатр Зигмунд Фрейд стал бы доказывать сексуально-фаллические корни произошедшего, указывая на то, что, возможно, свою роковую роль сыграла трагическая смерть Ангелики Раубаль, убившей себя из револьвера вельможного любовника, или, может быть, «Kristallnacht» родилась из стойкой неприязни в полных скрытой гомосексуальности взаимоотношениях бывших сокамерников Гитлера и Гесса, которые привели к бегству последнего в Англию на стремительном, как стрекоза, «мессершмитте» в мае сорок первого года, или же ненависть Адольфа к евреям родилась из бесцеремонно прерванного Гессом служения культу библейского пастуха, который отправлял тогда в камере Шикльгрубер. Трудно об этом судить, особенно если ты не являешься специалистом, по классу сравнимым со знаменитым австрийским психоаналитиком. Однако факт остается непреложным — потомкам колен Израилевых было предложено рыть могилы.

Уже позже, в конце шестидесятых, отбывая наказание в Шпандау, Рудольф Гесс на вопрос одного из обслуживавших его тюремных психиатров об истоках зарождения идеи, пожевав тонкими синими губами и глядя куда-то в прошлое, ответил: «Молодые были. Хотелось посмеяться. Тюрьма нас тогда не пугала».

Как всякий богоборец, Адольф Шикльгрубер не верил в богоизбранность одного народа и его превосходство над другими. Но внутренний страх перед возможностью невозможного, живущий в душе каждого человека, заставлял Шикльгрубера искать выход, как когда-то в Вене он терпеливо искал цветовую гамму, которая бы дала ему возможность изобразить рассвет над Дунаем именно таким, каким он его увидел. И он нашел выход. Он пришел к нему во время прогулки в окрестностях Берхтесгадена однажды бессонной ночью, когда в альпийских лугах зацвели травы, и нежность ночных альпийских вершин заставляла трепетать душу. Адольф едва не подпрыгнул от восторга, но рядом была охрана, и, хмуро покосившись на них, фюрер поспешил укрыться в кустах, охватившее его сексуальное наслаждение от гениальной идеи требовало немедленного облегчения.

Идея была в следующем — уж если евреи мнят себя богоизбранным народом, то нужно пойти дальше и вообще перестать считать их людьми! Но почему — людьми? Надо поставить их вне всего живого, что существует на Земле. Если они принадлежат Богу, то пусть он за них и заступается! Да, именно так — пусть их спасает Бог! А если он не может спасти, то из этого проистекало три вполне самостоятельных предположения: либо Бога нет, либо евреи не являются богоизбранным народом, третье же еще более важное предположение ставило Адольфа на одну ступень со Всевышним. А это в свою очередь уже ничем не ограничивало его права на строительство более совершенного человечества.

И теперь именно волею фюрера германского народа австрийца Шикльгрубера бывший эмигрант и беглец из своей реальности Евно Азеф ехал в скотном вагоне навстречу своей судьбе. Поезд шел в ад, но Евно, как и окружающие люди, считал, что он просто меняет место своего жительства. Говоря по совести, он совсем не обманывал себя. В конце концов, что значит смерть человека? Всего лишь смена среды своего обитания. А среду своего обитания Евно Азеф уже менял минимум три раза: первый раз, когда начал сотрудничать с охранкой, второй раз, когда был разоблачен неутомимым охотником за провокаторами Бурцевым и бежал от своих товарищей в Германию и третий раз, когда инсценировал собственную смерть от болезни почек в берлинской клинике.

Наглухо задвинутые двери вагона, четкий лай немецких команд снаружи, тихий плач женщин и капризы измученных дорогой детей воспринимались Азефом как-то отстраненно, словно это происходило на экране синематографа, а он просто смотрел на все происходящее со стороны.

«Вас обрекаю Я мечу, и все вы преклонитесь на заклание, — бормотал рядом некто, который, возможно, в недавней жизни был священником и выходил от чужого имени благословлять или прощать, а теперь сам жил в ожидании, — потому, что Я звал — и вы не отвечали, говорил — и вы не слушали, но делали злое в очах Моих и избирали то, что было неугодно Мне».

— Господи, — сказала сидящая рядом с Азефом простоволосая женщина с измученным серым лицом. — За что? Мы просто жили, ничего злого или плохого не делали… За что?

«Наверное, именно за это, — отрешенно подумал Азеф. — Надо было выбирать ту или иную сторону. Не бывает тех, кто живет по ту сторону от Добра и Зла, их просто уничтожают, потому что в них нет нужды ни Добру, ни Злу».

«А ты?» — насмешливо возразил кто-то внутри.

«И я, — подумал Азеф. — Мне будет еще хуже, потому что я попытался встать одновременно на сторону добра и месте с тем продолжал защищать зло. То что нас ждет — гезера, роковое предопределение, никто из смертных не может устранить ее».

Ему было за пятьдесят, когда Азеф понял, что у любой стратегии любой революции обязательно есть острие и всякое насильственное изменение есть, прежде всего, разрушение сложившегося порядка вещей. Сделанная бомба должна была обязательно взорваться, заряженный револьвер — выстрелить и кого-то убить. Гезера! До того Азеф не особенно задумывался над происходящим. Уж больно увлекательна была игра — быть тайным руководителем боевой революционной организации, поставившей на террор, и вместе с его участниками продумывать изощреннейшие планы покушений на царей, великих князей, министров и губернаторов, а с другой стороны предавать своих соучастников, докладывая охранке о разработанных планах и участвующих в покушениях товарищах. Но теперь было совсем иначе, безжалостную игру начали с ним и начали в том возрасте, когда исчезает азарт.

«Кто наблюдает ветер, тому не сеять, и кто смотрит на облака, тому не жить».

В маленькое зарешеченное окошко скотного вагона Евно Азеф смотрел на свободные и далекие облака.

АЗЕФ ЕВНО ФИЛИППОВИЧ, 1870, еврей, сын портного, окончил Высшие технические курсы в Карлсруэ, инженер-электрик. Там же в 1893 году связался с департаментом российской полиции. В 1899 году по заданию охранки вступил в заграничный Союз социал-революционеров, в 1991 году вместе с Гершуни объединил партию и занял в ней руководящий пост, руководил Боевой организацией эсеров. Гениальный провокатор. Рабочие псевдонимы в охранке — «Раскин», «Виноградов». Участвовал в организации покушения уфимского губернатора Богдановича, убийства министра внутренних дел Плеве, великого князя Сергея Александровича, в покушениях на петербургского генерал-губернатора Трепова, на киевского генерал-губернатора Клейгельса, на нижегородского губернатора Унтерберга, на московского генерал-губернатора адмирала Дубасова, на министра внутренних дел Дурново, на заведующего политическим розыском Рачковского, в убийстве Гапона, в покушении на адмирала Чухнина, на премьер-министра Столыпина, в трех покушениях на русского царя и в ряде иных менее значительных. Одновременно с этим выдал охранке Харьковский съезд представителей союза эсеров в 1901 году, типографию Северного Союза в Томске, Северный Летучий Боевой отряд, в 1905 году — боевой комитет по подготовке восстания в Петербурге, в 1907 году предотвратил убийство министра внутренних дел Дурново, убийство царя в том же году, а в 1908 году выдает всю боевую организацию, казнено 7 человек. Разоблачен в 1908 году и скрылся. Путешествовал по Германии, Испании, Италии, Греции и Египту. С 1910 года жил в Германии под фамилией Нимайера, по паспорту выданному русской полицией. В 1915 году арестован германской полицией и пробыл в тюрьме до конца 1917 года. В 1918 году после заключения Брест-Литовского мира освобожден под своей настоящей фамилией. Боясь возмездия, Азеф симулировал собственную смерть от болезни почек и скрылся. Арестован гестапо в 1939 году в Берлине, где проживал по паспорту гражданина Германии Й. Рюгге. Активно сотрудничал с гестапо в выявлении евреев, нелегально проживающих в Берлине и его окрестностях. Прирожденный актер. Склонен к философии. Несмотря на возраст активен. В январе 1940 года направлен в концлагерь Берген-Бельзен.

Из личного дела агента «Раскин»

Глава вторая

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ИСТОКАМ

Азефа трясло.

Конвоиры некоторое время топтались у входа, закинув карабины за спину. Зигфриды, годные к нестроевой. В другое время Азеф не преминул бы это отметить, но сейчас ему было страшно. Эти самые годные к нестроевой Зигфриды взяли сторону дракона и принялись за людей. Сюда его привели со штрафного двора, где годные к нестроевой Зигфриды деловито расстреливали людей, прибывших на берлинском транспорте. Вначале расстреляли женщин, потому что от них было слишком много шума, потом расстреляли детей, ведь ложащиеся в могилы евреи должны были видеть, что корни подрублены и из могил не поднимется никто. Как говорится в Третьей книге Царств, отец ваш наказывал вас бичами, а мы вас накажем ядовитыми скорпионами. Сказано было! Если потусторонний мир все-таки существовал, то в нем сейчас торжествовал Ирод.

Азефа трясло. Сохранившая и в старости остатки цвета борода его стала окончательно седой. Он не знал, кого ему благодарить за то, что взрослые дети его уехали из Германии до этого страшного начала, в котором уже проглядывал всеобщий конец. Однако он точно знал, кого ему благодарить за то, что он покинул Россию до начала ее кровавой зари, и тем самым дал своим детям саму возможность вырасти. О себе Азеф не думал, как не думает ни о чем, кроме смерти, поднятый с плахи человек.

Гестаповец приветливо покивал ему, радушно усадил за стол.

— Успокоился? — он налил Азефу «сельтерской». — Выпей, выпей, а то тебя подводят нервы. Я понимаю, Азеф, возраст. Да и картина не слишком приятная. Не научились еще! В конце концов, еще ничего страшного не произошло. Ты жив, и это самое главное. Радуйся, что я успел, я ведь узнал о тебе в самый последний момент. Есть хочешь?

Боже мой! Азеф вспомнил штабеля трупов на штрафном дворе лагеря, запах пороха и вспотевшей от нетерпения смерти, крики, плач, тонкие юркие струйки жизни, бегущие по бетону, мертвых детей, и ему стало дурно. Его тошнило от одной мысли о пище. Азеф покачнулся. Лицо его потемнело.

Гестаповец наклонился к нему, жестко похлопал ладонью по щекам. Глаза гестаповца стали свинцовыми.

— Не думал, что ты так слаб. Может быть, я ошибся? Ты никуда не годишься. Но если так, то самое лучшее, что я могу для тебя сделать, — это вернуть туда, откуда тебя привели. Подумай, Азеф. Ты можешь все решить для себя. Ответить очень просто, достаточно будет кивнуть головой.

Азеф заставил себя протянуть к стакану руку. Рука тряслась, заставляя газовые пузырьки в воде бежать вверх чаще. Зубы бились о край стакана, вода сушила небо и десна, как спирт, но Азеф принудил себя сделать несколько глотков. Не поднимая глаз, он отрицательно помотал головой.

— Не надо, — сказал он и удивился тому, как фальшиво и безжизненно звучит его голос.

Так могла бы звучать скрипка из оркестра, додумайся кто-нибудь напихать с нее опилок и трухи. Оживить мертвый инструмент было бы не под силу и Герберту фон Караяну, будь он хоть трижды любимцем сумасшедшего фюрера. Боже мой! Что мы сделали? Почему? Почему с нами так? За что?

Последний раз он испытывал подобный страх, когда к нему пришли Савинков с Черновым. «Евно, — сказал Чернов. — Все мы знаем тебя и не верим в распускаемые Бурцевым слухи. Он никогда не ходил по лезвию ножа. Ты ответишь ему?»

Но что он мог ответить? Не им было сказано: «И отдам их на озлобление и на злострадание, во всех царствах земных, в поругание, в притчу, в посмеяние и проклятие во всех местах». Иегова это сказал устами Иеремии! «И пошлю на них меч, голод и моровую язву, доколе не истреблю их с земли, которую дал Я им и отцам их».

Азеф закашлялся и снова протянул руку к стакану.

— Кровь, — пробормотал он.

— Не надо, — уже несколько раздраженно сказал гестаповец. — Только не закатывай глаза и не впадай в беспамятство. Ты думаешь, после ваших терактов жертвы выглядели иначе? Помните, вы планировали одно время батюшку-царя при выезде бомбами взорвать? А ведь он тоже с детьми ехать собирался. Думаешь, ваши бомбы действовали бы избирательно? Царя в клочья, а детишек не тронет? Ладно, Евно Филиппович, у нас с тобой нет времени. Речь идет о сотрудничестве. Да или нет?

Нет, и все вернется на круги своя. Сейчас он скажет «нет», и его вновь приведут на штрафной двор, краснолицый унтершарфюрер прикажет снять с себя одежду и проследит, чтобы Евно аккуратно свернул все, ведь вещи не должны напрасно пачкаться и мяться, а прекрасный костюм Азефа серой английской шерсти мог еще послужить возрождению фатсрланда, как служили уже еврейские лавки, магазины и предприятия, национализированные рейхстагом. Потом пузатого, с обвисшими боками и морщинистым лицом Евно Азефа проведут к ближайшему штабелю, в глубине которого кто-то еще плачет и вздыхает, заставят уложить на верхний голый труп ряд дубовых поленьев, полить их тягучим и жирным, как время, керосином и лечь на поленья на живот, вытянув руки по швам. Когда он все это исполнит, краснолицый унтершарфюрер кряхтя, залезет на шаткий еще дышащий жизнью штабель, встанет над Евно Азефом, наклонится, беря у товарищей карабин, и щелкнувший затвор оповестит Евно о том, что черный зрачок дула уже, прищуриваясь, ищет место в его седом и лохматом затылке, и до Вечности остаются мгновения, которые становятся все короче и короче… «И придет на тебя бедствие; ты не узнаешь, откуда оно поднимется, и нападет на тебя беда, которой ты не в силах будешь отвратить, и внезапно придет на тебя пагуба, о которой ты и не думаешь»… Страх снова липко и вонюче проступил на теле Азефа. Евно не был готов к смерти.

Не поднимая седой головы, он снова сказал:

— Да!

Снова? Да, да, да! Первый раз он сказал «да» несколько десятков лет назад, когда согласился сотрудничать с охранкой в России. Только тогда было иначе, тогда он был молод и полон надежд, никто не гнал его на страшный своей недавней прошлой жизнью штабель, в котором умирающая древесина смешалась с уже мертвой плотью, а души, покинувшие тела, все кружили над этим штабелем, точно чайки, покидающие океанские волны лишь с началом шторма. Тогда было все по-другому. Тогда это он сделал сам… Азеф допил «сельтерскую» из стакана и поднял глаза на своего мучителя, ставшего теперь обязательным собеседником на все время, которое было оставлено ему судьбой. Какой он молодой! Совсем еще мальчик. Судя по интеллигентности и напыщенной значительности, институт, наверное, недавно окончил. Господи, что же это делается с людьми? Что это делается с нами?

Евно Азеф судорожно вздохнул.

Похоже, что гестаповец не сомневался в ответе. Он пододвинул к плачущему Азефу бланк, заполненный странной затейливой готикой, похожей на иероглифы, достал из кармана кителя «вечное перо» и с деловитым спокойствием и сухостью сказал:

— Тогда оформим твою подписку о сотрудничестве.

Второй раз в жизни Азеф оформлял подобную бумагу. В первый раз это вызвало в его душе трепет, почти сексуальный и близкий к оргазму восторг, сейчас породило безразличную пустоту, ибо оформление бумаг было всего лишь чертой, в третий раз отделившей его прошлую жизнь от неведомого, но почти предсказуемого будущего, в которое вновь вторгалось уже забытое прошлое. От прошлого пахло порохом и кровью. Азеф взял «вечную ручку», открыл перо и, не поднимая глаз, спросил:

— Кем мне подписываться? Йоганном Рюгге или Евно Азефом?

Гестаповец засмеялся.

Он смотрел, как Азеф, ворочая непослушными толстыми губами, читает текст обязательства. Этот старик вызывал в молодом немце чувство почти мистического удивления. Перед ним сидел человек, который предал своих товарищей по борьбе, и сделал это не из-за того, что боялся боли и смерти, не из-за того, что его пытали, заставляя признаться во всех мыслимых и немыслимых грехах. Нет, перед ним сидел тот, кто сделал из своего предательства возбуждающую своим азартом игру, возведя ее, таким образом, на христианский уровень. Если следовать букве текста, то ведь и Иуда всего лишь выполнял правила установленной однажды игры. По сути, это был мистический обряд, или, как говорят сами иудеи, гезера, в которой страшным образом все случайности сплетены в единую нитку рока.

Сидящий перед Азефом немец по складу своего ума был близок к гончаровскому Штольцу, кризисы, поразившие Германию, и пришедшие с кризисами социальные беспорядки раздражали его, как дворника раздражает промасленная салфетка от пирожка на только что выметенной мостовой, как раздражает вышколенного лакея пятно подливки на крахмальной скатерти обеденного стола.

А перед немцем сидел человек прошлого, обладающий смешанной ментальностью Робеспьера и Каина, человек, у которого не было будущего, да и в прошлом оставались лишь взвихренные обломки отечества, докатившиеся до Германии кровавыми вихрями Веймарской республики. Гестаповец не видел пользы в разрушенном временем человеческом духе, еще сохранявшемся в бесформенном теле человека, который лишь условно мог считаться живым, но он свято выполнял приказ, полученный от своего руководства.

— Конечно же Азефом! Ведь Йоганн Рюгге всего лишь метафора, которая красочно оттеняла твое прошлое. «Забытых имен преходящие прелести я вспомнил, теперь бы запомнить, кем жить…» Знаешь, кому принадлежат эти строки? Твоему старому знакомому Борису Викторовичу Савинкову, он их написал в коммунистической тюрьме незадолго до своего самоубийства.

Азеф вздрогнул. Он до сих пор не мог спокойно слышать имя Савинкова. Это было имя верного друга, который стал Азефу не менее верным смертельным врагом. Азеф очень удивился тому, что большевики не казнили Савинкова, а дали ему срок. Это за всю кровь, что Савинков пролил в двадцатые! Рядом с поздним Савинковым Азеф чувствовал себя невинным агнцем, к горлу которого ошибочно приставили нож. Слухи о смерти Савинкова в коммунистических застенках не смогла успокоить Евно, ведь он хорошо знал, как быть мертвым, оставаясь в живых.

— Вы думаете, что он покончил жизнь самоубийством? — спросил Азеф, почти машинально расписываясь в местах, указываемых гестаповцем и умышленно не называя фамилии своего бывшего товарища. Верх взяла привычка, которую он так и не одолел за всю свою вторую по-немецки пунктуальную жизнь.

— Почему думаю? Я знаю, — гестаповец встал, открыл сейф и спрятал туда подписку Азефа. — Это хорошо, что ты взял себе все тот же псевдоним. Раскин — это очень хорошо! Почти как русский! Виноградов было бы еще лучше. А насчет Бориса Викторовича, — у гестаповца получалось «Виктарровитша», — так мне всю его одиссею надзиратель внутренней тюрьмы НКВД, где он сидел, рассказывал. Я стажировался в России. Мы были, — следователь нетерпеливо пощелкал пальцами, — союзниками. Так вот, Савинков прыгнул из окна, когда понял, что Россия и его услугах не нуждается и что из тюрьмы он выйдет на свободу только стариком, не способным ни на что. Как он писал? «Глухо стукнет земля. Сомкнется желтая глина. И не станет того господина, который называл себя я»… А ты этого не знал?

— Не знал, — скупо уронил Азеф.

Он действительно этого не знал.

— И ты никого не видел из своих старых товарищей? — с некоторым любопытством сказал молодой гестаповец. — С того самого момента, как в апреле 1918 года симулировал свою смерть от почечной болезни в берлинской окружной больнице?

Полупустой кабинет его напоминал больничную палату. Собственно, таковой он и был — здесь лечили от жизни.

— Не видел, — молодой немец стал вдруг раздражать Азефа. Теперь, когда животный ужас, вызванный расстрелом евреев из берлинского транспорта, несколько отпустил его, когда кровь перестала кипеть бесполезным адреналином, Евно обрел способность к некоторому самоанализу. Кровь еще кипела, но мышцы уже тряслись, подавая спинному мозгу сигналы о невыполненной работе. За напряжением пришла слабость. Она деловито ощупывала тело Азефа, словно хотела убедиться, не пора ли душе оставить это непрочное и усталое тело.

Азеф исподлобья посмотрел на немца.

— Я не знаю, в каком вы звании и как вас зовут, но мне хотелось бы знать, зачем вам понадобился готовящийся к смерти старый иудей?

— О, Jude! — гестаповец засмеялся и погрозил Азефу пальцем. — Самокритично, господин Азеф! Очень самокритично! О твоей полезности рейху мы поговорим несколько позже, сейчас я хотел бы представиться, ведь ты должен знать, на кого будешь работать. Я штурмфюрер СС Генрих фон Пиллад.

ГЕНРИХ ФОН ПИЛЛАД, 1906 года рождения, немец, окончил в 1933 году Берлинский университет, по специальности юрист. Член НСДАП с 1932 года, участник Мюнхенского восстания 1929 года, в СД с 1935 года, в ноябре 1935 года присвоено вотское звание — шарфюрер СС. С декабря 1935 года назначен на оперативную работу в концлагерь Берген-Бельзен, присвоено звание штурмфюрера СС. С товарищами по партии и работе поддерживает устойчивые нормальные отношения. Идеям национал-социализма предан. Увлекается психологией. Имеет склонность к агентурной работе. Обучаясь в университете, принимал участие в работе студенческого театра. Табельным оружием владеет хорошо. Принимал участие в операции «Хрустальная ночь». Воевал на Восточном фронте, награжден медалью «За храбрость». Женат. Хороший семьянин. Имеет одного ребенка — сына Михеля, 4 лет.

Из служебной характеристики

Глава третья

БРАТЬЯ ПО КРОВИ

В учебниках психологии сказано, что стресс — это всего лишь состояние душевного и поведенческого расстройства, связанное с неспособностью человека целесообразно и разумно действовать в сложившейся ситуации.

Вот странно, Азеф пережил стресс во время своей неслучившейся казни, но в этой ситуации он действовал вполне целесообразно и разумно, совершая именно те действия, которые могли ему помочь сохранить жизнь. Возможно, что он действовал чисто рефлекторно, но тогда придется признать, что предательство есть такой же условный рефлекс, как тот, что воспитывался академиком Н. Павловым в своих лабораториях у собак и заставлял их вырабатывать обильную слюну при виде вареной колбасы.

Что есть предательство в его чисто научном виде? Поведение человека, адекватное сложившейся ситуации и отвечающее при этом требованиям инстинкта самосохранения. Да и подписка о сотрудничестве с секретной службой Третьего рейха еще не являлся предательством в чистом виде, предательство начиналось там, где Азеф исполнял свои обязательства по сотрудничеству. А до этого подписка являлась обычным юридическим документом, нечто вроде договора о намерениях.

Иногда фон Пиллад вызывал заключенного к себе для бесед. Фон Пиллад не скрывал, что ему интересны побудительные пружины предательства. Включившись в разведработу, он пока еще находил нечто интересное в вербовках, тайных встречах, конспиративных заданиях и прочей золотой мишуре, в которую облекалась грязь доносительства и предательства. Фон Пиллад боготворил разведывательный гений Николаи, мог часами рассказывать, как австро-венгерская разведка разоблачила педераста Редля, работавшего на российский Генштаб, об успешной работе во враждебной России графини Кляйнмихель и о многом ином, что не имело никакого отношения к его бедной на события лагерной деятельности. Впрочем, фон Пиллад и не скрывал временности своего пребывания в лагере, мечтая о дне, когда он станет работать у Вальтера Шелленберга, которого считал величайшим умом и талантливейшим разведчиком.

С уважением фон Пиллад относился и к русской разведке, высоко ставил агентурные разработки покончившего с собой Зубатова, разгибая пальцы, отмечал Гартинга, Рачковского, Мартынова und andere…

— Скажи, Евно, — с интересом сказал однажды он. — Это было давно, но все же… Как получилось, что ты стал работать на российскую охранку?

Азеф ответил сразу, видимо, и ранее он размышлял над этим вопросом. Что ж, у него для этого были причины. В 1917 году, будь он всего лишь организатором и руководителем Боевого отряда Союза эсеров, но не тайным его палачом по совместительству, революционная волна могла вознести Азефа к самым вершинам власти; террорист его ранга мог бы получить больше, нежели было отведено до июльского выступления Марии Спиридоновой. По популярности он мог бы соперничать с виднейшими марксистами из РСДРП. Но что толку жалеть об утраченных возможностях? Это все равно, что жалеть о бездетности женщине, которая в глупой юности сама себя лишила будущих радостей материнства.

Если бы батько Махно, получивший за боевые заслуги перед советской властью орден Красного Знамени, не выступил бы против этой власти, возможно, что в более позднее время были бы созданы отряды юных махновцев, а сам израненный и умудренный опытом командарм, а быть может, и заслуженный учитель Советской республики, делился бы с молодежью воспоминаниями о героических и кровавых временах Гражданской войны. В центре Гуляйполя стоял бы бронзовый бюст героя, на который бы с ненавистью гадили белые голуби.

— Глупости юности, — сказал Азеф. — Кружок в Карлсруэ, контакты с противниками самодержавия, выступления… В молодости все мы куда как горячи… А потом подошел молодой человек, предложил посидеть в ресторации, поговорить о жизни. Я пошел поговорить за жизнь и узнал от этого молодого человека, что могу потерять многое. А мне было что терять! Возвращаться назад, к отцу, стать местечковым жидом, которого уважают лишь за умелые руки и способность орудовать иглой… Отец слишком много вложил в меня, чтобы я вернулся вот так — недоучившимся идиотом, у которого никогда не будет твердого положения в обществе. Я растерялся. Через день я дал молодому человеку свое согласие на сотрудничество. А потом я почувствовал вкус в своей тайной работе. Вы даже представить не можете, что я чувствовал, когда с товарищами по партии разрабатывал план покушения на государя на крейсере «Рюрик», а еще через день докладывал о готовящемся покушении в охранку, не раскрывая при этом, разумеется, всех деталей, будто бы неизвестных мне. А потом я с наслаждением следил за тем, кто одержит верх в тайной борьбе. Ведь я был чист: с одной стороны, разработанный план был весьма и весьма перспективен и учитывал все детали, которые были важны для дела, но оставались неизвестными полицейским. Обе стороны были в равном положении, успех мог сопутствовать как одной, так и другой стороне. Я был над схваткой, и это, поверьте старому человеку, господин штурмфюрер, приносило мне немалое удовольствие.

Азеф задумался.

Внешность его — и ранее неприятная — круглая арбузообразная голова, маленькие злые глаза, почти плоский нос, под которым над грубыми похотливыми губами темнела редкая поросль усов — теперь приобрела совершенно гипертрофированные черты. Старость, превращавшая сбалансированные в юности человеческие черты в подлинную карикатуру на них, сделала из облика Азефа что-то жутковатое, но все скрашивала улыбка, теперь она казалось виноватой, и эта виноватая улыбка несколько сглаживала грубые черты, не давая внешности стать чудовищной.

Фон Пиллад напротив являл собой образец арийской чистоты, именно в том виде, в котором ее представляли Адольф Шикльгрубер и Альфред Розенберг. Это был высокий плечистый блондин с голубыми глазами и правильными чертами лица, придававшими Фон Пилладу безликую плакатную привлекательность. Именно таких красавчиков рейхсфюрер Генрих Гиммлер использовал для воспроизводства населения Германии с началом Второй мировой войны. «Встать напротив избранной партнерши! Равнение — налево! Господин штандартенфюрер! Подразделение СС, отправляющее на Восточный фронт, готово к воспроизводству! Разрешите приступать, господин штандартенфюрер?»

Ах, старомодные Гретхены и Михели! Двадцатый век не оставляет времени для чувств.

— Ты испытывал страх от возможного разоблачения? — фон Пиллад сделал пометку в своем блокноте.

— И не однажды, — вздохнул Азеф. — Вы даже не можете представить себе, что значит — ходить по лезвию бритвы. Предстаньте себе, что вы во Франции и находитесь там нелегально…

Фон Пиллад представил.

Надо сказать, что картина ему понравилась. Фон Пиллад всегда любил французскую кухню, французские вина и французских женщин, знающих толк во французской любви.

— Напрасно смеетесь, — сказал, обиженно тряся щеками, Азеф. — Скорее всего, вы представили себе удовольствия, а надо попробовать представить дело.

В начале сентября 1908 года неутомимый охотник за провокаторами Владимир Бурцев встретился в поезде с бывшим директором департамента полиции Лопухиным.

От Алексея Александровича Лопухина трудно было ожидать сдержанности, когда он узнал о двойной игре Азефа. Евно понял, ч то суд партийной чести ничего хорошего ему не сулит. Узнав о встрече Лопухина и Бурцева, Евно испытал животный страх. Надо было бежать, но полиция успокаивала Азефа и затягивала выдачу паспорта. Жена и дети уже были в Берлине. Евно Азеф метался по огромной гостиной, чувствуя себя запутавшейся в паутине мухой, к которой медленно и неотвратимо подбирается паук. Некоторое время он сидел, положив перед собой маленький блестящий револьвер, пока не понял, что застрелиться не сможет. Он почти зримо представлял себе маленькую медную пулю, вылетающую из курносого ствола револьвера и впивающуюся в синюю жилку, голубовато вздувающую на виске. Теперь Азеф понимал, что чувствовал Георгий Гапон, когда на шею его надевали веревку и Рутенберг зачитывал ему свой приговор.

Звонок в дверь показался ему ревом труб Страшного суда. Некоторое время он сидел неподвижно, надеясь, что кто-то просто ошибся квартирой. Звонок повторился, и Азеф понял, что это пришли к нему, а быть может, даже — за ним. Нехотя он побрел открывать. В дверях стояли Савинков и Чернов. Бледное лицо Савинкова говорило о том, что произошло что-то неожиданное для всех. Азеф не ошибся. Савинков даже не протянул руки для пожатия. Чернов сделал такую попытку, но взглянул на Савинкова, и рука Азефа, протянутая к Чернову, повисла в воздухе.

— Мы пришли, — сказал Борис Викторович Савинков, — пригласить вас на партийный суд. Есть ли у тебя, Евно, причина, чтобы не явиться на суд своих товарищей?

Кровь медленно приливала к щекам Азефа. Он оживал, понимая, что слова Савинкова означают отсрочку.

— Борис, — укоризненно сказал Азеф. — Вы знаете меня не один год. За мной нет такой вины, которая заставила бы меня бежать от своих товарищей. Мы вместе ходили по лезвию бритвы, мы с тобой провожали в последний путь своих товарищей. Конечно же я приду на суд!

Савинков немного расслабился. Только сейчас Азеф заметил, что рука Бориса Викторовича по-прежнему лежит в кармане пальто. Сердце Евно екнуло, он-то хорошо понимал, что может находиться в кармане члена боевой организации.

— Пустое, — слегка дрогнувшим голосом сказал он. — Я не боюсь Бурцева и его обвинений. То, что говорит Бурцев, не выдерживает никакой критики, и всякий нормальный ум должен крикнуть: «Купайся сам в грязи, но не пачкай других!» Кроме лжи и подделки у Бурцева ничего нет. Мне остается только надеяться, что суд сумеет положить конец этой грязной клевете!

Савинков смягчился.

— Возможно, Евно, — сказал он. — Мы все знали тебя с лучшей стороны, и не хочется верить, что ты мог запачкать себя сотрудничеством с охранкой. Но в рукаве Бурцева тайный козырь — мы знаем, что он встречался в Германии с Лопахиным.

Говоря это, он не отрывал цепкого взгляда от Азефа.

Азеф постарался спокойно встретить его взгляд.

— Друзья мои, — сказал он. — Я не знаю, что может сказать бывший полицейский, но я по-прежнему утверждаю, что Бурцев — маньяк. Я даже требую суда — ведь моей биографии многие не знают, а коли так, то остается почва для бесчестных манипулирований и спекуляций.

Савинков расслабился и вытащил руку из карманов пальто. Чернов, тенью стоявший подле него, улыбнулся. Увидев это, Азеф понял, что своим хладнокровным спокойствием он выиграл собственную жизнь.

Уже потом после их ухода, Евно начало трясти от страха и ненависти. Он схватил револьвер и выстрелил во входную дверь, потом позвонил Виссарионову, добился у него свидания на явочной квартире, требовал немедленно арестовать Савинкова и Чернова, валялся в ногах, вымаливая паспорт на чужое имя, и добился-таки, что через сутки выехал в Германию под фамилией Неймайера.

— А если бы не выехал? — жадно спросил фон Пиллад. — Ты ведь мог оправдаться? Верно?

— А черт его знает, — чисто по-российски ответил Азеф. — Вряд ли, к тому времени меня крепко зажали.

— Бурцев был опасным врагом? — поинтересовался немец.

— Он был просто занудой, — покачал головой Азеф. — Куда опаснее были мои прежние друзья. Такие, как Савинков, Гершуни, Чернов… Эти бы мне не простили! Слава Богу, что к тому времени уже не было в живых таких народовольцев, как Каляев и Желябов, эти идеалисты гнали бы меня до Антарктиды.

Азеф сидел в кабинете фон Пиллада, и в зарешеченное окно был виден лагерный плац, по которому с метлами бродили тени людей. Лагерный мир был похож на площадку аэродрома, с которого никогда не взлетят «юнкерсы» и «хейнкели», но лишь потому, что бетонная полоса плаца была предназначена для взлета человеческих душ. Отсюда души уносились в вечность.

— Можно задать вопрос? — спросил Азеф.

— Пожалуйста, — фон Пиллад курил, лениво разглядывая глянцевые носки щегольских сапог. Впрочем, вид сапог не вызывал у штурмфюрера особенного восторга, фон Пиллад не привык к форме, его всегда более прельщал цивильный костюм.

— Почему вы так ненавидите евреев? — спросил Азеф.

Фон Пиллад удивился.

— Ты заблуждаешься, — сказал он. — Можно ли ненавидеть стул за то, что он неудобен? Или ненавидеть кочку, о которую ты споткнулся? Вы мешаете жить немецкому народу, ваша смерть — это просто плата за то, что вы стали помехой. Любить, Евно, равно, как и ненавидеть, можно только людей.

Азеф захлебнулся.

— Но мы тоже страдаем, любим, чувствуем боль, — тихо сказал он, исподлобья глядя на немца.

— Фюрер сказал, что все это ваши собственные проблемы, — покачал головой гестаповец. — И боюсь, что отныне вам всем придется с этим жить и умирать. Кстати, о смерти… Вы когда-нибудь наблюдали непосредственные последствия задуманных вами терактов?

— Никогда, — сказал Азеф. — Конспирация требовала, чтобы такие руководители, как я, имели бесспорное алиби где-нибудь вдали от места покушения.

— В этом была ваша ошибка, — резюмировал фон Пиллад, аккуратно притушив сигарету в пепельнице. — Нельзя стоять в стороне. Задумывающие убийство должны быть подобны врачам, вид крови не должен вызывать у них содрогания.

Фон Пиллад имел право говорить так.

Сам он давно не боялся чужой крови, это кровь боялась его.

Стал рабби Исмаил ходить по небу и видит подобие жертвенника подле Престола Всевышнего. И спрашивает он Гавриила:

— Что это?

— Алтарь, — отвечает архангел.

— А какие жертвы приносятся на этом алтаре?

— Души праведников.

— А кто совершает жертвоприношения?

— Великий архангел Михаил!

Выписки из еврейской книги «Хаггада»

Глава четвертая

ПРАВА И ОБЯЗАННОСТИ

Репетиция проводилась прямо в бараке.

Хор состоял из изможденных, усталых от ожидания смерти людей, и руководил ими известный Азефу человек, руководитель еврейского хора из музыкального городка Бухенвальда — Гаррик Джагута. Гаррик Джагута стоял, ожидая пока певцы лагерного хора разберут тексты. Все было, как обычно, теноры стояли на своем краю, баритоны занимали свое место, басы чистили легкие чуть позади, за нежными альтами, пению которых с удовольствием внимал сам Господь.

— Господа! Господа! — Гаррик нетерпеливо постучал палочкой по подобию дирижерского возвышения. — Начинаем!

— Пора бы уже! — хмуро буркнул руководивший лагерным оркестром рыжий вахмистр Бекст.

Был он грузен, мордаст и небрит. Форма вахмистра обтягивала его фигуру, делая ее похожей на защитного цвета грушу, поставленную на начищенные сапоги. Бекст с подозрительностью и нескрываемой злобой оглядывал хористов. По выражению лица вахмистра можно было понять, что давать певцам каких-либо послаблений Бекст не собирался.

Хористы выжидательно уставились на своего руководителя.

— С первой цифры, — нервно сказал Джагута, стараясь не смотреть в сторону вахмистра. — Прошу! — и взмахнул палочкой.

Воздайте Господу, сыны Божии,

воздайте Господу славу и честь

— Стоп, стоп, стоп! — Бекст рьяно ринулся в полосатые ряды небритой рыжей мордой, маленькими ржавыми от шнапса глазами высматривая нарушителя. — Ты сфальшивил сейчас, подлец!

Каждый сжался, надеясь, что обращаются не к нему.

— Ты сфальшивил! — палец вахмистра обличающе уперся в нарушителя.

— Никак нет, господин вахмистр! — у отвечавшего певца был красивый и глубокий баритон, но сейчас он лепетал, как испуганный ребенок. — Я не фальшивил! Это не я!

— Я слышал, — со злорадством сказал Бекст. — Меня не проведешь, дерьмо! У меня абсолютный слух! Вон из рядов!

У вахмистра Бекста действительно был слух. Он прекрасно играл в компаниях на губной гармонике, но вот аккордеон ему не давался, возможно, он был излишне тяжел, а быть может, инструмент этот был создан совсем не для Бекста. Вахмистр терпеть не мог, когда над ним подсмеивались, сейчас он мстил хористу, как только может мелко и ничтожно мстить истинному таланту рядовая посредственность, которая обрела над талантом внезапную власть. Посредственность всегда полагает, что ничего сложного в мастерстве нет. Так, во время представления оперы Моцарта «Дон Жуан» в Париже один развязный молодой человек стал громко подпевать исполнителям, и это мешало зрителям. Один из них, не выдержав, громко воскликнул: «Вот бестия!» — «Это вы мне?» — спросил молодой человек. «Нет, — сердечно сказал зритель. — Я имел в виду Моцарта, который мешает вас слушать». Вахмистр Бекст был из тех, кто бездарно подпевает, но требует восхищения своим призрачным мастерством. Губная гармошка, это знаете ли, тоже инструмент! Кто знает, каким инструментом пользовался бы Моцарт, не случись у него рояля!

— Вон из рядов! — сказал вахмистр и с хищной нетерпеливостью потащил хориста за шиворот.

— Господин вахмистр! Клянусь, что это не я! — певец чуть не плакал, и Азеф понимал причину его испуга. Изгнанный из хора, певец становился ненужным и отправлялся на штрафной двор.

Последняя и самая горькая неудача!

— Я сказал — вон! — загремел Бекст. — Вздумал надуть меня! Никогда ты не пел ни в какой опере, дерьмо! Ты — дерьмо! Повтори!

— Я никогда не пел в опере. Я никогда не пел в опере. Я — дерьмо, — забормотал хорист.

Вахмистр осклабился. В пустоте его бутылочных глаз загорелся живой огонек.

— Лжец! — сказал он.

— Лжец! — упавшим голосом согласился провинившийся хорист.

— И ты никогда не пел в опере?

— И я никогда не пел в опере, — безжизненным голосом повторил хорист.

Азеф узнал и его.

Господи, что делают с людьми люди!

Вчера еще многие считали бы за счастье внимать в тишине ложей несущемуся со сцены божественному голосу Соломона Беная, которого пресса иной раз сравнивала с Бат Колом, падающим на землю с хрустальных небес. Истинно божественный голос был у этого оперного певца. Бат Кол, божественный глас, о котором упоминали в многочисленных рецензиях критики и за который певцу отплачивалось корзинами цветов и аплодисментами. Из-за него теряли разум и осторожность экзальтированные поклонницы, в его уборной устраивали скандалы люди света и полусвета. «Две черных розы я принес / и на немое изголовье / их положил, / и сколько слез / я пролил с нежностью любовной. / Но тьма нема…»

Тьма нема.

— Вон, негодяй! — с важной значительностью дорвавшейся до власти бездарности сказал вахмистр Бекст. — Ты ответишь за свой обман. Клянусь, не будь я Бекст, еще сегодня ты расплатишься за все свои гнусные поползновения! Уведите его!

Тьма нема…

— Господин вахмистр, — услышал Азеф и вдруг догадался, что это говорит он сам. — Он действительно талантливый оперный певец, я не раз слушал его в Вене.

Вахмистр побагровел, и щетина на его упрямом подбородке встала торчком.

— А это еще что за защитник? — зловеще сказал он и двинулся к Азефу. — Мне показалось, что здесь кто-то воняет? Ты, старик?

Он легко и брезгливо ударил Евно по щеке.

Азеф упал. Много ли нужно воздушному змею, прожившему жизнь, полную бурных ветров?

— Отведите это дерьмо на штрафняк! — сладостно приказал вахмистр конвоирам. Назначив себе жертву, вахмистр обрел душевное равновесие. — После репетиции я сам объясню ему, кто он такой и где его место! А ты! — он повернулся к Соломону Бенаю, — ты стань в строй! Возможно, ты еще сумеешь проблеять в такт остальным баранам!

Ему не довелось привести в исполнение свою угрозу Евно Азефу. Через несколько минут, когда растерянный хор еще собирался с силами, чтобы пропеть:

Воздайте Господу славу имени его;

поклонитесь Господу

в благолепном святилище его!

и спеть это так, чтобы не вызвать недовольства привередливого небритого меломана в военной форме, в бараке появился разъяренный штурмфюрер фон Пиллад, ведя перед собой спотыкающегося Азефа. За ними шли растерянные конвоиры, опустив головы и рогатых касках. Карабины висели за их спинами.

Хор замер в страшных предчувствиях.

— Кто приказал отправить этого заключенного на штрафной двор? — спросил фон Пиллад. — Я спрашиваю, кто это сделал?

— Это сделал я, господин штурмфюрер, — признался вахмистр Бекст, но в голосе его звучала некоторая дерзкая усмешка, словно бы говорившая начальнику: ну я это сделал. Не нравится? А что ты мне сделаешь? Я здесь для этих дохляков Бог и король, как бы это тебе не претило, сопляк. Ты еще в пеленки ссался, а я уже за кайзера Вильгельма в бой ходил!

Фердинанд Бекст действительно принимал участие в Первой мировой войне. Правда это было или нет, но Фердинанд в подпитии не раз рассказывал товарищам по команде, что он гнил в окопах вместе с будущим фюрером и даже, было дело, спас этого сосунка, когда французы на немецкие позиции танки пустили. Фердинанду не особо верили, ты, браток, пиво сквозь зубы соси, да пальцы особо не разгибай с подсчетами своих услуг фюреру, вот и проживешь долго и счастливо, а то ведь смотри, кого гестапо берет, тот назад не возвращается, тут и сажать никуда пе придется, сунут в толпу кацетников, и тогда худей, Ферда, может быть, женщинам нравиться станешь. Если, конечно, до конца срока продержишься.

Но только очень может быть, что какая-то правда в словах Фердинанда была, потому что в гестапо его не забирали и даже в начале года прислали медаль «За храбрость». Не Железный крест, конечно, но все же, все же… В лагере Фердинанда Бекста уважали, оттого его порой и заносило.

Только на штурмфюрера это наглое признание Бекста особого внимания не произвело. Только кивнул головой, как бурш, которого на дуэль вызвали:

— Благодарю, солдат!

После чего без особой торопливости достал маленький пистолет «Вальтер» и так же неторопливо прострелил наглому вахмистру его арийскую рыжую, но оттого не менее глупую башку.

Наклонившись над хрипящим вахмистром, фон Пиллад удовлетворенно кивнул, выпрямился и посмотрел на хористов, чьи ряды уже потеряли свою стройность. На него со страхом смотрели серые лица лишенных будущего людей, о чем фон Пиллад знал лучше остальных. Все они гонялись за пылью, сердца ввели их в заблуждение, и никто из них не мог освободить души и сказать: «Не обман ли в правой руке моей?» Фон Пиллад даже не стал говорить им, что он и только он является хозяином душ, живущих в лагере людей. Это было ясно и так.

— Начали! — приказал фон Пиллад Гаррику Джагуте. — С первой цифры! Ну!

Странной была реакция Берлина. Вроде бы убили арийца, убили без следствия и суда, за подобные действия многие могли погонами поплатиться. Кого защищал штурмфюрер? Еврея махрового, да к тому же с явным коммунистическим душком! Такие вот нигилисты стреляли в принца Фердинанда перед Первой мировой войной! (История Евно Азефа в нужных пропорциях известна была обитателям лагеря и восторга среди обеих сторон не вызвала.) Руководство лагеря не сомневалось, что паршивый интеллигент, случайно попавший в славные ряды СД, жестоко поплатится за свой неразумный поступок. Тем более что линия партии совершенно не менялась и первые эшелоны с узниками, на одежде которых желтели кривые шестиконечные звезды, уже начали поступать со всей Европы. Говорили, что король Дании Христиан сочувственно относился к евреям и даже сам нашил на свою королевскую одежду шестиконечную звезду, а его примеру последовали многие поданные и даже, рискуя жизнью, переправляли жидов в нейтральную Швецию. Некоторые сомневались в том, что подобное могло произойти. Другие говорили, что фюрер проявляет ненужную нерешительность, уж если датский королек поставил себя на одну ступень с этими человекоподобными существами, то надо бы и его привезти в любой из германских лагерей превентивного заключения, а доктору Геббельсу подать все это в «Фолькише беобахтер» как пример истинного человеколюбия. Сказано же самими иудеями: «розга и обличение дают мудрость».

Рейх должен был наказать фон Пиллада за смерть своего бойца. Однако в ответе из Берлина было сказано: «Оставить без последствий». Стало ясно, что СД обладает jus vitae ac necisque, вечным правом над жизнью и смертью. И, следовательно, лучше этого было не обсуждать.

Недочеловек — это на первый взгляд полностью идентичное человеку создание природы с руками, ногами, своего рода мозгом, глазами и ртом. Но это совсем иное, ужасное создание. Это лишь подобие человека, с человекоподобными чертами лица, находящееся в духовном отношении гораздо ниже, чем зверь. В душах этих людей царит жестокий хаос диких, необузданных страстей, неограниченное стремление к разрушению, примитивная зависть, самая неприкрытая подлость. Одним словом, недочеловек. Итак, не все то, что имеет человеческий облик, равно. Горе тому, кто забывает об этом.

Г. Гиммлер

Кто бы из евреев и славян, выживших в нацистских лагерях, не подписался бы под этими словами? Кто бы с ними был не согласен? Разве можно было назвать людьми тех, кто охранял концлагеря? Достаточно посмотреть на сохранившиеся пожелтевшие фотоснимки охранников, чтобы понять — Генрих Гиммлер был прав.

Глава пятая

ЛИВАНСКИЙ КЕДР

Фюрер был в прекрасном настроении.

Гиммлеру далее показалось, что вождь мурлычет в усики модную в Берлине песенку из оперетки. Гитлер надел белый костюм, под пиджаком темнела коричневая рубашка. Галстук фюрер подобрал в тон рубашке. На лацкане пиджака желтел золотой значок члена НДСАП, на правом рукаве краснела повязка со свастикой.

— Доброе утро, Генрих, — первым сказал фюрер, и это было знаком расположения вождя. — Как спалось?

— Спасибо, хорошо, мой фюрер, — Гиммлер старался быть лаконичным. — Мне кажется, у вас сегодня хорошее настроение?

— Прекрасное, Генрих, прекрасное! — с улыбкой поправил рейхсфюрера Гитлер. Губы вождя раздвинулись в улыбке, чуть приподнимая щепотку черных усиков. — Я понял, что вы с утренним докладом? Боже мой, до чего надоели государственные дела! Вы не представляете, Генрих, как хочется отбросить в сторону все заботы, уехать в Бертесгаден, побродить по лесу, полюбоваться красотой, которую нам дает мир…

Он подозрительно посмотрел на рейхсфюрера.

— Конечно, — сказал он. — Вы подобно Герингу не можете бродить по лесу без охотничьего ружья. Говорят, что он в своем поместье охотится на ручных оленей?

Герман Геринг действительно был страстным охотником. В своем восточном поместье, среди столетних дубовых рощ он держал ручных оленей. Иногда Боров, как называли рейхсмаршала в окружении рейхсфюрера, мнил себя древним тевтоном, надевал тунику и охотился со специально изготовленным для того луком на доверчивых и привыкших брать хлеб из рук животных. Несколько раз Гиммлер докладывал фюреру о художествах партийного товарища, об излишествах, которыми он окружил себя в «Каринхалле», о коллекции картин, которые он начал собирать из имущества репрессированных евреев. Реакция фюрера оказалась неожиданной.

— Не трогайте Германа, — сказал фюрер. — Вы ведь понимаете, Генрих, он — лицо нашей партии. Замок Геринга принадлежит народу, как и все то, что находится в нем. Лицо нашей партии должно быть улыбчивым!

Рейсфюрер понял, что позиции Геринга по-прежнему сильны, а потому избегал в разговорах с вождем обсуждать поведение его любимца. Кумиром Адольфа Гитлера был советский вождь Сталин, фюрер любил его и ненавидел, он преклонялся перед русским диктатором, он вспоминал о нем ежедневно и ежечасно, особенно сейчас, когда в далекой России шли судебные процессы по делам политических противников Иосифа Сталина. Копируя русского вождя, фюрер уделял большое внимание авиации, естественно, что летчики являлись его любимцами и первыми из них были герои прошедшей войны — Геринг и Рихтсгофен.

— Но я вами недоволен, Генрих, — с ласковой улыбкой, показывающей на притворство, сказал фюрер. — Скажите, зачем вашей службе ливанский кедр?

Вопрос ошеломил рейхсфюрера. Он не знал, что ему ответить на него. Сказать, что не осведомлен? А вдруг все сказанное будет простой дружеской подначкой, Гитлер не любил сальности или двусмысленности, но обожал розыгрыши, все сказанное им, возможно, предназначалось только для того, чтобы полюбоваться замешательством на лице начальника тайной полиции, этой святой инквизиции великого рейха. Нельзя сказать, что ты ничего не знаешь, ведь обязанностью начальника тайных служб как раз и является знание всего того, что делается в государстве. Что же можно сказать о том, кто ничего не знает о делах своей собственной службы. Надо было отвечать, и Гиммлер выбрал путь осторожности.

— Ливанский кедр? — улыбнулся рейхсфюрер.

— Именно, — Гитлер наслаждался видимым недоумением Гиммлера. — Сегодня утром у меня были Риббентроп и граф Чиано. Граф любезно сообщил, что дуче выполнил просьбу вашего Эйхмана. Три кубометра прекрасного ливанского кедра отправлены в Берген-Бельзен.

— Эйхман — хороший организатор, — осторожно сказал Гиммлер. — Я выясню и доложу, мой фюрер. Я не думаю, что Эйхман решит тратить государственные деньги на пустяки.

— Полно, Генрих! — фюрер был доволен своей маленькой победой: он поставил в тупик своего министра-всезнайку. — Ты мне лучше скажи, как решается еврейский вопрос?

Адольф Гитлер был убежден, что среди евреев имелись и порядочные существа, но он был убежден, что число их крайне мало, в основном евреи не сознают деструктивного характера своего бытия. Но тот, кто разрушает жизнь, — считал Гитлер, — обрекает себя на смерть, и ничего другого с ним не может случиться. Однажды, в застольной беседе, он сказал Гиммлеру: «Мы не знаем, почему так заведено, что еврей губит народы. Может быть, своей разрушительной деятельностью он стимулирует активность других народов? Порой евреи не кажутся мне людьми, они кажутся мне бациллами, которые проникают в тело и парализуют его».

Рейхсфюрер полностью согласился с ним. Да, мой фюрер, это унтерменьши, и даже не люди, а существа, имеющие человеческий облик, они лишены арийского величия и не могут претендовать на какую-нибудь значимую роль на земле. Рейхсфюрер СС имел маленькую птицеферму, на которой бывал в редкое свободное время. Для того чтобы птицы росли здоровыми, требовалось постоянно вести выбраковку больных и уродливых особей. Чтобы росло здоровым человечество, необходимо было постоянно заниматься селекцией человеческого рода, безжалостно уничтожая унтерменьшей. Если не делать этого, унтерменьши погубят человечество, как это уже не раз бывало в истории.

Открыв папку, он приготовился к докладу.

— Не надо, — сказал Гитлер, отметая саму возможность доклада рукой. — Не надо цифр, мой дорогой педантичный друг! Я знаю, как ты у нас любишь цифры! Как себя чувствует Гудрун? Я слышал, твоя дочка болела?

— Кризис позади, — рейхсфюрер закрыл папку и снял пенсне. — Рождество мы встречали вместе. Если бы вы знали, как была рада жена, что в эти дни мы были вместе! Что касается евреев, мой фюрер, можете быть уверены, мы делаем все возможное и невозможное, чтобы в Европе этот вопрос был решен навсегда! Из Германии выехали лишь те евреи, которые доказали, что могут выехать. Но далеко ли они уехали, мой фюрер! Вы же знаете, что еврей всегда держится близ мутной воды, в ней удачливей ловить рыбку. Придет время, и мы будем ввозить их обратно, но не для того, чтобы они заводили у нас свои экономические порядки!

— Знаете, Генрих, я подумал, а стоит ли ввозить их в рейх? Может быть, нужно решать вопрос прямо на месте? С польскими евреями надо решать вопрос в Польше, с венгерскими — в Венгрии. Вы ведь знаете, как чувствителен и сентиментален немецкий обыватель, ему может не понравиться происходящее. Зачем ранить душу немецкого бюргера? Пусть евреи идут в небеса с родной земли, где они верили в рай и ад.

Гиммлер сделал торопливую пометку в блокноте.

— Я понял вашу мысль, мой фюрер!

— Я знал лишь одного порядочного еврея, — задумчиво заметил Гитлер, наливая в стакан висбаденскую минеральную воду. — И о том мне известно со слов Дитриха Эккарта.

— И кого он считает порядочным евреем? — удивился Гиммлер.

— Отто Вейнингера, — сказал фюрер, принимаясь мелкими глотками пить воду. — Закончив книгу «Пол и характер», он осознал, что еврей живет за счет других наций, и покончил с собой.

— Да, это мужественный поступок, — согласился Гиммлер. — Я думаю, что он правильно поступил, избавив моих людей от излишней работы. Кстати о людях! Я познакомился с чешской уголовной полицией. Великолепный человеческий материал! Таким место в СС, мой фюрер!

Гитлер вновь наполнил стакан. Казалось, он пропустил слова своего начальника тайной полиции мимо ушей.

— Странно, — сказал он. — Меня с утра мучит жажда. А насчет Вейнингера… Знаешь, Генрих, я давно пришел к выводу, что не следует так уж высоко ценить жизнь каждого живого существа. Если эта жизнь необходима природе, она не погибнет. Муха откладывает миллионы яиц. Все ее личинки гибнут, но мухи остаются. С людьми происходит то же самое, и я согласен с Дарвином — в природе выживают сильнейшие особи. Евреи — слабы духом, их кровь уже не может родить субстанции, из которой родится мысль. Следовательно, они тормозят развитие более сильной нации.

— Вы совершенно правы, — вежливо сказал Гиммлер. Выждав, он осторожно осведомился: — Я вам еще необходим, мой фюрер?

Фюрер поднялся, мягко прошелся по комнате, сжав пальцы рук перед собой. Постояв у окна, он с доброй улыбкой повернулся к Гиммлеру.

— О делах в рейхе мне доложит Гесс, — сказал Гитлер. — Можете заниматься своими делами, Генрих. Я еще должен выгулять Мека и Блонди. Удивительные собаки, Генрих, они признают только меня, своего хозяина. И еще, пожалуй, Еву…

Гиммлер поднялся.

— Неудивительно, что Мек признает именно вас, мой фюрер, — сказал он. — Хозяином вас признает вся Германия. Придет время, и признает весь остальной мир.

Гитлер засмеялся и поставил на стол пустой стакан.

— Идите, Генрих, идите, — сказал он, весело ухмыляясь. — У рейхсфюрера СС очень много работы, а лизнуть меня в зад достаточно менее занятых людей.

На Принцальбрехтипрассе дорога была перекрыта, велись подземные работы. Рейхсфюрер СС нетерпеливо заерзал по коже сидения, с досадой человека, не привыкшего тратить время даром. Он подумал, что было бы очень хорошо, если бы соответствующие службы придумали телефон, который можно было бы устанавливать прямо в машине. Тогда можно было бы спокойно поднять трубку и попросить фройляйн телефонистку соединить рейхсфюрера с оберштурмбаннфюрером СС Эйхманом, чтобы выяснить, для каких нужд ему понадобился ливанский кедр, да еще так срочно, что он лично обратился в итальянское посольство к дипломату и родственнику дуче графу Чиано.

Важно всегда иметь перед собой конечную цель. Вы должны быть особенно упорными в достижении своей цели. Тем более гибкими могут быть ваши методы достижения этой цели. Выбор методов предоставляется на усмотрение каждого из вас, если нет общих подходящих указаний в форме директив. Упорство в достижении целей, максимальная гибкость в выборе методов. Поэтому вы не должны быть особенно строгими к ошибкам ваших подчиненных, а должны постоянно направлять их на путь достижения цели…

Ставьте себе высокие, кажущиеся даже недостижимыми, цели, с тем, чтобы фактически достигнутое всегда казалось частичным. Никогда не пресыщайтесь достигнутым, а всегда оставайтесь революционерами.

«Двадцать заповедей поведения немцев на Востоке» Директива от 1 июня 1941 года

Глава шестая

НАЧИНКА ДЛЯ ГОЛГОФЫ

Он был худ, рыжеволос и бородат.

В редкие свободные минуты он углублялся в себя, думал о чем-то и улыбался своим мыслям. Даже придирки конвоиров, которые после гибели вахмистра Бекста стали более сдержанными в своих поступках и желаниях, даже их злые окрики не могли вывести этого странного человека из состояния внутреннего равновесия. Спокойствие и сдержанность — вот стороны монеты, которую он постоянно держал в кармане своей души.

Азеф наблюдал за ним со стороны.

Человеку было немногим более тридцати, он не отличался особой властностью, но, странное дело, люди прислушивались к его спокойному негромкому голосу, когда вечерами он начинал говорить, в бараке, где беспокойными волнами ходил людской гомон, наступала внимательная тишина.

— Сказано было, — сказал этот странный человек, присаживаясь среди других и нервно потирая длинные сухие пальцы, которые, казалось, жили отдельной самостоятельной жизнью. — Остерегайтесь людей: ибо они будут отдавать вас в судилища, и в синагогах своих будут бить вас и поведут вас к правителям и царям…

— Не в судилища они нас отдают! — зло сказал невысокий черноволосый крепыш, ртутно-подвижный, он не мог оставаться на месте и все мерил пространство от грубых нар со скудными человеческими пожитками до зарешеченного окна, из которого влажными глазами звезд смотрели тоскливые небеса. — Они нас без суда и следствия убивают, детей, сволочи, не щадят. Нужны мы их правителям, как же! Слышали, что они поют? Сегодня им принадлежит Германия, завтра будет принадлежать весь мир! Чем покорнее мы ждем смерти, тем быстрее она нас настигнет и тем злее будет. Подставь им щеку, они тебе голову снесут!

Рыжеволосый человек поднял на него внимательный взгляд.

— Успокойся, Андрей, — сказал он. — Это предопределено, люди уходят, а народ пребывает в вечности.

— А я не хочу уходить! Не время еще уходить, — возразил крепыш. — И потом, если уходят люди, не значит ли это, что скудеет народ, который эти люди составляют? Что останется от народа, если станут сжигать на кострах его представителей?

— В нашей ситуации можно сделать лишь одно, — мягко возразил собеседник. — Мы должны молиться и верить в небесную справедливость.

— Мы должны запасаться ножами и заточками, — возразил черноволосый противник непротивления злу. — Если каждый из нас унесет с собой жизнь врага, то наступит время, когда и им будет несладко. А главное — надо думать, как бежать отсюда!

Азеф подмечал многое. Андрей Дитрикс и Симон Ленц, евреи из Мюнхена, сделали нечто вроде заточенных пик и самодельное оружие свое прятали в тайнике, устроенном в туалете. Левий Бенцион использовал время для изучения территории лагеря и прикидывал, нельзя ли сделать подкоп для побега. Иаков Алферн собирался умереть не в одиночку, он надеялся прихватить с собой в ад кого-нибудь из немцев, все равно кого, лишь бы оказался поближе к нему в день казни.

Азеф добросовестно докладывал фон Пилладу о своих наблюдениях. К его удивлению, фон Пиллада не интересовало оружие, подкопу и мыслям о побеге он вообще не уделил внимания, как и желанию Алферна уйти из жизни не одному. Более внимательно он выслушивал то, что Азеф рассказывал о проповеднике из барака. Он заставлял Евно вспоминать детали, дословно воспроизводить сказанное и даже записывал все это на странный громоздкий аппарат с двумя катушками, на которых вращалась тонкая коричневая лента.

— Странно, — сказал Азеф, когда они в очередной раз закончили свою работу. — Вы обращаете внимание на смиренного дурака и совсем не опасаетесь тех, кто может представить реальную угрозу.

Фон Пиллад засмеялся, убирая в шкаф свой громоздкий записывающий агрегат.

— В этом мы не одиноки, — сказал он. — Нам есть с кого брать пример!

Он наклонился за столом, роясь в его тумбе, и выпрямился, держа в руках человеческий череп.

— Знаешь, чей это череп?

Азеф равнодушно посмотрел на человеческий череп в руках штурмфюрера. Когда-то высокая лобная кость черепа скрывала человеческий мозг, в котором бушевали страсти, любовные устремления и ненависть, радости, боли и несомненные обиды. Обиды прошли. Осталась бело-розовая, еще не пожелтевшая от времени кость, темные впадины на месте бывших глаз сохраняли укоризненное выражение, отсутствующий нос навевал мысли о люэсе, а испорченные зубы черепа напоминали о том, что человек жил бурной жизнью, полной излишеств и столкновений.

— А какая разница? — спросил он.

— Действительно, — фон Пиллад аккуратно поставил череп на стол.

Сев на свой стул, он некоторое время вглядывался в пустые глазницы.

— Разницы нет, но я скажу, что этот человек был первым посетителем нашего исправительно-трудового лагеря. Его звали Адам Лейбович, не знал такого?

— Не знал, — сказал Азеф. — А вы коллекционируете черепа?

— Разве я похож на некрофила? — удивился фон Пиллад. — Нет, я не собираю черепов, но этому… Этому предстоит особенная судьба. Ведь он некто, вроде прародителя.

Азеф поднял глаза на немца.

— Ты знаешь, Раскин, у человечества особое отношение к черепам, — сказал фон Пиллад. — Кажется, это скифы из черепов побежденных князей делали чаши для вина? Украшали их золотом и драгоценными камнями, и это считалось… как это будет по-русски?

— Откуда мне знать? — огонек интереса в глазах Азефа вновь погас. — Мне не доводилось пить из черепов.

Фон Пиллад погрозил пальцем.

— Раскин умаляет себя, — сказал он. — Конечно, ты не русский князь, но и в жизни Азефа были торжественные дни.

Азеф покачал головой.

— А вы знаете, что в свое время могилу Николая Васильевича Гоголя разрыли для того, чтобы забрать его череп, — криво улыбаясь, спросил он.

— Гоголь? — немец недоуменно вздернул глаза. — Я не понял. Гоголь есть русская птица, так?

— Это для вас Гоголь — птица, — вздохнул Азеф. — А для тех, кто жил в России, Гоголь — великий русский писатель.

— О-о, Гоголь! — немец радостно закивал головой. — Нотш перед Рождеством! Да, я знаю, знаю, доцент Беккер рассказывал нам об этом мистическом авторе России. Но он умер давно?

— Да, — Азеф жадно смотрел в окно. — Господин шарфюрер, для чего вы заставили меня работать на вас? Неужели для того, чтобы я рассказывал вам о мелких грехах заключенных, которых вы вскоре ликвидируете?

— Ты — молодец, — сообщил штурмфюрер. — Ты смотришь в корень, Раскин. А у тебя не возникает мыслей по поводу того, для чего ты нужен? В конце концов, не из-за каждого расстреливают без суда и следствия немецкого солдата, вся вина которого заключалась в том, что он дал волю чувствам!

— Я теряюсь в догадках, господин штурмфюрер, — сказал Азеф.

— Прекрасно! — воскликнул фон Пиллад. — Догадки позволяют совершенствовать свой разум. Хотя современная наука не считает еврея мыслящим существом, мне кажется, что на тебя наложила свой отпечаток Россия. У тебя есть… — он пощелкал пальцами, — сообразительность. Продолжай ломать голову дальше. В мире нет ничего необъяснимого, он материален, а потому рано или поздно, но все разъяснится. Мне хочется, чтобы ты нашел ответ сам. Твой выбор должен быть осознанным. Скажи, Раскин, какое качество своей натуры ты считаешь основополагающим? Каков краеугольный камень заложен в основание твоей души?

Хороший вопрос задал штурмфюрер.

Что было главным в характере Азефа? Природная изворотливость? Ненависть к той и другой стороне человека, стоящего на терминаторе — сумеречной полоске между добром и злом?

Удивительное дело, но понятия добра и зла менялись в зависимости от взгляда, которого придерживалась исповедующая эти понятия сторона. Проповедуя терроризм, эсеры резко выступали против применения смертной казни к пойманным революционерам. Царские сатрапы, проводя подлую политику в отношении своего народа, были против того, чтобы народ в них за это стрелял и метал бомбы. Человек, оказавшийся в терминаторе, противостоял и тем и другим. Проводя теракты, он мстил одной стороне, но, выдавая участников этих актов, поступал не менее справедливо по отношению к другой. Может быть, главным была именно обособленность позиции? Или главным было то, что он относился к происходящему, как к игре? По сути своей человеческая жизнь напоминает театр, в котором каждый играет предопределенную ему роль. Понятия этики и морали условны, они зависят от ценностей, которым поклоняется общество. Именно поэтому Азеф не воспринимал тех, кто считал стыд вечной категорией, существующей в мире независимо от природы.

Мир блефовал, у него на руках была слабая карта. Почему должен был открывать карты Азеф?

— Я не задумывался об этом, — сказал Евно. — Мир был жесток, и я просто пытался в нем выжить.

— И это тебе едва не удалось, — без усмешки сказал немец. — Старайся, Раскин, у тебя еще остается шанс умереть от старости.

Он посидел, постукивая сухими длинными пальцами с ухоженными ногтями по черепной кости.

— Как там, у Шекспира? — спросил он. — Бедный Йорик… Когда-то он носил меня на своих плечах…

— Довольно вольное переложение Шекспира, — криво усмехнулся Евно Азеф.

— Дело не в словах этого англосакса, — отмахнулся штурмфюрер. — Придумать Гамлету монолог он мог бы и поумнее. Древние источники говорят, что Голгофа скрывает в своих недрах череп первого человека — Адама Кадмона. Христианский Бог принял страдание там, где был зарыт первородный грех. Тебе не кажется, что Бог слишком склонен к эффектам? Но если мы это прощаем Ему, то почему не быть немножечко позером человеку, ведь это простительно, человек — всего лишь плохая копия своего всемогущего создателя. Верно?

— Не знаю, — сказал Азеф. — Я не успеваю бежать за вашей мыслью, господин штурмфюрер! Философия — плохое занятие для голодного человека, еще опыт Греции и Рима учит нас, что философствовать хорошо на полный желудок, философствовать натощак — просто опасно.

— Да, да, — согласно кивнул фон Пиллад. — Я сам должен был подумать об этом. Сейчас тебе принесут поесть.

Он позвонил.

Высокий темнолицый и оттого кажущийся хмурым рядовой эсэсовец выслушал приказ штурмфюрера и принес судки, в котором еще дымились горячие блюда. Азеф с некоторой опаской принялся за еду. После каждой ложки супа он застывал и прислушивался к своему организму, который на внезапную сытность мог отреагировать своеобразно.

Однако — обошлось.

— Знаешь, Раскин, — сказал штурмфюрер, с брезгливым любопытством наблюдавший за тем, как жадно поглощает еду Азеф. — Меня всегда поражало лицемерие христианских художников. Если они рисовали путь на Голгофу, то Иисус Христос у них всегда сгибается под тяжестью креста. А ведь в Евангелии точно указывается, что крест нес Симон Киренеянин. И Матфей пишет о том, и Марк… Зачем же лицемерить, тем более что висеть на кресте под жарким пустынным солнцем не самое сладкое занятие?!

— Не знаю, — устало сказал Азеф. Закончив поглощать пищу, он сразу осоловел. Мысли его стали ленивыми и тягучими, сейчас даже неожиданная угроза смертью не могла бы встряхнуть достаточным образом душу, уставшую от внезапно навалившейся сытости.

— А ты говорил, что философствовать хорошо на полный желудок, несколько разочарованно сказал штурмфюрер фон Пиллад. — Ладно, Раскин, иди в барак и попытайся подумать над тем, что я тебе сказал сегодня.

— Над чем именно? — поинтересовался Азеф. — Над лицемерием художников? Над монологом Гамлета? Или о фундаменте, на котором стоит человеческая душа?

Штурмфюрер внимательно посмотрел на него.

— Я вижу, что сытость — это обязательное условие для сарказма, — сказал он. — Но в твоей ситуации он неуместен. Подумай над тем, что скрывают толщи Голгофы. Суть пирога именно в начинке, Раскин. Именно в начинке.

Мученичество Богочеловека и искупление мира через Его кровь было существенной частью многих религий. Восточно-индийский эквивалент Христа — это бессмертный Кришна, который, сидя в лесу, играет на флейте и чарует своей музыкой зверей и птиц. Считается, что этот боговдохновенный Спаситель человечества был распят на дереве его врагами, но при этом были приняты все меры для того, чтобы скрыть произошедшее. Материальная смертная плоть Спасителя исчезла, обретая небесное жилище, и дерево, на котором висело тело, вдруг покрылось красными цветами, распространяющими тончайший аромат. По другой версии, Кришна был привязан к крестообразному дереву и только после этого убит стрелами.

В книге Мура «Индусский пантеон» есть картина, на которой изображен Кришна, руки и ноги которого пронзены гвоздями.

На знаменах римских легионов, оккупировавших Малую Азию, были изображения распятого на кресте человека.

История тайных учений, том 2

Глава седьмая

СПАСЕНИЕ ПО ЭЙХМАНУ

Гиммлер любил размышлять, сидя в уютном кожаном, слегка продавленном кресле. Он стеснялся своей слабости, которая заключалась в мещанской тяге к уюту. Рейхсфюрер СС не должен был показывать человеческих слабостей. Вождь новых людей, в которых фюрер оживил арийского зверя, он должен был держаться, как и полагается вожаку стаи, — высокомерно и немного обособленно. Обычно он встречал посетителей в своем аскетично обставленном кабинете и, поблескивая пенсне, буравил человека пристальным немигающим взглядом, который, как Гиммлеру казалось, проникал в самые глубины человеческого сознания, порождая в человеке страх и ощущение личной неполноценности. Редко он был в штатском, черный мундир с серебряным шитьем совершенно не стеснял его, более того, он давал рейхсфюреру чувство превосходства над человеком. Иной выделяется из общей массы живущих незаурядной физической силой. Как Макс Шмеллинг, например. Другой — своей хитрожопостью и изворотливостью, как Йозеф Геббельс. Третьих, как Германа Геринга, над человеческим стадом поднимают связи и слава, добытая в юности. И только редкий человек поднимается к вершинам власти силой своего духа и ума. К таковым Гиммлер относил фюрера, таким отчасти считал итальянского дуче, но прежде всего относил себя.

Властвуя над черным орденом, сосредоточив в своих руках тайные пружины власти, Генрих знал маленькие стыдные тайны сподвижников, и знание этих тайн поднимало его в собственных глазах. Часто так бывает, что слабости одних делают сильными других.

Адольф Эйхман был слабым именно потому, что рейхсфюрер знал про него все. Тех подчиненных, в чьей душе жила тайна, рейхсфюрер боялся и старался удалить из своего окружения. Как он это сделал с чересчур интеллигентным Гейдрихом. Тот оказался слишком умен, чтобы постоянно оставаться в тени. Рано или поздно такие люди сами начинают отбрасывать тень, и, если не принять мер, может вполне наступить тот день, когда ты сам окажешься в тени, отбрасываемой более сильным. Поэтому самым главным было вовремя отобрать у человека тень, как это было проделано с Петером Шлемилем. Гиммлер любил эту романтическую историю и даже читал ее своей любимой дочери Гудрун. Дочь сильного человека должна с детства знать, где живут истоки человеческой силы и могущества.

Адольфа Эйхмана Гиммлер никогда не опасался. Эйхман был умен, но недостаточно умен, чтобы достичь всемогущества. Эйхман был отличным организатором, порой он напоминал Гиммлеру инженера с завода Густава Круппа, который мог умело организовать отливку заготовок для пушечных стволов из стали.

И вот эта история с ливанским кедром. Рейхсфюрер не понимал того, что делает его подчиненный, а непонимание чьих-то действий всегда порождает настороженность и недоверие к человеку.

— Итак, Адольф, — сказал Гиммлер, еще уютнее умащиваясь в продавленном кресле, — я жду объяснений. Чего ради вы решили обратиться к союзникам? А главное, — для каких целей вам понадобился ливанский кедр?

Рейхсфюрер напрасно опасался. Адольф Эйхман был продуктом эпохи. Он любил фюрера, старался быть полезным рейху, а потому каждое указание воспринимал как личный приказ ему, Эйхману. Исполнительность, точность и аккуратность — вот был девиз Эйхмана, и он скрупулезно, как всякий истинный немец, следовал ему.

Недоумение рейхсфюрера угнетало Эйхмана, в расчетливой покорности своей он полагал, что Гиммлер сердится, а гнев начальства всегда чреват неприятностями.

Эйхман не хотел неприятностей, а потому он начал путанно излагать задуманное. Рейхсфюрер слушал его, высоко заломив реденькую бровь, и в глазах у рейхсфюрера было удивление. Видно было, что Гиммлер не понимает его. Это пугало Эйхмана, и в глубине его исполнительной души росло удивление: выходит, и великие мира сего не всегда могут ухватить и понять то, что лежит на поверхности?

Евреи жаждут спасения, — рассуждал Эйхман. И в вере они опираются на Бога Израилева, который, как кажется евреям, не бросит их в беде. Иначе чем объяснить, что многие из них остались жить там, где их перестали считать людьми? А раз так, — считал Эйхман, — то не худо было бы повторить обряд спасения. Ведь лучше всего спасаться, как ни крути, на небесах. Там ты у Бога под боком, он знает, как тебя от бед уберечь. Следовательно, рассуждал Эйхман, это только кажется, что национал-социалисты уничтожают, на самом деле они их для Судного дня и проживания в Граде Небесном сберегают. Дай им долгой жизни, они ведь нагрешить могут, а грешники в Град Небесный не попадут. Фюрер был прав, в преддверии затеянного Армагеддона евреям, как богоизбранному народу, лучше было быть подле Бога, чтобы он за ними уследить мог.

Поэтому Эйхман и старался.

С организационной точки зрения поставленная задача была архисложной. Попробуйте перевезти всех евреев с оккупированных к тому времени территорий в концентрационные лагеря и при этом так, чтобы не особо мешать государственным перевозкам. Попробуйте найти вагоны, завезти необходимо количество боеприпасов, обеспечить работников, способных без душевных терзаний и нервных расстройств осуществить переселение такого количества евреев в мир иной и, несомненно, более пригодный для компактного проживания семитов. А ведь к этому надо было еще организовать надежную охрану лагерей, обеспечить эти лагеря минимальным количеством продуктов, ведь люди не боги, они не могли решить еврейский вопрос в один день. И это тоже следовало иметь в виду. Не зря ведь организаторские способности Эйхмана были высоко оценены германскими вождями, а впоследствии и израильским трибуналом.

В своих воспоминаниях кто-то рассказывал, что рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер однажды, качая головой, горестно заметил, что фюрер не прав, приказав решить еврейский вопрос в ближайшее время.

— Да, — осторожно заметили ему. — Борьба с евреями в Германии и их уничтожение были ошибкой.

— Ошибкой? — удивленно сказал Гиммлер, льдинисто глядя на собеседника через стеклышки своего пенсне. — Кто я такой, чтобы обсуждать великие замыслы нашего фюрера? Я говорю о грандиозности поставленной перед нами задачи! Невозможно в такое короткое время уничтожить такое количество людей! Физически невозможно.

Но, как мы уже отметили, каждый понимает поставленные перед ним задачи по-своему. Эйхман считал, что он действует во спасение. Он твердо верил в то, что не уничтожает евреев Европы, а переселяет их в места более близкие Богу.

В силу этой причины он считал необходимым повторить обряд очищения человечества божественной жертвой. Кто-то должен был взойти ради этого на Крест.

На роль Спасителя Эйхман избрал католического священника мемзера Ицхака Назри. Откровенно говоря, не последнюю роль в выборе Эйхмана сыграла фамилия священника, который к тому же отличался праведностью, красноречием и пользовался в силу своей рассудительности уважением прихожан.

Ицхак Назри был арестован гестапо и доставлен в концентрационный лагерь Берген-Бельзен. Теперь следовало подобрать ему необходимых апостолов. По мнению Эйхмана, апостолы должны были соответствовать типажам, радостная весть о которых дошла до XX века.

— Зачем вам нужен этот театр? — поморщился Гиммлер, выслушав Эйхмана. Выслушав и поняв подчиненного, он, наконец, расслабился. — Не понимаю. Если устали, прокатитесь в Бабельсберг. Геббельс всегда отдыхает там, когда устает от работы. Только не уподобляйтесь Геббельсу, не трогайте жену Макса Шмеллинга, все-таки чемпион мира по боксу!

Эйхман настаивал.

Гиммлер некоторое время смотрел на него.

— Зигмунд Фрейд сказал бы, что из вас так и прет мужское начало, — наконец заметил рейхсфюрер. — Крест — своего рода фаллический символ, вам мало стереть еврейский народ с лица земли, вам обязательно хочется напялить его на х…!

— Я говорил о спасении их душ, — возразил Эйхман.

— Не надо, — поморщился рейхсфюрер. — Вот этого не надо. Национал-социализм — это прежде всего сопротивление гнилым христианским догмам, которые лишают мир борьбы и тем высасывают из него все жизненные соки. Лучше уж скажите, что вам хочется позабавиться, Эйхман! Что ж — я не возражаю. Своим великим трудом на рейх вы заслужили это право.

Генрих Гиммлер был человеком интеллигентным и получил достаточное образование. Он прекрасно понимал, что человечество проживает не на внутренней поверхности земного шара и Млечный Путь не отделен от Земли коркой вечного льда. Однако в теории об Ариях было нечто безумное и героичное, и Генрих Гиммлер оставлял за человеком право верить в то, во что ему хотелось бы верить. Сам он воспитывался в глубоко верующей семье и, взбунтовавшись против отца, оставил церковь, но открыто порвать с ней решился только после смерти родителя. Борьба против деспотичных установок отца настроила Генриха Гиммлера на терпимое отношение к другим.

Если доктор Гербигер в свое время хотел видеть себя пророком и последним физиком Земли, то почему бы и не позволить малую причуду бородатому любимцу фюрера, немного похожему на Бога с живописных полотен средневековых художников? Гербигер имел на то право.

Да и сам Гиммлер с удовольствием отдал дань искрометной и заманчивой игре в средневековье, когда приказал построить в Вевельсбурге замок для истинных властителей Земли, замок, в котором двенадцать обергруппенфюреров восседают вокруг стола, рука об руку с рейхсфюрером, этакие рыцари круглого стола Камелота? В замке было предусмотрено все для удобства повелителей, даже предусмотрен погребальный зал с маленьким крематорием, в котором предполагалось сжечь тело умершего группенфюрера после прощания с павшим товарищем. Гиммлер всегда с большим удовольствием вспоминал свою маленькую романтическую задумку и даже дважды посылал экспедиции в Малую Азию и Египет, чтобы найти Грааль и украсить им стол Властителей. Игра, но романтическая и чертовски привлекательная игра! Можно ли было упрекать за это рейхсфюрера?

Никто же не осуждает толстого Германа, который в своем замке, расположенном в окрестностях Кеннингсберга, переодевается в белое одеяние римского патриция и из лука стреляет ручных оленей, которых специально прикармливают для него егеря.

У каждого есть свой пунктик. Гесс обожал порнографические журналы, с помощью которых давал волю своему воображению. Геббельс, напротив, увлекался актрисочками. Юлиус Штрейхер обожал молоденьких мальчиков, и рейхсфюрер знал, как ночью этому грязному животному, которого он не уважал, но в котором нуждался рейх, привозили молоденьких симпатичных еврейчиков. Но никто ведь не обвинял его в осквернении арийской крови!

Но если каждый человек имеет свой пунктик, то почему бы его не иметь исполнительному и добросовестному Эйхману, не раз доказавшему делом свою полезность рейху?

Гиммлер был прагматиком. Он великолепно понимал, что любого рода сублимация прежде всего способствует адаптации человеческого организма в непривычных условиях. Если человек организовывает смерть, ему лучше всего отождествлять себя с нею. Ничего страшного не было в том, что Эйхман присваивал себе божественные функции, это не страшно, воображая себя демиургом мира, Эйхман не претендовал на роль его властителя.

— Значит, ливанский кедр? — усмехнулся рейхсфюрер.

— Конечно же кедр, господин рейхсфюрер, — Адольф Эйхман крепко сжал ладони, и на губах его появилась фанатичная складка. — Обязательно кедр! Только кедр!

В нынешней исторической схватке каждый еврей является нашим врагом независимо от того, прозябает ли он в гетто, влачит ли существование в Берлине и Гамбурге или призывает к войне в Нью-Йорке. Разве евреи — тоже люди? Тогда то же самое можно сказать и о грабителях, об убийцах, о растлителях детей, сутенерах. Евреи — паразитирующая раса, произрастающая, как гнилостная плесень, на культуре здоровых народов. Против нее существует только одно средство — отсечь ее и выбросить. Уместна только не знающая жалости холодная жестокость! То, что еврей еще живет среди нас, не служит доказательством, что он так же относится к нам. Точно так же блоха не становится домашним животным только оттого, что живет в доме.

Йозеф Геббельс

Глава восьмая

ХВАЛА И ХУЛА

Фон Пиллад странным образом все больше привязывался к уродливому седоволосому человеку, с которым его однажды связали чужие фантазии. Возникает зачастую тайная и непонятная связь между доносчиком и оперативным работником, получающим эти доносы. Связь эта никем не изучена, но она существует, тайная, почти родственная нить, заставляющая оперативника не только выслушивать постоянные жалобы своего осведомителя, но и оказывать тому посильную помощь в их разрешении.

Фон Пиллад пытался внушить себе, что не должен ничего чувствовать к этому опустившемуся, пропахшему бараком и смертью человеку, ничего, кроме презрения. Однако тоненькие ростки неведомо откуда взявшегося сочувствия прорастали в душе штурмфюрера. Было непонятно, являются ли они следствием интеллигентности фон Пилада или же сочувствие это рождено общением в те короткие часы, когда Евно Азеф неторопливо писал свои сообщения на чистых листах канцелярской бумаги, и позже — во время бесед, которыми фон Пиллад оттачивал свой мозг и рождающиеся в нем формулировки.

— Вы напрасно брезгуете мной, — сказал Евно Азеф. — Доносчик — внешне отвратителен, но вместе с тем он крайне полезен государству. Представьте себе, что вы служите в криминальной полиции, а я сообщаю вам о человеке, который имеет запасы морфия, которым он активно торгует и тем калечит человеческие души. Преступник в тюрьме, вы получаете благосклонность начальства, но что получает доносчик? Он по-прежнему окружен презрением, хотя никто не будет отрицать, что им совершено богоугодное и крайне полезное государству и обществу дело. Парадокс — осведомитель работает на презирающее его государство, поэтому оно даже не благодарит его за то, что осведомитель делает для него. А если благодарит, то тридцатью сребрениками, которые заставляют осведомителя вспомнить о первоистоках и еще острее почувствовать собственную неполноценность.

Он смотрел в зарешеченное окно, разглядывая плац, который убирали заключенные. Каждую ночь на плац вываливалось две машины мусора, чтобы утром кацетникам был фронт работ. Машина, даже если она выполняет бесполезную и бессмысленную работу, должна работать бесперебойно.

Фон Пиллад задумчиво курил сигарету.

— И все-таки это не случайно, — возразил он. — Со времени Иуды имя предателя окружено презрением. Тридцать сребреников стали символом самого позорного человеческого греха. Так уж сложилось в человеческом восприятии, что предать — это еще хуже, чем убить.

— Но вы продолжаете пользоваться услугами осведомителей, — возразил Азеф. — Кто лучше осведомителя может вычислить шпиона или сообщить о готовящейся государственной измене? Разве гестапо перестало пользоваться услугами осведомителей? Сыск — вечен, а он, между прочим, всегда поставлен на работе осведомителей. Осведомители необходимы обществу, не будет их, и вам придется арестовать половину населения фатерлянда и бить их, пока не будут получены необходимые, но не всегда правдивые признания. И только осведомитель способен сделать это лучше и тоньше. Вы думаете, тридцать седьмой год в России был вызван всеобщим недовольством или паранойей вождей? Нет, он явился следствием нехватки осведомителей. Вместо того чтобы знать наверняка, органам пришлось опираться на подозрения, а это всегда означает избиение невиновных людей.

— Возможно, ты прав. — Фон Пиллад внимательно разглядывал тоненькую струйку дыма, плывущую к потолку. — И все-таки… Предателей презирают обе стороны. Те, за кем осведомители следят, ненавидят соглядатаев, и при каждом удобном случае принимают меры для того, чтобы избавиться от них. Государство забывает о них, едва только надобность в осведомителе исчезает. Разве тебя не списала российская охранка, как только слух о твоем сотрудничестве с ней разнесся среди революционных кругов?

Азеф усмехнулся.

— Они хорошо заплатили мне. И дали паспорт вашей страны. Вы плохо знаете русских, они полны жалости даже к доносчикам и находят оправдание их действиям. Был такой гений полицейского сыска по фамилии Зубатов. Он оставил после себя наставление по работе с агентами. Так вот, он пишет в этом наставлении, что полицейский чиновник должен относиться к своему тайному сотруднику, как к члену семьи. И немудрено, ведь именно осведомитель, рискуя своей жизнью, обеспечивает служебное благополучие чиновника.

— И где теперь этот герр Зубатофф? — оживился фон Пиллад.

— Покончил с собой, — равнодушно сказал Азеф и, подумав, добавил: — Если верить большевистским газетам. А скорее всего, они его просто расстреляли, как социально чуждый элемент. Когда начинается анархия, опора власти и государства рубится под корень. Можете не сомневаться, если в Германии произойдет переворот, первыми по этапу пойдут политики и гестапо. Первые пойдут по этапу за то, что оказались дураками и не предвидели переворот, вторые — за то, что не смогли уберечь политиков и общество в целом от социальных потрясений.

Азеф был во всем прав. Во всем, кроме судьбы Зубатова. Здесь он ошибался.

Полковник Зубатов действительно покончил с собой, когда к власти пришли красные. Уехать он уже не успевал, а перспективы ему были хорошо известны. Слишком хорошо, чтобы оставаться в живых. Зубатов был в деле, а потому он хорошо знал, что произойдет в недалеком будущем, когда еще никто не заговаривал о терроре. Анализ событий первой русской революции не оставлял в нем сомнений — первыми всегда страдают те, кто боролся за империю, вылавливая ее политических противников. Когда революционеру нужен наган, то он берет его у первого попавшегося и оттого убитого им городового, нимало не задумываясь, сколько у городового детей, которых этот мечтатель о светлом будущем сделает сиротами.

Штурмфюрер фон Пиллад засмеялся.

— В своем рвении ты упускаешь из вида, что мы, национал-социалисты, определенным образом тоже революционеры. Только если российских нигилистов и ниспровергателей можно в лучшем случае уподобить сельхозартели, то мы поставили дело на уровень промышленной отрасли. А все, что мешает достижению справедливости…

— Должно быть стерто с лица земли, — спокойно заметил Азеф. — Я только не понимаю, какую угрозу национал-социализм увидел в детях? Ладно, возможно, мы, старики, и те, кто воспитан был нами, действительно не можем принять ваших мыслей и вашего мировоззрения. Мы отличаемся от вас, как шаббат отличается от рождества. Вроде бы все это праздники, только вот предпосылки у них отличны друг от друга. Но дети, господин штурмфюрер! Ведь они всего лишь чистый лист бумаги, на котором даже не самый опытный педагог может написать все, что сочтет необходимым.

— Это вопрос крови, — сказал фон Пиллад. — Все определено, Раскин. Волчья кровь арийца не должна быть разжижена кровью существа, стоящего по уровню своего развития ниже макаки. Но ты заинтересовал меня. Так ты лично знал Зубатова?

— Разумеется, — сказал Азеф. — Его я тоже знал.

— И он считал, что предательство имеет право на существование?

— Более того, — Азеф показал в безрадостной усмешке редкие желтые зубы, еще оставшиеся у него от прежней жизни. — Он оправдывал его. Понимаете, господин штурмфюрер, Зубатов полагал, что существует зло, которое творится во благо.

Фон Пиллад не сказал своему осведомителю, что положения из тайного наставления русского жандарма использовались при подготовке специалистов РСХА, призванных блюсти имперские интересы. Зерна мыслей попали на благодатную почву — новые специалисты делали все тоньше и умнее, провокации их спекулировали на прежних знаниях, но все дополнялось изощренной хитростью и умом тех, кто пришел в СС в конце тридцатых годов. Тогда в СС пришли сливки общества — среди них были выпускники университетов и институтов, писатели, поэты и даже художники. В РСХА пришло то, чего службе постоянно не хватало, — фантазия.

— Видишь, — сказал он, приподняв левую бровь. — Ты сам отвечаешь на свои вопросы. Если существует зло, которое творится во благо, то должно быть понятно, почему национал-социализм занялся окончательным решением еврейского вопроса. Это неизбежное зло, которое мы творим во славу общечеловеческого будущего. Ваше спасение в ваших руках, Раскин. Я говорю не о тебе лично, тебе уготована иная судьба. Я говорю о еврейском народе. Вы хотели быть богоизбранными? Пожалуйста, немецкий народ не может отказать вам в свободе выбора. Точно так же он оставляет и за собой свободу известного выбора.

— Значит, я играю отведенную мне роль? — Азеф с сомнением пожевал синие губы впавшего от беззубости рта. — Сомнительная честь!

Фон Пиллад встал, пожал плечами и прошелся по кабинету, разглядывая остатки седых волос на затылке осведомителя. Сейчас он немного жалел его.

’Гайные нити, соединяющие доносчика и администратора, крепли. Чтобы разорвать эти нити и избавиться от недостойного чувства, штурмфюрер жестко сказал:

— Тебе бы больше понравилось, если бы я заставил тебя лизать свои сапоги? Сидишь здесь в относительном уюте, жрешь пищу из офицерской столовой лагеря, философствуешь о предательстве… И это после всей твоей жизни, в которой ты жрал, пил, предавал друзей и между делом взрывал царские поезда!

— Я уже старик, — глядя в пол, сказал Азеф. — Это только юность живет ожиданием дня. Старость, если она не измучена болезнями, живет одним днем. Завтрашним. Старик ложится спать в надежде, что смерть не придет к нему ночью и завтра обязательно наступит. Знаете, господин штурмфюрер, когда я покинул Россию, я радовался, что все кончилось. Больше всего в жизни я боялся, что вдруг появятся мои прежние товарищи. Однажды я уже чувствовал прикосновение смерти. Это было, когда в Петербурге ко мне пришли Савинков и Чернов. Они пришли убивать меня. Знаете, я многих предал, но Савинкова и Чернова я не предавал никогда. Они были моими учениками. Я сам учил их террору. И вот они пришли ко мне, они смотрели на меня жадными блестящими глазами и задавали вопросы. И я почувствовал, что, если только я кивну утвердительно, если только соглашусь с их выводами, они безо всякой жалости пристрелят меня, оставят мой труп в квартире и уйдут делать свою революцию дальше.

— Не удивлюсь, если они поступили бы именно так, — фон Пиллад стоял у окна и смотрел, как кацетники на четвереньках собирают мусор. Смешно было смотреть, как заключенные опасливо поджимают свои тощие задницы, опасаясь пинка охранника. — Революция всегда очищается от разной пакости. Победив, мы тоже беспощадно разделались с педрилами, которыми окружил себя Рем. Чему ты улыбаешься?

— Я просто подумал, господин штурмфюрер, что революции задумываются и совершаются романтиками, но плодами победы пользуются обычно отъявленные негодяи.

— Хамишь? — фон Пиллад подошел и потянул Азефа за редкие седые волосы, заглядывая ему в лицо. — Почему ты считаешь себя незаменимым?

— А я действительно незаменим? — спросил Азеф.

— К сожалению, — фон Пиллад отпустил волосы осведомителя, вытер пальцы носовым платком и выбросил платок в мусорную корзину. Не стесняясь осведомителя, он достал из сейфа пузырек туалетной воды и протер ею пальцы. — К сожалению, пока ты нужен, Раскин.

— Значит, спектакль? — едва заметно усмехнулся Азеф.

— Жизнь, — в тон ему отозвался фон Пиллад. — Не играй, Раскин, если действительно тебе хочется умереть от старости.

— Это может случиться каждую минуту, — невесело засмеялся Азеф. — Я еще не понимаю, какую роль вы мне отвели в вашей пьесе, но что будет, если я умру прямо на сцене и не успею ее доиграть?

Фон Пиллад пожал плечами.

— Ты доиграешь свою роль, даже если будешь покойником, — насмешливо сказал он. — А что касается роли… Знаешь, Раскин, Каину никогда не доверят роль Авеля, а ты слишком многих отправил на Голгофу, чтобы получить иную роль.

Штурмфюрер сел за стол, некоторое время со скучающей улыбкой перечитывал доносы, составленные осведомителем, потом поднялся и спрятал исписанные листки в сейф.

— Есть хочешь? — словно бы не было длинного и неприятного разговора позади, спросил он. — Сейчас Гейнц покормит тебя, а потом мы продолжим наш разговор об Ицхаке Назри. Как говаривал святой апостол Павел, «согрешающих обличай пред всеми, чтоб и прочие страх имели».

— У меня такое ощущение, что главным персонажем вашей пьесы является именно Ицхак Назри, — сказал Азеф.

Штурмфюрер покачал головой, хотел что-то сказать, но в это время в комнату вошел пожилой ефрейтор, неся судки с офицерским обедом.

— Ешь! — приказал фон Пиллад. — Ты становишься слишком сообразительным, Раскин, это, наверное, от голода.

Есть старое безумие, оно называется добро и зло. Вокруг прорицателей и звездочетов вращалось до сих пор колесо этого безумия.

Некогда верили в прорицателей и звездочетов, и потому верили: «Все — судьба: ты должен, ибо так надо!»

Затем, опять не стали доверять всем прорицателям и звездочетам; и потому верили: «Все — свобода; ты можешь, ибо ты хочешь!»

О, братья мои, о звездах и будущем до сих пор только мечтали, но не знали их; и потому о добре и зле до сих пор только мечтали, но не знали их!

Выписка из книги Ф. Ницше «Так говорил Заратустра».

Глава девятая

КАНДИДАТ

Рыжеволосый священник, приказом шарфюрера ставший предметом внимания Евно Азефа, все больше занимал внимание и воображения бывшего боевика, растерявшего свои революционные качества, но оставшегося предателем в силу обстоятельств и собственного характера, который невозможно уже было более изменить.

Ицхак Назри был сосредоточием жалости и любви.

Ночью его можно было видеть у нар, на которых харкал кровью доживающий свои последние дни человек. Возложив ладони на пылающий лоб, Ицхак что-то ласково шептал человеку, и тогда пронзительный кашель прекращался, жившее напряжением тело расслаблялось. Человек засыпал, чтобы увидеть в своем лихорадочном и полным усталости сне ласковые прежние времена, полные безмятежности и покоя.

Человек этот одновременно поражал и раздражал Азефа. Даже сейчас, в старости, он не мог поверить, что могут существовать люди, для которых чужое жизненное благополучие также важно, как собственное. Азеф подозревал, что Ицхак Назри имеет какие-то корыстные причины для того, чтобы поступать именно так. Священник восхищал и раздражал Евно. Он казался Азефу кривым зеркалом, в котором отражалась прожитая им самим жизнь, — она была именно без тех изъянов, которые не хотел помнить Азеф.

Однажды, подойдя к человеку, который мучился от головной боли, Ицхак Назри возложил руки на темя ему, и боли у человека быстро прошли, уступив место спокойному сну. Утром человек встал на колени перед Ицхаком, говоря: «Я знаю, кто ты!» Ицхак ласково улыбнулся ему, заставляя молчать. И Азеф в ненависти позавидовал священнику. О, если бы он мог так же, как этот рыжеволосый человек, заставлять людей верить, если бы его убеждение было столь же действенным. Увы!

Не каждый может нести бремя убеждения, и не каждому дано убеждать других в невероятном. А этот худой и невысокий человек мог многое. Однажды к нему подошел солдат из охраны лагеря, сами понимаете, из тех, кто мог стрелять, но не был отправлен на фронт по состоянию здоровья. Озираясь по сторонам, он косноязычно заговорил со священником о вере. Ицхак выслушал охранника и сказал ему, что душа охранника больна и болезнь эта происходит от чужого неверия. «Gott mitt uns!» — сказал Назри, и охранник, пугливо озираясь, кивнул ему. Большего он позволить не мог, да и кто бы стал держать в охране лагеря человека, который поцеловал бы руку заключенного? И все-таки жест охранника не остался незамеченным.

Едва ли не на следующий день охранника отчислили из охраны и перевели в строевую часть куда-то на Украину. Ходили слухи, что под Киевом, в местечке, именуемом Бабьим Яром, он отпустил еврейского юношу, превосходно игравшего на скрипке, и в наказание должен был играть на скрипке этого мальчика во время расстрелов, проводимых его айнзатцгруппой. К слову сказать, охранник тот на скрипке играть не умел и обделен был слухом. Можно себе представить, какие гнусные звуки вырывались из-под смычка, которым он водил по струнам, в те ненастные дни, когда мокрая глина, смешанная с негашеной известью, обрушивалась на безжизненные тела тех, кто еще вчера ждал от жизни радостей и сладкого чуда!

Вечерами Ицхак Назри вел беседы с теми, кто жаждал утешения.

«Здоровые не нуждаются во враче, — говорил он. — В них нуждаются больные. Праведники не нуждаются в покаянии, в прощении нуждаются грешники, и именно за них следует поднимать свой голос».

И когда иудеи упрекали его в том, что он врачует наложением руки словами своими в субботы, Ицхак неизменно отвечал им, что добро не должно знать выходных, ведь зло так же выходных не знает. Разве не трудятся иудеи в выходные дни под наставленными на них дулами карабинов? Но если зло не знает выходных, должно ли блюсти шаббат добро?

Но добро бессильно, возражали ему. Можно ли спорить со злом, которое есть сила? Что можно противопоставить карабинам, которыми утверждается злая истина? Есть ли что-нибудь, способное быть равным пуле, летящей тебе в голову?

— Есть, — отвечал Ицхак Назри. — Это слово.

Слово — то семя, что взрастает даже на бесплодном поле невежества. Один не задумается, и тысячи не задумаются, но будут те, кто услышит слово и станет размышлять о нем. Рано или поздно слово дает свои всходы, и из него произрастают стебли посевов Добра.

— Черт побери, — сказал фон Пиллад. — Он умеет убеждать. За последнее время пришлось заменить почти половину охраны.

— Да, — согласился Азеф. — Будь он на свободе, этот Ицхак Назри, он бы стал достойным соперником вашего фюрера.

Фон Пиллад долго рассматривал своего осведомителя.

— Знаете, Раскин, — наконец сказал он. — Многих вешали и за менее серьезные проступки. Ваше счастье, что я выполняю программу, в противном случае, вы давно бы уже кончили свою жизнь в одной из только что установленных печей. Фирма «Топф и сыновья» — геенна, сконструированная человеком. Держите язык за зубами и говорите не то, что думаете, а то, чего от вас требуют. Именно в этом секрет долголетия. Надо быть неустрашимым фантастом, чтобы говорить всю правду о вождях.

— Каждый изгоняет из человеческих душ чужих бесов, — философски сказал Азеф. — Я не хотел обидеть германского фюрера, господин штурмфюрер. Я просто хотел сказать, что у каждого человека есть его незримые таланты, они становятся видны лишь тогда, когда человек вырастает до определенного политического уровня.

— Не знаю, может ли слово кормить, — сказал фон Пиллад, — но факт остается фактом — за последнюю неделю заключенные не только не потеряли в весе, напротив — они стали весить несколько больше. Что вы скажете на это, Раскин? Не нашли ли ваши соплеменники какой-то иной источник, подкрепляющий их силы?

— Перекличка проводится каждый вечер, господин штурмфюрер, — равнодушно заметил Азеф. Равнодушие это было напускным, не выдержав паузы, Евно с досадой заметил: — Как вам хочется опустить нас ниже животных, господин штурмфюрер. Волею полученных вами приказов вы отказываете нам в праве на человеческое достоинство.

Фон Пиллад промолчал.

Уже в бараке Азеф неожиданно понял, что молчание немца было вызвано сомнением, зародившимся в глубинах его души, еще не ставшей душой выращиваемого обществом сверхчеловека, а потому способной сопереживать и сочувствовать.

Ицхак Назри! Злой гений Евно Азефа, его антитеза, как может явиться противоположностью носителю адского зла верный заветам Господа Ангел. Жизнь Азефа была продолжительным и страшным приключением. Рогатый Ангел, он боролся с двойным злом: совершая террористические акты против зарвавшихся чиновников, он боролся с изжившим себя самодержавием. Предавая своих товарищей, он вел борьбу со злом революционности. Ему ли было не знать, какими гильотинами завершилась французская революция!

Утешение было недостаточным. Весь день Азеф чувствовал досаду, и эта досада помогала ему в работе, когда они таскали землю из котлована, предназначенного для неведомого строительства.

Вечером, незадолго до сна, разгорелся спор.

— Все, что вы ни будете просить в молитве, — произнес Ицхак Назри, — верьте, что получите, — и будет вам.

— Свободы! — с горящими глазами сказал Левий Бенцион. — Свободы и смерти нашим тюремщикам! Если бы Бог был милостив, он бы покарал наших врагов. Что же он медлит?

— Еще не исполнилось предначертанное, — сказал священник. — Верьте, — и будет вам.

Подумав, он негромко добавил:

— Что говорить, заблудшие овцы — вот кто они. Молитесь за спасение душ врагов своих, и отмеряно вам будет по справедливости.

— Что за бредовая идея! — вспыхнул Андрей Дитерикс. — Молиться за тех, кто уничтожает твой род и твое племя.

— Наш Бог — Бог живых, а не мертвых, — сказал ему Назри. — Придет время, и все будут воскрешены. И каждому будет воздано по делам, что он творил.

В эту ночь Азеф не спал.

Он давно бросил курить, тогда ему еще не было пятидесяти. Но бессонной ночью он мучился от отсутствия никотина. Чертов священник! Он опять напомнил, что у Азефа был свой Бог и этот Бог был Богом мертвых. Все были жертвами — и те, кого он отдавал на заклание своим террористам, и сами террористы, которых он после совершения террористического акта передавал охранке. Он жил в обреченном мире, только теперь это пришло в голову Евно. В этом мире он пользовался незримой властью и обрекал других на смерть, но при этом и сам был обреченным. Жизнь, наполненная приключениями! Какие к черту приключения? Сначала он испугался, что не закончит свое обучение в Европе, потом боялся, что его разоблачат. И еще он боялся, что настанет время, и охранка поймет его двойную игру и тогда он, Азеф, перестанет быть нужным. Он сросся со шкурой осведомителя, он предавал, потому что круговерть тайной жизни захватила его. Однажды написанный донос должен был подтверждаться другими предательствами. Смерть жила вокруг него, и Азеф жил в ядовитой атмосфере ее дыхания, которая называлась страхом. Даже когда он вырвался из круга и старательно доказывал себе, что освободился, страх не отпускал его до самого дня ареста гестапо.

Слова Назри открыли ему глаза, и Евно Азеф ненавидел за это священника, а потому отныне его доносы, ранее полные объективности, постепенно становились лживыми. Они обвиняли священника в тех грехах, которые он не совершал. Евно Азеф назвал священника главой лагерного Сопротивления.

— Вы действительно так считаете? — спросил фон Пиллад, просматривая очередной донос, оформленный рукой Азефа, и подписанный им давней и, казалось, уже забытой кличкой «Раскин».

— Кажется, я не давал вам оснований для недоверия, — огрызнулся Азеф. — В конце концов, я не единственный ваш осведомитель и вы можете проверить мои слова через других.

— Полно, — усмехнулся фон Пиллад. — У меня нет причин не доверять вам, я просто хотел убедиться, что ваши предположения действительно стали вашими убеждениями. Кстати, что это за история с воскрешением из мертвых?

История эта была непонятна и Азефу.

Однажды ночью барак разбудил пронзительный вой. Зюскинд, ювелир из Вены, сидел на нарах, прижимая к груди холодеющее тело своего семнадцатилетнего сына.

— Нет, Господи! Нет! — стонал он. — Только не это!

Сквозь собравшуюся толпу протиснулся священник.

— Успокойся, — сказал Ицхак Назри. — Господь дал ему успокоение от мук! Разве ты не хотел покоя для своего сына?

Зюскинд рыдал.

— Разойдитесь, — сказал собравшимся людям Ицхак Назри. — Завтра будет тяжелый день…

— Никто не знает, о чем они разговаривали, господин штурмфюрер, — заключил рассказ Евно, — но только утром этот мальчишка бегал быстрее любого.

— Может, он просто потерял сознание, — с сомнением наморщил лоб фон Пиллад. — Потерял сознание, а потом пришел в себя… Могло ведь случиться и так?

— Могло, — согласился Азеф. — Только я видел этого мальчишку в объятиях отца и могу сказать, что у меня богатый опыт, чтобы отличить мертвеца от живого. Этот мальчишка был мертвее мертвого.

— Теперь вы созрели, — удовлетворенно сказал штурмфюрер.

И наутро начали закапывать котлован, который находившиеся в лагере люди считали своей будущей могилой. Когда земля заняла свое место и выровняла края ямы с поверхностью, начали приходить тяжелые грузовики, в кузовах которых не было ничего кроме странной чуть желтоватой земли, смешанных с серыми глыбами известняка. Машины разгружали на месте бывшего котлована. Делалось это руками. Тучный, с жирным двойным подбородком Пауль Блобель, ведавший в лагере хозяйством, добродушно показывая золотые зубы, выдававшие в нем исправившегося вора, сказал, что лопаты нужны на фронте, чтобы копать противотанковые рвы. Так они узнали, что хваленый немецкий блицкриг провалился, и расстояние до небес вследствие этого стало значительно ближе.

Те, кто наследует мертвое, мертвы сами, и они наследуют мертвое. Те, кто наследует живое, — живы, и они наследуют живое и мертвое. Мертвые не наследуют ничего.

«Евангелие от Филиппа»

Глава десятая

ЛЕД И ПЛАМЯ

Запустив руку в окладистую, белую от седины бороду, пророк сидел в кресле и читал в «Фолькише беобахтер» посвященную себе статью. Доктор Геббельс был красноречив.

«Главное в научной доктрине арийского гения то, что он построил свою теорию на принципе противоречия. Именно борьба пламени и льда — этих противоречивых сил великой природы — на протяжении тысячелетий питала душу человека, наполняя ее силой и могуществом. Воскресив интуитивное знание арийских предков, доктор Гербигер научно обосновал грандиозный облик мира, связанный с дуализмом Природы. Закон единства и борьбы противоположности, искаженный еврейскими «мыслителями», очищен великим арийским ученым от наносов псевдофилософии и приведен в соответствие с истинно арийским учением.

Великий германский вождь Адольф Гитлер изгнал евреев из политики. Великий немецкий ученый Ганс Гербигер изгнал их из науки. Своей жизнью фюрер доказал, что дилетант может стоять выше профессионала. Потребовался другой дилетант, чтобы дать нам полное представление о Вселенной…»

— Этот ваш Геббельс, конечно, дурак, — задумчиво сказал Гербигер. — Но в целом он верно ухватил суть проблемы. Борьба льда и огня — вот что определяет историю человечества. — Да-да, Адольф! Нам предшествовали гиганты, и именно германской расе предстоит возродить расу гигантов. Мутации! Да, именно мутации, Адольф! Нельзя бросать работу по созданию атомного оружия. Еще супруги Кюри показали, что распад атома ведет к изменениям в природе. Подобные мысли можно найти и в древнеиндийской литературе. А ведь индийцы — это еще одна ветвь деградировавших ариев древности…

— Но профессор… — нерешительно вступил в разговор фюрер.

Гербигер кинул в него гневный взгляд.

— Молчать! — привычно прервал он фюрера. — Что ты понимаешь о Вселенной? Русский ученый Чижевский был прав, солнечные пятна действительно определяют жизнь людей и влияют на них. Они образовались от огромных ледяных глыб, которые оторвались от гигантских планет и упали на солнце. Русские — дураки, но и среди них порой случаются люди, в некоторой степени обладающие талантом.

Гитлер был похож на пристыженного мальчишку, пойманного с поличным за постыдным занятием. Маленький, взъерошенный, он постоянно трогал щеточку усиков, и время от времени вытирал потеющее лицо рукавом коричневой рубашки. Здесь, в кабинете Гербигера, он не был вождем, к которому уже прислушивался народ. Здесь он был одним из адептов, допущенных милостивым пророком к неведомому ранее знанию.

— А твои идиоты забили палками Кеннига! — зло рявкнул Гербигер. — Мне плевать на то, что он состоял в компартии. Главное, он мог своими наблюдениями подтвердить верность моего учения, Адольф! Я понимаю, ты вождь и тебе некогда вникать в то, что творят твои костоломы. Но, Адольф, в вопросах науки мы должны быть выше ненависти! Кенниг сделал важные наблюдения. За орбитой Нептуна действительно находится кольцо льда, которое ошибочно называют Млечным Путем и считают скоплением звезд. Ты меня понимаешь, Адольф?

Адольф Шикльгрубер ощущал себя школьником, которому разъясняет прописные истины учитель.

— Меня абсолютно не интересует политика, Адольф, меня интересует чистая наука. Ты мог бы стать хорошим художником, прекрасным архитектором, но ты выбрал политику и стал великим политиком. Скоро ты станешь вождем великого народа, а им может быть только великий человек. Рано или поздно ты поведешь по великому пути народы. Не спорь, Адольф, я так вижу! Но народы должны знать цель и именно поэтому я занимаюсь наукой.

Конечно, рано или поздно, но Луна упадет на Землю, чтобы замкнуть цикл и начать все сначала. Но прежде чем это время наступит, достойные народы достигнут пика своего могущества, и в этом поможешь им ты и твоя партия, которая пока еще состоит из недоумков, и ей только предстоит познать истину, которой владеем мы!

Во мне живет лед холодного научного познания, Адольф, а в тебе бушует пламя политического трибуна. Вместе мы составим то учение, которое потрясет мир и поставит Германию с нашей Родиной на невиданную высоту. Ты согласен со мной?

Лед холодного научного познания! Как бы не так! Профессор Челленджер, способный размахивать кулаками, чтобы утвердить свои истины. И хорошо, что он умер в тридцать втором году, сейчас Адольф не стал бы выслушивать его крики с прежним смирением. Каждый должен уходить в свое время. Особенно это касается гениев!

Гитлер прошелся по кабинету, чуточку сутулясь и заложив руки за спину. Пиджак с золотым партийным значком остался висеть на спинке кресла. Верная овчарка Блонди преданно наблюдала за хозяином. Именно так, собаки всегда лучше людей. Они не умеют предавать. Рудольф! Он плюнул ему в самое сердце, этот Гесс! Впрочем, чего еще можно было ждать от человека, воспитанного за границей? В Гессе тайно жило преклонение перед англичанами. К тому же он был слишком высокого мнения о своих политических способностях. За спиной у фюрера он допускал разного рода высказывания, порой даже утверждал в приватных разговорах, что это он вылепил фюрера из тюремного дерьма. Гитлер ценил его заслуги перед движением, но, честно говоря, в последнее перед побегом в Англию время Рудольф позволял себе слишком многое. Как Ганс Гербигер, возомнивший себя единственным в Германии мыслителем. У народа может быть лишь один гений, остальным должно развивать его мысли и воплощать в жизнь его идеи.

Верный Генрих на днях объяснил ему эту историю с ливанским кедром. Адольф с удовольствием посмеялся над ней и даже простил своего тезку Эйхмана, позволившего себе дипломатические шаги помимо ведомства Риббентропа.

Спасти евреев, отправив их поближе к Богу. В этом было нечто фантасмагоричное, как в саге о Нибелунгах. Зигфрид, умывающийся кровью еврейского дракона. Гм-мм… Пожалуй, неплохо. Надо подкинуть эту мысль Геббельсу. Очищение нации через кровь! Ссылки на это можно было найти в «Mein Kampf». Нет, этот Эйхман настоящий немец. Он исполнителен, знает счет деньгам и при этом не лишен чувства юмора. Надо будет сказать рейхсфюреру, чтобы он как-то отметил тезку.

Адольф Шикльгрубер не любил попов. У народа должен быть один вождь и один Бог. Католицизм растлевает нацию. Вера в Бога вредна, она лишает народ уверенности в себе. Строители тысячелетнего рейха должны быть уверены в себе и своем вожде, в него они должны безоговорочно верить, даже если он противоречит всему, что когда-то было сказано религией. Христианский тезис о загробной жизни — несостоятелен. Но вера в вечную жизнь имеет под собой определенные основания. Ум и душа возвращаются в общее хранилище, как, впрочем, и тело.

А евреи принесли в общество скотскую идею о том, что жизнь продолжается и в потустороннем мире. Можно губить души на этом свете, на том их ждет лучшая участь. Под видом религии еврей внес нетерпимость туда, где именно терпимость являлась подлинной религией: чудо человеческого разума, уверенное независимое поведение и вместе с тем смиренное осознание ограниченности всех человеческих возможностей и знаний. Это евреи построили алтарь неведомому Богу. Тот же самый еврей, который некогда протащил христианство в античный мир и загубил его, теперь вновь нашел слабое место: больную совесть современного мира. В первый раз он из Савла стал Павлом, теперь из Мордухая обратился в Маркса. Он протиснулся сквозь щель в социальной структуре, чтобы несколькими революциями потрясти мир.

Способные нации должны руководить подчиненными менее способными. Еврейство разрушило этот миропорядок. Чем решительнее будет вестись борьба с евреями, тем неизбежнее однажды народы мира повергнут большевизм. Еврей — катализатор, воспламеняющий горючие вещества. Народ, среди которого нет евреев, обязательно вернется к естественному миропорядку. И в этом Адольф Шикльгрубер видел свою историческую миссию.

Лед и пламя. Вера и неверие — вот два кремня, из которых высекутся искры, освещающие будущее. Но прежде следовало сосчитать агнцев и козлищ и отделить их друг от друга. В затее Эйхмана был определенный смысл, но смысл этот был доступен пока лишь гению фюрера.

В дверь постучали, и в кабинет вошел адъютант.

— Мой фюрер, пришла Ева Браун, — доложил он.

Оттолкнув адъютанта, Гитлер выскочил в приемную. Секретарша перепечатывала на пишущей машинке какой-то документ.

— Ева! — он поцеловал женщине руку. — Как кстати!

Глянул строго на адъютанта. Тот вел себя строго — смотрел в сторону.

Уже в кабинете Адольф позволил себе поцеловать Еву.

— Я устал, — признался он. — Русские воюют с большим ожесточением, нежели я ожидал. Потери неоправданно велики. Но все-таки скоро мы закончим эту войну с русским медведем. Тогда весь мир ляжет около твоих ног, дорогая. Ты хотела бы позагорать на бразильских пляжах или побывать в Голливуде?

— У тебя круги под глазами, Ади, — сказала Ева. — Ты совсем не бережешь себя.

Как всегда выглядела она великолепно. Крепдешиновое платье ловко обегало ее стройную фигуру, светлые волосы кропотливо были увязаны в хитроумный венок, придававшие Еве целомудренный вид. В руке у нее была лакированная сумочка. Пожалуй, это был единственный человек, которого не досматривали при входе в кабинет фюрера. И единственный человек, который мог бы убить Гитлера безо всякого оружия. Своей красотой.

— У меня слишком много забот, — сказал Адольф. — Фюрер должен думать обо всем и обо всех. Впереди зима, а солдаты на фронте совершенно не подготовлены к ней.

— Тогда объяви сбор теплых вещей по всей Германии, — предложила Ева, подбирая платье и садясь в его кресло.

Фюрер улыбнулся.

— Вы, женщины, даже не представляете, из каких мелочей порою складывается победа, — сказал он. — Носильные вещи — всего лишь часть проблемы, всего лишь одно из многих слагаемых. Поговорим о тебе, дорогая. Чем ты занималась последнюю неделю?

— Ездила к сестре, — рассеянно сказала Ева. — Но дорогой! Ты должен отдыхать. Шмундт сказал, что в иные дни ты работаешь по восемнадцать часов в сутки. Это же работа на износ. А ты уже не мальчик и должен думать о своем здоровье.

Фюрер любовался женщиной.

— Пожалуй, я бы мог бросить все, — сказал он. — Мы могли бы на пять дней закатиться в горы. Хочешь в горы?

— Ты знаешь, чего я хочу сейчас, — сказала Ева, вставая. Ее губы оказались в опасной близости от губ Адольфа. От женщины пахло французскими духами и чистым женским телом — взрывное сочетание, заставляющее мужчину дрожать от нетерпения.

Оставив женщину, фюрер вышел в приемную.

— Меня нет, — сказал он. — Меня нет, даже если явится рейхсфюрер СС и скажет, что вражеские парашютисты высадились в Берлине.

Говоря эти слова, он цепко вглядывался в лицо адъютанта. К чести Шмундта, ни единый мускул его лица так и не пошевелился.

Адольф Гитлер вернулся в свои апартаменты.

Полураздетая Ева стояла, гибко изогнувшись телом, в дверях комнаты отдыха.

— Одну минуту, дорогая, — сказал Адольф. — Я хотел бы сделать тебе сюрприз.

Он достал из письменного стола кожаную коробочку, открыл ее и повесил на шею любовницы брызнувшее искрами колье.

— Не снимай его, — сказал фюрер. — Не снимай его даже тогда, когда окажешься голой.

В день своего первого совокупления, растянувшись на постели и трогая друг друга дрожащими пальцами, они еще не подозревали, что их соединила смерть и через несколько лет состоится печальное бракосочетание, похожее на похороны, где вместе с обручальными кольцами супруги обменяются маленькими ампулами, таящими в себе смерть.

Зло возвратилось, оно не могло не возвратиться, чтобы не забрать с собой маленького невзрачного человека, который много лет обоготворял зло и делал все, чтобы оно воцарилось в мире.

Раскусив ампулы, они вновь ощутили забытый было экстаз единения. Он протянул в последнем усилии руку, чтобы коснуться ее, она некоторое время мутнеющими глазами, в которых отражалась бездна, смотрела перед собой и не видела ничего, кроме собственного страха перед тем, что так неожиданно открылось ей.

И в это время в приемной загромыхали, ударяясь друг о друга, еще полные пока канистры с бензином.

Завернутые в одеяла тела вынесли наружу. Было время цветения — яблони, под которыми положили тела, были усеяны белым цветом, над которым, несмотря на близкие разрывы артиллерийских гранат, назойливо кружили пчелы.

Тела полили бензином. Шмундт чиркнул зажигалкой, и занялось неяркое пламя, постепенно съедая покрывавшие мертвых одеяла. На белый цвет яблонь садилась копоть. Пчелы исчезли. И это было последнее зло, сотворенное человеком, некогда потрясшим устои всего мира. Пчелы и цветы, а не любимая женщина, были его последними жертвами. Уводя за собой в царство Аида женщину, он пытался прихватить следом и окружавший его мир.

В то же самое время, когда тела обугливались под воздействием пламени, на станциях затопленного по его приказу метро всплывали трупы женщин, детей и стариков. Взрослых мужчин, кроме инвалидов, не было. Все, кто мог держать оружие, еще продолжали держать его, умирая во славу уже несуществующего государства и его принявшего яд вождя.

Из ненаписанного романа Й. Геббельса «Смерть Нибелунга»

Глава одиннадцатая

ПРАВЕДНИКИ И ГРЕШНИКИ

Тьма и свет живут в человеческой душе.

Один и тот же человек способен на подлость и на гордый поступок.

Двое из заключенных попались на воровстве. Боже мой, до какой низости доложен был опуститься человек, чтобы украсть у товарищей по несчастью, присвоить жалкие пожитки, которые и имуществом назвать было нельзя. Но еще страшнее было то, что не сами заключенные поймали их за гнусным и недостойным занятием, это сделали охранники лагеря.

— Виновные будут достойно наказаны, — скорбно сказал фон Пиллад перед простуженно кашляющим строем скелетов в полосатых робах. — Воровать у товарищей по несчастью позорное занятие. Мне стыдно за них. Впрочем, чего ждать от животных, попавших в естественную для них среду обитания? Своим поведением они доказывают, что великий фюрер Германии во всем прав!

Он помолчал, оглядывая угрюмые лица кацетников. Заключенные старались не встречаться с штурмфюрером взглядами.

— Вы сами изберете им наказание, — сказал фон Пиллад. — Воровать нехорошо, очень нехорошо. Адольф Гитлер сказал, что в новой Германии не будет воров. В новой Германии не будет преступников. Великий рейх будет государством честных людей и для честных людей.

Он знал, что говорил.

Он прошел обучение в бюргере — уединенном замке-монастыре, созданном по типу тех, что когда-то использовались Тевтонским орденом. По замыслу фюрера лица, прошедшие подготовку в бюргерах, приближались к арийским идеалам и могли занимать после окончания обучения самые высокие посты в рейхе.

Испытания были жестокими.

В программу психофизической подготовки входила тир-кампф — борьба с дикими зверями. Гиммлер мечтал о пантерах, но они в Германии были редкостью, и тогда их заменили огромными догами, дрессированными на человека. Обнаженные по пояс, лишенные какого-либо оружия будущие хозяева мира в течение двадцати минут должны были оказывать сопротивление жестоким псам, которых на них натравливали.

Затем проводилось испытание гранатой. На глазах свидетелей кандидат должен был выдернуть из гранаты чеку и осторожно положить гранату на собственную каску. Четыре секунды до взрыва эсэсовец должен был стоять по стойке смирно. Если граната взрывалась, оглушая кандидата, он считался прошедшим испытание, и его принимали в СС. Дрогнувший и получивший ранение получал право на пенсию по инвалидности. Погибшего хоронили с почестями за счет государства. Тот, кто трусил и отпрыгивал в сторону, подлежал уничтожению на месте. Обычно его использовали в дальнейших тренировках будущие господа.

А прошедших это испытание ждало новое — их обкатывали танками. В тесном строю, гусеница к гусенице, танки шли на эсэсовцев сомкнутым строем. У каждого из эсэсовцев была лишь саперная лопатка и двадцать четыре секунды для того, чтобы отрыть себе окоп и спастись. Не выдержавшие испытание были недостойными войти в расу господ, а потому о них никто не жалел.

В унтер-офицерских школах СС выпускник, засучив рукава и вооружившись скальпелем, должен был схватить кошку и лезвием скальпеля вылущить ей глаза, не повредив их. Каждому кандидату давалось три кошки.

В офицерских школах кошек заменяли уголовники, которым суд отказывал в заключении. Кандидат должен был голыми руками убить трех уголовников, яростно борющихся за свою жизнь. Если побеждали уголовники, они получали право на жизнь, если можно было назвать жизнью скотское существование в Бухенвальде или Дахау.

Каждый, кто вступал в СС, должен был придерживаться трех принципов — верности к рейху и его руководителям, честности по отношению к своим товарищам и ненависти к врагам. Честность — вот краеугольный камень, бывший в основании их воспитания. Эсэсовец никогда не крал, эсэсовец никогда не врал, невозможно было представить, чтобы прошедший суровую школу жизни эсэсовец занимался мародерством. Они были выше этого. Превратное представление об СС возникло тогда, когда в ряды воспитанников бюргеров влилось пополнение. Пополнение было необходимостью, слишком велики оказались потери элитных подразделений на Восточном фронте. Но именно это пополнение оказалось повинным в том, что об СС сложилось превратное представление. Так считали сами эсэсовцы.

В первые годы своей карьеры Генрих мечтал, как будет приглашен в Вевельсбург. Там, в Вестфалии, ежегодно проходила тайная мистерия, на которой председательствовал лично рейхсфюрер. В огромном замке стоял круглый стол, вокруг которого располагались тяжелые стулья для двенадцати группенфюреров. В течение недели приглашенные в замок предавались медитации и умственной концентрации.

В огромной библиотеке были собраны тысячи томов, в которых содержались сведения об арийской расе.

Вместо этого фон Пиллад попал в Польшу и оттуда на Восточный фронт. Там, ведя яростное наступление на доблестно сражавшихся русских, фон Пиллад был ранен, заслужил Железный крест, а позже, когда войска, скованные русским морозом, замерли у стен Ленинграда и в московских лесах, Генриха выдернул в Берлин его старый знакомый Адольф Эйхман, ставший к тому времени большой шишкой в СС.

— Генрих, — сказал он. — Дружище, надеюсь, ты уже достаточно нахлебался крови и покормил вшей в окопах. Ты мне нужен. Я не забыл, что ты изучал в университете философию и религиозные трактаты древности. Твоим знаниям пора найти применение, твоя голова слишком умна, чтобы оставить ее в русских просторах. Я не сомневаюсь, что ты любишь фюрера и Германию, но настало время послужить отечеству разумом, а не автоматом!

И Эйхман отправил его в Берген-Бельзен.

Генрих фон Пиллад не слишком понимал заумные речи старшего товарища, за месяцы войны он отвык от необходимости облекать простые мысли в красочные словеса. На фронте не требовалось особых слов. Для того чтобы отдать приказ или допросить пленного, требовались самые простые и незамысловатые выражения.

Честно говоря, Эйхман спас его от неприятностей. Генрих лично расстрелял одного немецкого солдата, который мародерствовал в русской деревушке, именуемой Осташкино. Следовало передать мародера в руки военного трибунала, но неприкрытый цинизм солдата возмутил фон Пиллада. Конечно, фюрер прав, несомненно славяне являлись низшей расой, но все равно нельзя было забирать теплые вещи у стариков. Немецкий солдат должен был заплатить за вещи, которые он взял. А этот недокормыш не заплатил и тем поставил немецкого солдата еще ниже обиженных им унтерменьшей.

Нахождение в лагере имело свои минусы, но и достоинств тоже хватало. По крайней мере, здесь не донимал мороз, голод, а главное — здесь не стреляли. Не надо было постоянно горбиться, чтобы не попасть на прицел русскому снайперу. У русских хватало сибирских охотников, которые могли попасть немецкому офицеру точно в глаз. Это у русских называлось «не попортить шкурки». «Ворошиловских стрелков» у русских хватало. Говорят, что за меткость этим самым стрелкам правительство выдавало золотые значки, которые вручал в Кремле чуть ли не сам Сталин.

Командование за такой значок обещало солдатам отпуск в Германии, но фон Пиллад не помнил случая, чтобы кто-то отпуск получил именно за то, что доставил значок. Нет, случалось, что русских снайперов тоже подстреливали. Только вот значков у них не находили. Хитрые русские, выходя в засады, даже документы и письма оставляли у своих командиров, а золотыми значками «ворошиловских стрелков» дорожили еще больше.

В концлагере было спокойней.

К тому же Генриху всегда нравилось заниматься разведывательной работой. Одно время он очень хотел работать в шестом отделе РСХА у самого молодого генерала рейха Вальтера Шелленберга. Адольф Эйхман обещал, что после выполнения задания в лагере молодой фон Пиллад будет работать у Шелленберга, а Генрих знал, что старому товарищу, занимавшему теперь высокий пост в иерархии рейха, определенно можно верить.

Поэтому он с увлечением занимался со старым провокатором, который из удовольствия когда-то предавал русских революционеров, а теперь из желания жить с неменьшим усердием предавал своих соплеменников.

Фон Пиллада интересовали пружины предательства.

Он понимал тех, кто предает из-за выгоды или страха. Скажем, тех, кто стучал на крипо или гестапо. Доносительство гарантировало человеку спокойную жизнь и известное вознаграждение, а потому было выгодным. И главное — тайным. Сотрудничество со службами, обеспечивающими безопасность рейха и общества, было возведено в ранг самой большой тайны, личные дела агентуры являлись секретными и недосягаемыми для простого гражданина. Поэтому стукачи иногда даже перебарщивали в своем рвении услужить. Они добавляли в свои доносы совсем немного фантазии, и эта фантазия превращала порой безобидное преступление против личности в тягчайшее преступление против государства. А крипо или гестапо в своей деятельности всегда руководствовалось одним принципом — в деле безопасности государства и общества нельзя было недоработать, уж лучше переусердствовать, чтобы потом не было упреков или обвинений в бездеятельности.

Похожая ситуация перед войной была в России, где из-за шпиономании и внутриполитической борьбы сотрудники НКВД пересажали всех своих прежних лидеров. Даже армия подверглась чистке. И все потому, что русские слишком поверили донесениям своих стукачей. А ведь должны были понимать, что человек, пишущий доносы, может быть отравлен завистью или просто ненавидит свою будущую жертву. Да мало ли причин, которые могут толкнуть человека на уничтожающую ложь?!

Понятным был тот механизм, который заставлял людей продавать секреты своей страны. Деньги! Вот был тот лакомый червячок, на который клевала жадность. Иногда деньги заменяла ненависть к стране, которая не оценила достоинств будущего шпиона.

Это фон Пилладу было понятным, хотя и отталкивало от себя именно свое патологией.

Больше Пиллада интересовали авантюристы.

Деньги для них значили мало, больше их привлекала острота ощущений и риск, который был необходимым элементом разведывательной работы. Зачастую люди с авантюрным складом характера работали на две, а то и три разведки, продавая каждой из них секреты соперников. Для таких людей не существовало запретов, они нарушали библейские заповеди и нравственные нормы любого общества с необычайной легкостью, и именно это позволяло им владеть государственными секретами и знать истинные пружины тех или иных политических ходов.

Азеф служил ему, движимый страхом.

Но тридцать с лишним лет назад им двигало совсем иное. Секреты старого провокатора заставляли Генриха замирать перед тайной. В глубине души Генрих фон Пиллад понимал, что, далее будучи хозяином жизни и души старого еврея, он все равно остается мальчишкой, чей житейский опыт совершенно не сравним с опытом предателя. Жадно расспрашивал он Азефа о деталях его падения, смутно понимая, что знание тайных пружин, которые двигали Азефом, приблизят его к пониманию сути самой работы в разведке.

К заданию Адольфа Эйхмана он относился со спокойным недоумением человека, понимающего, что его начальник блажит, но имеет на то право и основание.

Чужие жизни при этом в расчет не принимались.

Более сильные призваны господствовать, а не сливаться с более слабыми, чтобы таким образом пожертвовать своим величием. Так говорил фюрер.

Генрих фон Пиллад верил своему великому вождю.

На столе у него лежала брошюра под названием «Расовая гигиена и демографическая политика Германии». В книге много говорилось о биологических основах приумножения и сохранения нордической расы. Народ, говорилось в книге, есть мощный поток крови. Зов крови и земли — вот то, что двигало человечеством.

Жалость и смирение были ненужным атрибутом жизни неудачников. Жалость вела к слиянию со слабыми, смирение подрывало корни нордического благополучия.

Жалость ничего не значила для Генриха фон Пиллада, но чувство справедливости, воспитанное в бюргере, не давало ему быть спокойным и довольствоваться достигнутым.

— Что ты думал, когда давал согласие работать на охранку? — спросил шарфюрер.

— Я уже не помню, — утомленно сказал Азеф. — Это было так давно…

— И все-таки… Ты пришел к выводу о необходимости сотрудничества после размышлений или согласился, не раздумывая?

Азеф пожевал губами, задумчиво глядя в прошлое.

— В ту ночь мне было не до сна, — сказал он. — Сами можете представить, господин шарфюрер… Пусть семейство не столь уж и благородно, но скандал, скандал! Водка у вас, извините, паршивая, российской во многом уступает, а главное — не берет до такой степени, чтобы отчаяние веселью место уступало. И под утро вспомнилась мне старая притча. Я вас не утомил?

— Мне даже интересно, — искренне сказал немец.

— Жил-был один волшебник. Овец у него было немерено, а пастухи никудышные. Вот овцы и разбегались. Они знали, что будет делать с ними этот волшебник, который, надо сказать, был большим любителем баранинки. Однажды волшебник задумался, как ему сделать так, чтобы любимые его овечки не бегали и были всегда под рукой. Он долго думал, а потом внушил овечкам, что он не злой кровожадный волшебник, а душевный и ласковый правитель, который только что и думает о бараньем счастье и благе. А бараньим вожакам он внушил мысль, что они не бараны, они сильные и мужественные вожаки, настоящие львы.

— И что же из этого вышло? — поднял голову от бумаг фон Пиллад.

— Вышло то, что бараны перестали бегать, и были всегда под рукой у волшебника, который любил баранину, — грустно усмехнулся заключенный. — Вот тогда я и подумал, уж если все равно придется прожить баранью жизнь, не худо было бы хотя бы воображать себя вожаком из львиного сословия. И утром я дал согласие на негласную работу.

— Разумеется, у тебя припасена какая-то мораль, — усмехнулся шарфюрер.

— У каждой истории есть своя мораль, — внезапно помрачнев, сказал Азеф. — Боюсь, что мораль этой истории придется вам не по душе.

— Валяй, — с внезапным благодушием сказал фон Пиллад. — Сегодня можно, у меня сегодня вегетарианский день.

Азеф задумчиво пожевал губы, оценивающе глянул на собеседника и решился:

— Ваш волшебник тоже хорошо знает дело. Боюсь, что однажды его баранам придется совсем худо. Но это не столь уж и важно, господин шарфюрер, главное, чтобы было хорошо вожакам.

Шарфюрер встал, внимательно осмотрел заключенного, покачиваясь с носка на каблук, он некоторое время размышлял, не следует ли ему наказать кацетника за нахальство в оценках вождей рейха. Потом решил, что не стоит: все-таки он сам дал Азефу повод.

— Наглец! — сказал он. — Нет, все-таки фюрер был прав, когда запретил вам жить среди настоящих людей. Еврей подобен глупому голубю, он обязательно нагадит в руку, из которой клюет!

Встав у окна, шарфюрер долго смотрел на открывающийся из этого окна унылый вид лагеря, потом повернулся.

— Вернемся к нашим баранам, — сказал он и внезапно ощутил всю двусмысленность своих слов. — Что последнее время говорит вожак стада?

— Последнее время он изъясняется исключительно притчами, — вздохнул Азеф. — Похоже, это привычная форма выражения своих мыслей для каждого, кто берется руководить стадом…

— Не забывайся, — построжел лицом фон Пиллад, и этих слов было достаточно, чтобы добродушная улыбка сползла с морщинистого лица заключенного. Именно так! Беспородный пес должен знать свое место, ему никогда не сидеть на равных за столом со своим господином.

Фон Пиллад вернулся за стол и сел, вытягивая в сторону Азефа длинные ноги в начищенных сапогах.

— Ладно, — лениво сказал он. — Отвлекись от лишнего рвения, Азеф. Выкладывай притчи вашего проповедника.

Не относись к притче пренебрежительно. Подобно тому, как при свете грошовой свечки отыскивается оброненный золотой или жемчужина, так с помощью притчи познается истина.

Шир-Гаширим Раба

Глава двенадцатая

ПРИТЧИ В НОЧНОМ БАРАКЕ

Истошно кашляющий во сне барак похож на круг ада.

Можно не сомневаться, что дьявол признал бы Берген-Бельзен своим владением, доведись ему в нем оказаться. Казалось невозможным, чтобы здесь велись разговоры, полные внутреннего смысла и воспоминаний о жизни, оставленной за воротами лагеря.

— Мы здесь сдохнем, — хмуро сказал Фома. — Даже странно, что они нас не прикончили сразу. К собакам из охраны они относятся куда более гуманно. Ах, если бы я умер тогда в Веймаре от брюшного тифа! По крайней мере, я бы не знал, что существуют периоды хуже революций! Слава Богу, мама не дожила до этих дней. Ее сердце просто не выдержало, когда соседи начали громить отцовский магазин. Представляете, многим из них отец частенько давал продукты в кредит, он даже устраивал распродажи! Его дядя Соломон говорил: «Меир, доброта погубила не одного человека, она погубит и тебя. Меир, помни — человеку всегда воздается за добро злом». И он был прав! Отцу пришлось-таки отвечать за его доброту! Да что отец, нам всем пришлось оплачивать его счета, иначе почему бы я оказался здесь, а сестры поехали к новому месту жительства в треклятую Польшу, в которой у нас нет ни одного родственника! Я не понимаю, почему они должны жить в каком-то Освенциме, а я даже не могу написать им письма!

Он помолчал, прислушиваясь к стонам и надсадным кашлям, потом пробормотал:

— А ведь как было все хорошо! Мне было двенадцать лет, и в субботние дни мы с отцом шли в парк около берлинского зоопарка. Отец шел в черной шляпе и в черном костюме-тройке, у него была темная борода, и знакомые немцы раскланивались с ним — тогда они не знали, что евреи должны сидеть в лагерях и таскать тяжелые носилки с землей, когда делится их имущество.

Они сидели в темном углу барака. В маленькие подслеповатые оконца был виден свет прожекторов на сторожевых вышках. Свет выхватывал из темноты то одно, то другое лицо, и тогда Азеф отмечал, как они не похожи друг на друга, эти люди, с которыми его связала неумолимая судьба. Ему хотелось жить общей болью и несчастьем, но это было невозможно — еда, которую приносил в кабинет фон Пиллада пожилой ефрейтор, непреодолимо разделяла Евно Азефа с соседями по нарам, обещание спасения, данное ему гестаповцем, заставляло его совсем иначе смотреть на заключенных. Близилась остановка, на которой безжалостный контролер должен был вывести из вагона всех, кто не имел билета на дальнейший проезд, а Азефу этот билет был обеспечен за послушание и предательство.

— Не в того стрелял Грюншпан, — тоскливо вздохнул в темноте Андрей. — Не в того… Зачем ему был нужен этот дипломат, который был всего лишь проводником чужих идей? Надо было… — он замолчал, в темноте на мгновение сверкнули его глаза, и было слышно учащенное прерывистое дыхание.

— Мы здесь сдохнем, — повторил Фома. — Иногда я думаю, чего они тянут? Лучше умереть, чем выслушивать оскорбления и подвергаться унижениям. Разве это жизнь? Человеческая тень всегда следует за человеком, но никто никогда не утверждал, что тень живет. Знаете, мне уже не страшно. Мне даже уже хочется, чтобы все быстрее закончилось. Лучше испугаться один раз, чем делать это по сто раз на дню.

— В чем же дело? — меланхолично спросил из глубины жестких деревянных нар Иаков. — Колючая проволока под током. Два шага, и ты свободен. Если ты уже не можешь терпеть. Давай, действуй, для этого даже не надо дожидаться дня!

— Ты же сам знаешь, в чем дело, — хмуро сказал Андрей. — Я не могу наложить на себя руки сам. Очень не хочется вечность быть неприкаянным. Бог не прощает самоубийц. Другое дело, если я предстану перед ним после мученической смерти. Тогда мне будет обещано прощение. Зачем же я буду лишать себя пусть и загробного, но будущего?

— Ты смотри, какой рассудительный! — язвительно сказал Иаков. — Не иначе твой отец был таким же.

Рядом с Иаковом тяжело заворочался Ицхак Назри.

— Глупые евреи, — мягко сказал он. — Лучше послушайте одну старую историю, она имеет к нам самое прямое отношение. Однажды умер старый раввин. Поскольку он чтил Тору и не нарушал установленных Богом правил, Всевышний отнесся к нему снисходительно и спросил, чего равви хочет. Ободренный Божьей милостью равви попросил показать ему рай и ад. «Будь по-твоему», — сказал Бог. Он завел священника в комнату. Там стоял большой котел, около которого сидели несчастные люди с ложками. В котле был суп, но ручки у ложек были такие длинные, что всякий мог дотянуться до котла и зачерпнуть из него супа, но никто не мог поднести эту ложку ко рту. Поэтому все были голодные и несчастные. «Это ад», — сказал Бог. Потом он привел равви в другую комнату. Там сидели точно такие же люди, с точно такими же ложками, а посреди комнаты стоял котел с супом. Только люди там были счастливые и сытые. «Это рай», — сказал Господь. «А в чем разница, Господи?» — спросил недоуменный равви. «В раю люди научились кормить друг друга», — объяснил Бог.

Некоторое время в бараке царила тишина.

— Вечно ты вылезешь, Ицхак, со своими поучениями, — с досадой сказал Иаков. — Если верить тебе, то я должен вылизывать этого нытика, все достоинство которого лишь в том, что в беде он оказался рядом.

Ицхак Назри покачал головой, но во тьме этого никто не увидел. Луч прожектора на мгновение высветил изможденное лицо Андрея. Он саркастически улыбался. Странное дело, даже перед лицом ожидавшей их смерти люди продолжали шутить и смеяться, житейски поддевали друг друга, ссорились и даже ругались, хотя все ссоры были глупы и бессмысленны перед ожидавшей людей Вечностью.

Вечером этого дня Ицхака вызвал штурмфюрер фон Пиллад.

— Слушайте, — деловито сказал он. — Вы умны, и вам не откажешь в некоторых способностях. Ваши знания нужны рейху. Что вы скажете, если мы заберем вас из лагеря и создадим сносные условия для жизни? Вами интересуется рейхсфюрер. Он видит способных людей. В его усадьбе работают разные люди и с самыми разнообразными специальностями. Не хотите занять место среди них? Время пошло, я жду вразумительного и точного ответа!

— Отказ, конечно, ускорит приближение моего конца? — мягко спросил Назри.

— Все люди смертны, — философски сказал штурмфюрер.

Исхак поразился его молодой горячей энергии и покачал головой.

— Тогда я останусь с теми, кто нуждается во мне, — сказал он. — Поверьте, господин штурмфюрер, я боюсь смерти и хочу жить, но мой Бог требует, чтобы я остался с теми, кто обречен на страдания… Мне тяжело отказываться, господин штурмфюрер, но я вынужден это сделать.

— Ваш Бог, — фыркнул фон Пиллад. — Что он сделал, чтобы уберечь вас всех от несчастий? Я поражаюсь, вы поклоняетесь тому, кто ничего не сделал для вас. Я же предлагаю тебе пусть временное, но спасение. Для тебя я больше, чем Бог!

В какой-то мере он был прав, для обреченного на смерть, как это ни странно, судья и палач остаются единственной надеждой на земле, кроме них есть только чудо. Приговоренный к смерти всегда становится верующим, он либо верит в Бога, либо надеется на чудо, а разве это, в конце концов, не одно и то же?

— Неужели ты выберешь вместо свободы вонючий барак, из которого каждое утро выволакивают десяток трупов? — удивленно спросил фон Пиллад.

— Мне страшно, — сказал Ицхак. — Но я не могу иначе, господин штурмфюрер.

— Искушение закончено, — сказал Пиллад. — Второй раз тебе никто не сделает такого предложения, рыжий идиот! Убирайся! Мне не о чем больше с тобой говорить. Ты выбрал общение с мертвецами вместо того, чтобы встать рядом с теми, кто тайно влияет на судьбы мира. А ведь им было абсолютно наплевать на то, что ты еврей, для них главное в том, что ты обладаешь магическими способностями.

— Я только человек, — покачал головой Ицхак Назри. — Я всего лишь слабый человек, господин штурмфюрер.

Сейчас, рядом с товарищами он молчал, мучительно пытаясь понять, кто из них понял и одобрил бы его отказ.

— Послушай, Ицхак, — сказал Фома. — Ты у нас все знаешь. Чем кончатся наши муки? Будут ли когда-то наказаны палачи? Будет ли восстановлена справедливость? Или все это надолго, а для нас уже навсегда? Поступит ли Господь по справедливости?

— Ты нуждаешься в утешении? — сказал Назри. — Сам Господь нуждается в утешении. Ведь если виноградник был у виноградаря, а пришли люди и вырубили его, то кто более в утешении нуждается — виноградник или виноградарь? Дом сожгли — кого утешать надо: дом или хозяина? Так говорил Господь. «Пришел Навуходоносор и разрушил виноградник Мой, вас изгнал, и обитель мою сжег, — в утешении я нуждаюсь. Утешай Меня, утешай Меня, народ мой»! А что касается справедливости… Разбойнику, что разбойничает на дорогах, рано или поздно отрубают голову, но есть ли утешение в том для его жертв?

Молчание воцарилось в бараке.

В наступившей тишине был слышен тяжелый гул высоко летящих самолетов. Самолеты летели в направлении Берлина.

И Он оставил их в руках диких зверей на съедение. И Он призвал семьдесят пастырей — и отверг тех овец, — чтобы они пасли их, и сказал пастырям и их товарищам: «Каждый из вас должен пасти овец, и все, что Я вам прикажу, то делайте! И Я предаю их вам по числу и буду вам объявлять: кто из них должен погибнуть, тех истребляйте!» И Он призвал другого и сказал ему: «Замечай и смотри за всем, что будут делать пастыри с этими овцами: ибо они будут губить их более чем Я им повелел. И всякий излишек, и уничтожение, которое будет совершаемо пастухами, запиши, и именно: сколько губят они по Моему повелению и сколько по своей собственной воле; и запиши о каждом пастыре в отдельности все, что он губит».

Книга Еноха, 17–89

Глава тринадцатая

ЗАПИСИ НА СКРИЖАЛЯХ

Главное административно-хозяйственное [1]

Управление СС Управление D —

концентрационные лагеря. Оранненбург, 5.09. 1940 г.

D11/1 23 MA/Hag.

О заключенных евреях

Комендантам концлагерей Бухенвальд, Дахау, Флоссенбюрг, Гросс-Розен, Маутхаузен, Натцвейлер, Нейенгамме, Нидерхаген, Равенсбрюк, Саксенхаузен, Штутгоф.

Рейхсфюреру СС угодно, чтобы все расположенные на территории империи концлагеря были очищены от евреев. Поэтому все находящиеся в Вашем лагере евреи должны быть переведены в Освенцим или Люблин. Прошу сообщить мне до 9 числа сего месяца число сидящих в Вашем концлагере евреев и при этом специально отметить, кто из этих заключенных используется на работе, если это не позволяет перевести их немедленно.

Начальник отдела D11 Маурер, оберштурмфюрер СС

Гиммлер внимательно дочитал документ до конца, снял пенсне и стал задумчиво протирать линзы специальной бархатной тряпочкой, которую он постоянно хранил в футляре.

Это было действо, предназначенное для того, чтобы обдумать документ и прийти к какому-то заключенному. Рейхсфюрер был слишком методичным человеком, чтобы высказываться о происходящем, тем более о документе, которое готовила подчиненная ему служба, слишком поспешно и невнятно. Указания должны быть ясными и понятными любому, кто с ними ознакомится.

— Не вижу в списке Берген-Бельзена, — задумчиво отметил он.

— Вы же сами сказали, что этот лагерь какое-то время будет подчиняться непосредственно Эйхману, — удивился обергруппенфюрер Отто Гоффман, делавший утренний доклад. Обергруппенфюрер был начальником Главного расового и переселенческого управления СС, а следовательно, владел предметом доклада, как всякий немец, добросовестно делающий порученное ему дело.

— Верно, — удовлетворенно согласился рейхсфюрер. — Тем не менее мы не можем выводить этот лагерь из-под имперского влияния. Даже если контроль поручен человеку, имеющему определенные и, я бы сказал, значительные заслуги перед рейхом. Сколько евреев находится в лагере?

Обергруппенфюрер Гоффман торопливо зашарил глазами по подготовленным ведомостям. Рейхсфюрер с отеческой улыбкой терпеливо наблюдал за подчиненным.

— Отто, — с мягкой укоризной сказал он. — Каждый живой еврей есть имущества рейха. И мертвый еврей, пока он не превратился в дым или не захоронен, тоже является этим имуществом. Я уважаю Эйхмана, как трудолюбивого и исполнительного работника, но он всего лишь распорядитель, а не хозяин.

— Сто сорок четыре единицы, — сказал обергруппенфюрер. Полное лицо его апоплексически побагровело, галстук врезался в мощную шею.

— Сто сорок четыре еврея, — с мягкой улыбкой сказал Гиммлер. — Что ж, Адольф Эйхман не лишен определенной театральности. Вы любите театр, Отто?

— Разве можно не любить театр, господин рейхсфюрер? — удивился Гоффман. — Я всегда с удовольствием хожу в Берлинский театр. Особенно если играет эта красавица Ольга Чехова. Она прекрасная женщина и изумительная актриса!

— Восхищаетесь славянкой? — поднял брови рейхсфюрер, с удовольствием наблюдая, как тушуется обергруппенфюрер. — Ладно, ладно, не смущайтесь. Эта женщина очаровала даже фюрера, а фюрер знает толк в женской красоте. В жилах этой женщины течет немецкая кровь.

Неторопливо он надел пенсне, встал из-за стола и с непонятной улыбкой прошелся по кабинету. Весь он был домашний, даже строгий черный мундир на Гиммлере смотрелся гражданской одеждой, и Отто Гоффман вдруг понял, почему рейхсфюрера в СС любовно прозвали «наш маленький Гейни».

— Фрау Ольга, — пробормотал Гиммлер. — Очаровательная госпожа Чехова…

Он вдруг вспомнил, как совсем недавно он разговаривал о театре с фюрером. Как ни странно, причиной разговора вновь стала полубезумная идея Эйхмана.

— Генрих, — спросил фюрер. — Вы любите театр? Безусловно, он есть отражение жизни. В 1925 году я жил в Байройте. Боже мой, какое это было время! Я жил в доме подруги матери Елены Бехштейн. Иногда я смотрю фотографии, их тогда во множестве сделала дочь Бехштайнов — Лотта. Днем я расхаживал в баварском костюме. Ну, вы сами знаете, открытая рубашка, короткие кожаные штаны, чулки до колена и черные полуботинки. Вечерами или если мы ехали на фестиваль, который готовил Зигфрид Вагнер, я надевал смокинг или фрак. В свободные дни мы ездили в Фихтелевы горы или во франконскую Швейцарию. Генрих, это была сказочная жизнь! Я слушал там «Парсифаля» с Клевингом. У него были сказочная фигура и голос! Я приходил в экстаз, слушая «Волшебство страстной недели»! Там же я посмотрел «Кольцо Нибелунга» и «Нюрнбергских мейстерзингеров». Вы представляете, Генрих, партию Вотана исполнял еврей Шорр! Это было прямое оскорбление немецкой расы! И это было сделано намеренно, ведь они могли доверить эту роль Брауну или пригласить исполнить партию Роде из Мюнхена. Но им было наплевать на достоинство нации!

Гиммлер усмехнулся неожиданной повторяемости событий и повернулся к терпеливо ждущему обергруппенфюреру.

— Идите, — отпустил он его. — Идите, Отто. Жизнь стала труднее, я бы рекомендовал вам посетить музкомедию. Сходите на «Летучую мышь». Это хорошая зарядка для организма. Смех лечит все болезни, он дает возможность смотреть на жизнь более оптимистично.

Оставшись один, Гиммлер некоторое время бесцельно перебирал бумаги, не вдумываясь особенно в смысл написанного в них.

Сам Гиммлер не испытывал ненависти к евреям, более того, прежде он со многими из них поддерживал если не приятельские отношения, то, по крайней мере, встречался с ними на правах хорошего знакомого. Бакалейщики, зеленщики, продавцы птицы, которым Гиммлер поставлял кур и индеек со своей птицефабрики, искренне порадовались неожиданному возвышению знакомого и соседа. «О, Генрих, — говорили они в тридцать четвертом. — Вы теперь сидите так высоко, что, наверное, и не помните своих старых друзей. Однако вы ведь не откажете им в защите, если случатся какие-нибудь неприятности?»

Теперь из них почти никого не осталось. Те из них, кто еще оставался жив, находились в концентрационных лагерях или вообще покинули страну.

Однажды в разговоре с Герингом, которого рейхсфюрер откровенно недолюбливал за его псевдоаристократические замашки, Гиммлер спросил, откуда у того такая ненависть, ведь с некоторыми Геринг воевал в Первую мировую войну, одно время, пусть и непродолжительное, механиком, обслуживающим самолет, на котором летал Геринг, был еврей. А ведь от него зависела жизнь Геринга.

Некоторое время Герман Геринг подозрительно смотрел на рейхсфюрера, справедливо ища в его словах подвох. Случившийся при этом разговоре доктор Геббельс с интересом наблюдал, как министр выкрутится из интересного положения.

— Агитаторы, — наконец проворчал Геринг. — Все дело в агитаторах, Генрих.

Во времена Веймарской республики безработный летчик Герман Геринг оказался в разъяренной толпе, которую подстрекал агитатор с характерной внешностью. Геринг был в форме. Толпа пыталась сорвать с него Железный крест и погоны. Особенно старались женщины. После этого случая Геринг убедил себя в том, что социалисты и евреи одно и то же, все беды общества происходят именно от них. В одно из воскресений ноября в центре Мюнхена на Кенигсплац проходила манифестация. Именно там он познакомился с невысоким человеком с острым профилем и маленькими черными усиками. Этим человеком оказался Гитлер, о котором к тому времени уже начали говорить в Баварии. Их знакомство переросло в дружбу. Отныне его престиж героя войны, летчика из блестящей эскадрильи Рихтгофена работал на национал-социалистов.

Вместе с тем ненависть, которую Гитлер так необъяснимо питал к евреям, не находила в Геринге того живого отклика, какой она находила у Геббельса или Лея.

Он всегда заступался за своих друзей-евреев, служивших с ним в армии, и с безапелляционностью нацистского бонзы брал их под свое покровительство, вырывая, если это было необходимо, даже из лап гестапо.

Был в жизни Германа Геринга еще один маленьких штрих, о котором был прекрасно осведомлен рейхсфюрер. В дни ноябрьского путча 1923 года Герман Герин получил две пули в живот во время перестрелки на мюнхенской улице Фельдгернгале. Ему тогда удалось скрыться в доме еврейской семьи Баллен. Вскоре верные люди провели Геринга через австрийскую границу и далее в Инсбрук, где будущему рейхсмаршалу сделали операцию. Геринг умел быть благодарным. Семейство Баллен находилось под его покровительством, и некоторые чины из гестапо имели серьезные неприятности из-за того, что не приняли это обстоятельство во внимание.

Но это касалось лишь тех, кому Геринг был чем-то обязан. К остальным он был равнодушен.

Гиммлер понимал и даже уважал слабости Геринга, но считал его рабом обстоятельств. Слишком подвержен был маршал сентиментальности. Это вредило Герингу, делало его зависимым от несчастий отдельных лиц и, следовательно, вредило рейху. Государственный деятель должен быть независимым, над ним не должны довлеть жалость и сострадание, он не должен нуждаться, он не должен быть слабым, государству такие не нужны, государство само нуждается в постоянной подпоре сильной личностью.

Сам Гиммлер был свободен от нравственных предрассудков и глупых обязательств.

Рейхсфюрер считал, что все находится в руках провидения. Гиммлер был мистиком. Он верил своему личному астрологу и считал, что все события на Земле подчинены ходу звезд в небесах.

Великая Германия явилась следствием хода истории. Ее вождь волен был строить великий рейх в соответствии со своими философскими и архитектурными планами. А следовательно, все происходящее было оправдано движением звезд.

Ненависти к евреям Генрих Гиммлер не испытывал. Они были глиной, которая шла на изготовление кирпичей для германской крепости. Что поделать, если в этом промышленном процессе им суждено было уйти в небытие?

Поэтому, посещая концлагеря, рейхсфюрер обращал особое внимание не на людей, которые в них сидели, а на организацию работы. Иногда он даже брал в поездки свою дочь Гудрун. Девочке нравилось внимание со стороны лагерных должностных лиц. Из поездок в лагеря она возвращалась счастливая и с множеством подарков. Она видела, с каким уважением относятся к ее отцу в лагерях, а это укрепляло авторитет Гиммлера в семье.

В семейной жизни рейхсфюрер не был счастлив, но чувство ответственности, позволившее ему стать одним из первых лиц государства, не позволяло ему уйти. Так рейхсфюрер и разрывался между женой и любовницей. От обеих у него были дети. Рейхсфюрер полагал, что человек, не чувствующий ответственности перед детьми, не может руководить народом, ведь он должен любить свой народ куда больше детей.

К евреям Генрих Гиммлер старался относиться как к участвующим в процессе государственного строительства среднестатистическим единицам. И наплевать ему было на то, что в этом строительстве евреи принимали участие жизнью и смертью. В конце концов, истинные германцы, тевтонцы, если хотите, они тоже отдавали свои жизни на полях сражений. Чем евреи были лучше элиты рейха?

Польза для государства была главным для рейхсфюрера. Если еврею суждено умереть, то он должен это сделать с максимальной пользой для рейха. Смерть не должна быть бессмысленной, поэтому Гиммлеру не нравилась затея Эйхмана. Эта затея обесценивала человеческий материал. Умереть легко. Прежде чем умереть, каждый еврей должен был выполнить свой долг перед обществом — искупить вину своей жизни работой.

Вернувшись к столу, Гиммлер поправил пенсне и снова углубился в чтение документов.

Срочно — секретно Рейхсфюреру СС

Исходящий N 229793 от 16.12.1942 года

21.00 — Gr

Информационное сообщение

В ходе усиленной доставки рабочей силы в концлагерь, завершить которую по приказу необходимо до 30.01.1943, в отношении евреев надлежит действовать следующим образом:

1. Общее число: 45 000 евреев.

2. Начало переброски: 11.01.43 года.

Окончание переброски: 31.01.43 года (имперские дороги не в состоянии в период с 15.12.42 по 10.01.43 года предоставить особые поезда для эвакуации, ввиду усилившихся перевозок отпускников из состава вооруженных сил).

3. Разбивка на группы: эти 45 000 евреев делятся на 30 000 евреев из района Белосток и 10 000 евреев из гетто Терезиенштадта. Из них 5000 трудоспособных евреев, которых до сих пор использовали в гетто на необходимых мелких работах, и 5000 вообще нетрудоспособных евреев, в том числе и старше 60 лет. Эту возможность использовать в интересах расширения гетто, так как это мероприятие несколько уменьшит слишком большой контингент, насчитывающий 48 000 единиц. Прошу выдать на это особое разрешение. Как и до сих пор, для эвакуации будут отбираться только те евреи, у которых нет особых связей и знакомств и которые не имеют высоких наград. 3000 евреев из оккупированных областей Голландии, 2000 евреев из Берлина. Итого 45 000 единиц. В эти 45 000 включены так же нетрудоспособные (старики и дети). Учитывая реальное соотношение, при отборе прибывающих в Освенцим евреев, по меньшей мере 10–15 тысяч окажутся пригодными для использования в качестве рабочей силы.

Начальник полиции безопасности и СД 1Y B4 Клейн А — 2093/42 Клейн секр. (391)

Исполняющий обязанности Мюллер, группенфюрер СС

Глава четырнадцатая

РАСЧЕТЫ ДЛЯ АДА

Человек, который хочет работать, ищет способ, как эту работу выполнить. Бездельник всегда ищет причину, по которой работу выполнить невозможно.

Адольф Эйхман относился к первой категории работников и удивлял своей работоспособностью весь аппарат СД. Действительно, порой было трудно поверить, что объем работ, выполнявшийся оберштурмбаннфюрером, можно выполнить в течение одного дня. Начать день в Дахау, а закончить его в Швейцарии, решая противоположные по значимости для рейха задачи.

Эйхман не зря имел превосходные характеристики от руководства.

Он умел, а главное — любил работать.

— Прекрасно, — сказал оберштурмбаннфюрер, закрывая округлую дверцу муфельной печи. — И какова производительность этого чуда?

— Мы увеличили производительность каждой, — сказал доктор Прюфер.

Он был представителем администрации Машиностроительного завода по строительству отопительных сооружений «И. А. Топф и сыновья», где работал старшим инженером.

— Наша фирма всегда охотно выполняет ваши заказы и идет навстречу пожеланиям своих основных клиентов. Эти новые печи предназначены для кремации, и их производительность в комплексе составляет 1440 трупов в сутки. Неплохо, господин Эйхман, не правда ли? Мы обсуждали возникающие проблемы с генерал-майором Каммлером. Он был удовлетворен качеством нашей работы.

Эйхман еще оглядел печь.

— Что ж, — рассудительно сказал он. — Доктор Каммлер в высшей степени знающий специалист. Вы предусмотрели автоматическую подачу сырья в печи?

Прюфер снял шляпу и вытер высокий лоб цветным носовым платком.

— У этой модели — нет, — признался он. — Но все последующие крематории будут оснащены транспортерными лентами. Физический труд будет сведен к минимуму — погрузка трупов на линии и чистка печей. Пепел, господин оберштурмбаннфюрер, от него никуда не денешься.

Эйхман кивнул.

— Пожалуй, я тоже удовлетворен, — объявил он.

— Вы не хотите увидеть работу печи в действии? — робко поинтересовался Прюфер.

— Увольте, — засмеялся Эйхман. — Терпеть не могу этого запаха. И потом — сажа… После посещения Треблинки мне пришлось выбросить мундир и фуражку. Знаете, доктор, в нашем деле самое главное — это подобрать исполнителей, лишенных обоняния. Воспитать все остальные необходимые качества значительно легче.

Они вышли из крематория.

По безлюдному плацу гулял ветер, завивая маленькими смерчиками пыль. У белого домика коменданта лагеря занимались строевой подготовкой провинившиеся охранники. День был достаточно теплым, и синева неба едва нарушалась проседью облаков. Чистота царила в лагере. Такой чистоты Эйхман не видел даже в Бухенвальде, где жители были буквально помешаны на регулярной тотальной уборке города и даже выходили на улицы, чтобы обеспечить своему уютному городу необходимый порядок.

— По поручению руководства завода разрешите пригласить вас на скромный обед, — с легкой улыбкой сказал Прюфер.

— Надеюсь, это не будет рассматриваться как взятка? — пошутил Эйхман. — Благодаря нам у фирмы «Топф и сыновья» довольно много заказов.

— Да, — сказал Прюфер. — Большая часть Германии, значительная часть Европы. Даже итальянцы заинтересовались нашими изделиями. И все благодаря СС, господин оберштурмбаннфюрер!

Эйхман покровительственно похлопал инженера по плечу.

— Держитесь за СС, Карл, — сказал он. — В наше время это беспроигрышный вариант. Все иные приводят лишь к убыткам.

Держитесь СС! В этом была истина тех лет.

Самая могущественная организация Европы, загадочный орден, строящий никому еще непонятное общество, в котором порядок был движущей силой, тем рычагом, которым СС переворачивал мир, имея опорой расовое учение.

Все заключалось в крови. Кровь была носителем духа.

Это поняли даже добивающиеся собственной независимости представители богоизбранного народа, добивающиеся выезда евреев в Палестину. С самого начала века они пытались строить свой рейх на каменистых землях Малой Азии. Неудивительно, что германская национальная политика пришлась им по душе. Знаменитый еврейский лидер Бен-Гурион восторженно отмерил: «То, чего не могла достичь за многие годы наша пропаганда, совершил за одну ночь несчастный случай».

Держитесь СС!

Печатный орган СС «Das schwarze Cor» в середине тридцатых годов с умилением писал: «Недалеко то время, когда Палестина сможет принять назад своих сыновей, потерянных более тысячи лет назад… Пусть их сопровождают наши пожелания плюс благосклонность государства».

Немцам было от чего ликовать. Каждый эмигрант мог взять в Палестину лишь десять процентов своего имущества, остальное оставалось в рейхе. Предприниматели, выезжавшие в Палестину, способствовали притоку туда капитала. Сотрудничество двух мировых сил было выгодно обеим сторонам, поэтому и не был принят план американского президента Д. Рузвельта, которым предусматривалось создание всемирного убежища для преследуемых нацизмом лиц.

С представителем «Хаганы» Фейфелем Полкесом Адольф Эйхман познакомился еще в бытность сотрудником отдела «11-112». Было это, кажется, в тридцать пятом. Тогда они оба были моложе, фюрер еще не объявил евреев существами, стоящими в иерархии мира вне людей и животных, поэтому Фейфель и Адольф быстро нашли общий язык. Они импонировали друг другу. Кажется, в те годы они даже называли друг друга по именам и даже бегали в один публичный дом из числа тех, которые организовывал в целях обеспечения государственной безопасности Гейдрих.

В тридцать седьмом Полкес обеспечивал визит Хагена и Эйхмана на Ближний Восток. Обершарфюрер СС Герберт Хаген был тогда начальником отдела «11-112» и отправился на Ближний Восток под видом студента. Эйхман ехал в командировку как редактор газеты «Berliner Tageblatt». Командировка пришлась на время арабского восстания, и в Хайфе эсэсовцы не смогли сойти на берег. Поэтому встреча с Полкесом состоялась в Каире. Командировка оказалась удачной. Полкес согласился сотрудничать с СД и передал ценную информацию о передвижном передатчике коммунистов, курсировавшем вдоль границы рейха с Люксембургом, и сообщил о просоветски настроенных арабских эмирах. Спустя некоторое время Полкес стал шефом резидентуры разведывательных служб рейха в Сирии и Палестине. Одновременно в ведении Полкеса находилась вся служба безопасности евреев в Палестине. Что и говорить, это был крайне выгодный союз!

Теперь они встретились с некоторой настороженностью.

Время изменило обоих.

У Полкеса четко обозначились залысины. Во рту у него появились золотые зубы, и Эйхман невольно обратил на них внимание. Глупо, но директивные документы не забывались. В начале их знакомства Эйхман был гауптшарфюрером и скромным сотрудником отдела «11-112». Фон Мильденштейн вложил в него много, он мог гордиться своим учеником, поднявшимся до возможных вершин германской иерархической лестницы. Совсем не даром Эйхман считался сейчас специалистом по еврейскому вопросу и сионизму. Он настолько изучил свой предмет, что в Главном управлении СД ходили слухи, что он родился в семье палестинского немца и лишь недавно переселился в Германию. На самом деле Адольф знал Палестину лишь по книгам и рассказам агентуры, он родился в Золингене и долгое время жил в Верхней Австрии, откуда и прибыл в Берлин с одобрения другого австрийца — Эрнста Кальтенбруннера.

Полкес с интересом рассматривал старого знакомого. В черных глазах еврея не было страха, в них жило нетерпеливое любопытство и желание понять, как сильно изменился Эйхман.

Они встретились в небольшом и уютном швейцарском ресторанчике на берегу Женевского озера. Полкес представил Эйхману человека, из-за которого он приехал в небезопасную Европу из Иерусалима.

Эйхман в свою очередь с интересом разглядывал сидящего напротив человека.

— Доктор Рудольф Кастнер, — представил его Полкес.

Даже на первый взгляд этот человек произвел на Эйхмана впечатление. Высокий, поджарый, с внимательным ледяным взглядом, доктор Кастнер кивнул.

— Рад познакомиться, — сказал он. — Надеюсь, вам нравится этот ресторанчик? Самое спокойное и уютное место в этом сонном царстве.

Пока официант сервировал стол, беседа велась на нейтральные темы — о правительстве Виши и поведении Де Голля, этого французского верзилы, возглавившего бежавшую из Франции армию «лягушатников». Поговорили о снабжении Берлина и урожае года. Доктор Кастнер курил ароматные сигареты, доставая их из серебряного портсигара и прикуривая от серебряной зажигалки. Вел он себя непринужденно и хладнокровно, словно беседовал с коллегой, а не эсэсовским чиновником, от которого зависела судьба евреев, оставшихся на оккупированных территориях.

Его лоск и выдержка изумляли Эйхмана.

— У вас изумительная выдержка, — заметил он. — Вы могли бы стать идеальным гестаповским офицером, доктор.

Кастнер еле заметно усмехнулся и, прежде чем ответить, сделал ленивую затяжку.

— Я уполномочен руководством сионистского движения вести эти переговоры, — сказал он. — Полкнес посвятил вас в детали?

— В общих чертах, — сказал он, умышленно оставляя инициативу собеседнику.

— Нас беспокоит судьба многих евреев, которые пока еще находятся в Венгрии, — сказал Кастнер. — Не скрою, там находится много лиц, которых мы хотели бы видеть в Палестине.

Эйхман покачал головой.

— Наши руководители смотрят на эти вещи иначе, — сказал он.

— Фюрер дал указание решить еврейский вопрос до конца сорок третьего года. Вы сами знаете, что это значит.

Кастнер внимательно посмотрел ему в глаза и спокойно стряхнул пепел в пепельницу.

— Разумеется, — сказал он. — Но хорошо известно, что из любого правила бывают свои исключения. Мы с вами могли бы поискать компромисс…

— Например? — спросил Эйхман, глядя, как Полкнес разливает вино, жестом отпустив официанта.

— Мы могли бы выплатить за каждого из тех, в ком заинтересованы, определенную сумму.

— Я не думаю, чтобы это могло заинтересовать руководство рейха, — честно ответил Эйхман. — Как я понял, вас интересует не один и даже не десять человек. Вы рассчитываете на большее.

Кастнер едва заметно кивнул.

— Возможно, речь пойдет о сотнях или даже тысячах человек, — сказал он. — Это был бы хороший гешефт, господин Эйхман. Часть денег мы могли бы перечислить на отдельный счет в ту страну, где его владельцу было бы удобно открыть его…

Эйхман засмеялся.

— Все-таки не зря говорят, что в каждом еврее живет торгаш, — сказал он. — Мы еще не договорились в деталях, а вы уже пытаетесь купить меня, доктор Кастнер. Но ведь вам прекрасно известно, что я из СС, а СС денег не берет, эсэсовцу легче потерять жизнь, чем свою честь!

Доктор Кастнер нетерпеливо взмахнул сигаретой.

— Оставим это для агитационных брошюр, — сказал он. — Я понимаю, что за вашей спиной тоже не пусто и вам трудно принять решение сразу, не обсудив его со своим руководством.

Будем говорить откровенно, мы могли бы обеспечить порядок среди тех, кто останется в ваших лагерях. Они не будут бунтовать, они не возьмут в руки оружие, они будут терпеливо дожидаться своей участи. Взамен вы закроете глаза на то, что несколько тысяч отобранных нами людей эмигрируют в Палестину. Разумеется, вопрос о денежных компенсациях остается прежним и будет определен соглашением сторон. Вы считаете это справедливым?

— Я думаю, это будет правильным, — согласился Эйхман. — Что касается отобранных вами людей… Не будет ли справедливым, если мы их немного разбавим теми, кого отберем мы?

— Согласен, — сказал доктор Кастнер. — Но вопросы компенсационных выплат на этих лиц распространяться не будут. Я полагаю, что эти люди будут противостоять английскому влиянию в арабском мире? В этом будем заинтересованы и мы. Вы создаете в Европе свой тысячелетний рейх для немцев. Мы будем делать то же самое, но в Палестине. Вы изгоняете нас из Европы, мы с этим готовы смириться. В обмен на историческую родину, с которой нас так несправедливо изгнали.

— Вы меня удивляете, — сказал Эйхман. — Я не думаю, что вы так наивны, как пытаетесь показаться. Тысячелетняя империя не ограничится Европой. Это организм, которому будет нужен весь мир. Знаете, во времена кайзера была такая песенка, — он прикрыл глаза и пропел:

Даже негритята

В Африке большой,

Даже негритята

Просятся домой:

— Хотим опять в колонию,

в рейх наш дорогой,

в рейх,

в рейх,

в рейх…

Боюсь, что ее поют и сейчас. Даже более усердно, чем раньше!

— Пусть в этом разбираются вожди, — хладнокровно сказал Кастнер. — По моему мнению, все не так страшно. Вы — молодая нация, в вас играет сила. Придет время, и она уступит место мудрости. Фюрер не вечен, вечен народ, а народу однажды надоест убивать и захочется созидать. Мы подождем.

— Ожидание может затянуться, — сказал Эйхман. — В один прекрасный день вы можете обнаружить и себя, и свой народ возле возлюбившего вас Господа. Лично мне кажется, именно в этом спасение для евреев. Вы — нация-вирус, во все времена и во всем мире вы были изгоями. Евреи оказались слишком умны для всего остального мира. Тем они и опасны. Вы достаточно умны и образованы, доктор, чтобы я опирался сейчас на исторические примеры.

Кастнер широко улыбнулся.

— Не старайтесь уязвить меня, — сказал он. — Во времена Чингисхана монголы вторглись в Персию и вырезали там всех, до кого смогли дотянуться. И что же? Империя не ушла в ничто, хотя от населения ее осталось чуть более десяти процентов. Вы забываете, мы были в египетском рабстве до Моисея, тем не менее мы выжили. Нас резали римляне, но мы снова выжили. Выживем и теперь, надо только запастись терпением, а нашему народу терпения не занимать.

— Я доложу ваши соображения рейхсфюреру, — сказал Эйхман, тайно восхищаясь способностью доктора вести разговор в нужном ему направлении. — Думаю, что мы можем найти определенные точки для взаимопонимания.

Он поднял свой бокал, в котором нежно переливалось «кьянти», и доктор Кастнер чокнулся с ним, уважительно опустив край своего бокала чуть ниже бокала Эйхмана, словно признавая, что окончательное решение принадлежит собеседнику и его окружению в Германии.

— Послушайте, доктор Кастнер, — сказал Эйхман, делая маленький глоток восхитительного вина. — Но ведь тем, кто останется у нас, им ведь будет обидно, что вы спасаете избранных?

Кастнер качнул головой, неторопливо достал свой серебряный портсигар, так же неторопливо достал из него новую сигарету и прикурил от своей замечательной зажигалки. Над столом поплыл голубоватый дымок. Пожалуй, уже этот сигаретный дым был ответом Эйхману, но его собеседник все-таки сказал, твердо глядя в глаза Адольфа:

— Мы не будем их считать погибшими. Просто это будут те среднестатистические единицы, которые эмигрировали не в Палестину.

Простота, с которой этот рафинированный иудей предал своих собратьев во славу идеи еврейского государства в Малой Азии, удивила Эйхмана. Более того, она его поразила. Работая в СД, Эйхман часто встречался с предательством. Иногда предавали из-за неудовлетворенного самолюбия, чаще предавали из-за денег или иной не менее гложущей душу корысти, были и такие, что предавали из-за идеи, в большей степени это относилось к коммунистам, работающим на Советы. Но масштабы задуманного предательства, высказанного в качестве идеи в ресторанчике нейтральной страны, не могли не поразить воображения Эйхмана. В конце концов, редкие вожди могут послать на смерть целый народ лишь только для того, чтобы этот народ имел возможность вернуться на обетованную родину и посадить этих вождей на свою шею в качестве правителей.

Иуда был мелок.

Эйхман досадливо поморщился. Его идея казалась ему сейчас тривиальной и лишенной блеска.

— Хорошо, — сказал он. — Если главное уже сказано, от нас ничего не зависит. Я доложу рейхсфюреру. А пока… Пока давайте отдыхать. Немцу во время войны так редко удается почувствовать себя нормальным человеком… Как вы думаете, Фефель, здесь есть приличные бабы? Или вы, как патриот и истинный сионист, думаете только о еврейках?

Кастнер неторопливо потушил сигарету.

— Кстати, — сказал он. — В вашем ведении находится некий Ицхак Назри. Скажу откровенно, меня очень интересует этот человек.

Эйхман торжествующе улыбнулся.

— Вы что-то говорили о среднестатистических единицах? — спросил он. — Так вот, эта самая среднестатистическая единица, которую именовали когда-то Ицхак Назри, является моей исключительной собственностью. Вы можете купить у рейхсфюрера всех евреев Европы, но не сможете купить у меня Ицхака Назри. Он мой и останется таковым до самого последнего дня!

— Пусть так, — терпеливо сказал Кастнер, закуривая новую сигарету. — Скажите, вы не заметили в нем что-то удивительное?

— У него удивительная судьба, — мечтательно и почти счастливо сказал Эйхман.

АДОЛЬФ ЭЙХМАН, оберштурмбаннфюрер СС, родился в Золингене в 1907 году. В НДСАП с 1935 года. Прирожденный организатор. Весьма одаренный, скрупулезный и трудолюбивый специалист. В СД с 1934 года, прошел путь от рядового картотетчика отдела «11—112» до компетентного эксперта по вопросам сионизма и еврейства и позже начальника отдела 1Y-B гестапо. Награжден орденами и медалями рейха. Женат. Прекрасный семьянин. По отношению к подчиненным справедливо требователен и заботлив.

Неоднократно выезжал за границу рейха для выполнения специальных заданий правительства. При выполнении заданий рейха за границей проявил себя с исключительной стороны. Пользуется уважением рейхсфюрера СС. Выполнял специальные задания руководства на восточных территориях рейха, где проявил себя как жесткий и требовательный, но справедливый руководитель.

Из служебной характеристики

Глава пятнадцатая

ЖИЗНЬ СРЕДНЕСТАТИСТИЧЕСКОЙ ЕДИНИЦЫ

Среднестатистическая единица безлика.

Никого не ужасает, что ежегодно в автомобильных катастрофах на Земле гибнет около миллиона человек. Ужасает конкретная авария, разбитые машины, кровь и куски тел на асфальте, вопли машин «скорой помощи» и крики пострадавших. Не ужасает сообщение о том, что на Земле ежегодно от голода и болезней умирает более двух миллионов детей. Ужасает конкретный маленький рахитик со вздувшимся животом и потухшим взглядом. Даже узнавая, что на сто тысяч человек приходится сто восемьдесят две тысячи ног, мы не можем высчитать число инвалидов, ведь нам неизвестно, сколько из них потеряли только одну ногу, а сколько — обе.

До сих пор историки спорят, сколько человек погибло в гитлеровских лагерях. Оперируют миллионами и забывают, что каждый ушедший человек — это погашенная свеча и несбывшаяся надежда.

В вонючем бараке задыхались и кашляли среднестатистические единицы, сброшенные рейхом с пространства, именуемого жизнью.

Вчера еще они были разными людьми, еще только подававшими надежды или отгоревшими, словно осень, но чаще полными сил и желания жить. Вчера они были теми винтиками, без которых механизм, именуемый обществом, не мог нормально работать. Но нашелся безумный механик, который разобрал этот механизм и собрал его заново. Оказалось, что адское изобретение этого механика продолжает действовать, но уже без них, и работа, производимая механизмом, стала безжалостной и точной, потеряв без них главное — необходимость человечеству.

Но, устраненные из общества жесткой рукой, они сами не перестали быть людьми. Сколько ни пытайся унизить и произвести в скотское состояние человека, он не перестанет быть самим собой. Унизится тот, кто и при жизни был недалек от животного, станет скотом тот, кто сам жил вожделениями и кормами, человек в любых обстоятельствах останется самим собой.

В канун Рождества немецкий ефрейтор из охраны лагеря, воровато озираясь, сунул Ицхаку Назри увесистый сверток и принялся толкать его прикладом в барак, словно стеснялся своего поступка и яростно сожалел о нем.

В своем углу Ицхак рассмотрел подношение неожиданного волхва.

В свертке было пять круглых хлебов и пять продолговатых рыбин, породы которых никто не знал.

— Бог знает свое творение, — сказал Ицхак. — Дели, Симон!

Откуда-то взялся кусок газеты, в которой доктор Геббельс обещал германским поданным рай. Два пустых спичечных коробка, уравновешенных на нитке, вдетой в иглу, превратились в хитроумные весы.

— Если когда-нибудь Бог будет взвешивать человеческие поступки, — сказал Ицхак, — он обязательно будет делать это на таких вот весах. Именно на них будет видна цена слезам и горю, подлости и коварству…

— Не мешай, — сказал Симон, разрезая суровой сапожной ниткой маленькие куски хлеба на совсем уже мелкие. — Только не говори ничего под руку, ведь так легко ошибиться!

Люди сумрачно подходили к нарам. Иаков, отвернувшись к стене, называл, кому достанется пайка. Хлеб был пшеничным, он совсем не походил на лагерный суррогат, смешанный с опилками. От него пахло домом и прошлым. От рыбных крошек на хлебе исходил аппетитный дух.

— А мои в Освенциме, — сказал Фома, печально разглядывая хлеб. — Хоть бы письмо прислали… Как они там устроились, есть ли жилье… У Исава слабые легкие, надо ему больше гулять на свежем воздухе. Ему всего двенадцать, а врачи одно время даже подозревали туберкулез. Слава Богу, туберкулеза у него не оказалось, просто хронический бронхит. Я не понимаю, почему Руфь не пишет? Кстати, хоть кому-нибудь за последнюю неделю приходили письма от родных?

Никто ему не ответил.

Фома посидел немного рядом с Симоном и, сгорбившись, побрел на свое место. Все знали, что там, в щели между досок, у него лежит маленькая фотография семьи, которую Фома ухитрялся сберечь во время любых шмонов, которых в лагере было достаточно, ведь поводов к ним охране искать было не нужно.

Рыба и хлеб будили воспоминания о прошлом.

Дитерикс долго по-стариковски облизывал пальцы, потом печально сказал в пространство перед собой:

— У фрау Мельткен на Фридрихштрассе была замечательная кондитерская. Мы с детьми всегда покупали у нее меренги. Боже, какие это были меренги! Она удивительно готовила взбитые сливки. Мы ставили вазочку с меренгами на стол, и дети тут же расхватывали все пирожные…

Еще несколько лет назад будущее представлялось нам зеленой лужайкой… У англичанина Уэллса я читал рассказ… Кажется, он называется «Зеленая калитка»… Странный рассказ о человеке, который в детстве открыл попавшуюся ему на дороге калитку и оказался на цветущей лужайке. На этой лужайке играла мячом пантера. И вот он стал взрослым, но воспоминание о цветущей поляне не отпускает его, и человек, который уже стал к тому времени министром, мечтает найти зеленую калитку и вновь вступить в чудесный мир, где ему было так хорошо.

И вот ему кажется однажды, что он нашел такую калитку. Он ее открыл, шагнул вперед — но за калиткой мрак. Там нет лужайки с пантерой! Оказывается, он шагнул в шахту, в которую и провалился…

Иногда мне кажется, что мы все провалились в темную шахту и на дне ее копошатся чудовища…

Это же ощущение было и у Евно Азефа.

Ощущение, что его окружает ад, не отпускало Азефа.

Ночами ему снилось, что из темного угла барака появляется хмурый и сосредоточенный Савинков. За спиной Бориса Викторовича стоит Чернов и держит руки в карманах. Савинков наклоняется, пристально вглядываясь в изможденное лицо своего бывшего боевого руководителя, удовлетворенно кивает и негромко говорит:

— Это тебе за обман, Евно! Это тебе за обман!

И тогда Азеф слышит, как где-то внизу, ниже холма, возведенного у колючей проволоки, отделившей лагерь от остального мира, кто-то урчит умиротворенно, словно страдания людей насытили неведомую утробу.

Одним серым безрадостным утром он услышал, как кто-то хрипловато декламирует в туалете:

Этот господин в котелке,

С подстриженными усами,

Он часто сидел между вами

Или пил в уголке.

Он родился, потом убил.

Потом любил.

Потом скучал.

Потом играл.

Потом скончался.

Я не знаю, как он по имени назывался,

И зачем свой путь совершал.

Одним меньше. Вам и мне все равно.

Он со всеми давно попрощался.

Когда принесут мой гроб,

Пес домашний залает,

И жена поцелует в лоб,

А потом меня закопают,

Глухо стукнет земля,

Сомкнется желтая глина,

И не будет того господина,

Который называл себя: Я…[2]

Азеф прижался щекой к холодному острому углу грубо оштукатуренной стены и едва не заплакал от внезапного отчаяния — Савинков все не оставлял его, даже мертвый, он пытался схватить Евно Азефа из гроба и увести туда, откуда еще никто не возвращался.

Он вошел в туалет, сделал утренние дела и заторопился на построение. Охрана очень не любила опозданий на утренние построения, опоздавшие сурово наказывались поркой перед строем на специальных козлах, которые изобрел бывший учитель биологии, а ныне штурмфюрер СС Отто Блаттен.

Стоны из угла смутили Евно Азефа, и он торопливо отвернулся. В углу Фридрих Мельцер, бывший парикмахер из Дрездена, отдавался Герду Райну за две сигареты из эрзац-табака.

Все-таки Евно не повезло. На выходе его поймал ефрейтор Кранц и приказал сделать двадцать отжиманий от земли. Евно ворочался на земле, в ноздри ему бил запах гуталина от сапог охранников, над охранниками плыло сизое облако дыма.

— Ты проиграл, Вилли, — сказал один из охранников ефрейтору Кранцу. — Этот старик и десять раз не отожмется, а ты говорил о двадцати! Самое время послать его на проволоку, этот жид только зря ест германский хлеб!

— Ты дурак, Герхард! — сказал Кранц. — Из-за этого старика пристрелили Бекста. Боже упаси нас участвовать в играх, которые задуманы наверху! — Он приподнял Евно Азефа за шиворот, пинком ноги в костлявый зад направил его в сторону плаца. — Быстро! Старый маразматик, тебе надо тренироваться, в твои годы надо быть в лучшей форме, ты не должен огорчать честных людей!

Вечером Азеф сидел перед фон Пилладом.

Штурмфюрер, выслушав обстоятельный доклад своего доносчика, задумчиво подергал мочку своего уха.

— Значит, он все-таки накормил их хлебом и рыбой, — пробормотал штурмфюрер. — Странно… Он казался мне более слабым человеком.

Сообщение о том, что Азеф наблюдал в туалете барака, штурмфюрер принял с необычным хладнокровием.

— Другого я и не ждал, — сказал он. — Грешники остаются сами собой в любых условиях. Они согрешат даже в аду, если у них появится такая возможность. А вы ждали иного, Раскин? Между прочим, жители Содома и Гоморры, которых наказал за гомосексуализм Господь Бог, были иудеями. Немцы в этом отношении куда чистоплотнее, фюрер приказал посадить всех гомосексуалистов в лагеря, пусть они предаются своим грешным наклонностям за колючей проволокой. Это вы постоянно бормочете о свободе и демократии. Смысл жизни в наследственной крови. А самец, как бы его ни трахали, никогда не сможет дать потомства! Так ты говоришь, за две сигареты? Щедрая плата за свальный грех! Но вернемся к делам, Раскин! Почему в твоих сообщениях нет информации о том, что ваш проповедник призывает к сопротивлению?

— Потому что он к этому сопротивлению никого не призывал, — сказал Азеф.

— Мне плевать на то, что думаешь ты. Непокорный дух должен звать к непокорности. Садись и пиши, что тебе сказано!

Видно было, что фон Пиллад не в духе. Мало ли причин могло быть у штурмфюрера для этого? Начальство накричало, или дела пошли совсем не так, как фон Пиллад этого хотел. Или неприятности случились в семье. Наконец, штурмфюрера могла просто мучать изжога. Какое дело было Евно Азефу до настроений начальства? Он пожал плечами и молча склонился над листом бумаги, пробуя с уголка перо. На столе перед Азефом стояла вычурная бронзовая чернильница. Такая чернильница была бы достойна Гете — на плоской подставке высился холм, на холме горел костер, и в пламени его темнел котел, в который были налиты чернила. Рядом с чернильным котлом сцепились в поединке дьявол и черт. Одному року было ведомо, кто в этой жестокой схватке победит.

Уже позже, лежа в вонючем бараке и слушая ночные стоны и хрипы товарищей по несчастью, Азеф пытался быть особенно честным с собой и пытался понять, что заставляет его предавать тех, кто был с ним по одну сторону баррикад. Страх? Но страха больше не было, однажды вспыхнувший животный ужас ушел, оставив место тупому отчаянию и покорностью судьбе.

Он вновь и вновь вспоминал свой разговор с фон Пилладом, уже не удивляясь превратностям этого разговора. Штурмфюрер использовал Азефа, как парикмахер использует оселок, чтобы отточить на нем бритву, которой назначено коснуться горла клиента. Азеф привык к его хамскому обращению. Возражать было глупо, не может бритвенный оселок возражать против бесцеремонного обращения с ним хозяина, не может коса протестовать против того, что ее режущую кромку отбивают часами, добиваясь немыслимой, но обязательной остроты.

— Нас часто упрекают в ненужной жесткости, — сказал штурмфюрер. — Особенно коммунисты и проросшая евреями финансовая верхушка Америки. Но ведь это их Дарвин утверждал, что жизнь — это яростная борьба видов за выживание. Чего скулить, если один вид проявил великое искусство выживания и подмял под себя остальные? Германской расе уготовано великое будущее, мы идем вперед там, где все остальные топчутся на месте, сдерживая ложной позицией гуманизма.

— Легко вместе с водой выплеснуть ребенка, — возразил Азеф. — Бескомпромиссность не лучший способ прорваться вперед. Природа не терпит расталкивания ее среды кулаками, поэтому все революции обречены на поражение. Я никогда не верил в террор, сила не сокрушает власть, ее сокрушает такая же власть, если она более надежно и всесторонне прорастает в массах.

— Глупая сентенция, — заметил фон Пиллад. Во взгляде его горело упрямство и возражение. — Побеждают не книгой, а кулаком, бомбами, пулеметами, кровью! Идею утверждают силой!

— У меня такое чувство, что это не я, а вы были знакомы с Савинковым, — вздохнул Азеф. — Вы повторяете то, что не раз говорил он. Слово в слово… Был у него такой роман, «То, чего не было» этот роман назывался. Там эти слова произносит один из героев. Кстати, там есть и о предательстве, проблемы которого столь милы вашему сердцу.

Фон Пиллад усмехнулся.

— Раскин, — сказал он. — Ты никак не можешь забыть мертвеца. Ты нерасторжимо связан с ним. А ведь он мог кончить жизнь на плахе из-за твоего предательства. Если ты неотделим от Савинкова, почему ты не покончил с собой, когда был уличен в предательстве? Почему не поступил подобно библейскому герою, самостоятельно выбрав себе наказание?

— Наверное, потому что тот предал Сына Божьего, — сказал Азеф. — А я предавал людей с их страстями и недостатками.

— Трудно предавать друзей? — с любопытством спросил Пиллад.

Азеф безразлично пожал плечами.

— Это же дело, как и всякое другое. К нему со временем просто привыкаешь и стараешься не мучить себя угрызениями совести.

Савинков так сказал о терроре Соммерсету Моэму. Английскому разведчику было трудно свыкнуться с мыслью, что убийства, способные решить политические противоречия, можно было приравнять к делу. Фон Пиллад был воспитан иначе, поэтому он даже не удивился, когда его агент назвал делом предательство. Вся страна, весь тысячелетний рейх жил в понимании, что предательство бывает преступлением, когда предают рейх и его интересы, но предательство становится благим делом, когда оно направлено на защиту интересов рейха. Впрочем, не теми же вывертами живет любое иное государство, не является ли для любого государства героем тот, кто в угоду интересам этого государства предает интересы своей страны? Не стало ли привычным деление предателей на своих хороших разведчиков и их плохих шпионов?

И опять встает вопрос — бывает ли предательство благом?

Нет в этом вопроса, человек, который отдает государственной службе бандитов и торговцев наркотиками, не действует ли он во благо общества и не является ли хорошим разведчиком, этаким чужим среди своих, пусть даже с подмоченной судимостями биографией.

Благородно ли и по совести поступает агент, разрабатывающий в камере серийного убийцу и склоняющий последнего к полному признанию его черных деяний?

Иной скажет, что это хорошо.

Но почему же виновным и грешным становится тот, кто предает своих друзей, имеющих взгляды и действующих против интересов своего государства? Особенно, если за это предусмотрена уголовная ответственность? И чем отличаются друг от друга тот, который предает товарищей из-за веры в незыблемую справедливость законов, и тот, кто делает это за деньги?

Если мы оправдываем первое, как неизбежное и полезное зло, но напрочь отвергаем второе, то следует говорить о безнравственности законов, возводящих помыслы и суждения в преступление, но не обвинять в безнравственности «стукача».

Отвергая предательство целиком, мы порой оставляем на свободе и в безнаказанности зло, позволяем убийце убивать дальше, бандиту перейти от грабежей к убийствам, насильнику продолжать калечить человеческие судьбы. Разве это не безнравственно и подло?

Но, думая об этом, можем ли мы найти золотую середину, которая удовлетворила бы все общество?

Воспитание… Именно оно порождает отношение к предательству. Это отношение различно у американца и русского, но оно схоже у русского и немца, и у ряда иных народов, которые жили под властью нацизма и сталинского государственного капитализма, и знали, каким образом режимы решают задачи охраны власти.

Человек в таком обществе только функция, которая решает государственные задачи. Впрочем, эта функция является постоянной, удивительно ли, что предательство остается единственным грехом, у которого нет светлой оборотной стороны. Ты можешь предавать из идейных соображений, можешь руководствоваться корыстью, предавать из мести и ревности, из ложного чувства патриотизма, из обиды, что тебя не оценили должным образом, но в любом случае ты предаешь того, кто тебе доверился, будь это государство, группа единомышленников или один-единственный человек, который поверил в твою бескорыстную дружбу.

Мысли эти не давали Азефу спать, он ворочался на жестких нарах, мысленно возражая фон Пилладу или соглашаясь с ним, потом из темного угла барака вышел хмурый Савинков, прожег Азефа взглядом и сказал:

— Это тебе за обман, Евно! Это тебе за обман!

Мы хотим жить, как люди живут… Ну вот я подумал: что же тут странного, что какой-то там доктор Берг — вероятно, крупный богач — провокатор? Ну испугался или, может быть, продал себя… Велика важность — продал? Ведь он же интеллигент… Интеллигенты каждый день ведь себя продают… Разве, например, чиновники не интеллигенты? А разве они себя не продают на базаре, потому что в чем служба? Служба в том, чтобы делать против народа и за то получать деньги… Ха… Ну и, значит, они себя продают.

Борис Ропшин (Савинков). Из романа «То, чего не было»

Глава шестнадцатая

ЗАПАХ ДЕРЕВА, НЕБЕС И ЗЕМЛИ

Древесина подобна человеческой плоти.

В одном случае она являет собой мягкость и покорность замужней женщины, берегущей свой очаг. Такова древесина у липы и ореха, она податливо, мягко обволакивает резец, впуская его в свои глубины и раскрываясь навстречу так, как только может раскрыться навстречу любимому человеку женщина.

У дуба древесина подобна плоти силача, она напружинена, полная внутреннего сопротивления резцу, задумавшему лепить из нее изделие, необходимое человеку. Но наступает момент, когда она поддается и становится тогда незаменимой для изготовления мебели и панелей, которыми так гордится изготовивший ее мастер.

С дубом связано еще одно качество, недоступное другим. Попав в воду, иная древесина гниет, дуб же, оказавшись в воде, только темнеет и приобретает прочность металла. Поделки, изготовленные из мореного вымоченного дуба, столь же прочны и условно бессмертны, как изделия из керамики и металла.

Тверда и неуступчива древесина бука, но в ней есть внутреннее благородство, неуступчивость бука сродни жесткости и неуступчивости сильного духом мужчины, склонного к авантюрам и не боящегося смерти.

Благороден тис.

Древесина лиственницы подобна тренированному телу спецназовца, с годами она становится только прочнее и крепче. Она тяжела в обработке, но изделия из нее почти вечны. Она тяжела и молчалива, с трудом подается обработке, но все-таки ткани лиственницы хранят и приумножают лучшее из того, что дала дереву природа.

Корабельные сосны прямы и величавы, но годятся лишь на мачты для гордых парусников.

Обычная сосна, истекающая смолой, мало пригодна для поделочных работ, но в большинстве своем именно ее древесину используют люди на свои нужды — от стропил крыш своих жилищ до последнего убежища своей плоти, когда приходит время предать эту плоть земле.

Иосиф Цуккерман любил работать с деревом, а потому стал плотником.

Древесина была в его длинных умелых пальцах как бумага в руках философа, оставляющего на ней следы своих размышлений. Резец снимал стружку, убирал лишние бугорки, и постепенно мертвое дерево превращалось в живое произведение, при виде которого любопытствующего свидетеля охватывал восторг и удивление — да можно ли так обращаться с куском древесной плоти?

Когда-то изделия мастера с успехом продавались на торговых выставках, но с началом компании, призвавших ничего не покупать у жидов, Иосифу пришлось заняться новым делом — он стал гробовщиком, и немало последних прибежищ для бессловесной плоти вышло из-под его рук.

Мастер, взрастивший себя до художника, Иосиф и в нехитром ремесле поднимался до высот, делавший это ремесло подлинным художеством.

В концлагере никому не было дела до высокого мастерства, а гробы — ну что же гробы? — они тоже в лагере никому не были нужны. Разве что вахмистру Бексту, которого увезли на родину в закрытом гробу, который изготовил Цуккерман. Да и то в этом случае Иосиф Цуккерман впервые в жизни схалтурил, даже дерево для гроба использовал сырое и некачественное. Хорошему человеку обязательно нужен хороший гроб, плохому человеку достаточно будет и плохого.

Смешно, но Иосиф Цуккерман гордился, что сделал такое — с виду гроб выглядел роскошно, коричневый бархат на нем лежал торжественно, а внутренности из-за атласа напоминали свернувшуюся ракушку. Но ведь не жемчужина человеческого духа лежала в нем! Поэтому Иосиф и сделал так, чтобы в первые же осенние дожди или с таянием жидкого южногерманского снега гроб этот вобрал в себя все подземные потоки. Не к чему сохранять плоть человека, чей дух будет обязательно мучиться в аду!

Сейчас, с удовольствием разглядывая тяжелые желто-розовые пластины, плотник, кажется, даже мурлыкал от удовольствия.

— Видишь, мальчик, — сказал он семнадцатилетнему Ионе Зюскинду. — Это хорошее дерево. Это очень хорошее дерево, мальчик. Это ливанский кедр, дерево, которое плачет под инструментом. В палестинских церквях распятия сделаны из него. Хорошее дерево… — удовлетворенно пробормотал он, взяв в руки рубанок и проглядывая на свет плоскость его широкого дерева. — Видишь, оно розовое, как плоть человека. От него пахнет пустыней и морем, ведь оно и есть дитя двух стихий — пустыни и моря.

Иона, открыв рот, смотрел, как умелая рука бережно укладывает длинный тяжелый брус на верстак, как бежит по неприметным изгибам дерева рубанок, оставляя за собой гладкую поверхность, которую хотелось гладить пальцами.

Еще больше ему нравился запах дерева, стоящий в столярной мастерской концлагеря. Охрана знала, что Иосиф Цуккерман — мастер во всем, что касается дерева, поэтому приватных заказов у него было хоть отбавляй. Из-за этого у Цуккермана никогда не переводились сигареты и хлеб, а порой даже мастер позволял себе выпить шнапса из бутылки, которую ему приносил концлагерный Михель, чтобы Цуккерман сделал ему заказ с баварской широтой, которую так любили южные немцы.

Они даже прощали Иосифу Цуккерману его еврейские шуточки и дребезжащий козлетон, которым мастер напевал ариетки. У Цуккермана не было ни голоса, ни слуха, поэтому в хор ему путь был категорически заказан. А вот в своей мастерской он мог петь в полный голос и не бояться насмешек и унижений, на которые было гораздо лагерное воинство, проявлявшее суровость и жесткость, чтобы не попасть на Восточный фронт. Мечты немецких обывателей об украинских раздольных поместьях, где колосилась пшеница, и свиньи запросто вымахивали до трехсот, а то и поболее килограммов, эти мечты постепенно теряли свою привлекательность.

Шорох рубанка, вгрызающегося в сладкую плоть дерева, рождал в Цуккермане чувство, близкое к сексуальному экстазу.

Иона смотрел, как он щурит левый глаз, проверяя брус на прямоту, собирал стружки в фанерный короб, а потом сам неуверенно становился за верстак, чтобы попробовать обнажить дерево до невыносимо нежной гладкости, походящей розовостью своей на женскую плоть, которая жила еще лишь в воображении юноши.

Однажды Иона спросил:

— Мастер, каковы женщины? Мне уже семнадцать лет, а я никогда не знал женщины. Действительно ли они так хороши, как иногда говорят о них мужчины в бараке?

Иосиф Цуккерман с тоской и сожалением посмотрел на юношу и вновь взялся за рубанок. Тому, кто никогда более не увидит женщины, надлежит узреть Бога. Но Иосиф Цуккерман уже пожил на свете и знал, как больно человеку услышать правду. Поэтому он только нахмурился и сказал Ионе:

— Что мои разговоры? Они ничем не отличатся от грязного барачного трепа, который ведут люди, знавшие плоть, но не знавшие женщины. Лучше всего об этом сказал Танхума, сынок, — рубанок двигался в такт словам плотника, и слова он произносил с некоторой задержкой и напряжением. — Однажды Авраам приближался к границам Египта… Он знал дурной нрав потомков Мицраима… Когда знаешь, всегда опасаешься… И вот он спрятал Сару в сундук. На всякий случай… Когда чувствуешь опасность, но не ведаешь, когда она наступит, лучше заранее принять меры предосторожности… — Цуккерман поднял брус и принялся внимательно его разглядывать. Неудовлетворенный, он вновь взялся за рубанок. — И вот Авраам спрятал Сару. В сундук. У заставы его стали спрашивать: «Чего ты везешь в сундуке?» — «Ячмень», — сказал Авраам. «А не пшеницу?» — засомневались надсмотрщики. «Ну возьмите с меня как за пшеницу», — сказал Авраам… «Может, ты везешь перец?» — продолжали сомневаться надсмотрщики. «Возьмите с меня как за перец», — согласился Авраам. «А если там золото?» — строго сказали надсмотрщики. «Тогда я готов заплатить как за золото», — согласился Авраам. А надсмотрщики продолжали сомневаться: «А если ты там везешь шелковые ткани?» — «Тогда считайте как за шелковые ткани», — опять согласился Авраам. «Но в сундуке может быть и жемчуг», — продолжали сомневаться те, кому надлежало сохранять достояние фараона… Ты ведь знаешь, Иона, кто охраняет чужое достояние, тот всегда немного прибавляет к своему… — Плотник снова поднял брус на уровень глаз и остался доволен. — Авраам согласился заплатить пошлину как за жемчуг… Тут уж надсмотрщики заволновались. «Нет, — сказали они. — Мы должны обязательно открыть сундук. Не иначе, как ты везешь в нем нечто особо ценное…» — Иосиф Цуккерман с натугой приподнял брус и поставил его в угол, заключив свой рассказ: — Когда Авраам открыл сундук и Сара вышла из этого сундука, от красоты ее разлилось сияние по всему Египту. Вот какова женщина, сынок, и вот каким должно быть к ней отношение настоящего мужчины!

Иона мечтательно смотрел в зарешеченное окно. За окном ничего не было, кроме плаца и столбов, на которых в плоских алюминиевых юбочках покачивались ветром светильники. В глубине лагеря, там, где зеленела трава и чернела земля, краснела толстыми женскими боками возведенная до половины труба. Мастера фирмы «Топф и сыновья» обещали закончить ее к Пасхе. Старший инженер Прюфер, представлявший в лагере фирму, осмотрев сооружение и завезенные запасы материалов, сказал, что это вполне реально.

— Это и в самом деле редкое дерево, учитель? — робко спросил Иона.

— А ты думал, — плотник ловко подхватил новый брус, внимательно разглядывая его. — Его срубили в Ливане или Абиссинии, потом распилили дерево, потом долго сушили его, а потом корабль привез его к нам, для того чтобы какой-нибудь свихнувшийся от крови ублюдок сделал из него что-то необходимо в хозяйстве, например, стул с фамильным гербом.

Мастер, если в нем нуждается ад, будет иметь сносные условия жизни и в преисподней. Редкие люди достигают предельного благосостояния, обычно талантливые люди живут и умирают в нужде. Моцарт похоронен в могиле для нищих, Винсент Ван Гог застрелился и умер нищим в приюте для душевнобольных в Сен-Поль-де-Мозоле. А как тяжело умирал французский художник Эдуард Мане? Да что там говорить, если незабвенного Иегуду Галеви затоптал копытами своего коня арабский рыцарь, едва этот философ и поэт прибыл в землю Израиля и, припав к земле, с поцелуями читал «Оду Сиону»!

Если и в аду ты имеешь сносные условия жизни, глупо роптать на рок.

Иосиф все это понимал и несчастья воспринимал как данное Всевышним.

— Иона, — сказал он. — Твой тезка, пророк Иона, был несчастный человек. Его бросили в море, чтобы умилостивить стихию, его проглотил кит. Помнишь, как он говорил: «Объяли меня воды до души моей, бездна заключила меня; морского травой обвита была голова моя. До основания гор я нисшел, земля своими запорами навек заградила меня; но Ты, Господи Боже мой, изведешь душу мою из ада». Надо верить, Иона. Если жизнь мрачна и беспросветна, может быть, подле Бога мы станем, наконец, свободными…

Мальчишка вздохнул.

Он был в том возрасте, когда ждут радостей от жизни, а не задумываются, что находится там, за дверью, на которой написано: тьма.

Иосиф понимал, что слова утешения его подмастерью не нужны, юность редко внимает словам и чужому опыту. Поэтому он просто сунул рубанок в руки Ионы:

— Попробуй, — сказал он. — Это отвлекает от невеселых мыслей.

Работа действительно отвлекает.

Однако все чаще и чаще в руках Ионы стал появляться потертый требник его отца. В свободные минуты подросток читал его и, не понимая написанного, поднимал глаза на Иосифа.

— Тут сказано, — недоверчиво сказал он. — «Это народ разоренный и разграбленный; все они связаны в подземельях и сокрыты в темницах; сделались добычею, и нет избавителя, ограблены, и никто не говорит: «Отдай назад!». Кто из вас преклонил к этому ухо, вникнул и выслушал это для будущего?..» Я понимаю, учитель, это про нас. Но почему пророк говорит, что мы не хотели ходить путями Бога и не слушали закона Его?

— Это Исайя, — сказал Цуккерман. — Он всегда слыл путаником и хулиганом!

— А Ицхак говорит, что он мудр, — возразил Иона.

— Это сам Ицхак мудр, — сказал Цуккерман. — А умный человек всегда приписывает хорошие мысли чужому голосу. Вставай, нам пора делать работу. Ливанский кедр ждет.

— И что мы будем делать?

— На этот раз наша работа будет несложной, — сказал Иосиф ученику. — Даже жаль, что мы будем тратить на нее такое роскошное дерево. Мы будем делать кресты.

Адам, предчувствуя смерть, наказал своему сыну Сету совершить паломничество в Сад Эдема и добиться от стоящего на воротах Ангела Масла Прощения.

Следуя наставлениям отца, Сет без труда отыскал Сад Эдема, и Ангел позволил ему войти туда. В середине Сада Сет узрел огромное дерево, достигавшее небес. Дерево это было в форме Креста и стояло на краю пропасти, которая вела прямо в глубины Ада. Среди корней дерева Сет увидел брата своего Каина, тело которого было привязано к корням за руки и за ноги. Ангел не дал Сету Масла Прощения, но дал вместо этого три семени от Древа Жизни. С этими семенами Сет вернулся к отцу и обрадованный этим Адам не захотел жить дальше.

Через три дня он умер, и три семени были положены ему в рот, как наказывал Ангел. Семена проросли в деревцо с тремя сросшимися стволами. Это дерево поглотило кровь Адама, и с этого дня жизнь Адама продолжалась в дереве.

Перед Потопом Ной выкопал дерево и взял с собой на Ковчег. Когда вода, уничтожившая грешный мир, сошла, Ной похоронил череп Адама под Голгофой, а дерево посадил у подножия горы Ливанской.

Моисей, следуя видению, вырезал из древесины этого дерева волшебную дудочку, пользуясь которой он мог добывать воду из камня. Но поскольку ошибкой своей и небрежением к имени Господа он прогневал последнего, то Моисею не позволено было унести эту дудочку в страну обетованную. Поэтому он посадил ее у холмов Моава. Царь Давид обнаружил ее после долгих поисков, а его сын мудрый Соломон использовал дерево для строительства моста, связывающего Иерусалим с окружающими холмами. Сделано это было в ожидании визита Царицы Савской. Однако Царица отказалась ступить на мост, а преклонила колени и совершила молитву перед бревном, после чего перешла реку вброд.

Соломон, впечатленный этим, приказал подвесить бревно с золотыми украшениями над входом в Храм. Однако его жадный внук украл золото и спрятал бревно, чтобы скрыть следы своего преступления.

Он зарыл бревно в землю, и в этом месте немедленно забил ключ, известный под названием Бетезда. В воде этого ключа излечивались больные со всей Сирии.

Постепенно Адамово дерево вновь вышло на поверхность и стало использоваться, как мост между Иерусалимом и Голгофой.

По преданию, из него был сделан крест, на котором распяли Сына Человеческого. Крест этот был установлен там, где был захоронен череп Адама.

По книге «Ветры легенд» Якова де Воргейна[3]

Надо ли удивляться, что этим деревом был именно ливанский кедр?

Глава семнадцатая

НОЧЬ ПРОЩЕНИЯ

Храпел и постанывал барак.

Зимние холода уже ушли, но печь в бараке горела. Голубые рыжие языки пламени над поленьями свивались в кольца, и стоял запах костра, перебивая запах немытого человеческого тела и грязи. Из проема, за которым скрывался туалет, несло ледяным гадким запахом слежавшихся нечистот.

Евно Азеф плотнее запахнулся в полосатый бушлат, подсел поближе к огню и безрадостно усмехнулся. Хорошо, что он не видел себя в зеркало. Бугристый уродливый череп, обтянутый серой кожей, заставлял вспомнить о смерти.

Впрочем, в отношении своей внешности Евно не обманывался.

До ареста он весил более ста килограммов. Пища, лишенная белка, не давала восстанавливаться организму, и теперь там, где когда-то были складки жира, так раздражавшие Азефа после его пятидесятилетия, кожа висела складками, по-прежнему подчеркивая несовершенство фигуры. Но не это занимало мысли Азефа.

Сейчас он вернулся к тому, что когда-то давно забыл и старался не вспоминать. Умер Макарка, как говорили русские, и хрен с ним!

Но теперь, когда нацистское государство востребовало его низменные качества, Азефа вновь охватили сомнения. Да, провокаторы предавали. Предавала Серебрякова, предавали Гапон и Малиновский, даже Гартинг занимался провокаторской деятельностью. Но делалось это на благо империи и, следовательно, было на пользу обществу. С другой стороны, такие работники охранки, как Бакай, предавали подпольщикам уже самих провокаторов. А так как подполье действовало в нарушение законов, иначе оно не было бы подпольем, то действия этих охранников противоречили задачам их службы и подпадали под статьи Уголовного Уложения империи, а значит, были вредны и опасны для государства. С победой большевиков все поменялось. Большевики судили и расстреляли Малиновского и Серебрякову, они не пощадили бы и попа Гапона, останься тот жив, но возвели в герои Бакая и ему подобных. Но в то же самое время большевики не гнушались пользоваться услугами предателей и провокаторов. Ведь только наивный и неискушенный человек мог полагать, что деятельность ВЧК была бы возможна без агентуры. «Что же получается? — думал старый провокатор. — Взгляд на предательства меняется в зависимости от того, по какую сторону баррикад мы находимся?»

Выходит, марксисты были правы, предательство, как любое общественное явление, требует диалектического подхода, а все эти моральные оценки, которое дает людям общество, зависят лишь от того, на чьей стороне выступает предатель.

В глубине души Азеф понимал, что он уникален — в свое время он предавал сразу обе стороны, потому что презирал всех. Охранке он отдавал своих боевиков, а боевикам отдавал тех, кого берегла политохрана. Все они были безразличны ему. Но и нужны — ведь финансовое благосостояние Азефа как раз и зависело от его умения лавировать в мутных революционных волнах, а неспокойствие житейского моря гарантировало ему постоянные дивиденды.

С годами Азеф пришел к мысли, что предательство по своей сути сродни проституции, только при проституции продается тело, а предательство имеет предметом продажи душу. Оба занятия есть обычный гешефт, который помогает человеку выжить, поэтому не надо быть излишне щепетильным и презирать человека, если он делает то, что только и умеет делать. Оскорбительность сравнения не пугала Азефа, это сравнение сделал он сам, а не кто-то другой. В конце концов, и предателем и проституткой человека делает окружающая его действительность. Кто знает, кем бы стал сам Азеф, не приди к нему в тот вечер курирующий Германию жандарм и не случись тот вечер в ресторане, когда Азефу был предложен выбор. Вполне вероятно, он стал бы рядовым инженером, забыл свои псевдореволюционные мысли, стал бы одним из столпов нарождающегося в России капитализма, может быть, даже стал бы российским Фордом или Эдисоном. Но история не знает сослагательного наклонения, и подающий надежды инженер Евно Азеф стал главой боевого отряда социал-революционеров и агентом охранки, проходившим в ее архивах под фамилиями «Раскин» и «Виноградов».

Но в этот холодный вечер перед приближающимся праздником, в котором Евно ощущал какую-то непонятную ему угрозу, его вновь мучили сомнения. Они копошились в его душе потревоженными червями и не давали уснуть измученному дневной работой телу. Мозг Азефа хотел спать и не мог.

Тени бродили по бормочущему бараку.

Евно Азеф был одинок.

Он всю жизнь был одинок. Даже жена не стала ему товарищем, ведь он не мог рассказать ей о своей роли в революционном движении, как не мог рассказать ей и о своем сотрудничестве с охранкой. Человек, скрывающий стыдную тайну, всегда ощущает вокруг себя пустоту. Стену, которая отгораживает его от остальных людей, можно разрушить только признанием. Может быть, это одна из причин, по которым преступник признается в преступлениях, которые ему никогда не смогли бы доказать.

Поэтому, когда Евно Азеф не увидел, а скорее почувствовал движением рядом, он испытал чувство облегчения, которое, впрочем, тут же исчезло, уступая свое место секундному животному страху. Это уже было с ним один раз, когда, повинуясь секундному импульсу, Азеф купил в 1924 году вышедшую в Берлине книгу воспоминаний Владимира Бурцева, приложившего столько усилий к его разоблачению. Наткнувшись на описанную Бурцевым сцену их встречи в Финляндии, Азеф вздрогнул — Бурцев очень точно угадал его состояние в момент встречи. Это было в Выборге, и Бурцев ждал Чернова с деньгами для подготовки побега арестованного к тому времени Бакая из Сибири. Но вместо Чернова явился сам Азеф. Он хотел прощупать Бурцева, уже тогда он боялся, что Владимир Дмитриевич понимает его истинную роль в терроре.

«Когда он стоял в дверях, — читал Азеф о себе, — его лицо было какое-то перекошенное, как у изобличенного преступника. Мне и тогда, в тот самый момент, оно показалось именно таким, каким я видел, тоже в дверях, лицо Ландезена, когда он вернулся к нам в Париж после поездки в Россию и мог думать, что в его отсутствие его роль уже разгадана и его встретят как предателя. Азеф явно волновался и не знал, приму ли я его или, быть может, брошу ему обвинение в предательстве…» Азеф закрыл книгу и поразился, как точно Бурцев угадал его состояние при той встрече. «А ведь он играл со мной, — подумал Азеф. — Уже тогда подозрения Бурцева переросли в уверенность, и он проверял меня, когда начал рассказывать о высоком чине из прокурорского надзора, который помогает ему в разоблачении провокаторов. А я, дурак, поверил ему и написал агентурную записку в охранку. Сколько мне тогда заплатили за эту информацию? Кажется, пятьсот рублей… Да, пятьсот рублей мне заплатили за выдумку Бурцева, которая не стоила ни гроша. На эти деньги я ездил тогда в Баден-Баден…»

Потом он не раз вздрагивал при чтении книги, ужасаясь тому, как Бурцев угадывал детали его предательства и связи, о которых не мог знать никто.

Вот и теперь он испугался.

Рядом с ним сидел Ицхак Назри.

В следующее мгновение испуг уступил место безразличию.

— Тебе тяжело, — сказал священник. — То, что лежит у тебя на душе, тяготит тебя.

Первый страх уже прошел, и он больше не вернулся.

Осталась пустота на душе и желание выговориться.

Выговориться и наконец-то сбросить свою ношу, выпрямиться и ощутить себя человеком. Некоторое время Азеф лениво боролся с этим желанием, глядя на скручивающуюся от жара белую березовую кору, так напоминающую черными крапинками татуированную кожу.

И гак же лениво и не глядя на собеседника принялся рассказывать Ицхаку Назри историю своей жизни. Пламя плясало в выцветших зрачках Азефа, и трудно было догадаться, что за отраженным пламенем живут равнодушие и пустота.

Уже под утро, когда серый рассвет возвестил наступление Пасхи, Азеф закончил свой рассказ событиями последних дней.

Ицхак Назри долго молчал.

— Значит, вот что они уготовили нам, — нарушил он тягостное молчание. — И Симон должен трижды отречься от меня, и окружающие отшатнуться. А этот эсэсовец омоет руки… И эти двое, что пойманы были за воровство у заключенных…

— Да, — сказал Азеф.

— И воскресения не будет, — сказал Назри, — человеческая смерть — это как заход солнца: зайдя на западе, человеческая жизнь не возвратится, пока не совершит новый виток.

Он положил длинные худые пальцы на костлявое плечо Азефа.

— Бедный, бедный Евно, — сказал он. — И ты все это носишь в себе?

Азеф вздрогнул.

Против воли он заплакал и, чувствуя, как бегут теплые струйки по его морщинистым щекам, уже больше не сдерживался. Ицхак Назри прижал голову старика к своей груди и гладил грязные седые волосы Азефа, негромко повторяя:

— Бедный, бедный Евно…

Сдавленное рыдание вырвалось из груди Азефа.

— Простите, простите меня, — сиплым от слез голосом сказал он.

ИЦХАК БЕН НАЗРИ, 6 января предположительно 1910 года рождения, место рождения неизвестно, родители неизвестны. Воспитанник сиротского дома в Линце. С детства начал петь в церковном хоре, окончил приходскую школу, далее совершенствовал свои религиозные знания в различных учебных заведениях, с 1936 года — доктор богословия и руководит приходом в Гарце, одновременно занимаясь научной работой в области теологии. Тема диссертации «Непреложность догматов Фомы Аквинского». Был близко знаком с крупными деятелями сионизма, дружеские отношения поддерживал с Наумом Соколовым и Хаимом Вейцманном, вел переписку с Владимиром Жаботинским и Давидом Бен-Гурионом (Груеном), которые подготавливали еврейскую автономию в Палестине. Хотя Ицхак Бен Назри и не поддерживал ортодоксальную хасидскую религию, он все-таки считал, что будущее еврейское государство должно быть построено в Палестине. Арестован после аннексии Австрии нацистами в мае 1938 года и направлен в концлагерь Берген-Бельзен, где следы его теряются. Вероятнее всего, в этом лагере Ицхак Бен Назри и казнен гестапо, ориентировочно в апреле 1943 года.

Глава восемнадцатая

БРЕМЯ ВОЖДЕЙ

Ах, слякотная весна 1943 года!

Казалось, природа плакала над двумя древними народами — один из них взялся полностью искоренить другой, а у обреченных на гибель не было достаточных сил для сопротивления.

Эйхман совершал лихорадочные визиты в концентрационные лагеря.

— Мы должны развить технику обезлюживания, — высказывал соображения Гитлер. — Если вы спросите меня, что я понимаю под техникой обезлюживания, я скажу, что имею в виду устранение целых расовых единиц. И это то, что я намерен осуществить. Откровенно говоря, это моя задача. Природа жестока, поэтому и мы можем быть жестокими. Кто там говорил о естественном отборе? Я вам скажу, этот человек прав, предельно прав. Речь идет о селекции народов. Мир и спокойствие на планете в ближайшую сотню лет будут зависеть от того, насколько точно и быстро германский народ решит эту задачу.

Держитесь ближе к СС!

Лучшие его представители методично и упорно решали задачи, поставленные перед ними фюрером. Польские евреи для Эйхмана не являлись проблемой, генерал-губернатор Польши был служакой. С ним легко было найти общий язык. Проблемой оставались венгерские евреи, но еще было время, чтобы управиться в назначенные рейхсфюрером сроки. Вместе с тем Эйхман чувствовал определенное беспокойство. Дела на фронтах шли все хуже и хуже, капитуляция 6-й армии серьезно подорвала военную мощь вермахта. Адольф Эйхман ощущал, что становится жертвой своей старательности. Суд, который собирались устроить над немцами Сталин и его союзники, не мог миновать Эйхмана.

Редкими свободными вечерами, сидя в пустом и гулком домашнем кабинете, Адольф Эйхман исписывал и швырял в урну листы писчей бумаги. Десятки листов содержали только цифры, одни цифры, а между ними был один арифметический знак — знак сложения. Рейсфюрер СС хотел знать точно, сколько евреев он убил. Выходящие из-под пера шестизначные цифры ужасали Эйхмана, но не количество безликих статистических нолей, а тем, что эти цифры могли лечь в обвинительное заключение по его, Эйхмана, делу. Несомненно, что русские коммунисты и американские плутократы не преминули бы расценить действия оберштурмбаннфюрера как предательство интересов человечества. Холодок пробегал по спине, когда оберштурмбаннфюрер воочию представлял себе масштабы развязанной бойни.

Он с трудом засыпал. Шнапс и коньяк не делали душу спокойнее.

«Левые» транспорты с евреями пошли в Палестину.

Кастнер выиграл, но не был довольным.

А чего ему быть довольным, этому еврейскому снобу, который продолжал курить арабские сигареты? Рейхсфюрер СС Гиммлер согласился выпустить за пределы рейха некоторое количество евреев, полагая, что это временное отступление и рано или поздно все они вернутся туда, где и должны были быть. «Никто не осуждает кошку, что она играет с пойманной ей мышью, — рассуждал рейхсфюрер. — Она даже дает надежду мыши, что та доберется до своей норки. Но зря мышка полагает, что там она окажется в безопасности! И кошка, это просто хитрое животное, она никогда не имеет выгоды от своей игры с мышью. А мы эту выгоду имеем!»

С еврейского барашка драли три шкурки.

Первую брали имуществом. Вторую — жизнью родственников, которые не попадали в списки, составленные в далекой Палестине.

Третья шкурка с евреев снималась в соответствии с операцией «Endlesung»— за миллион венгерских евреев их партнеры по переговорам должны были поставить десять тысяч грузовиков и оружие. В дальнейших переговорах Эйхман не участвовал, их вел штандартенфюрер СС Бехер. Он выработал прейскурант по обмену евреев на валюту.

«Выжмите из них все, — дал команду Гиммлер. — Если еврей не может быть полезен рейху своей смертью, пусть пользу великой Германии принесет его жизнь…»

Прежняя затея потеряла для Адольфа Эйхмана прежнюю привлекательность. Теперь он уже немного жалел, что затеял этот фарс. Рейхсфюрер был прав, пустая трата времени, за которую, возможно, предстояло расплатиться головой.

Тем не менее отказываться от задуманного спектакля оберштурмбаннфюрер уже не мог. Слишком велик был круг лиц, который знал о замысле Эйхмана, а главное — о нем знали германский бог и его заместитель по безопасности немецкого рая.

Сто сорок четыре специально отобранных иудея сидели в концлагере Берген-Бельзен, сто сорок четыре, каждый из которых символизировал колено израилево. И был Ицхак Назри, и был Азеф, и был фон Пиллад, которому предстояло символически умыть руки.

Собственная фантазия казалась Эйхману безумной, иногда он думал, что у играющейся пьесы уже совсем другой режиссер, и тогда закрадывалась жуткая мысль о том, что все это происходит на самом деле — пришествие во спасение.

В канун Пасхи он позвонил фон Пилладу в Берген-Бельзен.

— У нас все готово, Адольф, — доложил штурмфюрер. — Ждем только вас. Вы успеете до начала спектакля?

— «Топф и сыновья» успели? — спросил Эйхман, и его институтский товарищ поразился странной надломленности, прозвучавшей в голосе оберштурмбаннфюрера.

— Монтаж закончен, — доложил штурмфюрер. — Они прислали дельного специалиста, я думаю, все пройдет великолепно. Так, когда вас ждать?

— Начинайте, — устало сказал Эйхман. — возможно, меня вообще не будет. Много работы, Генрих. Очень много работы. Последний месяц я сплю по три-четыре часа.

— Жаль, — сказал фон Пиллад. — Мы хорошо подготовились, Адольф. Голгофа получилась даже лучше настоящей. А Иуда просто великолепен!

— Я понимаю, — тяжело вздохнул оберштурмбаннфюрер.

— Но мне, возможно, придется ехать в Румынию. Если меня не будет, Генрих, заканчивайте все, а потом приезжайте в Берлин. Предписание коменданту лагеря уже направлено. В кадрах вас будут ждать документы о новом назначении… У вас там спокойно?

— Да, — с удивленным холодком непонимания отозвался фон Пиллад. — Что-то случилось, Адольф?

— А Берлин бомбят, — снова вздохнул Эйхман. — После Сталинграда все идет наперекосяк, Генрих. Толстый Герман обещал, что ни одна бомба не упадет на территорию рейха. И где его хваленые люфтваффе? Мы живем в преддверии Апокалипсиса, дорогой мой Генрих. Я заканчиваю, мне пора идти к Мюллеру. Удачи тебе, дружище!

Он положил телефонную трубку на аппарат и вытер выступивший на висках пот.

Решение не ехать в Берген-Бельзен он принял совершенно неожиданно для себя. И снова он поймал себя на мысли, что это решение за него принял кто-то другой.

Смешно верить в Бога, если на твоей душе груз в несколько миллионов чужих душ. Что было дозволено средневековым инквизиторам, то было невозможно оберштурмбаннфюреру СС. И все-таки, положив трубку на рычаги аппарата, Эйхман поймал себя на том, что пытается вспомнить слова давно забытой молитвы.

«А я ведь и в самом деле умыл руки! — с неожиданным страхом подумал Эйхман. — Я, а не Генрих фон Пиллад! Сегодня это сделал я. Завтра это сделают они. И тогда Адольф Эйхман останется один-одинешенек со своими грехами, которых ему никто и никогда не простит. Иуда — щенок по сравнению с каждым из нас».

В камере израильской тюрьмы перед началом своего судебного процесса Адольф Эйхман вспомнит эти мысли. Но петля уже будет приготовлена, а никто не может изменить судьбы.

В те же самые дни Германия отмечала тезоименитство фюрера.

Фюрер находился в «Волчьем логове».

В офицерском клубе и даже в подсобных помещениях были накрыты праздничные столы, которые украшали белые крахмальные скатерти и вазочки с цветами. Офицерский состав потчевали отбивными, краснокочанной капустой, картошкой и различными соусами, а на десерт подавали фруктовый салат. Эскорт вдоволь угощали красным вином «Pisporter Goldtropchen», к обеду им полагалась чашка натурального кофе.

Гитлер, как вегетарианец, не прикасался ни к вину, ни к мясу.

С утра люди из его окружения встали у входа, чтобы поздравить фюрера. Чуть позже пришли дети из соседних деревень, которые с цветами смогли пройти все заслоны. В ожидании фюрера они катались на броневике, завидев вождя, дети бросились к нему с радостными криками. Гитлер счастливо смеялся, заглядывая в детские глаза. Одного из деревенских крепышей он поднял на руки и подбросил над головой.

Поздравить фюрера прибыли Геринг, адмирал Редер, Риббентроп, Ламмерс и с ними несколько мальчиков и девочек из гитлерюгенда и «Союза германских девушек».

Незадолго перед обедом приехала Марта Геббельс с двумя старшими детьми. Фюрер расцеловал ее, по очереди обнял детей. Самого Геббельса не было, фюрер не желал видеть своего министра пропаганды за неправильное поведение в семье. Слишком уж увлекался Йозеф Геббельс чешскими актрисочками, чтобы это не отражалось на семейном благополучии.

Получив от фюрера подарки, дети побежали кататься на броневике.

Гитлер долго с явным умилением смотрел им вслед, потом положил руку на плечо женщины.

— Крепись, Марта, — сказал он.

— Я надеюсь на Бога, — неосторожно сказала фрау Геббельс.

Адольф сморщился.

— Марта, о чем ты говоришь? Любой разумный человек понимает, что церковное вероучение просто чушь! Как можно насаживать человека на вертел и поджаривать в аду, если происходит естественный процесс разложения, а душа в таком случае должна быть бесплотна? Ерунда и то, что небеса — это место, куда надо стремиться попасть. Если верить церковникам, туда попадут в первую очередь те, кто себя никак не проявил в жизни, оказался умственно неполноценным. Ты только представь себе, кого можно встретить на небесах? Идиотов? Ты только вдумайся в эти слова, Марта, «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное»! Как можно увлечь мужчину верой, внушая ему, что на небесах он найдет невзрачных и духовно немощных женщин?

Глаза Марты Геббельс недобро сверкнули.

— Зато здесь хватает пригожих телом и душевно раскрепощенных девиц, — едко сказала она.

Фюрер улыбнулся и развел руками.

— Это твой крест, Марта. Это твой крест.

Гиммлер приехал уже после официального обеда, когда уехали генералы и фрау Геббельс с детьми.

Адольф поцеловал Еве руку.

— Дорогая, я прошу простить нас с рейхсфюрером, но государство требует своего даже в такие торжественные минуты.

— Конечно, Ади, — сказала, улыбаясь, Ева. — Но не увлекайтесь, ко мне приехала Ольга!

Знаменитая немецкая актриса Ольга Чехова была давней подругой Евы Браун, они доверяли друг другу свои женские тайны, Ева даже прощала своему любовнику и покровителю некоторую увлеченность подругой.

Поздравив фюрера еще раз, Гиммлер коротко доложил ему о нескольких разведывательных операциях, проведенных СД. Гитлер поинтересовался работой Шелленберга и рейхсфюрер дал своему любимцу самую высокую оценку. Поговорили о положении в Африке. Дел на Восточном фронте они, не сговариваясь, не касались. Фюрер не хотел портить себе праздничное настроение, верный Генрих это великолепно понимал.

— Генрих, — неожиданно сказал фюрер. — Я все хотел спросить вас, чем кончилась эта история с ливанским кедром?

— А чем она могла кончиться, Адольф? — хмуро улыбнулся рейхсфюрер. Он совсем недавно вернулся из Освенцима, где наблюдал казнь евреев. При виде того, как женщины и дети во рву молят о помощи, рейхсфюрер утратил свою знаменитую бесстрастность и хлопнулся в обморок, как институтка. Он знал, что недоброжелатели обязательно доложат фюреру об этой слабости руководителя СС, и специально для этой беседы выбрал исключительно деловой тон. — Ваш тезка немного развлекся, евреи вспомнили свою историю, а эмиссар сионского центра оказался без своего любимца, на которого он имел виды. Все закончилось гораздо скучнее, нежели мы думали. Священник умер на кресте прежде, чем его распяли. Надо думать, от страха. А быть может, он принял яд, чтобы испортить Эйхману спектакль. Толпа, как обычно, безмолвствовала, и потом, когда представление закончилось, никто особенно не сопротивлялся. Но говорят, они прекрасно пели, когда шли в газовую камеру. Этот жид Джагута, он, конечно, не фон Кароян, но надо отдать должное — пели они замечательно. Говорят, что охрана даже прослезилась. Впрочем, черт с ними! Одно жаль — испортили прекрасную древесину, лучше бы мы перебросили брус Брауну в Пенемюнде.

— Жаль, что история закончилась так быстро, — лицемерно вздохнул Гитлер. — Я ожидал большего, Генрих.

— Я был против этой идеи, — напомнил Гиммлер. — Мы имеем только негативные последствия, мой фюрер.

Рейхсканцлер вопросительно посмотрел на него, ожидая продолжение.

— В концлагерях рассказывают фантастические истории, — продолжил рейхсфюрер СС. — Имеются случаи, когда охрана лагеря отказывается наблюдать за процессом в газовой камере. Какие-то бредни о том, что среди евреев появляется худой бородатый человек, утешающий их перед смертью… Якобы, имеются случаи ослепления лиц, которые ведут наблюдения за экзекуцией… Кое-кто из охраны бросается на проволоку под током. С печальными, разумеется, последствиями. Некоторые даже открыто начинают поговаривать, что мы и в самом деле распяли в Берген-Бельзене Бога, который второй раз явился в наш мир.

— Глупость! — жестко отрезал Адольф Гитлер. Встав, он принялся расхаживать по кабинету, потирая рукой тщательно выбритый подбородок. — Генрих, тебе должно быть стыдно, повторять за идиотами их бредни! Если Бог и существует, а я это категорически отрицаю, то какое ему дело до наших междоусобиц? У Богов более серьезные задачи, ты же не обращаешь внимания на бегущих по тропинке муравьев? Какое дело тебе до битвы, случившейся между муравейниками? Человек умирает один раз, и он не может разгуливать по камерам после смерти. Прикажи, каждый, кто распускает подобные слухи, должен быть сурово наказан. Своей безответственной болтовней он вредит рейху, а у нас сейчас не самые легкие времена. Сейчас мы должны сплотиться, как никогда, поэтому нельзя допустить, чтобы слухи ослабляли арийский дух немца.

— Я подготовил распоряжение, — сказал Гиммлер, воинственно поблескивая стеклышками пенсне. — Мой фюрер, недавно я принимал участие в ликвидации одного из транспортов в Освенциме, и это произвело на меня тяжелое впечатление. Наши ветераны, которые служат в лагерях, очень страдают, когда им приходится ликвидировать женщин и детей. Все они имеют семьи, и участие в таких акциях негативно сказывается на их психике. Возможно, все слухи рождаются именно вследствие этого. Согласно моему распоряжению семейные работники не должны привлекаться к подобным акциям, мы должны щадить их нервы. А провокаторы… Провокаторы будут наказаны, мой фюрер!

Фюрер неопределенно хмыкнул, и Гиммлер понял, что его опередили, и вождь все знает о его участии в акции, и знает это не из доброжелательных источников. Бледное и обычно бесстрастное лицо Гиммлера побагровело от негодования. Гитлер заметил это и, не желая ссориться с руководителем службы имперской безопасности, примирительно сказал:

— Но вы как всегда правы, Генрих. Люди устали, их надо беречь. Война возложила на СС нечеловеческие нагрузки. Давайте отвлечемся. Хотите анекдот?

И он рассказал, как к партайгеноссе Борману пришли вступать в партию два жида. Один из них был обрезанным, а другой сохранил верхнюю плоть. Партайгеноссе остроумно отказал одному на основании того, что он был обрезанным, а потом и другому за то, что тот не обрезался вовремя.

Они немного посмеялись и перешли к текущим делам.

Положение на фронтах вызывало тревогу.

Русские партизаны активизировались, и это значило, что Сталин готовил новую наступательную операцию. А в тылах вермахта царил беспорядок. Внутренние коммуникации были неимоверно растянуты, на узлах войскового снабжения шли диверсии, и надо было что-то делать, чтобы поскорее вывести рейх из намечающегося кризиса. Тем более что полководцы Красной Армии набирали опыт быстро, а талантов в этой армии оказалось более чем достаточно — удары последнее время начали сыпаться один за другим, вот уже и непобедимая 6-я армия, которой командовал фон Паулюс, застряла в заснеженных развалинах Сталинграда, а сам Паулюс сдался в плен.

— И все-таки жаль, что эта странная история закончилась так глупо, — сказал Гитлер. — Я всегда говорил, что отсутствие художественного вкуса сводит на «нет» любую режиссуру.

— Мой фюрер, — сказал Гиммлер, — Безвкусица приближает конец любой истории.

— История кончается тогда, когда с арены ее уходят личности, — сказал Гитлер и прошелся по комнате, по-женски скрестив руки перед собой.

Оба они ошибались.

История не кончается.

Она существует, пока с лица Земли не исчезнет последний человек.

Глава девятнадцатая и последняя, которая бы могла стать прологом

АГАСФЕР

Он посмотрел вверх.

Небеса были чисты и безмятежны.

В пронзительную синеву из новенькой толстой трубы, выложенной из красного кирпича, полз густой желтый дым. На уставшую землю оседала копоть сгоревших человеческих надежд.

И тогда он закричал в тоске и смятении:

— Я вспомнил, Господи! Я вспомнил!

Он вспомнил.

Песок.

Жаркий ветер облизывал угловатые глыбы известняка вдоль извилистой тропы на Голгофу. Иисус остановился, облизывая пересохшие и жаждущие губы. Несший за ним крест также остановился.

Легионеры не торопились, с ленивым любопытством они наблюдали за происходящим. Один из них опирался на копье.

— Воды, — попросил Иисус.

Толстый сонный сапожник, скрестивший пальцы на поясе, отвернулся.

— Иди! — сказал он. — Не накликай беды на мое жилище! Проходи, проходи, пес! Скоро тебя не будет мучить жажда! Там ты напьешься вдоволь.

Иисус не слушал его.

За спиной сапожника белее пшеничной муки маячило испуганное, но полное любопытства лицо Иуды. Приоткрыв рот, бывший апостол смотрел на того, кого он предал так глупо.

Два разбойника с крестами уже ушли далеко вперед.

Один из римских легионеров легонько кольнул Иисуса копьем в спину, показывая, что надо поторопиться.

— Идите, равви! Идите! — против воли прошептал Иуда, стараясь не смотреть на крест.

Иисус понимающе улыбнулся ему.

— Я иду, — сказал он. — Легко ли будет идти тебе, дожидаясь моего пришествия?

Евно Азеф задрал голову и с надеждой смотрел в небеса. Легкий ветерок трепал его седые волосы, ласково сушил слезы на глазах. С пониманием истинного своего предназначения на земле горло Азефа перехватила горькая струна, она натянуто дрожала, и в воздухе стояла тоскливая рыдающая нота, которой в жизни Иуды предстояло длиться до нового Пришествия.

Второе пришествие завершилось, и теперь ему надлежало блуждать до третьего своего появления в полной неизвестности, когда оно будет и в чьем обличье он явится в мир.

— Я вспомнил!

Где-то в невидимой бездонной высоте, где остывали, готовясь к падению на землю, звезды, кто-то печально вздохнул:

— Ну, что ты кричишь, мой Сын? Это хорошо, что ты вспомнил. Радуйся, ты теперь ЗНАЕШЬ.

Утром Евно Азефа вывели за ворота. У ворот стоял автобус, который должен был отвезти его на станцию. Фон Пиллад сказал, что он может вернуться в свой дом и жить там до самого дня Страшного Суда, которого, впрочем, ждать оставалось не так уж и долго, и вернул ему прежние документы. Евно Азеф исчез и вместо него появился добропорядочный немецкий пенсионер Рюгге, которому предстояло вновь продолжить странствия, начатые при распятии на Кресте. Йоганн Рюгге повернулся к решетчатым воротам, к кажущемуся бесконечным колючему периметру лагеря, за которым белели опустевшие бараки. Новая труба только что законченного и опробованного в деле крематория уже еле дымила.

«Прощай», — сказал Иуда, вновь ставший немцем по имени Рюгге, а до того носивший имя Азефа, а еще раньше — сотни иных имен, не вызывавших у людей ничего, кроме ненависти и презрения. «Прощай», — сказал Сын Божий, собираясь в свою бесконечную дорогу, которой предстояло продлиться до третьего, теперь уже последнего пришествия.

Тысяча с лишним лет лежали у него за спиной, тысячи лет беспокойства и смятения оставались впереди. Теперь он завидовал тем, кого больше не было. Всю свою жизнь он завидовал им и мстил за эту зависть. Мстил, мстил, мстил, предавая и протягивая руку тем, кого предал. Отныне он знал причины своей зависти, и знание это стягивало скулы и заставляло слезиться глаза.

Он не знал, кем явится в мир в третьем пришествии, Он только догадывался, что однажды это Ему предстоит. А пока Ему предстояло странствовать. Странствовать — предавая, чтобы таким образом познать метафизику человеческого зла, как когда-то Он понял страдания. Выпив чашу страдания, Он должен был понять причины этих страданий. Догадка билась в Сыне, как бьется ребенок в теплом чреве матери, который, еще не родившись, осознает неизбежность своего вхождения в безжалостный мир.

Шофер нетерпеливо посигналил.

Йоганн Рюгге тяжело двинулся к воротам.

— Стой! Стой! — от ворот бежал длинный капрал, размахивая нескладными руками. Достигнув Рюгге, он остановился и протянул ему тоненькую пачечку купюр.

— Можете не проверять, — сказал он, переводя дыхание. — Здесь ровно тридцать марок. Гауптштурмфюрер фон Пиллад сказал, что расписка ему не нужна.

Не последнее оскорбление и не последний удар.

Люди больше богов знают о предательстве, и не богу состязаться в этом с человеком. Уже на выходе, когда впереди замаячили белые постройки пригорода, водитель остановился и сказал, что дальше Йоганну Рюгге придется идти пешком.

Едва только Сын Человеческий начал спускаться на землю, повернувшись спиной к водителю, тот достал парабеллум и, точно следуя инструкциям гауптштурмфюрера фон Пиллада, выстрелил своему пассажиру в седой затылок.

Волгоград, июль — декабрь 2000 года

Игры арийцев,

или

Группенфюрер Луи XVI

Памяти Станислава ЛЕМА

Кто не знает, что человек смертен, но ведь иногда бывает и так, что со смертью человека безвозвратно рушатся созданные волшебные чары, а саму волшебницу вихрь уносит куда-то далеко-далеко, в бесконечность. И вместе с нею навсегда исчезают и подземные духи, не оставив после себя ничего, кроме запаха серы.

Томас Карлейль. Французская революция

Часть первая

ПОСЛАННИК БЕЗУМНОЙ СУДЬБЫ

ГАМБУРГ,

23 мая 1953 года

Быть кельнером в ресторане — профессия не из престижных.

Особенно если этот ресторан располагается на окраине, хотя и в крупном отеле, а потому приличных людей в нем бывает мало, разве что клиенты гостиницы и их гости, которые расплачивались каждый за себя. Но в основном постоянно посещала ресторан темная шантрапа из предместий, заполучившая средства на кабак ночным преступным ремеслом, или офицеры оккупационных армий, которые пили много, шумно и зачастую забывали расплатиться, а по самому ничтожному поводу устраивали скандалы. Пусть и получили немцы определенную государственность, но чего уж таить — завоеватель всегда остается завоевателем и не преминет напомнить об этом побежденному в любой форме, пусть даже безнаказанным мордобоем в ресторане.

Как раз позавчера такая шумная драка и случилась, правда, на этот раз немецкие посетители оказались парнями не робкого десятка, здоровые и крепкие, как на подбор, наверняка, в годы войны в ваффен СС служили. С буянившими американцами они поступили вполне справедливо — ножами их резать не стали, но разделали на отбивные по всем правилам кулинарного искусства. И смылись прежде, чем приехала полиция и парни из соответствующих служб американской оккупационной армии.

Поэтому неприметного остроносого человечка, появившегося в ресторане ранним утром этого дня, Бертран принял за сотрудника криминальной полиции. Посетитель этот появлялся и вчера. Полагая, что незваный гость пришел вынюхивать детали произошедшего накануне и искать виновных, Бертран принял его крайне неприветливо, а когда посетитель назвал его по фамилии, Бертран испытал крайнее раздражение — ишь, осведомленность свою показывает!

К парням из ваффен СС Бертран относился с уважением, знал, как солдатики отчаянно дрались на Восточном фронте и под Прагой. Сам он в конце войны добровольно пошел на фронт, прямо из гитлерюгенда, где формировали отряды самообороны «Вервольфа». И ничего, научился стрелять из автомата и фаустпатрона, принял участие в драке за Берлин и даже получил из рук самого фюрера простой Железный крест за сожженный русский танк. Времена, конечно, пошли не те, чтобы разгуливать по городу с крестом на груди, но этой наградой, полученной в тринадцать лет, Бертран очень гордился и вечерами, поставив на виктролу пластинку с речью фюрера, надевал награду и подолгу стоял перед зеркалом, тайно отмечая, что выглядит довольно мужественно и подтянуто. Сложись судьба по-другому, служил бы Бертран в ваффен СС и был бы там не на последнем счету.

Но вместо этого приходилось прислуживать наглым и развязным оккупантом, для которых все немцы были Гансами, а немецких девушек эти сволочи покупали за чулки, сигареты и шоколад. За что Бертрану было их любить, если Эльза Паукер, в которую он был тайно влюблен, пошла на панель и стала развязной и накрашенной девкой, отсасывающей в подворотнях за десять долларов?

Сегодня этот человек появился вновь и, похоже, вовсе не был обескуражен приемом, который ему оказали накануне.

— Бертран Гюльзенхирн? — человечек поднял темную шляпу в приветствии. — Мне необходимо поговорить с вами.

— Я уже вчера сказал все, что знал, — неприветливо буркнул Бертран. — В момент драки я был на кухне. Ничего я не видел. Ничего. Понимаете? И, пожалуйста, не надо грозить мне увольнением. Думаете, я держусь за эту работу?

Человечек (росту в нем было от силы метр шестьдесят, и телосложения он был, как написали бы в старинном романе — деликатного) вежливо улыбнулся тонкими бледными губами.

— Вы меня не поняли, — сказал он, присаживаясь за столик напротив Бертрана. — Я не из гес… не из полиции. И поговорить я с вами хочу совсем по другому поводу. Я очень долго искал вас, Бертран Гюльзенхирн.

Вид у человечка был странный и торжественный, но Бертрана это не смутило.

— Тем более, — хмуро сказал он. — Здесь не место для разговоров. Здесь я работаю. Хотите поговорить, приходите вечером, когда я заканчиваю работать. Тогда и поговорим. А у меня работа такая, что в ней, господин хороший, минута марку бережет. Хотите поговорить? За день я зарабатываю шестьдесят марок. Кладите их на стол, тогда мы поговорим. Нет, так проваливайте, не мешайте человеку зарабатывать деньги. Ясно?

Человечек молча кивнул, не спуская с Бертрана глаз, достал из кармана странный мешочек, похожий на чехол для печатей. Мешочек был красного цвета, и на красном фоне были вытканы скрещенные лилии и корона над ними. Из мешочка незнакомец достал стодолларовую бумажку и положил ее перед Бертраном.

— Пожалуйста, — сказал он. — Вот вам сто та… долларов. Вижу, вы деловой человек. Тогда мой рассказ заинтересует вас. Меня зовут Ганс Карл Мюллер, и я восемь месяцев искал вас по поручению вашего дяди Зигфрида Таудлица. Вы помните своего дядю?

— Смутно, — честно признался Бертран, пряча деньги в карман. Неожиданная щедрость незнакомца произвела на него должное впечатление. — Последний раз мы виделись, когда мне исполнилось девять лет. Он тогда вернулся после ранения с Восточного фронта и проходил реабилитационное лечение в военном госпитале. Я его плохо помню, господин э-э…

— Мюллер, — не смущаясь, сказал незнакомец. — Ганс… э-э… Карл Мюллер, доверенное лицо вашего дяди, если хотите — управляющий его имением. Что с вашей матерью, господин Гюльзенхирн?

— Она умерла в сорок девятом, — сказал Бертран. — Родственников у нас не было, дядя исчез, и меня отдали в сиротский дом в Дюссельдорфе. А после того, как я окончил школу, господин директор помог мне с работой.

— Я вижу, вы не слишком довольны своей жизнью, — тон Ганса Мюллера был скорее утвердительным, чем вопрошающим. — Я хотел бы сообщить, что ваш дядя жив. Он сейчас живет в Южной Америке, владеет прекрасным поместьем, у него все хорошо. Но он бездетен и беспокоится о том, кто наследует его имущество. Вот почему он послал меня сюда, чтобы я нашел вас. Ваш дядюшка приглашает вас к себе. Он хочет посмотреть на вас, да и вам не мешало бы освежить память о дядюшке и посмотреть, каким он стал за эти годы.

— Это дорогое удовольствие, — суховато сказал Бертран. — Тащиться через океан на противоположную часть земного шара, чтобы только посмотреть друг на друга… Дядюшка Зигфрид или спятил, или он действительно так богат, что может позволить себе роскошь пригласить в гости племянника, который уже и забыл о его существовании.

Глаза маленького человека загадочно вспыхнули.

— Ваш дядя не просто богат! — восторженно сказал Мюллер. — Он сказочно богат. В его поместье вы все увидите сами.

Бертран вздохнул.

— Конечно, все это очень завлекательно, — сказал он. — Но боюсь, это невыполнимо. Как я оставлю работу? У меня ведь определенные обязательства перед моими работодателями. И директор сиротского дома господин Пфейфер был бы очень недоволен, узнав, что я оказался непостоянным и так легко нарушил свои обязательства.

Ганс Мюллер развел руками.

— Если это единственное, что вас останавливает, — благодушно сказал он тонким голосом, — то эти препятствия легко устранимы. С вашими работодателями решу все вопросы я, господин Пфейфер от них не узнает ничего, что могло бы опорочить вас. А что касается дороги, то деньги на нее вашим дядюшкой выделены в достаточном количестве, нуждаться в дороге не придется, это я вам могу гарантировать. Но перспективы! Вам нужно думать о перспективах, молодой человек. А они, я вас уверяю, радужны и прекрасны!

Если бы этот человек знал, сколько раз перед Бертраном Гюльзенхирном открывались эти самые радужные и прекрасные перспективы! И каждый раз мир жестоко обманывал его.

Бертран вздохнул.

— Вы словно демон-искуситель, — сказал он. — Появляетесь, словно черт из табакерки, обещаете невозможное… Выпить хотите? — и, видя, что посетитель откровенно замялся, торопливо добавил: — За счет заведения.

Мюллер пил шнапс как горькое лекарство. Да и неудивительно, шнапс этот был гадким, по утрам от него голова разламывалась, видимо, сивушных масел в нем оставалось слишком много.

— Подумать дадите? — спросил Бертран.

— Молодой человек, — сдавленно сказал Мюллер. — Да что думать? Решайтесь, это ваш шанс на выигрыш. О, майн гот, что вы мне налили? Я едва не задохнулся! Еще немного и вы потеряли бы своего благодетеля, господин Гюльзенхирн. Ваш адрес в Ис… Германии знаю только я, и только я в Германии знаю, как добраться до поместья вашего дяди. Ну, что? Будем заказывать билеты, господин Гюльзенхирн?

— Не знаю, не знаю, — продолжал сомневаться Бертран, машинально натирая до блеска бокал. — Так вы говорите, дядя богат?

Мюллер снова изогнул в улыбке тонкие бескровные губы. Так могла бы улыбаться пиявка.

— Богат? Что бы вы сказали о человеке, вздумавшем посчитать песчинки на пляже? По сравнению с вашим дядей, сам Крез покажется нищим!

— И все-таки я подумаю, — сказал Бертран.

Да о чем было думать! Уже к полуночи он понял, что должен ехать. Дяде Зигфриду по его подсчетам было пятьдесят девять лет. В таком возрасте возможны любые неожиданности, тем более что молодые и зрелые свои годы дядя провел отнюдь не в безмятежном спокойствии. Бертран не знал, какое ранение было у дяди Зигфрида, но полагал, что ранение это было тяжелым — не зря же его с фронта отправляли на излечение в Германию. Да и возраст у него был уже не малый. По молодости собственных лет Бертран полагал дядюшку глубоким стариком. Кончина дяди без оставления наследства Бертрану казалась последнему глубочайшим несчастьем. Ближе к утру Бертран окончательно убедил себя, что появление посланника дяди в тяжелое для него время есть знак благосклонности к нему Судьбы. Разумеется, судьба благоволила Бертрану Гюльзенхирну, сейчас она показывала, что не намерена оставить его своими милостями и богатство придет к нему не в конце жизни, а гораздо раньше, дав ему возможность в полной мере насладиться прелестями жизни.

Утром он торопился. Господин Мюллер обещал прийти за ответом с утра, и невежливо было бы мучить старого человека ожиданием.

Уже выходя на улицу, Бертран столкнулся в дверях с соседкой. Двадцатилетняя девица по имени Лора Грабенштерн нравилась молодому человеку. Она была довольно мила и отличалась завидной строгостью поведения, к тому же имела прекрасную работу в филиале конторы Ллойда, солидного заведения, которому никогда не угрожало закрытие. Жаль, что сама Лора Грабенштерн не обращала на Бертрана ни малейшего внимания.

Они поздоровались.

— А вы знаете, Лора, — неожиданно для себя сказал молодой человек. — Я уезжаю в скором времени в Аргентину.

— Нашли себе работу? — с вежливым равнодушием поинтересовалась девушка.

— У меня там объявился очень и очень богатый дядюшка! — с гордостью объявил Бертран, внимательно следя за реакцией Лоры.

К его сожалению, девушка не проявила любопытства и не стала донимать его вопросами. Разочарованный Бертран внимательно посмотрел на нее. Теперь он смотрел на девушку глазами человека, наследующего большое состояние. Этому человеку Лора Грабенштерн не показалась очень уж симпатичной, тем более симпатичной до такой степени, чтобы с ней можно было связать свою жизнь. Подспудно Бертран ожидал от своей дальнейшей жизни захватывающих приключений, поэтому едва только субтильная фигура господина Мюллера показалась на пороге заведения, Бертран выпалил, что он согласен поехать с ним к дядюшке. Несомненно, это сообщение доставило удовольствие господину Мюллеру, он расцвел в бледной улыбке и, похлопывая бледной веснушчатой лапкой крепкую мускулистую руку Бертрана, похвалил его благоразумие.

— Я не сомневался в вашей рассудительности, дорогой Бертран, — сказал он. — Эта рассудительность у вас в роду, недаром ею отличается и ваш родной дядя. — Ну, а теперь, когда мы с вами пришли к соглашению, давайте мне ваши бумаги, чтобы я все устроил. Пароходом будет слишком долго, боюсь, будет трудно выдержать такое путешествие, но из Франции в Буэнос-Айрес летит рейсовый самолет, и мы благополучно сократим наше путешествие на несколько суток.

Оставшись один, Бертран почувствовал радостное волнение. Итак, он отправляется к дядюшке. К любимому дядюшке Зигфриду, угадать бы его только среди тех, кто будет встречать!

К Бертрану подошел официант Курт. Глаза его масляно и скабрезно блестели.

— Ты уже слышал? — вместо приветствия поинтересовался он.

— Я беру расчет и уезжаю к дяде! — гордо объявил Бертран, не слушая его. — К оч-чень богатому дяде. Детей у него нет, вот старик и вспомнил обо мне.

— Поздравляю, — сказал официант Курт. — А у нас весь отель опять стоит на ушах. В двадцать четвертом номере кто-то зарезал классную сисястую блондинку. Помнишь, она позавчера пила кофе?

Блондинку Бертран помнил. Выглядела она достойно запоминания. Жопастая, сисястая и длинноногая. А лицом немного напоминала юную Марику Рёкк.

— И кто же ее? — тревожно спросил Бертран.

— Кто же его знает? — удивился официант Курт, хитровато улыбаясь. — Одно ясно, маньяк самый натуральный. Он ее не просто убил, а груди отрезал и на живот перешил. Очень, между прочим, искусно. Только она все равно кровью истекла. Теперь полиция всех допрашивает. Только ни хрена они не найдут, эти крипо. Помнишь убийства докеров в порту? До сих пор они их не раскрыли и теперь уже никогда не раскроют. А куда ты уезжаешь, Берт?

— В Южную Америку, — важно сказал Гюльзенхирн. — Заделаюсь фазендейросом.

ПОЕЗД НА ПАРИЖ,

4 июня 1953 года

Оформление документов не заняло много времени.

— Друзья в министерстве, — объяснил свои успехи господин Мюллер. — Для того, кто имеет талеры и друзей, все двери открываются быстро, а проблемы перестают быть проблемами. — Вы уже готовы?

— Собираюсь, — сказал Бертран. — Не оставлять же вещи здесь!

— Как раз лучше их оставить здесь, — сказал Мюллер. — Климат там мягкий, к тому же грядет лето, а лишний багаж вам будет только мешать. Все необходимые вещи мы купим в дороге.

Как уже пришлось убедиться Бертрану Гюльзенхирну, посланец дяди не был скупым человеком. Порой это даже вызывало легкое раздражение Бертрана — слишком легко тратил их с дядей деньги этот маленький невзрачный человечек. Ну, скажите на милость, зачем нужно было брать билеты в экстра-класс, вполне можно было доехать до Парижа вторым классом, тем более что путь этот был не столь уж и длинным. Да и за продукты господин Мюллер платил не глядя, выбирая лишь самое дорогое. Но кто сказал, что самое дорогое это еще и самое вкусное? Нет, немецкой бережливостью этот господин не отличался, скорее уж можно было его отношения к деньгам назвать французским легкомыслием и расточительностью. Но в том-то и дело, что господин Мюллер был чистокровным немцем и, Бертран в этом мог поклясться, ранее проживал где-то в высокомерной Восточной Пруссии.

Однако надо было честно признать, путешествие в экстра-классе спального вагона имело свои прелести. Одно зеркало чего стоило! Не удержавшись, Бертран даже надел свой Железный крест и, покрасовавшись в нем, гордо повернулся к попутчику.

— Как вы думаете, господин Мюллер, я произведу впечатление на дядю, появившись перед ним с этой наградой? Мне ее вручил сам фюрер!

Мюллер в сомнениях пожевал тонкие губы.

— Не знаю, что вам сказать, Бертран. В последнее время эти знаки доблести не в ходу. К тому же ваш дядюшка стал записным пацифистом и нервно реагирует на любые предметы, напоминающие ему о его боевом прошлом. Знаете что? Давайте мы с вами сориентируемся на месте. Когда приедем в поместье.

Он зевнул и только тут Бертран обратил внимание, что бледное лицо господина Мюллера выглядело усталым, а белки его глаз прорезали красные прожилки полопавшихся капилляров.

— Вы устали, господин Мюллер? — вежливо спросил Бертран. — У вас очень усталый вид.

— У меня это постоянно, — признался Мюллер. — Достаточно не поспать одну ночь.

— И что же вы делали по ночам? — с вежливым любопытством поинтересовался Бертран.

— Развлекался, — сказал господин Мюллер, укладываясь в постель и накрывая глаза шорами из черной бумаги. — Что же еще можно делать в Европе? Мы ведь так редко сюда выбираемся, что глупо было бы тратить время на что-то иное, помимо развлечений.

Колеса мерно постукивали на стыках.

За окном смеркалось. Бертран включил свет и попытался читать газету, купленную господином Мюллером на перроне вокзала, но шрифт слипался в серое единое пятно, да новости и не показались Бертрану интересными. Какое ему дело было до того, что русские в очередной раз показали свою несговорчивость в Организации Объединенных Наций? Они всегда были несговорчивыми, после поражения Германии не дали ей единого жизненного пространства и теперь в Восточной зоне, именуемой Германской Демократической Республикой, строили свой коммунизм, но уже для немцев, ничуть не интересуясь, хотят ли этого сами немцы. Да и поездки генерала де Голля Бертрана Гюльзенхирна абсолютно не интересовали. Пусть этот долговязый лягушатник катится, куда ему вздумается!

Бертран прилег на постель и, глядя в потолок, принялся размышлять о будущем. Будущее ему нравилось. Правда, немного тревожила встреча с дядей. Мать всегда говорила, что у брата тяжелый характер. Но ведь Бертран ему не навязывался, дядя сам нашел его. Значит, это он, Бертран, нужен дяде, а не дядя ему. Интересно, а большое у него имение? И неплохо было бы знать доход, которое это имение дает. Господин Мюллер сказал, что дядюшка богат, как Крез. Бертран надеялся, что он не оставит милостями своего бедного племянника, который с детских лет не знал родителей и скитался по сиротским домам.

Он покосился на попутчика.

Господин Мюллер лежал в постели спокойно и бледностью лица напоминал покойника. Даже руки его были скрещены на груди. Черные шоры не давали увидеть его глаз, и оттого трудно было понять, спит ли господин Мюллер или размышляет о чем-то своем. Хорошо было бы поговорить с ним, выяснить что-то дополнительное о дядюшке, но заговорить Бертран Гюльзенхирн не решился.

Он повозился в постели еще немного и незаметно для себя задремал. Сон ему приснился очень хороший. Они с дядей Зигфридом ехали по лугу на породистых тонконогих жеребцах. Дядя, обводя рукой окрестности, добродушно басил: «И это все твое, Бертран. Надеюсь, ты сможешь вдохнуть в это жизнь? Я уже стар и ни на что путное не гожусь. Покажи дяде, что в тебе кипит жизнь! Преврати это плодородие в полновесные марки!»

Проснулся он ближе к полуночи оттого, что поезд остановился.

Открывать глаза не хотелось, и некоторое время Бертран Гюльзенхирн лежал в постели, смакуя сладкие детали приснившегося сна. Легкий стон окончательно разбудил его. Бертран открыл глаза. В спальном салоне горел лишь ночник, и оттого в салоне царил полумрак. Господин Мюллер сидел на постели, закатав левый рукав рубашки, и, найдя на сгибе вену, вонзил в нее шприц с тонкой длинной иглой. Содержимое шприца медленно перетекало из шприца в руку господина Мюллера, и он вновь показался Бертрану оживающим вурдалаком. Тонкие бескровные губы господина Мюллера медленно шевелились, словно он словами помогал содержимому шприца перетечь в вену.

Бертран испуганно закрыл глаза.

Неожиданная мысль, которая раньше почему-то не приходила в голову, испугала Бертрана. Собственно, а с чего он решил, что господина Мюллера послал его дядя? Это сказал сам господин Мюллер, но кто сказал, что все это правда? Где доказательства, что его попутчика послал именно Зигфрид Таудлиц?

Бертран осторожно открыл глаза и покосился на постель попутчика.

Господин Мюллер лежал в прежней позе. Глаза его закрывали черные шоры, вырезанные из плотной бумаги и снабженные тонкой резинкой. Господин Мюллер был абсолютно спокоен, более того — он улыбался. Сцена со шприцем могла показаться продолжением сна, если бы не комочек ватки, что лежал сейчас на столике подле постели Мюллера. Было довольно темно, но если присмотреться, можно было заметить капельку крови, которая украшала белый комочек.

Остаток ночи Бертран уже не сомкнул глаз.

Конечно же, его тревожили самые обыденные вопросы — в какую историю он влип, и выйдет ли из этой истории живым. До воображаемого наследства дяди Бертрану Гюльзенхирну уже не было никакого дела.

Деньги ничего не значат, когда встает вопрос о том, останешься ли ты живым. Да, жадность и беспечность сыграли с ним злую шутку. Доверился словам совершенно незнакомого человека. Правду говорил официант Ганс, для того, чтобы стать взрослым, мало обзавестись профессией и семьей, надо еще понимать жизнь и разбираться в людях.

Если в жизни Бертран Гюльзенхирн еще что-то понимал, но вот в людях он абсолютно не разбирался.

ПАРИЖ,

7—9 июня 1953 года

Вокзальная сутолока осталась позади, и Бертран с облегчением вошел в предназначенный ему номер гостиницы. Номер оказался не слишком роскошным, но уютным. Бертран с облегчением подумал, что немецкая рассудительность и экономность все-таки взяли верх над натурой господина Мюллера. Тратить деньги следовало с умом. Каждый пфенниг бережет марку и приумножает состояние своего хозяина.

Ночные страхи развеялись после утреннего разговора с господином Мюллером.

Мюллер сразу понял нерешительность и осторожность юного Гюльзенхирна и засмеялся:

— О, Бертран! Я вас прекрасно понимаю. Наверное, со стороны это было жутковатое впечатление. Успокойтесь это вовсе не наркотики, как легко можно подумать. Это американское патентованное лекарство от давления. Ночью у меня был приступ. Что поделать, Бертран, возраст не прибавляет здоровья.

В разговоре он был словоохотлив.

По рассказам господина Мюллера, поместье дядюшки располагалось в Аргентине на границе с Боливией.

— Конечно, это не Буэнос-Айрес, — разглагольствовал за завтраком Мюллер, делая извилистые, одному ему понятные движения вилкой. — Но места, я вам скажу, великолепные. Каучук, крокодилья кожа, листья коки… Не морщьтесь, молодой человек, прежде всего это ценное медицинское сырье, которое пользуется большим спросом. Владения вашего дядюшки обширны, я бы даже сравнил их с богатой латифундией. Долетим до Буэнос-Айреса, затем поездом доберемся до Сальты, а там уже будет совсем недалеко. Это поразительно, Бертран! Да что я вам говорю, вы все увидите собственными глазами. Не робейте, вы станете очень, очень богатым человеком. Об ином я просто пока умолчу, чтобы не будоражить вашего воображения.

Согласитесь, подобные рассказы лишь способствуют любопытству!

Страхи и сомнения бесследно исчезли, их место заняло смятенное нетерпение, настоянное на любопытстве и ожидании чуда. Господин Мюллер уже не казался Бертрану ожившим вурдалаком, более он напоминал больного безобидного старикашку, приверженного к вышедшей из моды одежде и посещению нескромных заведений, именуемых публичными домами, которых на Плас-Пигаль оказалось великое множество. «Интересно, — думал с азартной насмешливостью Бертран, — что он делает с тамошними красотками? Для полноценной половой жизни он, пожалуй, уже слишком стар». Впрочем, конечно же, это были проблемы самого господина Мюллера, если только он не тратил на эти свои сомнительные удовольствия их с дядюшкой деньги. «Приедем в поместье, — решил Бертран, — потребую от этого седого сладострастника полного отчета о затраченных суммах. Он мне за каждый пфенниг отчитается». Он был полон нетерпеливого азарта и уже мысленно видел капиталы дядюшки своими. А как же иначе? В противном случае к чему бы дядюшке его призывать? Дядю Зигфрида Бертран представлял себе немощным стариком, который с трудом передвигал ноги и еженощно молил господа Бога, чтобы тот даровал ему быструю и безболезненную смерть. Несомненно, что приезда племянника дядя Зигфрид ожидал с великим нетерпением.

Похотливые походы господина Мюллера ничуть не привлекали Бертрана. Нет, к противоположному полу он, конечно, испытывал определенное влечение, но нравственное воспитание, полученное в сиротском доме, не позволяло Бертрану выливать семень на первую попавшуюся розу, тем более розу проститутки, совсем не заинтересованной в потомстве.

Поэтому он посетил лишь несколько забегаловок на Монмартре, но чаще бесцельно валялся на постели в своем номере, предаваясь бесплодным, но восхитительным мечтаниям о том, что его ожидает в ближайшем будущем. Аргентинок он почему-то представлял себе в пышных бальных платьях, женственными и томными, а аргентинцы, напротив, были как на подбор усатыми, черноглазыми и вспыльчивыми. В общем-то, это было понятным — представления Бертрана о далекой стране складывались из прочитанных в юности романов, которых в сиротском доме было превеликое множество. Сиротский дом располагался в здании, которое до того принадлежало муниципальной библиотеке города Дюссельдорфа, но муниципалитет, занятый восстановлением хозяйства, особых усилий по возврату книг в свою собственность не прилагал.

Два дня спустя господин Мюллер постучался к нему в номер ранним утром.

— Собирайтесь, Бертран, — сказал он. — Мы едем в аэропорт.

От большинства своих вещей молодой Гюльзенхирн по совету Мюллера избавился еще в Гамбурге. Более ценные вещи он продал своим друзьям, все менее ценное сплавил старьевщикам, а то, что не подошло друзьям и старьевщикам, он с большим сожалением отправил в мусорный бак на углу Кирхенштрассе и Милькенштрассе, неподалеку от дома, в котором жил. Поэтому собраться ему не стоило особого труда, больше всего времени ушло на душ и бритье.

Вызванное такси серым жучком стояло на углу улицы.

До него оставалось не более тридцати шагов, когда Мюллер вдруг преобразился. Забавный и безобидный старикашка неожиданно исчез, вместо него рядом с Бертраном оказался опасный, как змея, убийца, в сухом немощном теле господина Мюллера словно развернулась невидимая пружина.

— Ложись! — крикнул он и, не дожидаясь, когда Гюльзенхирн выполнит приказание, ловким движением сбил его на пыльный тротуар.

В руках господина Мюллера оказался небольшой черный пистолет, из которого он ловко принялся стрелять в нескольких прохожих, которые, как показались Бертрану, мирно двигались им навстречу. Но господин Мюллер оказался не столь уж неправым, а внешняя безобидность прохожих скрывала их агрессивность, — рассыпавшись по тротуару и используя фонари и урны, как естественное прикрытие, прохожие в свою очередь выхватили свои пистолеты и принялись стрелять в Мюллера. Однако спутник Бертрана Гюльзенштерна оказался более метким и ловким, нежели враги, — не прошло и минуты, как трое из них лежали на тротуаре неподвижно, словно мешки с тряпьем, а остальные показывали завидную осторожность, высовывая из-за укрытия лишь руку и без особого прицела стреляя в сторону, где находились Бертран и господин Мюллер.

— В машину! — прошипел спутник Бертрана. — Быстрее! Быстрее, ротцназе!

Оказавшись в машине, Мюллер бросил водителю несколько крупных купюр.

— В аэропорт Орли! — приказал он.

Водитель такси, немало изумленный произошедшим, но, тем не менее, не потерявший своих профессиональных навыков, стремительно рванул с места.

— Апаши? — спросил он, с уважением поглядывая на вороненый пистолет в руках клиента. — Не волнуйтесь, мсье, я знаю город, как пять своих пальцев. Мы оторвемся от негодяев, не будь я Гастон Крилье.

Таксист не соврал, когда они высаживались из машины в аэропорту, вокруг не было даже намеков на таинственных преследователей.

До рейса на Буэнос-Айрес оставалось около получаса, поэтому господин Мюллер бесцеремонно поволок Бертрана через таможенные и пограничные посты, размахивая документами и пачкой денег. Неизвестно, что больше оказало воздействия на таможенников и жандармов, но вскоре они уже бежали к самолету. Впрочем, Бертран даже нашел время, чтобы купить в киоске, расположенном на их пути, пачку газет и журналов, чтобы не скучать во время перелета.

Они еще приходили в себя, когда самолет начал разбег, чтобы покинуть негостеприимную французскую землю.

— Это Кардинал, — прошептал господин Миллер, неподвижным взглядом уставившись в затылок впереди сидящего пассажира. — Несомненно, это Кардинал. Но как он узнал?

Лезть к нему с расспросами Бертран не стал. Он был слишком напуган, чтобы проявлять любопытство. Прежние подозрения вновь ожили. Оказывается, путешествие не только обещало радужные перспективы, оно могло оказаться смертельно опасным! Об этом господин Мюллер не говорил.

Чтобы успокоиться, Бертран уткнулся в газету.

Но и тут его ожидали сюрпризы.

На первой полосе бульварной газетки огромными буквами сообщалось о криминальной сенсации. Французский язык Бертран знал достаточно хорошо, у них в школе при сиротском доме был неплохой преподаватель французского, да и работа кельнером способствовала обретению необходимых разговорных навыков.

«Убийство проститутки на Пляс Пигаль, — сообщала газета. — Неизвестный маньяк убил Натали Молинье. Перед тем, как убить женщину, он отрезал ей груди и пришил их на живот. Полиция разводит руками! Полицейский инспектор Бержье расписывается в своем бессилии!»

В центре страницы была помещена фотография проститутки неглиже. Судя по этой фотографии, при жизни Натали Молинье была миленьким созданием. Стройная блондиночка с довольно аппетитными формами. Так уж это было или не так, но Бертрану показалась, что и эта девица чем-то неуловимо напоминает Марику Рёкк в период ее кинематографического расцвета.

АРГЕНТИНА, ПОЕЗД НА САЛЬТУ,

12 июня 1953 года

Буэнос-Айрес Бертрана Гюльзенхирна разочаровал.

Город, конечно, был неплохой — с узкими, но чистыми улочками, множеством магазинов, но как успел разглядеть Бертран, на всем лежала незримая, но явственная атмосфера порока. Не зря же этот город называли Парижем Южной Америки. Но слишком много в нем было гужевого транспорта. Не красили его ни вид устья Ла-Платы, ни малоинтересные окрестности. Женщин на улицах хватало, одеты они были прекрасно и следовали в этом французской моде. Однако по глазам их было видно, что, получив достойное предложение, они с не меньшей охотой разоблачились бы. Бертран от города особого впечатления не получил, в памяти только и остались черноволосые и кареглазые красотки. Возможно, причиной тому была спешка, с которой они пересекли город. Возможно, этот город следовало изучать, по-испански не спеша, посещая небольшие уютные пульхерии, в которых подавались национальные блюда и раздольно пили вино, лениво ссорились и незатейливо дрались на ножах, не смотря на всю неугомонность энергичной аргентинской полиции. Натуры восторженные и романтические после посещения Буэнос-Айреса, несомненно бы, взахлеб рассказывали истории, в которых испанская страсть смешивалась с негритянской меланхолией и стоическим индейским терпением. Но Бертрану ничего подобного увидеть не удалось. В его памяти Буэнос-Айрес остался ленивым пыльным городом, по улицам которого стремительно таскал его господин Мюллер, посещая таинственные адреса и ведя загадочные разговоры, которые вызывали в Бертране скуку и нетерпеливое раздражение.

Поэтому он с облегчением воспринял момент, когда они сели на поезд, идущий в Сальту. Некоторое время господин Мюллер дотошно расспрашивал Бертрана, не заметил ли тот при посадке чего-нибудь подозрительного, но поскольку Бертран ничего подозрительного не заметил, его спутник несколько успокоился. Но тут неожиданно выяснилось, что один из чемоданов, в котором находились рубашки Бертрана, исчез.

— Жулики, — философски заметил господин Мюллер, освобождаясь от пиджака. — В Буэнос-Айресе большая безработица, милейший Бертран. Вы видели, сколько метисов слоняется по перрону? Работать на плантациях они не хотят, для всякой иной работы они тоже достаточно ленивы, а вот воровать научились. Да не переживайте, Бертран, в Сальте мы купим новые вещи, и перед вашим дядюшкой вы покажетесь в достойном виде. Это я вам обещаю.

За окном медленно тянулись пригородные строения, в вагоне быстро становилось душно и жарко, и Гюльзенхирн понял, что путешествие будет нелегким. Особенно удручало отсутствие сорочек. У той, что была на Бертране, под мышками уже темнели потные круги, и не было никакой возможности поменять ее.

— Садитесь, — сказал Мюллер. — Я хотел бы поговорить с вами, Бертран, о вашем дядюшке.

Бертран сел, недоверчиво глядя на спутника.

— Так вы мне все наврали? — спросил он, вглядываясь в бледное лицо.

Бледное невыразительное лицо спутника порозовело.

— Как вы бестактны, — пожевав губы, упрекнул Мюллер юного собеседника. — Нет, я не обманул вас, Бертран. Более того, пожалуй, я рассказал вам не все, а кое в чем даже немного умышленно ошибся.

— Да? — Бертран склонил голову, саркастически улыбаясь. — Тогда подошло время рассказать правду.

— Для всей правды, — спокойно отвечал Мюллер, нисколько не смущаясь недоверчивой напористостью своего спутника, — время еще не пришло. Вся правда, пожалуй, потрясет вас. Поэтому я постараюсь вводить вас в курс постепенно, мой молодой друг, и вы можете смело поверить мне, что это я делаю исключительно для вашей пользы.

Он задумчиво помолчал, играя идиотским пестрым перышком, неведомо откуда появившимся за лентой его черной широкополой шляпы.

— Помнится, я говорил вам, что поместья вашего дядюшки обширны, — сказал он, наконец. — Но я не говорил вам, Бертран, насколько они обширны. Пожалуй, владения вашего дяди вполне можно сравнить с небольшим государством — площадь этих владений составляет около двух тысяч квадратных лье, на которых проживает около десяти тысяч человек. И представьте себе, ваш дядюшка является повелителем этих жителей. Каждое его слово является своего рода законом. Надо сказать, Бертран, ваш дядюшка в высшей степени необычный человек.

— Вы сказали, около тысячи лье? — выделил голосом Бертран.

Его собеседник смущенно замахал руками.

— Конечно же, — поправился он. — Я оговорился. Разумеется, что речь шла о милях или, если вы того пожелаете, километрах. Но речь совсем не об этом, Бертран. Речь идет о вашем дяде. Надо сказать, ваш дядя совершенно нетерпим к людям, которые пытаются ему противоречить. Вас это не смущает?

— С какой стати? — удивился Гюльзенхирн. — Наоборот, я считаю, что владелец крупного состояния и обширного земельного надела заслуживает того, чтобы к его мнению прислушивались.

— Превосходно, — с одобрением в голосе заметил господин Мюллер. — Думается, я в вас не ошибся, молодой человек. Вы умны и к тому же в достаточной степени самоуверенны. Надеюсь, это поможет вам сохранить душевное равновесие во владениях дяди.

Внезапно он замолчал, прислушался к происходящему в коридоре, привстал, извлекая из кармана пистолет. На этот раз у господина Мюллера в руке был парабеллум. Застав войну, пусть и в самом ее конце, Бертран Гюльзенхирн научился разбираться в оружии. Да, это был тяжелый парабеллум армейского образца, грозное оружие в руках того, кто умел им владеть. Судя по парижским событиям, Ганс Мюллер оружием владел в совершенстве.

Бертран ошарашено смотрел на спутника. Мюллер производил впечатление психически больного человека, в крайнем случае, неуравновешенного. Сам Бертран не слышал ничего подозрительного и не мог взять в толк, с чего же вскинулся его наперсник, оборвав поучения?

Господин Мюллер прижал палец к тонким бледным губам, осторожно передернул затвор пистолета. Теперь и Бертран явственно услышал, что за дверью кто-то напряженно дышит.

Господин Мюллер рывком открыл дверь.

Перед дверью стоял метис с коробом торговца. В коробе виднелись бутылочки пива, пачки печенья и сушеных креветок, иная мелочь — обычный набор торговца, промышляющего в поездах. Но господин Мюллер так не думал. Рывком он втянул метиса в купе, запер за ним дверь, одновременно упирая ствол парабеллума в подбородок торговца.

Метис забормотал что-то непонятное. Скорее всего, он говорил по-испански, а этого языка Бертран не знал, к тому же язык был осложнен местным диалектом, о существовании которого Бертран в Европе даже не подозревал.

Господин Мюллер что-то спросил метиса.

Тот торопливо затараторил, но, видимо, он говорил совсем не то, что хотелось услышать господину Мюллеру. Тот коротко размахнулся и стволом пистолета ударил метиса в пах, одновременно зажимая ему рот рукой. Бертран удивился, как все ловко получается у его спутника, словно он всю жизнь занимался подобными делами. Метис согнулся, и мучитель потащил его в туалетную комнату, захлопнув дверь перед носом Бертрана. Очевидно, господин Мюллер не желал, чтобы при его беседе с торговцем присутствовал молодой Гюльзенхирн.

Бертран сел, охватывая голову руками. Происходящее казалось ему бредовым сном. Непонятные покушения и более чем непонятные намеки господина Мюллера заставляли задуматься над происходящим. Теперь Бертран окончательно уверился, что попал в лапы психически неуравновешенного человека, возможно даже маньяка, который собирался использовать Бертрана в неведомых целях. Вряд ли это было убийство, ради этого господин Мюллер не стал бы его тащить на другое полушарие планеты, прикончил бы его в родном Гамбурге. Однако неизвестность пугает. Бертран прислушивался к происходящему в туалетной комнате, но слышал лишь короткие лающие вопросы господина Мюллера и невнятное мычание метиса. Потом в ванной что-то глухо стукнулось об пол и наступила тишина.

Бертран поднял голову.

Дверь в туалетную комнату отворилась, и показался улыбающийся господин Мюллер. Господи, он выглядел умиротворенным!

— Бертран, — тоном, не допускающим пререканий, сказал господин Мюллер. — Надо открыть окно.

Бертран не смог бы объяснить, почему он повиновался, но когда окно было открыто, и в купе ворвался ветер, вызванный движением поезда, господин Мюллер позвал его в туалетную комнату. Метис неподвижно лежал на полу и на лице его стыл испуг.

— Возьми его за ноги! — приказал господин Мюллер, впервые обращаясь к Бертрану на «ты», и Бертран, не рассуждая, повиновался ему. Тело метиса было теплым и вялым, возможно, торговец был еще жив. Торговец или шпион? Ответа на этот вопрос не было.

Вдвоем они подтащили метиса к окну. Дальше все сделал господин Мюллер. С ловкостью, которой было трудно ожидать от человека его возраста, Мюллер сунул голову торговца в распахнутое окно, умело и быстро толкнул тело, и в купе никого не осталось, кроме него и Бертрана.

Мюллер расширенными глазами посмотрел на своего спутника, и Бертрану передалось возбуждение, которое испытывал его пожилой наперсник. Господину Мюллеру нравилось убивать!

— Все объяснения потом, — услышал Бертран тихий вкрадчивый шепот. — Поймите, мой дорогой мальчик, со шпионами только так и надо поступать. Сегодня ты пожалеешь их, а завтра не пожалеют тебя.

Господин Мюллер брезгливо поднял корзинку с товарами и хотел выбросить ее в окно, но передумал и, только оставив на столике пиво, он швырнул корзинку вслед за ее несчастным хозяином.

— До баварского этому пиву, конечно, далеко, — благодушно сказал он, умело открывая одну бутылку и протягивая ее Бертрану. — Но жажду оно все-таки утоляет.

Бертран умоляюще и бессмысленно посмотрел на спутника и бросился в туалет. Некоторое время его рвало. Хотелось немедленно бежать, соседство с человеком, который так хладнокровно выбросил с поезда торговца, сделав при этом его, Бертрана Гюльзенхирна, сообщником. Но бежать было невозможно, страшный господин Мюллер что-то мурлыкал за дверью, а Бертран находился в его власти — без денег, без документов, которые Мюллер держал у себя, без знания языков и обычаев чужой страны Бертран чувствовал себя беспомощным младенцем. Он пришел в себя, умылся, посидел немного на унитазе, разглядывая бедное убранство ванной комнаты. Выходить не хотелось. Но и отсиживаться в туалетной комнате было просто глупо.

Поколебавшись немного, Бертран потянул ручку двери.

Господин Мюллер пил пиво.

— Что же это вы, милый Бертран? — спросил он, глядя на молодого спутника бесцветными глазами. — Нервы, нервы. Понимаю. Но ведь это просто шпион, не заслуживающий иной участи. А о полиции не беспокойтесь, мы выбросили его в реку, а она кишит аллигаторами. Будьте мужчиной, Бертран! Хладнокровие и отвага — вот чего вам пока не хватает. Надо привыкать. Ваш дядя — сильный человек, Бертран, а вы должны стать достойными вашего дяди.

Жестом он предложил Бертрану сесть.

— Боже мой, на кого вы похожи! — всплеснул он руками. — Бертран, вы испачкали рубашку!

— Вы же знаете, что у меня нет другой, — пробормотал Гюльзенхирн.

Господин Мюллер принялся возиться в своем чемодане.

Рубашка, которую он протянул своему спутнику, была украшена кружевами. Только теперь Бертран обратил внимание, что на самом господине Мюллере такая же рубашка.

— Надевайте, надевайте, — с отеческой строгостью приказал Мюллер. — Можете не сомневаться, я делаю все, чтобы ваш дядюшка был удовлетворен. Кстати, Бертран, я говорил вам, что ваш дядя сменил имя? Теперь его зовут не Зигфридом, он отверг свое прежнее имя. Значит — быть посему. Теперь вашего дядю зовут Луи, и я скажу вам, господин Гюльзенхирн, это имеет особый смысл. Имя человека определяет его судьбу. Ваш дядя переломил судьбу. Отринув имя, которое в прежней жизни привело ее к полному крушению, ваш дядя начал новую жизнь.

«Бред! — раздраженно подумал Бертран, облачаясь в новую рубашку и чувствуя себя в ней глупо и неудобно. — Все бред! А я никак не смогу понять, чего этот человек хочет от меня». Утешало одно — убивать его пока никто не собирался. Тем не менее, Бертран понимал, что должен бежать при первой же возможности. Дальнейшее путешествие с господином Мюллером пугало его. Возможно, что жуткая смерть блондинок в Гамбурге и Париже были тоже связаны с его странным попутчиком, в нарушениях психики которого Бертран уже не сомневался. Прямо спросить об этом своего страшного спутника Бертран боялся. Кто знает, на что будет способен психбольной, узнав, что его жуткая тайна открыта?

— Пройдем в ресторан? — предложил господин Мюллер. — Покушаем, поболтаем… Мне еще многое надо рассказать вам, Бертран. Я должен вас подготовить. Понимаете, я ведь уже говорил вам, что владения вашего дядюшки — это настоящее государство. И это действительно так. Мы называем его Паризией… Бертран? Вы совсем не слушаете меня!

Бертран Гюльзенхирн с трудом заставил себя посмотреть на спутника.

Благообразное бледное лицо Ганса Мюллера было спокойным, короткие седые волосы делали спутника Бертрана безобидным старичком. На щеках его горел еле заметный склеротический румянец. Внешним видом и своей старомодной одеждой господин Мюллер казался принадлежащим прошлому — безобидная букашка из книжного шкафа, в котором хранилась «Майн Кампф».

— Я плохо себя чувствую, — делая над собой усилие, сказал Бертран. — С вашего разрешения, господин Мюллер, я полежу и отдохну. Стремительность событий выбивает меня из колеи. Вам, в самом деле, абсолютно не жаль этого человека?

Его спутник рассыпался мелким смешком, напоминающим кашель.

— Ах, Бертран, — отсмеявшись, сказал он. — Вот она, ваша ошибка. Запомните, Бертран, негр ни при каких условиях не может стать человеком. Это всего-навсего говорящее животное, способное выполнять простейшие команды своего белого дрессировщика.

— Негр? — неохотно удивился Бертран. — Мне показалось, что мы имели дело с метисом.

— У нас в Паризии мы называем их неграми, — развел руками Ганс Мюллер. — Надо заметить, так значительно удобнее.

Несомненно, этот человек был безумен. И вместе с тем он был немцем. Бертран мог поклясться в этом. Он боялся своего спутника, способного без угрызений совести расстрелять врагов на пустынной улице французской столицы, выбросить на ходу поезда торговца, предварительно подвергнув его коротким, но, несомненно, мучительным пыткам, а быть может, причастного к садистским убийствам женщин (Бертран в этом последнем почти уже не сомневался). Он боялся и не понимал этого человека. Да и все происходящее удручало и вводило в недоумение. Дядюшкино поместье, которое неожиданно разрослось до латифундии, чтобы еще через некоторое время обратиться в государство, имеющее конкретное наименование Паризия, теперь казалось Бертрану Гюльзенхирну столь же фантастическим, как государство пингвинов в Антарктиде. Безумие окружало его, кружило голову, а господин Мюллер казался ему Мефистофелем, который искушал Бертрана точно так же, как некогда он это делал с доктором Фаустом. Этот бледный человечек внушал Гюльзенхирну страх и отвращение. Теперь он мог лишь надеяться, что в конце этого жуткого путешествия его действительно встретит заботливый дядюшка, пусть он даже и зовется теперь Луи. Дядюшка Луи… Пусть будет так. Лишь бы он встретил Бертарана и спас его от этого странного человека, который с несомненным удовольствием смаковал пиво, еще совсем недавно принадлежавшее человеку, чью плоть сейчас с азартом разрывали аллигаторы Параны.

Смена дядей его имени ни сколько не удивляла Бертрана. Из рассказов матери он знал, что Зигфрид Таудлиц принадлежал к ордену таинственного и всемогущего ордена «Аненэрбе» и с поражением Третьего рейха был вынужден бежать из страны, в которой он неожиданно лишился своего всемогущества и оказался низвергнут до разыскиваемого компетентными службами парии. Естественно, чтобы выжить, он должен был поменять свое имя и спрятаться там, где его никогда бы не настигла карающая рука несправедливого правосудия.

— Пойду, погуляю, — сказал Ганс Мюллер. — Милейший Бертран, мне бы не хотелось, чтобы вы поступили необдуманно и опрометчиво. Я поклялся вашему дяде, что доставлю вас в целости и сохранности. Дайте и вы слово, что не будете рисковать своей жизнью, ведь она драгоценна не только для вас, еще более дорожу вашей жизнью я.

— Господин Мюллер, — неожиданно повинуясь какому-то наитию, спросил Бертран. — Вам действительно нравилась Марика Рёкк?

Последствия его вопроса оказались неожиданными. Спутник Бертрана неожиданно побагровел, возбужденно затрясся, задыхаясь, он принялся глотать воздух, глядя на Бертрана выпученными стеклянными глазами. Не говоря ни слова, он ринулся к своему саквояжу, и на свет божий появился уже знакомый молодому Гюльзенхирну шприц. Дрожащими руками господин Мюллер наполнил шприц желтоватой жидкостью из ампулы, нетерпеливо покусывая губы, освободил дряблый веснушчатый сгиб руки, который украшали многочисленные красные точки, и умело вонзил иглу во вздувшуюся хищную синюю вену.

После укола господин Мюллер быстро успокоился. Вид у него стал сонливым, и тут уж даже неискушенный во многих житейских вещах Бертран Гюльзенхирн мог смело закладывать в споре собственную голову, что никаким лекарством от давления тут и не пахло, наркотик себе вколол господин Мюллер, скорее всего, морфий. А что бы еще его так быстро успокоило и сделало вялым?

Ганс Мюллер блаженно поулыбался, глядя в пространство перед собой, потом неохотно повернулся к спутнику и, страдальчески вздохнув, сказал:

— Ах, любезный Бертран, ну, разве можно так волновать человека? Разве вы сами никогда не видели «Девушки моей мечты»?

САЛЬТА,

18 июня 1953 года

Вокзал в Сальте был вычурным сооружением, более приличествующей Мадриду или Севилье, где оно выглядело куда более естественным. Метисов и мулатов здесь было даже больше, чем в Буэнос-Айресе, поэтому, выходя из вагона, Бертран Гюльзенхирн уделил больше внимания единственному чемодану с пожитками, еще оставшемуся у него. Впрочем, большой пользы бдительность Бертрана не принесла — чемодан украли на входе в вокзал, когда от вагона, который они только что покинули, послышался душераздирающий вопль, и по перрону заметались взбудораженные карабинеры во главе с черноусым и властным коменданте. Бертран не стал останавливаться и смотреть назад, он уже точно мог сказать, что произошло в поезде. Зря, что ли его спутник любезничал с молодой блондинкой, единственной обитательницы шестого купе, которая ехала в Сальту после окончания учебного семестра в столичном университете. Ранним утром, погруженный в угрюмые размышления Бертран видел, как в их купе скользнул отсутствовавший Ганс Мюллер. Был он озабочен и одет был в странный передник из черной резины, а руки держал выставленными перед собой, как хирург во время операции. Господин Мюллер скрылся в туалетной комнате, где сразу же зажурчала вода, и не было никаких сомнений, после чего моет руки его жутковатый попутчик. Через некоторое время господин Мюллер появился из комнаты уже без передника и, мурлыкая «Лили Марлен», принялся протирать ручки двери и саму дверь куском полотна. Был он совершенно спокоен, а Бертрана долго трясло при одной только мысли, что происходило в соседнем купе. Больше всего его поражало, что женщина не кричала, наверное, предусмотрительный господин Мюллер надежно заткнул ей рот.

— Зачем? — пробормотал Бертран, не глядя на спутника.

— Трудно бороться с искушениями, — так же тихо сказал господин Мюллер и просительно обратился к Бертрану. — Только не говорите дяде, мой дорогой Бертран. Не выдавайте меня. Ваш дядя наказывал мне, чтобы в дороге я не увлекался женщинами. Как видите, я его ослушался. Искус оказался сильнее.

Он беспомощно улыбнулся, горбя худые плечи.

— Вы называете это увлечением? — Бертран был поражен.

Господин Мюллер качнул головой.

— А разве это можно назвать иначе? Вы осуждаете меня. Имеете право, милейший Бертран. Но имейте в виду, в последнем случае вы тоже были повинны.

— Я? — потрясенно воскликнул Гюльзенхирн, останавливаясь.

— Ради Бога, — Мюллер потянул его за руку. — Не привлекайте внимания, до Паризии еще далеко. Конечно же, вы тоже виноваты, Бертран. Не упомяните вы о Марике Рёкк, бес искушения, быть может, оказался бы не столь настойчивым и я смог бы преодолеть его зов. Сюда, Бертран! — спутник ловко подтолкнул его к стоящему на привокзальной площади автомобилю. Собственно, их стояло несколько, но только салон этой машины был пуст. — На остальные авто не обращайте внимания, это всего-навсего ваша охрана.

— Я хотел бы заехать в магазин, — сказал Бертран. — У меня похитили все вещи. Я остался голым, господин Мюллер.

— Вещи вам приготовлены, — сказал спутник. — А что касается Ганса Карла Мюллера, мой дорогой Бертран, то сегодня он умер. Я герцог де Роган. И не смотрите на меня так, Бертран. Я ваш настоящий друг. Просто я не хотел бы, чтобы вы удивлялись, когда водитель и охрана в дороге станут называть меня моей светлостью.

Захлопнув за ошеломленным Бертраном дверцу, Ганс Мюллер, неожиданно превратившийся в герцога де Рогана, сел рядом с водителем. Метаморфоза, похоже, коснулась не только его имени, новоявленный герцог, казалось, стал шире в плечах, обрел еще большую властность и даже взгляд его обрел холодное высокомерие аристократа, которому волею судьбы приходится общаться с быдлом.

— Можете ехать, — резко приказал он.

Водитель в кожаном шлеме, в занимающих пол-лица очках взялся за руль руками в больших коричневых крагах, и отчеканил:

— Слушаюсь, ваша светлость!

Господин Мюллер (у Бертрана не поворачивался язык, чтобы назвать герцогом этого патентованного убийцу, называющего свое жуткое ремесло увлечением) повернулся к Бертрану:

— Скоро, — пообещал он, — очень скоро, мой милый принц Бертран, вы сможете узрить наше королевство. Можете не сомневаться, королевство потрясет вас. Ваш дядя ждет вас с великим нетерпением, он уже выслал вам навстречу почетный кортеж, он встретит нас в Лимо.

Больше всего Бертрану хотелось прекратить это безумие. Рассудок его сопротивлялся происходящему, но кортеж следующих за ними машин не давал окончательно отринуть все, что говорил новоявленный герцог. Как его? Де Роган? Бертран посмотрел на своего спутника и вновь поразился произошедшей с ним метаморфозе. Хищный и боязливый паучок, опасающийся света, исчез. На переднем сиденье сидел хозяин жизни, ощущающий свое полное превосходство над окружающими.

Оставалось только надеяться на встречу с дядей. Бертран очень надеялся, что Зигфрид Таудлиц сумеет рассеять все наваждения и представить жизнь такой, как она есть. В конце концов, представления о жизни господина Мюллера вполне могли не совпадать с реальным положением дел в силу его, мягко говоря, психической неадекватности.

Машины мчались вперед, разгоняя встречных хриплыми звуками клаксонов. Дорога была плохой, их сильно трясло, но новоявленный герцог, казалось, совершенно не замечал этого. Вид у него был такой, словно он и в самом деле был властелином этого мира, наделенным правом казнить и миловать, а следовательно, убийства женщин, совершенные им на долгом пути из Европы в неведомую Паризию, были не преступлением, а всего лишь невинными шалостями, призванными скрасить дорогу и немного развеять скуку господина, оказавшегося вдали от своего дома. Бертран посмотрел на шофера. Очки скрывали большую часть вытянутого лица водителя, видны были лишь его упрямо сжатые губы.

Городские строения закончились, и потянулась степь, в которой возвышались колючие кактусы сине-зеленого цвета, среди песка и ржавой жесткой травы. Бертран понял, что это и есть те самые пампасы, о которых упоминалось в книгах.

Впереди неровной полоской темнела горная гряда, выше ее, сливаясь с небесной синевой и облаками, белели снежные пики.

Спустя некоторое время однообразной гонки по дороге машины остановились.

Пейзаж снова изменился — пампасы сменили густые заросли, которые делали дорогу почти невидимой. Лес окружал машины со всех сторон, он жил непостижимой жизнью, загадочные крики, доносящиеся из его глубины, только еще больше укрепляли сознание, что в сердце этого мира живет тайна.

Селение, около которого они остановились, выглядело россыпью травяных хижин, около которых толпились угрюмые индейцы в пестрых и ветхих одеяниях. Единственный деревянный домик в глубине селения выделялся своей добротностью. Около домика стояло несколько вооруженных двуручными мечами людей, одетых в старинные камзолы, которым полностью соответствовали и иные одеяния, включая шляпы с пышными перьями. Люди эти были европейцами, более всего они походили на древних рыцарей, какими их изображали иллюстраторы старинных книг и художники на картинах. Рядом с полуголыми индейцами эти рыцари выглядели неуместно, как выглядел бы украшенный татуировками туземец с Соломоновых островов в кабине мессершмитта.

— Бертран, — сказал Мюллер (или это сказал герцог де Роган?) — Вы когда-нибудь ездили верхом?

— Никогда, — признался Гюльзенхирн, с жадным любопытством наблюдая за рыцарями. Похоже, что здесь они исполняли обязанности надсмотрщиков. В руках у некоторых были бичи, которыми рыцари пользовались весьма умело. Вскоре индейцев у хижин не было, все они скрылись в густых зарослях сельвы. Остались только рыцари, которые в свою очередь с непонятным жадным любопытством наблюдали за Гюльзенхирном и низко кланялись ему, едва только замечали, что взгляд Бертрана останавливается на ком-нибудь из них.

— Жаль, — равнодушно сказал герцог. — Ну, ничего. Все мы однажды учимся чему-то новому. Это не так уж и трудно, клянусь святой Эльзой!

Он внимательно оглядел Бертрана и остался недоволен увиденным.

— А теперь, любезный Бертран, — сказал герцог де Роган, — теперь мы с вами оденемся в подобающие одежды. Эй, кто там? Одежду родственнику нашего короля!

КОННЫЕ ПРОГУЛКИ БЛАГОРОДНЫХ РЫЦАРЕЙ,

18 июня 1953 года

Господа, кто из вас и когда в первый раз ездил на лошади?

Есть такие? Следовательно, обязательно найдутся те, кто будет сочувствовать Бертрану Гюльзенхирну всеми силами своей души. Пусть даже лошадь ему досталась смирная, можно даже сказать ленивая, на разные пакости не слишком способная, все равно после первой же стоянки Бертран начал двигаться, как истинный кавалерист. Его до этого прямые ноги обрели замысловатую кривизну, соответствующую бокам гнусного животного, чья неровная иноходь способствовала обретению если не геморроя, то, несомненно, нечто родственного ему. В общем, все было по той самой немецкой поговорке, которая гласит, что мастерство рождается преодолением трудностей.

Одет он сейчас был более чем странно. Даже не странно, а скорее непривычно, потому что, если говорить честно, одежда его имела определенное изящество. На нем был короткий синий камзол, представляющий собой длинный жилет с баской, достигающей до половины бедер. На баске были карманы, но, к сожалению, сейчас они пусты. Под камзолом надета была батистовая рубашка и кружевной галстук. Рукава заканчивались широкими обшлагами-раструбами. Тесные штаны бежевого цвета доходили до колен. На штаны внизу были натянуты чулки, которые стягивались алыми подвязками. Сам бы одеться Бертран вряд ли сумел, но ему помогали люди, в которых даже взрослевший в люмпенизированной военной Европе тотчас узнал лакеев. Не то, чтобы они были в ливреях, нет, он узнал их по выражению лиц и подобострастной угодливости, с которой они одевали его. Надо ли говорить, что лакеи были мулатами?

Сейчас из узкого кармана кафтана торчала изящная шпага, которая внушала Бертрану серьезные опасения. Он всегда с опаской относился к холодному оружию, подозревая в кровожадности даже кухонные ножи. Необходимость носить тонкую смертельно звенящую полоску металла, специально предназначенную для убийства, всерьез беспокоила Гюльзенхирна. Пожалуй, старый и испытанный фаустпатрон, пусть он был тяжелее и неудобнее, Бертран принял бы с большим спокойствием.

— Вы великолепны, принц, — воскликнул герцог де Роган, впервые увидев одетого в новые одежды Бертрана. — Более того, боюсь, что знатные девицы будут драться между собой из-за обладания вашим платком!

Бертран чувствовал себя попугаем, опереньем которого восхищаются знатоки.

Герцог был по-прежнему одет в темное, правда, одежды стали значительно более старинного покроя и не уступали по фасону одеждам Бертрана. На герцоге по-прежнему была широкополая шляпа с легкомысленным пером.

Ловко восседая на своем коне, герцог продолжил свои безумные поучения:

— Как я уже говорил вам, уважаемый принц, совсем скоро мы будем в Паризии. Это монархическое государство, и королем в нем является ваш дядя. Боже вас упаси называть его прежним именем, он это имя отверг. Но разве имеет кто-нибудь из нас моральное право осудить своего короля? Теперь его зовут Луи, и он из славного рода французских королей, являясь в этом ряду шестнадцатым по счету. Как к каждому монарху, обращаться к нему следует соответственно — Ваше величество. Особо доверенные лица и те, кого король удостоил своей царственной дружбы, могут обращаться к нему — «сир». К остальному дворянству следует обращаться, именуя их «Ваша светлость», но вы, как принц и наследник вашего дяди, можете именовать их просто по имени или по титулу.

Государственным языком Паризии является французский язык. Но это вовсе не значит, что вы должны изъясняться именно на французском языке. Французским языком считается тот язык, на котором изъясняется подавляющее большинство дворянства. Надеюсь, вы уже догадались, что это за язык? Главное, не следует подчеркивать, что вам известно, чем этот язык отличен от французского. Вы понимаете меня? За этим следят очень сурово, очень, принц. За это можно поплатиться головой.

И ради Бога, не называйте Аргентину ее именем. Мы, жители Паризии, именуем ее Испанией. Дипломатических отношений у нас по вполне понятным причинам нет. Можно сказать, мы пока существуем инкогнито.

Герцог тонко улыбнулся.

— Бедный мальчик! У вас омлет в голове! Это пройдет, Бертран, однажды это пройдет. Не задумывайтесь над моими словами, любуйтесь окружающим миром. Видите, как суетятся викуньи на склонах вон той горы?

Легко сказать, любуйтесь! У Бертрана были веские причины думать о совершенно иных вещах, от которых кружилась его бедная голова. И ведь было от чего закружиться голове молодого Гюльзенхирна! Он был окружен сумасшедшими, и эти сумасшедшие явно ставили своей целью свести с ума его самого! Для этого они придумали несуществующее королевство, обрядили его в старинные вещи и объявили принцем. Для этого и только для этого они устроили сумасшедший марафон, финишем которого для Бертрана могла стать лишь палата психиатрической клиники. Господи всемилостивый! Как он уповал теперь на встречу с дядей, единственным человеком, который мог избавить его от безумцев и вновь убедить Бертрана, что мир рационален и прост в своем устройстве.

Вечером, когда они закончили переход, Бертран с трудом добрался до постели. Седалище его было натерто до такой степени, что Бертран ненавидел всех существ на Земле, которые когда-то ходили под седлом или запрягались в упряжки. Бессильно раскинувшись на постели, он слушал, как у его комнаты ежечасно меняются часовые, о чем легко догадывалось по церемониальному постукиванию алебард и лязгам скрещиваемых караулом шпаг, Бертран лихорадочно обдумывал происходящее. Надо ли говорить, что все случившееся с ним, Бертраном, воспринималось не иначе, как безумная игра, ставки в которой были не обозначены, а потому непонятны.

О каком государстве на территории суверенной Аргентины могла идти речь? Тем более созданном проклинаемым миром племенем несчастных немцев, чье имя после газовых камер Освенцима и Дахау стало едва ли не нарицательным для обозначения тех, кто стремится к мировому господству и способен ради этого господства воздвигнуть горы трупов, едва ли уступающих Монблану?

Вокруг была сельва. Она жила и дышала на маленький деревянный домик, принявший путников на ночь. В таинственных шорохах, вскрикиваниях обезьян на верхушках ночных деревьев, в далеком реве ягуара слышалась смертельная угроза тем, кто осмелился вступить под сень деревьев, составляющих единое и неразделимое существо.

И еще одна причина не давала заснуть Бертрану Гюльзенхирну. Быть может, эта причина была гораздо существенней его размышлений. Москиты! Чертовых насекомых, казалось, не могла остановить ни одна преграда на свете, писк этих насекомых вызывал внутренний трепет, а укусы были болезненны, и от них нельзя было укрыться даже под душным одеялом. Бертран понял, что ему предстоит бессонная ночь. Эту неприятность тоже следовало отнести на счет господина Мюллера, ставшего в одночасье герцогом де Роганом.

Ближе к полуночи Бертран не выдержал.

Распахнув двери, он обратился к неподвижно застывшим у входа гвардейцам:

— Эй, кто-нибудь! Нельзя ли принести какое-то средство от москитов?

Никакой реакции на слова Бертрана не последовала. Одетые в черные одеяния гвардейцы были в украшенных перьями шляпах, с которых на их лица свисали густые противомоскитные сетки, поэтому лица гвардейцев не были видны. Гвардейцы опирались на алебарды, украшенные у их рубящей части разноцветными лентами.

— Я хочу получить что-нибудь против москитов! — капризно вскричал Бертран. — Я не могу уснуть из-за этих всесущих тварей!

Дежурившие у дверей караульные никак не отреагировали на обращение Бертрана. Они были похожи на манекены, которых выставили на ночь в витрине магазина. Сходство было столь разительным, что Бертран едва удержался от желания приподнять сетку одного из них, чтобы увидеть лицо охранника, но рукоять «парабеллума» за поясом у того удержала Гюльзенхирна от опрометчивого и, быть может, смертельно опасного поступка. Он вновь пытался воззвать к милосердию охранников. Бесполезное занятие — охранники оставались недвижимыми.

Однако отворилась дверь напротив, и из нее выглянул герцог де Роган в длинной до пят ночной рубашке. В руке герцог держал канделябр с тремя неярко горящими свечами.

— Что случилось, мой милый Бертран? — поинтересовался герцог.

Узнав о причине бессонницы, герцог взволновался.

— Сейчас, мой дорогой Бертран, — сказал он, направляясь на выход из дома. — Ложитесь в постель, меры будут приняты незамедлительно!

И в самом деле, едва Бертран вернулся в постель, в комнате его появились два мулата, держащие в руках опахала, которыми они, встав в изголовье, принялись отгонять москитов от постели. Под нежные дуновения воздуха Бертран и заснул, с облегчением заметив сонно, что в любом человеке, даже в закоренелом убийце, забывшем Бога, живет все-таки иной раз сострадание к ближнему своему.

Сон, который ему приснился, был бредовым продолжением сумасшедшего дня. Иного и быть не могло, слишком много Бертран испытал и услышал в этот день.

Именно потому ему приснился дядя.

Дядя был в форме штурмбаннфюрера СС, на голове у него желтела корона. Дядю окружали обнаженные женщины. Лица у них были привлекательными, но было в них и какое-то уродство, причины которого Бертран Гюльзенхирн вначале не мог понять. Только приблизившись ближе, он увидел, что груди женщин расположены не там, где им надлежало быть от природы, они располагались в два ряда по три соска в каждом на животах женщин.

— Дядя! — радостно сказал Бертран. — Милый дядя, как я рад вас видеть!

Штурмбаннфюрер Таудлиц хмуро и неприветливо оглядел племянника.

— Материал прибыл, милейший де Роган, — сказал он. — Только осторожнее, это все-таки наследник. Вы должны проявить все свое мастерство, дорогой герцог. И ради Бога, не используйте пересадочных материалов от черномазых.

Бертрана схватили за руки и уложили на операционный стол. Свет мощных ламп слепил его, но все-таки Бертран видел прелестные лица женщин, разглядывающих его с хищной радостью. Еще он чувствовал, как его раздевают и руки то ли герцога де Рогана, то ли Ганса Мюллера исследуют его пах.

— Да-да, — прогудел над головой дядюшка Зигфрид. — В два ряда по всему животу!

Бертран вскрикнул и провалился в черную бездну, из которой доносилось злорадное женское хихиканье.

КОННЫЕ ПРОГУЛКИ БЛАГОРОДНЫХ РЫЦАРЕЙ,

19 июня 1953 года

Естественно, что за ночь он не выспался, а потому проснулся в скверном настроении. Одна только мысль, что придется вновь садиться на лошадь, приводила Бертрана в ужас. Уныло он смотрел, как к домику подводят лошадь.

— Не могу, — стонущим голосом сказал он. — Честное слово, не могу!

— Терпите, дорогой Бертран, — елейно сказал герцог де Роган. — Я понимаю, с непривычки это нестерпимо, но не сидеть ведь вам в седле по-женски? Я распорядился о паланкине, но это будет не скоро. Еще шестьдесят лье придется проделать верхом.

Бертран уже смирился с тем, что расстояние отныне измерялось в лье, с внезапным превращением господина Мюллера в герцога де Рогана, с тем, что из простого немецкого обывателя он неожиданно превратился в важную, хотя и непонятную ему самому персону при королевском дворе неведомо какого государства, но не мог смириться с тем, что ему вновь придется набивать синяки на седалище и под мерную трусцу лошади выслушивать нудные и бредовые поучения новоявленного герцога. Тем не менее именно это пришлось ему делать уже с утра.

— Не вздумайте, — поучал герцог, небрежным движением руки заставляя свою лошадь держаться рядом с лошадью Бертрана, — не вздумайте дать понять окружающим, что язык, на котором они говорят, является не французским, а немецким. За подобную вину можно лишиться головы. Априорно полагается, что все мы говорим на французском языке, но где можно было найти столько немцев, в совершенстве владеющих французским языком?

Послушайте, милейший Бертран, как-то вы инертно держитесь. У вас что, нет никаких вопросов?

Вопросы к спутнику у Бертрана имелись, но он был слишком углублен в собственные переживания, а потому этих вопросов не задавал. В другое время он был бы даже рад этому невероятному путешествию, ведь он никуда дальше Гамбурга не выезжал. Но теперь, когда каждое резвое движение лошади отзывалось болью в натертом седалище, а тем более в компании с сумасшедшим, Бертран Гюльзенхирн не обращал внимания на красоты природы. Более всего ему сейчас хотелось вновь жить в своей небольшой, но такой уютной квартирке, с легким стеснением души приветствовать по утрам миленькую соседку Лору Грабенштерн и забыть встречу с Гансом Мюллером, столь неожиданно оказавшимся герцогом из неведомого королевства. Забыть ее, как страшный сон. Даже профессия кельнера, которой Бертран ранее немало тяготился, сейчас казалось ему спокойной и достойной, а события, время от времени сотрясавшие отель, выглядели детскими шалостями в сравнении с кровавым кошмаром, в который его окунули против воли. Вместе с тем он словно бы уходил в прошлое — девственная природа, постепенно сменившая цивилизованные места, смена современного Бертрану транспорта на допотопные средства передвижения, постоянные переодевания, избавляющие Бертрана от последних оболочек современной ему цивилизации, — все это походило на странное путешествие во времени, конечная точка которого оставалась непонятной и потому страшила молодого Гюльзенхирна.

— Запомните, — продолжал скрипуче наставлять его герцог. — В Паризии имеют хождение лишь луидоры с изображением вашего блистательного дядюшки Луи. Все остальные деньги объявлены фальшивками. Кроме, разумеется, талеров. Не вздумайте называть эти деньги франками, а тем более, упаси вас Боже, марками. Несомненно, на первых порах король встретит ваши ошибки с определенным пониманием и учтет, что вы долгое время жили и учились за границей. Но ведь великодушное терпение короля не беспредельно. Однажды наш Солнцеликий может прийти в ярость, а это, знаете ли, не слишком приятное зрелище, чтобы добиваться его умышленно.

Солнце медленно ползло по синему едва тронутому облаками небу. Постепенно становилось жарко и душно, поэтому привал он воспринял с восторгом христианина, чью молитву случайно услышал господь. Он свалился с лошади и на негнущихся ногах отправился к ближайшей поляне.

— Осторожнее, Бертран, — предостерег его герцог де Роган. — Здесь водятся змеи.

Змеи?! Бертран резко остановился, разглядывая зеленое пространство перед собой.

— Бушмейстеры, — кивнул герцог. — Ужасные создания, Бертран. Представляете, они так агрессивны, что нападают на любого, кто нарушает их покой. И метятся, негодяи, в верхнюю треть бедра.

— Их укусы и в самом деле опасны? — Бертран сам поразился сиплости своего голоса. На мгновение ему показалось, что в зеленой траве мелькнула змеиная голова, и он поспешил вернуться.

— Опасны? — поднял тонкие брови герцог. — Их укус запросто валит быка. Порою бык даже хвостом не успевает махнуть. Будьте внимательны, Бертран. Мы уже почти добрались до замка, и я бы не хотел вместо живого и невредимого племянника привезти его хладный труп. Боюсь, что королю это не понравится.

Уже спешившаяся охрана торопливо устанавливала рядом с тропинкой плетеные складные стулья, около которых тут же возникли угрюмые мулаты с опахалами в руках. Рядом со стульями охрана сноровисто поставила шатер голубого шелка, но Бертран был слишком измучен и даже не сделал попытки заглянуть в него. Любопытство покинуло Гюльзенхирна.

— Вина? — светски поинтересовался герцог. — В прошлом году удалось доброе анжуйское. Сами понимаете, виноград был местным, но король назвал вино добрым анжуйским, следовательно, быть по сему. Воля короля даже вино заставляет стать таким, как хочется королю.

Бертрану показалось, что в последних словах его спутника кроется откровенная насмешка. Он внимательно посмотрел на собеседника, но герцог оставался невозмутимо серьезным.

Вино и в самом деле оказалось неплохим. Быть может, все объяснялось недостаточным опытом Бертрана, а вино было самым обычным, ординарным, но, скорее всего, Бертрану очень хотелось пить. Он жадными глотками осушил вместительный кубок два раза подряд и вскоре ощутил приятное возбуждение, что было следствием несомненного опьянения, впрочем, довольно легкого для того, чтобы Бертран от этого потерял рассудок и был не способен выслушивать дальнейшие поучения герцога де Рогана. Сейчас герцог казался Бертрану Гюльзенхирну нудным лектором, читающим скучную, но обязательную лекцию.

— Запомните, — брюзгливо продолжал герцог. — Не вздумайте упоминать о фюрере и рейхе. Это тема при дворе — безусловное табу. Как и само существование Германии. Сами понимаете, в доме повешенного не говорят о веревке. Ваш дядя не любит вспоминать о том времени. По сути дела, Бертран, мы с вами едем в прошлое. В далекое прошлое.

— Я это заметил, — ядовито сказал Бертран, поднимая обе руки и выразительно оглядывая свое одеяние.

— Это часть плана, — философски заметил герцог де Роган. — Надо было постепенно подготовить вас к тому, что вы узрите. Все сделанное лишь цепочка выполненных пунктов заранее продуманного плана. Сменить вам одежду, заставить пересесть с самолета на поезд, а с поезда на машину и далее довести дело до верховой езды… Надеюсь, вы не очень огорчаетесь, дорогой Бертран?

— Я проклинаю тот час, когда вас встретил! — с непосредственной живостью, присущей молодости, вскричал Бертран. — Будь проклят Гамбург и все его гостиницы, в которых имеются рестораны! День, когда я согласился разговаривать с вами, был самым несчастным в моей жизни!

Он злобно посмотрел на спутника, который в своем одеянии и в самом деле напоминал французского рыцаря времен короля Людовика XV, как его представляют любительницы исторических романов. Или учителя фехтования из тех же романов.

Повинуясь вспыхнувшей в нем злости, Бертран ядовито спросил:

— А как же ваши жертвы, герцог? Они тоже охватывались вашим хитроумным планом? Или это явилось вашей импровизацией, которую не мог предусмотреть ни один план?

Спутник и наставник покосился на равнодушных охранников, встал со своего стула, подошел к Бертрану и склонился к нему, кривя губы в усмешке:

— Не злоупотребляйте моим благорасположением, милейший Бертран, — прошипел он. — Из вашего покровителя я могу превратиться в безжалостного врага!

Бертрана обожгло ненавистью герцога де Рогана, он испуганно отшатнулся, бормоча что-то невнятное и извинительное.

— Итак, принц! — вновь становясь благожелательным стариком, улыбнулся де Роган. — Не угодно ли вам будет продолжить наш путь?

Внешнее благодушие его не могло обмануть Бертрана, перед ним сидел враг, который был вынужден притворяться благожелательным и великодушным. Именно поэтому Бертран счел разумным не протестовать и не вступать с герцогом в споры.

«Погоди, старая сволочь, — думал Гюльзенхирн, с отчаянием волоча ноги к своей лошади, лениво пасущейся вдоль дороги. — Дай только добраться до дяди, я ему все расскажу, и про эти угрозы тоже!»

Но в глубине души Бертрана уже жил отчаянный страх, и он понимал, что никому и ничего не расскажет. Черный старик, который уже восседал на тонконогом жеребце, умело натянув поводья, напоминал ему не человека, а паука, который впился в хребет животного и не покинет его, пока в теле лошади будет оставаться хоть одна капля крови. От такого надо было держаться подальше. Самое лучшее, что мог сделать Бертран, это забыть о существовании этого безумного человека сразу же по приезде в поместье. Все, чего касался герцог, настигала мучительная смерть, даже дикая любовь его, не похожая на все то, с чем сталкивался Гюльзенхирн, была похожа на смертельную болезнь вроде оспы или чумы. Такие ничуть не лучше змей, они тоже могут легко укусить тебя в верхнюю треть бедра. Как герцог назвал эту змею? Бертран пытался вспомнить имя змеи и не мог.

Все чаще и чаще на лесной дороге встречались всадники в средневековых одеждах, иногда они попадались уже целыми группами. Промаршировал отряд лучников с огромными луками в кожаных чехлах. Унылыми цепочками тянулись процессии индейцев в скудных одеждах. На головах их виднелись тюки с неизвестным грузом. Бертран обратил внимание, что каждую группу индейцев сопровождал рыцарь в кожаном камзоле. Рыцари были вооружены мечами, но Бертран заметил, что за поясом каждого из них торчит рукоять «парабеллума». Похоже, что мечи здесь были скорее данью традициям, а уповали все-таки на пулю, против которой не мог устоять ни один меч.

Некоторое время они ехали молча.

Господин Мюллер, судя по его мрачному и унылому виду, обиделся и больше не предпринимал попыток втянуть Бертрана в свою безумную игру, в которой было задействовано столько людей.

Только когда лес расступился и стали видны строения, спутник Бертрана нарушил молчание:

— Тартагаль, — обиженным тоном сказал герцог де Роган. — Радуйтесь, милейший Бертран, ваши мучения кончились. Можете забыть о лошади, дальше нас понесут негры.

Городок оказался совершенно таким, каким представлялись провинциальные городки в голливудских фильмах — дощатые двухэтажные здания с коновязями подле них. Но полностью увидеть патриархально спокойные улицы городка ему не удалось — дорога свернула в сельву, и вновь всадников окружили переплетенные лианами деревья и кустарники, сливающиеся в одну непроходимую стену.

Однако человек, называющий себя герцогом де Роганом, не солгал. На поляне стоял роскошный паланкин голубого цвета, длинные ручки которого держали индейцы — по четыре человека впереди и сзади. Паланкин был украшен уже виденной Бертраном Гюльзенхирном эмблемой — скрещенными лилиями с маленькой короной над ними.

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО КОРОЛЬ,

19 июня 1953 года

Более всего Бертрану Гюльзенхирну хотелось, наконец, увидеть своего дядю. Убедиться, что он и в самом деле существует. А то уж его начали терзать сомнения в том, что дядя, о котором ему столько рассказывал человек, называющий себя герцогом де Роганом, и в самом деле существует. Более реальным теперь казалось это фантастическое королевство, подтверждения существования которому Бертран встречал все чаще и чаще. Но чтобы королем был здесь его дядя! Нет, в это Бертран не мог поверить.

Пусть это было давно, но он помнил Зигфрида Таудлица одетым в эсэсовский мундир и начищенные сапоги с высокими голенищами. А вот лица дяди он никак не мог вспомнить, хотя и очень старался. В памяти всплывали мундир, сапоги, фуражка с высокой тульей, а вместо лица было какое-то смазанное серое пятно. Мельком вспоминались серые внимательные глаза, тяжелый подбородок с ямочкой, римски горделивый нос и широкие скулы, но в единый образ все эти выразительные детали никак не собирались.

А вот лицо герцога, сидящего в паланкине напротив него, он вряд ли когда-нибудь сумел забыть. Этот мелкий остренький подбородок, эти тонкие губы, похожий на птичий клюв остренький нос, бледные губы и веснушки под глазами, все это невозможно было забыть.

Сейчас де Роган дремал. В черном своем одеянии он напоминал нахохлившегося ворона.

Отодвинув занавеску, Бертран осторожно выглянул из паланкина.

Вокруг были зеленые заросли, а если посмотреть вниз, то видны были коричневые мускулистые икры индейцев, несущих паланкин. Знать бы только, куда они его несут! Бертран задернул шторку, откинулся на мягкое шелковое сиденье, стараясь не смотреть на покачивающееся неподвижное личико своего спутника, и закрыл глаза. Если это и был бред, то бред удивительно увлекательный, он напоминал сон авантюриста. Незаметно Бертран уснул. Сон его на этот раз был лишен сновидений, скорее всего мозг его просто устал бояться. Постоянное нахождение в напряжении чаще всего к этому и приводит — тело расслабляется, отключается мозг, не воспринимая окружающую действительность, и в минуты бодрствования кажется, что ты по-прежнему спишь.

Из забытья Бертрана Гюльзенхирна вырвали лающие команды, живо напомнившие ему о страшных и героических днях сорок пятого года, когда он в составе фольксштурма охранял подступы к рейхсканцелярии. Бертран открыл глаза и обнаружил, что сидит в паланкине один.

Осторожно он выглянул.

Паланкин находился рядом с огромным рвом, наполненным темной зеленой водой. За рвом начинались высокие зубчатые башни, сложенные из грязно-серого камня. Медленно с лязгом опускался на железных цепях бревенчатый мост. Это был настоящий средневековый замок, на башнях которого стояли стражники с настоящими алебардами и лениво наблюдали за происходящим. С обеих сторон ворот трепетали вымпелы, на которых наблюдательный Бертран заметил все тот же герб — скрещенные лилии с небольшой короной над ними. Того, кого вначале называли Гансом Карлом Мюллером и чуть позже герцогом де Роганом, не было видно.

Послышалась очередная лающая команда, и Бертран почувствовал, как паланкин закачался на сильных руках индейцев. Медленно и торжественно индейцы внесли паланкин за крепостные стены. Бертран боялся выглянуть наружу. Так все, что говорил этот самый герцог, было правдой! Вот это потрясло Бертрана больше всего. Безумные речи сумасшедшего убийцы, которые так раздражали и выводили из себя Бертрана Гюльзенхирна на долгом пути в обещанный земной рай, обернулись истиной. Бертран ощущал себя атеистом, однажды увидевшим Христа, явившегося однажды рыбакам на пустынном озере. Странный замок существовал на самом деле, и, следовательно, надо было ожидать, что все остальное тоже окажется правдой: Паризия — государством, а Зигфрид Таудлиц его королем.

Со страхом и нетерпением Бертран ждал встречи с дядей, в глубине души продолжая надеяться, что все найдет свое простое и реальное объяснение. Как часто человек верит в сверхъестественное, даже не подозревая, что оно рождено извращенной фантазией верующего в чудеса человека и реально существующими в мире вещами — рваным куском тумана, плывущего над озером, сохнущей простыней, причудливо поднятой порывом ветра, корягой, выглядывающей из темной воды, или просто полутьмой, заполняющей комнату с незнакомой обстановкой. Призраки всегда выплывают из черных глубин человеческой души, объяснение того, что произошло на самом деле, делает их смешными. Бертран боялся окружающего его фантастического средневекового мира и надеялся, что объяснения дяди обратят этот мир в прах.

— Проснулись? — Бертран испуганно обернулся на голос.

С усмешкой, похожей более на гримасу боли, чем на выражение внутреннего веселья, перед ним стоял герцог де Роган. Несомненно, что теперь его нужно было называть именно так, если дядя Зигфрид не рассудит иначе.

Герцог протянул руку, негромко подбодрил молодого человека:

— Смелее, Бертран. Настало время познакомиться с королем.

Рука об руку они вошли в роскошный зал, голубые стены которого украшала позолота. В зале толпились разнообразно и вместе с тем странно одетые люди, при виде Бертрана они с любопытством уставились на него и принялись перешептываться. Бертран чувствовал себя рыбкой в аквариуме, внимание присутствующих смущало его и, чтобы скрыть это смущение, он сам стал вызывающе оглядываться по сторонам.

Зал был высоким, и под куполом его плавало солнце.

По другую сторону ковровой дорожки были высокие двустворчатые двери, подле которых несли охрану два высоких усатых воина в голубых мушкетерских плащах. Лица их несли печать надменности и превосходства над окружающими, словно они были допущены к тайнам, недоступным для остальных. Над двустворчатыми дверями золотились скрещенные лилии с королевской короной над ними.

Слева от Бертрана, там, где кончалась ковровая дорожка, возвышался позолоченный трон, сиденье которого было выполнено из красного бархата, а подлокотники представляли собой двух скалящихся драконов с огромными красными рубинами вместо глаз. За троном закрывали стену полотнища огромных трехцветных знамен, украшенных все тем же гербом из скрещенных лилий и короны.

— Спокойнее, милейший Бертран, — ободрил его герцог де Роган. — Сейчас вы увидите дядюшку!

Он не договорил, вернее, не успел договорить своего очередного поучения.

Тонко и торжественно запели фанфары.

Откуда-то сверху торжественным хоралом грянул изумительный хор, так могли бы петь ангелы, если бы они и в самом деле спустились на землю. Бертран ощутил волнение. Руки его тряслись, горло сжало восторженными тисками, молодой Гюльзенхирн почувствовал, как запульсировала в его висках кровь. Он покачнулся, но герцог де Роган почти отеческим движением поддержал его.

— Спокойнее, Бертран! — снова шепнул он. — Не паникуйте!

Двустворчатые резные двери медленно раскрылись. Из них высыпала толпа индейцев, обряженных в лакейскую униформу. Лакеи держали в руках канделябры с зажженными свечами. Привычно они заняли свои места вдоль ковровой дорожки.

Хор стих.

Еще раз пронзительно пропели серебряные фанфары.

Слышно было, как в едином дыхании вздымаются груди присутствующих.

В тот момент, когда напряжение достигло своего высшего предела, из дверей выбежал невысокий человечек в белых с золотистыми украшениями одеждах, остановился почти посреди зала, набирая в грудь воздух, и пронзительный возглас огласил зал:

— Король! Король! Его величество король!

Присутствующие в зале встали на колени. Ошеломленный Бертран Гюльзенхирн наблюдал за происходящим, но тут его спутник больно и жестко дернул Бертрана за руку.

— На колени! — сквозь зубы прошипел он. — На колени, Бертран!

Ошеломленный юноша послушно опустился на вощеный паркет, весело отражающий солнце.

Из распахнутых дверей показалась процессия.

Впереди шел дородный мужчина в алой мантии и роскошном синем камзоле, на котором светились и посверкивали драгоценные камни. На голове мужчины золотилась массивная зубчатая корона. На взгляд Бертрана мужчине было около шестидесяти лет, у него было грубое властное лицо с массивным выступающим подбородком и широкими скулами. Глубокие морщины лишь придавали внешности их обладателя дополнительную таинственность. Льдинистые внимательные глаза, выдающие волю и жестокость их обладателя, безразлично скользили по толпе. На мгновение они остановились на коленопреклоненном Бертране, но лишь на мгновение.

Короля окружали двенадцать человек, одетых не менее роскошно, чем сам король. Плотной толпой они окружили трон, на который тяжело водрузил седалище человек в мантии и короне.

Поднявшись с колен, герцог де Роган (отныне Бертран Гюльзенхирн не мог называть его иначе) приблизился к трону и низко склонился пред сидящим на нем. Помимо своей воли Бертран неожиданно подумал, что в таком возрасте герцогу, вероятно, было очень трудно проделывать такие курбеты, он даже усмехнулся своей мысли.

— Сир, — донесся до него тонкий голос герцога. — Ваше повеление исполнено.

— Я не оставлю вас милостями, герцог, — звучным, хотя и немного сиплым голосом поблагодарил своего посланца король. — Отрадно, что есть еще в моем государстве люди, столь ревностно относящиеся к своему долгу.

Взмахом руки он подозвал к себе Бертрана.

Ошеломленный юноша действовал по наитию — приблизившись к трону, он опустился на одно колено и низко склонил голову, а потому не увидел улыбки сидящего на троне. В улыбке слились удовлетворение и едва скрываемое торжество.

— С прибытием, Бертран, — низким голосом сказал король. — Ты удивлен? Привыкай, теперь ты будешь жить в королевстве Паризия. Поверь, мой дорогой, это не самое худшее место на земле.

Медленно и величаво он встал со своего трона. По залу пронесся и тут же стих длинный всеобщий вздох.

Король Луи XVI приблизился к племяннику, который знал его всегда как Зигфрида Таудлица, осенил его большим золотым крестом, висящим на груди, и дал облобызать перстень, руку и скипетр, который держал в руке. Ошеломленный происходящим, Бертран Гюльзенхирн покорно приложился к волосатым пальцам.

— Нарекаю тебя инфантом! — звучно сказал король Луи.

Бертран не знал значения этого слова, но все происходящее ясно дало ему понять, что все его надежды на скорое богатое наследство призрачны и невероятны. Вместо того чтобы стать владельцем богатого поместья, он попал в сказочный мир, созданный безудержной фантазией человека, жизнь которого прошла в борьбе за собственное выживание и который до того устал от всего происходившего с ним, что создал собственное королевство, в котором стал самостоятельно устанавливать правила жизни для всех, кто доверился ему или просто оказался в его власти.

Бертран никогда не знал значения слова «инфант», но он был здравомыслящим человеком, поэтому, сложив воедино поучения герцога де Рогана, выслушанные им в томительной долгой дороге, поведение дядюшки и сказанные им слова, а более всего ориентируясь на интонацию, с которой эти слова были произнесены, Бертран понял, что его и в самом деле объявили наследником. Однако удовлетворения ему это открытие не принесло.

— А теперь, — сказал король, обращаясь к залу, — теперь мы оставим вас. Нам необходимо поговорить с принцем, прежде чем он начнет свой отдых после длительного и очень утомительного пути из наших заокеанских владений.

Он сделал знак Бертрану, и уже вдвоем они проделали все тот же путь, но теперь уже в обратном направлении. Едва за ними закрылись тяжелые двустворчатые двери, позади них послышался шум множества голосов, онемевший в присутствии короля зал ожил. Бертрану показалось, что он слышит голос герцога де Рогана, но это ему, наверное, только показалось, в начавшемся многоголосье трудно было выделить голос единственного человека.

Они вошли в большой зал, посредине которого стоял длинный стол, окруженный высокими неудобными стульями с прямой спинкой, на которой был изображен все тот же герб. Дядя Бертрана занял место во главе стола, величавым жестом указал племяннику на стул подле себя.

Едва Бертран сел, как в зале появились слуги, несущие блюда.

Подали тонко нарезанные пармезанский сыр и вестфальскую ветчину, неведомых Бертрану птиц, начиненных фисташками, но особенно превосходным было вино — красное и густое, оно вкусом походило на кисловатый мед, отличающийся нежным цветочным ароматом.

— Дядя… Луи, — с некоторой запинкой сказал Бертран.

Король величественным жестом остановил его. Он благосклонно улыбнулся, и Бертран понял, что обращение его королю если и не понравилось, то ничем не восстановило высокого родственника.

Отпив из высокого золотого кубка, король начал свои речи.

Бертран, находясь на положении облагодетельствованного родственника, внимательно слушал дядю, пытаясь найти в его словах тайный смысл, помогающий понять происходящее вокруг. Но чем больше он слушал речи короля, тем загадочней становился окружающий его мир. Теперь уже Бертрану казалось, что он сам сошел с ума, а если и не сошел, то медленно и неотвратимо погружается в болото безумия, сокрытое ковром затейливых слов, искажающих смысл бытия и делающий тайную ловушку смертельно и неотвратимо опасной.

КОРОЛЬ И ИНФАНТ,

19 июня 1953 года

Король был высок, плечист и широк в костях.

Грубые черты лица удачно дополнялись длинным бугристым шрамом на правой щеке — они придавали королю особую мужественность, которая всегда выделяет настоящего мужчину из толпы рафинированных и ни на что не годных интеллигентов. Глубокие морщины, разрезающие лицо, говорили о возрасте и мудрости. Теперь, когда король освободился от короны и роскошного белокурого парика, стало видно, что он начал лысеть. Волосы, завитые умелым куафером, затейливо прикрывали лысину на затылке, однако мощные залысины по краям могучего королевского лба говорили о том, что вся эта маскировка довольно кратковременна, а седина на редких коротких волосах была похожа на белый флаг, который капитулирующая сторона выбрасывает в преддверии своего неизбежного поражения.

Глаза короля были внимательными и прощупывающими, на могучем лбу иногда появлялись изогнутые морщины, которым вторила правая бровь. Король словно бы недоумевал, что в его семье может родиться такое существо, как Бертран Гюльзенхирн.

И в самом деле, в сравнении с королем Бертран проигрывал. Не возрастом, даже в желторотом цыпленке всегда можно увидеть орлиную породу, которая с годами неизбежно возьмет свое. Бертран был невысок, у него было вытянутое лицо, в котором природа сбалансировала все основные черты тщательным образом. Грустные серые глаза придавали молодому Гюльзенхирну немного меланхоличный вид, который не шел ни в какое сравнение с пожилой мужественностью сухопарого Зигфрида Таудлица, ставшего королем.

Если Таудлица можно было сравнить со старым тигром, в котором, несмотря на возраст, продолжает жить тайная пружина, делающая его смертельно опасным, то Бертран Гюльзенхирн более чем на молодого ягненка, предназначенного к закланию, не тянул. С первого взгляда король понял, что в тигра это робкое существо, которое смотрело на него сейчас внимательно и смиренно, не вырастет никогда. Но может быть, это было к лучшему, по крайней мере, инфант до определенного возраста не превратится в опасного соперника, а там наступит срок, когда дядя и сам решится передать ему власть, определив наставников, которым можно доверить будущее государства.

— Имя останется прежним, — сказал король. — Бертран… Пожалуй, в имени этом есть что-то царственное. О фамилии своей забудь и не вспоминай о ней никогда. Отныне ты должен помнить, что ты потомок благородного рода, правящего Паризией несколько тысячелетий…

Бертран ошеломленно смотрел на дядю. Майн готт! Дядя Зигфрид оказался еще более безумным, чем оказавшийся герцогом Ганс Карл Мюллер. Буйный убийца, сопровождавший его в пути! Тем не менее говорить об этом вслух Бертран не решался. Церемония его встречи произвела на Бертрана двоякое впечатление — с одной стороны, его поразили великолепие и роскошь, столь неожиданно окружившие его, церемониальный и тщательно продуманный выход дяди, сопровождающийся пением фанфар и истошным криком глашатая, но с другой стороны, все это походило на поведение буйнопомешанных в психиатрической клинике, Бертран засмеялся бы, не будь ему так страшно и неуютно. И вот его родной дядюшка, на встречу с которым Бертран так уповал, сидит перед ним и ведет странные и, несомненно, безумные речи. О каких тысячелетиях власти над неведомой Бертрану Паризией можно было говорить человеку, который прошел ад Восточного фронта? Откуда они взялись, эти самые тысячелетия? Было от чего прийти в замешательство! В сиротском доме Дюссельдорфа Бертран слыл рассудительным юношей, вот и сейчас он предусмотрительно решил оставить свое мнение при себе. Хотя бы до той поры, когда все окончательно прояснится. Помнится, дядя нарек его инфантом. Бертран Гюльзенхирн не особо мог похвастаться прилежанием в учебе, тем более склонностью к историческим наукам, поэтому он никак не мог сообразить, что сие звание обозначает, какие права оно человеку дает и какие обязанности неизбежно накладывает на него. Права не существуют без обязанностей, однако ведь в ином случае обязанности оказываются несравненно обширнее предоставленных прав, а это всегда превращает человека в должника. Бертрану хотелось знать, какая именно роль ему уготована при этом сумасшедшем дворе, существование которого обеспечивалась фантазией сумасшедших.

Лакеи подали первую перемену.

Бертран проголодался, поэтому набросился на еду с нескрываемой жадностью, даже боль в седалище сейчас отошла на второй план. Салат был превосходен, такого салата Бертран не пробовал даже в ресторане, где работал. Наслаждаясь им, Бертран в то же время старался внимательно слушать дядю.

— Ты многого не понимаешь пока, — сказал дядя. — Тебя многое смущает. Не думай о том, что тебя смущает, просто живи, как этого требуют интересы моего королевства.

Просто у него получалось! Бертран едва не возразил дяде, но вовремя сдержался, понимая, что возражения такого рода дяде не понравятся.

— Слушайся герцога, — снова сказал дядя. — Пожалуй, это единственный человек, которому я пока еще доверяю. Остальные спят и видят, что узурпировали власть. А герцог де Роган — милейший человек, он думает государственными категориями.

«И режет молоденьких девушек!» — едва не добавил с ехидством Бертран, но снова сдержался. Судя по всему, герцог здесь был в фаворе, и с любыми высказываниями в его адрес надо было быть осторожным. Незачем плодить врагов вокруг себя, особенно если ты пока ничего не понимаешь в окружающей действительности. Иметь врагов может позволить себе только очень уверенный человек, слабому иметь врагов противопоказано, ясно ведь, что в борьбе с ними он обязательно потерпит поражение.

— Не бегай по бабам, пока не разберешься, что и к чему, — продолжал свои поучения король. — Может случиться так, что тебя вызовут на дуэль. Стреляться у нас, правда, запрещено моим эдиктом, но можешь поверить мне на слово, здесь есть много людей, которые в совершенстве владеют шпагой и с удовольствием проткнут тебя из единственного желания доставить мне неприятность. Даже если тебе будут вешаться на шею, будь осторожен, женщины часто идут на поводу у мужчин, а среди обитателей замка у тебя будет достаточно врагов, ведь все знают, зачем я тебя отыскал, Бертран.

Молчаливые лакеи в ливреях сменили тарелки, подав новые блюда.

Мясо было восхитительным, оно буквально таяло во рту.

— Нравится? — спросил дядя, заметив сладостную гримаску Бертрана. — Между прочим, это мясо местных обезьян, мой повар умеет готовить из них нечто восхитительное!

После этих слов аппетит Бертрана заметно уменьшился. Лакомиться мясом обезьян, по мнению Бертрана, было все равно, что заниматься людоедством. Слишком похожи они были на людей. Он постарался незаметно отодвинуть тарелку с панированными ломтями мяса подальше от себя. С некоторой подозрительностью он налил в свой стакан вино из кувшина. Слава богу, вино оказалось настоящим; более того, — оно прекрасно утоляло жажду, а потому некоторым образом помогло Бертрану справиться с неожиданным приступом естественной тошноты.

— Тебе предстоит во многом разобраться, Бертран, — сказал дядя. — Но предупреждаю, не лезь с расспросами к незнакомым людям, они могут спровоцировать тебя на необдуманные действия и высказывания. Будет правильным, если ты ограничишься в своих расспросах мною или герцогом де Роганом. Уж мы-то, поверь, сынок, мы не желаем тебе зла. Ты хочешь что-то спросить?

— Зачем я вам? — вырвалось у Бертрана.

Вопрос выглядел столь прямым, что он тут же смутился.

— Я просто хотел сказать, — косноязычно пробормотал он. — Неужели у вас мало достойных людей в окружении? Стоило ли везти из Европы меня? — Он подумал немного и неловко добавил: — Ваше величество…

Дядя резко поставил бокал на стол.

— Нет никакой Европы! — рявкнул он. — Ты жил в испанской провинции, мы с большим трудом нашли тебя. Если бы не мой верный герцог, Бертран, мы бы могли вообще не увидеться с тобой.

Словно смутившись своей резкости, он неожиданно сменил тон.

— Ладно, — уже миролюбиво произнес король. — Мой мальчик, ты ничего не понимаешь в престолонаследии. А власть должна быть наследственной, нельзя же, чтобы на трон взошел временщик или, что еще хуже, узурпатор. Потом, когда ты ознакомишься с королевством, привыкнешь к его обычаям… Но не будем торопить время, мой милый Бертран. Чего еще?

У Бертрана было много вопросов. Он хотел знать, откуда на земле Аргентины возникло это странное королевство, окруженное непроходимыми джунглями и высокими горами, как получилось, что дядя стал королем этого загадочного государства, за счет каких средств оно живет и развивается и что за люди составляют его население, чьими подданными эти люди являются, — да мало ли могло возникнуть вопросов у молодого человека, волею случая оказавшегося в фантасмагорическом мире? Однако, поразмыслив немного, Бертран не решился задавать вопросы тому, кто, несомненно, страдал душевным расстройством, а потому любой — даже самый безобидный — вопрос мог расценить, как посягательство на свое королевское достоинство. Бертран уже понимал, что быстро ему из этого замка выбраться не удастся. А если его пребывание в замке грозило затянуться на неопределенный срок, следовало, прежде всего, оглядеться немного, понять, кто из обитателей замка является врагом, а кто может стать другом, и при этом узнать детали устройства странного государства, особенности взаимоотношений населяющих его людей, а главное, как в этом мире остаться живым и выбраться к нормальным людям.

Король встал, вытирая жирные губы белоснежной салфеткой, в углу которой золотом были вытканы скрещенные лилии с короной над ними. Раздраженно бросив салфетку в тарелку с остатками еды, его величество Луи XVI кивнул племяннику.

— Аудиенция закончена, принц. Можешь знакомиться с достопримечательностями дворца, герцог де Роган покажет тебе столицу и введет в свет. А меня, к сожалению, ждут неотложные государственные дела. Вечером, если не случится чего-то непредвиденного, ты расскажешь мне, чем живет современная испанская провинция и о жизни родственников. Будь внимателен, мой мальчик, и помни, твой король надеется на тебя!

ДВОРЕЦ И ЕГО ОБИТАТЕЛИ,

19 июня 1953 года

Герцог де Роган вполне мог бы работать экскурсоводом — он обладал достаточной эрудицией и необходимым красноречием, к тому же оставался внимательным к своему спутнику. Все, на что обращал внимание Бертран, немедленно комментировалось, а при необходимости рассказы обретали некую доверительность, самой интонацией голоса герцог подчеркивал, что мы, мол, люди сановные, мы, принц, достаточно близки, чтобы знать цену остальным.

Впрочем, сановников двора он представлял Бертрану с определенной долей уважительности. В голове замороченного Гюльзенхирна все спуталось — герцоги, маркизы, графы и бароны, епископы и кардинал с трудно произносимыми именами, напоминающими названия дорогих французских вин, закружились в голове в сумасшедшем хороводе. Как это зачастую бывает, уже через десяток минут Бертран не мог назвать по имени тех, кого ему так старательно представлял герцог, а должности этих людей при дворе мог назвать лишь выборочно — тех, кого сохранила его бедная память.

В стайке ярко одетых дам, сгрудившихся у одной из колонн зала, взгляд Бертрана выделил довольно яркую женщину лет тридцати семи. Волосы ее, несомненно, были затейливым париком, однако вытянутое матовое лицо с большими выразительными глазами и чувственными губами под изящным, хотя и несколько крупноватым носом с небольшой горбинкой привлекало к себе внимание. Тем более что и сама дама разглядывала Бертрана с томным нескрываемым любопытством, а поймав взгляд невольного узника дворца, недвусмысленно облизала губы, над которыми чернела очаровательная мушка.

Женщина была значительно старше его. Тем не менее ее броскость притягивала взгляд Бертрана. В жизни Гюльзенхирна было не слишком много женщин. Жизнь и воспитание в сиротском доме не способствовали любовным интрижкам, а позже, когда Бертран уже работал кельнером в гамбургском ресторане, получаемых денег было недостаточно, чтобы заводить светские знакомства и дарить предмету своей страсти букеты цветов. Связываться с падшими женщинами Бертран не хотел, все его молодое существо, получившее аскетичное воспитание фрау Деттельринг, протестовало против встреч со жрицами любви, ибо в сиротском доме ему преподавали любовь как нечто возвышенное. Бертран, конечно, знал, что детей отнюдь не находят в капусте и аисты их тоже не приносят. Но не в публичном же доме ему было заниматься любовными таинствами!

Нет, он имел уже определенный опыт в этой сфере жизни, многому его научила знакомая девушка, с которой они снимали одно время квартиру на Бисмаркштрассе. Но и, просыпаясь рядом с ней, Бертран Гюльзенхирн не единожды чувствовал смятение чувств. При жизни в сиротском доме ему и в голову не приходило, что сексом можно заниматься просто для удовольствия, причем Бригитта порой выделывала такие штуки, что Бертрану хотелось вскочить с постели и убежать в ночь, где его никто бы не увидел. Поведение подружки его смущало. Может быть, именно поэтому Бригитта вскоре оставила его как бесперспективного в ее понимании мужчину.

Незнакомка, которая сейчас с загадочной улыбкой смотрела на него, волновала Бертрана, хотя он пытался не признаваться самому себе в причинах этого волнения. Деревянной походкой он прошел вслед за герцогом мимо щебечущей стайки дворцовых красоток, досадуя, что не может держаться свободно, а еще более из-за того, что не решается спросить герцога имя этой необычной женщины.

Герцог между тем продолжал рассуждения, начатые дядей.

— Итак, милый Бертран, нас окружают враждебные земли. Собственно, если смотреть на карты, есть только маленькая, но гордая Паризия, которая со всех сторон окружена враждебной Испанией. Но мы все верим, что однажды придет время и рамки Паризии раздвинутся до всего остального мира, который покорно склонится перед величием нашего милосердного короля. Мы все работаем на будущее, любезный Бертран.

— Вы хотите сказать, что мысль о реванше… — нерешительно начал Бертран Гюльзенхирн, но герцог де Роган прервал его нетерпеливым жестом.

— Больше ни слова, — сказал он. — В противном случае вы совершите государственное преступление и ваше счастье, что на этот раз единственным его свидетелем буду я, ваш верный друг. Ведь мы друзья, Бертран? Как друг я хочу заметить, что в тысячелетних летописях Паризии нет ни слова о каком-либо поражении. Нет, мой милый Бертран, речь идет не о реванше, ибо мы никогда не терпели поражения. Речь идет о владычестве над миром, ведь мы, жители Паризии, народ властолюбивый и имеем на то определенные неоспоримые права, ведь мы пережили не одну цивилизацию и не одну империю, а потому вправе считать себя избранными.

Бертран недоуменно посмотрел на собеседника, полагая, что тот шутит. Но морщинистое лицо герцога де Рогана было серьезным.

— Значит, всякое упоминание о Германии… — начал он вновь, и вновь герцог прервал его жестом, тревожно оглядываясь по сторонам.

— Ради всего святого, Бертран, — сказал герцог, — думайте, а потом говорите! Я же сказал — нет в мире ничего кроме Паризии и Испании. Вас привезли из дальних колоний. И тем более, — герцог понизил голос и почти шептал, — не упоминайте о рейхе и об Адольфе, это запрещено. Все, что связано с Германией, которую вы помните, запрещено. Вы не поверите, но у нас здесь были случаи, когда дворянина приговаривали к смертной казни только за то, что он назвал происходящее во дворцах борделем, но не просто борделем, а борделем немецким. Был тут один смельчак, все кичился, что имел два Железных креста, причем последний — с дубовыми листьями. Теперь он имеет один крест, как это не удивительно, — дубовый. А если учесть, что вокруг креста висят железные венки… Но не будем о печальном, мой милый Бертран!

Бертран Гюльзенхирн вздохнул.

— Боюсь, мне будет нелегко освоиться, — осторожно заметил он. — Было бы значительно проще, если бы кто-то знающий рассказал мне историю образования Паризии. Думаю, мне было бы легче сориентироваться.

Герцог косо глянул на него и фыркнул.

— Я сказал что-то смешное? — обидчиво вздернул подбородок юноша.

— Нет, — торопливо поправился герцог де Роган. — Просто надо учитывать, что наша история написана с учетом тысячелетий. Думаете, там найдется место действительному происхождению Паризии?

— В таком случае, — вздохнул юноша, — я был бы благодарен человеку, который осветил мне историю сразу с обеих сторон.

Герцог задумчиво смотрел в сторону, потом повернулся к юноше и выразительно вздохнул:

— Принц, — сказал он, — вы пользуетесь моей добротой. В конце концов, я не могу отказать человеку, который прекрасно знает мои слабости, в том, чтобы он узнал и слабости других. Но это долгая история. Вы не возражаете, если я приглашу вас к себе?

Вопрос был излишним. Бертрану очень хотелось утолить свое любопытство и сориентироваться в мире, поэтому он только кивнул и, стараясь соответствовать герцогу в манерах, неуклюже добавил:

— Почту за честь!

Дворец герцога де Рогана находился рядом с рынком, однако благодаря широким аллеям, прекрасному парку и каменным стенам, окружающим строения, шум сюда не доносился.

Слуги у герцога были под стать хозяину — хмуро и без улыбок они сноровисто накрыли на стол и удалились, повинуясь еле заметному жесту хозяина.

— Вообще-то в хороших домах принято, чтобы кто-то следил за переменами и своевременно подливал вино, — сказал герцог. — Но вы хотели услышать историю Паризии, поэтому слуги нам не нужны, а с обязанностями виночерпия, любезный Бертран, я постараюсь справиться сам.

Надо сказать, это де Рогану вполне удалось.

Утолив жажду, герцог вальяжно развалился на стуле.

— По вашим глазам, милый Бертран, я вижу, что вы изнемогаете от любопытства. Не надо вопросов, я постараюсь рассказать все, что только возможно, сам. Итак, Паризия… Не будем касаться фантазии определенных лиц, но Паризия ведет свое начало с великого короля Карла и вот уже несколько десятков поколений является абсолютной монархией. Некогда Паризия враждовала с Испанией. К сожалению, Испания развивалась несколько быстрее королевства, в противном случае мы бы сейчас не жили во враждебном нам окружении, а рыцарству не пришлось бы неусыпно охранять рубежи государства, не допуская сюда врага и различного рода авантюристов, которые могли бы неблагоприятно повлиять на умонастроения населения.

Стоит ли говорить, что население Паризии состоит из рыцарства, беспредельно преданного королю, равнодушного мещанства и ремесленничества и рабов из числа негров, в свое время доставленных из тех же колоний? Гражданские права в полном объеме имеет лишь рыцарство, для остальных граждан права предоставлены в усеченном объеме, а права рабов мы вообще не будем рассматривать всерьез. Это нонсенс. Право носить оружие дано лишь рыцарству. Каждый из рыцарей имеет свой личный номер, который наносится тушью и иглами на внутренней стороне бицепса правой руки. Так решил король, а решения короля обсуждению, а тем более осуждению не подлежат.

В Паризии действуют Уголовное уложение и Гражданский кодификат, которые составлены лично королем. За применением существующего законодательства следит Королевский Суд, естественно, что Верховным Судьей, чьи решения обязательны к неукоснительному исполнению, является сам король.

В случае отсутствия короля или неспособности исполнять им своих обязанностей вследствие болезни решения принимаются коллегиально Советом пэров. Их двенадцать человек, и все они представляют наиболее знатные фамилии Паризии.

— Но позвольте, — сказал Бертран. — Ведь пэры…

Герцог де Роган остановил его небрежным взмахом руки.

— Не продолжайте, — сказал он. — Вижу, что при учебе в школе вы уделяли внимание истории. Тем не менее будет лучше, если вы промолчите. Главное помнить, что любое сомнение есть преступление против короны, а если оно высказано вслух, это сразу же переводит сомневающегося в разряд неисправимых грешников, что означает его автоматическую передачу на Церковный суд. И не думайте, что этот суд мягче светского. Светский суд может осудить лишь на казнь, а жизнь, дарованная Церковным судом, совсем не означает безмятежного существования.

Но я, похоже, немного забежал вперед. Любезный Бертран, при дворе существует официальный язык, которым лишь и надлежит изъясняться истинному дворянину. Постарайтесь как можно скорее усвоить тонкости этого дворового языка. Поначалу вам будут прощаться некоторые огрехи в воспитании и ошибки, допущенные по незнанию, но поверьте, довольно скоро вас станут за спиной относить к быдлу, если вы не освоите тонкости дворцового языка и этикета. А вы ведь не просто принц, вы — инфант, которому, возможно, в отдаленном будущем придется взять бразды правления в свои руки. Вы ведь не хотите, чтобы пэры королевства признали вас ограниченно дееспособным и назначили регента?

Бертран промолчал.

Бедная голова! Все смешалось, и становилось практически невозможно отделить правду от вымысла, правда и вымысел равноценны, если они поставлены на государственную основу, если бы это было не так, никто не стал бы десятки раз переписывать историю, разбавляя ее сухие и невыгодные власть имущим факты греющим душу вымыслом. Тот факт, что каждый правитель пишет историю под себя, говорит лишь о том, что исторические события прошлого изменяются пожеланиями правителя, и история всегда имеет такой вид, в каком она изложена учебниками и научными трудами наступившей эпохи.

Судьба занесла Бертрана Гюльзенхирна в этот странный мир. Самым разумным было обжиться в нем, не высказывая своих мнений и внимательно присматриваясь к тому, что творится. И — что было не менее важным — новоявленному принцу следовало внимательно присмотреться к королевскому окружению, чтобы понять, кто ему друг, а кто враг. Герцога де Рогана, несмотря на его любезные пояснения и внешнюю приветливость, к своим друзьям Бертран причислить никак не мог. Он прекрасно знал, что скрывает невзрачная внешность маленького герцога.

МАЛЕНЬКИЕ ПОДРОБНОСТИ ИЗ ЖИЗНИ ПРИНЦЕВ,

26 июня 1953 года

Прошла неделя со дня появления Бертрана Гюльзенхирна в странном замке не менее странного государства, именуемого Паризией. Время недостаточное, чтобы понять, чем живут жители королевства и что является основой их бытия, но для того, чтобы познакомиться с людьми, населяющими дворцы города-государства, узнать некоторые обычаи и законы, которыми королевство управлялось, его оказалось не так уж и мало.

Жилье, отведенное ему, можно смело было называть палатами — за неделю Бертран изучил лишь малую часть своего жилища и потому не слишком представлял, откуда по утрам появляются камердинеры, парикмахеры и прочая дворцовая шушера, ежедневно готовившая его к выходу в свет.

Слава Богу, что умываться они ему еще разрешали. И то один из лакеев стоял за спиной с полотенцем наготове. А вот зубы приходилось чистить пальцем, окуная его в меловой порошок в серебряной мыльнице. Неудобно, но следовало с этим мириться. Мелкие, но приятные предметы цивилизации в Паризии права на существование не имели.

Первое время Бертран скучал об отсутствии радиоприемника или хотя бы радиолы. Он с тоской вспоминал свою коллекцию пластинок. Во дворце музыка была отдана на откуп дворцовому композитору, который по совместительству являлся и дирижером струнно-духового оркестра, исполнявшего непривычные Бертрану мелодии. Исполнение было не слишком умелым, и с этим приходилось мириться. Придворный музыкант был в должности не слишком давно. Прежний музыкальный руководитель допустил вопиющую бестактность, однажды исполнив при появлении короля мелодию Хорста Весселя. Несомненно, музыкант хотел как лучше, оказалось, что совершил государственное преступление. Память не следовало будить. После прегрешения прежний дворцовый композитор исчез, даже вспоминать о его существовании стало опасным. О печальной судьбе его можно было только догадываться.

Облачившись в обтягивающие штаны и камзол с широкими пышными плечами, надев высокие сапоги с раструбами и шляпу с павлиньим пером, Бертран первое время чувствовал себя шутом. Но так было одето подавляющее большинство придворных высокого ранга, а потому чувство неловкости быстро прошло.

Шутов при дворе тоже хватало. Как успел заметить Бертран, большинство из них были все теми же метисами, переименованными жителями Паризии в негров. Впрочем, несколько раз Бертран замечал под разноцветными колпаками с бубенчиками вполне европейские физиономии, которые в противоположность должности их обладателей выглядели крайне угрюмо. Бертран особо не задумывался, полагая, что в шуты этих людей загнали их собственные прегрешения перед королем Луи, как он теперь именовал дядю.

Завтракал Бертран в одиночестве. Завтрак состоял обычно из чашки ароматного кофе, который невозможно было даже попробовать в Европе, из маленьких бутербродов с сыром и тонко нарезанным мясом. На десерт подавали незнакомые Бертрану фрукты. Можно было еще потребовать вина, оно в замке было превосходным, но Бертран считал неудобным начинать день с выпивки, поэтому вино заказывал крайне редко. Да и молод он был, чтобы пьянствовать по утрам.

В положении принца-инфанта были свои прелести — уже с утра камердинер приносил золоченый поднос, на котором лежали различные приглашения придворных и влиятельных в городе людей. За неделю Бертран побывал на обедах у графа Шато де Провансаль, барона Курвуазье, на вечернем балу у маркиза де Перно, на званых ужинах у Вольных каменщиков Паризии, у представителей Божьего Подмастерья и еще нескольких менее именитых вечеринках. Надо сказать, придворный цвет Паризии прожигал жизнь — мероприятия, включая званые обеды, напоминали пир во время чумы: они отличались простотой нравов, бесцеремонностью, неудержимым пьянством и обжорством. Первое время Бертран приходил в крайнее смущение при виде какой-нибудь парочки, совокупляющейся стоя в нише за нарочно погашенным канделябром. Постепенно он привык и к этому, ибо, как объяснил всеведущий герцог де Роган, дворцовые нравы являлись неотъемлемой частью жизни королевства и поощрялись самим королем.

Жизнь во дворце напоминала страницы рыцарского романа, написанного сумасшедшим. Внешне все обстояло так, словно действие происходило на страницах старинного романа из королевской жизни. Правда, перемешано все было невероятно. Бертран и сам плохо знал историю, но Паризия напоминала собой королевство, созданное, скажем, на сцене театра — все казалось Бертрану Гюльзенхирну наивной бутафорией. Декорации были дурацкими. Одежды, в которые его облачили и в которых расхаживали обитатели дядиного королевства, казались нелепыми. Пэры королевства были явно почерпнуты не из того романа.

Иногда Бертран отправлялся на прогулки по городу. Все тот же герцог де Роган после очередной одиночной отлучки долго объяснял Бертрану, что положение инфанта ко многому обязывает и гулять по городу в одиночестве принцу Бертрану также неприлично, как появляться, скажем, голым в присутственном зале. К тому же оказалось, что такие прогулки могут оказаться опасными. Прямо герцог не изъяснялся, но по туманным намекам его можно было сообразить, что любовь народа Паризии к своему королю не такая уж и всеобщая. Более того, у короля имелись тайные враги, которые не преминули бы воспользоваться столь благоприятным стечением обстоятельств, чтобы доставить королю Луи определенные неприятности или даже, что вполне вероятно, — горе. После этих бесед Бертрана в его прогулках постоянно сопровождали двое рыцарей с бандитскими физиономиями. Оба были плечисты и широки, телосложением рыцари напоминали несгораемые сейфы немецкого производства, а тупые и ничего не выражающие лица этих рыцарей словно сошли со страниц американского комикса о приключениях капитана Америки, которые Бертран любил разглядывать в бытность свою в англо-американской зоне оккупации. Рыцари сопровождали Бертрана повсюду, когда ему случалось заходить в именитые дома, рыцари ждали его при входе, не изъявляя неудовольствия и сохраняя невозмутимость. Одного из рыцарей звали Шарль де Конкур, а другого Жан де Конкур, но, насколько понимал Бертран, при сходстве фамилий братьями они не были. Оба были в камзолах и плащах, оба, как показали события, прекрасно владели шпагами, но при этом отдавали явное предпочтение «парабеллумам», которые носили за широкими красными поясами, которыми рыцари перепоясывались по примеру турецких янычар.

Более всего Бертран любил посещать королевский базар — шумный и многоголосый, он немного напоминал молодому Гюльзенхирну оставленный им Ганновер. На королевском базаре можно было купить все, что угодно, а казначей по распоряжению дяди-короля ежедневно выдавал Бертрану несколько луидоров, на которых Таудлиц был изображен в профиль и окружен лавровым венком, символизирующем его королевское величие. Стоит ли удивляться, что постепенно в комнате инфанта скопилось множество совершенно ненужных ему вещей, приобретенных Бертраном за их исключительную дешевизну и оригинальность.

Королевский дворец состоял из множества коридоров и залов, которые этими коридорами соединялись. Коридоры были темными — король Луи не признавал электрического света. Залы освещались канделябрами с установленными на них толстыми витыми свечами, в коридорах чаще всего горели чадящие факелы, которые добросовестно меняли метисы. Через некоторое время Бертран уже привык называть их неграми, даже удивительным казалось, что еще совсем недавно его это коробило.

Женщин при дворе оказалось не так уж и много, и все они отличались довольно простыми нравами. Многие уже делали Бертрану откровенные и нахальные предложения, от которых у инфанта горели уши и шея. Тем не менее Бертран держался довольно стойко и на предложения не поддавался.

— Напрасно, — заметил однажды герцог де Роган. — Представитель королевской семьи имеет право на маленькие слабости. Милейший Бертран, посмотри, как на тебя смотрит герцогиня де Клико, будь у нее возможность, она заглотила бы тебя не разжевывая.

Речь шла о той самой женщине, которая привлекла внимание Бертрана в первый день его появления во дворце. Теперь он знал ее имя. Бертран не признавался себе в том, что его влекло к этой женщине, уже начинающей увядать, но все еще сохраняющей формы. Было в ней что-то такое, что доставляло Бертрану беспокойство и волнение, инстинктивно он старался не оказываться с ней наедине, более того, он боялся женщины, чувствуя себя мышью, с которой лениво играет ухищренная в охоте кошка. Женщина чувствовала его страх, она насмешливо улыбалась при встрече с Бертраном, а когда выпадала такая возможность, старалась коснугься его крутым и еще упругим бедром. Бертран шарахался в сторону, и его испуг вызывал снисходительную улыбку женщины. Рыцари Конкуры смотрели на эти игры с непроницаемыми лицами, но Бертран чувствовал, что в душе они посмеиваются над ним.

Жизнь во дворце удручала молодого Гюльзенхирна своим пустым бездельем. Дни проходили в праздности и, чтобы как-то занять себя, Бертран занялся фехтованием. Уроки ему давал маркиз де Кошенье, слывущий при дворе изрядным бретером и дуэлянтом. Маркиз уже отпраздновал свое тридцатипятилетие, и по обрывкам его речей Бертран догадывался, что в прежней своей жизни де Кошенье был наводчиком в танковом экипаже одного из батальонов дивизии СС «Мертвая голова». Фехтовал он превосходно, что являлось следствием его прежнего участия в буршеских пирушках и скандалах. По словам герцога де Рогана, шрамы на щеках печально кончившего Эрнста Кальтенбруннера в свое время оставил именно де Кошенье, который, разумеется, в то далекое время носил совсем иное имя, которое сейчас не стоило и вспоминать прежде всего из-за того, что оно значилось в списках военных преступников, составленных русскими и американскими союзниками.

С одной стороны, Бертран понимал окружавших его людей. Многие из них разыскивались карательными органами победителей в прошедшей войне, и им не хотелось повторить судьбу тех, кто предстал перед Международным трибуналом, этим судилищем, незаконно образованным победителями. С другой стороны, не видно было, что люди играют новую роль, нет, отнюдь, они жили нуждами королевства, и в самом деле превратившись в дворян Паризии, никогда и ни при каких обстоятельствах не углубляясь в свое прошлое.

Бертран не раз замечал, что к ставшему его наперсником герцогу де Рогану дворцовый люд относился с настороженностью и даже некоторой боязливостью. При дворе де Роган носил прозвище Черный герцог, но дело было даже не в траурно-мрачном одеянии, излюбленном герцогом. За ним тянулся шлейф жутких слухов и страшных историй, которые, несомненно, имели какую-то реальную подоплеку. Рассказывали, что время от времени у негров, обслуживающих знать, пропадали дети и эти исчезновения были прямым следствием тайной деятельности герцога, который в подземельях дворца занимался не понятными никому экспериментами. Король не раз просил герцога отказаться от своей научной работы и начать новую жизнь, заманивая де Рогана алым кардинальским одеянием. Но попытки эти оказались тщетными, несмотря на то, что герцог был не прочь занять пост кардинала, хотя даже дьявол в сравнении с ним казался более достоин звания его святейшества.

Королевская жизнь показалась Бертрану излишне пресной — пожалуй, вся роскошь жизни во дворце сводилась к жратве и выпивке, в приготовлении этого обитатели дворца проявляли невероятную фантазию, достойную старинных кулинарных книг. Поражала и простота нравов, царивших во дворце, — иной раз Бертрану казалось, что дворец более напоминает гигантский бордель, с такой легкостью и бездумно здесь совокуплялись в самых неожиданных и, казалось бы, совершенно неприспособленных для того местах. Поначалу, сталкиваясь с совокупляющимися парочками в темных коридорах дворца, Бертран краснел и терял дар речи, а потому торопился покинуть нескромных любовников, покачивая головой. Однако вскоре он научился не замечать этого, просто с достоинством проходил мимо.

За пределы крепостных стен его не выпускали.

— Делать тебе там нечего, — хмурился дядя. — Обезьян давно не видел? Негры за тобой не гонялись? Запомни, Бертран, там небезопасно, там, если тебя поймают, быстро шкуру снимут и на барабан натянут.

Бертран верил.

Дикая сельва была вокруг, и населяли сельву не менее дикие племена — даром ли за последнюю неделю на городском кладбище появились сразу три свежие рыцарские могилы, и по рыцарям еще не перестали читать молитвы по утрам.

Не нравилось Бертрану в замке. Да не только в замке, плохо ему было в этом подозрительном королевстве, которое словно бы оказалось затерянным во времени и пространстве.

Честно говоря, выть ему порой хотелось с тоски и бессилия.

И еще одна мысль не давала ему покоя — откуда дядя взял деньги, чтобы устроить в глубине сельвы такое великолепие. Нет, кое-какие послевоенные слухи о концлагерях и золотых слитках из зубов и обручальных колец умерших там людей до Бертрана Гюльзенхирна доходили, но он полагал их всего лишь сплетнями, которые победители распускают про побежденных. Разум добропорядочного немца отказывался верить в ужасы военного времени. Газовые камеры Освенцима и Бухенвальда казались Бертрану такой же сказкой, как сказка о великане-людоеде, рассказанная братьями Гримм. Такого не могло быть, этого бы никогда не допустил Бог.

Но все-таки — откуда Зигфрид Таудлиц взял деньги, чтобы создать свое королевство в послевоенной Аргентине?

Часть вторая

ПРОКЛЯТОЕ КОРОЛЕВСТВО

БЕРЛИН,

6 мая 1945 года

Зигфрид фон Таудлиц тоскливо смотрел на развалины домов на Унтер-ден-Линден. Лишенные листвы деревья выглядели памятниками войне. Надо было смотреть правде в глаза. Война закончилась, и немцы в ней проиграли. Про-иг-ра-ли. Конечно, глупо было уповать на чудо-оружие, еще ни одно оружие не помогало выиграть войну нации, у которой сломлен моральный дух. По случаю капитуляции Германии Таудлиц впервые за последние полгода был в гражданской одежде. Форма группенфюрера СС, ордена и отличия остались в прошлом, которое отныне не стоило вспоминать. Победители разыскивали военных преступников, в число которых, скорее всего, входил группенфюрер.

— Днем идти небезопасно, — сказал Йоганн Виланд. — На улицах полно русских. Я не сомневаюсь, что среди них немало розыскников, а уж в списки военных преступников мы наверняка занесены. Ночь, и только ночь. Мне кажется, ночью гораздо легче миновать патрули и, если понадобится, оторваться от погони.

— Здесь не рейхстаг, — хмуро огрызнулся Таудлиц, с неудовольствием поглядывая в сторону Ганса Мерера, который прямо в ботинках лежал на случайной постели.

Хозяева квартиры еще отсиживались в подвалах, если только не поспешили в берлинское метро, которое фюрер приказал затопить водами Шпрее. Долгое отсутствие их позволяло думать, что беглецам, не желающих сдаваться кому-либо, а тем более русским, повезло, и темные воды Шпрее действительно навсегда успокоили жившее в квартире семейство. Ганс Мерер возлежал на роскошных пуховых подушках, если бы не чисто немецкие рюшечки на наволочках, легко было представить эти огромные подушки в какой-нибудь украинской хате. На Украине Таудлиц пробыл более года, поэтому неплохо представлял себе тамошний быт.

— Мой Боже, — пробормотал Таудлиц и слегка повысил голос: — Ганс, ну что ты валяешься на постели, словно свинья? Ты же немец! Снял хотя бы ботинки!

— Ну да, — независимо сказал Мерер. — А потом ворвутся русские оперативники или косоглазые азиаты с автоматами в руках, и мне придется удирать от них в одних носках. Не слишком хорошая мысль, господин группенфюрер!

— Без званий, — предостерег Таудлиц. — Не думаю, что кому-нибудь стоит знать наши прошлые звания. Германия ушла на дно, с ней вместе утонуло и наше прошлое. Сейчас мы все обычные немцы, не отягченные службой в СС или СД.

— Хотелось бы, чтобы русские в это тоже поверили, — с сомнением пробормотал Виланд.

— Время работает на нас, — Таудлиц вновь принялся нервно ходить по комнате. — Как только сопротивление будет подавлено, эта азиатская орда примется грабить дома и магазины, и ей станет не до нас. Каждый из этих варваров пожелает опередить своего камрада в грабежах, и мы легко сможем ускользнуть от них. А мы с вами доберемся до Гамбурга, там, в доках отлеживается подводная лодка, которая доставит нас далеко-далеко от всего этого безумия. Мы начнем новую жизнь. Я обещаю, что она будет достойна вас, мои верные друзья.

— Для достойной жизни нужны достойные деньги. — Мерер выразительно пошевелил пальцами. — Боюсь, что немецкая марка в ближайшее время хороших котировок иметь не будет. Лучше бы фунты стерлингов. На худой конец сошли бы и доллары.

— Именно это я и имел в виду, — сказал Таудлиц, еле заметно усмехаясь. — Я случайно набрел на Эльдорадо.

Йоганн Виланд засмеялся.

— Кажется, я знаю, в каком концлагере это Эльдорадо находилось! Ладно, что мы будем делать потом? Готовиться к реваншу? Но ты не Ласкер и не Капабланка, это для них выигранная партия порой означала победу. Проигравшую войну нацию долго придется поднимать с колен.

— Мы не будем заниматься этим безнадежным делом, — хмуро сказал Таудлиц. — Мои задумки несколько грандиознее.

— Господи, — вздохнул на кровати Мерер, — вразуми этого человека, в нем живет безумие!

— Заткнись, белокурая бестия, — сказал Зигфрид Таудлиц. — В сельве хватит места, где нас никогда не найдут.

— И комендантом ты назначишь себя?

— А у тебя есть деньги для исполнения подобной мысли? — прищурился кандидат на престол. — Нет? Тогда заткнись и не мешай тому, кто эти деньги имеет.

И вновь тоскливо и безразмерно потянулось время. Где-то неподалеку время от времени вспыхивали перестрелки, заводили скрипучие песни «катюши». Потом все стихало, и оставалось только гадать, что сейчас происходит на улице. Но это только покойный доктор Геббельс до последней минуты мог надеяться на чудо и верить в победу, фронтовикам давно уже было все ясно. Еще с того дня, как первый вражеский солдат переступил государственную границу Германии. Герои умирали за рейх, умные люди готовили себя к будущему.

Впервые Зигфрид Таудлиц задумался о будущем во время визита в концлагерь Заксенхаузен, где в блоке «С» увидел уложенные у стены пачки американских денег, изготовленных умельцами, обратившимися в печах крематория в желтый едкий дым, который уже ни с кем не сможет поделиться своими знаниями. Денег было много. Их было так много, что они не воспринимались какими-то ценностями, а казались грудами зеленоватой бумаги. И тем не менее на них можно было купить весь мир. Ну, даже если не весь мир, то на худой конец можно было купить фазенду где-то в глубине южноамериканской сельвы и, удалившись от цивилизации, отсидеться там, пока не наступят более спокойные времена. Деньги были исполнены великолепно, по указанию Гиммлера образцы купюр отправлялись в казначейство США для проведения необходимых экспертиз, и американские плутократы признали подделки подлинными купюрами. Это открывало простор для валютных операций, но воспользоваться этим Германия уже не успела. Несколько миллионов долларов удалось переправить в швейцарские банки, остальные — а их было не менее двух железнодорожных вагонов — приказали уничтожить фон Таудлицу. Глупцы! Фон Таудлиц не стал их жечь, это было бы неисправимой виной перед всеми теми, кто задумал грандиозную аферу и кто во имя нее погиб на фронтах войны. Если у других не хватило широты мысли, чтобы оценить перспективы обладания таким грандиозным богатством, то фон Таудлиц быстро сообразил, что в результате правильно проведенной операции он может не просто исчезнуть из Европы, сохранив душу и шкуру в целостности, но и выйти из бесславного конца войны богатым человеком. Фантазии ему было не занимать. В результате его деятельности доллары и фунты стерлингов обрели хозяина. Команда, участвовавшая в уничтожении, была уверена, что шесть тонн бумаги и были подлежащими уничтожению купюрами, а подводная лодка, возглавляемая капитаном второго ранга Редлем, ждала тайного миллиардера на секретной базе в порту Гамбурга, готовая отправиться в любое путешествие, которое наметит ее новый хозяин, уже не принадлежащий ни фюреру, ни Германии.

К вечеру, когда канонада и выстрелы затихли, фон Таудлиц приказал выступать.

Три едва заметные тени скользнули в развалинах берлинских домов.

Начиналась новая история, в которой миллиардам фон Таудлица предстояло сыграть свою роль.

ЮЖНАЯ АМЕРИКА,

июль 1945 года

— Не понимаю я этих сумасшедших трат, — раздраженно сказал Мерер. — Йоганн, он просто швыряется деньгами, а мы вынуждены охранять эти сундуки!

Виланд вздохнул и отбросил в сторону американский иллюстрированный журнал.

— Только не предлагай мне вскрыть один из сундуков и смыться, — сказал он. — Фон Таудлиц умный человек, он ничего не будет делать зря.

— Ничего не будет делать зря? — взвился Мерер. — На кой черт он выкупает проституток из публичных домов? И ведь выбирает самых дорогих!

— Не самых дорогих, — поправил Виланд, — а самых красивых. Что поделать — красота дорого стоит!

— А покупка строительных материалов? — не унимался Мерер. — По самым грубым подсчетам, он тратит на это двадцать пятый миллион!

— А ты хотел жить в индийских хижинах? — удивился Виланд. — Успокойся, Ганс, сундуки еще не скоро опустеют. А затея Зигфрида мне нравится. Если приходится отсиживаться, то почему бы не сделать это в роскошных условиях? В Европе мы для всех военные преступники, а здесь нас не знает никто. Надо отсидеться, хотя бы до того времени, когда стихнет шумиха, и американцы передерутся с Советами.

— Не нравится мне все это, — вздохнул Мерер.

— Тебе бояться нечего, — угрюмо сказал Виланд. — Ну кем ты был? Простым шофером группенфюрера. Кто знает, что ты к тому же был его личным палачом? Никто. Другое дело фон Таудлиц, его слишком хорошо знают, его имя во всех списках. Да и я… — он печально вздохнул. — Плохо резал, свидетели остались.

В комнату вошел Эрих Палацки.

— Бездельничаете? — хохотнул он. — Ничего. Скоро отправляемся. Таудлиц уже присмотрел участок земли.

— В верховьях Амазонки? — поинтересовался Мерер.

— В джунглях выше города Сальты, — сказал Палацки. — Не нравится мне эта затея. Забираться в джунгли… Бр-рр!

Фон Таудлиц нашел место для колонии.

Приобретенный им участок земли со всех сторон окружали джунгли, а на месте, предназначенном для строительства, находились, по меньшей мере, уже двенадцать веков руины строений, возведенных некогда, по всей вероятности, ацтекскими племенами.

Первым делом близ развалин были возведенные временные деревянные бараки, в которых поселились переселенцы и рабочие из индейцев и метисов, привлеченных возможностью заработать. Бывший группенфюрер и в самом деле не жалел денег, но за возможность получать высокие заработки он требовал от рабочих беспрекословного подчинения. Опыт войны подсказал группенфюреру разбить индейцев и метисов на хорошо организованные рабочие команды, за которыми присматривали вооруженные люди. Рабочие, получающие по сравнению с местными условиями фантастические заработки, не протестовали.

Беглецы из Германии, авантюристы и бродяги самого разного сорта составили вооруженную гвардию, они железной рукой поддерживали в лагере порядок. Привезенные из Рио проститутки, выкупленные Таудлицем, получили относительную свободу, постепенно из обитателей свободного лагеря и женщин, привезенных в джунгли, начали образовываться семейные пары — сказывалось долгое воздержание военной поры. Фон Таудлиц поощрял это, устраивая свадьбы, на которых щедро одарял пары, пожелавших связать судьбы. Редкие попытки бунта беспощадно подавлялись, некоторые недовольные исчезали бесследно — джунгли надежно хранили тайну поселения. Прибывающие караваны доставляли различные стройматериалы, в местной каменоломне добывались глыбы белого известняка, и вскоре строящиеся здания начали приобретать очертания, а замкнутая по периметру зубчатая стена с круглыми сторожевыми башнями сразу же отделила поселок от джунглей.

— Черт! — сказал Мерер. — Да это настоящая крепость!

— Красиво, — сплюнул Палацки. — И что, мы там будем жить?

Если бы кто-нибудь сумел заглянуть в сумрачную душу бывшего группенфюрера фон Таудлица, он бы понял, что им движет собственная мечта. В канувшем в Лету Третьем рейхе гитлеризм явился выбором по необходимости: во-первых, он явился социальной системой, выстроившей Германии в определенном жизненном порядке, а во-вторых, он отвечал тайным чаяниям его души, которая с детства бредила и мечтала об абсолютной монархии типа французского самодержавия. Собственно, любовь к монархии зародилась у Зигфрида фон Таудлица в подростковом возрасте, когда он без разбора поглощал ночами толстые тома Александра Дюма, Карла Мея, Понсона дю Тюррайля и многочисленные бульварные романы, продававшиеся в то время в Германии на каждом книжном лотке. Приход Адольфа Гитлера к власти и создание ордена СС фон Таудлиц воспринял с восторгом, ему казалось, что появление сильного вождя и ордена, действующего по принципам иезуитов, воплощает его мечты в жизнь.

Он с восторгом посетил Вевельсберг: святую святых ордена СС. Дух рыцаря Вевеля фон Бюрена незримо витал в замке, где за круглым дубовым столом на стульях с высокими спинками, обтянутыми грубой свиной кожей, двенадцать обергруппенфюреров во главе с рейхсфюрером Гиммлером предавались медитациям во славу и благополучие рейха. Фон Таудлиц в мечтах представлял себя одним из таких посвященных, ведь ступень, отделяющая его от должности обергруппенфюрера, была незначительной и ее легко можно было преодолеть, если работать не жалея сил на процветание рейха. Гитлеризм в его глазах приближался к средневековью, пусть даже не содержал всех тех атрибутов, милых сердцу повзрослевшего и возмужавшего Зигфрида. Фон Таудлиц был здравомыслящим немцем, поэтому он никогда не поддавался магнетическим чарам фюрера, а к его доктрине, изложенной в «Майн кампф», относился с внутренним сарказмом и насмешливостью. Это уберегло фон Таудлица от ревностного и беспрекословного поклонения фюреру. Будь все иначе, дело бы закончилось выстрелом в висок близ рейхканцелярии, именно так поступил генерал Кребс и сотни других истово уверовавших. Но фон Таудлиц всего лишь принимал рейх как случившуюся историческую данность, в которой было приятно и значительно жить, поэтому, когда случилось поражение, он не стал оплакивать погибшую Германию, а постарался извлечь из нее максимальную личную выгоду, сулящую осуществление его внутренней мечты. Фон Таудлиц никогда не относил себя к правящей элите Германии, войдя в нее, он всего лишь использовал открывшиеся возможности для извлечения личных благ и удобств. Нет, он не относил себя к оппозиции, более того, он жестоко расправился с теми, кто в эту оппозицию входил и попытался устранить Гитлера в неудавшемся путче сорок четвертого года. Зигфрид фон Таудлиц в течение десяти лет разыгрывал циничную комедию веры в мудрого и непогрешимого вождя Адольфа, каждый день он демонстративно исповедовал предписанные именно на это время взгляды, его поступки соответствовали этим взглядам, поэтому подхватить какую-то ересь, которую фон Таудлиц считал сродни венерическому заболеванию, он никак не мог. Вместе с тем живущий в нем миф, порожденный пылким детским воображением, уберег фон Таудлица от принятия всерьез гитлеровского мифа, детские мечты послужили прекрасной прививкой от мистики времени, в котором ему довелось жить.

Воспитанный на бульварных романах, фон Таудлиц без оговорок верил лишь в силу денег и власти; с помощью подкупа подавляющее большинство людей можно склонить к тому, о чем мечтает достаточно щедрый хозяин, лишь бы он был достаточно твердым и последовательным в достижении поставленной цели и не боялся пролить кровь тех немногих, кто посмел бы усомниться в качестве и правильности избранного пути.

Здесь, в джунглях, он радостно и недоверчиво наблюдал, как воплощаются в жизнь его детские мечты, как рождается новый миф, который, как полагал сам группенфюрер, был гораздо жизненнее и качественней аскетичного национал-социализма, придуманного австрийским недоучкой.

Растущие на глазах крепостные стены радовали взгляд.

ПОСЕЛОК «НОРМАНДИЯ»,

ноябрь 1946 года

— Что за странность, Зиги? — спросил Йоганн Виланд. Щуплый и тонкошеий, с бледным лицом нездорового человека, он производил впечатление обиженного жизнью человека. — Жить в средневековом замке? С таким же успехом ты мог восстановить ацтекский город!

— Да, — согласился Таудлиц. — Но в нем не было бы той роскоши, которую задумал я.

К этому времени среди обитателей привилегированной части поселения, которую Таудлиц почему-то назвал «Нормандией» и неукоснительно требовал, чтобы все придерживались именно этого названия, достигло трехсот человек.

Работа кипела.

Внутри крепостных стен возводились дворцы и дома, туда завозились красное и черное дерево и инкрустации, оборудование для фонтанов, ковры — Таудлиц швырял деньгами так щедро, что это изумляло даже верных его подвижников, которые не могли сообразить, на кой черт их предводитель тратит также средства на временное убежище.

Постепенно они догадывались, что город в сельве строится не на время, им предстояло жить в нем до скончания дней.

— Кстати, — сказал фон Таудлиц. — Мои верные сподвижники, жить под прежними именами становится небезопасно. Я выправил вам паспорта.

— Надеюсь, себя ты тоже не забыл? — саркастически спросил Виланд.

— В первую очередь, — с выражением каменного покоя на лице сказал Таудлиц и протянул ему аргентинский паспорт.

Паспорт был выписан на имя Жюля Рогана.

— А у тебя? — поинтересовался Виланд, оборачиваясь к Мереру.

Мерер стал Полем Ришелье.

Паспорт Палацки оказался выписанным на имя Анри Монбарона.

— Значит, мы теперь лягушатники? — засмеялся Мерер. — Да, господин группенфюрер, веселенькие имена избрали вы нам. Как нам теперь прикажете именовать вас? Себе вы тоже взяли французскую кличку?

— Меня зовут Луи Бурбон, — фон Таудлиц дернул щекой, и это было признаком нарождающегося гнева. — Можно называть меня просто — господин Луи. Пока господин Луи. Что же касается твоего обращения, Анри, то клянусь Богом, я, не задумываясь, пущу тебе пулю в лоб, если ты еще раз позволишь себе назвать меня группенфюрером. Это касается всех. Все слышали? Забудьте прошлое. Его не было. Смотрите в будущее — оно великолепно!

Виланд не разделял его убеждений.

Ряд процессов над военными преступниками в Европе привел его в уныние. Собственные его грехи не давали причин для успокоения. Особенно беспокоило, что срок давности по военным преступлениям был отодвинут в неопределенное будущее, и жизнь не давала поводов для триумфального возвращения на родину. Да и возвращаться было некуда — Германии была разделена, а все, что было дорого Йоганну Виланду, оставалось в Восточной зоне, где хозяйничали большевики. Виланд не сомневался, что уж они-то с удовольствием накинули бы пеньковую петлю на его тощую шею. В свое время он немало поработал с доктором Менгеле. Виланда интересовали особенности рождения однояйцовых близнецов, и где бы он нашел условия лучшие, чем в концлагере Равенсбрюк?

Мучаясь от безделья, Виланд организовал себе в лагере операционную, но Таудлиц запретил проводить любые эксперименты с местным материалом, поэтому приходилось довольствоваться рядовыми операциями, вроде вскрытия фурункула или удаления аппендицита. Эти операции Виланд мог проводить с закрытыми глазами, на ощупь, его руки истосковались по настоящей работе, а ее не было. Хотелось закончить исследования, начатые в благословенное военное время, но даже наметок на то, что когда-нибудь это будет возможно, пока не было.

Виланда это угнетало.

Мысленно он проводил самые невероятные эксперименты. Последнее время ему пришла в голову мысль, что если женщины рожают трое и более детей, они нуждаются в перестройке своего организма, ведь им требуется значительно больше сосцов для кормления, нежели они имеют. Внести подобные изменения можно было лишь хирургическим путем.

Руки чесались проверить это предположение.

Победу национал-социализма в Германии Виланд воспринял с удовлетворением и откровенным ликованием. Особенно его радовало, что, не откладывая проблемы в долгий ящик, Адольф и его правительство начали борьбу с евреями. Сколько от этих проклятых жидов пострадал профессор Виланд! Засилье их в медицине просто бесило. Они не давали Виланду жить. Каждую неудачу они квалифицировали как преступную небрежность, а то и умышленное убийство. Поэтому погромы Виланд встретил с радостью, он и сам принимал участие в разгроме еврейских магазинов и освобождении от иудеев медицинских кафедр. Арийская наука взяла верх, и это были самые счастливые годы в жизни профессора Виланда. В 1934 году он вступил в НСДАП. Поручителем у него был сам группенфюрер Оберлендер. К тому времени Виланд уже работал в одном из институтов могущественного «Аненэрбе». В 1935 году ему было присвоено звание гауптштурмфюрера СС. Надо сказать, что принадлежность к могущественному общественно-политическому отделу во многом помогла Виланду. Он провел массу научных исследований, не опасаясь злобной болтовни за спиной. Он боготворил фюрера, и поражение Германии в войне воспринял с истеричностью драматической актрисы. Быть может, он покончил бы с собой, не подвернись ему в последние дни войны группенфюрер Таудлиц с его интересным и заманчивым предложением переждать годы гонений за рубежом, в стране, далекой от войны, а потому сочувственно относящейся к немцам. С фон Таудлицем профессор был знаком по Аушвицу, группенфюрер сразу показался ему настоящим арийцем, не способным пасовать перед трудностями. Он был надежным руководителем, внушая одновременно страх и почтение.

Но и на другом континенте приходилось беспокоиться о своем будущем.

Охотники за немцами, признанными несправедливым судилищем военными преступниками, шарили по всему миру. Слава Богу, здесь, в поселении с нелепым названием «Нормандия» их собралось вполне достаточно, чтобы дать решительный отпор любому охотнику за национал-социалистическими душами. И все-таки следовало быть осторожным. Виланду не нравилось все, но более ему не нравились джунгли. Джунгли он ненавидел — ему не нравились грязные индейцы, которые были способны подмываться в ручье и тут же пить из него воду, ему не нравились серые и скользкие древесные пиявки, ему не нравилось шипение змей по ночам, дикие крики обезьян, само существование непроходимых зарослей, где постоянно светились чьи-то голодные глаза.

На втором году строительства огромная анаконда напала на охранника, который сопровождал отряд рабочих, набранных из метисов; змея практически проглотила человека, когда три шмайссера изрешетили толстое и округлое черное гибкое тело, охранник был мертв. С содроганием и тайным ужасом Виланд вскрывал мертвеца. Его поразило, что все кости жертвы были изломаны. Уже почти забытое сладострастие охватывало Виланда, когда он резал мертвое тело. Ночью он похитил из индейского барака шестилетнего мальчишку; без наркоза, всего лишь заткнув ему надежно рот, Виланд вскрыл брюшную полость маленького дикаря, с наслаждением вглядываясь в юные, еще не пораженные болезнями органы. Через час мальчишка умер, и Виланд не испытал ничего, кроме огорчения, — слишком быстро все произошло, он даже не успел насладиться ужасом и болью в черных глазах.

Именно Виланд назвал индейцев «гугенотами». Раз уж они жили в Нормандии, среди местных жителей должны были быть добрые католики и гугеноты. А стало быть, впереди сразу обозначилась Варфоломеевская ночь.

Это обнадеживало.

Город за крепостными стенами рос. Поднимались в небо готические дома, в центре, где была размечена городская площадь, строился огромный и величественный собор. Из Ла-Платы привезли саженцы, и фон Таудлиц благословил закладку парка Фонтенбло. Положительно, группенфюрер помешался на Франции. Неудивительно, ведь он провел в этой стране четыре чудесных года.

О прочитанных Зигфридом фон Таудлицем книгах Виланд даже не подозревал.

Честно говоря, ему до этого не было дела; мало ли фантазий приходит в голову богатому человеку? И какая разница, что именно послужило зарождению этих фантазий?

Иногда он обменивался мнениями с товарищами.

Камрады, не сговариваясь, считали, что фон Таудлиц сошел с ума.

Впрочем, говорить об этом вслух не рекомендовалось.

К тому же в последнее время они уже не охраняли сундуков с сокровищами, их охрану осуществили молодые головорезы из личной гвардии Таудлица — двух отрядов, члены которых были воспитаны в ненависти друг к другу.

Фон Таудлиц называл их мушкетерами и гвардейцами.

Даже по мнению Мерера они были законченными негодяями, способными за десяток марок пристрелить родную мать. Виланд и Палацки считали, что это слишком мягкое сравнение. Люди, подобранные фон Таудлицем, были еще хуже.

ПОКА ЕЩЕ ПОСЕЛОК «НОРМАНДИЯ»,

11 августа 1947 года

— Великолепно, — восхищался Таудлиц. — Прекрасно, господа, не правда ли?

Убранство замка и в самом деле восхищало. Залы были не похожи друг на друга, в нишах стрельчатых коридоров стояли доспехи рыцарей, горели электрические светильники, замаскированные под просмоленные факела.

— Ришелье, вам нравится?

— О, Луи, это и в самом деле великолепно, — согласился его собеседник.

— А теперь, — сказал фон Таудлиц, — мы с вами пройдем в мой рабочий кабинет. Нам всем надо обсудить некоторые очень серьезные вопросы.

— Вы предлагаете распить бутылочку шнапса? — оживился Палацки, по воле хозяина ставший Монбароном.

— Отвыкайте, — посоветовал Таудлиц. — У нас не будет шнапса, само это слово отныне становится запретным. У нас будет лишь превосходный коньяк и великолепные вина, достойные короля!

— Так-так-так, — весело сказал Мерер. — Кажется, я знаю этого короля!

Они прошли в кабинет фон Таудлица. В углу лежали какие-то свертки, в небрежную гору были свалены препарированные головы диких животных — от беззащитной косули до клыкастого и злобного кабана, пахло псиной и формалином, но казалось, что группенфюрер не обращает на это никакого внимания. Другие мысли занимали фон Таудлица.

— Завтра мы перебираемся во дворцы, — сказал фон Таудлиц. — Итак, вы еще не поняли мой замысел?

— Вас трудно понять, — вежливо сказал Мерер. — Замыслы гениального человека вообще невозможно понять. Вам кто-нибудь говорил, что вы гений, господин Таудлиц?

— Льстить будешь позже, — без улыбки сказал группенфюрер. — Пока я хочу, чтобы меня внимательно выслушали и не перебивали. Итак, господа, я хочу обосновать здесь собственное королевство.

Палацки поперхнулся.

— То есть? — растерянно переспросил Мерер.

— Кажется, я изъясняюсь внятно и доступно, — нахмурился фон Таудлиц. — А ты, Мерер, перестань кривляться, если не хочешь остаток дней провести в шутах. Думается, ты прекрасно будешь смотреться в красной шапке с бубенцами.

Он сел на стул, выпрямился и оглядел верных соратников.

— Итак, — сказал он. — Королевство. Мы назовем его Паризией. Единственная страна, граничащая с нами, — Испания. Нет никакой Германии, забудьте о ней. Нет никакого шнапса. Забудьте о нем. Не станет Мерера, его уже нет, есть Ришелье. И в соответствии с фамилией вам надлежит стать кардиналом Паризии. Вы, Палацки, станете Анри Монбароном, графский титул или что-то в этом роде вы получите от короля. Не усмехайтесь, на стоит — человеческая жизнь не так уж и длинна, чтобы не задуматься об этом. Тебе, Виланд, предстоит стать герцогом де Роганом, наперсником и лучшим другом короля. Остальные тоже получат свои титулы и имена. Завтра же, когда мы переступим ров и окажемся за крепостными стенами вам, кардинал, надлежит освятить корону и возложить ее на чело достойного человека. Вы понимаете ответственность?

Лицо его оставалось каменным и пасмурным, поэтому даже мысли не возникало о кандидате на престол.

— Хорошенькое дело! — не сдержался Палацки. — Выходит, нам всем придется учить французский язык?

— Нет, Монбарон, вы жаждете провести оставшуюся жизнь в шутах. У вас предрасположенность к этому занятию. Французский язык учить никому не придется, мы будем изъясняться на привычном нам языке, который будет признан государственным — следовательно, французским.

— И долго нам придется играть эти роли? — растерянно спросил новоявленный кардинал.

— Ты не понял, — с сожалением сказал кандидат в короли. — Это не игра, это суть нашей будущей жизни. Скажи, о чем ты мечтал в детстве? Разве ты не мечтал быть повелителем, которому подчиняются все и который всевластен — до определенных пределов, разумеется, — над чужими жизнями и смертями? Разве ты не мечтал о могуществе? Я предлагаю исполнить твою мечту.

Отныне я отвергаю свое прежнее имя, отныне я отбрасываю свою прежнюю жизнь. Зигфрид фон Таудлиц, группенфюрер СС проклятого мира умер. Отныне будет жить король Луи XVI. Разве это не восхитительно? Разве вы не чувствуете в этом остроты, присущей жизни?

— Ты еще не спрашивал, как к этому отнесутся остальные, — пробормотал Мерер.

— Король не спрашивает, — сказал фон Таудлиц, и лицо его приобрело медальное выражение. — Король повелевает. Неужели найдутся те, кто выберет радостям жизни забвение и черную пустоту?

Мерер заглянул в лицо группенфюрера и понял, что фон Таудлиц не шутит. Такое выражение у него всегда бывало, когда он вызывал Мерера к себе и приказывал ему тайно убрать того или другого человека. Лицо человека, посылающего подчиненного на возможную смерть и прекрасно осознающего, что он имеет на это абсолютное право.

Таудлиц встал со стула, неторопливо прошелся по кабинету.

— А вам, Анри Монбарон, — с прежней безапелляционной властностью сказал он, — надлежит проконтролировать, чтобы завтра все были одеты в соответствии с будущим этикетом.

— А как они узнают, что этот этикет уже установлен? — растерянно поинтересовался тот.

— В этом нет ничего сложного, гардеробы уже сформированы, — без раздумий отозвался будущий король. — Вам надлежит проследить, чтобы прежние тряпки, в которых они ходили и будут ходить до завтрашнего утра, были собраны и сожжены.

— Черт побери! — не скрывая восторга, заорал Палацки. — Я вижу, вы предусмотрели все!

— На то и король, — без излишней скромности сказал Таудлиц. — Он должен знать, чего желают его поданные так же четко, как поданные каждое мгновение должны ловить желания своего короля!

Он исподлобья оглядел сподвижников.

Мерер был растерян.

На тонких, почти белых губах Виланда змеилась усмешка.

Пухлое, кажущееся заспанным лицо Палацки казалось испуганным, он ошеломленно смотрел на фон Таудлица, а прищур глаз говорил о том, что Палацки прикидывает — не сошел ли шеф с ума, и если да, то какими последствиями им всем это грозит.

— Я решил, — сказал бывший группенфюрер СС Зигфрид фон Таудлиц, отныне король Паризии Луи XVI, пока не ощутивший на своей голове тяжести короны. — Значит — быть посему!

ПАРИЗИЯ,

12 августа 1947 года

…И когда король Луи XVI наклонился и кардинал в алой мантии и красной шапочке бережно возложил на мощную бритую голову корону, зал взорвался аплодисментами и пронзительными криками:

— Слава королю Луи!

— Да здравствует король!

— Многие годы королю Луи!

Пронзительно визжали женщины, басовито выкрикивали славословия мужчины, яркая многоцветная толпа бесновалась, состязалась в рукоплесканиях, — будущие герцоги, графы и графини, маркизы и бароны, бывшая грязь, в один миг вознесенная к небесам, а два смуглых маленьких мулата, взобравшись на арку из живых цветов, забрасывали толпу и короля белыми лилиями — символами королевской власти.

— Слава королю!

Группенфюрер СС Зигфрид фон Таудлиц умер.

Родился король Паризии.

Луи XVI.

Медленно и торжественно он прошел по залу, одаряя толпу скупыми улыбками и милостивыми поклонами, с достоинством подобрал мантию и воссел на трон, держа в правой руке скипетр — еще один символ королевской власти. Невидящие глаза его смотрели поверх толпы. На мгновение в Луи ожил маленький мальчик, читавший под одеялом бульварные романы при свете карманного фонаря, взглянул на толпу восторженными ликующими глазами, но огонек быстро угас — монарх, умудренный государственными заботами, воссел на трон.

— Да здравствует король! — тонко и пронзительно возгласил герцог де Роган, и, когда уже ликование толпы достигло фазы безумия, когда вновь грянули литавры и запели горны, возвещая о рождении королевства, громкий и недовольный голос прервал закипающую вакханалию воплей и восторгов:

— Вам не стыдно, господин группенфюрер? Это же смешно, просто смешно!

И сразу же в зале наступила мертвая тишина, словно толпа в одно мгновение затаила дыхание, замерли негры с надутыми губами и вскинутыми трубами.

— Какого черта, Таудлиц! — сказал корветен-капитан Редль.

И только тут все заметили, что он стоит около колонны, увитой живыми цветами, в форме немецкого подводника, с Железным крестом на груди, кривя губы в саркастической усмешке.

— Что за балаган вы здесь устроили? Вы позорите рейх!

Коротким воплем подавилась серебряная труба.

Король Луи встал с трона, сделал несколько шагов вперед.

Толпа пала на колени, со страхом наблюдая за продолжающим небрежно стоять корветен-капитаном.

— Ну? — сказал тот. — Что вы на меня уставились?

Король белыми яростными глазами смотрел на него.

— Дурак, — сказал Луи. — Такой праздник испортил!

Пуля из армейского парабеллума пробила лоб корветен-капитана. В напряженной тишине выстрел прозвучал излишне громко — короткий ответ на вызывающие и уничижительные слова.

Тело бунтаря еще не успело коснуться напольных плит, а пришедший в себя герцог де Роган уже закричал ликующе и восторженно:

— Вот поступок, достойный настоящего короля!

— Вот слова, достойные настоящего короля!

Рявкнули ожившие трубы, колыхнулась толпа, стоящая на коленях, и кто-то из будущих придворных, перешагнув через труп, бросился к ногам своего короля, спрятавшего пистолет за пояс, поймал его руку, унизанную золотыми перстнями, и истово впился в нее, словно не человек это был, а изголодавшийся по крови вампир:

— Да здравствует король!

Луи едва не отдернул руку, движимый ненавистью к любой неожиданности, но взял себя в руки, вспомнил все, что почерпнул когда-то из книг, возложил руку на голову стоящего подле него на коленях человека, а потом, сняв один из перстней, протянул его будущему возвестителю.

Толпа вновь захлебнулась восторженными криками, повинуясь тайному знаку герцога де Рогана, несколько слуг бросились вперед, подхватили с пола мертвое тело и вынесли его из зала.

Несколько мгновений король Луи XVI стоял насупленный, едва сдерживающий рвущийся из него гнев, потом вскинул руку: толпа уже повиновалась ему без каких-либо предварительных репетиций — шум в зале немедленно стих, все смотрели на обожаемого отныне монарха.

— Паризия! — воскликнул Луи. — Клянусь, никто не сумеет испортить нам праздник, как бы он этого ни хотел. Паризия и я.

Он кивнул герцогу, через плечо глянул на стоящего в шаге за ним кардинала. Кардинал значительно кивнул своему королю.

— Прошу в пиршественный зал, господа! — пригласил герцог.

— Сам виноват! — не размыкая тонких губ, сказал кардинал.

— Вы правы, Ришелье! Любое строение стоит долго, если фундамент его впитал кровь, — не поворачивая головы, отозвался король.

О, эти королевские столы!

Не успела будущая дворцовая знать рассесться по предназначенным местам, ударили, установленные на отдельных столиках фонтаны, разбрызгивающие духи и благовония, заклокотал и ожил коричневый шоколадный вулкан в центре зала — из него взвился столб дыма, и показались языки пламени. На длинном столе вдоль кирпичной стены, украшенной щитами с лилиями, на сахарном фундаменте цвел фантастический сад из сахара, пастилы, зефира и марципанов разного цвета. В саду были клумбы, посыпанные сахарной пудрой и окаймленные кустами букса. Сад пересекала аллея, на которой виднелись маленькие фигурки, весьма искусно выполненные из сахара.

Подали первую перемену, в числе которой была гора паштета со снежной верхушкой из отбеленного свиного сала и лесами из свежей зелени. Не успели повара коснуться гастрономического чуда ножами, как гора вскрылась, и из ее недр выскочил темнокожий карлик, держа в руках букет золотых лилий, которые он с изящнейшим поклоном вручил королю.

— Слава королю Луи! — разнеслось по залу, а женщины, обмахиваясь веерами, томно произносили на разные голоса: — Чудесно! Божественно! Прелестно! — и уже косились на короля и ревниво разглядывали друг друга, пытаясь определить, кто станет первой фавориткой, а то и бери выше — его супругой.

На огромном блюде принесли искусно сделанного и украшенного кремом душеного аллигатора, десять жареных косуль с разноцветными гарнирами, два искусно выпеченных лебедя: один словно стремился пуститься в полет, второй гордо плыл на голубоватом студне, в глубине которого зеленели водоросли из петрушки и сельдерея, проглядывали марципановые рыбки. И все это сопровождалось подачей вин, мулаты-лакеи в белых ливреях и перчатках незамедлительно подливали в опустевший бокал каждому, кто сидел за столом, вскоре восхищенные голоса слились в одно непрерывное мычание, сопровождаемое звяканьем вилок и ножей, чавканьем и отдельным возгласами.

Будущая знать Паризии с каждой опустевшей в подвале бочкой вина возвращалась к привычному ей состоянию, через два часа пиршество превратилось в обычную офицерскую пьянку — слышались зычные крики «Прозит!», визгливые возгласы бывших проституток, кости летели на пол, и уже вспыхивали за столом короткие свары, обещающие постепенно перейти в скандал.

Король Луи смотрел на все это, заметно мрачнея. Он хмурился, сдвигая брови, ему было неудобно — корона постоянно сползала на глаза и мешала оглядывать стол.

И когда, наконец, подали главное блюдо — жареного быка, в котором находилась зажаренная овца, хранившая в свою очередь прекрасно прожаренного теленка с жирным каплуном в брюхе, король резко встал.

Это не сразу заметили — шум в зале продолжался еще некоторое время, он стихал волнами, по мере того, как сидящие за столом люди обращали внимание на вставшего повелителя. Наконец в зале наступила такая тишина, что стала слышна свара диких обезьян, ссорящихся из-за еды в сельве, отделенной от дворца толстыми стенами крепостной стены.

— Празднуйте, господа! — сказал король Луи.

И веселье возобновилось с новой силой.

Впечатывая каблуки в коридорные плиты, Луи покосился назад. Кардинал знал свое место. По выражению его лица невозможно было понять, доволен ли он происходящим или не принимает его.

— Им придется долго учиться, чтобы не играть свои роли, а жить ими, — хмуро сказал Луи.

— Да, ваше величество, — немедленно подтвердил кардинал Паризии. — Вы, как всегда, правы.

— Надо начинать с организации, — сказал Луи. — И прежде всего необходимо создать палату пэров.

Кардинал кивнул.

— И опять вы правы, ваше величество, — сказал он. — Завтра утром я представлю список будущих пэров на рассмотрение и утверждение вашим величеством!

— Ты видел блондинку, что сидела за крайним столом? С мушкой на левой щеке?

— Я заметил, что ваше величество изволило обратить на нее внимание, — уклончиво отозвался кардинал.

— Вот и хорошо, — сказал Луи. — Передай, король хочет, чтобы она скрасила его одиночество. На мадам Помпадур эта девица, пожалуй, не потянет, но думается, что в постели она окажется хороша.

КОРОЛЕВСКИЕ ЗАБАВЫ, КОРОЛЕВСКИЕ ЗАБОТЫ

Так бывает иногда — ложишься спать бывшим группенфюрером СС, которого разыскивают все разведывательные службы мира, а просыпаешься королем.

В окно густым потоком втекали душные запахи сельвы.

Где-то далеко ругались обезьяны, хрипло кричат тукан, щебетала разнообразная мелкая птичья сволочь, со сторожевой башни доносилось пение, которое сразу же испортило королю настроение.

Часовой на сторожевой башне пел любимую фронтовую песенку зеленых ваффен СС «Лили Марлен», возвращая короля в недавнее прошлое, из которого он бесповоротно ушел.

Луи встал, взял со столика бутылку с остатками «Бургундского», сделал несколько глотков и остановился перед постелью, разглядывая спящую женщину. Нет слов, она доставила ему ночью некоторые приятные минуты, впрочем, недостаточные для того, чтобы держать ее против своего сердца.

К тому же женщин во дворце было много, по замыслу короля они должны были отличаться игривостью и распутством, придерживаясь нравов, которые, как верил Луи, всегда царят при дворе.

Женщина открыла глаза.

— Вставайте… маркиза, — сказал Луи. — Маркиза… дю Шатильон. Мари дю Шатильон, да именно так. Зайдете в Палату сословий, вам выправят необходимые документы и назначат для проживания особняк.

— Ваше величество… — сонным голосом промурлыкала женщина, протягивая к королю руки.

— У меня нет время для нежностей, — сказал король. — Я не принадлежу себе, я принадлежу Паризии.

Оставшись один, он позвонил в колокольчик, и хмуро бросил вбежавшему мажордому:

— Кто-нибудь там… Пусть примерно накажут этого певца на башне. Что он себе позволяет, этот негодяй?

Наделять поданных дворянскими и иными привилегиями оказалось крайне занятно. Вчерашнее быдло, бывшие башенные стрелки танковых подразделений СС, конвойные и охранники концлагерей, тайные осведомители гестапо, известные покойному фон Таудлицу (а так оно и было, король Луи искренне считал группенфюрера мертвым, воздав ему почести в одном из уголков королевского парка), вживались в дарованные привилегии и требовали почестей, словно и в самом деле их род насчитывал не один десяток поколений. Они отправлялись к генеалогу, чтобы составить древо несуществующих поколений, ревностно осведомляясь, как оно выглядит у других и заботясь о том, чтобы родственные связи находили свое место в отношении тех, кто по положению стал выше. Очень быстро профессия генеалога стала в высшей степени престижной, высокооплачиваемой и очень опасной, недовольный всегда мог отплатить за просчеты в своей родословной, допущенные по небрежности или — что значительно хуже — по злому умыслу. Генеалогия стала наукой секретной, родословные пока еще таили друг от друга, кичась лишь отдельными родственниками, и не желая попасть впросак из излишней откровенности. Генеалоги давали подписку о неразглашении своих работ, иногда денежные клиенты требовали от специалиста специальной присяги о том, что он не будет использовать тех или иных особ прошлого при составлении генеалогического дерева других клиентов.

Неотъемлемым атрибутом дворянина Паризии стали шпага и пистолет.

Шпаги изготовляли на заказ местные умельцы — от простых и невзрачных для захудалых дворянских родов до богатых экземпляров, инкрустированных золотом и драгоценными камнями для особ высших сословий. Пистолеты оставались прежними — парабеллумы, зауэры и вальтеры, которые отныне носились не в кобурах, а щегольски прятались за поясами.

Из числа незнатных дворян, которые в прежней жизни зачастую занимали рядовые эсэсовские должности или вообще не относились к СС и командному составу вермахта, король Луи приказал сформировать роту мушкетеров и гвардейцев, внимательно скопировав для них форму из романов Дюма. Различие заключалось также в том, что по требованию короля мушкетеры кроме шпаг и пистолетов были вооружены шмайссерами, в то время как гвардейцы носили на плечах финские автоматы суоми, которые неизвестным образом попали из северных краев на южноамериканский континент.

Как и полагается, оба подразделения воспитывались в обстановке взаимной неприязни, враждовали и интриговали друг против друга и дрались на дуэлях, причем в соответствии с положениями Дуэльного кодекса, разработанного королем Луи, дуэли происходили исключительно на шпагах и до первой крови — в противном случае враги, ревностно относящиеся к успехам друг друга, могли очень и очень серьезно проредить собственные ряды. После того, как одного нарушителя дуэльных уложений повесили на площади Монфокон, мушкетеры и гвардейцы в точности следовали кодексу, а дуэли стали скорее чрезвычайным, нежели обычным способом защитить свою честь.

Оба подразделения входили в регулярную армию королевства Паризия, поэтому очень скоро были направлены в сельву для замирения бунтующих индейских племен, каковую экспедицию удачно завершили после двухнедельных скитаний вдоль русла неведомой реки, названной географом Шампольоном Сеной, и вернулись в столицу, не потеряв ни одного убитого, зато имея в своих рядах массу людей, заболевших малярией. Ими в столицу была доставлена голова огромной анаконды, учитывая, что голова эта размерами превосходила хорошую винную бочку, можно было согласиться с утверждениями отважных мушкетеров капитана де Тревиля (в самом недалеком прошлом руководителя айзатгруппы-9 майора Кранца), что общая длина чудовища превышала тридцать метров, и одержать над ним победу удалось, лишь применив одновременно три фаустпатрона. Король щедро наградил серебряными луидорами, имевшими хождение в королевстве, всех участников карательной экспедиции.

К тому времени в окрестностях развалин ацтекского города обнаружен был серебряный рудник, которому быстро дали вторую жизнь, а из добытого серебра начали чеканить полновесные луидоры с изображением короля. Доллары, находящиеся в сокровищнице королевства (а на самом деле хранящиеся в кованых сундуках в личных покоях короля) и иная валюта, предназначенные для внешних расчетов и не имеющие хождения на территории Паризии, назывались талерами.

Стихийно рядом с южной крепостной стеной сформировался базар, на котором можно было купить незамысловатые и многочисленные продукты, приносимые окрестными жителями и охотно бравшими луидоры в оплату товаров. Кроме продуктов на базаре широко продавались лечебные травы, коренья и любовные порошки, изготовляемые индейскими знахарями. Лекарства, повышающие потенцию, паризийцы называли испанскими мушками, хотя те и не имели к настоящим мушкам никакого отношения. Постепенно рынок насыщался — на нем начали торговать седлами и лошадиной сбруей, шпагами и формой, а затем начали появляться парабеллумы и автоматы, хотя продавать их местному населению категорически запрещалось.

Для борьбы с возможными заговорами и незаконной торговлей оружием была создана тайная полиция, которую возглавил некто Видок (в недалеком прошлом начальник мюнхенского гестапо Ганс Гутман). Полиция регулярно проводила рейды на рынке, вылавливая торговцев огнестрельным оружием. Но особо на этом поприще не преуспела. Но преуспела в привычном Гутману тайном сыске: отныне никто не был застрахован, что конфиденциальная беседа его не станет достоянием ушей, которым она вовсе не предназначалась. Юркие шпионы следили за подозрительными обитателями королевства, король не признавал технических новшеств — в Паризии были запрещены радиоприемники, и потому не было подслушивающих устройств, но ловкий шпион мог запомнить чужие слова не хуже машины и передать это в инстанции, которым было дано карать и миловать. Впрочем, право распоряжаться чужой жизнью относилось к исключительной прерогативе короля, только ему дано было обрекать виновного на смерть.

Из всех технических новинок король разрешил лишь электрическое освещение и огромные электроплиты, на которых готовились блюда в королевской кухне. Питались они от дизельных электростанций, доставленных в Паризию по реке. Сделано было исключение для огнестрельного оружия, необходимого для защиты замка от внешней агрессии. Впрочем, пока сельва надежно укрывала странный замок от местной цивилизации — Паризию никто не беспокоил.

Странное существо человек — помести его в общество равных и через некоторое время, если закон не дозволит более сильному возвыситься над остальными, все будут относительно одинаковы, но дай человеку привилегии, и он обязательно захочет воспользоваться ими, он будет настойчиво настаивать на своих правах. Обитатели замка со своими привилегиями носились как ребенок с новой куклой, не прошло и месяца, как горожане потребовали, чтобы местные негры в обязательном порядке снимали шляпу в присутствии горожанина. Негров для простоты обращения в Паризии именовали индейцев и метисов, согласитесь, что это название им подходило больше, да и не надо было ломать голову, вспоминая, как правильно называть того или иного аборигена — негры, и этим сказано все.

В городе и его окрестностях негры работали под обязательным присмотром рыцаря, вооруженного шпагой, автоматом и обязательным пистолетом. Рыцари были дворянской кастой, стоящей в одном ряду с мушкетерами и гвардейцами. Правда ни те, ни другие не испытывали к рыцарям особого уважения, считая их тюремщиками и надсмотрщиками, которым никогда не проявить мужества в войне.

Очень быстро в столице сформировалось духовенство.

Оно представляло собой две самостоятельные ветви — духовная знать, которую возглавлял кардинал Ришелье, и миссионеры во главе с отцом Фомой, возглавившим орден миссионеров. Вооруженные автоматами и божьим словом, миссионеры рыскали в сельве, обращая в истинную веру гугенотов из числа свободных негров, еще не знающих, что они уже являются не просто жителями сельвы, а населением Паризии.

Духовная знать, исключая разве кардинала Ришелье, занятого государственными делами, вела довольно праздную жизнь, ибо основ настоящего богослужения никто не знал, а посему все сводилось к коротким проповедям в немногочисленных храмах, регистрации браков и рождений, выслушиванию исповедей набожных горожан и молебнам на религиозные праздники, которые вследствие незнания настоящих были выдуманы духовенством от начала и до конца. Так отмечался ежегодно День благодарения, в который восславлялся небесный Отец, подавший королю Луи мысль об образовании королевства. По настоянию герцога де Рогана в календарь святых дат был введен День речного очищения, в который при большом стечении горожан в водах реки торжественно топили одного из негров, дабы отдать долг природе, чтобы та не допустила стихийных бедствий вроде наводнения или массового переселения разбойных рыжих муравьев, за которыми в сельве оставалась лишь голая земля. Из всех имен прошлого осталось единственное — горожане отмечали День святого Германа — покровителя искусств. Впрочем, король старался свести количество общих праздников к минимуму, поданные должны работать, а не отдыхать.

ПАРИЗИЯ, ОРГАННЫЙ КОНЦЕРТ,

5 мая 1949 года

Органист старался.

Ежемесячный органный концерт по велению короля Луи был обязателен для знати Паризии. Здесь, на концерте, отрешившись от будничных дел, они должны были воспарить духом. Сам король подавал пример — он сидел с закрытыми глазами в королевской ложе весь концерт. Злые языки утверждали, что Луи XVI на концертах просто спал, приходя в себя после ночи с очередной куртизанкой, но это было враньем — Луи действительно вслушивался в музыку, стараясь проникнуться торжественной хмуростью Баха. Никто не смел потревожить короля в эти минуты.

Король жаждущий.

Король возвышенный.

Большинство знати относилось к органным концертам с брезгливым недоумением, полагая новшество короля прихотью, которую невозможно оспорить. Добросовестно отсидев концертную программу, они торопились в аристократический погребок, где под задорные звуки канкана можно было отдать должное хорошим винам и полюбоваться аппетитными ляжками танцевальных примадонн.

В королевской ложе не было никого кроме короля и голого по пояс мулата, обмахивающего короля опахалом из павлиньих перьев, развернутых в красочный веер.

Кардинал Ришелье, как и полагалось его святейшеству, находился у себя. В отличие от короля он не закрывал глаз, с внимательным любопытством разглядывая зрителей и подмечая то, что, несомненно, укрылось бы от невнимательного королевского взгляда, если бы не усилия его верного соратника и духовного наставника.

Именно он в свое время доложил королю, что герцог де Роган и кардинал де Сутерне (бывший интендант танковой дивизии «Мертвая голова») занимаются содомией с малолетними мулатами в подсобных помещениях храма.

Вызванный для объяснений герцог вины в своем поступке не видел, более того, он полагал свое поведение и поведение второго участника храмовых оргий в высшей степени отвечающим чести дворянина.

— Ваше величество, — сказал де Роган. — Дворянин и должен вести себя именно таким образом. Чтобы ощутить всю полноту власти, данную вами, я должен совершать внешне, быть может, недостойные поступки, но они недостойны прежнего моего естества, а не нынешнего. То, что я проделываю с этими черномазыми, заставляет меня чувствовать себя истинным дворянином. Это поднимает меня над ними.

Кардинал Ришелье оценил ловкость слов графа и восторженно поаплодировал его тираде.

Граф Монбарон пожал плечами.

— Действительно, — сказал он. — Почему бы благородному графу не позволить себе того, что таится в глубинах его чувствительной и нежной души? Тем более что это всего лишь черномазые, рабы, низшее сословие.

— Еще один сигнал, и я отрежу им обоим яйца! — мрачно пообещал Луи.

— А вот это правильно! — радостно подхватил кардинал. — Нельзя сажать пятна на безупречную репутацию дворянина. Если уж де Роган не может обойтись без этих грешных утех, пусть учится сохранять их в тайне!

Знать быстро освоилась со своим положением — началась борьба за влияние короля, при этом в ход пускались самые чудовищные и нелепые доносы, и порой кардинал побаивался за незыблемость своего положения. Последовательно в королевстве были вскрыты три заговора против царствующей особы.

Первый заговор возглавил министр иностранных дел д'Эон. Смазливый воспитанник гитлерюгенда д'Эон (настоящее его имя история не сохранила) частенько покидал пределы королевства для встреч с испанцами. Проще говоря, он решал вопросы финансового характера, связанные с подкупом губернатора и алькальдов провинции, к которой относился участок сельвы, где был возведен замок. Свои поручения он зачастую исполнял в женском платье, поскольку королю Луи казалось, что так будет романтичнее. Насмотревшись на блага цивилизации, которыми пользовались испанцы и которые полностью отсутствовали в королевстве, д'Эон начал вести речи об отсталости монархии, как формы государственного правления. Д'Эон начал искать недовольных, но найти их не успел — тайная полиция по приказу короля арестована его раньше, чем кто-то откликнулся на его горячие призывы. «Щенок!» — сказал Луи XVI и резко взмахнул рукой, предоставив присутствующим гадать о значении этого резкого жеста. Все правильно понял кардинал Ришелье, и д'Эона удавили фортепианной струной на Монфоконе.

Второй заговор пытался организовать рыцарь Гус де Моле, собрав значительную сумму луидоров, он попытался подкупить мулатов, услуживающих королю, с тем, чтобы те прикончили правящую особу во сне. Убив короля, де Моле надеялся занять его место и провозгласить республику. Видок доложил королю о грозящей опасности. Участники заговора были арестованы и после непродолжительного допроса, который вел сам король, закончили свой жизненный путь на все том же Монфоконе, но совсем необычным способом — по приказанию короля всех участников заговора посадили на острые колья.

Напрасно кардинал Ришелье отговаривал короля, говоря, что это нецивилизованный вид казни и во Франции никогда не применялся, следовательно, не должен применяться в Паризии. «Милейший кардинал, — ответил король. — Любому человеку противен любой вид казни, особенно, если казнят его самого. Способ казни должен устрашить живых, а не того, кому предстоит давать объяснения на небесах!» Посаженные на кол мучались двое суток. Они бы мучались дольше, если бы не сердобольный граф Монбарон, друживший одно время с Гусом де Моле, — по его указанию слуга из дома Монбаронов ночью прокрался на кладбище и нанес всем дворянам щадящий удар шпагой.

Сегодня, вслушиваясь с закрытыми глазами в могучие вздохи органа, король Луи с раздражением и беспокойством думал о том, что брожение в паризийском обществе не прекратилось, что тайное сопротивление его воле продолжает расти. Нет, доносы были всегда, они являлись неотъемлемой частью жизни паризийского дворянства, завидовавшего положению, занимаемому особняку или замку и имуществу друг друга. Иной раз хитроумный и кажущейся правдой донос служил всего лишь одной примитивной цели — спихнуть человека, пользующегося благорасположением короля, и занять его место. Помнится, был случай, когда барон Бертран де Кавиньяк пытался обвинить другого барона Жана Шартреза в государственной измене. И что же вскрыло следствие? Оказалось, что де Кавиньяк просто позавидовал своре борзых барона Шартреза, а донос написал в раздраженном состоянии после того, как Шартрез отказал ему в продаже щенков. Шартрез и в самом деле плохо кончил, но не потому, что де Кавиньяк был прав. Надо было держать язык за зубами, а граф Шартрез был обвинен в государственной измене и обезглавлен за то, что по пьянке назвал дворец немецким борделем, в котором даже бывшие эсэсовцы ничем не отличаются от ставших графинями и маркизами проститутками. Король был в бешенстве, и участь Шартреза была решена сразу же и бесповоротно.

Поступал донос и на кардинала Ришелье, автор доноса обвинял кардинала в недостаточной святости, но только сам король знал, что Ришелье был воинствующий безбожник, именно поэтому он был назначен на должность его святейшества.

К доносам следовало относиться с осторожностью, король не мог рубить сплеча, приходилось разбираться в каждом конкретном случае, без этого королевство быстро бы обезлюдело, растеряв своих поданных на паризийских площадях.

Луи XVI понимал, что должен предпринять какие-то решительные шаги, чтобы восстановить равновесие в государстве. Бывшие гестаповцы оказались куда монархичнее своего короля: они включились в игру со всем пылом своих искалеченных душ, более того — прежняя уже полузабытая жизнь казалась им странной игрой, в то время как навязанная королем игра стала их жизнью.

Став королем, фон Таудлиц отбросил свое прошлое, но оно мощно прорывалось ночными воспоминаниями. Сам он, отсиживая положенное время на совещаниях у рейхсфюрера, чувствовал себя участником какой-то странной игры, в которую все увлеченно играли. Речи о чистоте крови, о связи с землей, о необходимости жизненного пространства он воспринимал как часть этой игры. Сам он полагал, что все дело во власти — словесная мишура лишь должна была предать борьбе за власть необходимое оформление. Власть и деньги — вот что двигало миром. Все остальное казалось несущественным. Добившись абсолютной власти над подчинившимися ему людьми, он начинал постепенно понимать, что чувствовал фюрер, выходя на нюрнбергские стадионы и выступая перед миллионами людей. Сладостное ощущение вседозволенности и невероятного могущества заставляли его трепетать, когда он видел в зеркалах свое отображение в алой мантии и короне, при скипетре и державе. Вскоре он уже считал фюрера своим жалким подобием, схожим с отражением подлинного величия в мутной луже. К тому же, напоминал себе Луи, не было никакого фюрера, вообще ничего не было. Был и всегда останется только он — Король!

Но все-таки что-то неладное творилось в его королевстве!

ЗАБАВЫ И ЗАБОТЫ ЗНАТИ,

1949 год

Дни новоявленной знати королевства проходили, как полагается, — в праздности и пирах.

Разумеется, состояний ни у кого не было, но имелись неисчерпаемые и богатые королевские погреба, из которых каждому дворянину позволялось брать столько, сколько было определено Палатой сословий.

— Ваше Величество, — сказал однажды Ришелье, воспользовавшись хорошим настроением короля. — В организации нашего общества вы перещеголяли даже усатого восточного деспота.

Имя этого деспота, как и название страны, в которой он правил, не произносились в Паризии и были столь же запретными, как название страны, из которой они когда-то прибыли. Но король пребывал в благодушии, поэтому он только погрозил пальцем своему верному сподвижнику.

— Думай, что говоришь, — сказал король. — А лучше — молчи.

Почти ежедневные пиршества медленно меняли облик обитателей королевства. Не всех, разумеется, это касалось лишь дворянства, особенно баронов, которые на глазах полнели, а некоторым уже приходилось отказываться от лошадей и передвигаться в паланкинах, которые несли мускулистые негры.

Каждый старался залучить себе лучших поваров, ибо хорошо известно, что из одного и того же куска мяса можно приготовить блюдо для гурмана и невкусный обед для раба. Пиршества порой затягивались на два или три дня, сопровождались турнирами фехтовальщиков и марлезонским балетом, в котором легко бы угадывался стриптиз, найди в себе кто-нибудь смелость назвать все своими именами. Но быть откровенным никто не решался, все еще помнили графа Шартреза, обезглавленного именно за длинный и неосторожный язык.

В замках с восторгом говорили о тезоименитстве герцога де Лузиньяка, на главном столе у которого был гармонично выстроен райский сад, где подавали паштет из печенки райской птицы, главное блюдо было искусно изготовлено из тушеной свинины и представляло собой анаконду, готовящуюся к прыжку; а на десерт подали мозг живых обезьян, которые неподвижно были закреплены в специальных станках, и всякий желающий мог отбросить в сторону спиленную макушку головы и полакомиться серым веществом животного с приправами или в чистом виде.

Гастрономические утехи соседствовали с иными плотскими утехами.

Новоявленная знать пустилась в альковные приключения с пылом и с жаром юности: было забавно переспать с очередной герцогиней или графиней из числа тех, кто еще недавно обслуживал матросню в портовых заведениях, а ныне надели роскошные платья из атласа и парчи, украшенные жемчугами, но не утратили своих прежних привычек.

С придыханием рассказывали о любовных приключениях барона Казановы, который в течение одной ночи успел побывать в пылких объятиях семи знатных дам, причем ни одной из них он не дал ни секунды отдыха в течение всего отведенного той времени. Даже пресыщенный маркиз де Кавальканти (бывший надзиратель женского концлагеря Равенсбрюк) в кругу друзей признавался, что распутство паризийских дам воспламеняет и заставляет вспомнить лучшие дни его прежней работы, а по мастерству и умению получить удовольствие, равно как и доставить его партнеру, эти дамы превосходят всех известных ему женщин. Для паризийских дворянок было высшим шиком провести неделю в блуде и грехах, чтобы в конце недели в воскресный день признаться в блуде священнику, причем зачастую тому, кто разделял с ними постель и отличался кроличьим усердием в алькове. Многие из них с вожделением поглядывали в сторону короля, но Луи XVI больше времени уделял делам государственным: в поисках заговоров и государственных измен, проводил время с начальником тайной полиции и кардиналом Ришелье, обсуждая насущные проблемы своего государства. Женщины мало что значили для Луи XVI, были более насущные и важные для правителя дела.

Более других Луи доверял кардиналу Ришелье и герцогу де Рогану, которые были с ним с самого первого дня. Более того, спецподразделение графа де Рогана провело блестящую операцию по доставке в королевство содержимого ящиков одного из озер Вестфалии, далекого то ли датского, то ли шведского государства, тем самым приумножив казну королевства. Среди доставленных сокровищ оказалось множество картин древних живописцев, которыми король приказал украсить стены замков. К сожалению, вскоре тайная полиция стала сообщать, что подлинники картин стали исчезать, а их место заняли копии, изготовленные в тайной мастерской негласно ввезенным в Паризию живописцем. В картинном заговоре оказались замешанными видные дворяне, попахивало государственным заговором, который король решил немедленно пресечь. Он лично принял участие в допросе арестованного живописца. Надо сказать, что опыт, накопленный королем, не пропал даром — живописец быстро сознался во всех грехах и назвал лиц, которые заказывали ему изготовление копий. Последовавшие аресты оказались масштабными и по настоянию короля, который назвал комплот заговором тамплиеров, всех арестованных обвинили в связи с нечистой силой, поклонении Бафомету, после чего они были последовательно осуждены королевским и церковным судами, приговорены к смерти и торжественно сожжены на площади Монфокон при большом стечении зрителей, которых мушкетеры и гвардейцы специально согнали в столицу из окружающих деревень. Уцелевшие и вырванные из лап заговорщиков картины были помещены в королевскую сокровищницу, а художника милостиво оставили жить и даже позволили ему рисовать портреты знати. Правда, пришлось ему вырвать язык, чтобы художник не проговорился о событиях минувших дней, но что значило столь незначительное увечье в сравнении с подаренной художнику жизнью!

Однако борьба с заговорщиками произвела изрядное опустошение в дворянских рядах, поэтому пришлось отправлять специальную экспедицию, призванную найти новых кандидатов на осиротевшие титулы и придворные должности. Надо сказать, герцог де Роган блестяще справился со своей задачей — удивляться не стоит, желающих пожить в праздной беззаботности за счет других всегда хватало. А у де Рогана хватало красноречия, чтобы убедить собеседника в чем угодно, особенно если человек сам хотел верить в сказки.

Отряды гвардейцев и мушкетеров, рыскающие по джунглям, делали свое дело — владения короля постепенно расширялись, в них вовлекались все новые и новые поселения, затерянные в сельве. Иногда происходили стычки с местным населением и тогда в столицу привозили на мулах раненых и убитых. Правда, отравленные стрелы и копья не могли соперничать с автоматами и огнеметами, и это служило возвышению государства.

Наличие героев потребовало от короля введения знаков отличий.

Последовательно были введены ордена Лазурной Подвязки и «Анаконда» трех степеней — платиновое, золотое и серебряное изображение грозы джунглей. Близким помощникам Луи предложил украсить грудь орденом Яростных Молний. В стилизованных молниях даже несведущий мог угадать эсэсовские руны, но говорить об этом вслух не рекомендовалось, дабы не вызвать высочайший гнев.

Поездки за пределы королевства не поощрялись — тайно покинувших королевство объявляли предателями и заочно приговаривали к смерти. Таким образом, король пытался скрыть от мира существование своего государства, еще не время было для гласности и дипломатической игры.

— Испанцы коварны, — рассуждал Луи на королевском Совете. — Неизвестно, чего ждать от этих негодяев, которые не знают истинной веры. Уж лучше оставаться в тени и не привлекать к своему существованию внимания, пока государство не окрепнет, чем подвергнуть его вероятной опасности. Но настанет день, господа, когда Паризия выйдет из тени и заставит содрогнуться весь мир.

— Для того чтобы мир содрогнулся, — возражал Ришелье, — нужны самолеты, танки и отборные бойцы.

— Танки? — Луи прищурился. — Мы отвергаем любую технику. Королевство должно делать упор на магию. Магические артефакты — вот, что поднимет будущую империю и сделает государство сильным.

Именно для поисков артефактов, обладающих магической силой, были предприняты раскопки индейского города, рядом со столицей королевства. Руководил раскопками незаменимый герцог де Роган.

— Не верю я в чудеса! — хмыкнул, узнав о задании герцога, сопровождавший его маркиз Дюк де Солиньяк. — В Равенсбрюке мы тоже творили чудеса и даже заставляли покойников работать на себя! И не только работать! — он плотоядно усмехнулся, вспомнив некоторые подробности своей прошлой жизни, состоявшейся еще до рождения маркиза.

— Поменьше болтай! — сердито посоветовал ему герцог. — Язык — странная и непостижимая штука, он порой может завести человека куда угодно. Некоторых он доводил даже до виселицы. Помнишь графа Шартреза? Его обвинили в государственной измене и обезглавили, а ведь он только и позволил себе, назвать дворец короля борделем!

Де Солиньяк хмыкнул:

— Не просто борделем, — поправил он маркиза. — Он назвал его немецким борделем!

— Неважно, — кивнул маркиз. — Главное в том, что эти слова стоили графу головы.

— И все-таки, — вздохнул де Солиньяк. — Я бы бежал отсюда со всех ног, было бы куда бежать. Это какое-то безумие. Ты заметил — он дает имена, напоминающие сорта французских вин. У его Величества группенфюрера познания в истории Франции такие же, как у меня о Китае — вроде бы что-то слышал, но не знаю точно, правда это или нет. И эти игры с туземцами… Они добром не кончатся, помяни мои слова, маркиз!

— Все оно так, — согласился де Роган. — Только ты мимоходом сказал главное. Нам некуда бежать, разве еще дальше в сельву. Но зачем? В конце концов, здесь есть что пожрать, есть бабы, выпивка, какая-то власть, наконец. А там нас ждут лишь грязные обезьяны и питоны, способные проглотить быка. Что же, я согласен участвовать в самых диких играх, если они дают возможность чувствовать себя богатым и независимым!

— Независимость… — де Солиньяк вздохнул. — Скажу тебе прямо, маркиз, — независимость можно ощущать лишь тогда, когда сидишь на сундуках с долларами и знаешь, что они принадлежат тебе.

— И тут ты прав, — немедленно согласился герцог. — Но власть, власть… Сладкая и притягательная штука — власть! Конечно, хорошо, если власть простирается на всех, но поверь, милый Дюк, есть немалое удовольствие в том, что, ощущая зависимость от других, ты все-таки осознаешь полноту своей власти над теми, кто стоит ниже. Их зависимость от тебя, ощущение, что ты можешь сделать с ними все… даже воплотить любой бред, возникающий в твоей голове… Нет, это дает сладостное удовольствие, по ощущениям оно ничем не уступает оргазму, поверь, я знаю, что говорю!

Дюк де Солиньяк промолчал.

О тайной лаборатории де Рогана знали все, но очень немногое. Частицы правды перемешивались с вымыслом, страшными слухами, невероятными россказнями и постепенно обретали страшный мистический смысл, обращаясь в тайную мифологию королевства. Рассказы держали в страхе тех, кто никогда не сталкивался с подобным, и вызывали приятное волнение у тех, кто знал оставленное навсегда прошлое, полное чужих смертей и чужого ужаса, причастные к крови жаждали пролить ее вновь и боялись, что король их не поймет и строго накажет, а потому завидовали дерзкому маркизу, который не только продолжал услаждать свою душу чужими страданиями, но и возвел это занятие в ранг добродетели. Да что там говорить, если архиепископ Паризии обращал гугенотов в католики нетрадиционными способами, в которых еще со времен Дахау был великим специалистом. Правда, гугеноты после обращения в католики выживали редко, но если выживали, становились правоверными католиками, заучивающими катехизис наизусть, даже если не понимали в нем ни слова.

— И все-таки, — упрямо сказал де Солиньяк после некоторого молчания, внимательно разглядывая зелень сельвы, встающую вдоль тропы непроходимой стеной, — сидеть на сундуках с долларами гораздо лучше или надежнее, чем служить человеку, который на этих сундуках восседает.

Герцог де Роган промолчал, делая вид, что не расслышал последние слова. А может быть, и в самом деле не расслышал..

ЕЩЕ ОДИН ЗАГОВОР ПРОТИВ КОРОЛЯ,

1950 год

Его возглавил престарелый граф Кавиньяк, тайно получавший через слугу-мулата газеты из Сальты. Газеты приходили нерегулярно, каждая экспедиция мулата в город была сопряжена с определенными трудностями, ведь узнай король о подобных интересах придворного и о роли, которую в этом деле играл его слуга, жизненный путь обоих уже закончился бы — графа на Монфоконе, а слуги — на безвестных тропах бесконечной сельвы, что окружала замок.

Кавиньяк был наслышан об американских атомных бомбах, которые янки сбросили на Хиросиму и Нагасаки, со дня на день он ожидал схватки англосаксов с большевиками, но время шло, а ничего обнадеживающего не происходило. Графу уже казалось, что все это выдумка досужих журналистов и никакой атомной бомбы нет. Но тут русские испытали свою бомбу. Граф испытал разочарование, сопряженное с бешенством.

— Прогадили! — восклицал он, расхаживая по своему кабинету.

Стены библиотеки были уставлены застекленными стеллажами, с которых на графа смотрели позолоченные корешки книг. Среди авторов можно было встретить Аристотеля и Платона, Шиллера и Гофмана, Плутарха и Госсена, и многих-многих других. Разумеется, все надписи были выполнены на французском языке. Досадным обстоятельством являлось то, что книги библиотеки графа Кавиньяка невозможно было читать, ибо они представляли собой муляжи с чистыми страницами и только по этому обстоятельству допущены в качестве оформления кабинета графа по милостивому разрешению светозарного короля.

— Прогадили! — досадливо ворчал граф. — Момент упущен, что и говорить! А все потому, что мы здесь занимаемся полной ерундой! Мы отрезаны от всего остального мира! Но ведь прятаться уже незачем! Клинсманн! Клинсманн тоже был в списках военных преступников, а теперь заседает в ландтаге Баварии! И Куге тоже был в этом списке, а теперь он главный редактор книжного издательства! Подумаешь, Гесс сидит в Шпандау! Мы никогда не занимали его высот!

— Тише! — успокаивали его друзья. — Сам знаешь, у стен тоже обязательно бывают уши! Как бы эти уши не сослужили плохой услуги, граф!

— Какой к дьяволу граф! — взрывался Кавиньяк. — Оберштурмбаннфюрер СС Оберлендер! Яволь! Оберштурмбаннфюрер Отто Оберлендер! И не стыжусь этого. Более того — я горжусь нашим великим прошлым и не хочу быть затравленной крысой, которую загнали в лабиринт джунглей!

— Вспомни сорок четвертый! — успокаивали его. — Сколько генералов закончили свою жизнь подвешенными за ребро на свиной крюк! Сколько офицеров было повешено на фортепианных струнах!

— Не говорите мне про этих предателей! — отмахивался старик. — Я горжусь, что в моей жизни был фюрер! Я сам вешал эту шваль, которая подняла на него руку! А наш группенфюрер просто трус, именующий себя королем, земляной червяк, который надеется, что его не обнаружат в джунглях!

— Богатый червяк! — пожимали плечами советники. — Как всякий богатый человек, наш король имеет право на свои причуды!

— Король, быть может, имеет, — соглашался старик. — Но не группенфюрер фон Таудлиц! Я помню его по службе, он всегда казался мне недалеким человеком! Зачем кривить душой, дурак никогда не станет умным, хоть золотом его осыпь! Сопляк играет в королей, а надо поднимать рейх! Из руин!

Казалось бы, такие речи не могут не дойти до ушей доносчиков, близко знавшие Кавиньяка смотрели на него как на обреченного человека. Но шло время, а старого графа никто не трогал. Никто и не подозревал, что всему причиной начальник тайной полиции Видок, которому надоело пребывание в сельве. Он очень скучал по баварскому пиву и мюнхенским свиным сосискам, поэтому с некоторой осторожностью, которая, впрочем, говорила о здравом уме сыскаря, принял участие в заговоре, полагая, что шансы на успех заговора от его личного участия только повысятся. План был незатейлив и прост — удавить короля в его покоях, воспользовавшись свободным доступом начальника тайной полиции в королевские покои. Ганс Гутман трезво относился к своим физическим данным и возможностям, поэтому понимал, что в одиночку ему с королем не совладать. Граф Кавиньяк в исполнители не годился по причине своей старческой немощности. Наконец тайными посулами склонили к участию в заговоре барона Портоса Ле-Вуазье. Тот был из пришлых и не являлся коренным паризийцем, его и французом-то можно было назвать с большой натяжкой, потому что происхождением барон был из Курляндии, и в жилах его, несомненно, текла славянская кровь. Барону к тому времени тоже ужасно надоело сидеть на одном месте, обжираясь паштетами и опиваясь кислыми винами, он тосковал по сливовым наливкам и жареной кабанятине, а еще больше — по утраченной вследствие личной глупости свободе. Посулы были щедрыми, слухи о казне короля ходили самые фантастические, и потому барон решил рискнуть, рассчитывая стать богатым и свободным и полагая, что пырнуть ножом в бок короля Луи будет несложно, нечто подобное с завидной легкостью когда-то проделала Шарлотта Кордэ, и барон, поднаторевший в ножевых схватках с аргентинскими пастухами, не без оснований считал, что справится с поставленной задачей не хуже неумелой женщины.

Возможно, так бы оно все и произошло, но в дело вмешался случай, причем весьма банальный — предательство. Бдительный слуга при уборке кабинета графа Кавиньяка нашел нарисованный его рукой план внутренних покоев короля с некоторыми весьма красноречивыми пометками, не оставляющими сомнения, для каких коварных целей этот план составлен. Испуганный, он отчего-то не стал передавать найденные бумаги Видоку, на службе у которого состоял, а добился встречи с кардиналом Ришелье.

На следующее утро бумаги лежали перед королем. Ознакомившись с ними, Луи XVI покачал головой и сделал красноречивый жест.

Участь графа Кавиньяка и его соучастников была решена. Разумеется, подлинные планы заговорщиков решили не обнародовать, чтобы не подталкивать к тому же иных недовольных. Официально заговорщики были обвинены в государственной измене и в попытке войти в сношения с представителями Испании, связях с нечистой силой, идолопоклонничестве (на том основании, что в кабинете Кавиньяка был обнаружен небольшой бронзовый бюст Гитлера и фотография, на которой фюрер был в окружении Гесса, Гиммлера и Геринга).

Король лично пытал престарелого графа, дабы выведать у него имена всех участников заговора и вырвать с корнями сорную траву, выросшую в замках.

— Да какой вы к черту король? — прошепелявил разбитыми губами старый граф. — Вы мясник, Таудлиц! Так и в гестапо никогда не били! Вы отбили мне все внутренности!

— Покойнику они ни к чему, — сказал король, смывая кровь с мосластых кулаков. — И благодарите, что я не отдал вас герцогу де Рогану, он в этих делах куда изощренней меня!

В связи с обвинением заговорщиков в идолопоклонничестве их предали церковному суду. Заговорщикам от этого легче не стало, всех их приговорили к сожжению на костре.

Казнь была организована на редкость бездарно. Влажные дрова никак не хотели разгораться, над площадью Монфокон низко стелился черный дым, в довершение ко всем несчастьям, когда нижние слои поленьев уже занялись, графу Кавиньяку удалось освободить руку и избавиться от кляпа.

Проклятия, которыми он сыпал, произвели крайне неблагоприятное впечатление на толпу, а оскорбления, которыми он осыпал венценосного палача, невозможно было прервать из-за жара, вставшего стеной перед тюремщиками.

Именно после этого покушения Луи XVI заговорил о наследнике.

— Возраст, — вздохнул он однажды вечером, когда они с кардиналом сидели на оплетенной виноградом террасе замка и за шахматной доской неторопливо пили превосходный арманьяк. Луи XVI считал, что игра в шахматы очень достойное для дворян занятие. В джунглях за крепостными стенами щебетали птицы, слышались пронзительные вопли обезьян и жужжание насекомых, заглядывающих в разноцветные чаши распускающихся орхидей. В темнеющем небе молочно светился месяц.

— Сир, — осторожно возразил кардинал Ришелье. — Вы еще всех нас переживете!

— Трону нужен наследник, — сказал король.

— Назначьте преемника, — живо отозвался кардинал.

— Власть должна быть наследственной, — не согласился король. — Преемник — это всегда второе лицо, которое стремится быть первым. Мне надоели заговоры, я хочу жить, не ожидая удара в спину. Нужен полноценный наследник. Такой, чтобы король мог довериться ему. Вы меня понимаете?

— Детей у вас нет, — осторожно сказал кардинал.

— Нет, — согласился король и, заложив руки за спину, прошелся по террасе. — Но там у меня есть племянник.

ПАРИЗИЯ, СУДЬБОНОСНОЕ РЕШЕНИЕ,

11 сентября 1952 года

Стрекотал проекционный фонарь.

Пленка была старой и исцарапанной, но двигающиеся фигуры, изображенные на целлулоиде, были хорошо различимы, пусть даже казались серыми и выцветшими. На маленьком экране священнодействовал небольшой темноволосый человечек с покатым лбом и щепотью усов под крупным носом. В полувоенной форме он шел вдоль строя подростков, одетых в военную форму, время от времени протягивая руку следующему за ним офицеру. Получив награду, он вешал ее на грудь подростку, ласково трепал его щеку и переходил к следующему в шеренге.

Зрителей, наблюдавших за действом на экране, в маленьком тесном зале было двое — высокий плечистый мужчина с грубоватым лицом, которое никак не украшал шрам на левой щеке, и маленький тщедушный человечек в темном одеянии. С лица последнего не сходила подобострастная улыбка, придававшая бледному лицу человечка виноватое и просительное выражение. Даже гадать не стоило, кто из них от кого зависел.

Комментатор говорил на иностранном языке, но дело было не в словах, что он произносил. Впрочем, язык комментатора был понятен обоим присутствующим, более того, они говорили именно на этом языке, но признаваться в том никто из них не желал.

— Стоп! — звучно произнесли в полутьме.

Изображение застыло. На экране темноволосый человечек в полувоенной форме склонился к бледному, но восторженному подростку лет тринадцати-четырнадцати. Каска подростку была велика, да и длинные узкие погоны на френче висели обломанными крыльями, но паренек старательно прикидывался бывалым воином, большими восторженными глазами наблюдая, как человечек прикрепляет к его груди Железный крест.

— Таким он был в сорок пятом, герцог, — сказал высокий рослый мужчина, облаченный в алую мантию, отороченную белоснежным мехом.

— Сколько сейчас ему лет, сир? — спросил его собеседник.

Луи XVI задумчиво потер лоб.

— Тогда племяннику было четырнадцать. Следовательно, сейчас ему двадцать второй год. Понимаю, задача трудна. Но ваш король, дорогой герцог, требует от вас выполнения этой задачи. Это необходимо государству, а, как сказал один из моих предшественников, государство — это я.

— Ваше величество! Клянусь! Я сделаю все возможное… — горячо начал собеседник, но человек в мантии прервал его величественным жестом.

— Я вас не ограничиваю, уважаемый герцог. Можете делать и невозможное. Этого требуют интересы нашего государства. Вы же знаете, я бездетен. Даст Бог, я еще проживу много лет, но мы с вами, дорогой герцог, уже пожили на свете и понимаем, что к неприятностям надо готовиться заранее.

Итак, его зовут Бертран. Бертран Гюльзенхирн. Отец погиб в тридцать девятом, мать — Анна Гюльзенхирн, насколько я знаю, была жива и воспитывала ребенка до последнего дня. Вам надлежит выехать за границу, найти инфанта и доставить его в Паризию. Задача сложная, но вам, герцог де Роган, она будет по плечу. Король верит, что, как истинный рыцарь, вы справитесь со всеми сложностями, что встретятся вам на пути. Только ради всего святого, герцог, король приказывает вам — никаких женщин в дороге. Дело, порученное вам, важнее всех женщин мира!

— Сир! — воскликнул его собеседник.

— Что — сир? — махнул рукой король. — Если бы при дворе вас не знали, как завзятого сердцееда…

Раскатисто просмеявшись, он вновь повернулся к собеседнику.

— Детали путешествия обсудите с министром финансов. У него же получите талеры, необходимые для путешествия и поисков.

Он величественно кивнул головой. На мгновение сквозь уложенные седые волосы мелькнула тщательно сокрытая лысина.

— У вас есть вопросы к вашему королю?

— Единственный, сир, — тонким голосом сказал герцог. — А если он не захочет поехать?

Король Луи удивленно взглянул на собеседника.

— В любом случае, дорогой герцог, воля вашего короля должна быть выполнена неукоснительно.

Граф де Роган низко склонился.

— Слушаюсь, сир!

За дверью открылся балкон. С балкона был виден весь город. Каменные стены окружали город по периметру. Зубчатые башни с бойницами придавали стенам грозное величие. Королевский дворец выделялся из мелкого разнотемья городских кварталов. Окруженный ровными газонами и цепью искусственных озер, соединенных узкими голубоватыми каналами, дворец казался фантастическим сооружением. За крепостными башнями зеленел лес. У городской мэрии уже шумел воскресный базар.

— Герцог, — печально хмуря брови, сказал король. — Я очень надеюсь на вас. Отсутствие наследника, как вы понимаете, рождает серьезные проблемы. Вы сами знаете мое окружение, они ведь передерутся, деля наследство. Я боюсь, государство рухнет, а если рухнет государство…

Одетый в черное одеяние, герцог де Роган поправил шпагу, которая из-за его роста казалась непомерно длинной, и вновь склонился перед собеседником.

— Я все понимаю, сир! Вы доверились надежному человеку. Герцог де Роган или погибнет, или отыщет инфанта и доставит его в Паризию.

— Погибать не надо, — торопливо сказал его собеседник. — Вы еще нужны Паризии и вашему королю!

Он задумчиво и величественно пошевелил пальцами.

— И вот что, — казалось, он находился в нерешительности. — Переоденьтесь, герцог. Там ваше одеяние будет вызывать, по меньшей мере, недоумение и любопытство. Оденьтесь англичанином или хотя бы голландцем. Поедете через Испанию, документы для вас уже готовы у нашего посла. Разумеется, что поедете вы не под своим именем, это бы было слишком опасным, мой дорогой герцог.

Страшный нечеловеческий вопль прервал утреннюю тишину.

— Что это? — король поморщился.

— Не извольте беспокоиться, сир, — сказал герцог де Роган. — Вчера несколько гугенотов поймали. Архиепископ Паризии обращает их в истинную веру.

— Подлец, — произнес Луи XVI историческую фразу. — Какое утро испортил!

Часть третья

БЕЗУМИЕ ПРИНЦА БЕРТРАНА

ПОРОЧНАЯ ГЕРЦОГИНЯ,

3 июля 1953 года

Бертран прогуливался по парку, когда вновь встретил женщину, обратившую на себя внимание во время бала. Она была старше его, но в женщине крылась какая-то порочная привлекательность, заставлявшая Бертрана Гюльзенхирна вновь и вновь бросать взгляды на нее. Женщина была в платье, скрывавшем ее формы, невозможно было понять, какие у нее ноги, но вместе с тем легко оценить ее грудь, круглыми упругими мячиками выпирающую из корсета. Женщина стояла под деревом с местным плодом в руке — зеленоватым и бугристым, чем-то сразу напомнившим Бертрану русскую гранату «лимонку». Матовое лицо ее было привлекательным, если не сказать больше, похожие на крупный чернослив глаза разглядывали принца с порочным оживлением, словно женщина ожидала от него каких-то действий и была разочарована тем, что он этих действий по каким-то причинам не предпринимал. Бертрану вновь бросилась в глаза чувственная мушка над полными улыбающимися губами.

Да, эта женщина была значительно старше его. И все-таки она вызывала в Бертране желание. Как уже говорилось, в жизни Гюльзенхирна было не слишком много женщин. Связываться с падшими женщинами Бертран не хотел, в сиротском доме ему преподавали любовь как нечто возвышенное. Бертран, конечно, знал, что детей отнюдь не находят в капусте и аисты их тоже не приносят. Что и говорить, незнакомка волновала Бертрана, хотя он пытался не признаваться самому себе в причинах этого волнения.

— Принц, хотите? — с некоторой двусмысленностью сказала незнакомка, протягивая Бертрану загадочный плод. У нее был чувственный хрипловатый голос, от которого Бертрана бросило в жар, а потом в холод. Именно такой женский голос производил на юношу впечатление.

— Вы… вы гуляете здесь? — выдавил Бертран.

Женщина засмеялась.

— Удивительная проницательность, принц, — сказала она. — От вас не укроется ни одна загадка. Конечно же, я здесь гуляю. Не думает же вы, что я работаю здесь садовницей?

— Извините, — сказал Бертран, — не знаю вашего имени… Вам не кажется, что все происходящее здесь имеет несомненный безумный оттенок?

— Ах, принц, — женщина засмеялась и подбросила плод на ладони. У нее была узкая ладонь с длинными породистыми пальцами, которые от ухоженных, покрытых розовым лаком ногтей казались еще длиннее. — Вы слишком серьезно воспринимаете происходящее. Надо ко всему относиться проще. Разве нельзя воспринимать все как игру, в которую увлеченно играет весь город?

Она игриво коснулась щеки Бертрана.

— Боже, как вы серьезны! Вам это совершенно не идет. Кстати, пора бы и познакомиться. Меня зовут Изабелла, а здесь еще называют герцогиней де Клико.

— У вас есть муж? — осторожно поинтересовался Бертран.

— Был, — беззаботно сказала герцогиня. — Вот уже второй год как я стала вдовой. Дуэль, знаете ли, он был большой поклонник дуэлей, ему довольно часто приходилось на них драться… Увы! Это был день, когда он столкнулся с более умелым соперником, который нанизал его на шпагу, словно куропатку на вертел.

— Вы так неуважительно отзываетесь о муже? — порозовев лицом, спросил Бертран.

— Ах, принц, — герцогиня захохотала. — Сразу видно, что вы здесь совсем недавно и ничегошеньки не знаете! Вы курите?

— Иногда, — сказал Бертран.

— Прекрасно! — герцогиня еще раз подбросила плод на руке. — У меня дома прекрасные сигары из испанских колоний. Не желаете? Заодно я кое в чем постараюсь просветить вас, хотите?

Бертран огляделся.

— Кого вы боитесь, принц? — весело сказала герцогиня. — Возьмите меня под руку, так принято.

Увлекаемый женщиной Бертран чувствовал все растущее желание и стыд.

Постель у герцогини была роскошная.

Ноги у нее, как Бертран и ожидал, были великолепными. И страстной она была, очень страстной. Ее ухоженные ногти оставили память о себе на спине Бертрана.

— Здесь все как при настоящем французском дворе, — сказала герцогиня, глядя в потолок. — Все упиваются своими любовными победами и изменами. Неудивительно — большинство женщин начинали карьеру в публичных домах, только теперь они стыдятся признаться в этом. А ты думал, что король где-то набрал настоящих дворянок? Все мы играем свою роль. Одни роли у мужчин, другие у женщин, но все заключается в том, что мы не принадлежим себе. Марионетки, которые кто-то дергает за ниточки. И невозможно выйти из роли, потому что тогда тебя ожидает смерть.

— Зачем же вы поехали сюда? — накрывшись по горло атласным одеялом, спросил Бертран.

Юноша стыдился своей наготы.

— Зачем поехали… — женщина улыбнулась. — В публичном доме не принадлежишь себе, нас оттуда выкупил новый хозяин, поэтому решать, куда и когда ехать, мог только он. А потом… понимаешь, милый принц, все казалось невероятным, почти сказочным — подняться из грязи к вершинам и стать блестящей дамой света… купаться в роскоши… пить настоящее шампанское и есть изысканные блюда… Тогда это казалось не просто забавным, это давало надежду…

Женщина села, спуская с постели длинные ноги, потянулась к столику, взяла с него пачку сигарет и закурила. По спальне поплыл голубоватый дым.

— Сначала тебе кажется все прекрасно, только потом начинаешь понимать, что ты ничем не отличаешься от мухи, попавшей в паутину, из которой уже не вырвешься. И что тебе остается? Только бесплатно делать то, за что ты раньше получала деньги.

— Королевство Паризия, — сказал Бертран. — И я в роли инфанта. Бред!

— Игра, — сказала Изабелла. — Воспринимай все происходящее как игру, и тебе сразу же станет легче. Смысл игры заключается в самой игре, когда играешь, не задумываешься о смысле жизни и о том, чем все закончится. Если тебе суждено будет стать следующим королем — стань им.

Она резко, почти по-мужски затушила окурок в серебряной пепельнице.

— А теперь я покажу тебе что-то новое, — дразнящее улыбаясь, сказала Изабелла. — Ты готов или хочешь еще немного отдохнуть?

Бертран не хотел отдыхать.

В конце концов, все вопросы, которые у тебя возникают, не столь уж и насущны, ответы на них можно получить и потом.

Опыт герцогини пьянил и заражал.

Наверное, и Бертран оказался достойным любовником. Иначе с чего бы герцогиня хвалила молодого человека на следующий день в салоне мадам Шампольон?

— Вынослив как немец, галантен как француз, изобретателен как еврей, темпераментен как испанец, жаден до всего словно русский, — охарактеризовала подружкам герцогиня своего нового юного любовника.

— Напрасно ты так неосторожна в словах, — сказала ее близкая подружка Нана.

— Ты о том, что я помянула евреев? — удивилась герцогиня.

— Нет… немцев, — вздохнула Нана. — В Паризии не стоит их поминать. Впрочем, о русских и евреях тоже было бы лучше промолчать. Значит, ты говоришь, что парень не обделен любовными талантами?

— Думаю, тебе надо попробовать это самой, — засмеялась герцогиня. — В противном случае ты мне не поверишь.

— Молодец, — сказал Ришелье, выслушав донесения агентесс. — Угодить этой опытной стерве в постели трудно, легче выиграть войну против Испании, уж она-то знает толк в мужских достоинствах! Будем надеяться, что постоянные любовные упражнения отобьют у нашего наследника желания предаваться философствованиям и анализу реальности. А это она хорошо подметила — конечно же игра! По мне так лучше играть, чем стоять обвиняемым перед трибуналом!

— Не играйся словами, — предупредил его герцог де Роган. — У меня испарина выступает, когда я вспоминаю сообщения из Нюрнберга.

Да, в сорок шестом они следили за работой Международного трибунала, невзирая на запреты короля. В подвале одного из замков стоял мощный приемник, который ловил сообщения. Борман исчез, Геринг покончил с собой, Риббентропа, Кейтеля, Функа и некоторых других повесили, фон Шираха приговорили к двадцати годам, а Гесса — к пожизненному заключению. Но готовились новые процессы — над теми, кто стоял в иерархии ниже. Хорошего в этом было мало, каждый представлял себя на скамье подсудимых, и ночами им снилась веревка, жестко перехлестывающая горло. Уж лучше играть верного слугу короля в дикой сельве, да что говорить, лучше было жить среди голозадых обезьян, чем находиться в это время в Европе, чьи территории напоминали раскаленную сковородку. Оживились евреи. Какая-то группа недобитых иудеев развязала охоту на тех, кого по собственному разумению причислила к военным преступникам. Растерзанная, расчлененная на четыре части Германия агонизировала, надежды на то, что однажды она восстанет из пепла, становились призрачными, поэтому здесь, в сельве, многие все охотнее и охотнее вживались в шкуры псевдодворян, стараясь не вспоминать свое прошлое, и не желая, чтобы это прошлое им напоминали.

Надежду внушил лишь текущий год — в марте сообщили, что восточный деспот умер, смерть эта обещала изменения и, быть может, возможный возврат в Большой мир, оставленный ими сразу после войны.

Время рождало надежды.

СВЯТЫЕ КИНОМЕХАНИКИ,

7 августа 1953 года

Праздная жизнь довольно быстро надоела Бертрану.

— Послушайте, герцог, — обратился он к де Рогану. — Это ведь так тоскливо — ничего не делать неделями!

— Хотите, организуем охоту? — предложил герцог. — Есть, конечно, еще более веселые занятия, но боюсь, что король не одобрит вашего участия в них. Он не разрешит подвергать жизнь возможного наследника опасности.

— Что вы имеете в виду? — разглядывая разгуливающих по парку людей, поинтересовался Бертран.

— Время от времени молодежь отправляется в джунгли, чтобы присоединить к королевству вашего дяди парочку-другую деревень. К сожалению, это невозможно сделать без определенного риска, поэтому ваше участие в подобных мероприятиях исключено.

— И что, жители деревень добровольно подчиняются Паризии? — поинтересовался Бертран.

— Что вы, принц, — осклабился де Роган. — Чаще всего этого приходится добиваться огнем и мечом, причем в буквальном смысле этих слов. Но что поделать, Паризия нуждается в рабочей силе, а местные племена черномазых не отличаются особой жизнестойкостью. Так что мы выберем? Охоту?

— Не знаю, — с растерянной запинкой отозвался Бертран. — Честно говоря, охота не слишком привлекала меня.

— Тогда у вас остается еще одна забава, — с легкой усмешкой сказал герцог. — Кстати, это тоже своего рода охота, хотя и приятная во всех отношениях.

Бертран вопросительно посмотрел на него.

— Женщины, — сказал герцог. — Вы молоды, принц, а охота на девиц всегда привилегия молодости. Слышали о графе Д' Арманьяке? Однажды ему задали вопрос: какое вино он предпочитает — белое или красное. Знаете, что он ответил? Он сказал, что когда пьет белое вино, ему хочется красного, а когда он пьет красное, ему хочется белого. Тогда его спросили, каких женщин он предпочитает — блондинок или брюнеток….

— Думаю, ответ графа легко предугадать, — сказал Бертран. — Он сказал, что когда лежит с блондинкой, мечтает о брюнетке, а когда имеет дело с брюнеткой, хочет блондинку. Верно?

— Вы проницательны, принц, — с улыбкой сказал де Роган. — Возможно, когда-нибудь из вас получится великолепный король!

Бертран кивнул. Не то, чтобы он соглашался с герцогом, ему просто не хотелось спорить.

Нелепая средневековая одежда уже не стесняла его, он привык облачаться в нее и носить с достоинством подлинного дворянина. Да и шпага уже казалась естественным продолжением руки — ежедневные занятия с учителем фехтования принесли свои плоды. Но он никак не мог привыкнуть к происходящему, ему постоянно казалось, что он играет в скверной любительской пьесе, написанной дилетантом и графоманом. Даже реплики казались ему фальшивыми. Иногда ему казалось, что его окружает толпа буйнопомешанных, населяющих сумасшедшие дома, которые здесь почему-то называли замками. Более всего не давало Бертрану покоя то, что происходящее нельзя было ни обсудить с кем-либо, ни осудить. И то и другое было чревато наказанием, герцог де Роган предупредил Бертрана, что это правило действует на всех и даже для него, принца крови, исключения не будет сделано.

— Многие уже пострадали за свою несдержанность, — неторопливо объяснял герцог. — Лемонье скормили аллигаторам, которых здесь называют щуками, так как река, несомненно, является Сеной. Барону Дариньону повезло — на нем испробовали действие гильотины. Что же, она сработала вполне удовлетворительно, барон даже не успел особо испугаться. Слова опасны, принц, они имеет оборотную сторону, которая не всегда известна людям и истинность слов, а также последствия неосторожных высказываний они, к сожалению, узнают слишком поздно. Одно время было модно охотиться на ведьм среди черномазых, населяющих местные деревни. Церковники любили выносить им свои приговоры. Знаете, принц, к моему удивлению эти приговоры не отличались разнообразием — чаще всего уличенных в колдовстве приказывали сжигать на костре. Одно время мне казалось, что Монфокон пропахла горелым мясом. Скажу прямо — я этого не одобрял.

— Я знаю, — сказал Бертран. — У вас свой взгляд на женщин.

Герцог де Роган замахал руками, стеснительно улыбаясь и близоруко щурясь, отчего стал похож на безобидного старичка, признающегося в старческих грешках. Впечатление было обманчивым, Бертран помнил его другим — упругим, как пружина, и безжалостным, словно охотящаяся анаконда.

— Принц, зачем же вы меня ниже пояса! — почти радостно вскричал герцог. — Что поделать, я считаю, что подлинное удовлетворение можно получить, лишь оставшись с женщиной наедине, когда она целиком и полностью в твоей власти, когда ты способен воплотить в жизнь любые, даже самые безумные фантазии. Но что поделать — меня окружают дилетанты.

Бертран промолчал.

Ему любовные похождения начинали надоедать. Доступность никогда не бывает увлекательной, женщины быстро надоедают, если не обладают флером недоступности. Среди особ женского пола, населяющих столицу, таковых не наблюдалось, напротив — сам принц Бертран являлся той самой дичью, на которую охотилась прекрасная половина, женщины вожделенно добивались его внимания, и герцогиня де Клико была лишь первой, давшей ему определенный любовный опыт, но отнюдь не последней. Впрочем, устав от женского внимания, Бертран предпочитал отсиживаться именно у герцогини, которая относилась к принцу с почти материнской нежностью, но только до того момента, когда они оказывались в постели. В постели герцогиня оказывалась ненасытной тигрицей, это немало утомляло, хотя и привносило в жизнь Бертрана некую пряность и остроту.

— Я хотел бы съездить в Испанию, — выдерживая правила игры, сказал Бертран.

— Увы, принц, это невозможно, — улыбнулся герцог. — Вам нельзя покидать столицу, так распорядился ваш дядя. Кроме того, вам не окажут там почестей, достойных вашего положения.

Бертран был узником, птицей, посаженной в золоченую клетку, стены этой клетки надежно отгораживали его от свободы, а привратником был этот маленький человечек, который под внешней безликостью хранил невероятный ужас, который только мог существовать в человеческой душе.

— Если вы желаете, принц, — сказал герцог, — вы могли бы принять участие в одной забаве, не знаю, покажется ли она вам интересной…

Нет, у Бертрана не было никакого желания принимать участия в чудовищных забавах своего собеседника, о чем он не преминул сообщить, хотя и в весьма осторожных выражениях, чтобы не обидеть герцога. Но тот лишь усмехнулся:

— Что вы, принц, я бы никогда не осмелился предложить вам ничего подобного. В конце концов, то, что интересно одному, весьма вероятно, окажется безразличным другому. Нет, я имел в виду совсем иное. Вы любите кино?

— Ну, что ж, — согласился Бертран, — увлечение кинематографом не хуже любого иного занятия. Надеюсь, мы с вами не станем смотреть «Девушку моей мечты»?

— Принц! — укоризненно вскричат герцог де Роган. — Вы постоянно стараетесь меня уязвить. А ведь я очень и очень благорасположен к вам, зачем же вы пытаетесь разрушить взаимное доверие? У каждого человека есть свои слабости, что поделать, если на мою долю выпали именно эти?

Сеанс киномагии был назначен на ночное время и проходил в подвале замка герцога.

— Почему такая таинственность? — удивился Бертран. — Разве король против развлечений подобного рода?

— Вы все увидите сами, принц, — загадочно улыбаясь, сказал герцог. — Вы даже быстро поймете, что вся прелесть происходящего заключается даже не в самом действе, а в отношении к нему окружающих.

Перед небольшим белым экраном стоял проектор, около которого к удивлению Бертрана возились архиепископ Паризии Франсуа Лавиньон и кардинал де Сутерне, сменившие сутаны на городскую одежду. Еще три часа назад Бертран слушал, как архиепископ читает проповедь на темы нравственности в храме, сейчас же Лавиньон готовился к показу кинофильма редким и, видимо, избранным зрителям, которых в зале не набралось и двух десятков. Среди присутствующих выделялся статью и ростом барон Шато де Боливьен, который пытался сейчас говорить вполголоса, только это ему удавалось с трудом — голос барона трубно гудел под сводами подземелья, и его постоянно одергивали, пока, наконец, де Боливьен не угомонился, усевшись верхом на один из стульев в заднем ряду. Некоторые зрители были в черных полумасках, из чего Бертран сделал вывод, что его дядя не разделяет тайных увлечений своего дворянства.

— О да, — согласился с его мнением герцог де Роган. — Этот аппарат со всеми предосторожностями привезен из Монтевидео, как и пленки, которые нам предстоит посмотреть. Будьте осторожны в беседах с его величеством, он и в самом деле не одобряет подобных занятий!

— Начнем? — буднично спросил архиепископ, поднимая от кинопроектора бледное лицо.

— Да, да, — послышались голоса из зрительских рядов.

Застрекотал проектор, белый экран усеяли царапины и пятна, потом экран потемнел, и на нем появились надписи, которые, впрочем, сменились изображением раньше, чем Бертран их прочитал. Изображения шокировали Бертрана, ибо представляли собой обнаженные тела мужчины и женщины, которые сплелись в весьма натуралистически снятом акте совокупления. Из зрительского ряда послышался одобрительный свист и довольные возгласы.

Пленка оказалась порнографической. Зрители смотрели ее с одобрительным гоготом и задорными комментариями каждого совокупления, в особо забористых местах аудитория принималась топать сапогами и подсказывать актерам дальнейшие действия, что на взгляд Бертрана было совершенно бессмысленным. Остроносый кардинал де Сутерне переводил реплики актеров — фильм шел на английском языке, и уже одно это являлось государственным преступлением. Бертран начинал понимать, что именно собрало сюда людей. Не порнография, нет — иные события при дворе были куда более свободными от морали и нравственности, нежели происходящее на экране. В подземелье зрителей собрало именно чувство освобожденности от кем-то установленных и уже надоевших правил, более зажигало не действо, а тот факт, что фильм демонстрировался и комментировался представителями паризийской церкви, осознание того, что само нахождение в этом кинозале было уголовно наказуемым и запретным. Участие в просмотре порнухи рождало в зрителях чувство освобождения, некоторые сцены будили воспоминания о прошлом, а у каждого за спиной было что-то недостойное, которого они стыдились и которым вместе с тем тайно восхищались.

— Порви меня! — комментировал кардинал. — Сделай так, чтобы я не пожалела о том, что легла с тобой в постель! Проткни меня!

Садомазохизм, которым были наполнены сцены фильма, возбуждал зрителей, заставлял их трепетать, возвращаться к своему недавнему прошлому.

— Ганс! — громко сказал барон де Боливьен. — Ну точь-в-точь Ганс Кугель! Помнится, именно так он накинулся на ту еврейку у рва. Без стыда и стеснения трахнул ее прямо при всех и столкнул в ров, когда эта тварь еще нежилась, переживая оргазм!

Зрители взвизгнули от восторга.

— Что и говорить, — согласился кто-то из зрителей, — помнится, мы неплохо развлекались во Франции!

— Нет, на Украине мы оторвались больше, — возразил кто-то. — Если бы не партизаны, можно было бы считать, что мы попали в рай.

А просмотр постепенно превращался в оргию, скрипели нещадно стулья, кто-то уже постанывал, кто-то хрипловато кричал:

— Где эти обезьяны, где?

— Господа, — сказал кардинал. — Как священник, я просто должен подготовить вас к будущим исповедям. Прошлые грехи прощены, только новые грехи дадут вам возможность покаяться, это говорю вам я, кардинал Сутерне!

В помещении появились две девушки-мулатки, почти подростки, они затравленно озирались по сторонам, а вокруг них незримо, но осязаемо сгущалась похоть, и по взглядам присутствующих мужчин можно было догадаться, к чему склоняется дело. Возбужденные мужчины окружили мулаток.

— Ну, дальнейшее не так уж и интересно, — склонился к уху Бертрана герцог де Роган. — Свальный грех — это не для меня. Вы останетесь, мой принц, или мы с вами покинем этот вертеп?

— Гнусность, — искренне сказал Бертран, вдохнув свежий воздух темного в ночи парка. — Противно!

— Не стоит судить так категорично, — возразил де Роган. — Думаете, им и в самом деле нужны эти черномазые шлюшки? Ошибаетесь, принц! Иногда они опускаются до настоящих обезьян. Вот где потеха! Им необходимо ощутить свою власть над всем живым. Когда каждый день склоняешься в угодливых поклонах перед сильными мира сего, хочется ощутить и собственное всесилие, почувствовать, что кто-то всецело зависит от твоей воли. Раб всегда хочет стать господином. А эти… Они жили рабами раньше, живут ими и сейчас, потому и проявляют потуги на властность, а эта властность всегда оказывается жестокой. В конце концов, кем они были там? Архиепископ в той жизни был шофером гестапо Гансом Шеффертом. А кардинал — интендантом в хозяйственном управлении СС. Возил золотые зубы и оправы очков в Имперский банк. Они хотят власти и только. Только не говорите, что вам жалко этих черномазых сучек, это дурной тон, принц! Ну, что? Хотите, посидим у меня? Я угощу вас великолепным перно, если захотите, мы можем сыграть в шахматы, а? Не привлекает такая перспектива?

Честно говоря, Бертрану хотелось остаться в одиночестве. Его охватывал ужас, когда он пытался представить, что происходит сейчас в подвале. Но страшнее всего было то, что к этому ужасу странно примыкало тайное желание, которое будоражило душу Бертрана. Быть может, — вдруг подумал он, — так и рождается в человеке свинство — почувствовать в себе тайное желание насилия? А потом достаточно обрасти толстой шкурой, чтобы не дать просочиться к глубинам души сочувствию и состраданию. И готова еще одна скотина, готовая на все.

— Какой из меня игрок, — вслух сказал он. — Но вот от рюмки хорошего перно я бы не отказался, господин герцог.

— Вам нехорошо? — участливо заглянул в его глаза герцог.

— Немного, — признался Бертран. — Наверное, мой дорогой герцог, я еще слишком молод, чтобы играть в подобные игры. И не хочется. В этих играх слишком много животного начала.

— Вы на правильном пути, — со смехом заметил герцог. — Еще немного и вы начнете понимать меня. Главное — понять человека, после этого в мотивах его поступков легко разобраться. Всегда пытайтесь понять человеческую суть. Это главное, мой принц! Честно говоря, все эти игры немного утомляют и меня. Спектакль, в котором режиссурой занят один человек. Остается только сожалеть, что этот человек не я.

ФАЛЬШИВАЯ ЖИЗНЬ ПРИ ДВОРЕ,

10 августа 1953 года

Король сидел на троне, покачивая ногой в красном башмаке.

Прищурясь, он некоторое время разглядывал Бертрана, потом невесело усмехнулся:

— Ты ничего не понял. Да, все они ненавидят меня. Но не потому, что я король, хотя каждый из них в душе совсем не прочь занять мое место. Деньги, малыш, все упирается в ливры и луидоры, которыми они жаждут обладать. Они мечтали бы добраться до сокровищницы, но понимают, насколько коротки их руки. Они терпят меня, потому что без меня они просто прах прошлого, обломки бывшего величия. Идиоты не понимают, что именно я их тяну к подлинному величию. Господи, Бертран, как мне хочется, чтобы не только я, чтобы они все забыли о своей прошлой жизни. Кем они были? Они ведь были рабами системы, которую создал Адольф. Да, старик был велик, он кое-что понимал в истинных целях. Но я создал мир, в то время, как он просто переделывал окружающее под себя. А эти… — король пренебрежительно взмахнул рукой. — У них нет воображения, они не могут постигнуть величия моих замыслов. Мне постоянно приходится беспощадно давить их, чтобы из них не лезли прошлые тени. Теперь они жалуются, что я не даю им дышать, что я слишком деспотичен. Запомни, Бертран, король должен быть деспотом, он обязан быть беспощадным к поданным, в противном случае власть его недолго продлится. Поверь, я знаю, что говорю.

— Но герцог, — пробормотал Бертран.

— Герцог! — король встал, подошел к ломбардному столику, на котором грудой лежали письма. — Знаешь, что это такое? Это доносы, которые они каждый день пишут друг на друга. Кардинал пишет на маркизов и архиепископов. Герцог де Роган пишет на кардинала. Ему хочется надеть на себя кардинальскую митру и стать наместником Господа, тогда его грехи и постыдные желания перестанут быть таковыми и обретут статус освященности.

— Дядя, отпустите меня, — сказал Бертран. — Я не способен управлять вашими людьми. Я не гожусь в короли.

— Поздно, — хмуро отозвался король. — Теперь ты принадлежишь королевству.

— Безумному королевству, — уточнил новоявленный инфант.

— А эти слова ты говоришь в последний раз, — нахмурился король. — Во мне еще достаточно сил и решимости, чтобы управлять твердой рукой. Могу и наказать. Развлекайся, Бертран, привыкай к королевству и власти, воспринимай происходящее игрой, в которую затеялись сыграть взрослые. Да, у тебя недостает многих качеств, необходимых правителю. Но поверь, это дело наживное.

Он встал.

— И еще одно, — решительно сказал Луи, не глядя на племянника. — Забудь, что ты когда-то был Гюзельхирном, теперь ты Андегавен, и к этому надо привыкнуть, это надо помнить всегда и везде. Так решил король, менять его решения некому. Ты никуда не уедешь, ты останешься здесь, чтобы ты ни вообразил себе.

Бертран остался в своей комнате в полном одиночестве.

Но вот и оправдалась старая немецкая поговорка, что в мышеловках никогда не бывает бесплатного сыра. Ты хотел богатства? Но в придачу к нему выдавалась неволя. Ты получил и то и другое.

— Мой дорогой, — сказала герцогиня Клико. — Король дал тебе правильный совет. Развлекайся. Кстати, маркиза де Монпансье уже не раз поглядывала на тебя. Что ж, я не ревнива. Опасайся только мадам Помпадур, она фаворитка короля, а Луи, как я знаю, очень и очень ревнив. Вряд ли он захочет делить маркизу даже с инфантом.

— Господи, — вздохнул Бертран, вытягиваясь на прохладном атласе простынь. — Да способна ты о чем-нибудь ином думать? Изабелла, иногда мне кажется, что все твои жизненные интересы сосредоточены ниже пояса.

— Ну почему же, — сказала женщина рассудительно. — В мире много иных радостей. Дорогой, тебе не кажется, что жульен, поданный на сегодняшнем обеде, был просто восхитителен?

Бертран некоторое время неподвижно лежал на спине, разглядывая украшенной лепниной потолки будуара. Ангелочки с крылышками, лукавые купидоны с луками, девы и кавалеры парили над огромной постелью. В раскрытое окно доносились страстные крики обезьян, предающихся похоти в джунглях. Крики раздражали и будили желание.

— Глупенький, — сказала любовница, которая вполне могла быть его матерью. — Ты опять думаешь? Хорошо же, мог друг, я покажу тебе один изумительный прием, меня ему научил один мулат в Буэнос-Айресе.

— Господи, Иза, я едва шевелюсь, — с некоторым раздражением сказал Бертран. — Разве нельзя меня оставить в покое?

Герцогиня вытянула вверх длинную стройную ногу в шелковом чулке, вызывающее и похотливо огладила ее.

— Это невозможно, — сказала она. — И запомни, дурачок, все что делается, делается исключительно для твоей пользы.

Ласки ее утомляли, окончание их Бертран воспринял с невероятным облегчением, словно перенес пытку изощренного палача. Он уже готов был погрузиться в сон, но герцогиня бесцеремонно растолкала его.

— Не спи, не спи, — сказала она, награждая любовника тумаками. — Через час у тебя рыцарский обед в тронном зале короля.

— Какое мне дело до этого, — злобно сказал Бертран, садясь на постели. — Я всем уже сыт по горло. Я хочу выспаться. Мне надоело это вечно продолжающееся безумное веселье. Плевать я хотел на обеды, пусть даже их устраивает мой дядя.

— На рыцарские обеды плевать нельзя, — строго сказала герцогиня. — Рыцарские обеды — это не просто столование у короля, это общение с теми, кто управляет государством, с самыми доверенными лицами короля.

Если бы Бертран знал, во что обойдется ему этот обед, он бы, конечно, даже не сделал попытки встать с постели, злобно послал бы Изабеллу и остался среди шелкового и пухового изобилия.

Но серьезность тона Изабеллы де Клико сделала свое дело. Он сел на постели и, ворча, принялся натягивать панталоны и сапоги. Герцогиня, беззастенчиво открывшись во всей своей наготе, одобрительно наблюдала за ним.

— Поступок мужчины, — одобрила она. — Что ж, если ты устал, то я, пожалуй, не стану досаждать тебе этим вечером. Меня беспокоит лишь одно — поймет ли тебя маркиза?

Она проводила принца Бертрана чарующим взглядом и лукавой улыбкой, выждала, когда за ним закроются двери и, перевернувшись на живот, наваливаясь роскошной грудью на мягкую подушку, пробормотала:

— И все-таки в постели этот красавчик оказался не ахти каким крепким. Впору приглашать на десерт лакея.

Полежала немного в задумчивости, протянула руку к шнурку сигнального колокольчика и позвонила.

В тесном дворике яростно фехтовали два гвардейца и два мушкетера. Они со сдавленными выкриками обменивались хлесткими ударами шпаг, выпадами, демонстрируя свое умение владеть шпагами. При появлении Бертрана они остановили свою схватку, вложили шпаги в ножны и продемонстрировали прохожему взаимное расположение улыбками и рукопожатиями. Но затишье оказалось мнимым, едва Бертран шагнул на улицу, звон шпаг и сдавленные проклятия опять наполнили воздух, а короткий крик одного из дуэлянтов показал, что некоторые удары все-таки достигают намеченной цели.

Все опять всколыхнулось в душе Бертрана, безумие мира, в который он так опрометчиво ступил, угнетало его. Бертрану казалось, что он является героем глупой комедии, поставленной каким-то скверным любителем. Оставалась одна надежда — дядя увидит, дядя поймет, что Бертран не пригоден к исполнению назначенной ему роли, и в один прекрасный день отправит его обратно, пусть нищего, пусть без денег, но в Европу. Хотелось в это верить, пусть даже в глубине души Бертран понимал, что никуда ему не деться, никто и никогда не отпустит его из этих чертовых джунглей, и, возможно, остаток дней ему придется провести среди обезумевших от страха вояк, которые ушли в чужое прошлое, чтобы казаться нормальными.

Неожиданная мысль пришла ему в голову: если самому притвориться безумным, то, возможно, безумный мир тебя оставит в покое. Мысль эта показалась Бертрану спасительной, он ухватился за нее, как хватается за соломинку утопающий.

Безумие личное спасет от безумия окружающего. Надо только понять, что живешь во сне, что тебя окружают персонажи твоего воображения, и все станет на свои места. С этой мыслью, все более утверждаясь в ней, Бертран шел мимо уличных торговок, мидинеток, смуглых до красноты долговязых негров, на чьих плечах лежали процветание и успехи Паризии.

Да, именно так и должно быть: безумному королевству должен быть явлен безумный наследник!

КОРОЛЕВСКИЙ ОБЕД,

вторая половина дня 10 августа 1953 года

Что вы знаете о королевских столах?

Если вы никогда не были представлены ко двору, если не приглашались на королевские пиршества, вы ничего не можете представить о великолепии королевского стола. Особенно в том случае, если за столом сидят не природные маркизы и графы, бароны и маршалы, виконты и герцоги, а всего лишь башенные стрелки танковых армад, следователи и шоферы гестапо, тучные хозяйственники, на которых когда-то зиждилось могущество рейха, начальники зондеркоманд, огнем и мечом утверждавшие это могущество, а ныне, обрядившись в платья времен французской монархии, жаждали подлинности происходящего, ибо это поднимало их в собственных глазах.

Паштеты и заливные, изысканные салаты, тонко нарезанная ветчина и колбасы подавались на сервизных тарелках, украшенных лилиями. В хрустальных чашах на столе разноцветно светились фрукты. Пузатились бутылки с бургундскими и гасконскими винами, хлопали пробки, освобождая из темных бутылок пузырящееся янтарное шампанское, но большинство прикладывались к толстым фужерам, в которые был налит коньяк. Никого не смущало, что коньяк следовало пить мелкими глотками из позолоченных коньячных рюмок, желание ощутить хмельной удар в голову был выше установленных застольных процедур.

Велись однообразные разговоры.

— Граф, не передадите ли мне вот этот паштет со свежими шампиньонами? Благодарю вас, любезный граф!

— Не стоит благодарностей, маркиз!

— Не желаете ли еще добрый глоток коньяка, виконт? Коньяк превосходный.

— Благодарю, маршал. Скажу откровенно, в этом году я впервые пью коньяк такого качества. Поставщики Его величества радуют. Что-то вас давно не было видно при дворе? Где вы пропадали, маршал?

— Пустое. Пришлось усмирить одну деревеньку, проклятые негры не желали выделять женщин в дворцовую обслугу.

— Теперь они изменили свое решение?

— О да! Теперь, я думаю, они охотно отдают своих баб для дьявольских застолий. Мы стерли деревню с лица земли.

— Достойный подвиг, дорогой маршал. Я думаю, он найдет свое отражение в королевской хронике.

— Пустое, виконт. Передайте мне вон тот салат с раковыми шейками. Мне кажется, он недурен.

Одни из сидящих за столом бледнели. Другие — напротив — наливались апоплексической краснотой, речи постепенно становились все развязнее и крикливее. За столом царил гам, в котором трудно было разобрать отдельные слова.

С краю стола взялись рассказывать анекдоты.

— И вот маркиз возвращается домой, влетает в опочивальню маркизы и застает ее голой. Он, естественно, бросается к настенному шкафу, распахивает дверцы, и за платьями маркизы видит своего соперника виконта. Совершенно голого.

— Что вы здесь делаете, виконт? — кричит маркиз.

— Ищу свою шпагу, — отвечает тот.

— Виконт, зачем вам шпага, если природа наделила вас таким великолепным мечом? — удивился маркиз, разглядывая соперника.

— Вот этот меч и заставляет меня искать шпагу, — признается виконт.

— Ха-ха-ха! Неплохо!

За столом, где сидело духовенство, велись свои разговоры.

— И тогда кюре взял жареного каплуна, — рассказывал кардинал Сутерне, — с сожалением оглядел его и сказал:

— Ничего не поделать, идет пост. А раз так, — он перекрестил каплуна, — нарекаю тебя карпом!

— И это означает, что для сообразительного человека нет запретов, — тонко усмехнулся Ришелье. — Умный человек всегда найдет возможность обойти заслоны, воздвигнутые крючкотворами.

Слуги-мулаты внесли на нескольких блюдах запеченных на вертелах кабанов, украшенных зеленью и овощами. Король оживился. Взяв в руки позолоченную вилку, он постучал ею по полупустой бутылке, привлекая внимание к своей особе.

— Кабан! — звучно сказал король. — Один из символов государственности Паризии! Наши предки охотились на кабанов в лесах Бургундии и Руссильона. Кабан подавался воинам на пиршественном столе, когда приходило время отметить победу. Кабан подавался во время печальных тризн. Кабан подавался перед битвами, чтобы воины Паризии прониклись его яростным духом и не щадили врага, как это делает кабан. В маленькой древней деревушке, которую не смог сокрушить даже римский цезарь, издавна уважали кабана за храбрость и всесокрушающую ярость. Выпьем, господа, на кабаньей крови, окажем уважение непобедимым предкам и их символу — кабану.

— Ха, — в наступившей тишине вдруг сказал Бертран, с головой бросаясь в омут вседозволенности. — Только я не вижу кабана, я вижу пекари — болотную свинью, которой кто-то смеха ради приделал клыки.

— Бертран! — ровным голосом, в котором слышался рождающийся гнев, сказал король.

— Но, дядя! — Бертран залпом выпил еще полстакана коньяка, на мгновение прояснившего голову и заставившего принца ужаснуться собственному поступку. — Нас обманули! Под видом кабана нам подсунули болотную свинью. Разве можно поверить в подобное надувательство?

— Принц, опомнитесь! — воззвал с другого стола Ришелье. — Ваши речи граничат с богохульством и святотатством. Другие из-за меньшего кончали свою жизнь на костре!

— Бертран, замолчи! — злобно краснея лицом, приказал король.

— Фальшь, опять фальшь, — грустно сказал Бертран, отрезая кинжалом заднюю ногу фальшивого кабана. — Если ставится спектакль, то и актеры должны играть достойно, и декорации соответствовать спектаклю. А что это? Из этой ножки не приготовить приличного айсбанна!

— Бертран! — прогремел король.

Он встал, нависая над столом и яростно комкая салфетку.

— Что вы сердитесь, дядя? — кротко удивился Бертран. — Я всего лишь говорю истины, все остальные ежесекундно изрекают ложь. Есть люди, которым нравится жить миражами, грубых реалий жизни они просто не выдержат, реалии жизни чреваты для них петлей. Будет ли думать об истине тот, кто стремится убежать от петли? Но разве это так важно? В конце концов, французское жаркое от датского отличается не только рецептом, но и ингредиентами. Вы знаете, как приготовить человека? Рецептов великое множество, например, приготовления цыпленка. Возьмите его и замените основной ингредиент — цыпленка человеком. А далее строго следуйте рецепту.

Король швырнул салфетку на стол, некоторое время он бешено вглядывался в племянника, словно выискивая наиболее уязвимое место на его лице, потом выругался и покинул зал.

За столами стояла тишина. Все прислушивались к твердым удаляющимся шагам, словно надеялись, что король повернет обратно. Никто не ел, о кабанах забыли, хотя перед каждым из присутствующих лежали роскошные куски.

Потом взгляды присутствующих обратились на Бертрана.

— Зачем же оскорблять Его величество? — спросил Ришелье. — Никто не смеет подвергать оскорблениям помазанника Божьего, небо покарает любого неразумного человека быстрее, чем он думает.

Бертран оглядел присутствующих.

— Запах, — сказал он. — Здесь давно уже запах мертвецкой, только вы еще не сообразили, что смердите вы сами.

— Смелый юноша, — одобрительно сказал кардинал Ришелье. — Сразу видно, что он не верует в Господа нашего, с чьего одобрения происходит все в мире.

— Да что с ним разговаривать? — грубо поинтересовался граф де Монбарон. — Посметь назвать нас падалью! Да прежде он сдохнет сам, а я буду утешать короля на его могиле!

— Граф! — сказал Ришелье. — Не торопите события!

Бертран сделал несколько глотков из кубка. В кубке оказался коньяк.

— Пресмыкающиеся! — радостно нашел он слово, чувствуя, что хмель все более и более одолевает его. — Вы властны лишь перед слугами и дрожите при одном слове короля. И раньше вы тоже дрожали! Дрожали перед начальством, я знаю. Невелика честь править сборищем трусов! С большим удовольствием я бы вернулся назад, пусть там меня и ждут американские солдаты. Да я бы согласился жить среди русских, которых вы так неистово боитесь! Ну, кто из вас скажет королю, что меня следует отправить обратно, кто скажет, что я не оправдал ваших глупых надежд?

— Маленький наглец! — изумленно и тонко сказал кардинал Сутерне. — Щенок, требующий урока!

— Не знаю, как все вы, — крикнул со своего места де Монбарон, — но я не собираясь спускать щенку его наглость.

С этими словами он запустил в Бертрана кусок жирной свинины. Кусок со смачным звуком ударился о камзол Бертрана в районе груди.

— Забавно! — крикнул маршал де Тревиль, в свою очередь запуская в ослушника обглоданной костью.

Страшным смехом засмеялись за столами, и в Бертрана полетели куски мяса, сахарные фигурки, что являлись украшением столов, даже сервизные чашки и тарелки неслись в его сторону, рассыпая на лету остатки салатов и мясной нарезки. Бертран едва избегал метких бросков, в которых дворянство состязалось с духовенством. Лицо и камзол покрылись жирными пятнами, белокурый тщательно завитой парик слетел на пол. Бертран в отчаянии метнулся к двери, за которой скрылся король. Но дверь оказалась запертой, и он застыл, принимая удары и уворачиваясь от самых опасных, что грозили серьезными травмами. Сальные шутки сопровождали броски и рождали в Бертране Гюзельхирне отчаяние. Теперь он понимал, как опрометчиво поступил, разворошив и разозлив осиное гнездо псевдоаристократов. Они отбросили свои аристократические замашки, явив свету подлинно свиные рыла, но, может, именно так выглядит настоящий аристократ, получивший возможность унизить равного себе и даже стоящего выше. Привыкшие не церемониться с лакеями, присутствующие за столами люди дали волю своим поступкам, уверенные в том, что на них их благословил сам король, в недовольстве и гневе покинувший стол. Сейчас они мстили Бертрану за вчерашнее превосходство.

— Ха-ха-ха! — разражался маршал де Тревиль при виде того, как брошенный кусок мяса сплющился о голову несчастного принца.

— Хо-хо-хо! — вторил ему кардинал Сутерне, в восторге оттого, что зеленый горошек и раковые шейки из салата «оливье» усыпали камзол принца, задерживаясь в его мелких складках.

— Прекратить! — пронзительно приказал кто-то.

Поток летящих в сторону Бертрана кусков прекратился.

— Как вам не стыдно, господа! — укоризненно сказал в наступившей недовольной тишине герцог де Роган. Его не было на обеде, сказали, что де Роган задерживается, и вот он вошел в зал, стремительный и опасный, словно взведенная пружина. — Перед вами принц! Прерогатива короля наказывать его за прегрешения. И кто вам сказал, что король что-то имеет против принца? Да, сегодня он высказал свое недовольство, как завтра окажет ему свое расположение. Будете ли вы тогда просить у принца прощения? И простит ли он вас? Ваше преосвященство, вы поступили неосмотрительно, не остановив этот жуткий произвол!

Пока герцог вел подобные речи, скользнувшие в зал лакеи торопливо убирали следы безумства толпы.

— Благодарю вас, герцог, — виновато сказал Бертран, подставляя лицо мокрой салфетке, которую держал в руках краснолицый лакей. — Кажется, я сильно перепил!

Герцог де Роган кивнул.

— Что и говорить, — сказал он, — пьяный всегда швырнет камнем, который трезвый человек держит за пазухой. Полагаю, вы получили достаточный урок за свою несдержанность. Теперь вы понимаете, что в свинарнике не стоит заливаться соловьем? Идемте со мной, принц! И не обращайте внимания на остальных, выпито было слишком много, чтобы они осознали глупость своего поступка. Кстати, кто первым бросил в вас чем-то со стола?

— Я не заметил, мой дорогой друг, — сказал Бертран. — Все произошло так неожиданно…

— Оно и к лучшему, — кивнул герцог де Роган, не оборачиваясь. — Простить толпу несравненно легче, чем единственно виноватого человека.

РАЗВЛЕЧЕНИЯ ДВОРЯН,

13 августа 1953 года

Разговор не клеился.

Бертран ощущал скованность, находясь в одной комнате с людьми, о которых он знал только дурное. Тем не менее, он не мог не признать, что именно герцог де Роган выручил его из неприятной ситуации совсем недавно. Бертран еще не отошел от недавнего потрясения. Скандал, случившийся на королевском обеде, выбил его из колеи.

— Мой принц, — укоризненно сказал де Роган. — Надо сказать, что последнее время вы ведете себя на редкость неблагоразумно. Стоило ли дразнить короля? Поверьте, я отношусь к вам с полным благорасположением, но стоит ли дразнить гусей? Вы накличете неприятности на собственную голову.

— Изъясняйтесь прямее, герцог, — сказал второй из собеседников Бертрана — маркиз Гранлон, тучный и усатый хозяин дома, достигший шестидесятилетия, но сохранивший гладкость лица и черную густоту волос. Он тоже был одним из немногих, не принявших участия в унижении принца. — Современная молодежь не понимает изысканного слога, они изъясняются прямее. Принц, — он повернулся к Бертрану. — Вы ищете приключений на собственную задницу. Поверьте, я хорошо знаю нашего короля, он никогда не отличался особым терпением. Он предпочтет лишиться наследника, но сохранить порядки, установленные им в королевстве. Никто и никогда уже не отпустит вас обратно, тайна Паризии должна сохраняться, а вы ведь не будете молчать.

— Я мог бы поклясться, — устало возразил Бертран. — Я чувствую себя лишним здесь, мне претят установленные порядки, я никогда не испытывал желания править огнем и мечом, этому невозможно научиться, с этим нужно родиться в крови. Я не Нибелунг!

— Тс-с, — прижал сухой палец к тонким змеевидным губам герцог де Роган. — Подобные слова в королевстве под запретом. Некоторые расставались с жизнью и за меньшие грехи. То, что произошло с вами на королевском званом обеде, должно открыть вам глаза на многое. Хорошо, что я пришел вовремя и обладал достаточной властью, чтобы вразумить скотов. Но вы заметили, что даже духовенство не вмешивалось. Вам хотели преподать урок, король этого хотел, и согласитесь, что урок получился весьма и весьма наглядным.

Бертран вздохнул.

— Поверьте, — сказал он, — я сожалею о случившемся. Не могу даже сообразить, что на меня нашло. Во всяком случае, я согласен, что урок был достаточно действенным. Думается, что я никогда его не забуду. Я сожалею о случившемся!

— Ах, принц, — сказал с видимым сожалением и сочувствием на тучном обрюзгшем лице маркиз Гранлон. — Что вы знаете о сожалениях? Вы молоды, в ваши годы утраты выглядят незначительными, всегда кажется, что будущие обретения будут больше. В той жизни, — выделил он голосом, — у меня была лучшая в Европе коллекция канареек. Вы не представляете, какой желтизны пера сумел я добиться, сидя в Маутхаузене, этом забытом Богом и фюрером месте! А как они пели?

У меня был пройдоха капо, он постоянно говорил мне, что канарейки лучше поют, если их кормить свежим человеческим мясом. Однажды я попробовал. Можете представить мое удивление, принц, но они и в самом деле запели! Они даже растеряли обретенные за колючей проволокой уныние и печаль, они словно заново вылупились из яиц. Как они пели, принц, как они пели! Вы не поверите, даже у заключенных оживали лица, когда они слышали щебетание моих канареек. А им трудно было угодить, вы уж поверьте старику, положившему жизнь на выращивании птиц.

— Очень любопытно, — встрепенулся герцог де Роган, — и какие же части э-э-э… ваши птахи предпочитали более всего?

— Печень и сердце, — сказал маркиз. — Кроме мозгов, разумеется.

— Протеины, — авторитетно сказал герцог. — Все дело в протеинах.

Он поднялся, стариковски кряхтя, потянулся так, что явственно хрустнули суставы его небольшого скелета.

— Жаль покидать вас, — сказал он, добро и лучисто улыбаясь, так что лицо его покрылось многочисленными морщинками. — Коньяк, сигары, прекрасные собеседники — чего еще желать в тихий и спокойный вечер? Но дела призывают меня.

— Новый эксперимент? — спросил маркиз. — Вы не жалеете себя, герцог, разве можно работать на износ?

— Это просто необходимо, — возразил де Роган. — Если ты желаешь что-то оставить потомкам… Кроме того, это мне дает необходимую психологическую разгрузку.

— Это я понимаю, — закивал маркиз. — Я всегда говорил, что без развлечений в наших местах жить трудно. Бабы надоедают, вылазки в сельву слишком безопасны, чтобы добавить в кровь адреналин… Хорошая выпивка? Пожалуй, но, в конечном счете, надо признать, что интенсивное употребление алкоголя может разрушить любой организм. Кстати, мы давно не играли в шахматы. Не хотите ли маленький турнир из десятка партий?

— Возможно, — снимая шляпу и раскланиваясь, сказал де Роган. — Но пока я вас все-таки покину. Негоже заставлять прелестную пациентку ждать слишком долго.

Проводив герцога понимающим и прощающим взглядом, маркиз вновь повернулся к Бертрану.

— Выпьете? — поинтересовался он и, не дожидаясь ответа, налил в бокалы вина.

— Честно говоря, — пожаловался он, — я бы с большим удовольствием выпил старого доброго шнапса, однако стараниями лизоблюдов короля он у нас вне закона.

— Да, — мечтательно сказал он, сделав несколько глотков. — Мои добрые милые канарейки… Вы знаете, принц, некоторые увлекались сторожевыми собаками. Но согласитесь, мое увлечение было куда более безобидным. Вы не представляете, канарейки похожи на желтые цветки. Поющие цветки. Вы не находите, что это сравнение достойно Гете?

Бертран думал о другом.

Он не знал, куда направился де Роган, но прекрасно понимал, зачем тот ушел в душную ночь, полную криков и стрекотания, которое издавали живущие в сельве существа. Трудно было вообразить, что произойдет, когда он войдет в дом, где расположена лаборатория герцога, в которой его ожидала жертва. Слова маркиза Гранлона заставляли содрогаться все его существо. Кормить канареек свежим мясом, чтобы они лучше пели. «Не просто мясом, — поправил он себя. — Свежим человеческим мясом». Занятие не из приятных. Он посмотрел на пухлые мясистые короткопалые руки маркиза, еще хранящего память о времени, когда он был комендантом третьего блока концлагеря Маутхаузен. После войны победители в голос заговорили о крематориях и печах, в которых сжигали людей, но Бертран никогда не верил слухам, они предназначались для того, чтобы еще больше унизить и оскорбить побежденный германский народ. А теперь оказывалось, что все рассказанное в Нюрнберге было лишь толикой правды, в противном случае, откуда бы коменданту взять свежее человеческое мясо? Вот этими пухлыми пальцами, поросшими рыжими волосками, он резал мясо на мелкие кусочки. Очень и очень мелкие, ведь у канареек такие маленькие клювики, что следовало очень сильно измельчить чью-то плоть, чтобы птицы ощутили наслаждение и получили свой протеин, делающий их голос красивее и звучнее.

Голова раскалывалась.

Бертран залпом выпил вино.

— У вас нет пирамидона? — спросил он и пожаловался. — Ужасно болит голова.

— Конечно, конечно, мой принц, — сказал маркиз. — Сейчас я кликну слугу.

И, приблизившись, доверительно прошептал:

— Я сам порой испытываю ужас, когда пытаюсь представить, чем наш дорогой герцог занимается в своих подвалах. Не могу понять, почему его привлекают в качестве материала исключительно женщины? Ищет ведьм?

— Пожалуй, я пойду, — сказал Бертран, поднимаясь и чувствуя, что ноги плохо повинуются ему.

— Да, да, конечно, — расшаркался маркиз. — Вы плохо выглядите, принц. Поверьте, к некоторым сторонам жизни лучше привыкнуть. Помнится, я тоже с трудом преодолевал некоторые неприятные стороны жизни. Человек ко всему привыкает, спустя некоторое время он уже находит удовольствие там, где вчера испытывал отвращение. Милый принц, можете поверить на слово, я знаю, о чем говорю.

Бертран вышел на улицу.

Мимо него неторопливо прошел наряд городской стражи, прошмыгнул некто малоразличимый и незаметный в черной широкополой шляпе и в плаще, под которым в лучах луны на мгновение тускло сверкнул полупанцирь.

Некоторое время Бертран размышлял, куда пойти. Так и не решив ничего для себя, побрел наугад по булыжной мостовой и пришел в себя лишь у дома герцогини де Клико, с хмурым удивлением отметив, что это последнее место, где он желал бы в этот вечер оказаться.

Между тем герцог де Роган вернулся домой. Переодевшись, он прошел в кабинет, куда безмолвный слуга принес ему чай и бутылку вина. Некоторое время хозяин дома дегустировал мелкими глотками вина, насмешливо и внимательно осматривая дрожащие от нетерпения руки.

— Ганс, Ганс, — упрекнул он себя. — Ты словно собираешься сделать это впервые!

На стене висел портрет женщины, написанный не слишком искусным художником, но достаточно мастеровитый, чтобы понять, чей портрет изображен на холсте.

— Ах, Марика, — вздохнул герцог, поднимая бокал вина и приветствуя им властительницу души. — Не стоит томить себя, верно? Нам предстоит еще одна первая встреча!

Допив вино, он нажал потайную кнопку. Открылась дверь, и дрожащий от нетерпения де Роган медленно спустился в подвал по винтовой лестнице.

В маленькой комнатке он сбросил домашний халат, переоделся в длинную рубаху, поверх которой надел кожаный передник, шапочку, скрывшую его седые волосы, и, весь трепеща, открыл дверь в самую тайную комнату своего дома, где на длинном топчане, крепко привязанная за руки и за ноги, его ждала белокурая пленница, доставленная последним караваном из Сальты.

Герцогу хотелось думать, что его тайные помощники не ошиблись и привезенная женщина действительно окажется похожей на незабвенную Марику Рёкк.

ЗАГОВОР ЗРЕЕТ,

15 августа 1953 года

В ночи звуки слышны как никогда отчетливо. Кажется, что все происходит рядом, хотя источник звуков был отдален от дворца на много лье. Где-то в джунглях стучали автоматные очереди. Гвардейцы кардинала и мушкетеры короля наводили священный конституционный порядок в одной из деревень, приводя под руку короля ее жителей, отчего-то посчитавших, что они живут свободными.

Легко было представить, что творилось в этой деревне, но воображение собравшихся было захвачено совсем иным.

Заговор был неизбежен. Свиньи мечтают о хлеве, поэтому они всегда будут стремиться к побегу. Даже если их посадят в золотую клетку с кормушкой, наполненной апельсинами, они будут мечтать о помоях и грязи, в которой можно отлично вываляться.

— Не понимаю, — сухо и неприязненно сказал кардинал Сутерне. — Вначале чудовищные траты, теперь этот инфант… Король пустит нас по миру.

— Меня это тоже волнует, — признался Ришелье. — Особенно в последнее время.

— Луи должен понимать, что у него имеются наследники среди друзей, — сказал Монбарон.

— Вам ли не знать, граф, у нашего короля нет друзей, только подданные, — возразил Сутерне. — Не понимаю, зачем все эти великолепные застолья. В свое время мы чаще обходились сухим пайком и украинским салом…

— Что мы имеем? — перебил собравшихся Ришелье. — Учтите, господа, время требует немедленных действий, у нас просто нет времени на раскачку. Если с королем что-то случится и к власти придет этот щенок-принц, ничего хорошего нам ждать не придется. Он просто вступит в наследство, переведет капиталы в Испанию и улизнет, оставив нас на пустой брюквенной похлебке. Мы слишком долго медлили раньше, поэтому должны торопиться теперь. Какими силами мы располагаем на этот раз?

— Среди гвардейцев мы имеем немало сторонников, Ваше преосвященство, — сказал Монбарон, — но среди мушкетеров их значительно меньше. Король слишком балует их, поэтому неудивительно, что мушкетеры его боготворят.

— Они боготворят его не поэтому, — недовольно сказал Ришелье. — Все очень просто — среди гвардейцев немало бывших сослуживцев короля, вот они и хранят ему верность. Их ведь учили, что верность является обязательным качеством воина.

— Поэтому я и отправил большую часть с маршалами в сельву, Ваше преосвященство, — сказал Монбарон, который являлся командующим армией Паризии. — Вернувшись, они примут случившееся за данность. Впрочем, нас это не должно волновать, к их возвращению мы сами окажемся вдали от этих проклятых мест. Мне надоели комары и пиявки, мне надоела сельва с ее лихорадкой. Деньгам можно было найти более правильное применение.

— Да, — мечтательно улыбнулся кардинал Сутерне. — Уж я бы точно нашел. Мне тоже надоели эти службы, приходится давиться религиозной отравой каждый день; иногда мне кажется, что Бог и в самом деле существует, что это он нас покарал, загнав в этот проклятый уголок Земли.

— Кардинал, не богохульствуйте, — призвал Ришелье. — Друзья, мне хочется сообщить вам о том, что в нашем комплоте отныне принимает участие еще один человек, без которого трудно надеяться на успех. Мне нет нужды представлять этого человека, вы его прекрасно знаете.

В комнату, где собрались заговорщики, вошел начальник дворцовой стражи, бывший танкист из дивизии «Мертвая голова». Левая щека его несла следы ожогов. В прежней жизни этот человек не раз горел в своем танке, выказывая истинное мужество и непоколебимую храбрость.

Возгласы удивления заставили его улыбнуться.

— Что ж, — сказал граф Монбарон, — если в деле принимает участие начальник дворцовой стражи, оно просто обречено на успех.

— Итак, — сказал кардинал Сутерне, — король должен умереть. Возникает вопрос: что делать с инфантом?

— Мне кажется, здесь нет никакого вопроса, — громко сказал Монбарон и красноречиво взмахнул рукой. — Решение очевидно. Лес рубят — щепки летят. Я прав, кардинал?

— Безумный принц, — задумчиво сказал Ришелье. — Он может пригодиться.

— На кой черт он нам сдался, Ваше преосвященство? — удивился Монбарон. — Помнится, мы никогда не церемонились со свидетелями, а этот может претендовать на возмездие. Неизвестно, как сложатся наши дела.

— Именно об этом я и говорю, — задумчиво тронул бородку Ришелье. — Будет правильнее, если мы оставим его в живых после смерти короля. Разумеется, надежно изолировав от толпы. Решить вопрос окончательно мы всегда успеем.

— Помнится, вот также не торопился добрый Генрих, — сказал кардинал Сутерне. — И что же? Проклятые жиды расплодились, они даже устроили охоту на преданных сынов рейха. А всему причиной неторопливость начальства. Ему всегда казалось, что перед нами вечность!

— Да, несомненно, — согласился Ришелье. — Надо поторапливаться. Но есть еще одна заноза, которая терзает мне душу. Что нам делать с Виландом?

— С герцогом? — хмыкнул Монбарон. — С ним следует поговорить перед часом «X». Либо он примкнет к нам, Ваше преосвященство, либо мы его похороним на его кладбище среди тех, кого он каждое утро оплакивает.

Любой секрет в королевстве — секрет Полишинеля, если оно касается высших должностных лиц этого королевства. Здесь было известно о каждом абсолютно все — даже прошлые и уже навсегда забытые биографии. О любимом кладбище герцога де Рогана не знал, пожалуй, лишь сам король.

— Похоронить не проблема, — согласился кардинал Ришелье. — Я побаиваюсь, что в последний момент он может напакостить нам.

— Но глупо расправляться с возможным союзником, Ваше преосвященство, — не согласился маркиз Д'Аршиньяк. — У герцога обширные связи за пределами королевства. Он может помочь нам.

— Вам не терпится вновь стать немцем? — вздернул бородку кардинал Ришелье.

— Ваше преосвященство, — добродушно засмеялся Д'Аршиньяк. — Более всего, как и всем нам, мне хочется запустить руки в сокровищницу и самому посчитать, сколько и в какой валюте достанется на душу каждого из нас.

— Вас устроят даже луидоры с изображением нашего короля?

— Меня устроит все, — засмеялся ДАршиньяк. — Даже луидоры, лишь бы их оказалось много и они были изготовлены из полновесного серебра.

— Разумеется, — вмешался в разговор Монбарон, — все должно быть поделено честно и по справедливости. А именно — поровну!

— К столу, к столу, господа, — пригласил Ришелье. — Мы ведь не хотим, чтобы у наших слуг появилось поле для невероятных предположений? Основа успеха — в секретности начинаний, дружеская попойка всегда выглядит невиннее собрания кавалеров, что-то обсуждающих с постными физиономиями. Кстати, мой повар сегодня приготовил превосходное рагу из обезьян. А казна выделила два ящика превосходного арманьяка.

— Но позвольте, Ваше преосвященство, — возразил де Монбарон. — А детали? Каждый должен знать, что ему делать в том или ином случае!

— Граф, — ласково сказал Ришелье, в то же время окидывая де Монбарона пронзительным взглядом. — Вы суетитесь, как шпион, пытающийся узнать все детали, необходимые для доклада. — Будет день, и у вас не будет необходимости чистить уши, вы все узнаете из первых рук.

— Пожалуй, я и в самом деле не прочь перекусить, — севшим голосом отозвался граф де Монбарон. — А еще больше мне хочется сделать несколько добрых глотков вина. От вашего взгляда, Ваше преосвященство, у меня пересохло в горле.

ЛЮБИМЫЙ ПОГОСТ ГЕРЦОГА ДЕ РОГАНА,

17 августа 1953 года

Утро было серым.

С юга пришли тяжелые облака, они низко повисли над крепостными стенами, клочьями тумана расползаясь по узким улицам, но солнце быстро выпарило из облаков влагу, заставив их растаять и уступить место синеве дня.

— Да, мой принц, вы поступили весьма опрометчиво, — внушал Бертрану герцог де Роган. В это утро он был необыкновенно благостный, умиротворенный, почти как тогда в поезде. — Необдуманными речами вы снискали себе разом множество врагов. Ну, разве можно ссориться с его преосвященством? И весьма неразумно ссориться с церемониймейстром, ведь именно он определяет, кто и где именно сидит за столом, кто и в каком порядке следует за королем и сидит подле него. И с теми, кто ведает снабжением Паризии, тоже ругаться не стоит, иначе ты рискуешь остаток дней прожить без вестфальской ветчины и нежных французских сыров. Мой друг, вы вообразили себе глупость. Никто и никогда не выпустит вас отныне за пределы крепостных стен, своим поведением вы создаете угрозу самому существованию королевства. Король не может этого потерпеть, он слишком много своего вложил в создание королевства. Да, вероятно, в юности он начитался Карла Мея и Дюма, много и не слишком внимательно читал бульварные романы, но ведь хорошо, что он хоть что-то читал, многие за жизнь даже не держали книжки в руке. Вы можете представить себе нашего Ришелье с книжкой в руке? Я — нет. Он тупой, как обезьяны, которых он иногда пользует, чтобы заглушить приступы собственной похоти. Так вот, я уже говорил вам, любезный принц, что никто и никогда не позволит вам вернуться в свой прежний мир. Неужели вы хотите прожить остаток дней в положении юродивого?

— Нет, — сказал Бертран. — Это было бы слишком жутко.

— Но тогда вам следует привыкать к местным порядкам, — сказал герцог. — Перенимать обычаи, слушаться во всем короля, а главное — воспитывать в себе властность. Ваш дядя властный человек, он железной рукой сдерживает порывы окружающего его стада, которым порою хочется казаться куда более монархичными, чем он им позволяет. Ваш дядя постоянно балансирует на грани обожания и недовольства, и надо сказать, эта эквилибристика ему удается.

— Боюсь, граф, мне это будет не по силам, — вздохнул Бертран. — Верьте мне, я не могу без ужаса смотреть на вас, остальные внушают мне не страх, а отвращение.

— Ну-ну, милый Бертран, — с усмешкой прервал принца собеседник. — Что же ужасного вы видите во мне? Стареющий человек с небольшими странностями, которые он уже не может оставить. Забудьте об этой странности, и вы увидите обыкновенного человека. Есть люди, которые собирают марки, я знал одного чудака, который собирал использованные кондомы и хранил их в особых коробочках, снабжая этикетками, на которых обязательно указывал, кто именно и когда имел сношение в том или ином кондоме. У обычного человека это увлечение вызовет приступ брезгливости, но собиратель обязательно найдет понимание у человека увлеченного, переполненного страстями. Кардинал Ришелье постоянно поминает сакраментальную фразу: не согрешишь — не покаешься. Маленький человечек всегда кается в мелких грехах, от грехов великого человека захватывает дух и останавливается воображение. Хотите, я покажу вам свое собрание?

— В виде содранной с женщин кожи? — спросил Бертран. — Или вы коллекционируете что-то иное?

— Вам постоянно хочется обидеть меня, — смиренно сказал де Роган. — Поверьте, моя коллекция вызовет у вас противоречивые чувства.

— Не хочу, — сказал Бертран. — Вы опять потащите меня куда-то.

— Это недалеко, — признался собеседник. — Я крикну слуг, они доставят нас туда в паланкине.

Дорога и в самом деле оказалась не слишком длинной — до парка Тюильри, за которым открывалась поляна, на которой росли ухоженные деревца. Из зеленой травы торчали белые камни, напоминающие своей правильной постановкой человеческие зубы, усаженные в землю правильными рядами.

— Вот место, куда всегда стремится моя душа, — сказал герцог де Роган, покидая паланкин и протягивая руку Бертрану Гюзельхирну. — Прощу вас, принц!

— Что это? — с любопытством спросил Бертран.

— Это погост, мой друг, — сказал де Роган, ставший вдруг сентиментальным до слезливости.

Присмотревшись, Бертран понял, что и в самом деле стоит на кладбище. Белые камни оказались надгробиями, на которых были выбиты надписи. Опустив глаза, Бертран скользнул взглядом по надписям, и невольный холодок пробежал по спине. На каждом камне была почти одна и та же над пись. «Марика Рёкк» — гласила она. Разнились только даты.

— Сами понимаете, — объяснил герцог, поймав недоуменный взгляд Бертрана Гюзельхирна. — Я не знал дат их рождения, но прекрасно знал день, в который каждая из них умрет.

Бертран попытался мысленно посчитать камни, но вскоре сбился со счета.

— Двести десять, — подсказал герцог. — Разумеется, не все они лежат здесь, некоторые камни представляют собой кенотафы. Сами понимаете, иногда я был вынужден оставлять тела на чужбине. Но большая часть остается со мной, — он наклонился и любовно возложил цветы к одному из холмиков, который, судя по влажной земле, появился на этом жутком кладбище совсем недавно. — Это место, к которому вечно стремится моя душа, Бертран. Однажды настанет день, и я упокоюсь здесь. Прекрасное окружение, не так ли?

И это двуногое еще говорило о душе? Бертран вонзил ногти и ладони, чтобы прийти в себя. Волею случая у него в этом жутком мире был лишь один союзник, неглупо рассуждающее чудовище, чьими стараниями было устроено это странное и жуткое захоронение.

— Иногда они разговаривают со мной, — сказал герцог, — увы, чаще всего это женские стенания или угрозы мести. Но есть и разумные особы, с которыми хочется пообщаться.

— Но почему одно и то же имя? — недоуменно спросил Бертран.

— Я увековечиваю свою память о них, — объяснил сановный убийца. — Зачем же мне их имена? Для меня все они Марики, Марики Рёкк. Я прихожу сюда и молюсь о загубленных душах. Знаете, в этом есть какое-то болезненное наслаждение, недоступное другому смертному. Я сажусь здесь с бутылкой хорошего вина и вспоминаю, как они вели себя в последние минуты жизни. Поверьте, принц, люди по-разному ведут себя перед ликом безносой. Мне больше нравятся те, кто вел себя достойно. Увы! Такие женщины редкость в нашем мире.

— Давайте уйдем отсюда, — решительно сказал Бертран. — Мне кажется, я слышу голоса.

— Да, похоже, они просыпаются, — согласился герцог. — Но не бойтесь, они безобидны и безопасны.

— Хорошо, — сказал Бертран. — Пусть вы не боитесь их, но разве не страшит вас небесная кара?

Де Роган остановился и резко расхохотался.

— Небесная кара? — переспросил он. — Мой милый принц, поверьте, это самое невинное занятие, которым я занимался с тех пор, как пришел в «Анненэрбе» и получил чин гауптштурмфюрера СС. Разве может испугать небесная кара того, кто прошел по всем кругам ада? И это было не просто экскурсией, я получил урок.

Весь обратный путь они молчали.

— Я знаю, — сказал наконец герцог. — Вы не обманываете старика. Мне дано видеть будущее, Бертран, готовьтесь. Очень скоро вы взойдете на трон, станете помазанником, если вам это будет угодно. Готовьтесь быть решительным и жестоким. Впрочем, — он стариковски, лучась глазами, добро усмехнулся, — если у вас не хватит решимости или жестокости, я вам их займу.

И тут же он покачал головой.

— Только не вздумайте обмануть меня. От меня вам не отмахнуться. Обманов я не прощаю даже королям. Теперь вы понимаете, почему я показал вам свой любимый погост?

СЕРЬЕЗНЫЙ РАЗГОВОР В ЛЕГКОМЫСЛЕННОМ АЛЬКОВЕ,

21 августа 1953 года

Бежать! Бежать!

Бертран не раздеваясь, прямо в сапогах рухнул на постель, охватил голову руками. Ужас и отчаяние охватывали его, он бы закричал, но крик ничем бы не помог делу. Монстры, жуткие монстры окружали его. Оказалось, что он ничего не знал о войне и о людях, совсем недавно олицетворявших Германию. Он не знал ничего, все, чем его пичкали, было беспардонным враньем, от которого теперь хотелось выть.

Бежать!

Но куда и как? Не к кому было обратиться за помощью, не с кем было посоветоваться. Его окружали волки, готовые порвать любого, кто покусится на их благополучие в темной и неприветливой чаще. Он был один. Против него было все и всё. Один единственный возможный союзник, да и тот со сдвигом, преследующий свои собственные цели. Бертрану было наплевать на эти цели, но все заключалось в том, что в сложившейся обстановке он не мог пренебрегать этим союзником.

Надо было во что бы то ни стало выбраться за пределы крепостных стен и добраться до местных представителей власти, которые обязательно помогут ему. Вся беда заключалась в том, что Бертран не знал, как это сделать. Он ничего не знал: ни маршрута патрулей, ни тайных ходов, даже обратного пути, который мог привести его в цивилизованный мир, он не представлял. И все-таки он должен был предпринять что-то для собственного спасения, в противном случае однажды он упокоится на местном кладбище, хорошо, если это не будет любимый погост герцога де Рогана, Ганса-Карла Мюллера, Йоганна Виланда, или как там его зовут на самом деле?

«Пророк! Он, понимаете ли, видит меня королем. Да на кой черт мне сдалось это проклятое королевство. Да и дядюшка отличается завидным здоровьем. И это хорошо, похоже, он единственный заступник в этом глухом захолустье ада. Пожалуй, я был неправ, когда своими речами обидел старика. А во всем виновато его окружение. На них отвратно смотреть. Господи, ну зачем я покинул милый и привычный Гамбург, зачем послушал этого гнусного старика?»

Взбудораженному человеку трудно усидеть, а не то чтобы лежать. Прошло совсем немного времени, и Бертран уже бегал по комнате, не находя себе места.

Попросить аудиенции у короля? Броситься ему в ноги и просить прощения? А там — будь что будет. Бертран вспомнил, как в него совсем недавно швыряли обглоданные кости и объедки со сгола, к его удивлению, он ощутил раздражение и гнев. Возникло желание отомстить. Подобное желание было непривычным, впервые Бертран ощущал подобное. Впрочем, нет, злобу и желание отомстить он уже испытывал в детском доме, когда Фридрих Дитмайер избрал его объектом насмешек и издевательств, которые не выходили за рамки детской игры, но все-таки казались Бертрану непереносимыми.

Гюзельхирн ощутил желание поговорить с кем-нибудь о чувствах, которые его обуревали. Но возвращаться к герцогу де Рогану ему не хотелось, видеть герцога было свыше его сил, а иных собеседников у Бертрана не было. Не к королю же и в самом деле идти?

Ощущение, что его неожиданно обложили со всех сторон, поставив в безвыходное положение, не покидало Бертрана.

«Изабелла!» — вдруг вспомнил он.

Герцогиня де Клико не любила, когда он приходил к ней, заранее не уговорившись о свидании.

— Мой милый, — говорила она. — Вы ведь не единственный претендент на мое тело. Я бы не хотела ставить в неловкое положение ни вас, ни возможного гостя лишь из-за того, что вы явились неожиданно, повинуясь единственно капризу своей души или зову плоти.

Но сейчас Бертрану было наплевать на счастливых соперников. Он ворвался в будуар герцогини без стука. Герцогиня была одна. Как всегда, она была полуодета.

— Изабелла, — Бертран уткнулся в мягкие податливые груди, от которых пахло духами и женским потом. — Спаси меня, Изабелла!

— Ну что ты, малыш, что ты, — сказала опытная проститутка, которая немало повидала на своем нелегком веку. — Ты снова накручиваешь себя? В конце концов, неудачное застолье совсем не повод, чтобы впадать в отчаяние. Король погорячился, а остальные… Можно ли требовать галантности от тех, кто всю жизнь носил сапоги и даже любовью чаще всего занимался, их не снимая? Что случилось? Откуда такой надрыв? Ты ранишь мне сердце своим отчаянием, малыш!

— Мне страшно, — сказал Бертран. — У меня ощущение, что они вот-вот набросятся на меня и растерзают. Господи, ну зачем я сюда поехал? Польстился на дядины марки? Так мне они не достанутся, все равно отнимут.

Изабелла гладила его по голове. Словно несмышленого ребенка утешала.

— Все будет хорошо, — сказала она. — Тебе просто надо усвоить правила, которые позволяют человеку выжить в любом обществе. Разве тебе не говорили о существовании таких правил?

Первое правило: держись сильного, он и сам не пропадет, и тебя в обиду не даст. Второе, не менее важное правило — грызи слабого, если ты этого не сделаешь, слабый окрепнет и однажды загрызет тебя. Третье правило: копи любовь и ненависть, и то и другое нельзя расплескивать без причин, однажды эти чувства могут понадобиться, и тогда будет обидно, что ты растратил их преждевременно. Еще надо всегда помнить, что ни друзей, ни врагов нельзя подпускать слишком близко к себе. У врага появляется соблазн воспользоваться этим, а сегодняшний друг может обратиться завтрашним врагом. Если проблему нельзя решить, лучше от нее отмахнуться — всегда есть шанс, что все рассосется естественным путем.

— Ты словно сказку рассказываешь, — тихо вздохнул Бертран.

— Я учу тебя жизни, дурачок, — сказала бывшая проститутка, которой волею случая досталась роль герцогини в странной и запутанной пьесе, написанной литератором из СС. — Все в жизни уже происходило, жизнь имеет универсальные законы, для того, чтобы все было хорошо, надо придерживаться этих законов.

— Я хочу убежать отсюда, — сказал Бертран. — Хочешь, мы сбежим вместе?

— И куда я пойду? — грустно улыбнулась герцогиня. — Вернусь в публичный дом, отсасывать морячкам за десять долларов? Лучше уж я доживу жизнь здесь, пусть липовой, но герцогиней. Впрочем, почему липовой? У меня есть зажиточный дом, у меня есть рента, у меня есть слуги. Разве кто-нибудь даст это мне в том мире?

— Тогда помоги мне, — жарко сказал Бертран.

— Это невозможно, — сказала герцогиня де Клико. — Никто не знает дорог назад, кроме самых доверенных слуг короля. А сельва не любит незнаек, от них в ней очень скоро не остается даже следов. Если с тобой не покончат хищники, то твою кровь выпьют древесные пиявки. Ускользнешь от них и попадешь в лапы к индейцам, которые очень не любят белых людей за все, что они сделали с ними. Знаешь, что они сделают с тобой?

Герцогиня встала, прошлась к туалетному столику, с тускло отблескивающим зеркалом на нем, и вернулась в постель с двумя бокалами и бутылкой вина.

— Выпей, мой мальчик, — сказала она. — И поверь, что в этом доме ты всегда найдешь сочувствие и понимание.

— Но почему? — не сдержался Бертран.

Герцогиня поняла его по-своему.

— Потому что я люблю маленьких несмышленых петушков, которые воображают, что все усвоили в этой жизни, — сказала она. — Однажды кому-то приходится объяснять им, что все это совершенно не так.

Странно, но эти слова почему-то успокоили Бертрана, а может быть, причиной тому было выпитое вино или мягкая постель герцогини — Бертран уснул. Некоторое время Изабелла де Клико, уже давно забывшая свое настоящее имя, печально улыбаясь, разглядывала его юношеское лицо, пальцем оглаживая брови и краешки губ. Мальчик был прав, ему здесь не место. Сама она прекрасно знала мир, укрывшийся за зубчатой крепостной стеной. Мир этот был фальшив, и сама крепостная стена со сторожевыми башнями выглядела декорацией, а все они произносили реплики, кем-то обозначенные в пьесе. Но никакая игра не смогла бы вернуть жителям фальшивого королевства того, что они безвозвратно утратили, — свободы. Можно достойно сыграть любую роль, кроме единственной — невозможно сыграть свободного человека. Впрочем, подобные мысли Изабеллу де Клико не очень-то донимали. Сама она не была свободной ни одного из прожитых дней.

ЗАГОВОР СОЗРЕЛ,

29 августа 1953 года

За окном где-то далеко пронзительно и злобно кричали обезьяны.

Они не давали спать королю, и Луи подумал, что всю эту вопящую дрянь следует истребить, послав в сельву экспедиционный отряд. Некоторое время он лежал, глядя на яркие звезды в небе за окном. Мыслей не было, однако в душе проснулась и росла какая-то тревога. Король верил предчувствиям, они не раз выручали его в безвыходных ситуациях, что складывались в той, прежней жизни, которую он старался забыть.

Лязгнул засов двери, заставив короля оторвать седую, коротко остриженную голову от подушки.

— Кто? — король Луи потянулся за короной, лежащей на резном столике рядом с постелью. — Кто, черт возьми?

Королевские покои наполнялись людьми.

Первым вошел в алой митре и красной шапочке кардинал Ришелье, сопровождаемый начальником дворцовой стражи. За ним в узкую дверь, сопя, протиснулся церемониймейстер Шатонеф дю Папа, мелькнула острая крысиная мордочка кардинала Сутерне, с решительным видом вошел дюк де Солиньяк. Четырнадцать заговорщиков упрямо решили осуществить комплот до конца. Комната заполнялась людьми.

Людьми?

Комната заполнялась тенями прошлого. Не кардинал Ришелье, с бледным решительным лицом, стоял во главе заговорщиков — водитель гестапо Ганс Мерер пришел свести счеты с начальством. Не кардинал Сутерне в нетерпении жевал тонкие синие губы — интендант имперского хозяйственного управления Ганс Шернгросс дрожал в ожидании королевских сокровищ.

— Все кончено, Таудлиц, — сказал церемониймейстер Шатонеф дю Папа, бывший когда-то начальником караула в Освенциме.

— Вон! — багровея лицом, закричал король. — Вон, неблагодарные твари!

На лицах заговорщиков мелькнул мимолетный испуг, но сейчас в королевских покоях стояла стая, которая в силу своей численности уже не боялась вожака.

Короля связали. Корона мягко и беззвучно покатилась по полу.

— Ключ! — решительно сказал кардинал, выставляя узкую маленькую ладошку. — Ключ, группенфюрер!

— Свиньи! — сказал король, цепенея от бешенства. — Неблагодарные свиньи!

Связка ключей оказалась висящей у него на волосатой груди. Ее сорвали, причинив королю боль.

Луи XVI засмеялся.

Заговорщики удивленно смотрели на него.

Король и группенфюрер смеялся.

— Он сошел с ума, — высказал предположение Ганс Шарнгросс. — Не стоит терять времени на безумца!

— Как всегда, ты прав, — Ганс Мерер открыл замок первого сундука.

Окованный огромный сундук был пуст.

— Ничего не понимаю! — пробормотал кардинал, возясь с ключами.

Второй сундук тоже был пуст.

Смех короля звучал громко, он сотрясал его опочивальню. Группенфюрер Луи XVI смеялся над бывшими коллегами и камрадами.

Щелкали замки, откидывались крышки, обнажая пустоту сундуков.

— Заткнись! — закричал Ганс Мерер, дрожащими руками открывая последний сундук. В нем были деньги, достаточно много денег, чтобы удовлетворить желание одного, но недостаточно, чтобы сделать счастливыми всех заговорщиков.

— Где деньги, группенфюрер? — поднял голову Ганс Мерер. — Это… все?

— Это совсем ничего, — сказал фон Таудлиц. — Посмотри внимательнее, камрад, деньги фальшивые! Все, все было вложено в королевство…

— Сволочь! — прошипел Ганс Шефферт. — Все это время ты просто дурил нас?

Король опять засмеялся.

Заговорщики окружили его, с ненавистью разглядывая своего благодетеля, деньгами которого они мечтали завладеть. Начиная переворот, они твердо решили убить фон Таудлица, чтобы не допустить расплаты, ведь властность и жестокость группенфюрера были им прекрасно известны, никто бы и ни за что не решился оставить короля в живых. Но теперь их снедала ненависть. Они соблазнились несуществующими сокровищами, поэтому их решимость избавиться от короля возрастала с каждой минутой, она кипела в каждом из заговорщиков и, наконец, выплеснулась криками злобы и ненависти.

— Грязный пес! — Ганс Мерер пнул короля ногой. — Грязный пес, ты обманывал нас!

Некоторое время заговорщики били своего короля. По небритому лицу фон Таудлица текла кровь и, как это обычно бывает, лишь усиливала звериные чувства, без того переполняющие заговорщиков.

— Баварская свинья! — носок сапога попал в подбородок короля.

Некоторое время его яростно били, рыча грязные ругательства. Шелуха мнимой цивилизованности оставила заговорщиков, придворные исчезли, уступив место яростной своре концлагерных поваров и гестаповских шоферов, заплечных дел мастерам, для которых чужая человеческая жизнь была не дороже свиной крови, пролитой на сельской бойне.

— Грязный вонючий член! — тонко вопил Ганс Мерер.

— Членосос! — ревел маркиз Д'Аршиньяк.

— Еврейская обрезь! — неистовствовал Ганс Шернгросс.

Этими криками они подбадривали себя, взвинчивая злобу в душах и поднимая ненависть к бывшему повелителю до немыслимых высот.

Ганс Мерер выхватил из глубин сутаны шнурок от тяжелого ботинка немецкого армейского сапога, умело и привычно накинул удавку на жилистую шею короля. За шнурок сразу же ухватилось несколько нетерпеливых рук, рванули концы шнура в разные стороны, и тело фон Таудлица забилось в конвульсиях на истоптанном и впитавшем человеческую кровь ковре. Глаза короля вылезли из орбит, из приоткрытого рта высунулся прикушенный язык. Кровь окрасила губы короля в красный цвет.

— Кончено! — прохрипел Мерер. — Сдохни, собака! Сдохни, поганый пес!

Наступила тишина.

Убийцы медленно успокаивались, переглядываясь друг с другом. С пола поднимались и занимали свои места на головах сброшенные вгорячах парики, исчезали волчьи взгляды, становились спокойными лица, выравнивалось дыхание. Эсэсовские и гестаповские замашки опять уходили в прошлое, которое выглянуло на минуту, оскалилось на короля, и вдруг обнаружило, что пока ему еще нечего делать в мире.

— Итак, господа, — сказал, возвращаясь в настоящее, кардинал Сутерне, — дело сделано! Тиран мертв!

— Мы сделали это, — подтвердил маркиз дю Папа, нервно вытирая руки о шелковые простыни постели короля. — Но что дальше? Он обманул нас!

— Пока мы еще ничего не проиграли, — тонко усмехнулся кардинал Ришелье. — Слава Богу, тиран умер, но королевство живо!

Подойдя к покойнику, он прикрыл его глаза веками, однако те упрямо вздернулись. Король укоризненно смотрел на своих убийц. Присутствующим было не по себе. Теперь они понимали, что смерть короля Луи ничего, ровным счетом ничего не решала. Все заключалось в существовании королевства. Оно, и только оно, было способно спасти их всех от жестоких превратностей жизни. Игру предстояло продолжить. Фон Таудлиц связал их по рукам и ногам, деньги оказались фальшивыми, всем участникам заговора было не с чем, а главное, незачем убегать. Оставалось лишь продолжить однажды начатую игру.

— Позвольте, маркиз, — сказал кардинал Ришелье, и маркиз де Кюсти пропустил его в центр собравшихся.

— Что ж, — сказал кардинал. — Как говорится, король умер, и да здравствует король!

— Да здравствует король Ришелье! — с облегчением воскликнул де Монбарон.

Кардинал Ришелье покачал головой.

— Нет, нет, господа, — сказал он. — Святость моего положения не позволяет мне занять этот пост.

— Так давайте выберем его! — басовито предложил де Солиньяк. — Думаю, среди нас есть немало достойных кандидатур.

— Слава Богу, у нас есть наследник, — не согласился кардинал.

— Я лучше буду вечно жариться в аду, нежели подчинюсь какому-то сопляку, — не согласился маркиз.

— Это вы сгоряча, — заметил Ришелье. — Подумав немного, вы сами поймете, что это наилучший выход для нас всех. По крайней мере, пока мы не пополним казну королевства. Не забывайте, что все владения были оформлены на фон Таудлица.

— Черт возьми! — ухватил его мысль барон де Дюрвиль. — А ведь вы говорите верно! Какое счастье, что мы не добрались до него прошлым вечером. Это породило бы много трудностей, друзья! Кардинал, вы, как всегда, мудры и дальновидны.

— Это от Бога, — смиренно сказал Ришелье.

— Капитан, — сказал де Монбарон, обращаясь к начальнику дворцовой стражи. — Вызовите кого-нибудь. Сами понимаете, здесь пора немного прибраться.

— И все-таки я не понимаю, — сказал де Дюрвиль.

— Безумие короля защитит королевство, — усаживаясь в старинное кресло, объяснил Ришелье. — Если поместье принадлежит безумцу, то он вправе играть в свои игры, кто может запретить ему это? Лучше проследите, чтобы этот Бертран как можно скорее вступил в права наследования.

— А если он начнет свою игру? — не сдавался барон.

— Надеюсь, мы пока еще достаточно влиятельны и могущественны, чтобы у нового короля никогда не возникло подобных мыслей, — тонко усмехнулся Ришелье. — Все по-прежнему в наших руках, господа.

— Кроме денег, — мрачно заметил кардинал Сутерне.

— А об этом надо было думать значительно раньше, — кивнул Ришелье. — Но игра продолжается, никто не знает, какие карты придут при следующей сдаче.

ПОСОЛ ЗАГОВОРЩИКОВ,

30 августа 1953 года

Герцог де Роган появился в доме любовницы принца ранним утром, когда все еще спали. Небрежно оттолкнув лакеев, он вошел в альков и остановился посредине комнаты, с нетерпеливой нервной улыбкой разглядывая спящих.

— Принц, — негромко позвал он. — Проснитесь, любезный друг! Совсем не время спать.

— А, это вы, — герцогиня села в постели, не стыдясь наготы. — Зачем вам понадобился, мальчик? У него и так несладкая жизнь.

— Не преувеличивайте, герцогиня, — по-прежнему улыбаясь, сказал де Роган. — Быть наследником, обладать такой великолепной женщиной, как вы… Все не так уж и плохо!

— Льстите, Жюль? — усмехнулся женщина. — Так что вас привело в такой ранний час.

— Пора делать короля, — сказал герцог де Роган. — Это произошло сегодня ночью, мадам.

— Боже! — испуганно выдохнула женщина. — Это точно? Никакой ошибки?

— Они сами пришли ко мне и все рассказали. В данном случае я выступаю как бы послом.

— Бедный мальчик! — вздохнула женщина, жалостливо глядя на спящего молодого человека.

— Отнюдь, — сказал граф де Роган. — Пэры предлагают ему корону. Отказываться нельзя.

— Но почему? — обнаженная герцогиня встала и принялась одеваться. — Не для того же они определились со стариком, чтобы вручить власть губошлепу и молокососу?

— У меня есть определенные соображения на этот счет, — сказал старый царедворец. — Но я пока воздержусь от комментариев. Будите принца. Я хочу, чтобы он побеседовал с одним человеком, прежде чем встретится с пэрами.

— А я уже не сплю, — сказал Бертран и открыл глаза. — Насколько я понял из вашего разговора, наше королевство постигла жестокая утрата. Солнце, которым жило королевство, погасло?

— Не ерничайте, принц, — строго сказал герцог. — И было бы хорошо, если бы вы оделись. Неудобно разговаривать с человеком о государственных делах, когда он неглиже.

— Корону можно надеть и на голого человека, — сказал Бертран, спуская ноги с постели.

— Боюсь, вы слишком быстро усваиваете уроки, — с легкой укоризной сказал герцог. — Вас уже ищут. Но я бы хотел, чтобы вы немедленно встретились с маршалом де Ре, он вчера поздно вечером вернулся из экспедиции. Это союзник, без которого нам не обойтись. Вы ведь не хотите царствовать, сидя на троне, над которым висит незримая, но осязаемая петля?

— Не пугайте мальчика, — сказала герцогиня, натягивая панталоны на глазах у мужчин. — Все-таки вы разговариваете с будущим королем.

— Поэтому меня и беспокоит его будущее, — сухо сказал герцог де Роган.

Одевшись, Бертран спустился вниз.

В гостиной его ждал молодой белокурый великан в походном снаряжении. Завидев Бертрана, он сделал навстречу ему несколько шагов, опустился на одно колено и, склонив голову, протянул Бертрану свою шпагу.

— Располагайте мною, Ваше величество, — густым басом гказал маршал де Ре. — Моя шпага к вашим услугам, сир!

— Оставьте, — сказал спустившийся следом за Бертраном герцог. — Не время для театральных жестов и разной мишуры, Густав. Нам предстоит серьезный и содержательный разговор. Герцогиня, — повернулся он к спускающейся по лестнице женщине. — Я был бы вам благодарен, если бы вы удалили из дома все лишние уши.

— Господи! — Изабелла де Клико беззастенчиво зевнула, показывая присутствующим коронки коренных зубов. — От вашей немецкой предусмотрительности меня тошнит. Вы думаете, что в вашем доме разговор был бы более безопасным?

Некоторое время граф де Роган смотрел на нее.

— Несомненно, — сказал он. — В отличие от вас я не боюсь слуг, хотя бы потому, что сразу же при вступлении в дом вырезаю им языки. Самый ценный слуга — молчаливый и неграмотный. От них не приходиться ждать неприятностей.

— Я сделаю распоряжения по дому, — сказала герцогиня.

Бертран, герцог и маршал сели за стол.

— Итак, — сказал герцог де Роган. — Король мертв. Заговорщики добились своего.

— Весьма многообещающее начало, — громыхнул маршал.

— Они просчитались, — сказал герцог. — Они хотели денег и не получили их. Казна практически пуста. Теперь им осталось одно — держаться за власть. Они попросили выступить меня посредником между ними и принцем. Все они согласны признать его королем, но принц должен пообещать им не мстить за смерть дяди.

Вернулась герцогиня с бутылкой золотистого руанского вина.

— Нет-нет, — герцог категорическим жестом отверг вино. — Судьбоносные решения должны приниматься на трезвую голову. Итак, принц, вы примете корону, — жестом руки он остановил Бертрана. — Другого варианта не может быть. Что же касается прощения заговорщиков…

— Нельзя сказать, что смерть дядюшки потрясла меня, — сказал Бертран, — и пробудила во мне низменное желание мстить. Желание повесить многих из моих здешних знакомых родилось еще до того, как король был убит… Если, конечно, он действительно убит.

— Увы, он мертв, — сказал герцог, — я сам видел его холодное тело. Короля удавили.

— Надеюсь, и мертвым он выглядел достойно, — с солдатской прямотой лязгнул голосом маршал.

— Достаточно, чтобы похоронных дел мастера придали ему величие и достоинство большого государственного мужа, — цинично отозвался герцог. — Но, друзья, сейчас речь идет о другом…

Оставим их на этом.

Вмешиваться в подобные разговоры, а тем более подслушивать их, все равно, что, ворвавшись в спальню к влюбленным, предложить им групповую оргию — и то и другое просто бестактно и безнравственно. В нашем случае это вообще недопустимо, ибо, продолжая присутствовать при разговоре, мы бестактно вмешиваемся в сюжет и лишаем себя удовольствия его неожиданного развития.

Гораздо интереснее нам сейчас, что происходило во дворце, где по-прежнему находились заговорщики.

Короля уже перенесли на постель. Лицо его омыли, следы побоев перестали быть видимыми, прикушенный и распухший язык надежно упрятали в глотку, глаза прикрыли монетами с изображением короля на аверсе. Заговорщики сидели за столом. Предводительствовал, разумеется, кардинал Ришелье. Церемониймейстер Шатонеф дю Папа был уже в достаточной степени пьян, вином и коньяком он старался заглушить страх. Впрочем, голоса остальных тоже свидетельствовали, что в эту ночь никто из них не придерживался трезвого образа жизни.

— Щенок побоится выступить против нас, — сказал Ришелье. — К тому же он не чувствует поддержки. Виланд слаб, он тоже не станет настаивать на нашей ответственности. У нас развязаны руки.

— И что же дальше? — спросил кардинал Сутерне.

— Все просто, старина, — улыбнулся Ришелье. — Мы сажаем щенка на трон, он оформляет надлежащим образом наследство, спустя некоторое время мы заставляем переписать все имущество на кого-нибудь из нас, а дальше я предоставляю вам простор для фантазий — валяйте, прикидывайте, каким образом новоявленный король покинет этот свет.

— Меня смущает некоторая неопределенность, — сказал Сутерне. — Переписать имущество на кого-нибудь из нас… Нельзя ли уточнить, на кого именно имущество будет переписано?

— Можно и на тебя, Ганс, — сказал Ришелье. — Поверь, это не имеет никакого значения, никто не сможет распорядиться имуществом единолично.

— Будем надеяться, — пробормотал Сутерне и нетерпеливо зашевелился в кресле. — Однако де Роган задерживается. Неужели щенок противится?

В коридоре послышались шаги.

Шаги приближались.

— А вот и герцог, — сказал Ришелье. — Полагаю, он не слишком задержался.

Кардинал поднялся навстречу вошедшему герцогу де Рогану. Тот выглядел торжественно и был серьезен, словно и в самом деле выполнял обязанности посла, но теперь уже другой стороны.

Гул голосов за столом стих. Все напряженно смотрели на посланца принца Бертрана.

— Ну, любезный герцог, — громко спросил Ришелье. — Что вы нам принесли — мир или войну?

— Я пришел сказать вам, что принц согласен, — объявил де Роган.

— Какие гарантии он готов представить? — нетерпеливо поинтересовался Шатонеф дю Папа, на щеках церемониймейстера горел лихорадочный румянец. — Что вы скажете о гарантиях?

— Они со мной, — сказал герцог де Роган. — Вот заключение личного врача короля, между прочим, испанца по происхождению.

Он поднял руку, в которой была зажата бумага.

— Король скончался от апоплексического удара!

КОРОЛЬ УМЕР; ДА ЗДРАВСТВУЕТ КОРОЛЬ,

4 сентября 1953 года

Пламя свечей трепетало от дыхания людей, столпившихся в часовне около гробницы, в которой предстояло упокоиться королю. Отблески пламени плясали на лицах.

Главный церемониймейстер Шатонеф дю Папа в сопровождении придворных приблизился к могиле, куда уже опустили короля, и бросил в ее чернеющий рот резной жезл, являющийся знаком его достоинства. Вчера еще жезл был украшен драгоценными камнями, за ночь изумруды и рубины заменили стеклянными стразами. Шатонеф дю Папа резонно полагал, что от символа власти можно избавиться, но не следует расставаться с богатством, ведь камни, украшающие жезл, стоили недешево. Теперь ему легче было произнести установленные слова:

— Король умер, да здравствует король!

Слова его были подхвачены людьми, собравшимися в часовне и вокруг нее.

Пять раз жезлы маршалов и царедворцев летели в могилу, и пять раз оживали все те же вопли:

— Король умер! Да здравствует король!

Отправленная священниками панихида не заняла много времени.

Бертран встал на краю могилы, оглядел присутствующих и не увидел человеческих лиц. Волчьи морды, крысиные морды, свиные рыла окружали его, полные жадного любопытства, они взирали на происходящее, ожидая слов нового короля.

— Я беру на себя всю тяжесть королевской власти, — сказал Бертран. — Я беру власть и приложу все усилия, чтобы Паризия процветала. Надеюсь, что мои подданные будут служить мне также истово и беззаветно, как они служили прежнему королю.

— Да здравствует король! — завопил кто-то пронзительно в первых рядах.

Принца проводили в тронную залу, где Шатонеф дю Папа возложил на него корону. Кардинал Ришелье от имени римского папы благословил нового короля на долгое и счастливое правление.

А потом началась тризна.

Все происходящее в замке было всего лишь жалкой пародией на далекие обряды, когда-то существовавшие во французском королевстве, но присутствующие не знали иных обрядов, поэтому происходившее во дворце казалось им эталоном, образцом для подражания.

Рекою лились вина и коньяк, вереницами проносились перемены блюд за столом, воздавалась хвала королю умершему и славословия королю, вступившему во власть.

Рядом с Бертраном сидел герцог де Роган, далее по обеим сторонам стола восседали пэры королевства, за столом, где сидели священники, постоянно мелькала красная кардинальская шапочка Ришелье, который словно манипулировал общественным сознанием, заставляя пирующих горестно вздыхать по покойному королю и неистово аплодировать королю действующему. Пусть все это было лишь фарсом, в душе Бертрана жило какое-то воодушевление, он словно жил происходящим, чувствуя себя настоящим королем, и в глубине души своей надеялся, что однажды все-таки сможет то, что не сумел его предшественник — сделать Паризию настоящим королевством.

— Ваше величество довольно? — негромко спросил герцог де Роган.

— Дорогой герцог, это все слишком красиво и величественно, чтобы быть правдой, — сказал Бертран. — Это сон, сон, еще предстоит проснуться.

— Ваше величество, — сказал герцог еще тише. — Не задумывайтесь о будущем, думайте о завтрашнем дне. Будущее будет блистательным, для этого надо всего лишь правильно распорядиться своим завтра.

Он озабоченно оглядел зал.

— И не ночуйте в королевских покоях. По крайней мере, сегодня. Я договорился с герцогиней де Клико, она обещала устроить вам ночь настоящей любви.

— А что, в предыдущих было что-то фальшивое? — пьяно удивился Бертран.

— Я бы так не сказал, — покачал головой де Роган. — Однако иной раз для короля делают то, что никогда не делали для принца.

— Вы редкая сволочь, министр. Умеете портить настроение, — сказал Бертран. — Я бы с удовольствием отправил вас на виселицу. Вы ведь не будете отрицать, что вполне ее заслужили?

— Как каждый из нас, сир, — серьезно отозвался де Роган. — Но вы должны понимать, что я вам нужен, без меня вы не обойдетесь. Исполним план, а потом будем думать о будущем. Каждый о своем. Я прав?

— Черт с вами, — согласился Бертран.

— Помянем покойного короля, — поднял чашу герцог. — С его смертью закончилась целая эра существования Паризии. С вашим восхождением на престол начинается очищение, ведь вы ни в чем не виновны.

Он медленно выцедил содержимое чаши и многозначительно улыбнулся своему королю.

— Думается, никто не помешает вашему царствованию, сир!

ЗВОН КОПЫТ ПО ЧЕРЕПАМ ДУРАКОВ,

5 сентября 1953 года

Так что вы знаете о королевских обедах?

Ровным счетом ничего, если не приглашались к такому столу. Но даже если когда-то вы к нему приглашались, испытывали великолепие и изысканность столового убранства и поданных блюд, вы ровным счетом ничего не знаете о королевских обедах. Порою за такими обедами решались судьбы империй. А уж судьбы отдельных людей решаются почти за каждым таким столом.

Челядь не ударила лицом в грязь. Паштеты и заливные, изысканные салаты, тонко нарезанная ветчина и колбасы подавались на сервизных тарелках, украшенных лилиями. В хрустальных чашах на столе разноцветно светились фрукты. Пузатились бутылки с прекрасными винами, шампанским и коньяком.

— А обезьянки? Будут обезьянки? — волновался кардинал Сутерне. — Их давно уже не подавали к столу.

— К столу? — раскатился густым смехом маршал де Ре. — Разве они надоели кардиналу в постели?

— Граф! Не забывайтесь! — пронзительно завопил Сутерне. — В моем лице вы оскорбляете не меня, но Бога!

— Сомневаюсь, что Бог занимался гнусными делишками вроде ваших, — расхохотался пьяный маршал.

— Прекратите, господа, — сказал Бертран. — Разве можно собачиться в присутствии короля? Маршал, извинитесь перед кардиналом!

— Слушаюсь, Ваше высочество, — склонился в поклоне маршал. — Прошу прошения, Ваше святейшество, это все коньяк, он лишает людей благоразумия.

Между тем гуляние шло своим чередом, медленно пьянели люди и уставали лакеи, суетящиеся у стола.

— Вообще-то ты неплохой парень, Бертран, — фамильярно сказал Монбарон, хлопая короля по спине. — Я всегда знал, что из тебя получится неплохой королек. Луи был слишком жестким монархом, из него постоянно пер группенфюрер СС. А с тобой мы столкуемся. Ты далеко пойдешь, парень, если будешь держаться нас. Ей-богу, я чувствую к тебе искреннюю симпатию.

— Спасибо, — сказал Бертран и повернулся к герцогу де Рогану.

Тот едва заметно кивнул.

— Господа! — крикнул король, вставая. — Минуточку внимания, господа!

— Скажи им, парень, — сказал Монбарон. — Скажи им, пусть проникнутся… Как ты мне нравишься!

Лица сидящих за столом людей повернулись к королю. Смотрели, впрочем, с брезгливым любопытством: что важного может сказать сопляк, посаженный ими на трон вместо покойного родного дяди и не способный отомстить за него?

— Вы уверены? — тихо спросил Бертран.

— Не волнуйтесь, сир, говорите все, что задумали, — так же тихо отозвался герцог де Роган.

— Господа, — вновь поднял бокал король. — Я очень рад, что иы все здесь собрались, а потому можете услышать меня. Как вы помните, я обещал не мстить вам за смерть короля. Разумеется, я никогда не нарушу данной мною клятвы. Это было бы не по-королевски. Но три недели назад я стоял здесь перед вами беззащитный и открытый, а вы швыряли в меня объедками. Вот этого я вам простить не могу! — неожиданно рявкнул он, и сам удивился силе своего голоса. — Маршал де Ре! Перед вами люди, оскорбившие короля! Король приказывает вам — действуйте!

Все было словно отрепетировано: люди маршала де Ре, в основном крепкие среднего возраста и с неистребимой военной выправкой возникали перед креслами, в которых сидели сановники, подхватывали их под руки и уносили из зала.

— Предательство! — пискнул кардинал Ришелье.

— Воздание по заслугам, — поправил его Бертран.

Прошло всего несколько минут, а у стола остались лишь король и его союзник, да маршал де Ре стоял подле них, громадой своей и статью внушая уверенность в том, что задуманное обязательно будет удачным.

— Сир, вы желаете справедливого суда над этими негодяями?

— Глупости, — сказал Бертран. — В конце концов, с королем они покончили без суда.

— Удавите всех, — приказал герцог де Роган незаметному человечку, возникшему перед ним по почти неслышимому щелчку пальцев. — И не откладывайте этой работы!

Человечек кивнул и исчез в темном проеме, в котором отсвечивали рыцарские доспехи.

— Ну вот и все, — довольно сказал герцог де Роган, щелкая суставами пальцев. — Не ожидали, что все произойдет так буднично и просто? В свое время маршал служил в ведомстве Кальтенбруннера, там умели проводить аресты. Итак?

— Да, Ваше преосвященство, — сказал Бертран.

— Замечательно, — отозвался кардинал де Роган, занявший место, к которому так долго и безуспешно стремился.

— Вы мне нужны, Ваше преосвященство, — сказал король Бертран. И уточнил: — Пока нужны! — Мечтательно улыбнулся и пообещал: — Но когда-нибудь я вас обязательно повешу.

— Слава Богу, — сказал кардинал де Роган, чьи желания так неожиданно исполнились. Лицо его покрылось лучинками морщин. — Утешили старика. Когда-нибудь — это полная неопределенность. Это состояние может длиться вечно. Благодарю вас, сир. Скажу вам честно, мне нравится, как вы быстро привыкаете к своему новому положению.

— У меня не было иного выхода, — согласился Бертран. — Сработал инстинкт самосохранения.

— Иной выход есть всегда, — не согласился кардинал. — Просто иногда его не хотят видеть.

— Сир, — сказал маршал де Ре. — Мы получили сообщения от внешней стражи. Завтра у нас будут гости. Прикажете не пускать их в пределы Паризии?

— Кто это?

— Испанские воины, — сказал маршал. — Обычный патруль: лейтенант и четыре рядовых.

— Предпримите что-нибудь, — утомленный событиями дня приказал король.

— Это не патруль, сир, — сказал кардинал де Роган.

— Кто же это, Ваше преосвященство? — не поворачиваясь, с надменным недоумением поинтересовался Бертран.

— Разумеется, это испанские послы, — сказал новоявленный кардинал. — Пусть едут спокойно.

— Мы отрубим им головы?

— Не обязательно, сир, — сказал де Роган. — Смею заметить, вы слишком быстро привыкаете к крови. Но все будет зависеть от обстоятельств. А пока мы будем готовиться к встрече. Как вы думаете, в гардеробах бывшего Его преосвященства Ришелье найдется что-нибудь моего размера?

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Встреча миров, без даты

Жаркое солнце сушило траву и камень.

Произошло именно то, что и должно было произойти — на каменный город, огороженный зубчатой стеной, наткнулся конный патруль аргентинских полицейских. Выскочив на своих лошадях к замку, полицейские ошеломленно остановились, с изумлением глядя на открывающийся им вид. Город был грандиозен.

— Матерь Божия, — сказал старший патруля лейтенант Алонсо Скорса. — Пресвятая дева Мария, откуда эго здесь?

— Чудо! — выдохом отозвался один из патрульных, машинально лапая кольт в расшитой кобуре. — Признаться, я слышал сказки индейцев, но никогда особо не верил им. Ущипните меня, действительно ли я вижу настоящий замок?

— Оказалось, что это не сказки, — бросил небрежно лейтенант. — И это действительно замок.

Неторопливо патрульные подъехали ко рву, отделяющему крепостные стены от остального мира. Усталые лошади фыркали и тянулись мордами к траве.

— Эй, кто там? — крикнул лейтенант. — Это полиция! Опустите мост, мы хотим въехать в город.

Выцветшие пустые небеса с любопытством наблюдали за происходящим.

Со стен замка тоже заметили полицейских. За зубчатыми крепостными стенами царила непонятная постороннему взгляду суматоха.

Заскрипели медленные барабаны, отпуская тяжелые лязгающие цепи, на которых крепился подвесной мост. Мост медленно и тяжело опускался, раскачиваясь на цепях и перекрывая своим бревенчатым телом пространство рва, наполненного застоявшейся водой. Сейчас мост напоминал огромный насмешливый язык, который королевство Паризия показывало всему миру.

Мост опускался.

Несколько конных полицейских в помятых светлых хлопчатобумажных мундирах с темными заломленными шляпами за спинами ошеломленно взирали стражей в полупанцирях и кольчугах. Стражи сжимали в руках алебарды и, казалось, не менее полицейских были изумлены происходящим. На полицейских они смотрели как на выходцев из потустороннего мира. Да собственно это и была встреча двух миров, противоположных по своему духу и целям, две части одного невероятного уравнения, призванных обеспечить неожиданное объяснение всему происходящему.

Королевство Паризия неохотно открывалось окружающему миру.

С адским скрежетом начали подниматься решетки у городских ворот, еще разделяя два мира, но уже готовые слить их в единое целое, каким бы жутким оно ни казалось представителями той и другой стороны.

На площади перед королевским замком царила суматоха, в которой, впрочем, проглядывал уже определенный порядок — король Бертран и его свита готовились встретить испанских послов и при этом надеялись обойтись без каких-либо объяснений.

Царицын, 18 сентября 2001 — 24 февраля 2007 г.

Der Halpbblutling

Октябрь 1957 года

СЕВЕРНАЯ КАЗАКИЯ

Кавалькада машин проследовала мимо развалин универмага и остановилась на площади. Площадь не переименовывали, она так и носила прежнее название, данное ей русскими, — площадь Павших Борцов. На гранитном обелиске, украшенном чугунными барельефами с символическими изображениями немецких солдат, павших в бою за Сталинград, золотом высвечивали готические буквы, из черного чугунного венка вырывалось неровное голубовато-рыжее пламя, колеблющееся на ветру. Над обелиском пронзительно голубело осеннее небо. Казалось, что пламя Вечного огня стремится обжечь небеса.

По обе стороны Вечного огня стояли молодые ребята из ваффен СС — крепкие, рослые, своей неподвижностью они напоминали раскрашенные статуи, удивительно вписывающиеся в мемориальный комплекс. Только вместо привычных шмайссеров сейчас их руки сжимали церемониальные карабины.

Из второй машины — черного BMW выбрался знаменитый фельдмаршал. Сухопарый, спортивно подтянутый, он, не смотря на свой довольно преклонный возраст, выглядел молодцевато и внушал уважение. Фельдмаршала сразу же окружили сопровождающие, кто-то передал Паулюсу букет багряных гвоздик.

Неловко держа букет, Паулюс неторопливо двинулся к обелиску, одобрительно поглядывая через монокль на вытянувшихся солдат. Идущий рядом генерал-лейтенант Кройцер, командующий североказацким округом, что-то весело сказал фельдмаршалу, и Паулюс благосклонно улыбнулся.

Перед Вечным огнем он остановился. Сопровождающие почтительно выстроились за ним. От золотого шитья и начищенных до невероятного блеска сапог генералитета по площади бежали солнечные зайчики.

Паулюс передал цветы адъютанту, отдал честь обелиску и принялся неторопливо стягивать черные кожаные перчатки. Сняв их, он принял от адъютанта букет и, шагнув вперед, неловко наклонился, укладывая цветы на специальную подставку из черного габбро, прямо перед венком, над которым трепетало и изгибалось пламя.

Возложив к памятнику цветы, Паулюс некоторое время стоял рядом с Вечным огнем. Лицо фельдмаршала было мрачновато-задумчивым, словно сейчас он мысленно перенесся назад в далекий и яростный сорок второй год, когда каждая развалина этого страшного города плевалась огнем и металлом, а штаб самого фельдмаршала находился совсем рядом — в подвале местного универмага, где сейчас находился музей 6-й железной армии, которая не только выстояла, но и сломала хребет беспощадно сопротивляющемуся сталинскому зверю.

Фюрер был прав — восстанавливать город не стоило. Сталинград должен был оставаться развалинами, напоминающим каждому туристу, посетившему этот город, о мощи германской армии, о непобедимой мужественности немецкого солдата. Сталинград должен был оставаться развалинами, чтобы загнанные в Сибирь русские знали — по эту сторону Волги их ожидает смерть. Только смерть и ничего кроме смерти.

Грянул залп, за ним еще один, и еще, и еще — торжественный караул действовал слаженно и отточенно — выстрелы из десятков карабинов сливались в сухой короткий треск. Лица у бойцов из ваффен СС были каменно-неподвижны и невозмутимы, словно у нибелунгов.

Паулюс повернулся к машине.

Все от него ожидали каких-то особенных слов, ведь не каждый день отмечается пятнадцать лет со дня величайшей битвы в истории человечества, кому как не победителю, организовавшему эту невероятную победу, найти для нее яркие и необходимые слова! Но Паулюс промолчал. Лицо его вновь стало меланхоличным и невозмутимым, он шел к машине, неторопливо натягивая перчатки, словно его длинные сухие пальцы и впрямь мерзли от свежего ветра, доносящего дыхание Волги до окруженной развалинами площади.

Оркестр заиграл военный марш. Капельмейстер браво играл длинным жезлом с пушным бунчуком, умело дирижируя музыкантами.

У машины Паулюс остановился. Генерал-лейтенант Кройцер отдал ему честь, высоко и красиво вскинув к небу руку. Фельдмаршал вежливо, но вяло откозырял. Стеклышко монокля высокомерно поблескивало на его застывшем лице. На груди фельдмаршала темнел Железный крест с дубовыми листьями. Глаза старого солдата скрывал лакированный козырек фельдмаршальской фуражки. Адъютант услужливо открыл заднюю дверь BMW, Паулюс пожал командующему руку и сел в машину. Сразу видно, сопровождали его такие же военные люди, гражданских крыс среди них не было, — фельдмаршал еще усаживался на заднее сиденье BMW, а сопровождающие — даже кинооператоры и военные журналисты — уже сидели в машинах сопровождения, ожидая сигнала начать общее движение.

Покоритель России, Ирака, Швеции, Великобритании и Египта уехал на Мамаев курган, где по эскизу мюнхенского скульптора Торака на самой вершине была водружена исполинская фигура немецкого солдата, стоящего лицом на восток и преграждающего своей могучей грудью путь азиатским ордам в Европу. Именно там согласно личному завещанию был похоронен Гудериан, быстроногий Гейнц, чьи танковые лихие атаки в немалой мере способствовали блистательным победам Паулюса, и именно ему фельдмаршал торопился отдать солдатский долг.

— Вольно, — скомандовал гауптштурмфюрер СС Дитерикс, командовавший почетный караулом.

Строй колыхнулся, и на каменных лицах солдат наконец-то появились простые человеческие выражения.

— В колонну по четыре становись! — зычно подал команду гауптштурмфюрер.

Праздник еще не закончился.

В казармах их всех ожидал крепчайший русский шнапс с изображением Кремля на этикетке и праздничный обед — тушеная зайчатина, жареная осетрина и изобилие черной икры, которую в достатке доставляли с каспийских низовий, где у Астрахани русская река Волга распадалась на несколько десятков самостоятельных рукавов и где, по слухам, осетры ворочались в зарослях камыша совсем как крокодилы в африканских реках — огромные, неподъемные, туго набитые зернистым деликатесом, достойным храброго немецкого солдата.

Ганс ун-Леббель шагал в строю. Слева было крепкое плечо товарища, и справа было крепкое плечо товарища, и в затылок жарко дышал камрад, способный отдать за ун-Леббеля жизнь, как это сделал бы сам ун-Леббель, возникни такая необходимость во время боевых действий, да и просто в трудных обстоятельствах, на которые горазда солдатская жизнь.

* * *

А утром их подняли по тревоге.

Казарменная жизнь размеренна — в ней нет потрясений. Все идет по заранее обозначенному порядку — подъем, физическая зарядка, политические занятия, строевая подготовка, обед, специальная подготовка, ужин, свободное время, отбой. Раз в неделю случаются стрельбы, раз в две недели — занятия на местности, приближенные к боевым, а раз в полгода — школа выживания, которая не дает тебе набрать лишних килограммов и позволяет понять, что военная служба, которой ты посвятил свою жизнь, совсем не мед. Все скрашивают увольнения в выходной день. У немецкого солдата один выходной день, для отдавшего душу легендарному вермахту, а тем более его лучшим частям — ваффен СС, суббота является обычным рабочим днем. Не с евреев же брать пример! Неожиданности в армейскую размеренную жизнь вносят учения или редкие боевые операции, которые, впрочем, боевыми можно назвать только с известной натяжкой — усмирять сиволапых русских колхозников или отлавливать скрывающихся в их селах редких иудеев и цыган куда проще, чем лежать на открытой местности в ожидании грозно приближающегося «королевского тигра» или практических занятий по метанию боевых гранат или стрельбы фаустпатроном по движущимся целям. В этих случаях потери личного состава даже больше случаются, чем при выезде на природу, как между собой остеры из СС называли боевые операции, проводившиеся под эгидой территориальных органов СД. В самом деле, такие выезды давали маленькие радости — можно было прихватить бесхозно похрюкивающего в грязи поросенка или придушить парочку-другую горделивых русских гусаков, плавающих в лужах возле грунтовых грейдеров, в большинстве своем составляющими проселочные дороги протектората.

Неделей раньше прошли дожди, грейдеры превратились в липкую грязевую реку, по которой с трудом, скользя из стороны в сторону и завывая дизелями, плыли бронетранспортеры с командой и два легких танка огневой поддержки — один, снабженный огнеметом, другой — с короткоствольной пушкой и направляющими «панцерфаустов». Танки использовались для устрашения, и еще у них была важная задача — при необходимости вытянуть застрявший бронетранспортер из грязевого озера. В тесных коробках транспортеров никто не курил. Фюрер не одобрял курения. Ваффен СС служили отечеству и фюреру, поэтому в подавляющем большинстве эсэсовцы не курили. Исключение составляли лишь старослужащие, но таких в команде было немного — они выделялись нашивками за разные кампании. И только. Братство СС не позволяло им возвыситься над остальными.

Ганс ун-Леббель сидел между товарищами. Его охватывало чувство необычайной легкости. В команде он был всемогущ. Команда была силой, которой никто не мог противостоять. Что еще нужно солдату, кроме уверенности в себе, в своем оружии и в своих товарищах? И еще были командиры. Заботливые, внимательные командиры, которые свято блюли заповеди великого фюрера об офицерской чести и офицерском достоинстве.

В бога Ганс ун-Леббель не верил, как и подавляющее большинство его камрадов. Солдат не имеет права надеяться на чудо, солдат должен надеяться только на себя и на помощь друзей. Нравственные постулаты за солдата решает вождь. Фюрер однажды сказал, что самой глупой и вредной сказкой является христианство. Поверить в то, что бог, наделив человека волей и способностью к греху, дал человечеству нагрешить, а затем спустился вниз, чтобы с помощью земной женщины произвести на свет самого себя и принять смерть на кресте во искупление грехов человечества, мог только глупец. Остальные используют веру в своих корыстных целях. Ганс ун-Леббель был с этим полностью согласен. Солдат не думает, он живет и умирает во славу рейха. Глупо считать, что после смерти его встретят небеса.

Все солдаты были в боевых шлемах, и оттого их головы казались огромными. Шлем предусматривал если не все внешние опасности, то многие из них. В нем были укреплены микрофон, наушники и устройство, позволяющее вести связь между собой на расстоянии, установлены солнцезащитные щитки, увеличивающие очки, прибор ночного видения, и даже противогазное устройство. Вмонтированный в шлем компактмедик Керстнера позволял усилием воли ввести в организм антидот или мощное возбуждающее, антибиотики или питательный раствор, позволяющий бойцу продержаться без пищи более двух недель. Да и рабочие комбинезоны были под стать остальной экипировке — однажды ун-Леббель сам видел, как один из остеров неосторожно попал под струю огнемета, а когда пламя сбили, оказалось, что остер не получил ни малейшего ожога. Да и от пуль, если они не были выпущены в упор, комбинезон неплохо спасал. Многочисленные карманы комбинезона были заполнены многочисленными полезными вещами — от резаков, позволяющих перекусить легированную сталь, до последнего изобретения химиков из ИГ «Фарбениндустри» — таблеток, обеззараживающих и одновременно охлаждающих воду, и набора баллончиков с аэрозольными смесями антисептического и боевого применения. Рейх заботился о своих солдатах. Одно это наполняло ун-Леббеля гордостью за империю. Правда, еще ни разу никому из команды не приходилось пользоваться всеми возможностями униформы. Чаще всего работа сводилась к оцеплению определенных СД и гестапо участков и патрулированию по периметру, в то время как специальная айнзатцгруппа выполняла в населенном пункте поставленные перед ней задачи. Какие это были задачи, ун-Леббеля не интересовало. Меньше любопытства — все решали отцы-командиры, кругозор и знание обстановки которых были несравнимо выше, чем у рядового солдата.

Меньше задумываться, больше действовать — так понимал свои задачи эсэсман ун-Леббель. Солдатская жизнь его обещала быть долгой, по неписаным правилам рейха полукровки должны служить, пока не заслужат право на гражданство и звание немца подвигом или долгой добросовестной службой во славу рейха. Ситуации для подвига не предвиделось, поэтому приходилось надеяться на добросовестную службу. Как всякий полукровка, ун-Леббель тайно надеялся на военный конфликт. Ему было все равно, когда и где он случится, кто будет противником в этой войне, главное — она давала возможность показать свои лучшие качества, заслужить в короткий срок гражданство рейха и право называться полноправным немцем. Что будет потом, ун-Леббель не задумывался. По крайней мере, в ближайшие десять лет он не собирался уходить из армии. Ваффен СС были элитой, пусть даже часть, в которой служил Ганс, относилась к протекторатным войскам. Здесь ун-Леббель чувствовал себя настоящим мужчиной. Была у него, правда, одна несбыточная мечта, но Ганс даже не надеялся на ее исполнение. Что ж, солдат всегда должен находиться там, где он более всего нужен рейху.

Ун-Леббелю исполнилось восемнадцать лет, и он знал и умел все, что должен знать и уметь настоящий солдат, пусть даже он относится к остерам — выходцам с Востока, в обязанность которых и входило поддержание порядка и дисциплины во всех восточных протекторатах, за исключением Закавказья, для которых готовили еще одну группу бойцов, которые именовались ост-зюйдерами и формировались из горских жителей, отнесенных Главным управлением СС к условным арийцам.

— Внимание, камрады! — раздался в наушниках голос командира команды. Он прервал легкие размышления ун-Леббеля, заставив его сосредоточиться и внимательно прислушаться. — Маршрут команды — два километра южнее поселка Мариновка. Первая двойка блокирует квадрат аб-11, вторая аб-12, третья и четвертая двойки обеспечивают блокирование и охрану железнодорожного моста…

Ун-Леббель входил в третью двойку, поэтому отвлекаться на дальнейшее распределение маршрутов он не стал, а просто опустил щиток своего шлема, вывел на него топографическую карту района намеченной операции и принялся внимательно изучать ее. Едва ли не самая главная задача солдата — хорошо знать район, в котором ему предстоит действовать. Ун-Леббель был хорошим солдатом. Как каждый из команды, в которую входил он.

* * *

Было тепло.

Стояла прекрасная погода, которую русские почему-то называли бабьим летом. Бабами они называли своих женщин, но почему теплые дни октября назывались их летом, ун-Леббель не мог взять в толк. Педагоги в школе были правы — русские глупый и непоследовательный народ. В жизни этого странного народа важную роль играли две несовместимые вещи — водка и женщины. По крайней мере, все истории, которые ун-Леббель слышал о русских, касались именно водки и женщин. И драк. Почему-то русские числили себя умелыми бойцами, хотя ун-Леббель без труда мог уложить в рукопашном бою с десяток нападавших, если они будут русскими. Впрочем, и среди них имелись уникальные экземпляры, обладающие медвежьей силой и змеиной верткостью. Однажды в одном из увольнений ун-Леббелю и товарищам пришлось оказывать помощь гражданским властям в задержании одного буйного русского. Ганс так и не понял, являлся ли этот русский городским партизаном, которых, правда, с каждым годом становилось все меньше, или он просто вступил в конфликт с вспомогательной полицией по пьяной лавочке. Но факт остается фактом — прежде чем Ганс и пятеро камрадов из команды сумели скрутить буйного русского, он уложил шестерых гражданских, да и двоих товарищей ун-Леббеля тоже пришлось отправить в госпиталь с переломами рук и сотрясением мозга. Тем не менее такие среди русских были в редкость, да и трезвых среди них встречалось мало, — водка для русских продавалась в каждом магазине и даже в уличных киосках и стоила сущие пфенниги.

Железнодорожное полотно у моста плотно усеивал гравий, и ун-Леббель порадовался, что их двойке не придется месить грязь. Выпрыгнув из бронетранспортера, они с Фридрихом ун-Битцем быстро поднялись на насыпь и заняли, как того требовал устав, входы и выходы с противоположных сторон моста — Ганс с северной стороны, а Фридрих — с южной.

В синем небе с запада на восток шли два «хейнкеля», оставляя за собой пушистые хвосты инверсионных следов. Ун-Леббель вдруг подумал, что с удовольствием поменял бы свой шмайссер с подствольником для фаустпатрона на кабину такой вот грозной машины. Быть летчиком империи было престижно — фюрер не раз заявлял, что исход любой войны решает авиация. Именно перехватчикам Германия была обязана тем, что на ее территории в последние годы не упала ни одна бомба. Если, конечно, не считать русской бомбежки сорок первого года. Дивизионы грозных машин, обосновавшись на оккупированной Кубе, надежно блокировали летающие крепости американцев, а ответов, аналогичных немецким «фау» и «штернспитце», хваленая до Восточной войны американская наука еще не придумала. Говорили, что подводники рейха несколько раз фиксировали неудачные испытания американских ракет на тихоокеанском побережье, но пока это все не выходило за рамки экспериментальных работ, которым не суждено было завершиться, ведь фюрер, выступая перед немецким народом в апреле этого года, четко сказал о необходимости покончить с зажиревшими американскими плутократами до намеченного на пятьдесят восьмой год Европейского дня молодежи, к которому уже обстоятельно готовились и Берлин, и вся Германия, и дружественные страны. Ун-Леббель подал рапорт начальству с просьбой направить его в авиационную школу, но рассмотрение подобных рапортов, поступивших от «хельпблутингов» обычно затягивалось в связи с многочисленными и обязательными проверками, и вполне вероятно, что последнюю войну ун-Леббелю придется дослуживать в команде. Это было хорошо и плохо одновременно. Хорошо это было тем, что рядом окажутся верные камрады, с которыми себя можно показать с наилучшей стороны, а плохо тем, что исполнение мечты Ганса отодвигалось на неопределенное время.

Перехватчики ушли далеко на восток, а у белых домиков Мариновки было тихо. Потом, разбрасывая красные искры, в синее безоблачное небо устремилась сигнальная ракета, и сразу псе изменилось — у домиков появились люди в черном, до моста донесся хриплый лай собак, потом хлопнул одиночный выстрел, за ним другой, ударила автоматная очередь, и все стихло.

Ун-Леббель не одобрял жестокости черных. Впрочем, он этой жестокости и не осуждал. Каждый выполняет свою работу. Перед каждым поставлена определенная задача, и ее надлежит выполнить в полном объеме. Приказы не обсуждаются, они выполняются точно и в срок. Если черным положено кого-то хватать или сразу на месте ставить к стенке, какое дело до этого ун-Леббелю и его камрадам? Ведь перед ними поставлена совсем иная задача — из блокированного района никто не должен вырваться. И эту задачу команда выполнит обязательно, иначе и быть не может.

В размышлениях ун-Леббель не забывал контролировать прилегающую к мосту местность, поэтому сухую фигурку пробирающегося по насыпи человека заметил сразу. Но остановить ее не торопился. Особой опасности этот человек не представлял, а для того чтобы взять его живым, человека требовалось подпустить поближе. Не видя наставленного автомата, задержанный мог совершить попытку к бегству. Пачкаться ради него в грязи ун-Леббелю не хотелось. Другое дело, когда нарушитель приблизится ближе и взглянет в черный зрачок автоматного дула — страх парализует его, и тут уж не до мыслей о бегстве, автоматный ствол завораживает, при одной мысли, что из него сейчас вырвутся злые осы пуль, делает задержанного слабым и беспомощным. В том, что это был житель Мариновки, ун-Леббель не сомневался. До ближайшего леса расстояние было изрядным, да и оружия в единственной руке мужчины, торопливо бегущего по хрустящей насыпи, не имелось.

Неизвестный приблизился, и ун-Леббель заметил, что он одет в старую униформу вермахта, ту, героическую, времен Великой войны. Один рукав кителя был небрежно заткнут за ремень, пилотки на седой голове не было.

— Стой! — ун-Леббель приказывающе повел стволом автомата. — Подними руку!

Неизвестный остановился.

Это был мужчина лет шестидесяти. Темное лицо его извилистыми окопами и траншеями изрезали глубокие морщины, лицо блестело от пота, и человек судорожно и сипло с присвистами дышал. Мужчина выпрямился, поднял руку, но страха в его глазах ун-Леббель не увидел. Неизвестный держался так, словно только что выполнял тяжелую работу, от которой его неожиданно отвлекли.

— Спиной ко мне! — приказал Ганс и поторопил старика, явно не торопящегося выполнять его команду: — Быстрее! Ну!

Старик поднял руки.

— Помощь нужна? — спросил с другой стороны моста невидимый Фридрих.

— Справлюсь, — небрежно сказал Ганс, — какой-то старик. Похоже, он безопасен. На нем наша старая форма.

— Откуда он взялся? — удивился ун-Битц.

— Какая разница! — Ганс внимательно наблюдал за задержанным. — Пусть гестапо выясняет, кто он такой и что здесь делает.

— Разумно! — сказал ун-Битц. — Подожди, я свяжусь с цугфюрером.

Старик стоял спиной к солдату. Он горбился, ему было неуютно, похоже, старик боялся. Глупо. СС никогда не стреляет в спину безоружному человеку.

На старике были грязные, давно нечищеные сапоги, да и униформа выглядела неприглядно — вся в темных пятнах, чувствовалось, что последний раз ее стирали очень давно.

Старик искоса разглядывал его.

Ганс прислонился к холодной гудящей ферме моста, направив на задержанного ствол автомата. Следовало дождаться людей из айнзатцгруппы, которые заберут старика, и на этом нехитрая солдатская миссия ун-Леббеля заканчивалась. Что будет с задержанным дальше, Ганса не интересовало. Это было не его дело.

Старик жадно смотрел на него. Словно увидел знакомого и теперь пытался вспомнить его имя. Ганс усмехнулся. Он мог поклясться, что никогда не встречался с этим неряшливым стариком, похожим на бродяг, которых охранная рота отлавливала в прошлом году в Воронежской области.

И тут старик подал голос.

— Ганс? — сипло спросил он. — Ну конечно же! — Голос его окреп и стал обрадованным. — Ганс, малыш! Разве ты забыл дядю Пауля? Вспомни меня, мальчик! Дядя Пауль! Сорок третий год. Я вез тебя на поезде в фатерлянд. Это же я, дядя Пауль! Ты помнить меня? Ведь это я назвал тебя Гансом! Помнишь дом, в котором ты жил? Помнишь дядюшку Паульхена?

— Молчать! — приказал Ганс.

— Малыш, отпусти меня, — облизывая синие старческие губы, сказал задержанный. — Ты ведь не отдашь дядю Пауля этим псам? Малыш, я знаю, кто ты! Я могу сказать, кем были твои родители и как тебя звали раньше… Малыш! Отпусти меня! Ведь ты вспомнил? Вспомнил?

Осень 1943 — лето 1945 гг.

ВОСТОЧНАЯ ПРУССИЯ

Детство свое Ганс ун-Леббель помнил смутно.

Оно начиналось с путешествия на поезде — в огромном пассажирском вагоне, где дарила чистота, где были никелированные умывальники, а рядом с ними висело белоснежное бумажное полотенце, в тугом рулоне. Пусть оно было одноразовое, но именно такие и нужны в поездах — оторвал, сколько надо, вытерся и выбросил.

Ребята одного с ним возраста занимали весь плацкартный вагон. На каждые десять мальчишек приходился дядька — пожилой немецкий солдат в форме ваффен СС, с кокардой в виде черепа на полевой пилотке и сдвоенными молниями в петлицах кителя, все пуговицы которых всегда были аккуратно застегнуты.

— Это хорошо, — говорил Гансу пожилой однорукий фельдфебель с нашивками за ранения на рукаве, умело нарезая длинным острым кинжалом копченую украинскую колбасу и непривычный хлеб, маленькие буханки которого были аккуратно упакованы в шуршащий целлофан. — Ты будешь учиться в Великой Германии, тебе предстоит стать защитником рейха, молодой человек. Это есть честь, которая доступна немногим.

Колбаса была вкусной. Но хлеб фельдфебель нарезал чересчур тонко и намазывал не менее тонкими слоями маргарина и повидла. Все это он предлагал запить крепким и сладким кофе. Сам он толстыми ломтями нарезал розово-белое с мясными прожилками сало. Почему-то он сразу выделил Ганса из числа остальных. Именно он и назвал мальчика Гансом. Память ун-Леббеля сохранила лишь смутное воспоминание, что когда-то его звали иначе, но как он не помнил.

— Еда солдата! — говорил фельдфебель и поднимал вверх толстый указательный палец единственной руки. — Хочешь попробовать?

На третий день следы бомбежек и развалины исчезли, в окна поезда стали виды зеленые поля, на которых паслись тучные коровы, аккуратные домики и не менее аккуратные рощицы и лески, которые словно сошли в мир со страниц какой-то детской книжки.

— Рейх! — сказал фельдфебель. — Дядюшка Пауль привез тебя в рай!

После голодных и холодных развалин детский дом действительно показался Гансу настоящим раем. Немецкие солдаты, которые привезли мальчишек в детдом, стали воспитателями — строгими, но нельзя сказать, что несправедливыми. Обижал детвору только директор, которого взрослые за глаза звали Толстым Клаусом. Воспитанники его сразу невзлюбили и дали кличку Боров. Честно говоря, Толстый Клаус и в самом деле немного напоминал разъевшуюся свинью из их свинарника. За свиньями обычно ухаживали воспитанники, получившие более пяти предупреждений за день. Клаус на предупреждения не скупился, и случалось так, что ухаживать за свиньями приходилось почти всем.

— Не грусти, — утешал Ганса дядюшка Пауль. — Свинья — великолепное животное. Она дает человеку мясо и сало. А какой айсбайн готовят из задних ножек! Ты не поверишь, дружище Ганс, но свинью можно сделать сыщиком. Она лучше всех находит трюфели и гашиш. И ее можно научить охранять дом, более злого сторожа нельзя себе представить. Очень глупо, когда человека сравнивают со свиньей — ее чистота зависит от хозяина. Надо взять щетку и потереть щетину. Слышишь, как она хрюкает? Любому существу нравится ласка.

— Интересно, — сказал Ганс. — А директора Клауса можно научить искать трюфели? Паульхен, он бы здорово смотрелся на цепи, охраняющим дом.

— Не смейся, — строго сказал дядюшка Пауль. — Камрада Клауса надо понять — он потерял трех сыновей на Восточном фронте. От этого поневоле станешь злым.

— А мой отец? — спросил Ганс.

— Наверное, он тоже погиб, — решил старый солдат. — Тебя нашли в развалинах одного далекого города.

— Значит, я тоже воевал вместе с отцом? — задумался Ганс.

Дядюшка Клаус потрепал его по белобрысой голове.

— Это была страшная война, — строго сказал он. — В ней все воевали. Не дай Бог такое повторится… Второй раз люди этого не перенесут.

Иногда в свинарник приходил сам Толстый Клаус.

— Что ты копаешься? — брюзжал он. — Нет, в тебе никогда не проснется исполнительность. Хозяйство любит исполнительность и порядок. Почему ты до сих пор не выгреб из хлева дерьмо? Тебе хочется, чтобы я оставил тебя здесь ночевать?

Ганс ненавидел Толстого Клауса. Впрочем, можно ли было найти воспитанника, который этого человека если не любил, так хотя бы уважал? К счастью, его быстро убрали из детского дома. Иногда слишком провинившихся воспитанников наказывали розгами. Клаус любил этот вид наказания больше всего. Если остальные воспитатели, когда им доводилось наказывать воспитанника, делали это скорее для вида и поддержания порядка, то толстый Клаус вкладывал в наказание всю свою поганую душу. Однажды он наказывал воспитанника. За наказанием смотрели все свободные от работы. Мальчик тоненько визжал, потом стал хрипеть, а Толстый Клаус все бил и бил его розгами, пока к нему не подошел один из воспитателей и не вырвал у него розги из рук. Мальчика увезли в больницу, и в детдом он больше не вернулся. Сказали, что его отправили в другой воспитательный дом. А Толстого Клауса тоже убрали, и этому радовались все, даже воспитатели и обслуживающий персонал, состоящий из нянечек и поварих.

Иногда Гансу становилось тоскливо, ему снился странный сон, в котором он видел незнакомую женщину. У нее были пышные светлые волосы и печальное тонкое лицо. Женщина сидела рядом с постелью и ласково смотрела на него.

— Это фея, — сказал дядюшка Пауль. — У каждого человека есть своя фея-хранительница. Ты видел ее во сне.

Женщина снилась Гансу все реже, постепенно он забывал лицо своей феи-хранительницы. Начались занятия, Ганс очень уставал и чаще всего засыпал безо всяких снов — словно падал в черную бездну, чтобы открыть глаза при хриплом звуке походной трубы, которая во дворе играла побудку.

— Физическая подготовка, — делал строгое лицо дядюшка Пауль, — это главное для будущего солдата. Ты должен уметь все — пробежать на последнем издыхании пять километров, а потом — еще три, если этого требует учитель. От твоей выносливости будет зависеть жизнь. Ты должен уметь делать все через «не могу». Настоящий солдат не знает таких слов, он знает, что должен сделать. Слабый солдат — легкая добыча противника. Делай над собой постоянное усилие, Ганс, возможно, когда-нибудь от этого усилия будет зависеть — останешься ты жить или умрешь.

— Я не хочу быть солдатом, — сказал Ганс.

— Это не зависит от твоего желания, — вздохнул бывший солдат. — Ты мне нравишься, мальчик, но ты должен понять, что быть солдатом — твое призвание и обязанность.

— Почему? — спросил Ганс.

— Потому что этого требует рейх.

* * *

В семь лет Ганс знал, что интересы государства выше интересов простого человека. Рейх и фюрер. Фюрер и рейх. Фюрер был смешным старым человеком с щепоткой усиков под орлиным носом и знаменитой челкой, которую знал весь мир. Однажды их возили на стадион в Нюрнберге, где проходило торжественное шествие, посвященное какой-то торжественной дате. В этот день маленький Ганс узнал, что такое армия. Был военный парад. Сначала над трибунами с ревом пронеслись реактивные «мессершмитты» и юркие «хейнкели». Потом поплыли бесконечные эскадрильи бомбардировщиков. Бомбардировщики в полете образовывали фигуры и буквы. Сначала над трибунами с басовитым гудением проплыло имя вождя, потом пролетела удивительно ровная гигантская свастика, а после этого несколько перехватчиков выпустили огненные стрелы ракет, которые унеслись куда-то вдаль, чтобы поразить невидимую цель.

После этого мимо трибун прошли сухопутные войска. Солдаты шли ровными шеренгами, звонко впечатывая в бетон начищенные сапоги, и эхо отзывалось этому единому удару где-то в закоулках стадиона. Медленно проехали бронетранспортеры, в которых сидели торжественные солдаты в рогатых касках.

А потом пошли ветераны Великой войны — усталые, но полные достоинства, они прошли вдоль трибун в своей старой видавшей виды униформе и с букетами красных гвоздик в руках. С центральной трибуны их поприветствовал фюрер. Едва он начал речь, как площадь взорвалась рукоплесканиями и восторженными криками. Фюрер сошел с трибуны и отдал дань ветеранам, пожимая им руки, а с некоторыми даже обнимался, приветливо похлопывал ветеранов по плечу и держался среди них как равный с равными — старший товарищ, великий вождь приветствовал товарищей, которые выиграли великую и жестокую войну.

Почему-то вначале душа Ганса не принимало этого торжества, но ликование окружающих было таким искренним и заразительным, что волна восторга подхватила мальчика, превратила в быстро уползающие тени все сомнения, и вскоре он уже сам восторженно кричал и вопил, крепко держась за единственную руку дядюшки Пауля, и с замирающим сердцем наблюдал, как, лязгая траками и покачивая длинными хоботами пушек, мимо трибун ползут «королевские тигры» и «полевые охотники».

А наутро — пробегая положенный ему ежедневный километр — он слышал слегка задыхающийся голос старика:

— Все эти танки, малыш, просто консервные банки, несмотря на всю их броню. Пехота, малыш! Вот истинный повелитель войны! И ваффен СС — это бессмертные короли войны!

* * *

Иногда, с разрешения директора детского дома, который пришел вместо Толстого Клауса и оказался хорошим добрым человеком, дядюшка Пауль брал Ганса на выходные и привозил его в свою семью. Жена его — тетя Гертруда — была полной добродушной женщиной, которая обычно сажала Ганса на кухне. Накладывала ему в тарелку разные вкусные вещи и, подперев пухлые щеки такими же пухлыми, почти кукольными руками, качала головой:

— Бедненький сирота! Пауль, почаще бери его к нам!

Впрочем, она умела быть строгой. Однажды Ганс видел, как тетя Гертруда, рассердившись на оплошавших работников, закрепленных за имением дядюшки Пауля решением канцелярии гауляйтера, ругала их самыми последними словами и даже таскала за волосы и била по щекам. Ганс никогда не думал, что у нее такой визгливый голос. Лицо у тети Гертруды стало злым, красным, и она совсем не напоминала пухленькую куколку, скорее наоборот — злую ведьму из сказки братьев Гримм. Рабочих в доме дядюшки Пауля называли остарбайтерами. Иногда Ганс слышал, как они в своем сарае поют грустную протяжную песню. Песня казалась мальчику очень знакомой, он мог поклясться, что когда-то уже слышал ее, даже слова казались ему странно знакомыми, и все-таки оставались непонятными. Это было похоже на загадку — блуждаешь вокруг да около, и никак не поймешь, в чем дело.

У дяди Пауля и тети Гертруды было четверо детей. Старший сын, которому было шестнадцать, по направлению гитлерюгенда уехал в бюргер, чтобы стать образцовым эсэсовцем. Трое дочерей — маленькие пухленькие копии тети Гертруды — не прочь были принять Ганса в свои игры, но дядюшка Пауль сразу же пресек это, жестко сказав, что не солдатское это дело — играть в куклы и пускать кораблики в садовом пруду. Поэтому встречи с дочерьми дядюшки Пауля заканчивались перемигиваниями, суматошливой и бесцельной беготней девочек и обоюдным глупым хихиканьем. Дядюшка Пауль уводил мальчика в сад, водил его по территории имения и рассказывал о своих планах. Планы у него были грандиозные, но прежде следовало подкопить денег, чтобы купить десятка-два остарбайтеров.

— Разве людей можно купить? — удивился Пауль.

— Людей нет, — поднял палец дядюшка Пауль. — Можно купить жителей протектората. Хорошо, что Министерство по рабочей силе держит цены и не дает им подняться слишком высоко. Иначе бы все мои мечты так и остались бы мечтами.

Однажды дядюшка Пауль вошел в гостиную, помахивая длинными белыми полосками бумаги, и объявил, что они идут в кино. Девочки радостно завизжали, кинулись к себе в комнату, чтобы выбрать наряды. Ганс оставался спокойным и продолжал читать сказку Бальдур фон Шираха «Огненные птицы Востока». Кино относилось к развлечениям, а будущий солдат должен заниматься серьезными делами.

— Ганс! — окликнул его дядюшка Пауль. — Что ты сидишь? Я же сказал, мы все идем в кино!

В машине девочки вертелись, кокетливо посматривали на Ганса, хвастались друг перед другом своими бантами и оборочками на платьицах.

— Папа, — спросила старшая дочка дядюшки Пауля девятилетняя Марта. — А какой фильм мы будем смотреть?

— Романтичный, — важно сказал дядюшка Пауль. — Он называется «Лола Монтес». Это фильм о любви баварского короля Людовика I и танцовщицы по имени Лола Монтес.

— Это где играет Фридрих Крайслер? — спросила Марта. — Здорово! Мне нравится Фридрих. Он такой мужественный! Ганс, тебе нравится Крайслер?

Ганс не знал, кто это такой, он сразу покраснел и надулся.

— Ничего, малыш! — подмигнул ему дядюшка Пауль. — В жизни солдата должно быть место и развлечениям.

— Ты хочешь стать солдатом? — удивленно хихикнула Марта. — А ты не боишься, что однажды вернешься с фронта с одной рукой, как наш папа?

— Молчи, глупая курица, — прикрикнул на нее отец. — Увечья украшают солдата. Настоящий солдат ничего не должен бояться. И он всегда должен быть готов отдать свою жизнь за фюрера и немецкий народ.

Ганс первый раз в жизни оказался в кино, и оно его потрясло. Лола Монтес была прекрасной. А Людовик I показался Гансу настоящим королем — добрым, справедливым. Он словно сошел в жизнь из сказки Бальдур фон Шираха. Только конец фильма Гансу не понравился — он был печальным. Из зала Ганс вышел задумчивым и грустным.

— Не вешай носа, малыш, — сказал дядюшка Пауль. — Жизнь…

Перед возвращением дядюшка Пауль повел их в кафе и купил девочкам мороженого, себе шнапса, а Паулю — сладкого вина «Liebfraumilch».

— Пей, малыш, — сказал он добродушно. — Солдат должен привыкать к выпивке. У него должны быть железные кулаки, ясная голова и луженый желудок.

Ганс выпил вино, и через некоторое время у него поплыло все перед глазами. Стало весело, и он хохотал, хохотал так, что на него оглядывались. Девочки тоже стали смеяться вместе с ним, но через некоторое время Ганс обнаружил вдруг, что они смеются не с ним, а над ним. Он сжал кулачки, девочки испуганно замолчали, но дядюшка Пауль не рассердился на него, а одобрительно сказал:

— Вот так дела! В нашем малыше проснулся волк!

Они вернулись в имение вечером, а там их ждала расстроенная тетка Гертруда — один из остарбайтеров накормил теленка сырым картофелем, и теленок сдох.

— С этими славянами нам одни убытки, — сказала тетка Гертруда. — Накажи его, Пауль. Примерно накажи, чтобы другие знали. Этак у нас вся скотина передохнет. Тебе не кажется, что этот негодяй сделал все специально?

Дядюшка Пауль посмотрел на уже немного протрезвевшего Ганса.

— Ну, — сказал он. — Пора становиться мужчиной.

— Всыпьте ему, — сказала тетка Гертруда. — Всыпьте ему так, чтобы он мучился, как наш бедный теленок!

Двое дюжих батраков привязали провинившегося остарбайтера в сарае на козлах для пилки дров. У остарбайтера был затравленный и злобный взгляд, и он пугливо вздрогнул, когда дядя Пауль спустил с него штаны и обнажил белые незагорелые ягодицы.

— Шомполом, — сказал дядя Пауль. — Только шомполом. Розги годятся для маленьких детей.

Он протянул длинный упругий металлический прут Гансу.

— Наказывать будешь ты, — сказал он. — Не жалей сил, малыш, этот негодяй должен прочувствовать вину за содеянное!

— Я не хочу бить, — сказал Ганс.

— Ты должен, — дядюшка Пауль взял у него из рук прут. — Смотри, это просто!

Его удар оставил на бледных ягодицах остарбайтера длинный красный след. Остарбайтер глухо вскрикнул.

— Видишь? — сказал дядюшка Пауль. — Ничего сложного. Ну, соберись с силами, малыш!

Гансу не хотелось бить этого странного болезненного вида мужчину. Но он боялся, что дядюшку Пауля его отказ обидит. Возможно, он никогда больше не пригласит его в свою усадьбу, не поведет в кино… Скрепя сердце, Пауль взмахнул прутом. Удар вышел не сильным, но дядюшка Пауль похвалил его:

— Умница, Гансик! А теперь соберись с силами! Еще! Еще! Прекрасно! Еще, малыш!

На глазах у мальчика выступили слезы. Ему было жалко наказанного человека. Ударив его по ягодицам несколько раз изо всех своих мальчишеских сил, он умоляюще посмотрел на дядюшку Пауля.

— Достаточно, — сказал хозяин имения. — На первый раз ты справился превосходно!

Он забрал у мальчика прут.

— А теперь иди в дом! На все остальное тебе смотреть еще рано!

У дядюшки Пауля было странное лицо, расширенные зрачки и кривая усмешка.

Мальчик выскочил из сарая, прикрыл за собой ворота и прислонился, жадно вдыхая прохладный вечерний воздух. Конечно, теленка было жаль. Но заслуживал ли остарбайтер такого наказания? Ему ведь было больно. Он прислушался. Шомпол не свистел, но стоны и вскрикивания остарбайтера продолжались. Потом обидно загоготали чешские батраки, видно, дядюшка Пауль использовал для наказания совсем уж изощренную пытку.

— Подержите его! — послышался голос дядюшки Пауля. — И приподнимите повыше — разве не видите, мне неудобно!

Ганс убежал в дом.

Там было тихо. Тетка Гертруда что-то вязала на спицах. На ней были очки, и всем своим видом она напоминала добрую волшебницу из сказки «Золушка».

— Уже закончили? — удивилась она. — Быстро вы управились! Неужели Пауль пожалел этого негодяя?

Она выглянула во двор, увидела свет в сарае и успокоенно вернулась в кресло.

— Иди спать, Ганс! — добрым голосом сказала она. — Тебе завтра возвращаться домой. Дядюшка Пауль все сделает сам. Надеюсь, ты тоже не оплошал, дружочек? Ты показал ему, что в тебе течет немецкая кровь?

* * *

А утром, поднявшись на ежедневную пробежку, Ганс услышал странный разговор.

— Свинья! — гневно сказала в спальне тетя Гертруда. — Я лежу в постели, жду его, а он в это время забавляется со славянским выкидышем! Когда ты оставишь свои солдатские замашки? Нет, Пауль, ты дождешься, что я пожалуюсь на тебя в Комиссию по семейным спорам! Разве ты не знаешь, как наш фюрер относится к этому? Или ты хочешь остаток своих дней провести в кацет?

— Герта, оставь! — глухо сказал дядюшка Пауль. — Тебе не хватает? Мало, что ты имеешь меня почти каждый день, ты еще путаешься с Манфредом. Думаешь, я ничего не вижу? Думаешь, у меня нет глаз? У меня не хватит пальцев, чтобы разогнуть на них все твои измены!

Ганс не стал слушать перепалку взрослых. Он пробежал по тропинке, обогнул пруд, миновал рощицу, в которой они с дядюшкой Паулем стреляли из воздушного ружья дроздов, и вернулся в усадьбу.

Когда он вбежал во двор, остарбайтеры уже поднялись на работу. Вчерашний виновник пилил во дворе дрова. На козлах, где сам лежал вчера. Пауль подошел ближе. Остарбайтер даже не поднял на него глаз.

У него было безжизненное лицо.

Как у умершего человека.

А еще через месяц случилось несчастье.

— Такие дела, Гансик, — сказал сразу одряхлевший дядюшка Пауль. — Лучше бы мы его повесили тогда, лучше бы живым закопали в землю. Нет больше нашей тетушки Гертруды. И девочек… — он тяжело вздохнул. — Они сожгли дом. Далеко не ушли, гестапо их быстро похватало. Но что мне с того? Обидно, Гансик, обидно. Я ли не старался быть хорошим и добрым хозяином? Я ли не заботился о них? Ну, наказывал, конечно, не без этого, хозяин и должен быть строгим, а я ведь заплатил за них немало марок, я имел полное право требовать послушания.

После этого дядюшка Пауль уже не расставался с Библией — толстенькой черной книгой с тончайшими страницами. Фюрер не одобрял христианства, он смеялся над верой, но для дядюшки Пауля это ничего не значило. Потеряв близких, человек очень часто обращается к Богу, ведь рядом с ним теперь его близкие, и искренне хотелось на это надеяться. Человек склонен верить в личное бессмертие, с этой верой ему не страшно жить и еще более не страшно — уходить из жизни, исполнив свою миссию на Земле. Дядюшка Пауль цитировал Библию по поводу и без повода, и это обязательно должно было отразиться на его судьбе. Так и случилось — в один прекрасный день директор детского дома представил детям нового воспитателя.

А дядюшка Пауль исчез, словно его и не было.

Спрашивать о том, куда делся тот или иной человек, не приветствовалось. «Судьба другого человека не должна интересовать вас, — сказал новый воспитатель. — Люди приходят и уходят, даже если мы их любим и уважаем. Вечны только фюрер и рейх».

Взяв в библиотеке книгу, Ганс долго листал ее тоскливым дождливым выходным. Странное дело, Бог пришел из места обитания евреев, поэтому, считал Ганс, он мог быть только тем же евреем. Но к ним в рейхе относились плохо, их считали за коварных животных, обладающих разумом. Ганс не мог взять в толк, как можно поклоняться тому, чего ненавидишь? Взрослые были странными людьми. Странными и непоследовательными. Фюрер был прав, все в мире подчинено законам Природы и Провидения, все предопределено однажды и уже не изменится. Поэтому вера в Бога теряла всякий смысл.

Но Ганс очень жалел кокетливую русоволосую и голубоглазую Марту и двойняшек Марию и Анну. Хотелось думать, что рай все-таки есть, и они сейчас живут именно там, не зная забот и сомнений.

Восьмилетнему Гансу хотелось верить, что дела обстоят именно таким образом.

С уходом дядюшки Пауля его жизнь изменилась в худшую сторону. Праздники закончились.

Осень 1957 года

СЕВЕРНАЯ КАЗАКИЯ

И вот теперь дядюшка Пауль стоял перед Гансом — совсем старый, обтесанный со всех сторон жизнью, оборванный и истертый, он просил ун-Леббеля вспомнить и отпустить его.

Ун-Леббель не мог этого сделать.

И дело заключалось не в Фридрихе ун-Битце, который все видел. Дело заключалось в самом Гансе ун-Леббеле. Он был воспитан в послушании закону, а сейчас закон представляло гестапо протектората. Ганс искренне жалел дядюшку Пауля. Но он не имел права подменять собой закон. Те, кому положено, имели право беспристрастно взвешивать грехи и ошибки дядюшки Пауля, именно они могли простить его или воздать по заслугам.

— Так я пойду, Ганс? — сказал оборванец. — Как ты вырос! Я знал, что ты станешь именно таким — высоким, рослым, красивым. Ты уже тогда был очень сообразительным. Отпусти меня, Ганс! Ты ведь видел от меня только добро. Помнишь, как мы стреляли в роще дроздов? Помнишь, как мы ходили в кино?

— Помолчи, дядя Пауль, — сказал ун-Леббель.

Ожидание было тягостным, поэтому он даже обрадовался, когда на шуршащую насыпь торопливо вскарабкались двое в черной полевой униформе.

— О-па! — радостно сказал один из черных. — А мы посчитали, что он ушел. Прекрасно! Спасибо, камрад! Как твое имя?

— Ганс ун-Леббель, третий взвод второй роты…

— Это из подразделения фон Корзига? Мы направим представление о вашем поощрении.

И они ловко потащили задержанного вниз, даже не прилагая к тому особых усилий. Дядюшка Пауль укоризненно смотрел на ун-Леббеля, выдерживать этот взгляд было неприятно, почти невозможно, и Ганс отвернулся.

У белых домиков Мариновки рычал танк. Неожиданно донесся раскат выстрела, и русскую хату охватило неяркое пламя, которое быстро разгоралось. От домиков послышался женский вопль, какие-то невнятные крики, потом все стихло. Загорелся еще один дом, потом еще один. На памяти ун-Леббеля черные деревню сжигали впервые. Обычно все сводилось к точечной операции — врывались в нужный дом, брали, кого требовалось, и уходили, не встречая особого сопротивления. Но так, чтобы сжигать всю деревню, — такого еще не было. Ненужная жестокость обычно не поощрялось. По всему выходило, что обстановка этого требовала. В детали ун-Леббель не вдавался.

Внизу сухо треснул пистолетный выстрел. Стреляли из офицерского вальтера.

Ун-Леббель сделал несколько торопливых шагов к краю насыпи, споткнулся о рельс и посмотрел вниз.

Черные фигурки торопливо бежали к поселку, не обращая внимания на чавкающую под ногами грязь. Дядюшка Пауль лежал под насыпью в небольшой уже поросшей травой воронке, неестественно подвернув руку под себя. Некоторое время ун-Леббель смотрел на неподвижную фигуру старика, потом вернулся к мосту. Спускаться к убитому не было смысла. Черные свое дело знали. Старику Ганс уже ничем не мог помочь. Да и нужно ли было? Никто ведь не знал, чем он занимался последние годы, кем стал и каких взглядов стал придерживаться.

От деревни тянуло дымом.

Деревянные дома горели очень быстро.

Высоко в небе, но уже с востока на запад вновь прошла пара «хейнкелей», а потом вдруг где-то совсем уже высоко послышалось плесканье, словно половником били по густой жиже — очередной «зенгер», выбравшись в стратосферу, направлялся бомбить зауральскую территорию русских. В южном Китае на японском аэродроме он приземлится, заправится и возьмет новый груз бомб, чтобы опять освободиться от них над Сибирью.

— Быстро они его, — послышался в наушниках голос ун-Битца. — Я смотрел, они его до воронки довели и щелкнули в затылок.

— Разговорчики! — ворвался в эфир голос цугфюрера. — Камрад ун-Битц, делаю вам замечание!

Справедливо. Связь существует не для того, чтобы забивать эфир ненужными разговорами.

Ганс посмотрел в небо. «Зенгер» шел на такой высоте, что увидеть его было невозможно. И все-таки Гансу ун-Леббелю показалось, что он видит в высоте маленькую сверкающую звездочку.

* * *

Во второй половине дня, когда подразделение вернулось в казармы, ун-Леббеля вызвали к командиру роты.

— Садись, Ганс, — махнул штурмфюрер Заукель. — Я вызвал тебя для товарищеского разговора. Ты подавал рапорт о направлении тебя в авиационную школу?

— Так точно! — вытянулся ун-Леббель.

— Я же сказал — садись, — махнул рукой штурмфюрер. — Скажи откровенно, тебе не нравится служить в ваффен СС? Или у тебя с кем-то конфликт, о котором я ничего не знаю?

— Никак нет, — сказал ун-Леббель. — У меня со всеми прекрасные отношения. И служба мне нравится. Дело в другом.

— Вот как? — удивился старший товарищ. Острый взгляд его прощупывающе скользнул по сидящему напротив солдату. — Значит, ты просто хочешь летать?

Гансу очень хотелось объяснить офицеру, что он не просто хочет летать, а мечтал об этом с самого детства, с того дня, когда на параде в Нюрнберге увидел стремительные серебряные птицы, выделывающие в синем небе поразительные фигуры, но с отчаянием чувствовал, что не может найти для этого достаточно точных слов. Он всегда робел, соприкасаясь с начальством.

— Понимаю, — качнул головой штурмфюрер, выслушав его путаные объяснения. — Что ж, пришло распоряжение откомандировать тебя в распоряжение кадров люфтваффе. Жаль, Ганс, очень жаль. Ты хороший и исполнительный солдат. Нам будет тебя не хватать. Думаю, твои товарищи думают так же.

Он встал, протягивая через стол руку. Ун-Леббель крепко и от души пожал ее.

— Желаю удачи в небесах, солдат, — улыбаясь, сказал штурмфюрер.

* * *

В казарму ун-Леббель летел.

— Ты весь сияешь, Ганс, — крикнул ему встретившийся у столовой замкомвзода ун-Хоффман. — Получил отпуск?

— Лучше! — захохотал ун-Леббель.

— Получил письмо от женщины? — не унимался ун-Хоффман.

— Еще лучше! — признался Ганс. — Кажется, сбывается моя мечта, Дитрих! Представляешь, меня откомандировали в распоряжение люфтваффе!

— Станешь летчиком? — товарищ покачал головой. — Не забудь нас, когда будешь знаменитым, как Хартманн. Говорят, ты и сегодня отличился?

— Всего лишь задержал бродягу, — рассеянно сказал Ганс.

— Не скромничай, — похлопал его по плечу ун-Хоффман. — Ходят слухи, что этого бродягу почти три года искали все службы СД. Я краем уха слышал, что тебя представили к медали.

Оставшись один, ун-Леббель покачал головой. Надо же, дядюшку Пауля разыскивало гестапо и разведка. Интересно, что он натворил? Шпионил на Сибирь? Или участвовал в Сопротивлении? На территории протекторатов все еще действовали разрозненные группы Сопротивления, которые устраивали диверсии, в ночное время расстреливали загулявших офицеров или просто клеили на стенах воззвания к местным жителям. Правда, покушений и диверсий с каждым годом становилось все меньше — военное командование и гражданские власти действовали жестко и на каждый акт террора отвечали расстрелом заложников или высылали группу славянской молодежи в распоряжение Министерства по рабочей силе.

Он снова вспомнил скрюченную фигурку в воронке у железнодорожной насыпи. Что ж, дядюшка Пауль сделал немало доброго для маленького мальчика Ганса. Этого человека ун-Леббель искренне жалел. Но он не мог пожалеть человека, который вынашивал тайные замыслы против рейха.

Ганс ун-Леббель и представить себе не мог, что именно в это же время человек, которого он называл дядюшкой Паулем, пил горячий кофе в тесном кабинете гестапо города со странным названием Калач-на-Дону. Сейчас в нем ничего кроме пустого рукава добротного шевиотового пиджака не напоминало утреннего бродягу, которого задержал ун-Леббель.

— Прекрасный спектакль, — поощрительно сказал доктор Мейзель, руководивший отделением гестапо. — И он даже не выразил сочувствия, геноссе Дитман?

— Ни малейшего, — самодовольно сказал старик. — Я занимался его ранним воспитанием, могу ручаться, что знаю этого мальчишку лучше, чем кто-либо из его окружения. Я воспитал волка, геноссе Мейзель!

— Хотелось бы думать, что дело обстоит именно так, — пробормотал собеседник. — Ведь нам с вами предстоит писать отзыв.

— Я ручаюсь за этого сопляка, — самодовольно объявил старик. — Конечно, в нем течет и славянская кровь, а это большой минус, но натура! — Он отхлебнул кофе. — У вас превосходный кофе, геноссе Мейзель.

— Я знаю, — сказал начальник гестапо. — Мне его присылает каждый месяц дядя из Колумбии. Он уже второй год живет там.

— О-о, Колумбия! — Дитман покивал. — Последнее время туда уехало много наших. Не удивительно, тамошний климат благоприятствует немцам.

— С падением Соединенных Штатов этот климат станет еще лучше, — усмехнулся Мейзель. — Но вернемся к отчету…

— Завтра, — поднял руку Дитман. — Отчет будем писать завтра. Сегодня мне нужно принять ванну. Вы ведь не думаете, что это мое излюбленное занятие — носить засаленные лохмотья и валяться в грязи, изображая убитого партизана? И еще… Я могу заказать разговор с домом? Знаете, я волнуюсь. Младшая дочь должна со дня на день родить.

— Разумеется, — сказал Мейзель. — Мой телефон к вашим услугам, геноссе. И последний вопрос. Он и в самом деле не заинтересовался вашим предложением, открыть ему тайну его происхождения?

— Он пропустил это предложение мимо ушей, — сказал старик, придвигая к себе телефонный аппарат.

— Когда вы закончили с ним работать?

— В семь лет, — нетерпеливо отозвался Дитман. — Это было неизбежно, с восьми лет им уже занимались воспитатели бюргера. Вы домой? — Дитман принялся набирать номер телефона.

— Если бы! В девятнадцать часов прибывает гауляйтер для вопроса о выделении людских ресурсов на строительство саратовской гидроэлектростанции. В Берлине думают, что русские плодятся как кролики, а здесь уже некому работать в колхозах. Если мы отправим всех, кто будет кормить рейх?

Зима 1947/48 г.

ЮЖНАЯ ГЕРМАНИЯ

В детский бюргер Ганса отвезли вместе с пятью другими воспитанниками.

— Вам предстоит стать рыцарями великой Германии, — сказал им на прощание директор детского дома. — Отныне вы получаете документы и право передвижения по территории рейха. Пусть оно пока еще ограничено, но я верю в вас, вы не уроните честь нашего заведения. Пусть имена Ганса ун-Форстера, Йозефе ун-Блицмана, Гюнтера ун-Риттера будут вам путеводными звездами на жизненном пути. Честь и слава! Верность и честь! — вот девизы на гербе бюргера, в котором вам предстоит отныне учиться. Верю, что эти слова не окажутся для вас пустыми звуками, они всегда будут наполнены тем смыслом, который в него вкладывает фюрер и народ.

Гансу исполнилось восемь лет, и он уже легко читал рисованные истории, посвященные рыцарям черного ордена ун-Форстера, ун-Блицмана и ун-Риттера. Особенно ему нравилась история об ун-Риттере, рыцаре египетских пирамид. Ему было поручено уничтожить отряд американских шпионов, которые устроили свое логово в пирамиде Хеопса. Ун-Риттер проявил чудеса ловкости и сообразительности, чтобы преодолеть старые ловушки, установленные строителями пирамид, и новые — устроенные хитроумными диверсантами. Не менее впечатляли истории об ун-Форстере. Этот рыцарь СС блистательно дрался с полчищами африканских чернокожих каннибалов, то и дело попадал в устроенные ему засады, но благополучно вырывался из них, круша врагов. Но особое место в сердце юного Ганса занимала история об ун-Лерере, который исполнил мечту детства. Он стал военным летчиком, дрался с армадами русских истребителей, которые, хотя и сделаны были из фанеры, представляли опасность своим количеством. Ун-Лерер избавился от приставки к своей фамилии и стал полно ценным немцем. Ганс даже заплакал, когда в очередной истории Герхард Лерер геройски погиб, сбив американский бомбардировщик, пытающийся взлететь с ядерной бомбой на борту. Коварные американцы пытались сбросить бомбу на мирную немецкую колонию, расположенную на Кубе, но Герхард Лерер пресек планы американских плутократов, а потом таранным ударом врезался и небоскреб «Эмпайр Билдинг», где находились системы управления противоракетной обороны американцев. Небоскреб рухнул, а немецкие асы смели с лица земли город Нью-Йорк, в котором, как известно каждому из речей фюрера и доктора Геббельса, были расположены еврейские конторы и склады. В финале этой истории освобожденные американцы оплакивали своего спасителя. Не удержался от слез и Ганс, представив, что это он, а не Герхард Лерер спас мир от еврейской чумы. Только он остался живым, и фюрер лично наградил его Железным крестом за храбрость.

Бюргер оказался маленьким уютным поселком, в центре которого был плац для построений и занятий по строевой подготовке. Чуть в стороне голубел огромный бассейн с десятиметровой вышкой, левее высилось длинное здание столовой. С правой стороны к бюргеру примыкал небольшой лесок, а за ним располагалось стрельбище.

— Пацаны! — восторженно сказал Аксель. — Стрелять будем!

— Ага, — хмыкнул длинный и худой парень, которого звали Густавом. — Из «воздушек».

— Да ты посмотри, какие окопы, — загорячился Аксель. — И мишени, видишь, как далеко поставлены. И насыпь за мишенями. Она что, от пулек?

Именно в бюргере Ганс получил фамилию.

В канцелярии унылый меланхоличный немец в солдатской форме спросил у Ганса имя, пододвинул к себе чистый бланк свидетельства и попробовал ручку на маленьком чистом листе.

— Какая буква у нас там по порядку? — спросил он в пустоту.

— «L», — отозвались из-за шкафов.

— Так-так, — задумчиво сказал немец. — Либих, я запишу на тебя этого пацана?

Из-за шкафов послышался чмокающий звук.

— Так, — немец снова задумчиво почеркал на чистом листочке. — Либих… Либих… Зря ты не хочешь, Эрих, крепкий мальчишка, белокурый, голубоглазый — настоящая бестия. — Он подумал еще немного. — Либих… Ну что же, быть тебе парень Леббелем. А что? Ун-Леббель — прекрасная фамилия, — с этими словами он принялся неторопливо заполнять бланк. — Иди в соседнюю комнату, там тебя сфотографируют на аусвайс!

* * *

Жизнь в бюргере оказалась интересной, хотя и напряженной.

Их учили всему — преподаватели вбивали в мальчишеские головы математику и языки. Ганс был в восточной группе, а потому учил русский наряду с немецким. Русский язык давался ему без труда, слова казались странно знакомыми, они легко складывались во фразы.

— Неплохо, неплохо, — сказал наставник, которого звали Иваном Андреевичем Чирским. — И все-таки меня кое-что тревожит. Гансик, человеческая память коварна. Как мне хотелось бы знать, что ты помнишь о своем прошлом.

Чирский происходил из старых русских, которые покинули Россию еще до Великой войны, когда она еще не была восточным протекторатом, а представляла собой самостоятельное государство. К власти в государстве пришли злобные человекоподобные твари, которые называли себя большевиками и в большинстве своем являлись евреями — самыми злыми и беспощадными врагами арийских народов. Надо было благодарить великого Гитлера, который разгромил этих злобных бестий и загнал их за Урал в холодные сибирские леса. Чирский фюрера боготворил, он даже не расставался с фотографией вождя, которую ему подарил еще в тридцать восьмом году старый знакомый Вальтер Шелленберг, ранее возглавлявший имперскую внешнюю разведку, а после смерти министра иностранных дел Йоахима Риббентропа ответственный за внешнюю политику рейха. Иногда, впрочем, в славословиях рейху проскальзывали нотки разочарования. Немцам, как считал Чирский, следовало предоставить большую самостоятельность славянским народам, которые могли бы стать самыми надежными союзниками рейха в Азии. Именно поэтому Чирский не хотел возвращаться на территорию бывшей России. Одно дело, усмехался он, вернуться домой верхом на белом коне, и совсем другое — оказаться впряженным в немецкую повозку вместо лошади. И еще Чирского немного обижало, что немцы так и не вернули ему поместий на Дону. Они сохранили коллективные хозяйства, полагая, что артельно русские работают более эффективно, а раз остались колхозы, значит, и земли по-прежнему сохранялись за ними.

— Так что ты помнишь о своем прошлом, Ганс? — спросил Чирский.

— У нас нет прошлого, — сказал Ганс. — У нас есть только будущее, учитель, и это будущее принадлежит фюреру и Германии.

— Отличный ответ, Гансик, — с усмешкой сказал Чирский. — Отличный ответ!

Инструктор рукопашного боя был ветераном из отряда легендарного Отто Скорцени. Диверсанты, похитившие премьер-министра Англии, за тридцать минут захватившие без единой потери резиденцию итальянского короля, первыми высадившиеся на берег Кубы и удерживающие захваченный плацдарм до подхода военно-морского десанта, потрясали воображение мальчишек. К их удивлению, Карл Рутбер оказался невысоким, хотя и широкоплечим крепышом. У него был внимательный и жесткий взгляд, в его присутствии не следовало симулировать выполнение упражнений — наказание следовало немедленно.

— Сила еще не все, — объяснял Рутбер на тренировках. — Чаще всего в поединке сильный соперник уступает более искусному. Ваша задача — заставить тело противника действовать в соответствии с вашими интересами.

Он показывал воспитанникам, как убить человека голыми руками. Способов было великое множество. Ганс всегда удивлялся, что убийство можно совершить, казалось бы, совсем неподходящим для этого предметом — плотным листом бумаги при известной сноровке можно было легко перерезать врагу горло, намазанный на стул безобидный внешне иприт превращал задницу врага в сплошную кровоточащую и смертельную рану, простой серебряной цепочкой или шнурком от крестика можно было задушить противника, ловко пущенная самописка легко лишала противника глаза, карандаш отлично использовался в качестве стилета, даже обычный носок в руках специалиста мог стать смертельным оружием, если хорошо знать, как его использовать.

— Спортом надо заниматься не для рекордов, — любил повторять Рутбер. — Спортом следует заниматься исключительно для собственного здоровья. Лучше всего развитию помогает плавание, в этом случае развиваются все группы мышц.

Бассейн превратился в Мекку. Здесь учились бесшумно преодолевать водную преграду, проплывать длительное расстояние под водой, не теряя при этом ориентировки, учились преодолевать трусость, прыгая в воду с трамплинов десятиметровой вышки, и просто высиживать длительное время под водой, используя для дыхания тонкий резиновый шланг или просто полый стебель камыша. Иногда инструктор устраивал заплывы на дальность. Победитель поощрялся поездкой в город, побежденный наказывался черной работой в столовой или в поле, где воспитанники выращивали брюкву, морковь, огурцы и капусту для своего стола.

Скидок на возраст не делалось.

— Каждый из вас, — поучал Рутбер, — будущая боевая единица, которая должна уметь действовать самостоятельно, принимая решения и распределяя свои силы. От этого зависит выживание солдата. Фюрер говорит, что с солдатом рейха не может сравниться никто. Мы с вами должны сделать все, чтобы враги рейха не могли назвать фюрера обманщиком.

Воспитанники старались.

Интереснее всего было на стрельбище.

Здесь властвовал инструктор Фриц Герлер — непревзойденный снайпер нескольких войн. Невысокий, сухой, жилистый, с постоянно прищуренным взглядом, он раскладывал перед мальчишками зауэры и парабеллумы, карабины «зондберг» и скорострельные шмайсеры последнего поколения, короткоствольные «зонненберги» и «хакслеры», предназначенные для бесшумного боя.

— Хорошо стреляет тот, — поучал Герлер, — кто в совершенстве знает оружие.

При этом его руки двигались самостоятельно, разбирая или собирая то или иное оружие.

— Вы должны научиться разбирать любой пистолет и любой автомат на ощупь, не заглядываясь на разложенные перед вами детали. От этого может зависеть ваша жизнь.

Огневая подготовка давалась ун-Леббелю без труда, он в любой момент мог по команде учителя назвать любую деталь разбираемого устройства, знал наизусть все таблицы поправки на ветер, мог правильно оценить обстановку на местности и определить, что наилучшим образом может послужить ведущему стрельбу солдату в качестве естественного укрытия. И в стрельбе Ганс отличился в первые самостоятельные занятия — поразил девять мишеней из десяти.

— Отлично, отлично, — с легкой и довольной усмешкой на тонких губах похлопывал его по плечу Герлер. — Терпение и труд — с ними ты превзойдешь любого учителя. Даже меня!

А остальным объяснял, назидательно покачивая пальцем:

— Вы должны целиться так, словно перед вами враг, и если вы его не убьете, то он обязательно убьет вас.

В феврале сорок восьмого их привели на стрельбище.

— Мальчики, — объявил Герлер. — Сегодня у вас знаменательный день. Вы должны показать волю и меткость. Сегодня вы впервые в жизни будете стрелять по особым мишеням. Пусть вас не смущает их внешний вид. Это не люди — это сброд, приговоренный к смерти имперскими судами за уголовные преступления. Это убийцы, насильники, взяточники, которые своим поведением опозорили рейх. Пусть ваша рука будет твердой, а глаз — метким. Сегодня вы должны показать, что старый дядюшка Фриц не зря потратил время на ваше обучение.

И поощрительно подтолкнул Ганса на огневой рубеж:

— Ну, малыш! Задай тон остальным! Сыграй первую скрипку в нашем оркестре!

Издалека человечек в полосатой одежде мало чем отличался от мишени. Расстояние не позволяло разглядеть его лица. Дул боковой ветер, Ганс сделал поправку, прижал приклад карабина к плечу и легко, словно на обычных стрельбах, выпустил все три пули.

Фигурка исчезла.

— Прекрасно! — сказал Герлер. — Ты заработал свой воскресный отдых!

Другие стреляли значительно хуже, были и такие, кому для поражения мишени потребовалось девять пуль. Таких неудачников дядюшка Фриц провожал с позиции легкими презрительными подзатыльниками.

— Учитесь у Ганса, — кивал он. — Вот будущий солдат, который обязательно станет гордостью рейха!

* * *

А в воскресенье воспитатель Хеззель повез группу отличившихся в стрельбе мальчишек в город Штутгард, в окрестностях которого располагался бюргер. Поощрения были различными — одни получили мороженое, а другим оно не полагалось, но в кино пошли все. А Гансу кроме посещения фильма и ванильного мороженого досталась еще большая рюмка красного сладкого вина.

В кинотеатре было шумно. Сначала показывали «Немецкие новости». Бравые немецкие солдаты шли по африканской пустыне с закатанными рукавами и в расстегнутых кителях. Тяжелые «юнкерсы» бомбили Алжир, где все еще пытались сопротивляться «лягушатники» из армии де Голля. Фюрер осматривал автобан, построенный от Минска до Берлина. Рядом с ним почтительно стояли Геринг, Шахт, Заукель. Рейхсфюрер СС камрад Гиммлер давал пояснения по строительству. Фюрер был весел и много шутил. На нем были военные бриджи, начищенные сапоги и коричневая рубашка с красной повязкой на рукаве. Потом показали баварские фермы с тучными пышнотелыми коровами. Жутковат оказался репортаж из Тодтенштадта — бывшей второй столицы России. Поразительное было зрелище — город был пуст. Все здания сохранились, сохранились улицы, но на улицах не было ни единой живой души. Ликующий голос диктора объявил, что бывшая столица России — Москва — подготовлена к затоплению с помощью гигантских гидросистем, подготовленных немецкими инженерами, однако само затопление откладывается на будущее, пока не будет демонтирован и перенесен в Тодтенштадт московский Кремль — место обитания российских царей и большевистских вождей. В конце новостей показали, как немецкие подводники водружают знамя на Южном полюсе планеты.

А потом все смотрели кинофильм «Порт назначения — Гамбург», в котором тяжелые английские крейсера, преследуя немецкий корабль, загнали его в устье африканской реки. Моряки доблестно отбивались от противника и от живущих в реке крокодилов, но выполнили свой долг перед рейхом — прорвали блокаду, потопив два судна англичан, и вырвались в открытое море, взяв направления на Гамбург. Особенно впечатляла сцена, когда за моряками начал гоняться огромный крокодил и боцман Ульрих Шмундт, чтобы спасти товарищей, бросился с гранатой в руках в зубастую пасть хищника. И еще был потрясающий момент, который вызывал слезы и заставлял стискивать зубы и кулаки, — когда немецкие моряки, вышедшие в море на катере для прокладывания фарватера, оказывались под перекрестным огнем английских крейсеров и героически гибли, поочередно исчезая в океанских глубинах.

Но и англичане, в свою очередь, оказались под прицелом подводной лодки U-247, капитан которой, бородатый Михель Шпуллинг, поспешил прийти на помощь немецким морякам и из-под воды торпедами расстрелял один из английских крейсеров. Фильм кончался красиво — под звуки бравурного марша горящий, но непокоренный немецкий крейсер уходил в океан, потопленный английский крейсер заваливался на бок, и с него сыпались в воду перепуганные моряки, а из-под воды за ними наблюдал капитан Шпуллинг.

— Уходим, капитан? — спрашивали его. — Дело сделано.

— Только не сейчас, — усмехался в бороду мужественный капитан. — Морские волки Германии не останавливаются на половине дороги. У нас еще две торпеды, камрады!

Даже уходить из кинозала не хотелось!

Обратную дорогу все пели песни. И «Германия превыше всего», и «Марлен», и «Мой милый Августин», и «Портовый вечерок», а Ганс сидел молча и вспоминал фильм, и ему представлялось, что он сидит в кабине пылающего истребителя и направляет машину на танковую колонну, идущую по дороге. Он чуточку жалел себя, но утешала мысль, что фюрер узнает о подвиге и скажет: «Вот так умеют умирать настоящие немцы!».

И от этой мысли становилось печально и торжественно на душе.

Осень 1957 года

ВОСТОЧНЫЙ ПРОТЕКТОРАТ

Школа люфтваффе располагалась на живописном берегу Буга, там, где река делала петлю. Окруженные лесами белые административные и жилые здания школы светлели сквозь листву, а чуть левее — Ганс едва не задохнулся от восторга — на зеленом поле, которое прорезала бетонная взлетная полоса, серебрились корпуса стремительных крылатых машин. Одной группой стояли «мессершмитты», фюзеляжи и крылья которых были покрыты пятнистым зелено-коричневым камуфляжем. Чуть в стороне поблескивали два Fi-166. «Высотный охотник» состоял из реактивного истребителя и ракетного грузовика, обеспечивающего взлет истребителя и набор высоты до двенадцати тысяч метров.

У учебного здания стояла стальная пятнадцатиметровая конструкция. «Катапульта», — вглядевшись в нее, понял ун-Леббель.

— Приехали, — сказал водитель легковой автомашины. — Зайдешь в штаб, камрад, доложишься. Штаб вон в том двухэтажном домике. Начальник школы — штурмбаннфюрер Заукель. Страшная зануда, он любит, чтобы все было по форме — отход, доклад, подход. Так что руку тяни как можно выше и не забудь подбородок задирать.

— Спасибо, камрад, — поблагодарил ун-Леббель, легко подхватывая легкий кожаный чемоданчик с пожитками.

— Не за что, — хмыкнул водитель. — И будь осторожен с мелкими начальничками. Тут каждый себя мнит если не Герингом, то уж Рихтгофеном — точно. И все требуют к себе уважения. Впрочем, ты, я вижу, из восточных СС. У вас там уважение к старшим начальникам закладывается с детства. А уж кому лизнуть и как усердно это сделать, ты определишься на месте.

Ганс хмуро посмотрел на шофера, а тот засмеялся.

На первом этаже, прямо в прохладном холле вдоль стены стояли бюсты знаменитых немецких летчиков-истребителей. Разумеется, ряд начинался с Геринга, Удета и Рихтгофена, но в ряду бюстов Ганс заметил Хартмана и Баркгорна, Ралля и Киттеля, Новотны и Вайсенбрегера. Хотелось подойти поближе и рассмотреть каждого из героев воздуха, но сначала следовало представиться начальству, получить направление в группу и соответственно в казарму. Задницу лизать ун-Леббель никому не собирался, не так его воспитывали, но и явное пренебрежение высказывать было совсем ни к чему. Слишком он долго добивался этого направления, слишком хотел стать летчиком.

Предъявив документы молодцеватому дежурному, ун-Леббель оставил у него чемодан с вещами, оглядел себя в зеркало, почистил сапоги бархоткой, любезно выданной тем же дежурным, и заспешил в кабинет начальника училища, расположенный на втором этаже.

Оберштурмбаннфюрер СС Заукель был у себя. Немного странным было то, что летной школой руководил чин СС, но ун-Леббель старался об этом не думать. Не его дело, что решает начальство. Начальству всегда виднее.

Оберштурмбаннфюрер Заукель был невысоким человечком с редкими зализанными набок седыми волосами и бледным лицом, с покатым почти исчезающим подбородком, тонкими губами и водянистыми серыми глазами старого и много повидавшего человека.

Выслушав ун-Леббеля, он вышел из-за стола, обошел будущего курсанта, оглядывая его со всех сторон, и, кажется, остался доволен.

— Н-да, — сказал он, скрестив руки на животе. — Выправка чувствуется. Мне уже сообщили. Хорошо, пойдете в первый корпус, найдете гауптмана Липферта, он вас определит. Будем работать, молодой человек. Думается, что ваше начальство не ошиблось в вас, и вы успешно пройдете все испытания. А они у нас достаточно суровые, да!

* * *

Испытания и в самом деле оказались суровыми.

Здоровье у ун-Леббеля оказалось отменным, он все прошел достаточно успешно — и вращающуюся во все стороны центрифугу, и сумасшедшие проверки вестибулярного аппарата, тишину сурдокамеры, скачущее давление барокамеры, стремительное вознесение на самый верх катапульты — той самой, что он впервые увидел при появлении в школе люфтваффе. Его испытывали на работу в принудительном режиме — инструктор давал ему решать алгебраическую задачу или подсчитывать запятые в длинном тексте, но в самые неподходящие моменты врачи пытались помешать отвлекающими факторами вроде пистолетного выстрела за спиной или включения мощного источника света, или даже крайне неприятного удара электрическим током через смонтированные в кресле контакты.

Ун-Леббель переносил все стоически.

— Нервы у тебя, Ганс, — уважительно сказал доктор Хемке, руководивший программой испытаний. — С такими нервами только в окопе сидеть!

В окопе сидеть! А не хочешь, дорогой доктор, лежать на открытой местности, когда на тебя, лязгая траками и гремя мотором, идет «королевский тигр» или «пантера», а ты должен пропустить ее над собой и в самый последний момент запрыгнуть на прогретую пахнущую бензином броню, имитируя удачную атаку? А в каске ты не стоял, когда на нее кладут гранату, пусть без рубашки, зато с выдернутой чекой, и ты должен, стоя по стойке «смирно», дождаться взрыва, обязательно неподвижно, ведь любое движение чревато контузией или ранением? Это СС, доктор, только там играют в такие игрушки, а неудачников списывают по личному распоряжению рейхсфюрера.

— Годен, — сказал доктор Хемке. — Но не радуйся, Ганс, у тебя еще будет время проклясть день, когда ты принял свое решение.

Через две недели после приезда в школу Ганс перешагнул порог учебной кафедры.

Курсанты — в основном почти все его погодки — с любопытством смотрели на него. Ун-Леббель прошел к свободному месту, спросил сидящего рядом белобрысого крепыша с упрямым раздвоенным подбородком:

— Свободно?

— Можешь садиться, — сказал крепыш. — Идти на запасной аэродром не придется.

И представился:

— Фридрих.

— Ганс, — сказал ун-Леббель и достал из планшетки тетради и ручку, означавшие, что он начал новую абсолютно неведомую ему жизнь.

* * *

Они сидели на зеленом поле аэродрома и смотрели, как в небе в ожидании конуса для проведения стрельб выписывает восьмерки и петли учебно-тренировочный «ME-262 U».

— Пушки это вчерашний день, — сказал Фридрих ун-Л ахузен.

Высокий, стройный, подтянутый, он полулежал на упакованном парашюте, завороженно глядя вверх. Ветер трепал его светлые волосы. В руках у него была книга Вальтера Новотны «Тигр Волховстроя».

— Хартман из этого вчерашнего дня сбил триста пятьдесят два самолета, — усмехнулся ун-Греф.

— Так какие тогда были скорости! — вскричал ун-Лахузен. — Сегодня тактика воздушного боя, которую применял Хартман, безнадежно устарела! Что делал Хартман? Он сближался с противником на большой скорости, подходил как можно ближе и, когда самолет противника закрывал переднюю сферу фонаря, выпускал короткую очередь, экономя боезапас. Стрельба с такого расстояния всегда связана с большим риском. Хартман сам полтора десятка раз пролетал через обломки сбитых самолетов и восемь раз спасался на парашюте!

— И два раза попадал в плен, — добавил ун-Греф.

— Не в этом дело! — отмахнулся Фридрих. — Я к тому, что при современных скоростях такие атаки становятся невозможными. Они более чем опасны. На такой скорости атакующий летчик, сближаясь, обязательно столкнется с противником. Скорость — вот первый козырь истребителя в современных условиях, — он разогнул один палец кулака. — И скорострельность его пушек, — он победно разогнул второй палец.

— Говорят, русские за Уралом уже применяют управляемые ракеты, — вздохнул ун-Греф. — Хорошая штука — выпускаешь ракету, а дальше она сама идет на цель.

— Это называется телеметрия, — вступил в разговор ун-Леб-бель. — Говорят, американцы тоже применяют такие ракеты. Правда, без особого успеха.

— Нет, ребята, — мечтательно сказал Фридрих. — Хартман, конечно, ас, слов нет. Но мне больше нравится Граф. Говорят, о нем в войну писали, мол, сын простого кузнеца, а за три года от унтер-офицера дослужился до майора. А уж как он летал!

— У нас, положим, все впереди, — возразил ун-Греф. — Я лично тоже в унтерах засиживаться не собираюсь. А повоевать еще придется — русских в Сибири добивать, с американцами разобраться. Да и япошки, пусть они пока и союзники, а нос задирать стали, самураями себя возомнили.

— Говорят, наши готовят самолеты совсем уже для запредельных высот, — сказал Фридрих.

— Куда уж выше «зенгеров», — возразил ун-Леббель. — Их и так ни одна зенитка достать не может. И самолеты тоже.

— Вчера сообщали, что в рейхе запущена первая очередь цеппелинов, — сообщил ун-Греф. — Только вместо водорода в них какой-то другой газ, который не горит.

— Нам-то что? — непонимающе спросил Фридрих. — Лично я не собираюсь менять истребитель на пузатый тихоход.

— А закончится все? — простодушно удивился ун-Греф. — Ты сам подумай, нет американцев, нет русских, с японцами разобрались. С кем тогда еще воевать?

— А авиация останется, — упрямо мотнул светлой головой Фридрих. — У кого поднимется рука отправить на слом такую красоту? Как ты считаешь, Ганс?

— Авиация вечна, — согласился ун-Леббель. — Освоим Землю и отправимся дальше.

— Куда? — удивился ун-Греф.

— А туда, — ун-Леббель неопределенно показал в высоту.

— Ты, Ганс, как Оберт, — засмеялся ун-Греф. — На кой черт нам сдалась звездная пустота? Ладно, он ученый и фантаст! Ему положено думать о дальних рубежах. Тебе-то они зачем?

Кто такой Оберт, Ганс знал. Читал в детском доме его фантазию о межпланетном перелете. Оберт предлагал летать на Луну, используя для этих целей ракеты, наподобие тех, что использовались для бомбардировки Англии и Алжира. В то, что это возможно, Ганс особенно не верил. То, что годится для войны, обычно не годится для мирных исследований. Помнится, тогда же в детском доме их водили на кинофильм «Женщина на Луне». Помнится, там еще играла Герда Марус, которая Гансу нравилась. Там была какая-то ракета, но выглядела она как-то несолидно. Хотя приключения на Луне были захватывающими. Сюжет Ганс уже почти забыл, но, кажется, на Луне тогда нашли драгоценные металлы и камни. Но ведь если вдуматься, глупо тащить на землю золото и платину, дорого она обошлась бы! И еще он смотрел когда-то русский трофейный фильм «Космический рейс», где на Луну летели русские. Ну, в это поверить вообще было невозможно! У них, говорят, и самолеты фанерные были!

Но рассказывать обо всем этом ун-Леббель не стал. Не хотел стать объектом насмешек. Конечно, понятное дело, маленький мальчик насмотрелся сказок, вот и вырвалась у него фраза про путешествие к звездам. И потом, о каких звездах могла идти речь, ведь, если прав великий Гербигер, звезды всего лишь осколки льда, а солнце и кружащие вокруг него светила висят в каверне, окруженные со всех сторон каменной толщей материи!

— Кстати, камрады, — Фридрих поднялся и посмотрел на наручные часы. — Вам не кажется, что мы с вами немного засиделись? Обед через тринадцать минут.

Ганс даже обрадовался, что неловкая пауза закончилась таким удобным для него образом.

Январь 1953 года

ЮЖНАЯ ГЕРМАНИЯ

В бюргере учили многому. Но больше всего уделялось внимания военному делу и политике рейха. Национал-социалистическую философию преподавал доктор Херцог — невысокий полный мужчина с благообразным круглым лицом, на котором выделялись полные чувственные губы, сразу выдававшие в докторе гурмана и бабника.

Доктор никогда не опаздывал на урок и не отвлекался от темы занятий. Воспитанника, который из лукавства попытался бы увести разговор в иную плоскость, доктор без сожаления мог отправить в каптерку к старому Штефану, который телесных наказаний не чурался и полагал их самым действенным способом воспитания подрастающей молодежи.

— В Первую мировую с нами не церемонились, — говорил он, деловито готовя к работе плеть. — Помню, капрал сунет в рыло, а в перчатке у него свинчатка. Кровью умоешься, пару зубов, конечно, выплюнешь, зато в голове сразу такое просветление!

И опаздывать на урок к доктору Херцогу тоже не стоило.

Воспитанники уже сидели за столами, когда в кабинет почти вбежал доктор Херцог, махнул шляпой в сторону вешалки и не промахнулся.

— Добрый день, мои юные друзья, — сказал доктор Херцог, усаживаясь за учительский стол. — Сегодня мы поговорим о врагах рейха. Как вы знаете, тысячелетняя империя создана фюрером ради торжества нордических рас. В прежние времена немец повсюду в мире возбуждал к себе ненависть, так как везде начинал всех поучать. Но народам это не приносило ни малейшей пользы; ведь ценности, которые немец пытался им привить, не являлись таковыми в их глазах. И тогда фюрер задумал построить империю, которая являлась бы примером всему миру, продемонстрировала ему торжество арийских духовных ценностей. Именно поэтому многочисленные враги пытаются всяческим образом вредить империи, стараются ее ослабить и мечтают ее уничтожить. И самым опасным из этих врагов является еврей.

Доктор Херцог рассказывал много и интересно. Слушая его, ун-Леббель испытывал почти физическую ненависть к тем, кто не дает народам Европы жить в мире и согласии. Больше всего доктор Херцог говорил о евреях:

— Еврей, — говорил доктор, — действует подобно бацилле, проникающей в тело и парализующей его. Еврей всегда живет за счет разложения других наций. Именно евреи принесли в мир скотскую идею о том, что жизнь продолжается в потустороннем мире; можно губить человеческие жизни, все равно на том свете их ждет лучшая участь. Под видом религии евреи внесли нетерпимость туда, где именно терпимость является подлинной религией. Потом евреи совершили еще одно преступление против человечества — они принесли в мир идею о больной совести современного мира. После того как арийским расам удалось вытеснить евреев из европейской общественной жизни, остался их единственный оплот — Соединенные Штаты Северной Америки. Там еврейство захватило ведущие позиции в печати, кино, на радио и в экономике. Евреи поставили под свои знамена всех недочеловеков и прежде всего негров, и тем они уже надели на шею петлю трусливой буржуазии. До сих пор они имеют своих пособников во всем мире и являются существами, самыми приспособленными к любым климатическим условиям. В этом смысле весьма поучительна история, рассказанная однажды фюрером. Однажды в его поле зрения попал некий барон фон Либих. Барон этот считался ярым патриотом, но фюрера отпугнула его чисто еврейская внешность. Соответствующие инстанции заверили фюрера, что в генеалогическом древе барона нет примесей еврейской крови. Однако фюрер приказал провести тщательное расследование. И что же выяснилось? Среди далеких предков барона была дочь чистокровных евреев, родившаяся в тысяча шестьсот шестнадцатом году. Вы представляете? Свыше трехсот лет отделяют эту поганую еврейку от нынешнего барона фон Либиха. После этого в роду у него были лишь чистокровные арийцы. И все-таки при смешанных браках — под влиянием открытых великим немецким ученым Менделем наследственных факторов — на свет появится чистокровный еврей. И это позволяет сделать вывод, что еврейская нация — самая жизнестойкая в мире. Американский президент недавнего прошлого Рузвельт не зря повадками и речами напоминал еврея, он сам заявил, что в нем есть примесь еврейской крови. У жены его были ярко выраженные негроидные черты. И это понятно, она происходила из негритянских Восточных штатов. Страшно подумать, какую опасность таят в себе существа, родившиеся от смешанных браков. Кровь одной расы никогда не сольется полностью с кровью другой расы. Однажды черты другой расы все равно проявятся. Поэтому главной задачей германского народа, его обязанность — освободить мир от евреев. Евреи должны уйти. Арии и евреи несовместимы по крови, я уже не говорю об идеологических и культурных разногласиях. Евреи лишены будущего, они созданы Провидением потребителями и никогда не поднимутся до созидательных высот. Те образцы культуры, которые они нам порой демонстрируют, полны пошлости и не отмечены печатью вечности. Они преуспевают даже в Лапландии и в Сибири. Идеи их действуют растлевающе на любую нацию. Вместе с тем мировое еврейство никогда не могло создать своей достойной культуры, в Германии они одно время проповедовали так называемое «новое искусство», выделяя представителей декадентства и абстракционизма, а сами — как это позже выяснилось — скупали тайно картины старых мастеров, подлинную живопись, и не обращали внимания на то, что пропагандировали для других.

Еврей — есть животное, обладающее разумом, которым пользуется для того, чтобы обеспечить выживаемость своего вида и его превосходство над другими существами, населяющими нашу планету.

У кого есть вопросы по теме?

— А разве целью рейха не является обеспечение выживаемости немцев и их превосходства над другими? — послышался голос из задних рядов.

— Замечательно! — просиял наставник. — Кто это сказал? Встань, дружок, не стесняйся, ты задал отличный вопрос. Молодец, ун-Клейн! Ты совершенно верно подметил — задачи похожие. Все это легко объяснимо — борьба за жизнь и сохранение вида является основным законом природы. Но одно дело, когда эти задачи ставит перед собой нордическая раса, которой волею судьбы дано повелевать миром, и совсем другое, когда схожие задачи ставят перед собой хитроумные и злобные животные. Согласись, было бы неприятно жить под властью… э-э-э… скажем, горилЛ? Верно? Так вот, поверь мне на слово, под властью евреев жилось бы еще хуже.

Еще вопросы?

— Славяне, они тоже неполноценны, наставник? — спросил отличник ун-Габер.

Доктор Херцог благостно покивал.

— Второй неплохой вопрос, — сказал он. — Мне приятно, что вы относитесь к занятиям вдумчиво и серьезно. Как вы уже знаете из моих лекций, исход ариев из Тибета и ставших пустыней плодородных равнин Гоби осуществлялся на протяжении нескольких поколений. Арии двигались на запад, частично оседая по пути своего путешествия, в некоторых случаях ассимилируясь среди местного населения. Но вследствие того, что арийская кровь превосходит по силе славянскую, трагических и неисправимых последствий не происходило. Другое дело сами славяне. Как все азиаты, они являются недочеловеками — существами, не дошедшими в своем развитии до уровня действительно разумного существа. Они полуразумны. В этом их отличие от евреев и негров, ведь те представляют собой совершенно иной тип существ — это человекообразные животные, обладающими разумом различной степени развитости. Поэтому если негры и евреи подлежат безусловному вытеснению из среды обитания арийских рас, то славяне являются дружественными существами и могут быть использованы в осуществлении задач по строительству и благоустройству великого рейха. Вы знаете великую идею фюрера — превратить территорию восточных протекторатов в житницу и природную кладовую рейха. Это невозможно без развития транспортной инфраструктуры, бывшую Россию всегда отличало полное бездорожье. Сейчас славяне под управлением немцев строят великолепные автобаны — уже сданы в эксплуатацию трассы от берегов Буга до каспийского побережья и в верховья реки Волга. Кстати, о восточных реках, вы, конечно, знаете, что на Волге и Днепре сейчас закладываются грандиозные каскады будущих гидроэлектростанций. Так вот, на этом строительстве тоже успешно трудятся и восточные и южные славяне.

Как вы знаете, в странах Европы представлены одни и те же расы. Помимо Германии нордическая раса присутствует в скандинавских странах, Англии и Голландии, а также в России, Италии, Франции, Испании, Швейцарии, Словении и Чехии. Однако в ряде стран можно увидеть значительное количество людей с примесью восточной крови. Благодаря политике фюрера рейх по количественным показателям доли нордической расы марширует далеко впереди всех народов. Именно поэтому мы лидируем в политике, в военном деле, в искусстве и в науке.

Сегодня мы не будем останавливаться на этом, но следующее занятие будет посвящено расам немецкого народа. Этот раздел вам придется изучить самостоятельно, я хочу выяснить степень вашей подготовленности и умения мыслить.

* * *

Ун-Клейн был хорошим товарищем.

Его кровать стояла рядом с кроватью Ганса, у них была общая тумбочка, даже учебные марки, выдаваемые за прилежание в учебе, они тратили вместе. Иногда после отбоя они лежали на своих кроватях и шепотом делились воспоминаниями о детских домах, в которых жили до бюргера. Детский дом, в котором раньше жил ун-Клейн, располагался в Северном протекторате рядом с Варшавой.

Оказалось — ун-Клейн помнил. Не все, конечно, и родителей своих настоящих он помнил очень смутно.

— Мать плакала, — шептал ун-Клейн. — Отец, кажется, молчал. Мать была маленькая, а отец высокий. Помню комнату. В ней кровать. В углу маленькая кроватка — наверное, моя. Рядом игрушки. Кукла с острым носом в матерчатом колпачке. А потом меня привезли в больницу, и доктор принялся измерять мою голову, рост, и все остальное. А потом у меня брали кровь из пальца. И доктор сказал, что я не должен плакать, потому что мне предстоит стать солдатом, а воины не плачут.

— Он был прав, — сонно заметил Ганс. Он немного завидовал ун-Клейну. Сам он не помнил ничего.

— А потом меня привели к вагону. Там было еще десятка два мальчишек. И три девочки. Девочек везли в другое место. А нас привезли в детский дом. Там нас встретил герр Липски и сказал, что мы сироты, а первая задача рейха — заботиться о грядущих поколениях. Но ведь он соврал, я же знаю, что мои родители были живы, когда меня забирали. И еще… — ун-Клейн понизил голос, и его стало почти не слышно. — Я помню, как меня звали…

Ганс приподнялся на локте.

— И как тебя звали? — свистящим шепотом спросил он.

— Только никому не говори, — приблизил к нему голову ун-Клейн. — Говорят, что это нельзя помнить. А я помню — меня звали Сташеком.

Ночью Гансу приснилась тоненькая, похожая на фею женщина с печальным лицом. Лицо словно находилось в тени, черты его были почти неразличимы.

— Мути? — спросил Ганс.

Женский силуэт растаял среди звезд.

— Все они врут, — сказал на следующий день ун-Клейн. — Ты хороший камрад, Ганс. Ты умеешь хранить тайну?

— Ты же мой друг, — рассудительно возразил Ганс.

— Мне тут попала одна книга, — ун-Клейн испуганно оглянулся. — Не спрашивай, откуда она взялась. Она разработана Управлением образования Главного управления СС. Называется «Расовая теория СС». Там сказано, что если у родителей одинаковые наследственные задатки, то дети считаются расово чистыми. А если задатки различны, то в результате появляется метис, которого в книжке называют ублюдками. Ты не думал, откуда берется приставка «ун» к нашим фамилиям? Она означает, что мы все расово неполноценны. Мы — ублюдки, Ганс! Кто-то из родителей был немцем, но второй был носителем славянской крови. То, что чистокровному немцу дается с рождения, мы с тобой можем только заслужить!

— Ерунда, — авторитетно сказал Ганс. — Пусть даже все, что ты говоришь, правда, это касается только негров. Не дури себе голову, камрад. Перед нами открыты все двери, надо лишь точно определить, куда мы хотим шагнуть.

— Да? — ун-Клейн печально засмеялся. — А я не хочу быть солдатом. Я хочу заниматься наукой. Кто меня пустит в науку?

— Сначала надо отдать священный долг рейху, — твердо сказал Ганс. — Мы с тобой немцы, рожденные вне фатерлянда. Право на отечество надо заслужить!

— И ты никогда не хотел увидеть свою мать? — недоверчиво сказал ун-Клейн.

Ганс растерялся. Простодушное и печальное лицо товарища заставляло сомневаться.

— Не знаю, — с легкой запинкой сказал он. — Просто всегда учили, что мы дети рейха и всему в своей жизни обязаны фюреру и Германии. Ты плохо думаешь, камрад. Учителям такие мысли не понравятся.

Ун-Клейн замолчал.

* * *

Ублюдок!

Ганса ун-Леббеля мучили сомнения. Нет, ему не хотелось знать, кто были его родители — они остались где-то в прошлом, где были развалины и бродячие собаки, где в подвалах крысы объедали ноги оставленным малышам. Сам Ганс этого не помнил, но хорошо знал по рассказам дядюшки Пауля, и ему совсем не улыбалось, вместе со славянским сбродом разравнивать песок и гравий на автобанах, которые по повелению фюрера пересекали необозримые пространства Восточного протектората. Он был горд, что его избрали, что в нем текла немецкая кровь. И он был слишком горд, чтобы считаться ублюдком, неполноценным существом, которому никогда не стать вровень со всей остальной нацией.

Ун-Клейн ошибался, иначе не могло быть.

На индивидуальном уроке правдивости ун-Леббель поделился сомнениями с камрадом Вернером.

— Глупости, — улыбнулся тот, и у Ганса отлегло от сердца. — Все воспитанники здесь — люди немецкой крови, хотя и ослабленные чужеродными примесями. Вас готовят в великое братство СС, а это орден высших арийцев. И приставка «ун» означает совсем иное, она означает, что вы уже вступили на дорогу, по которой идет немецкий народ, но в отличие от коренных имперцев вы просто не готовы к путешествию. Закончится подготовка, и вы пойдете рука об руку со всеми немецкими расами, равные среди равных. Иначе не может быть, Ганс, можешь мне поверить. Ты сам все это придумал?

Ганс молчал.

— Мой мальчик, — участливо сказал камрад Вернер. — Чтобы лечить болезни, надо знать их первопричину. Сомнения — это болезнь. Ты уже читал «Майн кампф»?

— Честь… — пробормотал Ганс.

— Понимаю, понимаю, — покивал головой камрад Вернер. — Я не заставляю тебя, ни в коем случае ты не должен поступать против своей воли. И против чести — как ты ее понимаешь. Но сказано ведь: рейх и фюрер. Остальное не в счет.

— Быть верным товарищем, — вспомнил Ганс.

— Верно, Ганс, — сказал камрад Вернер. — Но не оказываешь ли ты медвежью услугу тому, что имеет сомнения и стесняется поделиться ими с наставниками? Пока он еще не ушел далеко в своих сомнениях, пока он не пророс зернами неверия так, что его уже нельзя будет спасти. Это ли не плохая услуга?

И Ганс рассказал камраду Вернеру все.

— Молодец, — серьезно сказал камрад Вернер. — Ун-Клейн нуждается в помощи. Возможно, он просто оказался не в той обстановке. Достаточно ее сменить, и все придет в полный порядок. Ты хорошо сделал, рассказав мне обо всем. Германия должна гордиться такими сынами, пока они есть у нее, у рейха есть будущее.

Ганс ушел успокоенный и не знал, что после его ухода камрад Вернер поднял трубку телефона и имел короткую беседу.

— Вы уверены? — спросил невидимый собеседник.

— Да, — сказал камрад Вернер. — Меня беспокоит, что он помнит свое прежнее имя и обстоятельства отъезда в Германию. Его надо изолировать. Нам здесь не нужны задумывающиеся. Тем, кто задумывается, место в бараках, вместе с остальной неарийской швалью. Он плохо влияет на остальных.

Вечером, когда Ганс ун-Леббель вернулся в свою комнату, ун-Клейна в ней не было. На его постели сидел крепкий паренек в тренировочном костюме. У него было длинное вытянутое лицо, над которым рыже щетинился короткий ежик волос.

— Густав, — сказал новый сосед и протянул руку для пожатия. — Густав ун-Лемке.

Гансу было стыдно. Ему было очень стыдно. Словно он что-то украл.

Но камрад Вернер вызывал его на внеочередные уроки правдивости, успокаивал, приводил примеры, говорил, что ун-Клейна направили в другой бюргер и смена обстановки подействует на него благотворно.

В конце концов Ганс решил, что он просто выполнил свой долг. С этого дня он зарекся беседовать с кем-либо по душам. Так было спокойнее.

Печальная женщина больше не посещала его.

* * *

— Тебе пора взрослеть, дружок! Тогда тебя не станут мучить сомнения, — сказал камрад Вернер и отложил в сторону еженедельник «Das Schwarze Korps». — Ты уже был с женщиной?

Женщины были для Ганса загадкой.

Все общение с ними сводилось к странному волнующему случаю, имевшему место в имении дядюшки Пауля, когда он случайно остался с девятилетней дочкой хозяина наедине. Они долго смотрели друг на друга, потом Марта глупо хихикнула, взялась за подол платья и задрала его, обнажив худенькие ноги и живот, между которыми светились белые трусики.

— Хочешь потрогать? — заговорщицким шепотом спросила она.

Ганс хотел, но в это время на лестнице послышались шаги, Марта снова хихикнула, вскинула руки к голове и принялась поправлять затейливую прическу с пышными бантами. От всего это осталось только ощущение запретного и стыдного, но рассказывать об этом случае Ганс ун-Леббель камраду Вернеру не стал.

В выходной день, выписав Гансу увольнительную, камрад Вернер повез его в город.

— У нас здесь хороший выбор, — сказал он. — И чешки, и француженки, и русские, и китаянки. Нет только евреек. И заметь — ни одной уродины. И это правильно, победитель имеет право на все!

В публичном доме Ганс робел.

Камрад Вернер смотрел, как он листает альбом, наклонялся, дыша в затылок Ганса шнапсом, и тыкал коротким пальцем с обгрызенным ногтем:

— Бери эту, Гансик. Смотри, какие у нее сиськи! Нет, нет, лучше вот эту — у нее аппетитная попка!

Ганс краснел, торопливо листая альбом с обнаженными красотками.

— Выбрал? — спросила хозяйка заведения — дородная немка со злым лицом и крашенными перекисью водорода волосами.

Повернувшись к Вернеру, она вполголоса сказала:

— У него еще молоко на губах не обсохло, а ты тащишь его в мое заведение. Что он будет делать с бабой?

— Приказ Грюммеля, — сказал Вернер.

Мадам замолчала.

Почему-то Ганс выбрал тоненькую худенькую женщину с огромными печальными глазами. Чем-то она напоминала женщину из его снов.

— Ну и вкусы у тебя! — фыркнул камрад Вернер.

Ганса ун-Леббеля провели в комнату, где ему предстояло стать мужчиной.

Вблизи женщина оказалась еще более симпатичной. Она была не намного старше Ганса — на вид ей было лет восемнадцать. Она помогла смущающемуся косноязычному посетителю раздеться, уложила его на постель, сбросила халат, и все сделала сама, ун-Леббелю даже напрягаться и готовиться не пришлось.

Некоторое время он лежал неподвижно, прислушиваясь к собственным ощущениям. Нельзя сказать, что произошедшее ему не понравилось, нет, но все было непривычно, и он постоянно поглядывал на дверь, словно опасаясь прихода какого-то начальника, который обязательно посчитает его пребывание здесь предосудительным.

— Как тебя зовут? — нарушил он обоюдное молчание.

Женщина усмехнулась краешками губ. Улыбка была печальной.

— Здесь меня зовут Стефанией, — сказала она.

— А до этого? — настаивал Ганс.

Она вздохнула.

— А до этого меня звали Барбарой.

— Ты — русская? — приподнял голову Ганс.

— Я — полячка, — сказала его первая женщина. — Раньше я жила в Кракове.

— Ты сама приехала сюда работать? — подросток сел, по-детски поджимая ноги под себя.

— Ты глупый, — сказала женщина. — Разве можно добровольно выбрать себе такую работу?

— Что ж так? — спросил Ганс.

— Мал ты еще, — женщина без особого задора щелкнула его по носу. — Только одно и вымахало. У меня семья там. В заложниках. Вот и корячусь, как прикажут.

Она встала, накинула халат и, не застегивая его, подошла к маленькому столику в углу комнаты, налила себе в стакан из пузатой темной бутылки и одним глотком выпила.

— Ты пойдешь или останешься на ночь? — не оборачиваясь, спросила она.

Гансу очень хотелось остаться на ночь, но почему-то было стыдно признаться в этом.

— Спасибо, — сказал он. — Я, пожалуй, пойду, — и потянулся за брюками, хотя знал, что еще ночью он станет жалеть о своем решении.

Зима-весна 1958 года

ВОСТОЧНЫЙ ПРОТЕКТОРАТ

Учеба в школе люфтваффе перемежалась с караулами, дежурствами и редкими увольнениями в город. Впрочем, в город Ганс отправлялся лишь для того, чтобы посидеть в читальном зале библиотеки. Однажды он зашел в русский отдел хранилища. Там было множество книг, отпечатанных с использованием странного непривычного для глаза алфавита. Ганс полистал одну из них, пожал плечами и поставил книгу на полку. Оказывается, русские владели письменностью и даже печатали книги. Изобретение великого немца Гуттенберга дошло и до них. Похоже, что это был не такой уж дикий народ, как его представляла официальная пропаганда.

Изредка он ходил в кино, а посещения увеселительных заведений избегал, за что получил от товарищей кличку «Терпеливый Ганс». Но дело было совсем не в этом, и даже не в том, что Ганс боялся женщин. Нет, он их не боялся, просто не хотел пачкать воспоминания о своей первой женщине Стефании-Барбаре. Она была проститутка, и Ганс остерегался посещать публичные дома, потому что боялся сравнений, которые ему неизбежно пришлось бы сделать.

Они учили материальную часть самолетов, на тренажерах обучались навыкам полета, и уже дважды Гансу приходилось прыгать с парашютом.

— Катапульта может отказать, — объяснял инструктор Рудель. — Не сработают пиропатроны или колпак заклинит. И что тогда? Каждая минута растерянности грозит вам смертью. Машина — это просто груда железа, она ничто без пилота. Пилот — вот самое ценное имущество люфтваффе, поэтому вы не должны бояться бросить неуправляемую машину. Но для этого вам потребуется сохранять хладнокровие.

Сверху земля была великолепна. Снега было много, и приземляться приходилось в сугробы.

Однажды курсанта ун-Штромберга отнесло в лес. Поисковая группа нашла его на пятый час блужданий в лесной чаще. Ун-Штромберг висел на парашютной стропе, на груди у него висела фанерка, на которой кривыми буквами было что-то написано по-русски. «Смерть оккупантам! — перевел инструктор Диксталь и зло сплюнул. — Сучье вымя, эти партизаны! Какого парня сгубили!»

Партизанами в Восточном протекторате называли участников русского Сопротивления. Их было мало, но они были, и с ними приходилось считаться. Черные СС жестко отвечали на каждую вылазку партизан, но время от времени кто-то погибал, или где-то на проселочной дороге подрывалась машина с солдатами, или просто в той или иной деревне находили старосту, повешенного на нехитрой виселице. О листовках говорить не приходилось, в иные дни ими были обклеены все базарные столбы. Ун-Леббель искренне не понимал партизан, какого черта они подставляют под удар мирное население, если немцы, наконец-то, принесли на их землю образцовый порядок?

Сам он однажды видел, как полицаи из местных сил самообороны схватили партизана, расклеивавшего листовки. Полицаи обошлись без суда. Они просто поставили пленника у базарной кирпичной стены и деловито без излишней жестокости расстреляли его из карабинов. Так и должно быть — любое сопротивление должно подавляться, в противном случае население провинций однажды сядет на голову метрополии, и это будет концом империи. Власть должна быть сильной и жесткой, если она хочет удержаться наверху и руководить миром.

Занятия в школе люфтваффе продолжались.

Пока курсанты изучали материальную часть «мессершмиттов» и «хейнкелей», на которых им предстояло летать, осваивали взлет и посадку на тренажерах. Взлететь оказалось непросто, а приземлиться — еще труднее. Первые пять полетов ун-Леббель бесславно погибал при посадке. Впрочем, у других дела обстояли не лучше. И это успокаивало.

Постепенно он овладевал полетными навыками.

Любимой его книгой стали воспоминания знаменитого Германа Графа «Непобедимый», в которой истребитель рассказывал о своих воздушных победах.

Обстановка в мире продолжала оставаться неспокойной.

«Американские евреи не оставляют попыток сбросить на территорию Свободной Европы свою секретную бомбу, — сообщило берлинское радио. — Вчера над Атлантикой доблестными летчиками люфтваффе сбит очередной американский стервятник. В беседе с представителями германского народа на заводе «Веркенграф» фюрер определенно отметил, что подобные выходки народам Европы начинают надоедать, поэтому недалек тот день, когда вместо дипломатов вынужденно заговорят пушки. «Мы ничего не имеем против американского народа, — сказал вождь. — Но мы никогда не найдем и не станем искать общего языка с оседлавшими этот народ еврейским капиталом и еврейскими крючкотворами от политики. Освобождение американского народа от еврейского засилья — вот задача, которую поставит перед собой германский вермахт в самом ближайшем будущем. Немцы выгнали евреев из Европы, наши японские союзники изгнали их из Азии. Настало время освободить от них мир окончательно».

Квантунская армия японцев завязла в позиционных боях с русскими в Северном Китае. Верный долгу союзничества, фюрер отправил на помощь японцам около двух сотен летчиков. Но что-то странное происходило на Востоке — или судьба отвернулась от немецких асов, или русские научились воевать в воздухе, но в Германию стали прибывать цинковые гробы в сопровождении мрачных индусов, одетых в полувоенную без знаков различия форму. Об этом Гансу по секрету рассказал приехавший из командировки в рейх Фридрих ун-Лахузен.

— Ничего, — сказал Ганс. — Скоро мы зададим этим русским жару!

Через несколько дней на бетонную полосу аэродрома школы люфтваффе приземлился необычный самолет. Собственно, его и самолетом нельзя было назвать, так, две суповые тарелки, наложенные друг на друга. Дно верхней застеклено, а в нижней расположено убирающееся шасси в виде тех опор. И садился самолет странно, без пробежки. Просто диск завис над полем, выпустил треногу и, мягко покачнувшись, утвердил себя на земле.

— Здорово, — сказал Фридрих. — Вот это техника! Ей не нужны аэродромы, она может приземлиться на любом поле!

К аппарату не подпускали, но и со стороны было видно, что корпус выполнен из металла, совсем непохожего на дюраль.

— Классная машина, — сказал всезнающий Фридрих. — Обалденные летные характеристики. Представляешь, она может ходить на двадцати тысячах, чуть ниже «зенгера». А уж скорость! Вот на таких мы будем летать. Американцы и русские будут у нас в заднице, Ганс!

— Непонятно, — подумал вслух ун-Леббель. — Где у него пушки?

— Это испытательная модель, — объяснил Фридрих. — Ее собрали в Бреслау, а теперь гоняют над рейхом. У нее скорость больше трех тысяч километров в час, ей тесно над Германией.

Тарелкообразная боевая машина улетела на следующий день, но разговоры о не продолжались почти неделю. Кто-то даже врал, что сидел в кабине истребителя и видел панель управления. Ерунда, конечно, кто бы этих вралей туда допустил! Однако Мюнхгаузены везде случаются, поэтому ун-Леббель переносил эти сказки без особого раздражения. Понятное дело, кому не хочется похвастать, что он сидел в кабине совершенно секретного истребителя, машины будущего? Гансу ун-Леббелю этого тоже ужасно хотелось, но врать он не любил, а потому слушал вралей с едва заметной усмешкой: гору лжи и гномы не перелопатят!

* * *

А вот в кабине ME-262U он сидел уже через два месяца.

— Почему-то курсанты думают, что едва их выпустят в воздух, они сразу начнут кувыркаться в воздухе, как акробаты, — сказал грузный инструктор Рудель, бывший легендарный летчик, гроза французского и русского неба, закончивший летать, но не потерявший желания подняться в воздух. Скоростные машины были не для него, поэтому Рудель завидовал курсантам, как завидует домашний гусь, наблюдающий с земли за полетом своих диких собратьев. — Никаких отступлений, Ганс! Взлет, набор высоты до полутора тысяч метров, потом полет по кругу и по команде — посадка. Ты меня понял?

— Так точно, господин майор, — вытянулся ун-Леббель.

— И без фокусов, — погрозил пальцем Рудель. — Выполнить полетное задание и сесть. Запомни, Ганс, те, кто пренебрегал инструкциями и приказами, давно гниют в земле. Небеса любят рассудительных и умных.

Ганс едва не запел, когда тяжелая, но послушная машина, повинуясь рулю высоты, оторвалась от земли. Тысяча чертей жили в сопле ее двигателя. Тысяча чертей шуровали в реактивной топке так, что машина трепетала подобно норовистому коню, набирая скорость и пожирая пространство.

— Молодец, Ганс, — послышался в наушниках голос Руделя. — Полторы тысячи, ты меня слышал? И полет по большому кольцу вокруг аэродрома.

Внизу был лес, сосны и ели в нем выделялись ярко-зелеными пятнами. Небеса были синими и с правой стороны в светофильтр колпака ударяли лучи солнца.

С левой стороны был виден аэродром. Вокруг бетонной линейки взлетно-посадочной полосы зеленела майская трава, справа, там, где горбились ангары, серебрились такие же сильные птицы, как та, в которой сейчас сидел он. Истребитель набрал заданную высоту, послушно лег на курс, и Ганс ун-Леббель ощутил себя всемогущим властелином, который может все. Это была та самая эйфория, о недопустимости которой предупреждал Рудель.

— Прекрасно, малыш, — снова одобрительно сказал Рудель. — А теперь вспомни, как надо садиться. Следи за разметкой посадочной полосы, у машины слишком большая посадочная скорость, ты можешь не рассчитать.

Как же! Ганс весело хмыкнул. Не для того он зубрил инструкции и проводил личное время на тренажерах, чтобы в первом же самостоятельном полете дать пенку!

Он сбросил скорость.

Машина клюнула носом и заметно пошла на снижение.

Нельзя сказать, что посадку ун-Леббель совершил без погрешностей, но все-таки он сел куда лучше многих из его группы, и ориентиры выдержал так, что обошлось без выпуска тормозного парашюта, уменьшающего скорость пробежки при посадке.

Заглушив двигатель и пользуясь инерционной скоростью машины, чтобы вырулить со взлетно-посадочной полосы в ряд стоящих у ангаров машин, ун-Леббель откинул колпак кабины и радостным жадным глотком схватил свежий воздух.

Он сделал это! Он летал самостоятельно! И ему не надо было стыдиться за ошибки, сделанные на старте и при посадке. Выбравшись из машины, он одобрительно похлопал по прохладному корпусу ладонью, благодаря ее за то, что она его не подвела и дала возможность показать мастерство.

Радостный и возбужденный, он прошел на пункт управления полетами, ожидая похвалы инструктора. В ПУПе царила мрачная растерянная тишина. Рудель кивнул ун-Леббелю, сделал неопределенный жест рукой, показывая, что полет прошел нормально и довольно чисто, и отвел взгляд в сторону.

— Что-нибудь случилось? — недоуменно спросил ун-Леббель.

— Фюрер умер! — выдохнул унтер-офицер Шрайнер, обеспечивающий в этот день связь. — Берлин передал… В одиннадцать часов десять минут по берлинскому времени!

* * *

Империя исключает демократию.

Во главе империи всегда стоит сильная личность. Демократические институты в империи сохраняются больше для видимости, чтобы придать власти характер народности, хотя скорее правы те, кто утверждает незыблемость золотого правила — народ жаждет того, чего хочет вождь. При желании эти понятия можно поменять местами, но суть не изменится. Вождь лучше своего народа знает, чего тому следует хотеть. Империи авторитарны — метрополии должны управлять колониями. Придание колониям какой-либо самостоятельности колониям снижает роль метрополии и приводит к утрате метрополией своей лидирующей роли. В свою очередь, чтобы жестко проводить эту линию в жизнь, власть метрополии тоже должна быть авторитарной. Один фюрер — один народ. При наличии множества лидеров в народе начинаются шатания и раздраи, которые приводят к развалу империи.

Империя — это вождь. Он может называться царем или деспотом, он может именоваться проконсулом или императором, генеральным секретарем или президентом — неважно, как он именует себя, важно то, что это сильная личность, которая держит в жестких руках свору сановников, не давая им грызться между собой и направляя их энергию на благо империи.

Империя всегда жила за счет метрополий. Только в России попытались однажды построить империю, в которой колонии жили за счет более развитой метрополии. Попытка оказалась неудачной — помешала война. Но и без нее эксперимент, скорее всего, был обречен на неудачу. Народ метрополии может простить вождю все, кроме снижения своего жизненного уровня.

Гитлер пришел вовремя — потерпевшая унизительное поражение в войне, разодранная на части стихийной революцией, ослабевшая, потерявшая союзников, Германия ждала жесткого и непримиримого лидера, который смог бы вернуть нации самоуважение, а стране прежнее положение в европейском сообществе. Адольф Гитлер решил эти задачи с лихвой — он положил к ногам нации всю Европу, разгромил загадочную и опасную Россию, избавил немецкий народ от засилья жидов и построил национал-социализм — строй, при котором одна нация жила за счет покоренных народов, не особо задумываясь о будущем этих народов.

Неудивительно, что в Германии фюрера боготворили.

Для немцев он был богом, поднявшим нацию до немыслимых высот.

Вечером казарма с замиранием сердца слушала сообщение из Берлина. Сознание Ганса ун-Леббеля выхватывало отдельные бессвязные строки: «После непродолжительной болезни… верный сын немецкого народа… гениальный и неповторимый… потеря речи… дыхание участилось… фюрер утратил дар речи… скончался в окружении верных соратников, стоявших рядом с ним в суровые годы борьбы».

Ганс ун-Леббель непонимающе вслушивался в эти слова, вытирая кулаком предательские слезинки, текущие по щекам. Что теперь будет с Германией? Что теперь будет со всеми ними, о ком ежечасно думая вождь? Недобитые враги поднимут головы, несомненно, придется применить силу, чтобы успокоить волнения. Поднимет голову недобитый АРС (Американо-Российский Союз), обнаглеют японцы, которые и без того в последние годы вели себя слишком заносчиво по отношению к союзникам. Со смертью фюрера менялся мир.

«Согласно политическому завещанию фюрера его преемником в должности рейхсканцлера Германии назначен Бальдур фон Ширах, — сообщил далекий берлинский диктор. — Сегодня в Нюрнберге партийные активисты дадут Бальдуру фон Шираху клятву на верность. Это будет грандиозное зрелище, на него приглашено полтора миллиона представителей из разных земель рейха.

Похороны великого вождя германского народа состоятся через три дня. Согласно завещанию, фюрер будет похоронен на родине в городе Браунау на берегу реки Инн. Лучшими скульпторами Германии там будет поставлен мемориал, призванный увековечить память о лучшем сыне германского народа. Именно сюда, на лесистый берег реки Инн, будет вечно стремиться сердце каждого настоящего немца».

Тяжело и печально заиграл траурный марш, вгоняя в уныние и тоску.

Ганс ун-Леббель сидел в комнате служебной подготовке и бездумно рисовал слоников на промокашке тетради. Рядом кто-то сел. Ганс поднял взгляд и увидел сразу постаревшего Руделя.

— Как же так? — спросил Ганс. — Как же мы без него?

Бывший воздушный ас покачал головой.

— Люди смертны, — сказал он. — Умирают даже вожди. Но жизнь продолжается, она никогда не заканчивается со смертью одного человека.

* * *

На следующий день в Минске начались волнения.

Город был рядом, поэтому школа была переведена в состояние повышенной боевой готовности — курсантам раздали автоматы и гранаты, офицеры надели на пояса кобуры с личным оружием.

— Грязные свиньи! — возмущался начальник школы оберштурмбаннфюрер Заукель. — Они решили устроить по случаю кончины фюрера праздник! Даром им это не пройдет! Передавим их как бешеных собак!

Однако восстание ширилось. Упрямые белорусы не сдавались, они даже разгромили охранную дивизию СС и танковую роту, прибывшие на подавление восстания. Школе пришлось выдержать несколько ожесточенных боев с партизанами, в одном из боев был убит Фридрих ун-Лахузен. Ун-Леббель остался в комнате один. На память о товарище ему остались две любимые книги Фридриха «Тигр Волховстроя» Вальтера Новотны и «Двести побед за тринадцать месяцев» Германа Графа. И маленький нахальный чертенок с пивной кружкой в руке. Чертенок был талисманом Фридриха, но в последний бой ун-Лахузен его не взял. Забыл в комнате. «Потому и погиб», — грустно подумал ун-Леббель, разглядывая чертенка. Чертенок был похож на Мефистофеля.

Между тем положение становилось угрожающим.

И тогда в полдень прилетел «зенгер». Ун-Леббель впервые видел пикирующий межконтинентальный бомбардировщик в работе. Машина, похожая на наконечник копья, стремительно свалилась на город сверху и так же стремительно исчезла в высоте. Над городом повис одинокий парашют, который медленно кружился в потоках воздуха, то приближаясь к земле, то вновь набирая высоту. А потом в небе вспыхнуло ослепительное солнце. Ганс закрыл глаза, но вспышка продолжала жить на сетчатке его глаз. От нее было больно. Когда ун-Леббель открыл глаза, над городом стоял чудовищный черно-сизый гриб, в котором что-то сверкало, окрашивая шляпку в алые и белые тона. Тоненькая, утолщающаяся к земле ножка медленно расползалась. Послышался грохот, и с ближайших к ун-Леббелю деревьев полетела оборванная листва. В зданиях школы пронзительно зазвенели бьющиеся стекла. Круглая шляпка гриба медленно оторвалась от своего основания и поплыла вверх, стало видно, как над землей, там, где располагался город, гуляют воздушные смерчи. Из-за расстояния город был невидим, но сейчас он четко обозначил себя шлейфами черного дыма от многочисленных занимающихся пожарищ.

— Вот так! Вува! — сказал Рудель и подмигнул Гансу. — Все-таки наши сделали ее! Теперь американцы попляшут!

Вечером они слушали сообщение Берлинского радио.

«В целях подавления мятежа, — деловито сказал диктор, — и демонстрации мощи германского оружия по приказу нового фюрера рейха Бальдура фон Шираха вооруженными силами Германии применено секретное оружие возмездия, в котором при расщеплении атомов выделяется колоссальная энергия разрушения. Отныне секрет, которым до настоящего дня владели американские плутократы, перестал быть таковым для германских ученых. Германия официально заявляет, что она намерена в любое время и в любом месте применить это оружие для защиты интересов рейха и в случае угрозы жизни ее граждан. Благодаря настойчивости и прозорливости нашего фюрера Адольфа Гитлера мы получили атомную бомбу, благодаря новому вождю — Бальдуру фон Шираху — Германия заставила ужаснуться весь мир».

— Триста пятьдесят тысяч! — восторженно сказал штурмбанфюрер Заукель, поблескивая с трибуны стеклышками круглых очков. — Вы только представьте, камрады, триста пятьдесят тысяч мятежников превратились в дым при взрыве одной-единственной бомбы! Отныне война перестает быть кровавой для германского народа. Нам не придется нести невосполнимые потери. Великий Адольф Гитлер не раз говорил, что войны выигрывают люди, но только тогда, когда они пользуются совершенной техникой. И мы видим, как находят эти гениальные слова свое подтверждение в нашем мире! Одна-единственная бомба — и с мятежниками покончено навсегда. Единственная бомба — и город стал прахом в назидание каждому, кто усомнится в силе и величии рейха!

Я видел это собственными глазами!

Штурмбанфюрер не лгал. Он и в самом деле объехал город на служебном «хорьхе», жадно разглядывая развалины домов и копотные тени на них. Трудно было поверить в то, что все эти разрушения произвела одна-единственная бомба, размеры которой оставляли желать большего. Он видел мертвых людей на улицах и умирающих людей, едва передвигающихся среди развалин. Несомненно, применение атомной бомбы означало переворот в военном деле.

Но штурмбанфюреру Заукелю не пришлось долго размышлять об открывающихся перспективах. Через три дня он почувствовал тошноту и головокружение, а к вечеру его увезли в госпиталь, где штурмбанфюрер скончался, не приходя в сознание. Никто не знал о губительных последствиях радиации, все воспринимали бомбу как обычное оружие, только несравненно более мощное, чем когда-либо было изобретено до нее. За незнание законов физики офицерам и рядовым немецкого вермахта из тех подразделений, что участвовали в подавлении мятежа, еще только предстояло заплатить дорогую цену.

Рыцари СС не являлись исключением. Курсантам школы люфтваффе здорово повезло, что их не задействовали в патрулировании по зараженному городу.

Пострадал только штурмбанфюрер Заукель. Его подвело излишнее и несвойственное немцу любопытство.

Его похоронили через два дня после похорон фюрера.

Август 1956 года

ВЕСТФАЛИЯ

— В «Саге о викингах Йомсборга» мы сможем найти проторыцарский кодекс военного братства, — сказал доктор Херцог. — В начале пути существовала суровая доблесть тацитовых хаттов. У них не было ни дома, ни имущества, они презирали собственное благополучие, равно как и благополучие и права других лиц. Хатты занимались войной и только войной. Но времена менялись, и политическим лидерам того времени потребовались люди, которые способны поумерить свой пыл и соответствовать задачам и духу времени. Берсеркер — участник авантюрных странствий викингов. Это уже не прежний воин, занимающийся грабежом ради грабежа, набегами ради набегов. Образцом для подражания могут служить товарищи Одина, то воинское сообщество, которое описано в «Эдде»: за сражением следует пир, а смерть на поле боя считается почетной. По сути дела именно берсеркеры явились предтечей ордена СС, носителями истинного нордического духа в относительно недавнем прошлом.

Одним из важнейших постулатов рыцарства является верность своему вождю. Вспомните «Беовульф». Там дружинник Виглаф видит, что его сеньор погибает в пасти огнедышащего дракона и вспоминает клятву, которую он давал своему вождю. Именно любовь и верность удерживает Виглафа на месте и заставляет принять бой в то время, как остальные дружинники спасаются бегством.

Другим важным постулатом рыцарства является проклятие трусости. Трусость порицаема в воине, пренебрегая долгом и верностью, воин добровольно деградирует до положения раба. Трусость несовместима с положением свободного человека. Если для раба трусость является естественным состоянием, то для воина она невозможна, ибо ведет к нарушению данным им клятв. Трус всегда изгонялся из всех общественных группировок, начиная с племенных союзов. Ведь он разрывает священный договор, связывающий всех членов общества. Еще Тацит заметил, что всякий, кто бросил щит на поле боя, отстраняется от участия в народных сходах и военных ритуалах, то есть практически лишается гражданской смерти. Трусость — это общественная смерть.

Еще одним важным постулатом рыцарства является смелость. Это обязанность воина, как щедрость — обязанность вождя. Смелость и храбрость — вот что характеризует воинов нордического типа. Именно эти качества делают его непобедимым и судьбоносным.

Важную роль играет благородство. Оно всегда обращено к гражданскому населению. Если в отношениях между собой воин использует понятия солидарности и взаимных обязательств, то в отношении мирного гражданского населения он должен быть образцом вежливости и при необходимости компенсировать недостаток культуры крайним уважением к этой категории общества.

Все эти положения закладываются в присяге. Присяга всегда конкретизируется в четких формулировках, где военным символы сливаются с иерархическими жестами: коленопреклонением и целованием знамени, или эгалитарным жестом — рукопожатием. Взаимоотношения в любом рыцарском ордене всегда построены на идее воинской солидарности и взаимных обязательств.

Все эти традиции нашли свое концентрированное выражение в уставах ордена СС. Лучшими качествами воинов прошлого обладает воин СС. Для него характерна склонность к самопожертвованию на поле боя, отчаянная храбрость, доблесть и ненависть к врагу. Воин СС является прямым наследником нордических героев прошлого, он знает, что является человеком, защищающим гражданское население рейха, и к этой своей обязанности относится со всей обстоятельностью и серьезностью. Кровь во имя фюрера и рейха, жизнь во имя фюрера и рейха — вот основные постулаты, которыми он руководствуется в службе.

Именно это вам предстоит запомнить на всю оставшуюся жизнь. Вам много дано, ведь вы — рыцари СС, но с вас очень много и спросится. Вам предстоит выполнить то, о чем мечтали вожди всех стран и всех народов мира — окончательно привести Германию к мировому владычеству, окончательно и уже навсегда решить еврейский вопрос, разгромить дикую орду американских плутократов и русский большевизм. Эти грандиозные задачи свершатся уже при жизни нынешнего поколения. Задачи, поставленные фюрером перед немецким народом, просто грандиозны, и голова кружится, когда ты пытаешься заглянуть в будущее — так невероятно прекрасен и грандиозен грядущий мир. Вам надлежит помнить, что означают сдвоенные руны «зиг» в петлицах СС. Они символизируют солнечный диск в движении, они символизируют гром и молнию, а следовательно, символизируют саму вечную жизнь.

Нет таких задач, которые не смог бы решить объединенный немецкий народ. Вы — молодые, за вами — будущее рейха. Будьте достойны своих предков. Кровь, немецкая кровь, она начинается в бесконечности и теряется в ней. Человек смертен, бессмертна кровь нации, она та движущая сила, которой покорился мир и однажды покорится Вселенная!

* * *

Окончание бюргера ознаменовалось посещением Вевельсбурга.

Массивный треугольный замок из каменных глыб был назван по имени рыцаря Вевеля фон Бюрена, одного из первых владельцев замка. Именно здесь рейхсфюрер решил создать центр посвящения рыцарей СС. Замок оставался нетронутым, но рядом кипела работа — возводилось совсем уже колоссальное сооружение. На строительстве работали военнопленные, которых рейхсфюрер распорядился держать в рабочих лагерях до окончания работ. Лагерь — несколько десятков длинных бараков, огороженных несколькими рядами колючей проволоки, — располагался рядом со стройкой.

Их провели по мосту в старинные ворота, сделанные из огромных дубовых брусьев. Во внутреннем дворе замка выстроились в парадной форме воины СС. Ярко горели факелы, освещая полутемный двор.

Затаив дыхание, воспитанники входили в залы замка. Каждый зал замка был обставлен и декорирован так, чтобы наглядно продемонстрировать образ жизни и традиции людей, которые обладали Копьем Судьбы с момента его появления в мире. Копье судьбы, копье римского воина Лонгина, которым он прервал жизнь распятого Христа, показалось Гансу совсем невзрачным. Гораздо красочнее была окружающая их обстановка, наполненная скрипами, шорохами, треском пламени в постоянно горящих каминах.

Здесь хранились подлинные доспехи рыцарей различных времен, их мечи, копья, шпаги, боевые топоры и чаши, из которых они пили во время буйных застолий после кровавых боев. В застекленных витринах тускло сверкали золотые и серебряные украшения, драгоценности, принадлежавшие европейской знати во времена рыцарства. Копье, принадлежавшее центуриону Гаю Кассию, по прозвищу Лонгин, в разное время принадлежало Иисусу Навину, Генриху Птицелову и иным знаменитым военачальникам. Копье, несмотря на свою невзрачность, делало их непобедимыми.

Невысокий человечек в полувоенной форме, без звания, но с рунами в петлицах, поблескивая стеклышками пенсне, давал краткие и точные пояснения каждому экспонату.

Трепет охватил Ганса, когда они вошли в небольшой мрачный зал, в центре которого стоял огромный круглый дубовый стол, обставленный стульями с высокими спинками, обитыми грубой свиной кожей. На каждом стуле тускло поблескивала серебряная пластинка.

— Это зал заседаний вождей ордена СС, — сказал человечек. — Центральное место предназначено для Великого Магистра — рейхсфюрера СС Гиммлера, остальные места предназначены для членов высшего совета, который состоит из двенадцати обергруппенфюреров. Облаченные в одинаковую одежду, имея за поясом ритуальный кинжал, а на пальце серебряное кольцо с печатью, они занимают место за столом и по приказу Великого Магистра начинают медитировать, чтобы лучше понять насущные проблемы современности и принять единственно правильное решение.

А вон там вы видите столовую, где они подкрепляют свои силы после изнурительных бодрствований во славу рейха. Закончив медитирование, обергруппенфюреры расходятся по своим комнатам и вновь медитируют, чтобы глубже пропитаться историей Копья Судьбы.

Ниже, под столовой, имеется каменный свод. Это святая святых ордена СС. В центре располагается каменный столб, ступени ведут вниз и приводят нас к углублению в камне, которое окружено двенадцатью пьедесталами. Когда кто-то из высшего совета ордена умирает, остальные приходят сюда и наблюдают, как в каменной чаше сгорает герб умершего, прах от которого затем помещается в урну, а ее торжественно водружают на одну из колонн.

Некоторые скажут, что это пронизано древним рыцарством. Он не ошибется, ведь орден СС является наследником рыцарей прошлого и хранителем их традиций.

Человечек дал проникнуться присутствующим торжественностью минуты, потом, сменив патетический тон на бытовой, предложил:

— А теперь мы пройдем в столовый зал, где, в соответствии с рыцарскими обычаями, для молодых членов СС, только ступивших на рыцарскую дорогу, накрыты столы, за которыми вы сможете выпить за павших и воздать славу живым.

За столом звучали здравицы вождям. Молодежный фюрер Аксман произнес зажигательную речь. Пустой рукав его пиджака и орденские планки на нем выразительно напоминали о героическом прошлом этого великого человека. Потом зачитали приветствие рейхсфюрера СС, которое встретили бурными аплодисментами и громкими криками «Хайль!»

Ганс ун-Леббель здравиц вождям не одобрял: вождей надо почитать, но нельзя гнуться и лизать им задницы. Как его учили в бюргере, преклоняться следовало перед вечным рейхом и великим фюрером.

Все остальное было преходяще.

Но, положа руку на сердце, следовало признаться — стол был великолепным, особенно дичь и настоящая дикая кабанятина, которой, по преданиям, питались древние германцы.

— Камрады! — звучно сказал доктор Геббельс. — К вам обращаюсь я в этот радостный для вас день. Вы соль мира, его боль, вы — будущие воины тех легионов, которые не однажды заставили содрогнуться весь мир.

Победным шагом прошли подразделения СС по покоренным столицам Европы. Ваффен СС видели Ленинград и Варшава, Москва и Лондон, Париж и Афины. Бойцы сдвоенных рун блестяще показали себя в Малой Азии и в Африке, в северных районах России, в горах Тянь-Шаня. Ни огонь, ни вода не могли остановить храбрых воинов, с честью поддерживавших традиции древних рыцарских орденов.

Вам предстоит заменить наших ветеранов, встать над пропастью плечом к плечу, чтобы защитить рейх и его население. Хочется верить, что вы будете достойными своих доблестных предшественников, что вы впишете в историю войск СС не одну славную страницу.

К вам, солдаты великой Германии, обращаюсь я в этот торжественный день! С надеждой я всматриваюсь в ваши лица и вижу перед собой надежду и опору нашей великой страны.

И вот что я хотел бы вам сказать, мои юные друзья и соратники.

Фюрер смотрит на вас. Фюрер на вас надеется.

Можете мне поверить — самым заветным желанием моего друга и моего бога Адольфа всегда было желание видеть Германию счастливой и гордиться воинами, которые берегут ее мир и покой!

Под неистовые рукоплескания Геббельс сошел с трибуны, принял из рук референта серую фетровую шляпу, постоял с растерянной и растроганной улыбкой, слыша, как нарастает торжествующий рев выпускников бюргеров, потом приветственно помахал шляпой, надел ее на голову и, прихрамывая, прошелся вдоль стройной шеренги торжественного караула, с любопытством вглядываясь в лица солдат. Вблизи было видно, какое у него морщинистое лицо.

А потом они шли. Боже, как они шли! Шеренга за шеренгой, впечатывая шаг в брусчатую мостовую, они проходили мимо трибун, где под строгим колыханием тяжелых знамен стояли вожди и ветераны рейха.

Звучали барабаны.

Юные барабанщики в коротких штанах и коричневых рубашках не щадили своих малых сил. Под барабанный бой колонны проходили мимо трибун и терялись в тенистых дубовых и буковых аллеях, окружающих стадион.

Ганс еще подумал, что сегодня фрау Рифеншталь будет очень много работы — запечатлеть будущее оказалось не так уж и просто.

Фюреру будет на что посмотреть.

Они и в самом деле шли, как будущие герои.

10 мая 1958 года

БРАНАУ

Фюрер умер седьмого мая.

Его похороны были назначены на десятое. Достаточное время, чтобы правительственная комиссия подготовилась, как следует.

Первое горе уже прошло. Боль стала глуше, ощущение потерянности медленно уступало место надеждам. Германия погрузилась в траур. Германия готовилась достойно проводить в последний путь своего вождя.

На реке Инн, где она делает изгиб вблизи города Бранау, за два дня вырос мемориальный комплекс, в центре которого желтела глиной свежая могила. Над ней на тонком гранитном постаменте высился чугунный орел, раскинувший крылья и охвативший цепкими лапами земной шар, выполненный из огромных самоцветов, специально подобранных по прочности и способности сохранять цвет столетия. Уже заготовлена была надгробная плита из черного габбро, на которой золотом были отчеканены строки великого Гете:

«Лишь тот достоин жизни и свободы,

Кто каждый день идет за них на бой!»

Курсантов привезли за день до похорон. Ганс ун-Леббель никогда еще не видел такого количества собравшихся в одном месте людей. Казалось, что в небольшом австрийском городке собралась вся Германия. Гостиницы всех не вмещали и не могли вместить. Приехавшие жили в школах и интернатах, институтских и спортивных залах, они размещались в огромных армейских палатках, заботливо подвезенных расторопными хозяйственниками из ведомства Лея. На каждом перекрестке чадили полевые кухни, только на этот раз они готовили не для солдат, а для любого, кто пожелал бы попробовать сытной еды немецкого солдата.

Сотни автобусов стояли на площадях, и маршрут каждого из них был четко обозначен полицией и полевой жандармерией, которые несуетливо и компетентно выполняли свои служебные обязанности в этой нелегкой обстановке.

Германия готовилась проводить своего вождя в последний путь.

Из Голландии прилетело несколько самолетов, груженных знаменитыми черными тюльпанами, из Италии дирижабли доставили миллионы роз и гвоздик, горная дивизия СС «Эдельвейс», оправдывая свое название, заготовила несколько десятков венков из вечнозеленой туи, в которую белыми звездочками были вплетены эдельвейсы, собранные горными стрелками.

Ганс ун-Леббель видел, как на городской площади у ратуши насупленный и озабоченный Бенито Муссолини разговаривает с высшим генералитетом рейха — он узнал Гелена, Шерера, Бранхорста, резко постаревшего Кейтеля и двух обергруппенфюреров СС — Кальтенбруннера и Скорцени, которые среди присутствующих выделялись своим ростом.

День похорон запомнился ун-Леббелю своей суетой.

Похороны были назначены на двадцать часов. За два часа до этого к мемориальному холму потекли с разных сторон многочисленные людские змеи, которые казались бесконечными. Места расположения были определены заранее, но и при этом дело не обошлось без накладок. Ходили слухи, что где-то кого-то затоптали насмерть, кого-то задавило неосторожно развернувшимся автобусом, но сам Ганс этих смертей не видел. А вот сдерживать напирающую толпу им вместе с эсэсовцами дивизии «Лейбштандарт Адольф Гитлер» пришлось, и надо сказать, что сдержать ее оказалось нелегко.

Радиорупоры техниками из Министерства пропаганды были установлены заранее с учетом местности, поэтому начавшуюся церемонию погребения слышали все собравшиеся.

С короткой, но очень красивой речью выступил Бальдур фон Ширах, за ним следом, энергично рубя перед собой рукой, сказал слово дуче, проникновенно прокричал хриплым сорванным голосом свою речь представитель Японии. Потом выступили ветераны национал-социалистического движения — камрады Герман Геринг, Йозеф Геббельс, Генрих Гиммлер, Рудольф Гесс, дали слово престарелому маршалу Петэну, представлявшему Францию, и Мосли, который олицетворял Британские острова.

Гроб с фюрером лежал в море цветов на артиллерийском лафете.

Над местом погребения стрекотал маленький трофейный геликоптер — неутомимая Лени Рифеншталь режиссировала съемками, которые ее операторы одновременно вели из десятков мест.

Ровно в девять часов ребята из гитлерюгенда зажгли факелы. Это было очень красиво и торжественно, сотня юных барабанщиков ударила в свои барабаны. Под дробь барабанов гроб медленно поплыл над землей к зияющей могиле. Залп, произведенных из нескольких тысяч карабинов, буквально оглушил толпу, за ним последовал еще один залп, и еще, и еще — каждый залп означал год, проведенный фюрером у кормила власти.

Откуда-то издалека послышался гул. Гул стремительно приближался — над медленно растущим холмом свежей земли пронеслось несколько стремительных «хейнкелей», ударили из своих пушек трассерами в темнеющее за рекой пространство, потом высоко в небе поплыли эскадрильи тихоходных бомбардировщиков, строй которых был выполнен так, что самолеты, идущие в строю, составляли буквы, а буквы в свою очередь складывались во фразы: «Да здравствует вождь Германии!», «Германия помнит тебя!» и, наконец, — «Германия превыше всего».

Всезнающий ун-Диттельман сказал собравшимся в автобусе курсантам, что именно в этот момент во всех крупных концлагерях Германии из числа евреев и цыган Судьбе принесена сакральная жертва.

Ему не особо поверили, но спорить никто не стал, и даже все посмеялись, когда ун-Диттельман дунул на приподнятую ладонь и, подмигивая, важно сказал:

— Табор уходит в небо!

Над могилой фюрера к тому времени вырос высокий холм, насыпанный руками присутствующих. Те, кому это было поручено, принялись украшать холм цветами и венками, а в небе к тому времени вдруг появились новые боевые машины — те самые диски, один из которых приземлялся на аэродроме школы люфтваффе. Пять дисков стремительно приблизились к месту погребения, зависли в воздухе, и в небесах вспыхнули распадающиеся и медленно гаснущие букеты салюта.

И в это время громко заговорили репродукторы.

— Грандиозная картина наблюдается сейчас в Атлантике, — сообщил далекий диктор. — За сто километров от калифорнийского побережья Америки — этого последнего оплота еврейских плутократов — всплывают подводные лодки германского флота и японских союзников. Открываются герметичные боксы… Уже! Стартовала первая ракета! Еще! Еще! Дорогие слушатели, вы можете смело поверить вашему корреспонденту — это незабываемое зрелище. Десятки ракет, нет — их сотни, сотни! — оставляя за собой огненные хвосты, уносятся к калифорнийскому берегу, неся смерть врагу и разрушение его городам. Нет, это пока демонстрационная атака, показывающая, что война с еврейским капиталом вступила в последнюю фазу. Следующий удар, как обещал в выступлении в Бранау вождь германского народа Бальдур фон Ширах, будет нанесен оружием возмездия, разработанным великими немецкими физиками. Америка будет сокрушена. Мощь германского флота гарантирует победу над врагом.

Удар нанесен. Ракеты унеслись к побережью. Не теряя времени, подложки погружаются в воду. Слышите грохот? Это прошла к материку эскадрилья «зенгеров», она довершит то, что будет начато ракетной атакой из океана.

Спи спокойно, наш мудрый фюрер! Германия постоит за себя! Ты сделал ее непобедимой, ты внушил немецкому народу веру в себя.

Будь спокоен, вождь, — дух, пробужденный тобой в немце, никогда не умрет. Весь мир будет принадлежать Германии, а она, в свою очередь, будет принадлежать всему миру.

— Вот это да! — сказал ун-Диттельман. — Массированный удар с подводных лодок! А еще «юнкерсы» не работали, что в Колумбии и Венесуэле базируются! Да, камрады, нам, похоже, и проявить себя не удастся. Только одно и останется — черных и желтоухих по джунглям гонять! На этом много славы не получишь!

Ганс сидел, закрыв глаза, и все пытался представить себе массированную ракетную атаку с подлодок. Картина была грандиозной. Несомненно, начало боевых действий было лучшим реквием по усопшему. Новый вождь правильно выбрал время и еще правильнее — место атаки. Сейчас от Голливуда, в котором американцы привыкли одерживать свои исторические победы над врагом, остались одни обломки. Он представил себе, как мечутся в панике все эти американские Дугласы Фербенксы и Юлы Бриннеры, и усмехнулся.

Могила фюрера была украшена живыми цветами, они горами лежали на небольшом холме, под которым нашел свое успокоение фюрер — розы и тюльпаны, гладиолусы и нарциссы, белоснежные каллы и лилии, астры и хризантемы. Скрещенные лучи прожекторов освещали тонкий гранитный шпиль, на вершине которого чугунный орел сжимал цепкими лапами голубую Землю.

Будущее неотвратимо наступало.

Оно было грандиозным.

Старый летчик был прав — смерть одного человека, пусть даже великого вождя, ничего не означала для нации, осознавшей свое предназначение и понявшей путь крови.

Гансу ун-Леббелю хотелось найти свое место в общем потоке. Мысленно он дал фюреру клятву, что станет хорошим солдатом.

Май 1958 года

ВОСТОЧНАЯ ПРУССИЯ

В школу люфтваффе Ганс ун-Леббель уже не вернулся.

Неожиданно для него самого из Бранау ун-Леббеля направили в Берлин. Оттуда согласно командировочному предписанию он выехал в Пенемюнде. Где это находится, ун-Леббель даже не знал. Оказалось — в Восточной Пруссии. Солдат приказы не обсуждает, однако на душе у Ганса было неспокойно. Мечта поманила и посмеялась над ним.

Городок был небольшим, но на въезде у Ганса внимательно проверили документы. Дежурный по контрольно-пропускному пункту — пожилой армейский фельдфебель с серым пожеванным лицом — аккуратно вписал данные из предписания в толстый журнал, долго жевал губами, перечитывая написанное, потом приветливо и степенно кивнул ун-Леббелю и вышел во двор, показывая приезжему дорогу.

— Зайдешь к Швенку, вторая комната вон в том корпусе, — сказал он. — Получишь белье, разместишься вон в том домике, а потом пойдешь докладываться начальству. Сейчас все равно никого нет, к половине десятого подтянутся.

Ун-Леббель прошел по аллее, окруженной корявыми балтийскими соснами, вошел в указанный корпус и постучался во вторую комнату.

Капрал Швенк был немногим моложе дежурного. К тому же носил круглые сильно увеличивающие очки, отчего глаза его казались не соответствующими маленькому сморщенному личику с низким лбом и редкой седоватой щетиной над ним. Картину довершали большие уши и выступающий на худой шее кадык. На арийца он был мало похож, скорее карикатура на еврейского плутократа с Уолл-стрит, какими их обычно рисовали в «Фолькише беобахтер».

— Еще один, — сказал Швенк, прочитав предписание и выбрасывая на стол целлофановый пакет с простынями и полотенцем. Сверху он положил небольшую коробку. — Твоя комната четвертая, в остальных уже живут. Ключа не надо, там не заперто. В половине десятого зайдешь в штаб и доложишь о своем прибытии. «Швабесс-отель» находится в белом здании в центре поселка. Завтрак в семь тридцать, обед в час, ужин в семь часов. Старайся не задерживаться, здесь этого не любят. Развлечений у нас мало. Ничего не поделаешь — остров. — Швенк подумал и добавил: — Старайся поменьше удивляться, солдат, здесь будет много непривычного для тебя.

— А для вас? — поинтересовался ун-Леббель.

Капрал пожал узенькими плечами, заставил Ганса расписаться в ведомости.

— Я уже привык, — сказал он.

На крыльце коттеджа сидело двое крепких русоволосых парней в тренировочных костюмах. Они с интересом оглядели ун-Леббеля.

— Генрих, — представился один.

— Гейнц, — крепко пожал протянутую руку другой.

— Ганс, — представился ун-Леббель.

— Обживайся, камрад, — сказал Генрих. — Познакомиться ближе мы еще успеем.

В комнате, отведенной для ун-Леббеля, стояла деревянная кровать, платяной шкаф, стол и два стула. На столе чернел эбонитовой панелью новенький «Блаупункт». Ун-Леббель включил приемник, нашел танцевальную мелодию, застелил постель. Среди вещей, выданных ему капралом, оказался тренировочный костюм, в коробке были японские кеды. Ганс повесил форму в шкаф, переоделся в спортивный костюм и, бросив на плечо полотенце, вышел на крыльцо.

— Душ здесь есть? — спросил он.

— Что душ, — восторженно сказал Гейнц. — Здесь к твоим услугам целое море.

* * *

Сосны и камень. И тени деревьев, среди которых вились асфальтовые дороги и усыпанные гравием тропинки.

Аллея вывела Ганса в центр поселка. Штаб он определил сразу — по наличию у здания легковых служебных автомобилей. Генерал Дорнбергер, которому он представился, с любопытством и удовольствием оглядел ун-Леббеля.

— Прекрасно, — сказал он. — Как устроился?

— Хорошо, мой генерал, — лаконично сказал ун-Леббель.

— С товарищами уже познакомился? — генерал вышел из-за стола, обошел Ганса, откровенно разглядывая его со всех сторон.

— Так точно, — свел каблуки ун-Леббель.

— Прекрасно, прекрасно, — генерал вернулся за стол. — И ты, наверное, недоумеваешь, зачем здесь собрали здоровых крепких ребят. Верно?

— Мы все ждем указаний, — уклонился от прямого ответа Ганс.

— Что ж, — генерал взял предписание и, далеко отведя его, как это обычно делают дальнозоркие люди, ознакомился с записями. — Сегодня вечером вам все объяснят. А пока… — он одобрительно покивал Гансу. — Пока знакомься со своими новыми товарищами и новым местом службы. Обещаю одно, солдат, легко тебе здесь не будет.

Он почесал нос и совсем по-граждански сказал:

— Зайди в пятый кабинет, тебе выпишут пропуск. У нас на острове пропускной режим, без пропуска тебя постоянно будут таскать в комендатуру.

Выйдя из штаба, ун-Леббель огляделся.

Среди сосен просвечивали контуры зданий, в полукилометре от него угадывались огромные железные конструкции поставленных на «попа» мостов, левее их белели непонятного назначения, но явно производственные здания.

Он прошелся среди сосен. Было прохладно. Пахло хвоей и морем.

Дорога вывела его к колючему периметру, за которым на железных постаментах стояли длинные остроносые цилиндры, устремленные в небо. Их было несколько десятков, без сомнения все эти цилиндры представляли собой грозное, пока еще неведомое ун-Леббелю оружие, возможно, то самое Оружие Победы, о котором не раз говорил фюрер.

Здесь его остановили.

Два эсэсмана с автоматами наизготовку проверили у него документы, потом один из них ушел в будку и принялся куда-то звонить. Второй — рослый рыжий парень одного с ун-Леббелем возраста — молчаливо разглядывал Ганса, ожидая окончания процедуры проверки.

Второй охранник закончил проверку и вышел из будки. И сразу настороженность охранников уступила место дружелюбным приветливым улыбкам. Теперь они точно знали, что ун-Леббель свой.

— С прибытием, — сказал рыжий, уважительно разглядывая нашивки ун-Леббеля, свидетельствующие о том, что он проходил службу на Востоке. — В охрану?

Ун-Леббель неопределенно пожал плечами.

До обеда он еще раз успел искупаться. Холодная и почти пресная вода Балтийского моря приятно освежила его. Ганс посмотрел на часы. Было без десяти час, опаздывать, как сказал Швенк, не стоило.

В холле «Швабес-отеля» ун-Леббелю встречались различные гражданские люди, в форме почти никого не было. Особого внимания на Ганса никто не обращал, лишь дважды он перехватил внимательные и явно заинтересованные взгляды.

Предупредительный официант показал ему место за длинным столом. Рядом уже сидели его сожители по коттеджу.

— Привыкаешь? — дружелюбно сказал Гейнц.

Так еще обедать Гансу не приходилось. Вереница официантов в черных костюмах и белых сорочках с бабочками во главе с метрдотелем торжественно шествовала вокруг стола, начиная с высших чинов и далее по чинам. Первый официант наливал суп, второй клал на тарелку картофелину, третий посыпал ее зеленью, четвертый выкладывал на тарелку аппетитно поджаренную свиную ножку, пятый наливал в бокал вино, шестой кропил второе острой подливкой.

— Зря ты надел форму, — сказал Гейнц. — Здесь это не приветствуется.

И первым поднял бокал:

— Выпьем за знакомство, камрады?

— Прозит, — по-мекленбуржски глотая гласные, сказал Генрих.

* * *

Услышанное вечером ошеломило ун-Леббеля.

Комната, в которой их собрали, ничем не напоминала помпезные залы заседаний, где обычно проходили совещания. Даже бюста фюрера — этого неотъемлемого и обязательного атрибута правительственных учреждений — на столе не было.

Да и люди у столов собрались странные — из тех, кого в войсках любили называть яйцеголовыми за их способность разбираться в устройстве мира, но совершенно не предназначенных для его защиты. Впрочем, на этот счет у Ганса было свое мнение. Никакая храбрость не смогла бы одержать громкие победы, не будь у немецкого солдата совершенного оружия, разработанного собравшимися в комнате людьми. Капитулировала бы Англия, если бы ее города не расстреляли летающими бомбами «фау»? Удалось бы прорвать оборону русских под Сталинградом, если бы в бой своевременно не вступили «королевские тигры» и «пантеры»? Одержали бы немецкие летчики сотни своих воздушных побед, если бы их вдруг лишили вертких «мессершмиттов» и грозных «фоккеров»?

Но то, что предлагали эти люди сейчас, выходило за рамки здравого смысла.

— Таким образом, — докладывал высокий плотный мужчина с золотым значком почетного члена НДСАП на лацкане хорошо пошитого пиджака, — в настоящее время проблемы, связанные с ракетой-носителем, способной вывести на околоземную орбиту полезный груз, успешно решены. Мы имеем в заделе прекрасный и хорошо апробированный носитель А-9, на подходе носитель А-9 UNI, способный вывести на орбиту до двадцати пяти тонн груза.

Встал вопрос о полете человека в космос. Встал вплотную. Германия на пороге космической эры. Еще один шаг, и мы сможем объявить миру о создании германских военно-космических сил.

— Прекрасно, Вернер, — сказал со своего места генерал Дорнбергер. — Мне кажется, пора объяснить этим мальчикам, для чего они вызваны в Пенемюнде, и какие задачи придется им решать.

— Позвольте представить, — сказал человек, которого генерал назвал Вернером. — Генрих Герлах, летчик-испытатель концерна «Мессершмитт», Гейнц ун-Герке и Ганс ун-Леббель, рекомендованные для испытательных полетов. Все трое отличаются отменным здоровьем, высокопрофессиональны и пригодны для выполнения поставленных задач. Гейнц и Ганс к тому же являются воинами СС, это говорит само за себя.

Докладчик повернулся к ошеломленным кандидатам.

— Прошу прощения, — улыбаясь, сказал он, — что с вами не было предварительных бесед, но меня уверили, что рыцари СС готовы выполнить любое задания рейха, не задавая излишних вопросов и не требуя гарантий безопасности. Сами понимаете, режим секретности, установленный на острове, не способствует доверительным беседам. Хочется верить, что ваше руководство не ошиблось в вас.

Ганс почувствовал, что в горле у него пересохло. Он бросил взгляд на товарищей. Похоже, что ун-Герке испытывал те же чувства. Генрих Герлах улыбался.

— Эти кандидатуры отобраны из многих, — покивал Дорнбергер. — Не думайте, камрады, что дорога к звездам дастся вам легко. Даже тренировки будут гораздо тяжелее, чем все испытанное вами до этого в жизни. Можете поверить старому вояке, Дорнбергер знает, что говорит.

Он встал, указывая на докладчика.

— Вернер фон Браун, — представил его генерал. — Генеральный конструктор машины, которую вам придется испытывать. Будьте уверены, она никому не обещает сладкой жизни.

Он показал на другого — угрюмого и спокойного.

— Правая рука нашего Вернера — гениальный механик Генрих Грюнов, он способен заставить полететь даже каминные щипцы, если этого потребуют интересы дела.

Генерал кивнул. Привставший Грюнов присел обратно.

— А это, — генерал указал на полного розовощекого мужчину с короткой шкиперской бородкой. — Это создатель ракетного двигателя Артур Рудольф. Именно он управляет всеми лошадьми, которые понесут ракету в космос.

Он еще раз оглядел троих кандидатов веселыми и хитрыми глазами.

— С остальными вы познакомитесь в процессе подготовки. Впрочем, нет, здесь присутствует еще один человек, которого я просто обязан представить вам. Это доктор Зигмунд Рашер, разработчик медицинской программы исследований. Его эксперименты в области авиационной медицины имели большое значение в организации высотных полетов. Теперь он будет готовить вас для полета в космос.

Теперь, когда вы все знаете, по любезному разрешению доктора Брауна вам даются сутки на размышления — принять участие в экспериментальных полетах или отказаться от этого. Хотелось, чтобы вы знали, никто не будет наказан за отказ, вас просто переведут служить в дальние гарнизоны. Сами понимаете, режим секретности требует особой осторожности, камрады!

Отказаться от полета?

Ганс ун-Леббель почувствовал, что у него холодеют щеки. Ну уж нет! Никогда в жизни. Это был шанс. Шанс встать вровень с лучшими летчиками Германии, и ун-Леббель готов был на все, чтобы воспользоваться представившейся возможностью.

Что он и сказал вслух, вызвав веселый смех окружающих.

Лето 1958 года

ПЕНЕМЮНДЕ

Их было трое.

Тренировки оказались не просто тяжелыми, они проходили на пределе физических и душевных сил. Центрифуга, многократно увеличивающая вес, сплющивающая, вжимающая в кресло, заставляющая глотать воздух как пищу. Томящее молчание сурдокамеры, когда кажется, что весь мир умер, что в нем больше не осталось живого и некому прийти тебе на помощь. Барокамера за считанные секунды, поднимающая в самые разреженные слои атмосферы или бросающая в океанские бездны с их невыносимым давлением. И тренировки, тренировки, тренировки…

Иногда ун-Леббель чувствовал себя абсолютно вымотанным. Пустота у него была в душе, нередко он спрашивал себя, зачем ему все это нужно. Но, преодолевая минутную слабость, он вновь становился на движущуюся резиновую дорожку, пробегая на месте утренние пять километров, а потом в принудительном режиме — с ударами током, неожиданными дикими воплями из динамиков, при ослепительных вспышках света — решал поставленные перед ним задачи.

Воскресенье было выходным днем.

Втроем они шли купаться на море, потом завтракали в «Швабес-отеле», иногда отправлялись в прогулку на катере. В этих случаях за ними всегда следовало два сторожевика. Товарищей это раздражало, сам ун-Леббель относился к такому сопровождению спокойно — полет, к которому они готовились, требовал повышенного внимания. Их группа была слишком мала, чтобы пренебрегать безопасностью любого из них.

Генрих Герлах был чистокровным немцем, рожденным в Германии. Он работал летчиком-испытателем в концерне «Мессершмитт» и испытывал не один самолет. Рассказывал он об этих испытаниях без особой бравады, но сразу чувствовалось — этому парню довелось подергать черта за хвост.

Он испытывал «бесхвостку» инженера Липпиша.

— Дерьмо, а не машина, — вздыхал Генрих. — Управления тяжелое, вместо шасси — полозья под крылом. На ней гробанулись Юрген и Лео, а меня бабкин талисман спас.

И показывал засушенное воробьиное крыло, которое носил под нательной шелковой рубахой на черном шнурке. «Она у меня колдунья, — смеясь, говорил Генрих. — Однажды после очередной аварии она Юргена за месяц на ноги поставили. А ведь на него уже наши профессора из Берлинского медицинского центра рукой махнули!»

Герлах принимал участие в испытаниях новых перехватчиков, разработанных фирмой «Хейнкель», пилотировал «юнкерсы», предназначенные для длительных беспосадочных перелетов, но более других ему нравился «люфттойфель» — небольшая и компактная реактивная машина, предназначенная для разведывательно-диверсионных служб Германии.

— Это машина, — в глазах у Герлаха появлялся огонек. — Вы только представьте, скорость, как у винтового «мессершмитта», при необходимости можно планировать с выключенным двигателем, а если приспичит — можно включить поршневой мотор, смонтированный под фюзеляжем. И при этом на ней можно одновременно перебрасывать до пятнадцати человек с полным снаряжением. Отто Скорцени за эту машину Шальбе из «Фоке-Ахгелиса» прямо на аэродроме расцеловал!

Гейнц ун-Герке был направлен в научно-исследовательский цент Пенемюнде из военно-морского флота. Он был подводником-диверсантом, и весь его опыт работы с техникой сводился к управлению торпедой. К зависти Герлаха и ун-Леббеля Гейнц даже участвовал в самых настоящих военных действиях. Во время североамериканской попытки высадиться на Кубе он участвовал в составе сводного германско-итальянского отряда подводников, пустившего ко дну американский авианосец и два тяжелых крейсера.

— Командовал нами итальяшка, — рассказывал Гейнц. — Граф де ла Пене. Мужик уже в годах, но надо сказать крепкий — все своим примером показывал. Что сказать, пусть и макаронник, но в душе настоящий эсэсман! Мы тогда на «тройках» были — катамаран из двух сдвоенных торпед, и под ними на подвеске боевая торпеда. Работали в бухте, где американцы стояли. Там мин понатыкано, противолодочные сети — одна на одной. И вот граф этот сам повел нас в атаку. Ночь, штормит, торпеды идут устойчиво, но никто ведь никогда не знает, чем все кончится. И вот экипаж этого графа поймал на винты проволоку. Разумеется, потеряли ход, а прожектора по бухте так и шарят, того и гляди, засекут. Так вот, граф принял решение отцепить боевую торпеду и подтащить ее под корабль. А это, камрады, непросто, она весит более трехсот килограммов. Хоть и в воде, а массу ведь никуда не денешь. Сорок минут возились, но дотащили торпеду. Дальше-то просто, там магнитки стоят, она к днищу авианосца, как проститутка к члену щедрого клиента, присосалась.

А утром и рванула. Уже после атаки основной группы. Американцы бдительность потеряли, у них траур — как же, два крейсера без боя потеряли! А тут как раз подарок графа и сработал. Им бы поутру водолазов спустить, днище осмотреть, а американцы поленились…

— А сюда-то ты как попал? — поинтересовался Герлах. — Ладно, ун-Леббель без пяти минут летчик. А ты ведь в иной среде обитал!

— Приехали шишки из Берлина, — сказал ун-Герке. — Кто готов выполнить опасное и важное для рейха задание? Ну, разумеется, все шаг вперед, только два или три макаронника заменжевались. А потом всех, кто согласие изъявил, на медицинское обследование отправили. Отобрали двух — меня и Эрнста ун-Бломберга, а потом, когда выяснилось, что ун-Бломберг в прошлом году легкую контузию получил на тренировке, я один и остался.

Вечером они смотрели на звезды. Созвездия распластались по небу, сплетаясь в причудливые узоры, звезды мигали, высверкивали, переливаясь разными цветами. У горизонта чуть выше сосен висела яркая звезда — Венера.

— Красиво, — задумчиво сказал ун-Леббель.

— Достижимая цель, — не глядя вверх, коротко отозвался Генрих Герлах.

* * *

В один из выходных ун-Леббель отправился к морю в одиночестве.

Пляж был маленьким — желто-бурый пятачок, окруженный с одной стороны зеленоватой водой и высокими корявыми соснами с другой.

Поднявшись с намерением в очередной раз искупаться, ун-Леббель увидел женщину. Тоненькая, светловолосая, она вновь напомнила ему женщину из снов. Женщина сидела у воды, вытянув ноги, подставляя маленькие ступни набегающим волнам. В следующее мгновение ун-Леббель ее узнал.

— Барбара? — спросил он, остановившись у женщины за спиной.

Плечи женщины заметно вздрогнули. Медленно она повернула голову и посмотрела на Ганса. Она его не узнала. Трудно было узнать в молодом крепком мужчине вчерашнего долговязого и нескладного юнца.

— Вы меня знаете? — спросила женщина.

— Барбара, — уже уверенно сказал Ганс и присел на корточки рядом. — Барбара-Стефания. Штутгарт, зима пятьдесят третьего. Мальчик, которого привезли сделать мужчиной…

На лице женщины появился слабый румянец. Она вспомнила.

— Постой, — сказала она. — Как тебя звали?

— Так же, как и сейчас, — сказал ун-Леббель. — И тогда, и сейчас меня звали Гансом.

— Ты вырос, — задумчиво сказала Барбара-Стефания.

— А как вас зовут сейчас? — спросил в свою очередь Ганс. — По-прежнему Стефанией?

Женщина покачала головой.

— Мы не слишком долго носим свои имена, — вздохнула она. — Теперь меня зовут Мартой.

— Что вы делаете здесь? — нежно глядя в лицо, которое ему снилось ночами, спросил ун-Леббель.

— То же, что и тогда, — женщина грустно усмехнулась. — Это как клеймо — если проставлено, остается на всю жизнь.

В этот же вечер Ганс пришел в «веселый домик», как на острове называли публичный дом. Барбара была свободна.

В ее комнате, предназначенной для жилья и работы, они вдруг неожиданно вцепились друг в друга, обмениваясь жадными поцелуями и торопливо освобождаясь от одежд.

В этот раз все было по-другому. Совсем по-другому. Их тела сплелись на постели, втискиваясь друг в друга, словно хотели стать одним целым. Их стоны превращались в один общий стон, они дышали рот в рот друг другу, не отрывая слепившийся губ. Барбара была его первой женщиной. И, наверное, последней. Он входил в нее нежно и яростно. Глаза Барбары были широко открыты, и она неотрывно смотрела в глаза Гансу. Потом закрыла глаза, прерывисто и сильно обнимая мужчину за шею.

— Да, да, — слабо сказала она. — Да.

После любви они неподвижно лежали рядом. Слабая рука Барбары скользила по его щеке, подбородку, и трудно было понять — ласкает ли она Ганса или изучает его.

— Как ты вырос! — тихо шепнула Барбара.

Ганс промолчал.

— Мне было стыдно тогда, — вдруг призналась Барбара. — Ты был совсем мальчишкой.

— Мне тоже, — глядя в потолок, сказал Ганс.

Ему было хорошо.

— На этот раз ты не сбежишь? — с легким смешком спросила женщина. — Останешься на ночь?

Ганс остался.

Это была безумная ночь, полная любви и нежности. У Ганса не было опыта, но в эту ночь даже он понимал, что в отношениях Барбары не было рабочей добросовестности, она отдавала ему все, и он восторженно принимал ее дар, стараясь ответить тем же.

Утром он поцеловал ее на прощание, нимало не заботясь, что подумают посетители «веселого домика», увидев, как нежно он целует проститутку.

Ему было все равно.

А вечером в комнату ун-Леббеля вошел генерал Дорнбергер.

Жестом остановив вскочившего и готовящегося отрапортовать Ганса, генерал сел на стул, вытирая шею платком. Начались белые ночи, и снаружи стояло неопределенное лишенное примет время.

— Тебе нравится эта женщина? — спросил генерал.

Почему-то Гансу не хотелось говорить на эту тему, и он молча кивнул.

— Ганс, Ганс, — со странной интонацией сказал генерал. — Никогда не верил в бредни «Аненэрбе», но похоже, это и в самом деле кровь.

Он помолчал, внимательно разглядывая вытянувшегося ун-Леббеля, потом хлопнул ладонью по столу.

— Хорошо. Я дал указание убрать Марту из общего зала. Теперь, до самого полета, она твоя и только твоя. Можешь посещать ее хоть каждый день. Можешь даже приводить ее к себе. — И, лукаво усмехнувшись, добавил: — Если у тебя, конечно, останутся силы после рабочего дня.

Силы оставались.

* * *

Части ракеты, которую на острове именовали изделием, привозили откуда-то из Германии, с таинственного предприятия, которое на упаковочных ящиках обозначало себя как «Миттельверке». Про это предприятие ничего не было известно достоверно. Рассказывали, что оно было построено в годы войны — в огромном холме заключенными из лагерей было пробито две крестообразно пересекающихся штольни, потом штольни в центре горы расширили до огромных подземных цехов, где круглосуточно шла напряженная работа по сборке боевых ракет, которыми в войну обстреливали Берлин, а сейчас успешно использовали против американских вояк и в Африке, где время от времени приходилось усмирять черных аборигенов.

Сейчас оттуда приходили железнодорожные платформы с огромными контейнерами, которые немедленно загонялись в сборочный цех почти в центре острова. Именно там шла сборка ракеты для будущего полета.

Огромная конусообразная капсула корабля была уже собрана. Сборка еще двух тоже заканчивалась.

— Ну, мальчики, — весело сказал Вернер фон Браун. — Кто желает первым посидеть в кабине корабля? Желающие есть?

Ганса и Герлаха опередил ун-Герке.

Обратно он вылез потрясенный и притихший.

— Колоссально, — сказал он. — Это куда лучше боевой торпеды. Здесь чувствуешь себя куда увереннее.

Ганс никогда не управлял боевой торпедой, но, выбравшись из кабины, согласился с товарищем. В кабине и в самом деле было уютно. Разве что немного тесновато.

— Первый пойдет ун-Герке, — сказал генерал Дорнбергер. — У него есть опыт работы в экстремальных условиях, а это немаловажно.

На мгновение Гансу стало обидно, захотелось вскочить, протестовать, но усилием воли он удержал себя на месте. В конце концов, начальству виднее, с ним спорить нельзя. Подумаешь, опыт работы в экстремальных условиях — волны рассекать на торпеде! И тут же поправил себя мысленно — не рассекать, а вести торпеду к чужому кораблю с готовностью пожертвовать собой, если понадобиться. И вести эту торпеду с постоянным риском быть обнаруженным. А враг, тут и сомневаться не приходилось, тоже стрелять умеет. И все равно в глубине души жила обида и уверенность, что он, Ганс ун-Леббель, с поставленными задачами справился бы не хуже, к тому же некоторый опыт летной работы он уже имел. И еще вызывало недоумение — Герлах все-таки был наиболее подготовленным их них, летчик-испытатель. Уж он-то в экстремальных ситуациях не однажды бывал. Но в отличие от них Герлах не имел этой маленькой приставки к своей фамилии, ему свою принадлежность к немецкому народу подтверждать не надо было, тут и дурак бы сообразил, что первые рискуют больше других, поэтому Герлаха берегут, и если он полетит, то при условии, что в полете будет обеспечена максимальная безопасность пилота.

Понятное дело, первые полеты этой безопасности гарантировать не могли.

— И все-таки я против, — сказал Артур Рудольф. — Водолаза в воздух? И первым? Помяните мое слово, мы все будем наказаны за эту дерзость. Это вызов судьбе!

* * *

— Странное дело, — шепотом сказала Барбара, уютно устроившись на груди Ганса. — С тобой я не думаю о будущем. Совсем не думаю. А потом начинаю думать. Наверное, это плохо, что мы снова встретились. Ничего хорошего из этого не получится. Но я-то ладно, понятно, для чего меня сюда привезли. Ты-то как сюда попал?

— Служба, — неопределенно пробормотал Ганс.

А что он мог сказать? Все, что окружало будущие полеты, являлось тайной, и сам он, Ганс ун-Леббель, являлся государственной тайной рейха. И болтать об этом было нельзя, даже в постели.

— Кто ты? — Барбара осторожно заглянула ему в глаза. Прядь ее волос щекочуще касалась его щеки.

— Солдат рейха, — усмехнулся ун-Леббель. — Почему ты спрашиваешь?

— Ты Мезлиха знаешь? — Барбара снова легла, касаясь его шеи губами. — Толстый такой, помощником у доктора Рашера служит. Он еще с нашей Лизхен спит. Понравилась она ему, этот боров к ней каждый день бегает. Он вчера Лизхен сказал, что вас готовят для полета на какой-то ракете. И еще он сказал, что первыми полетят славянские макаки, а уж потом, когда опыт появится, полетит настоящий ариец.

Усилием воли ун-Леббель заставил себя лежать спокойно.

— Глупости, — сказал он. — Нет у нас никаких макак. И на ракете мы не собираемся летать. Мы здесь испытываем новую тренировочную технику для летных школ. Какие же вы любопытные! Правильно говорят, что нет таких секретов, куда не засунет свой длинный нос женщина.

Барбара тихо засмеялась.

Усевшись верхом на ун-Леббеля, женщина посмотрела ему в глаза.

— Мне с тобой хорошо, — сказала она.

— Мне тоже, — руки Ганса скользили по гладкой коже ее ног.

— Не сердись, — Барбара легла на него, вжимая упругие мячики грудей в тело Ганса. — Вот я и подумала: если мне хорошо с тобой, вдруг в тебе тоже течет славянская кровь. Ну, не вся — хотя бы по матери.

Потом она спала, трогательно раскинув тонкие руки и приоткрыв рот. Ганс лежал, глядя в потолок. Что он знал о своей крови? Ничего он о ней не знал. Он даже родителей своих не помнил. Он был немцем, немцем, немцем! Приставка к фамилии ничего не значила. И все-таки рассказ Барбары уязвил его самолюбие. Он вспомнил толстого Мезлиха, который при медицинских осмотрах и в самом деле разговаривал с ними сквозь зубы. Ун-Леббель не придавал этому особого значения, полагал, что основанием к тому является положение доктора, гражданские лица нередко вели себя несколько высокомерно по отношению к военным.

Но теперь появилась возможность щелкнуть по носу самого доктора Мезлиха. Болтать о служебных делах с проституткой из публичного дома! Как ее называла Барбара? Лизхен? Мезлих нарушил инструкции и должен за это ответить. Это станет ему хорошим уроком. Будет знать, как называть воспитанников бюргера славянскими макаками. Да, следует обо всем доложить генералу. Думается, наказание не заставит себя ждать.

Наказание и в самом деле последовало немедленно.

Доктор Мезлих исчез. Вместе с ним из публичного дома исчезла проститутка по имени Лизхен. Говорят, их откомандировали — проститутку в Равенсбрюк, а доктора — в Маутхаузен для прохождения дальнейшей службы.

Ганс ун-Леббель не вдавался в подробности, его удовлетворило, что высокомерный доктор был примерно наказан за свой длинный язык.

Остальное его не интересовало.

11 августа 1958 года

ЧЕРТИ, ШТУРМУЮЩИЕ НЕБЕСА

Жидкий кислород парил.

Вокруг ракеты стоял густой белый паровозный пар. Иней полз по ракете от днища кислородного пара, и ракета медленно бледнела. Она белела на глазах.

Вернера фон Брауна знобило. Нетерпение? Желание поскорее увидеть ракету в полете?

— Готовность пятнадцать минут, — деревянным лязгающим отрывистым голосом объявил динамик. — Дежурному расчету находиться в «мейлервагене». Доложить об эвакуации личного состава и техники. Объявляется готовность номер один.

Вернер фон Браун повернулся к доктору Рашеру. Признаться, он недолюбливал медика. О его экспериментах в концлагерях во время прошлой европейской войны ходили жутковатые слухи. Но, говоря откровенно, специалист он был отменный.

— Как пилот? — спросил Браун.

— Прекрасно держится, — сверкнул стальным зубом в верхней челюсти доктор. — Держит сто тридцать на восемьдесят. СС все-таки умеет воспитывать людей без нервов!

— Отлично, — фон Браун снова вернулся к своему перископу.

Из бункера ракета выглядела толстым круглым карандашом, удерживаемым сложным мостом из окрашенных в красный цвет ферм.

— Готовность номер один, — гремел динамик. — Повторяю, объявляется минутная готовность!

— В графике, Вернер. Мы в графике, — успокаивающе сказал из-за спины Рудольф.

— Ключ на старт! — придвинув к себе микрофон, приказал главный конструктор.

— Есть ключ на старт! — четко отозвались из «мейлервагена».

Пошел набор схемы запуска ракеты в комплексе со стартом. На матовом стеклянном прямоугольнике вспыхнуло: «Ключ на старт!»

— Дренаж!

Белое облако кислородного пара исчезло: закрыли дренажные клапаны. Начался наддув баков.

— Первая продувка!

— Есть наддув боковых блоков.

— Есть наддув центрального блока.

— Есть полный наддув!

— Пуск!

Остались считанные секунды. Захотелось увидеть лицо пилота, лежащего сейчас в кабине в скафандре и гермошлеме.

— Есть пуск!

Заработала автоматика, сработанная на заводах концернов АЭГ, «Сименс» и «Рейнметалл-Борзиг».

Теперь Вернер фон Браун не отрывался от перископа. Он видел, как стремительно и вместе с тем плавно отошла от корабля кабель-мачта. Теперь уже ничто не связывало ракету со стартовой площадкой.

— Зажигание!

Бурое облако пыли и дыма забилось под еще стоящей на старте ракетой. Затем внизу вспыхнул ослепительный ком света.

Ракета стояла на старте, словно раздумывая, стоит ли ей отправляться в далекое и опасное путешествие.

— Подъем!

В буром облаке появился огненный столб. Медленно, еще неохотно, огненный кинжал устремился в небо. В его свете корпус ракеты казался призрачно-прозрачным. Браун пристально смотрел в перископ, словно его усилия могли помочь ракете набрать скорость. Хрустнул в пальцах сломанный карандаш.

— Ракета идет нормально! — докладывали из «мейлервагена». — Полет устойчивый!

Тридцать секунд. Критическое время пройдено!

И именно в этот момент, когда главный конструктор облегченно вздохнул, поднимающийся белый столб стал искривляться. Ракета теряла управление.

— Нет разделения! — тревожно доложили из «мейлервагена».

В небе вспух чудовищный ком. Из него летели огненные ленточки, которые сплетались в узлы бушующего пламени. Даже сюда. Под бетонные своды бункера донесся гул. Задрожала земля. На столике с минеральной водой задребезжали пустые стаканы.

Фон Браун резко оттолкнулся от перископа, некоторое время сидел с неподвижным лицом. Где-то наверху горели сосны и плавились валуны, с тревожными воплями прошли пожарные машины, но Гейнцу ун-Герке уже не было до этого дела.

Фон Браун со злостью ударил кулаком по столу. Брызнули в стороны скрепки и карандаши.

— Успокойся, Вернер! — спокойно сказал вставший за спиной генерального конструктора доктор Рашер. — В конце концов, ничего страшного не произошло. Неудачный пуск — и только. Там ведь не было немецкого пилота. А славянских макак для запусков найти не так уж и трудно.

— Перестаньте, — брезгливо сказал фон Браун. — Меня уже тошнит от вашей эсэсовской уверенности и прямоты.

Доктор Рашер пожал плечами, но спорить не стал.

— Брак в системе управления, — авторитетно сказал Рудольф. — Вернер, мы не один час гоняли двигатели на стендах, и все было нормально.

Главный конструктор задумчиво рисовал на чистом листе бумаги чертиков.

— Какая разница, — сказал он. — Надо все начинать сначала. Каждый узел надо проверять трижды, четырежды, столько, сколько потребуется, чтобы мы были уверены в успехе.

— Я же говорил, — вздохнул Рудольф. — Нельзя было пускать первым водолаза, воздух его не принял.

* * *

Ганс узнал о гибели ун-Герке в этот же день. Таиться было глупо — новости в островном гарнизоне расходятся быстро. Да и взрыв почти на старте говорил за себя. Может быть, именно поэтому генерал Дорнбергер сам пришел к нему. В парадном мундире, с орденской колодкой на груди.

Вошел без стука, взмахом остановил вскочившего Ганса, сел верхом на стул, прикусив нижнюю губу. Снял фуражку, открывая высокий с залысинами лоб.

— Такие дела, солдат, — сказал он мрачно. — Запуск был неудачным. Ты слышал?

— Трудно было не услышать, — кивнул Ганс, садясь на постели.

— Он был хорошим солдатом, — генерал не смотрел Гансу в глаза. — Две бронзовые медали «За храбрость», Железный крест говорят за себя. Ты знал о его наградах?

— О наградах мы не говорили, — волнение генерала передалось и ун-Леббелю, но Ганс старался держать себя в руках. — Он немного рассказывал об операциях, в которых участвовал.

— Скромность украшает хорошего бойца, — сказал Дорнбергер. — Трусишь?

— Немного есть, — признался Ганс. — Это вроде танка на обкатке — страшно, а убежать нельзя.

— Молодец, — серьезно признал генерал. — Отдохни. Успокой нервы. Сходи к женщине. Выпей, если будет желание. Страх приходит помимо воли, но его можно перебороть.

Он посидел, глядя в окно. Надел фуражку и встал.

— Хорошо держишься. Это прекрасно. Нам всем надо хорошо держаться. Выпей, Ганс. Алкоголь прекрасно растормаживает нервную систему. Сразу становится легче.

— Я не пью, — сказал ун-Леббель.

— Иногда правилами стоит пренебречь, — кивнул генерал. — Но мне нравится, как ты держишься.

На выходе Дорнбергер остановился.

— Знаешь, — сказал он. — Иногда мы все кажемся мне чертями, штурмующими небо. Но ангелы стоят на страже небес, они просто сбивают чертей, не давая им набрать высоту.

Он ушел.

Ганс ун-Леббель долго лежал на постели, закинув руки за голову. Нет, он не ломал голову над словами генерала, он в этих словах не видел ничего загадочного. Черти, штурмующие небеса! Хорошо сказано. Он сожалел о смерти ун-Герке, как сожалел бы о гибели любого соратника, с которым ему пришлось бы выполнять поставленную задачу. О павших ничего, кроме хорошего! Ганс не задумывался над причинами неудач, в результате которых погиб ун-Герке. Над подобными вещами всегда найдется, кому подумать и без него. Ун-Герке погиб, как солдат, — вот это было главным.

Следующим был он.

«Славянская макака», — с неожиданным горьким сарказмом подумал ун-Леббель.

Никогда его не интересовало собственное происхождение. Он был сыном рейха. А теперь словно какая-то трещинка образовалась в сознании, и эта трещинка не зарастала, она все ширилась. Ун-Леббель гнал от себя плохие мысли. Солдат не должен думать, на то у него есть отцы-командиры. Солдат должен исполнять свой долг перед фюрером и Германией. Долг крови.

И все-таки последнее время Гансу ун-Леббелю хотелось узнать, кем были его родители и кем был он сам. Разумеется, он знал, что родился на окраинах рейха и был сиротой. На это указывала приставка «ун» к его фамилии и сама фамилия, лишенная родовых корней и взятая с потолка ленивым писарем бюргера.

Но теперь ему хотелось заглянуть в прошлое — неужели и в самом деле кто-то из его родителей был славянского происхождения — человек расы, обреченной на подчинение и покорность. Ганс немало повидал их во время службы в Северной Казакии. Ленивые, неторопливые в движениях, неспособные к наукам и обожающие играть в свободное время на гармошке — музыкальном инструменте, похожим на аккордеон, лузгающие вечерами семечки, устраивающие драки улица на улицу и село на село, русские всегда казались ему безнадежно отставшими от передовых европейских наций.

Странно было даже подумать, что он, ун-Леббель, является потомком кого-то из них.

Странно и стыдно.

* * *

А еще через день это получило неожиданное подтверждение.

Они с Барбарой пошли купаться.

Искупавшись, Барбара заторопилась — ей надо было отоварить продовольственные карточки, выданные в «веселом домике». Сама она сейчас в продуктах не нуждалась — ун-Леббель получал все необходимое по заранее оформленным заказам. Но Барбара отдавала продукты подругам, которые в этом нуждались. Девочки из «веселого домика» ей завидовали — она была женщиной единственного мужчины. Им же порой приходилось обслуживать несколько клиентов за вечер. Особенно бесцеремонными были парни из охраны — обслуживание в домике было бесплатным, вот они и старались за вечер получить как можно больше впечатлений, благо все они были молоды и крепки и могли поменять в течение вечера нескольких партнерш.

Барбара ушла, а Ганс остался нежиться под неярким северным солнцем, которое, впрочем, грело в это лето, как никогда. Старожилы острова даже припомнить не могли другого года, в котором было столь же много ясных и теплых дней.

Накануне на остров приехал обергруппенфюрер Эрнст Кальтенбруннер. Это был широкоплечий старик двухметрового роста с рваными шрамами на грубом неулыбчивом лице. Он был руководителем СД, и на остров его привели вопросы государственной безопасности.

Возможно, кого-то в министерстве испугала болтливость доктора Мезлиха.

Говорил Кальтенбруннер на ужасном венском диалекте, проглатывая окончания слов, отчего его речь казалась невнятной. Он много курил, в основном — трофейный «Кэмел» с желтым верблюдом на пачке. Сигарету он никогда не выкуривал до конца, а неожиданно посреди разговора тушил ее пальцами и засовывал окурок в пачку, чтобы через несколько минут вновь достать его и прикурить от зажигалки, выполненной из гильзы крупнокалиберного пулемета. Ганс никогда не видел подобных зажигалок. Беседовавший с каждым из них Кальтенбруннер заметил любопытство юноши, подкинул зажигалку на широкой ладони и любезно пояснил:

— Изделие русских. Трофей с Восточного фронта. Она у меня уже семнадцатый год, только фитили меняю и кремни.

— Вы воевали, господин обергруппенфюрер? — уважительно поинтересовался Ганс.

Кальтенбруннер дернул щекой.

— Начальство не воюет, камрад. Начальство организовывает войну. Но ты можешь мне поверить — это значительно труднее, нежели воевать самому.

Сейчас, лежа среди камней, ун-Леббель услышал его характерный сиплый голос заклятого курильщика. Собеседником Кальтенбруннера был доктор Рашер, уж его-то голос Гансу был хорошо знаком. Видимо, прогуливаясь и беседуя, они забрели на берег моря, где лежал ун-Леббель.

— Все это лирика, — нетерпеливо сказал Кальтенбруннер. — Один воспитанник, два, да хоть целая сотня. Это никого не должно волновать. В бюргерах их тысячи.

— Я вас понимаю, — доктор Рашер неприятно рассмеялся. — В сорок третьем мы их поднимали в барокамере. Пусть они выплевывали свои легкие, но мы все-таки нашли оптимальные режимы для наших летчиков. И опыты по переохлаждению… Мы их проводили по личному указанию рейхсфюрера, обергруппенфюрер. Никого не интересовало, сколько их сдохнет от холода, куда важнее было решить вопросы спасения наших летчиков, которых сбивали над северными морями.

— Все это лирика, — снова сказал Кальтенбруннер. — Меня абсолютно не интересует, чем вы занимались во время войны. Такие люди, как мы, доктор, не имеют прошлых заслуг перед рейхом. Рейх интересуют заслуги настоящего времени. Вы уверены, что этот «ун» психологически готов к полету?

— Конечно, — без раздумий ответил Рашер. — Я не сомневаюсь, что смерть первого подопытного испугала нашего второго кандидата. Но в нем течет славянская кровь, а вы сами знаете, что русские эмоционально тупы и не способны к серьезным переживаниям. Это благодатный материал для любого эксперимента. Они быстро смиряются с неизбежным.

— Он что-нибудь знает о своем происхождении? — Кальтенбруннер остановился, прикуривая сигарету.

Доктор Рашер терпеливо ждал, когда он прикурит.

— Этого здесь не знает никто, — возобновляя движение, сказал он. — Тем более — он. Но я смотрел его дело. Мальчишкой его вывезли из Сталинграда. Отец — немец Поволжья, фольксдойче. Мать — русская. Антропологическая комиссия признала его годным к немцефикации. За ним сразу был закреплен воспитатель, он вел его до направления в бюргер, и позже был использован для психологической проверки кандидата. Надо сказать, он ее успешно выдержал. Добротный материал. Они воображают себя немцами, не осознавая, что им уготована участь пушечного мяса. Кровь невозможно очистить, никто из них никогда не станет истинным арийцем.

— Игра стоит свеч, — хохотнул обергруппенфюрер.

— Это не игра, это государственная политика. Война слишком дорого обошлась немцам, мы нуждаемся в солдатах, а это наилучший способ, чтобы пополнить армию крепкой и здоровой молодежью.

— Вы умеете воспитывать чувство долга в подопытных обезьянках, — сказал Кальтенбруннер.

— Поверьте, обергруппенфюрер, это несложно, — сухо усмехнулся Рашер. — Надо только заставить их поверить в необходимость и обязательность жертвы. Если они уверуют, то готовы ради этого свернуть горы.

Голоса медленно удалялись, но Ганс не шевелился. Он хорошо помнил мрачную охрану Кальтенбруннера и не сомневался, что при необходимости они могут действовать решительно и жестко. Ведь он услышал разговор, который совершенно не предназначался для его ушей. Более того, знание некоторых деталей этого разговора делало его опасным.

Он лежал на спине, глядя в небеса, и сжимал кулаки. Пушечное мясо! Обезьяны, которые служат истинному германцу. Всю жизнь ему внушали, что рейх — это судьба, что он живет ради рейха и во славу его. Все оказалось обманом. Пустота и отчаяние жили в душе Ганса. Пустота и отчаяние. И ярость.

И обида, что его считают неполноценным.

* * *

— Ты спишь?

— Да.

— А мне не спится, — пожаловалась Барбара. — Мне хорошо и страшно. Я постоянно думаю, когда это все закончится? Что будет потом, когда ты уедешь? Рано или поздно все кончается. Я пытаюсь представить, что будет с тобой и что будет со мной, и мне хочется плакать. Я не буду жить без тебя.

— Все будет хорошо, — сонно сказал ун-Леббель, прижимая к себе женщину. — Спи!

— Знаешь, — она устроилась у мужчины на руке. — У меня такого никогда не было. Мне хочется выйти за тебя замуж, родить ребенка. Но ведь это невозможно, нас при отправке всегда стерилизуют. У меня никогда не будет детей. — Она тихо всхлипнула. — И тебе никто не разрешит жениться на славянке…

Ун-Леббель молчал. А что он мог сказать? Все, что говорила Барбара, являлось истинной правдой. Их связь не имела будущего. И от этого было очень тяжело. Он привык к этой худенькой женщине, он испытывал к ней щемящую нежность. Сознание того, что им скоро предстоит расстаться навсегда, наполняло душу ун-Леббеля тоской и печалью. Ганс ничего не знал о любви, воспитание его исключало всякую нежность и привязанность к женщине. И все-таки это была любовь. Первая и последняя, а оттого окрашенная неистребимой грустью. Только Ганс этого не подозревал.

Он лежал, легким усилием мышц баюкая спящую женщину.

Ночь бродила по комнате, ночь вспыхивала зеленым огоньком в зрачке невидимого в темноте радиоприемника, ночь шуршала в эфире, сопровождая красивую негромкую мелодию Уго Кесслера из кинофильма «Берлинский вокзал».

Они уплывали на маленькой покачивающейся лодочке постели в утреннюю тишину — два человека, которые никогда не принадлежали этому миру, которые были обманутыми пленниками, живущими в клетке, но воображавшими себя свободными.

Он нежно вслушивался в дыхание женщины, понимая, что ничего подобного в его жизни никогда уже больше не будет. Он жалел Барбару, хотя даже не мог представить, как она будет без него в этом безжалостном мире, в котором с легкостью врут и с легкостью нарушают свои обещания, в котором все живут применительно к изгибу подлости и потому похожи на кривые изломанные деревья. Он знал, что ей будет плохо, очень плохо, и был не способен что-либо изменить в ее судьбе.

Для себя он уже все решил.

9 сентября 1958 года

УНТЕРМЕНЬШ И ВСЕЛЕННАЯ

Был солнечный день, редкий для этого времени года.

Белый туман, блуждавший по острову, рассеялся. Море было спокойным. По тропинкам ползали улитки — событие невероятное для сентября.

— Все будет нормально, — сказал фон Браун. — Сделаешь виток и приземлишься в Польше. Посадка будет без капсулы, на десяти тысячах отстреляем тебя из катапульты. Приземляться будешь отдельно. Ты все понял?

Разговаривать не хотелось. Да и не полагалось говорить макаке, использованной для того, чтобы познать мир.

Ун-Леббель кивнул.

— Все будет хорошо, — сказал генеральный конструктор. — Два последних носителя прошли намеченную траекторию нормально.

Ун-Леббель снова кивнул, глядя перед собой.

Браун ободряюще вскинул кулак на уровне груди, подмигнул и улыбнулся.

— Счастливого пути, камрад! Ждем тебя на Земле.

Техники стали завинчивать электрической отверткой крепежные болты на люке. Ун-Леббель слышал тихое повизгивание электрического моторчика дрели, работающего с напряжением. Пустота была в его душе. Мертвая пустота.

В динамиках шуршал эфир.

— Один, два, три, четыре… — размеренно принялся проверять настройку станций инженер по связи, уже сидящий в «мейлервагене». — «Валькирия», я — «Нибелунг», как слышишь меня?

— Я — «Валькирия», — с некоторым усилием отозвался Ганс. — Слышу вас хорошо!

— Проверка систем, — сказал инженер. — Объявляется готовность номер один.

— Каменное сердце, — сказал доктор Рашер. — Смотрите, как он держится перед стартом! И все-таки надо быть готовым к любым неожиданностям! Я не верю славянам, пусть даже в них течет часть немецкой крови.

Все повторилось. Только теперь уже в корабле «Великая Германия» сидел Ганс ун-Леббель. Подопытная обезьяна, которая однажды посчитала себя человеком.

Рейх устремлялся к звездам.

Плавно отошла от корабля кабель-мачта.

— Зажигание!

— Пошел! — торжествующе крикнул Артур Рудольф.

Длинное тело ракеты появилось из бурого облака пыли, бушующей над стартовым комплексом. Некоторое время ракета стояла на столбе пламени, потом неторопливо, но все время ускоряя свой полет, устремилась в голубую высоту. За ракетой оставался длинный белый хвост, похожий на замерзшую молнию.

— Есть отделение! — торжествующе заорали из «мейлервагена».

Ракета набирала высоту.

— Пятьдесят семь секунд… Полет протекает нормально! — доложили из «мейлервагена».

Отделилась вторая ступень.

— Мы взяли высоту! — хлопнул в ладоши Артур Рудольф. — Мы взяли ее, Вернер! Мы взяли ее со второй попытки! Космос — наш!

— Кладу его в свой карман! — счастливо захохотал фон Браун.

Повернувшись к столпившимся у пульта инженерам, он поднял руки над головой.

— Шампанского! — крикнул фон Браун. — Мы это заслужили, друзья!

Хлопнула пробка, за ней еще и еще, шампанское лилось в тонкие стаканы для воды, кто-то пил прямо из горлышка, а взъерошенный Рудольф смотрел на зеленый экран, где стремительная вертикальная линия медленно обретала пологость — корабль вышел на орбиту и теперь неторопливо обживал ближний космос, посылая вниз торжествующие радиосигналы.

— Леббель! — счастливо крикнул фон Браун. — Как слышишь меня? Ты на орбите! Парень, как слышишь меня?

Корабль молчал.

— Растерялась! — ядовито и сухо прокомментировал происходящее доктор Рашер. — Наша обезьянка растерялась. Этого следовало ожидать.

Не хотелось думать, во что превратится кабина корабля. Впрочем, кто ее увидит, ведь посадки не будет. А если посадка все-таки произойдет, ему на происходящее будет плевать. Так же, как наплевали на него самого. Ганс ун-Леббель не сожалел об этом, он даже не жалел, что никогда уже не сможет избавиться от маленькой приставки к фамилии, которая указывала на неполноценность его крови. И сама неполноценность крови больше его не пугала. Горько было думать о Барбаре. Ничего хорошего в ее жизни не предвиделось. Ничего. И этого тоже уже нельзя было изменить.

И все-таки он улыбался.

Он видел звезды. Он видел то, что не видел никто. Он сделал это первым. Не чистокровный ариец, а ничтожный «хальпблутлинк», полукровка, которую хладнокровно использовали в качестве подопытной обезьяны, чтобы он открыл дорогу в космос истинному арийцу. Поэтому к его обиде примешивалось яростное торжество. Он был первым! Был! А теперь он уйдет вслед за фюрером.

Неторопливо он оголил запястья. Страха не было.

Он был солдат.

Сердце солдата — даже если оно бьется в груди русской макаки, которой никогда не стать настоящим арийцем, душа солдата принадлежат фюреру и Германии. А если они не могут принадлежать им, то должны принадлежать окружающей мир пустоте.

Но прежде, чем он отправился в вечное путешествие, Ганс ун-Леббель вдруг увидел тоненькую печальную женщину с пышной копной светлых волос. Босоногая, в белом платье, женщина плыла среди звезд. Ганс вгляделся. Нет, это была не Барбара-Стефания-Марта. Это была…

— Мама? — на языке, незнакомом ему самому, спросил Ганс.

Царицын, 20 февраля — 17 марта 2004 г.

Голый дикарь из культурной страны

1. РОТЕНФЮРЕР ОЙГЕН УН-ГРАЙМ, ПО ПРОЗВИЩУ НИБЕЛУНГ

Подлодка с шумом продувала балластные цистерны, и это означало, что предстоит всплытие.

Ойген ун-Грайм обрадовался. Выкраивалась возможность постоять под открытым небом, подышать свежим солоноватым ветром и увидеть, что происходит над водой. Плавание уже порядком надоело Ойгену, он был сугубо сухопутным человеком, поэтому месячное плавание, в котором иногда по нескольку дней приходилось идти под шнорхелем, ввиду близости кораблей противника, его утомило. Подлодка входила в секретное подразделение «Конвой фюрера», ей категорически запрещалось участвовать в боевых действиях, поэтому торпедные аппараты с нее были сняты, а вместо них оборудованы дополнительные грузовые отсеки, которые еще с Гамбурга были заставлены разнокалиберными ящиками.

Ойген ун-Грайм плыл к месту своей службы.

Название «Новая Швабия» ничего не говорило ему. Единственное, что он знал о Новой Швабии — это то, что находилось это местечко у черта на заднице, а еще точнее — где-то близ Антарктиды. И это в свою очередь настраивало всех членов команды «Зет-нойнцейн» на определенное уныние — все они были молоды и энергичны, всем хотелось не только службы, но и развлечений, а откуда им взяться, развлечениям, на краю света?!

Да и само долгое плавание никак не могло прибавить солдатам настроения — в течение полутора месяцев подлодка лишь четыре раза всплывала на достаточно длительный срок — дважды в Атлантике, и потом уже в приполярных морях. Впрочем, кроме возможности подышать свежим и холодным морским воздухом, эти всплытия ничего не дали. Даже искупаться не удалось.

Сейчас Ойген находился в небольшом спортивном зале и выполнял комплекс упражнений, предназначенных для развития определенных групп мышц. Впрочем, он и без того выглядел великолепно. Рост у него едва не достигал двух метров, плечи были широкие, ноги мощные, да и всем своим обликом он напоминал ту самую белокурую бестию, которая так нравилась высшему руководству рейха, и которую это руководство почитал за идеал германского солдата. Именно за эту характерную внешность друзья по бюргеру и школе СС наградили его прозвищем «Нибелунг». В свои двадцать шесть лет ун-Грайм был мастером рукопашного боя и легко мог справиться с группой менее тренированных людей. Он великолепно стрелял из любого вида оружия, при необходимости мог водить машину, моторную лодку и легкие одномоторные самолеты. Он был идеальным солдатом и вдобавок к тому же отличался пытливым умом и сообразительностью, которая позволяла ему выполнить порученное задание быстрее, и что было не менее важным, качественнее своих товарищей.

Войска СС давно формировались из молодых крепких сирот покоренного мира, пригодных к нацификации. Приставка «ун» к фамилии каждого из них не означала неполноценности, она означала лишь то, что каждый из молодых бойцов встал на путь служения рейху и отныне считался условным арийцем, который мог стать полноценным гражданином рейха, заслужив это право совершенным подвигом или долгим служением во славу рейха. С будущими солдатами работали лучшие специалисты рейха — иначе и быть не могло, ведь им предстояло защищать завоевания Германии и осуществить мечту немцев, раздвинув владения ее до размеров всей земли.

Ростовский бюргер, в котором он воспитывался до полного совершеннолетия, дал Ойгену многое и, прежде всего, — практику, которой были лишены воспитанники бюргеров метрополии. «Гитлерюгенд» был хорошей школой, но лишь спортивного мастерства, для того, чтобы закалить нервы и волю требовалось иное — реальный противник. А в Казакии врагов рейха пока еще хватало, русским было трудно смириться с поражением и движение Сопротивления, уже почти исчезнувшее в странах Западной Европы, здесь было подобно подернутым пеплом углям — любое недовольство разгоралось в очаги отчаянной пусть и безнадежной агрессии.

В двадцать шесть лет Ойген уже был награжден почетным знаком «За верность идеалам национал-социализма», двумя медалями, специально учрежденных для воинов СС, кроме того, его мундир украшала нашивка за боевое ранение — тайный знак, который указывал другим молодым бойцам на его преимущества и был предметом их тайных вожделений. Каждый мечтал пролить кровь за рейх.

Сейчас несколько молодых бойцов с завистью наблюдали за растяжками и бросками Ойгена ун-Грайма, толкая друг друга и обмениваясь замечаниями по поводу отдельных приемов.

Ойген не обращал на них внимания. Закончив спортподготовку, он с удовольствием принял душ и прошел по кораблю.

В каюте боевой подготовки занимались подводники, а в кают-компании, соединенной с небольшим просмотровым залом, готовились к демонстрации фильма для пассажиров и свободных от вахты моряков.

— Что будете показывать, Курт? — поинтересовался Ойген у киномеханика.

— Неплохой фильм, — сказал подводник. — «Сталинградские волки». Там еще Густав Редль играет.

Фильм этот Ойген ун-Грайм видел еще на Материке, но с удовольствием посмотрел бы еще раз, особенно великолепную сцену дикой охоты, когда гибли все, кроме танкового экипажа героя фильма. Вслух он, однако, ничего не сказал, а пожаловался:

— Надоела ваша консервная банка. Не понимаю, как вы месяцами болтаетесь в ней под водой.

— Привычка, — сказал Курт. — Один раз мы не вылезали на поверхность восемь суток, когда ждали кубинский конвой американцев. Зато потом мы им дали! Видел бы ты, как эти америкашки барахтались в теплой воде, пока не подоспели акулы. А их, камрад, в Карибском море достаточно! Ладно, не мешай, мне еще динамики расставить надо. Приходи через полчаса, посмотришь кино.

Но посмотреть «Сталинградских волков» еще раз ун-Грайму удалось только ближе к ночи, потому что сразу после всплытия подводная лодка «Баварец» изменила курс и взяла направление на восточное побережье Африки. Такой с базы приказ пришел, пока команда и пассажиры жадно вдыхала свежий морской воздух. Пребывание под водой не проходит даром. Конечно, можно было бы и рискнуть, не погружаясь в морские пучины. Но еще действовал Тихоокеанский флот русских, морские соединения Соединенных Штатов Америки, да и разрозненные группы кораблей из британских колоний, не признавших поражения Англии, бороздили океанские просторы и при случайном столкновении могли подводную лодку потопить. До дня окончательной победы было еще далеко, даже после бомбардировки западного побережья Штаты не капитулировали, и разрушенный атомной бомбой город Сан-Франциско не отбил у янки желания сопротивляться. Тем более что на массированную атаку западного побережья они ответили охотой на подводные лодки. Не зря же период, в который флот Денница потерял сразу тридцать подлодок, воспитанники Редера назвали «черным месяцем».

В этой ситуации капитан проявлял разумную осмотрительность.

Команде, в которую входил ун-Грайм, официально объяви ли, что в связи с директивой Генерального штаба вермахта, они десантируются на африканском материке для выполнения специального задания. Ойгена это не удивило и не обрадовало. На то оно и начальство, чтобы решать, кого и куда направить. В Африку, так Африку. По крайней мере, будет, чем перед девочками в Гамбурге или Бухенвальде похвастаться. Солдат СС — боевая единица в себе. Он выполняет приказы, и точка. Думают за него те, кому это положено по долгу службы.

В конце концов, Африка, в отличие от Антарктиды, еще не конец света.

2. ОБЕРШТУРМФЮРЕР ГУСТАВ ВЕНК

Оберштурмфюрер Густав Венк воспринял новое задание со смешанными чувствами.

Задание было рядовым — погонять черномазых в лесу и взять — обязательно живым — их колдуна, некоего Граромбу Бу, черт бы их все побрал эти свиные дикарские имена! Венк оказывался в переделках и посложнее, он был одним из немногих уцелевших при штурме севастопольских цитаделей в пятьдесят седьмом, да и рейд по кавказским горам, когда гоняли русскую диверсионную группу, состоящую из профессиональных скалолазов, тоже многое мог бы сказать о его квалификации. Но по служебной лестнице он продвигался плохо — исполнительность и предупредительность в отношении вышестоящего начальство, именно то, чем всегда славился дисциплинированный немецкий офицер, плохо давались Венку, а его многочисленные конфликты со старшими по званию обращались кипами рапортов и материалов проверок, которые никак не обеляли его и тормозили присвоение очередного звания. Ему бы ходить в штурмбаннфюрерах или еще выше, а он все еще не поднялся выше армейского обер-лейтенанта. Сам Венк считал, что всему виною зависть. Кто-то наверху завидовал его удачливости. Направление в Новую Швабию никак нельзя было назвать продвижением по службе, напротив, его в очередной раз задвигали и при этом полагали, что навсегда. Жить в ледяной Антарктиде и трахать глупых пингвинов, вот что его ожидало до самого окончания службы. А потом, дав ему перед пенсией гауптштурмфюрера и сунув в зубы украинское поместье с десятком батраков, начальники надеялись навсегда забыть о своенравном эсэсмане из чистокровных арийцев, выбившемся в офицеры исключительно благодаря своей смелости и удачливости в бою.

Венк прекрасно все понимал, поэтому краткосрочную вылазку в Африку воспринимал, как последнее приключение перед тоскливой и скучной службой в Антарктиде. Это было даже оскорбительно — отправить элитное эсэсовское подразделение охранять полувоенный объект, каким бы важным он начальству ни казался! Еще обиднее было получить туда назначение оберштурмфюреру Густаву Венку. Африканское приключение Венк рассматривал как подарок судьбы. Вдруг удача улыбнется ему, и начальство заметит отчаянного и умного офицера!

Правда, он не представлял, как они будут искать среди негритосов этого самого Граромбу, ведь все эти неполноценные черномазые похожи друг на друга, как только их матери различали!

Наблюдая за высадкой своих людей, Венк с удовлетворением отмечал сплоченную и уверенную работу команды. Казалось, что одновременно действуют сорок близнецов. Они даже не переговаривались между собой — каждый хорошо знал свое место и свои обязанности. Вначале они выбросили на берег группу боевого прикрытия, потом сноровисто переправили на моторках положенное снаряжение, и теперь готовились отправиться па берег сами.

— Удачи! — вежливо пожелал успеха капитан Пильгау и крепко пожал Венку руку. — Думаю, вы обернетесь за неделю. Приказано ждать. Постарайтесь обойтись без потерь, возвращаться в Метрополию за новой командой будет весьма накладно.

— Потери! — пренебрегая морскими традициями, Венк плюнул в спокойную воду, омывающую борт субмарины. — Эти черные поросята еще не знают, что им предстоит жариться на кострах, разведенных СС. Ставлю пять марок против ста, что не потеряю ни одного человека!

Капитан Пильгау поднял палец.

— Пари принято, — сказал он. — От себя к ста маркам добавлю бутылку испанского коньяка. Постараюсь сберечь его до вашего возвращения.

— Уж постарайтесь, — сказал Венк, осторожно прыгая в резиновую лодку, которую удерживали веслами рядом с субмариной моряки, которым предстояло выбросить команду на берег и вернуться назад. Устроившись на корме, он приветственно поднял руку: — До встречи, капитан!

— Жду на коньяк, — сказал капитан Пильгау.

Застучал мотор.

Пять лодок стремительно рванулись к берегу, на котором высилась груда ящиков и тюков. А Венк вдруг ощутил нехорошее предчувствие. Интуиция никогда не обманывала его. Первый раз Густава трясло в Кракове, когда ночью они возвращались из города на базу. И что же? Бандиты из Сопротивления устроили прекрасно подготовленную засаду на повороте шоссе, фаустпатроном сожгли первый грузовик, на котором ехала вооруженная охрана, и спокойно, словно на утиной охоте, расстреляли следующие за ними грузовики с отдыхающими. Может, и Венк лег бы там, но он оказался внутренне готов, благодаря внезапному предчувствию. Он выпрыгнул из грузовика одновременно со взрывом фаустпатрона, укрылся в канаве на обочине дороге, а потом даже ухитрился пробраться к горевшему грузовику охраны, забрать у убитого солдата ненужные тому автомат и вести бой, тем самым, давая товарищам уйти из-под обстрела. Второй раз он испытал подобное в пригороде кавказского города Цхинвали, когда шел по дороге вместе с Шенкманом. Он просто ощутил, что сейчас прозвучит выстрел, и упал в дорожную пыль прежде, чем этот выстрел и в самом деле прозвучал. А бедняга Шенкман не успел даже засмеяться над его испугом — пуля пробила ему голову. Этот старый осетин стрелял хорошо, но больше Венк не дал ему выстрелить. Потом уже, сидя рядом с трупом старика, Венк ощутил, что его предчувствия — это редкий дар, которым следует дорожить, ведь он предупреждал о грозящих опасностях.

И сейчас, ступив песчаный на берег, он снова ощутил легкий укол тревоги. Опасность была не здесь, она грозила где-то в будущем, и тогда Венк впервые задумался, а почему, собственно, на поимку вонючего старика из поганого негритянского племени бросают элитный отряд СС? Разве не могли это сделать подразделения из оккупационных войск, которые и местные условия знают лучше, и привыкли уже воевать с черномазыми и знали, не могли не знать, их уловки и примитивные хитрости?

Он подумал, что напрасно и опрометчиво поспорил с капитаном подлодки. Все могло случиться в рейде по территории, которая была совершенно неизвестной им.

3. СТАВКА ФЮРЕРА

Фюрер великого рейха Бальдур фон Ширах сидел за столом. Все ему не нравилось, даже расположение канцелярских принадлежностей было иным, но он дал себе слово ничего не менять в кабинете великого Адольфа. Ни единого карандаша.

Некоторое время он изучал материалы, касающиеся туннеля под Ла-Маншем. Туннель должен был соединить материк с островами и тем самым сделать их менее изолированными. Грандиозный проект уже начал воплощаться в жизнь. По тоннелю планировали провести две железнодорожных линии и автобаны — отдельно для грузового и легкового транспорта. Уже второй месяц шли земляные работы, на которые были согнаны неблагонадежные элементы со всех покоренных стран. Дважды французское Сопротивление организовывало диверсии на отдельных объектах, но следовало признать, что в обоих случаях гестапо оказалось на высоте.

Фон Ширах отложил папку в сторону.

Все-таки он ощущал себя неловко. Кабинет был музеем. Садясь в кресло старика Адольфа, фон Ширах часто сам чувствовал себя музейным экспонатом. У старика были свои причуды. Незадолго до смерти верхний ящик его стола заняла коробка с золотыми значками почетного члена НСДАП. Эти значки он вешал на грудь любому понравившемуся ему человеку. Даже иностранцам. Начальник рейхканцелярии Мартин Борман жаловался фон Шираху, что последнее время фюрер вел себя так, словно впал в детство. Рядом со столом на специальных подстилках спали любимые овчарки фюрера. Они за последние годы тоже одряхлели, но обожали своего хозяина, и когда тот в шутку натравливал их на своего гостя, который чем-то вызвал его неудовольствие, гостю в ином случае приходилось туго. А извиняться и сглаживать все бестактности дряхлеющего старика Адольфа приходилось Борману.

Приход Зиверса фюрер Германии принял с облегчением.

Появилось дело.

Просматривая сводки «Аненэрбе» и выслушивая почтительные и компетентные комментарии группенфюрера Зиверса, фон Ширах ежился. Все эти коллекции черепов, магические ритуалы, проведенные в концлагере Заксенхаузен…

— Кстати, Зиверс, — сказал он. — Когда вы порадуете нас микстурой долголетия? Помнится, вы обещали Адольфу…

— Мы работаем, — виновато сказал руководитель «Аненэрбе». — Но сложности, мой фюрер, мы только раскрыли код наследственности. Доктор Фрам обещает, что это даст сенсационные результаты…

— Ну-ну, — усмехнулся фон Ширах. — Я слышал, русские тоже работают над этой проблемой? Что, старину Сталина тоже волнует близкое будущее?

— Возможно, — сказал Зиверс. — Но они безнадежно отстали, мой фюрер.

Бальдур фон Ширах оторвался от бумаг и требовательно посмотрел на Зиверса.

— Кстати, группенфюрер, — спросил он. — Тут у меня с докладом был Кальтенбруннер… Что за африканскую возню вы затеяли?

— Чрезвычайно важно, мой фюрер, — сказал Зиверс. — В интересах рейха.

— Выкладывайте, выкладывайте, — довольный тем, что ему удалось смутить обычно спокойного директора «Аненэрбе», засмеялся фон Ширах. — У нас многие прикрываются интересами рейха, а потом оказывается, что к рейху это не имеет ни малейшего отношения.

— Не думаете ли вы, мой фюрер, — оскорбленно, но осторожно распрямил спину Зиверс, — что я способен поставить выше дела что-то личное и меркантильное?

— Ну-ну, не выдыхайте пламя, — примирительно сказал фюрер. — Я не Зигфрид, вы не дракон. Так, что там у нас в Африке?

«Аненэрбе» в Африке занималось своим прямым делом.

По поступившей от полевой агентуры информации у немногочисленного племени унга, входящего в так называемый африканский народ Хадзабе, имелся настолько сильный колдун, что выступать против племени унга опасались и более могущественные племена. Поговаривали, что колдун имеет власть над животным миром и даже мог призывать различных животных в случае опасности в союзники племени. Неудивительно, что имперские маги заинтересовались этим колдуном. Они хотели получить его живым и, желательно, невредимым. Сами понимаете, столь мощные паранормальные способности надо было немедленно изучить и, если это возможно, поставить новые знания на службу рейху.

Колониальные войска к решению этой задачи подключать было бесполезно, колониальные войска способны были лишь вырезать племя, а уж потом разбираться, кто из них колдун, а кто простой воин. Колониальные войска собирались из наемников, туда спешили записаться искатели приключений, те, кто не хотел сидеть в тюрьме за совершенные преступления, и те, кто рассчитывал разбогатеть на грабежах туземного населения. Над ними обычно ставили командиров из полноценных немцев или проверенных «унов». В обязанность колониальных войск входил контроль над местностью и карательные экспедиции, если таковые будут признаны необходимыми. Специально подготовленных «коммандос» в этом районе не было. К тому же местность эта контролировалась союзниками из Южно-Африканской республики, а те крайне ревниво относились к передвижениям крупных воинских подразделений немцев по своей территории.

— А тут как раз подвергнулся крайне благоприятный случай, — сказал Зиверс. — В Новую Швабию перебрасывалось подразделение ваффен СС, отличная подготовка которых общеизвестна. Ну, мы попросили командование пойти нам навстречу. Для них задержка на неделю ничего не значит, а мы в случае успеха можем выиграть многое.

— А зачем СС перебрасывали в Швабию? — поинтересовался фон Ширах.

Группенфюрер развел руками, всем своим видом давая понять, что его интересует исключительно наука, а причинами переброски армейских подразделений он не интересуется, да по роду своих занятий и не должен интересоваться.

— И еще вопрос, — сказал фон Ширах. — Эта группа единственная? Раньше туда никого не посылали?

— Увы, мой фюрер, — вздохнул Зиверс. — Не буду вас обманывать. Такие попытки уже делались, но оказались безуспешными.

— Ну-ну, — неопределенно сказал фон Ширах, с неожиданным для себя облегчением закрывая папку. — У вас все? Желаю успехов в работе и не буду вас задерживать.

Группенфюрер Зиверс был уже у дверей, когда фон Ширах его окликнул:

— Да, доктор Зиверс, забыл вас спросить — а что это за бойню ваши сотрудники устроили на прошлой неделе в Заксенхаузе?

Спина дрогнула, Зиверс остановился и медленно повернулся к вождю.

— Вас неправильно информировали, мой фюрер, — сказал он. — Бойни не было, доктор Менгеле провел любопытный эксперимент. Если вам интересно, я могу доложить подробности.

— Интересно ли мне? — фон Ширах хмыкнул. — Вы спрашиваете меня, интересны ли мне причины, по которым вашими молодцами было одновременно забито пятьдесят человек?

— Это были евреи из Ташкента, — объяснил Зиверс. — Доктор Менгеле проверял гипотезу о наличии у евреев души. Заключенные действительно были убиты одновременно в помещении, пол которого представлял собой чувствительные весы. Если гипотеза о душе верна, то сразу после казни тела должны были потерять определенный вес, а приборы зафиксировать это.

Фон Ширах поднялся из кресла.

— Так, так, — сказал он и прошелся по кабинету, утомленно похрустывая суставами пальцев. Поравнявшись с Зиверсом, он остановился. — И что же?

— Эксперимент показал, что никакой души у евреев нет, — сказал Зиверс. — Правда, я указал Менгеле на ошибки в его расчетах. Возможно, надо было использовать большее количество подопытного материала.

Некоторое время фон Ширах пытливо вглядывался в бледное, но спокойное лицо группенфюрера. На лбу и голом черепе Зиверса блестели капельки пота.

— Можете быть свободным, — сказал вождь.

Оставшись в одиночестве, он вновь оглядел кабинет и понял, что он ему не нравится. В конце концов, у Адольфа были свои вкусы, а у него, фон Ширака свои, и с этим сейчас придется считаться многим. Говорят, что этот вегетарианец Адольф никогда не знал вкуса отбивной. Врут, конечно. Не всегда же покойный фюрер был травоядным! Вегетарианство штука дорогая, не думается, что у молодого Адольфа, да еще в тот период, когда он бродяжничал, хватало денег на чисто вегетарианскую жизнь. Он, фон Ширах, понимал вкус в еде, винах, женщинах, тут, правда, следовало действовать осторожнее, чтобы не вызывать кривотолков. Но он живет и будет жить так, как ему нравится. В конце концов, он унаследовал власть, но не привычки Адольфа!

А этот кабинет следовало покидать. Превратить его, скажем, в государственный музей, разложить на столах различные издания «Майн Кампф», стены портретами увешать, а самому под шумок найти себе уютное местечко в другом крыле здания.

Подальше от исторических памятников.

4. ВОСТОЧНОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ АФРИКИ

Солдат без пищи не останется.

Можно, в крайнем случае, посидеть и на концентратах, но без приварка солдату нельзя. Сытый солдат воюет удачливее. Оберштурмфюрер Венк это знал не хуже других, поэтому сразу послал три двойки на разведку. Пошли камрады на разведку, а вернулись с трофеями. Неподалеку оказалось пресное озерцо, куда приходило зверье на водопой, и разведчики сделали засаду на звериной тропе. Засада оказалась удачной — они принесли к отряду двух антилоп с длинными изогнутыми рожками.

Их сноровисто разделали, и теперь мясо варилось в котле, а еще оно жарилось на угольях, распространяя непередаваемый манящий аромат. На соседнем костре закипала вода на нескольких котелках — для кофе.

Табельное автоматическое оружие и несколько «фаустов» сложили в ружейную пирамиду, рядом с которой теперь маялись часовые.

Шел обычный солдатскии треп о женщинах и 0 шнапсе потом манн ун-Грозе принялся рассказывать, как он в прошедшем отпуске плавал на Клязьменско-Яузенском водохранилище, в водах которого навсегда скрылась столица Разбитых Советов.

— Нет, парни, вы себе представить не можете, — сказал ун-Грозе. — Вода прозрачная, плывешь на глубине пяти метров, а дно просматривается на двадцать. Все внизу водорослями поросло. И вдруг включаются прожектора у дна, и ты видишь под собою город. Настоящий город, на десятки километров. Присматриваешься, и видишь Кремль, а рядом старинный собор, а у еще одного здания на фронтоне кони вздыбились — это самому увидеть надо! Потрясающее зрелище.

— В следующем году посмотрю, — жадно сказал ун-Отто. Глаза парня блестели. — Я с аквалангом хорошо знаком, мы практику на Сардинии проходили, там многому учили. Специально поеду в отпуск и посмотрю.

— Фюрер сказал — фюрер сделал, — сказал ун-Грозе. — Но как подумаешь, каких это требовало затрат, не по себе становится. Эти бы марки, да на нужды рейха! Что нам, деньги девать некуда? Вон после сороковых сколько инвалидов и сирот осталось!

— Фюрер знал, что делает, — деликатно заметил ун-Ранк. — Он обещал, что от столицы большевиков ничего не останется и сделал. Получился памятник оружию и силе рейха. На века.

— Болтаете много, — сказал шарфюрер ун-Вольф. — Не ваше это дело, задумки вождей обсуждать. Я вот в прошлом году специально на могилу фюрера ездил. Грандиозное зрелище. Могила украшена живыми цветами, они горами лежат на небольшом холме, под которым похоронен фюрер — розы и тюльпаны, гладиолусы и нарциссы, белоснежные каллы и лилии, астры и хризантемы. Это видеть надо! А вечером скрещенные лучи прожекторов освещают тонкий гранитный шпиль, а на вершине — чугунный орел сжимал цепкими лапами голубую Землю. В небольшом углублении маленький бронзовый бюст вождя, а по бокам шпиля любимые овчарки фюрера — Блонди и… эта… как ее?.. ну, вторая, в общем. Бронзовые, конечно. Говорят, не пережили они хозяина. Очень уж любили.

Фюрер умер за несколько месяцев до первого полета человека в космос. Многие из элитных СС гордились тем, что первым полетел в космос солдат СС. К сожалению, при возвращении с орбиты не раскрылся парашют и пилот погиб. Он был торжественно похоронен в центре Берлина, с него посмертно была снята приставка «ун». Отныне полноправный гражданин рейха Ганс Леббель в бронзовом обличье стоял на площади близ Бранденбургских ворот и пристально вглядывался в звездные небеса. Каждый воин из элитных частей СС желал бы себе такой участи. Что могло быть лучше, чем умереть во славу великой Германии? По крайней мере, так считало начальство.

— Завтра геликоптеры прилетят, — сказал ун-Грозе, пробуя, хорошо ли прожарилось мясо на огне костра. — Подбросят нас поближе к району работы. Думаю, за недельку управимся.

— Пять дней, — возразил шарфюрер. — Или ты считаешь, что черномазые смогут оказать нам серьезное сопротивление?

— Ничего я не считаю, — возразил ун-Грозе. — Но все-таки, они здесь живут, а мы по карте шагать будем. Следует быть осторожнее.

Он лег на спину.

В пронзительно-синем небе чернела точка парящей птицы. Казалось, что она замерла в зените.

— Хорошо, что нас привлекли к этой операции, — сказал ун-Грозе. — Пожаримся на солнышке, прежде чем окажемся среди льдов.

— Это как сказать, — заметил ун-Ранк. — у меня приятель был в экспедиции в Гималаях. Вернулся черный, как негр. Там ведь ультрафиолета больше, в горах.

— Что они там делали? — недоверчиво сказал ун-Отто.

Ун-Ранк пожал плечами.

— Откуда я знаю? — отозвался он. — Сам знаешь, такими вещами интересоваться не принято.

Ойген ун-Грайм слушал этот треп с рассеянным вниманием. Его не интересовала будущая работа. Прикажут — сделаем! Он оглядывался, озирая окрестности. С левой стороны расстилался пологий почти белоснежный пляж, который упирался в синюю с белой каемкой прибоя полоску океана, справа ржаво открывалась выгоревшая саванна с редкими зелеными островками. На горизонте синела полоска гор. На ней возвышалась снежная вершина.

И в небе парила птица.

Пейзаж был непривычный. В Казакии тоже хватало пустых земель, но там степь выглядела совсем иначе. Особенно весной, когда ее покрывала молодая пронзительно зеленая трава, а по многочисленным балочкам расцветали терн и шиповник, отчего казалось, что посреди степи спят на траве бело-розовые облака.

Вот только птица, парящая над степью, словно застыла в зените.

Она словно наблюдала.

Ун-Грайм поднялся и подошел к сидящему оберштурмфюреру Венку. Тот озабоченно разглядывал лежащую у него на коленях карту.

— Озеро Виктория, — прочитал название изображенного на карте водоема оберштурмфюрер Венк и кивнул головой. — Понятное дело, англичане, небось, называли. Тебе что-то надо, Ойген?

— Птица, — сказал ун-Грайм. — Не нравится она мне.

Оберштурмфюрер положил карту и повалился на спину. Китель он расстегнул, и в прореху выглядывала темная поросль курчавых волос. Красное лицо Венка казалось равнодушным и спокойным, словно под наигранной безмятежностью он пытался спрятать озабоченность.

— Птица, — неопределенно сказал Венк. — А что ты хотел? Не одним же «зенгерам» под облаками парить!

5. ОБЕРШТУРМФЮРЕР ВЕНК. ЕЩЕ ПОБЕРЕЖЬЕ

Геликоптеры прилетели под вечер.

Три транспортных геликоптера, захваченных во время боев с американцами у Каира. Удобные машины для высадки десанта, надо было признаться, что и проклятые плутократы что-то умеют делать хорошо. Венк смотрел, как громоздкие машины садились на песок, поднимая его в воздух мерно работающими винтами. Начало было нормальным, похоже, что в полевых агентах здесь сидел хороший профессионал, который старался учесть любую мелочь и создать максимум удобств для боевой группы СС «Зет-нойнцейн». Хватило бы и двух машин, но тогда пришлось бы жаться и лететь в тесноте, а три машины было в самый раз. На таких машинах Венк уже летал при штурме марокканской столицы, их тогда выбросили на геликоптерах на стены старинного замка, где отчаянно сопротивлялись «лягушатники». Одну машину, правда, французам удалось поджечь в воздухе, но их было пять и в каждой машине по восемь двоек, так что огневой мощи хватило, чтобы смести обороняющихся со стен и обеспечить беспрепятственное движение обычных армейских подразделений. Остальное было делом техники, а люди Венка свое дело знали хорошо, они не привыкли брать пленных, поэтому Венк даже удивился, когда увидел, как много «лягушатников» осталось в живых после штурма замка.

Солдаты сноровисто грузили снаряжение в один из геликоптеров. Ун-Грайм, ун-Отто, ун-Грозе, ун-Вольф… Возможности каждого из солдат Венк знал хорошо, все ребята такие, что даже Скорцени был бы в восторге, получи он такое пополнение в войне с русскими. Казалось бы, волноваться было не о чем, но странное, неизвестно откуда пришедшее чувство беспокойства все не отпускало оберштурмфюрера.

Африку он знал по рассказам тех, кто служил на этом континенте.

Особо он не верил этим рассказам, но теперь все почему-то виделось в совершенно ином свете. Помнится, Венк смеялся над россказнями о динозавре, живущем на болотах южнее озера Виктория. Дело даже едва не дошло до дуэли с гауптманом Диббертом, который живописал про свои встречи с динозавром и утверждал, что его рота от неожиданных нападений ящера потеряла тринадцать человек, но так и не смогла причинить чудовищу какой-либо вред. Венк, помнится, на это заметил, что охранные войска обычно накладывают в штаны раньше, чем увидят что-либо опасное. Дибберт вспылил, принялся размахивать трофейным русским «наганом», дошло, разумеется, до рукоприкладства. Правда, Дибберту повезло, до дуэли дело не дошло. Венка тогда посадили под арест, а потом он вдруг получил новое назначение, и его ссора с гауптманом дальнейшего развития не получила. И вот теперь все эти россказни о динозаврах, львах-людоедах, пауках ростом с теленка, стадах бешеных слонов, способных опрокинуть танковую колонну, вдруг вспомнились оберштурмфюреру сейчас, и они уже не казались ему беспардонным враньем колониального офицера. Черт знает, возможно, в этих рассказах и была доля истины, а не просто туземный колорит.

Эти негры, они ведь ближе к каменному веку, они не испорчены технической цивилизацией и разными еврейскими науками. Быть может, и в магии их есть что-то, способное причинить вред или наоборот быть полезным человеку. И тогда понятно, почему за этого колдуна так ухватились живодралы из «Аненэрбе». Человека всегда тянет обладать чужой неведомой силой.

Венк раздумывал над этим и в кабине геликоптера, когда машины поднялись в воздух и прошли над океаном, чтобы, повинуясь рукам умелых пилотов, срезать часть пути. На темнеющем пространстве воды, еще озаренном лучами заходящего солнца, но уже приготовившегося ко сну, черным продолговатым веретеном вытянулось тело подлодки. Там, внизу, вдруг блеснул неяркий огонек, померк, снова разгорелся, мигнул несколько раз и исчез.

Капитан Пильгау прощался со своими пассажирами, уводя подводную лодку в открытый океан.

Все правильно — болтаться у побережья материка всегда опаснее.

Солдаты, оказавшись в геликоптере, расслабились. Все правильно, воин должен использовать любую свободную минуту, чтобы отдохнуть. Этому их учили психологи. Глядя на дремлющих солдат, оберштурмфюрер Венк жалел, что не может сам последовать их примеру.

Червячок беспокойства томил его душу.

А быть может, всему виной было пари, заключенное с капитаном Пильгау? Пожалуй, не следовало заключать такое пари. Командир должен думать о подчиненных и, если понадобиться, думать за них, но не спорить на их будущее. Зря, зря он поспорил!

Дурные поступки никому не прибавляют спокойствия. Мысленно Венк поклялся никогда так больше не поступать.

Геликоптеры уносили группу «Зет-нойнцейн» в упавшую на материк ночь. Рокотали моторы. В иллюминаторах покачивалась тьма и плавающие в ней крупные южные звезды, и где-то там, севернее, был рейх, ночной Берлин с его красочными рекламами и лозунгами на крышах домов и на танцевальных площадках уже вовсю шло веселье. Венк вдруг впервые в жизни неприязненно подумал о службе, которая лишала их всех множества удовольствий, предоставляемых жизнью. Откровенно говоря, они ничем не отличались от рабов, тянущих свою лямку до смерти. Что касается «унов», то это было, наверное, правильно. Все-таки это были не чистокровные немцы. Но почему судьба Густава Венка ничем не отличалась от их судеб? Венк считал это несправедливым. Может, именно это толкало его на безрассудные споры с начальством. Оберштурмфюрер вздохнул. Долги, долги… Отдать долги рейху. Знать бы, что это за долги и сколь долго их придется отдавать?!

6. ОКРЕСТНОСТИ ОЗЕРА ВИКТОРИЯ

Бунгало выглядело уютно, оно поблескивало стеклами веранды, а над ним серебрились длинные разветвленные антенны радиопередатчика, посредством которого полевой агент Ганс Херцог осуществлял связь со штабом колониальных войск и далекой штаб-квартирой абвера в Берлине. Окно бунгало было открыто, но проем тщательно затянули марлей, чтобы спасти обитателей бунгало от многочисленных кровососов. Сквозь полупрозрачную кисею был виден черный приемопередатчик «Блаупункт» и этажерку со стопками книг.

Слышался сильный и звучный голос Фридриха Поля, исполнявшего веселую песенку из мюзикла «Не спит ночная Вена». Хозяин бунгало сидел на ступенях лестницы из толстых стеблей бамбука и, разложив на одной из ступеней кусок белой фланели, неторопливо чистил парабеллум. Был он маленький, с худым загорелым лицом, на котором выделялись глаза. Оттопыренные уши смешно шевелились. У человека было солидное брюшко. На арийца этот человек не тянул. Впрочем, Венку это было безразлично. Человек свои задачи выполнял, у начальства был на хорошем счету, а большего от него никто и не требовал.

— Доброе утро, — сказал Венк, почесывая шерсть на груди.

— Доброе утро, — не прерывая занятия и не поднимая головы, отозвался Херцог. — Душ у дерева. Опасайтесь сороконожек и мокриц, они там любят ютиться.

— Хорошо, — Венк бросил на плечо одноразовое вафельное полотенце.

Этот коротышка захотел напугать ваффен СС какими-то мокрицами и сороконожками! Парень, да ты, наверное, просто не представляешь, с чем приходится нам сталкиваться!

Душ представлял собой двухсотлитровую бочку из-под солярки, укрепленную в развилке дерева. В нее был вкручен штуцер, к концу которого была приварена консервная банка с дном, в котором пробили множество отверстий. Под бочкой из бамбука был сооружен небольшой помост. Впрочем, на качество воды это не влияло. Вода была в меру холодная, она бодрила, она освежала, уже секунд через пятнадцать Венк проснулся. А еще через секунду он проснулся окончательно, увидев длинное кольчатое тело сиренево-сизого цвета, пытающееся влезть на помост. Существо было не менее полуметра в длине и толщиной со ствол пушки легкого танка. Кольчатое тело его было шипастым, и при одном только взгляде на эту тварь по телу пробегала судорога отвращения. Схватив полотенце, Венк выскочил из-под душа. Он клял себя за неосторожность. Отправляясь под местный душ, следовало захватить с собой кинжал. Да что там кинжал! Пистолет здесь подошел бы больше!

— Вы их что, на продажу выращиваете? — зло сказал он. Неприятно, что щуплый человечек увидел его испуг. — Они у вас здесь на свиней похожи!

Херцог хмыкнул.

— Сами растут, — весело сказал он, — радуйтесь, что не на мамбу напоролись. Они тоже сырость любят.

Солдаты уже занимались под руководством ротенфюрера унГрайма. Железный закон СС — утро должно начинаться с физической зарядки. Голые по пояс рядовые эсэсманы послушно пылили по саванне, совершая трехкилометровый кросс. Вперед никто не рвался, не соревнования. Люди бежали неторопливо, экономя силы, больше для того, чтобы размять мышцы и быть готовым физически к трудностям наступающего дня.

Венк одобрительно глянул им вслед, достал из ранца, положенного каждому члену отряда бритвенную пасту, намазал лицо, стараясь не пропустить ни кусочка кожи там, где росли волосы. Нет, молодцы сидели в ИГ «Фарбениндустри», даже бриться не надо было! Намазал подбородок пастой, а через три минуты смыл ее и никакой щетины. Да что там щетина, три дня потом можно было спокойно смотреть в зеркало.

— Как спалось? — спросил Херцог.

— Нормально, — сказал Венк, ощупывая гладкий подбородок. — А вы что, не ложились?

— Потом отосплюсь, — отмахнулся Херцог. Был он невысок, плотен, и брюшко уже обозначилось. Не утруждал полевой агент себя физическими упражнениями.

Проследив неодобрительный взгляд Венка, Херцог вызывающе похлопал себя по животу.

— Не нравится? Мне тоже. Но работа. Работа, приходится больше думать головой. Здесь, в Африке, нравы простые, если тебя затеются убить, никакое джиу-джитсу не поможет. Надо ладить с местной знатью, найти ключи к верховному владыке, его здесь называют кабакой. Больше приходится быть дипломатом. Хорошо еще, что немецкая марка здесь в цене. Она здорово выручает.

Он посмотрел на возвращающихся солдат и озабоченно сказал:

— Скажите, чтобы не лезли в воду. Здесь не рейх, лучше не рисковать.

— Крокодилы? — понимающе кивнул Венк.

— И это тоже. Но есть еще одна тварь. Маленькая неприметная рыбешка, обожает забираться в мочевые каналы. Скажу вам прямо, Венк, если такая гадина все-таки заползет к вам в организм, можете сразу отрезать член, он вам больше не понадобится. А без него у вас останутся шансы выжить.

— Гадости у вас тут предостаточно, — кивнул оберштурмфюрер.

— Вы пока еще не представляете, как ее здесь много, — сказал полевой агент и раздраженно бросил карандаш на ступеньку. — Дернуло же меня связать свою жизнь с абвером! А они загнали меня в эту глушь. Ведь мог бы служить в Европе.

Ротенфюрер, выслушав Венка, кивнул головой и вернулся к солдатам, чтобы предупредить их, чем грозит купание в озере. Можно было не сомневаться, что в воду теперь не полезет ни один эсэсман. Не из ревностного соблюдение дисциплины, просто никто их не станет напрасно рисковать здоровьем, если этого не требуют обстоятельства.

— Геликоптеры готовы? — спросил оберштурмфюрер. — Геликоптеры и проводник. В большем мы не нуждаемся.

— Придется подождать, — полевой агент развел руками. — Должны доставить специалиста из Герингдорфа. Он по специальности этнограф, по совместительству — довольно приличный зоолог.

— Немец? — подозрительно поинтересовался Венк.

— Англичанин, — сказал Херцог. — Но вполне лояльный. Состоит в партии Мосли и без предубеждения относится к нам. А чтобы сгладить остроту отношений, мы помогаем ему в исследованиях.

— И на кой черт он мне нужен? — удивился Венк. — Только осложнений мне не хватало. Отписывайся потом. Эти чинуши из штаба заставят исписать воз бумаги.

— Инструментарий, — сказал Херцог, смешно шевеля ушами. — Хорошо, когда специалисты по любому вопросу у тебя под рукой.

— Главный специалист у меня всегда под рукой, — сказал оберштурмфюрер и похлопал по автомату, висящему на гвозде у входа в бунгало. — Прекрасный специалист по фамилии Шмайссер.

— Прекрасный, но, к сожалению, не всесильный, — полевой агент встал, поднял руку ко лбу, вглядываясь в горизонт, где небо неровной ниткой было сшито с землей. — Похоже, геликоптеры скоро будут.

Птица кружила в зените.

— Что это за тварь? — Венк ткнул пальцем в черную точку.

Херцог посмотрел вверх.

— Ничего особенного, — сказал он. — Обыкновенный гриф. Ищет падаль. Что, раздражает?

Венк подумал о том, что еще вчера этот же самый вопрос он задавал ун-Грайму, и пожал плечами, натягивая на влажное тело плотную парусиновую рубаху:

— Не знаю, — сказал он. — Ощущение паршивое, словно он следит за нами всеми.

7. РОТЕНФЮРЕР ОЙГЕН УН-ГРАЙМ, ПО ПРОЗВИЩУ НИБЕЛУНГ

Ойген не раз уже замечал, что операции проходят так, как они начинаются. Если подготовка оказалась слабенькая, и на первом этапе группу начинают одолевать неудачи, будьте уверены, что они будут преследовать вас до самого конца. Поэтому он порадовался удачной высадке и своевременному прилету геликоптеров на побережье — это говорило, что их экспедиция будет недолгой и удачной. Нет, это не было суеверием. Немецкий солдат суеверий лишен. Он просто радуется, когда все идет по заранее составленному плану.

Шум двигателей оглушал.

Гражданская вонючка в песочном костюме и в пробковом шлеме выглядел сиротливо. Похоже, в компании физически развитых и крепких ребят из СС ему было не по себе. Одно слово — англичанин! Вот так они жались к своим островам, не решаясь напасть на континент, а в результате проиграли войну. Хоть в бюргере ун-Грайму и другим постоянно вдалбливали в голову, что у англосаксов в отличие от славян и арабов родственная кровь, в СС к любому англичанину, пусть у него была куча заслуг перед империей, относились пренебрежительно. А как еще можно было относиться с проигравшим, пусть даже фюрер поднял их из грязи поражения и поставил вровень с немцами и итальянцами?

Англичанин о чем-то негромко разговаривал с Венком, тыкал пальцем в карту района, куда они летели. Лицо у британца было озабоченным, но о чем он разговаривали с оберштурмфюрером, Ойген не понимал. Английскому языку его не учили, в бюргере вообще не учили языкам, априорно предполагалось, что любой разговор должен вестись на языке победителя, поэтому все остальные должны были учиться говорить на великом и могучем немецком языке. Ну, если не свободно говорить, так хотя бы объясняться. Оберштурмфюрер был из имперских немцев, а воспитание в Метрополии предполагает изучение двух и более языков, в том числе и языков покоренных народов. Но и Ойген ун-Грайм неплохо знал русский язык и разговаривал на нем почти без акцента. Постоянное общение с аборигенами в колониях сделали его словарный запас обширным, он даже матерился иногда на русском языке, как и его товарищи по бюргеру.

Оберштурмфюрер Венк закончил разговор и сел, откинувшись головой на подлокотник кресла, десантники располагались прямо на полу. Для увеличения грузоподъемности геликоптера большая часть кресел и внутреннего оборудования машины демонтировали, обеспечив, таким образом, большее свободное пространство. Ребята из команды были спокойны и невозмутимы. Поставлена боевая задача, она должна быть выполнена. К этому их всех готовили, и совсем неважно, что надо сделать: вытащить дедушку Сталина из его читинской норы, ликвидировать лидера боливийского сопротивления, выращивающего коку в джунглях, или притащить из леса чернокожего колдуна, пусть он и обладает какими-то тайнами и секретами. Да и сам Ойген не чувствовал какого-либо волнения. Их учили, их хорошо учили, а теперь настала пора показать свое мастерство.

Летчики машины были из местной группировки, они загорели до черноты. Они тоже были спокойны. Для них доставка десанта, пусть даже элитного подразделения СС, была обычной работой. Доставить, высадить для выполнения поставленных задач, а в назначенное время и в назначенном месте забрать десант обратно. Их даже не особенно интересовало, кто из летящих в салоне парней вернется обратно. Не то, чтобы они были лишены жалости и сочувствия, нет. Просто выполнение боевой задачи несовместимо с жалостью и сочувствием. Так говорит начальство, а оно знает, что нужно для победы, лучше всех остальных.

— Как самочувствие, Ойген? — крикнул ун-Грайму на ухо сидящий рядом оберштурмфюрер. — Ты слишком задумчив, парень. Выкинь все из головы, мы определимся на месте.

— Яволь, — коротко сказал Ойген. — Я тоже так думаю. Просто не понимаю, зачем нам эта гражданская крыса, да еще из иностранцев?

— Так решило тыловое начальство, — мрачно сказал Венк. — Кому-то пришло в голову, что мы нуждаемся в проводниках и специалистах по неграм, а дальше все зависело от расторопности и сообразительности чиновника, готовившего проект приказа.

— Не думаю, что задание будет особенно трудным, — скати Ойген. — Перестрелять сотню дикарей и захватить одного из них — с этим вполне могла справиться колониальная часть.

— Приказы не обсуждаются, солдат, — напомнил Венк. — Мне лично этот приказ по душе. Лучше загорать на солнце и охотиться на дикарей, чем сидеть среди снегов и пытаться найти общий язык с пингвинами. Ничего хорошего я от этого назначения не ждал, для меня это нечто вроде почетной ссылки. Не надо ругаться с начальниками, солдат, они мелочны и мстительны.

— И все-таки, — сказал Ойген. — Хотел бы я знать, как отличить одного голожопого дикаря от другого голожопого дикаря. По мне все негры на одну морду. Последний раз я их видел в Берлинском зоопарке. Они похожи друг на друга — черные, вонючие и неопрятные. Не зря в газетах пишут, что они являются тупиковой ветвью развития. Природа решила на них отдохнуть.

— Ты читал Адольфа? — спросил Венк. — Мудрый был старик. Он как-то заметил, что негры являются говорящим подвидом обезьян. Я где-то читал, что у некоторых здешних племен был дикий обычай: своих самок, достигших половой зрелости, они сначала сажали на деревянный кол и таким образом лишали их девственности, а уж потом пользовали всем племенем. И только после этого выдавали ее замуж. О какой цивилизованности в этом случае можно говорить? Бойся попасть им в плен, камрад, они из тебя живого будут варить зуппе. Ты только представь: сидишь в медленно закипающей воде, а вокруг тебя плавает морковка, разные корешки, и ты понимаешь, что вам предстоит вариться вместе. Уж лучше пустить себе пулю в голову. От зуппе тебя это, конечно, не спасет, но, по крайней мере, ты все-таки не увидишь этого безобразия.

Разговаривать было трудно, приходилось постоянно перекрикивать рев моторов, и они замолчали. В раскрытые двери кабины бил горячий душный ветер, который сушил кожу, и Ойген подумал, что в такой жаре и в самом деле могут жить лишь дикари. Культурному человеку нужен более умеренный климат.

Он ничего не знал о местности, куда они летели. Но по этому поводу Ойген не особенно волновался — есть люди, которым по роду службы положено знать больше, они-то и планируют боевую операцию. Ротенфюреру не было дела до того, какие народы обитают по берегам гигантского озера, как их называют и чем они живут. Все они были дикарями, тупиковой ветвью развития. А следовательно, не заслуживали большого внимания к себе. Как сказал оберштурмфюрер Венк, это были поганые людоеды, которые легко могли сварить суп из белого человека, попавшегося в их черные руки. Любая жесткость, проявленная по отношению к аборигенам, была оправданной. Белый человек должен быть решителен и жесток, если не хочет, чтобы дикари ели суп, приготовленный из его тушки.

Стрелять или не стрелять — такого вопроса перед ротенфюрером не стояло.

8. ЮЖНАЯ ОКРЕСТНОСТЬ ОЗЕРА ВИКТОРИЯ

Лес был похож на пузырящуюся зеленую пену, заполнившую все промежутки между скалами и невысокими горами с каменистыми осыпями, искристо вспыхивающими на солнце. Лес жил своей странной жизнью, в зарослях что-то шуршало, кто-то обиженно повизгивал, хрипел, кашлял и каркал на разные голоса, пронзительно кричали мартышки, завидевшие людей. Геликоптеры по очереди приземлялись на ровный пятачок травы рядом со скалами, люди торопливо освобождали машину от багажа, давая время и место для разгрузки товарищам. В запах трав и тропических цветов вплетался запах бензина.

— Неплохо работают ваши люди, — сказал англичанин, оказавшись рядом с оберштурмфюрером Венком. — Чувствуется выучка.

— Можете не сомневаться, — заверил его Венк. — Мои люди способны на многое. Их учили делать и невозможное. Я хотел спросить, нам обязательно идти через лес?

— Вашим людям придется работать в лесу, — сказал англичанин с сочувствием. — Там, дальше, начинаются болота, значит, придется выходить туда и идти дальше от болот. Знаете почему? Племя унга, который входит в народ Хадзабе, еще называют водяными людьми. Про них рассказывают, что в случае опасности они уходят в болота и способны просидеть под водой сорок восемь часов. При этом они сохраняют активность и способны нанести врагу значительный урон. Вам надо сделать так, чтобы они не пробились в болота. В противном случае придется уходить, так и не добившись успеха.

Опушка леса вновь взорвалась заполошным общим криком, и котором вопли обезьян сливались с истеричными криками попугаев, и это было дико и невероятно. Где-то вдали раздался странный звук, словно великан, не умеющий играть, дунул в духовую трубу. На мгновения джунгли смолкли, словно обитатели их устрашились странного крика неведомого существа. Но тишина длилась недолго — возмущенно взвизгнула в кронах деревьев обиженная обезьяна, где-то в зарослях тявкнула и зашлась к хохоте гиена, и в лесу вновь воцарилось шумное многоголосье.

Венк не пренебрегал мерами безопасности — он выставил боевое охранение, запретил стрелять попусту, и вообще приказал вести себя на пределе внимания, словно они все находились в русском тылу где-то под Магаданом.

Все было пропитано влагой. Влажно покачивались заросли папоротников, влагой сочилась листва деревьев, даже под ногами что-то чмокало, хлюпало, чавкало, словно лес пытался ловить солдат тысячами маленьких ртов. Вода из организмов тоже выходила потом, часа через два все были мокрыми и усталыми, на спинах и под рукавами плотных рубашек темнели круги, которые не успевали высохнуть.

— Как в бане, — сказал Ойген.

— В бане нет этой дряни, — мрачно буркнул Венк, крепким шлепком раздавив серо-коричневую древесную пиявку, упавшую откуда-то сверху. — Тут привал делать страшно, не дай бог уснуть, эти твари высосут всю кровь. Кажется, когда господь создавал этот мир, он что-то недодумал. Ну, сам посуди, кому они нужны — все эти пиявки, мухи цеце, мокрицы величиной с собаку?

— Дальше пойдет твердый грунт, — сказал англичанин, оказавшийся поблизости. Для Венка он не представлял интереса, оберштурмфюрер даже не особо присматривался к нему. Зачем? Все равно после этой операции им никогда больше не встретиться. Еще неизвестно, под каким грифом проходит их экспедиция, если совершенно секретно, то англичанину светил неизбежный Аушвиц. И не потому, что враг, а всего лишь вследствие того, что прикоснуться им пришлось помимо воли к мрачным тайнам «Аненэрбе».

— Слишком все гладко у нас получается, — озабоченно скачал Ойген ун-Грайм. — Никаких помех. Не нравится мне это.

Венку самому много из происходящего не нравилось, но он помалкивал — рядовой состав не должен знать о растерянности и колебаниях командира. Поэтому он только махнул рукой, собираясь оборвать ротенфюрера, но не успел.

Слева от цепочки бегущих солдат буквально вскипел желто-зеленый камыш, вставший частоколом над топью прибрежных вод. Кошмарная, ни на что не похожая, уродливая и вместе с тем зубастая пасть выдвинулась из камыша, с хрустом подминая стебли, плавно двинулась, словно ковш экскаватора, за один заход подхватила двух бойцов — это оказались ун-Дерек и ун-Ботц — и моментально исчезла, оставив на широких измятых листьях пятна свежей крови.

— Боже! — англичанин застыл в удивленном ужасе, не изъявляя ни малейшего желания двигаться дальше.

Пришедшие в себя солдаты ударили по камышам из автоматов. Такого густого огня Венк не видел давно, невозможно было даже представить, что кошмарная тварь останется невредимой после огненного ливня, пролившегося на джунгли. Тем не менее, это оказалось именно так. Тварь исчезла, унеся тела двух бойцов — из самых опытных и проверенных.

— Что это за чудовище? — потребовал Венк ответа у проводника.

Англичанин растерянно пожал плечами.

— Такого здесь еще не видели, — выдохнул он. — Надо возвращаться, господин Венк. Против этого будут бессильными все ваши хлопушки. Оно будет охотиться на нас, пока не прикончит последнего.

— Ойген, — потребовал оберштурмфюрер. — Подбери двух человек понадежнее. Пора показать джунглям, что с нами связываться не стоит!

Добровольцев искать не пришлось. Все горели желанием посчитаться за убитых камрадов. Ойген отобрал тех, кого хорошо знал сам.

Идти вслед за чудовищем было легко — обильные пятна крови помечали его путь, заставляя людей нервничать и быть наготове. И все равно тварь едва не застала их врасплох. Она выпрыгнула из измятого изломанного тростника — огромная, бородавчатая, уродливая и смертельно опасная, как тяжелый панцер. Хорошо, что успел среагировать ун-Крамер. Почти в упор он всадил фаустпатрон в раскрытую клыкастую пасть. Граната взорвалась и снесла чудовищу голову.

Осталось только огромное пятиметровое туловище, скребущее по земле мускулистыми когтистыми лапами. После каждого движения в земле оставалась глубокая черная борозда. Кровь у чудовища была голубой.

— Тысяча чертей! — сказал оберштурмфюрер Венк, потрясенно разглядывая бьющееся в смертных судорогах тело зверя. — А я еще не верил Дибберту! При встрече обязательно извинюсь перед ним. Однако, ребята, боюсь, нам придется плохо, если такая тварь окажется здесь не одна. Ты — молодец, ун-Крамер, сработал на медаль, вовремя успел выстрелить, но в следующий раз нам может не повезти. Вы заметили, как хитроумно она устроила засаду? Эта тварь залегла прямо на изгибе, там, где мы должны были непременно углубиться в заросли. И преимущество было на ее стороне, нам просто повезло, что ты ее опередил. Прыгни она, и остальным пришлось бы гадать, что с нами случилось. Нет, ребята, с нашей стороны было полным идиотизмом идти на нее вчетвером!

Впрочем, вернулись к отряду героями. Огорчало, что потеряли двух человек.

Уже вечером, когда в лесной чаще зажглись неутоленным блеском глаза хищников, когда солдаты, выставив охранение, выпили обязательный шнапс в память о погибших, Ойген ун-Грайм огорченно сказал:

— Плохо все началось. Боюсь, оберштурмфюрер, это не последние наши потери.

— Не хотелось бы пугать тебя, дружище, — признался Венк, — но у меня точно такие же предчувствия. Вольно мне было заключить с капитаном это дурацкое пари!

— Джунгли, — сказал Ойген, вслушиваясь в беспокойно дышащий, вздыхающий, вскрикивающий ночной лес, который подступал к месту стоянки пышными черными деревьями, среди которых что-то потрескивало, шуршало, взвизгивало и порыкивало. — Никогда не думал, что попаду сюда. Обычно ведь проходят службу по месту окончания бюргера, мне так и казалось, что вся моя жизнь пройдет в Казакии. Вы были в Казакии, оберштурмфюрер?

— Нет, — сказал Венк. — Но на Кавказе я был. Это же рядом?

— Да, — сказал Ойген. — Только в Казакии почти нет гор, сплошные степи. Бесконечные степи. Летом еще ничего, но ранней весной и осенью на грунтовых дорогах такая грязь, что от одного села до другого можно добраться только на лошади или на танке.

— В боях часто приходилось участвовать? — спросил Венк.

— Досталось, — рассеянно глядя на огонь небольшого, признался ун-Грайм. — Хуже всего было в Новочеркасске. Местное население словно взбесилось. Никто и не подозревал, что у них может быть столько оружия. Каждый дом приходилось брать штурмом. Старики говорили, что подобное было лишь в Сталинграде в сорок втором. Не знаю, как было в Сталинграде, но в Новочеркасске мы умылись кровью, словно Зигфриды. Только это не было кровью дракона, чаще всего это была наша собственная кровь.

— Я и смотрю, — кивнул оберштурмфюрер. — Нашивки у тебя за боевые ранения. Там зацепило?

— Нет, — сказал Ойген. — Это уже годом позже, в Ростове. Я вот все думаю, какого черта они бунтуют? Пива завались, отовариваются в немецких маркетах, гаштеты для них открыли. Работай, пей, да играй на гармошке! Нет, им обязательно надо поднимать какие-то волнения, ночью нападать на грузовики с товарами. Может, это менталитет у них такой? Может, они просто не могут иначе? Ведь немцы принесли им европейскую культуру, а они не хотят ее принимать. Иногда организовывали целые мероприятия, чтобы загнать их на германский фильм или заставить слушать артистов из рейха.

— Дикари, — авторитетно сказал Венк. — Глупые дикари. Зачем им европейская культура? Они лучше будут всю жизнь рисовать иконы и вырезать деревянные ложки, покрывая их примитивными узорами. Ты заметил, что больше всего они любят вечерами сидеть на лавочке, лузгать семечки и говорить о разных ничего не значащих пустяках? Их надо приучать к культуре. Мне кажется, управление восточными колониями напрасно не разрешает внедрять в их быт телевизоры. Сидели бы дома, смотрели немецкие новости, слушали свои грустные славянские песни или просто порнушку польскую смотрели. Дикаря надо приучать к культуре постепенно, ему нельзя сразу давать образцы высокой культуры, он их просто не поймет. А постепенно, да, это совсем иное дело. Постепенно, за несколько столетий, они даже подтянутся к арийским расам. Конечно, вровень с ними они никогда не станут, но достаточно окультурятся, чтобы стать немцам верными слугами.

— А пока еще много крови прольется, — вздохнул ун-Грайм.

— Солдат не должен сожалеть о льющейся крови, — наставительно сказал Венк. — Лить кровь — это его работа. Хорошо, когда он льет не свою, а чужую кровь. Фюрер сказал, что солдат должен защищать завоевания рейха и германского народа, не жалея крови, в первую очередь — чужой. А фюрер был гением, гении не могут ошибаться.

— И все-таки всегда будут территории, которые нам чужды, — ун-Грайм повел рукой вокруг. — Например, Африка. Это земля не для немцев, здесь слишком жарко.

— И все-таки мы не можем позволить, чтобы здесь властвовали дикари, — возразил Венк. — Всюду, куда пришел немецкий солдат, должен устанавливаться немецкий закон и порядок. Арийская раса упорядочивает мир, в нем не должно быть места хаосу. Если в результате упорядочивания мира в нем что-то исчезнет, это не должно останавливать немца. Исчезло, — следовательно, не заслуживало места под солнцем.

— Учитель этики в бюргере говорил то же самое, — признался ун-Грайм. — И почти теми же словами.

— Все правильно, камрад, ведь он был немец, — улыбнулся Венк. — Место под солнцем принадлежит высшей расе. Остальные могут существовать только из милости. Это аксиома, Ойген, ее должен знать каждый солдат рейха. Я не люблю лишней жестокости, но не вижу греха, если в этих джунглях перестанет обитать сотня-другая черномазых обезьян, которые живут каменным веком и никогда не перестанут быть дикарями, как не пытайся их приблизить к людям. Ты читал Ридля?

— Нет, — признался Ойген.

В бюргере их не приучали к чтению. Солдат должен работать и развлекаться. Книги в категорию развлечений не входили.

— Он описывает одну интересную историю. Какой-то английский миссионер поселился в племени черномазых и решил дать им Бога. Он так усердно проповедовал Евангелие, что черномазые стали к нему прислушиваться. Но они лишены абстрактного мышления в отличие от белого человека. Они поняли все буквально. И когда миссионер рассказал им о Христе и святых мучениках, они поняли, что миссионер завидует их судьбам. Они решили помочь миссионеру. В один прекрасный день они собрались всей кучей, к удовольствию миссионера пропели целую кучу зазубренных псалмов, а потом распяли его, как Христа, отрубили руку, как Варфоломею, и закопали в землю, как Фому. Ну, еще они с ним проделали кучу весьма болезненных вещей, чтобы уподобить разного рода святым. Это еще раз говорит о том, что любое знание — вещь относительная к добру и злу, да и сами эти понятия зависят только от морали исповедующего эти понятия существа.

Однако мы заговорились, камрад. Мы ведь договорились, что я сплю первую половину ночи? Будь внимателен и разбуди меня без десяти три, так?

— Будет сделано, — сказал Ойген, поднимаясь. — А я пойду, проверю посты.

— Правильное решение, — одобрил Венк, устраиваясь удобнее. — Завтра будет трудный день. Здесь стоит адская жара. Конечно, Германии нужен весь мир, вот только одного понять не могу — на кой черт ей сдалась эта Африка?

9. ТАМ ЖЕ, УТРО СЛЕДУЮЩЕГО ДНЯ

Хорошие таблетки изготовила ИГ «Фарбениндустри»!

Наливаешь в кружку мутную вонючую воду из болота, бросаешь в эту гнусную жижу таблетку, которая вскипает и бурлит в воде, разбрасывая бурые остро пахнущие хлором хлопья и — пожалуйста! — у вас в руках пол-литра ледяной кристально чистой воды. Ойген не сдержался и выпил целую кружку, хотя знал, что ничего хорошего с этого не будет, вода все равной выйдет потом в самые ближайшие часы. Воздух над болотом висел густо, как облако, колыхался от движений просыпающихся в джунглях существ, нависал, давил. День вновь обещал быть жарким. Ойген подумал и залил термофляжку по горлышко. Черт знает, что там будет впереди, а запас воды никогда и никому не мешал. Бойцы команды вслед за командиром сделали то же самое.

Оберштурмфюрер Венк одобрительно следил за действиями бойцов из-под дерева. Ойген не знал, что это за дерево, оно немного напоминало пальму, только листья на нем были мелкие и длинные. И усеяны ветви были маленькими желтыми плодами, на вид соблазнительными, но незнакомыми. Пробовать их не стоило, плоды могли оказаться и ядовитыми. Однако англичанин сорвал ветку с несколькими плодами и безбоязненно принялся лакомиться ими, ловко очищая от толстой кожуры. Один очищенный плод он протянул Ойгену.

— Попробуйте, — сказал он. — Это очень вкусно.

Нежная белая мякоть с привкусом клубники таяла во рту.

Ойген подумал и сорвал еще несколько плодов.

— Только не увлекайтесь, — сказал англичанин. — В больших количествах этот плод крепит. Если у вас диарея, лучше средства не придумать.

Солдат в любой обстановке должен быть свеж, бодр, чисто выбрит и преисполнен оптимизма. Бойцы вели себя так, ровно не понесли накануне потери, каждый из них был самостоятельной боевой единицей, поэтому сожалеть можно было лишь об утрате такой же единицы, способной в нужный момент оказать тебе активную поддержку. Не более. Чувство товарищества в том и заключалось, что утраты не должны были расслаблять, напротив, они заставляли стать тверже.

И вновь боевая пружина элитной команды СС растянулась по болотистому лесу, готовая в любое мгновение сократиться и дать отпор прячущемуся в джунглях врагу.

— Будьте рядом, — сказал англичанину Ойген. — Вы совершенно не приспособлены для боевой работы. Особенно в таких условиях. Держитесь рядом, чтобы команда смогла вас вовремя прикрыть.

— Вы точны и решительны, как машины, — отозвался тот. — Теперь я понимаю, почему Англия проиграла войну. Противостоять боевой машине, предназначенной для убийства, просто невозможно. Даже поверить не могу, что вчера вы справились с этим монстром. Кстати, похоже, что это было реликтовое существо. Подобные твари населяли нашу землю в далеком прошлом. Слава Богу, их остались единицы, в противном случае они могли создать серьезные проблемы для всех континентов.

Слева послышались восклицания. Кто-то громко ругался по-немецки во весь голос.

— Ойген, выясни, что там произошло, — приказал Венк.

Ун-Зиммеля укусила змея. Маленькая, красноватая, похожая на стремительную стрелку, она вылетела из листвы дерева и коснулась щеки ун-Зиммеля. Всего на мгновение. Сильная мужская рука сжала упругое тельце, смяло его, отбросило в сторону, но слишком поздно. Сейчас ун-Зиммель лежал рядом с раздавленной алой змейкой, узкое лицо его побагровело, даже белки глаз покраснели от обилия лопнувших капилляров, сильные руки бойца бессильно скребли песок. Рядом с укушенным солдатом стоял еще один боец и заворожено смотрел за беспорядочными движениями рук умирающего.

— Ее никто не заметил, камрад ротенфюрер, — растерянно сказал солдат. — Ун-Зиммель сам увидел ее в последнее мгновение.

— Весьма опасное создание, — тщательно строя фразу на немецком языке, сказал англичанин. — Коралловая змея. Странно… В этих местах они обычно не водятся. Однако укус ее смертелен.

Сидя на корточках, он осторожно сухой палкой переворачивал раздавленное тельце змеи. Змея казалась маленькой, безопасной и беззащитной.

— Я вижу, — сквозь зубы пробормотал ун-Грайм.

— Что случилось, Ойген? — спросил по БКС оберштурмфюрер.

— Минус один, — сказал ун-Грайм. — На этот раз не повезло ун-Зиммелю, его укусила змея. Как говорят наши проводники, весьма ядовитая. Надо задержаться, чтобы предать его земле.

— Нет времени, — нетерпеливо отозвался Венк. — И потом, это бесполезно. Те, кому понадобится его плоть, все равно доберутся до тела, как бы глубоко мы его не зарыли.

— Боюсь, оберштурмфюрер, мы не можем оставить его просто так. Это произведет неблагоприятное впечатление на остальных.

— Согласен, — уже мягче сказал Венк. — Тогда постарайтесь уложиться как можно быстрее, ротенфюрер. Сам понимаешь, на отпевания и прощальные речи над могилой у нас времени нет.

Ойген это понимал, но в бюргере его учили, что нельзя оставлять тело павшего товарища на поругание врагу. Здесь было враждебным все — топкая земля, знойные небеса, хрустящие враждебные заросли, заселенные смертельно опасными животными. И дикари — вы можете смеяться, но Ойген ун-Грайм чувствовал их незримое присутствие.

Похороны товарища для бывалых бойцов, способных окопаться при танковой атаке, не заняли много времени. Вскоре «Зет-нойнцейн» уже двигалась по установленному маршруту. Если верить картам и напуганному англичанину, поселение негритосов располагалось в десяти-двенадцати часах движения. Глупая потеря уже трех бойцов ожесточала Ойгена, он с удовольствием ждал времени, когда смогут заговорить автоматы. А еще ему хотелось, чтобы все уже было позади. Вернуться назад в прохладные глубины подлодки, где работают охлаждающие воздух установки, и двигаться к пункту назначения, пусть он и находится где-то во льдах.

Болото кончилось, но заросли не стали реже. Их окружал лес, он мощными зелеными ветвями нависал сверху, он обступал людей с боков, трогая их колючей зеленой листвой, он был населен, и живущие в нем существа были загадкой для европейцев, нельзя было даже предположить, чего от них можно ожидать. Тварь, с пастью, похожей на ковш экскаватора, унесла жизни двоих, крохотная алая змейка заставила навсегда замолчать еще одного, а по кустам шуршали пауки и пиявки, в кустах таились ядовитые змеи, а в зарослях помигивали желтые глаза неведомых хищников, которые сопровождали пришельцев, ожидая их ошибок и проявления слабости.

Чужой мир, который можно одолеть только силой.

10. ОБЕРШТУРМФЮРЕР ВЕНК. ДЖУНГЛИ

Неторопливость и хладнокровие Ойгена ун-Грайма оберштурмфюреру нравилось.

Что значит опыт боевых действий! При виде очередного покойника ротенфюрер не впадал в панику, спокойно реагировал на опасность, и воспитан был в лучших традициях СС — павших обязательно следует предать земле, бросать мертвых на поле боя дозволительно зондеркоманде или полевым войскам, но не элите. Честно говоря, оберштурмфюреру было наплевать на эти неписанные правила, поступать следовало в зависимости от обстоятельств. Глупо стоять над свежей могилой, подыскивать подходящие случаю слова и изображать скорбь, салютуя покойнику из табельного оружия. Когда погибает отдельная единица, надо сделать все, чтобы весь механизм продолжал работать как часы. Командир должен заботиться о целом, а не о единичном. Так Венка учили в Высшей школе СД.

Густаву Венку тоже хотелось, чтобы все закончилось. Несомненно, что досадные потери среди личного состава будут отмечены в его личном деле, что в свою очередь даст возможность штабистам морщить нос и при очередном представлении говорить о нем не самые хорошие слова. «Какое повышение, господа! В простейшей охоте на черножопых он потерял… Капрал, сколько человек потерял этот оберштурмфюрер? Вот видите! И учтите, что это не было потерями в боях! А вы приносите нам это представление. Сверните его в трубочку, найдите оберштурмфюрера и засуньте это представление ему… Ну, вы понимаете, куда!»

Тем не менее он заставил себя спокойно отстоять у свежей могилы, более того, приказал написать, что в ней похоронены ун-Дерек и ун-Ботц, неважно, что их могилой стал желудок десятиметрового хищника, память о солдате СС должна оставаться, даже если сам он был разорван в клочья взрывом снаряда или тело его не удалось обнаружить. Бывали в жизни и такие ситуации.

Сейчас он шел вместе с бойцами, недоверчиво вглядываясь в окружающие джунгли, и чувствовал, что джунгли всматриваются в них, намечая следующую жертву. Венк призывал ребят к хладнокровию и осторожности.

— Хорошо, что болото кончилось, прежде чем мы встретили хотя бы одного крокодила. А здесь их хватает, господин оберштурмфюрер!

— Чего здесь еще можно ожидать? — хмуро спросил Венк.

Англичанин тихо засмеялся.

— Чего угодно, — сообщил он. — Встреч с гориллами, например. И не улыбайтесь, это очень опасные и ловкие хищники. Говорят, что местные племена даже дрессируют отдельных животных для совместной охоты или охраны лагеря. Лучших сторожей трудно найти. Гориллы сильные, хитрые и жестокие животные. Говорят, их даже приучали работать на алмазных копях. Очень удобно — силы для работы есть и вместе с тем, в отличие от человека, она ничего не украдет.

— Обезьяны дрессируют обезьян? — недоверчиво переспросил Венк.

— Зря вы так, — с легкой усмешкой сказал проводник. — Местные черномазые удивительно сообразительные ребята. Тут про них рассказывают легенды, особенно про трехголового Бу. Я их слышал, от этих сказок становится не по себе.

— Трехголовый Бу? — Венк сплюнул. — Первый раз слышу.

— И зря, — сказал англичанин. — Трехголовый Бу — это именно тот чернокожий колдун, за которым вас прислали. Лично я не согласился бы ловить его ни за какие деньги. Про него рассказывают невероятные истории. Говорят, что он понимает язык животных и может разговаривать с ними, рассказывают, что он может вызывать ливни и небесный огонь, поднимать мертвых, а еще говорят, что у колдуна три головы, которые он надевает по случаю, в зависимости от того, какая из них потребуется в тот или иной день. Некоторые говорят даже, что одна из его голов — белая! Но это уже, скорее всего, перебор. Легенды легендами, но верить в то, что чернокожий имеет голову белого…

«Глупости, — подумал Венке неожиданным раздражением. — Черномазые делают из своего колдуна нечто невообразимое и заставляют в это поверить окружающих. А на деле этот самый шаман окажется жалким старикашкой с обвисшим животом и дряблыми мышцами. Просто его предсказаниям долгое время сопутствовала удача, в него поверили, а поверив, стали обожествлять. И все равно мы его захватим. Тогда и посмотрим, как он будет вызывать дождь или призывать небесный огонь».

Он с трудом заставил себя прислушаться к рассказу англичанина.

— …а еще про него рассказывают, — продолжал англичанин, — что он умеет заговаривать крокодилов. Там неподалеку озеро, которое местные жители считают священным. В озере живут крокодилы. Говорят, эти крокодилы приползают в их деревню и бродят по улицам, выпрашивая у жителей подачки. И заметьте, никогда не нападают на людей. Для них это табу. Конечно, я в это не верю. Крокодил животное глупое и мстительное, оно руководствуется инстинктами, поэтому невозможно поверить в то, что они могут соблюдать какие-нибудь запреты. Хотя я сам видел, как у одного мельника на севере озера, там, где течет Белый Нил, крокодилы охраняли мельницу от мышей и крыс. Их словно кто-то запрограммировал на них, на всю остальную живность они не обращали ни малейшего внимания.

— Черт с ними, с крокодилами, — сказал Венк. — Ты лучше про колдуна расскажи… про этого самого трехголового Бу.

— Местная легенда говорит, что его прислало Солнце. В тот год племя очень нуждалось, многие болели, не хватало пищи, и воду приходилось добывать в кабаньих ямах. А потом, значит, Солнце прислало этого самого колдуна, и все выправилось: он научил их рыть колодцы, пригнал в лес дичь, вылечил больных, приручил крокодилов. И что самое интересное, каждыми действиями у этого трехголового Бу заведует своя голова: одна лечит, другая управляется со зверьми, третья внедряет научно-технические достижения…

— Ерунда, — сказал Венк. — Не понимаю, кому и зачем понадобился этот черномазый? Впрочем, мистиков и колдунов хватает и в более обжитых местах.

И снова они двигались по лесу бесшумными смертельно опасными тенями.

Три часа и краткосрочный привал. И опять стремительный марш бросок. Комбинезоны побелели от выступившей соли. Лица солдат осунулись, и только одно желание читалось на каждом из них — побыстрее закончить выполнение боевой задачи и вернуться в прохладный мир подводной лодки.

— Держитесь, камрады, — сказал Венк на очередном привале. — Фюрер смотрит на вас. Скоро жара закончится, вас будет окружать прохлада. Вы даже не представляете, какая прохлада будет вас окружать! Вы даже станете мечтать об этой жаре!

В деревьях, прячась среди густой липкой листвы, шумно возились невидимые обезьяны, кричали, ссорились, рычали друг на друга. Почти по-человечески плакали детеныши.

— Далеко до деревни? — спросил Венк англичанина.

— Не очень, — сказал тот. — Судя по тому, как вы идете, мы будем на месте через шесть часов.

— Нас могли бы высадить и поближе, — сказал кто-то из унов.

— Нельзя, — объяснил англичанин. — Негры боятся самолетов, в прошлом году колониальные войска пытались выжечь деревни. Тут все горело от напалма! После этого при звуках мотора туземцы бросают деревни и уходят как можно дальше от них. Для них поселение ничего не значит, стоимость травяной хижины ничтожна, они могут в любой момент и в любом месте отстроить деревню заново.

— Жаль, что не сумели выжечь этих клопов до конца, — под общий смех пожалел ун-Крамер. — Тогда бы нам не пришлось мучиться от жары!

— А потом трехголовый Бу погасил пожар, вызвав двухдневный тропический ливень.

— Что-то я не вижу следов пожарищ, — удивился оберштурмфюрер Венк.

— Джунгли, — просто сказал проводник. — Они затягивают любую рану в течение недели. Если местные жители по каким-либо причинам бросают деревню, от нее не остается следа через месяц, а то и раньше.

Если бы что-то зависело от оберштурмфюрера Венка, от этих чертовых джунглей давно бы ничего не осталось. Только выжженная до горизонта равнина. Пусть на ней пасутся зебры и антилопы. Если, конечно, найдут траву пригодную для жратвы. Венк попытался представить себе трехголового Бу, и ему впервые за эту экспедицию стало нехорошо. Ливень он устроил, тварь трехголовая! Но три головы еще ни о чем не говорят. Возможно, что это сушеные головы, которые колдун использует в мистических целях. Сам прячется за какой-нибудь занавеской. Показывает сушеные головы и чревовещает. Театр аборигенов.

Полевой агент абвера Херцог передал дополнительную информацию о туземцах. Согласно этой информации все складывалось не так уж и плохо — туземцы не подозревали о передвижениях группы, похоже, они даже готовились к какому-то своему празднику. Херцог переслал даже несколько фотографий деревни, сделанных беспилотным «файтером». Венк бегло просмотрел фотографии и передал их англичанину.

— Ну-ка, посмотрите, нет ли на снимках вашего трехголового Бу?

— Никто из белых его никогда не видел, за исключением Хайека и Джонстона, только ведь и они не рассказывают чего-то определенного, — англичанин с интересом просматривал фотографии. — Ну и техника у вас, господа наци! Прекрасные фотографии. Даже не верится, что они получены сегодня по беспроволочной связи. Прекрасно! Прекрасно!

— Германия, — с гордостью сказал Венк.

— Это хорошо, что они спокойны, — сказал англичанин, перебирая фотографии уже в обратном порядке. — Боюсь ошибиться, но все очевидцы показывают, что трехголовый Бу проживает вот в этой хижине. Она построена специально для него. — Англичанин чернильным карандашом поставил крест на одной из хижин.

На фотографиях от всех иных она отличалась большими размерами и четырьмя одинаковыми столбами, вкопанными у входа. И вход в нее был такой, что возможные размеры трехголового колдуна наводили на раздумья.

Человеку такой вход ни к чему.

11. РОТЕНФЮРЕР ОЙГЕН УН-ГРАЙМ. ПЕРВОЕ НАПАДЕНИЕ

К деревне они подошли уже в сумерках.

Луна высвечивала угловатые хижины на большой вытянутой поляне. Деревня казалась безжизненной. Нигде не светилось ни единого огонька.

— Кажется, мы опоздали, — сказал оберштурмфюрер и выругался. — Черные ушли.

Это и в самом деле оказалось именно так. Получалось, что негров кто-то предупредил или о приближении отряда СС стало известно от выставленных туземцами постов. Скорее всего, о приближении белых стало известно от сторожевых постов. Предупреждать их было некому.

— Или они заметили летающий над деревней «файтер» и сделали из этого свои выводы, — сказал Венк.

Слова оберштурмфюрера удивили Ойгена.

Насколько он знал, черномазые не умели логически мыслить. В бюргере их учили, что дикари далеки от абстрактного мышления. Они могут мыслить только конкретно. Как собаки или коты. Сомнительно, что они смогли бы сделать надлежащий вывод о разведке, заметив парящий над деревней «файтер». Это было выше возможностей туземцев. Так его учили.

— Не знаю, чему вас учили в бюргере, — сказал Венк, — но на практике все гораздо сложнее, камрад, все гораздо сложнее. Ты мне скажи, русские легко осваивали шмайссер?

— Было, — согласился Ойген. — Половина Сопротивления и подполья у русских вооружены нашим оружием. Они захватывают грузовики, перевозящие оружие на склады. И пользуются этим оружием весьма и весьма умело.

— Так вот, — сказал Венк. — У негритосов этого добра тоже хватает. И ты уж поверь, пользуются они этим немногим хуже наших ребят. Можно только порадоваться, если у аборигенов не окажется огнестрельного оружия.

— Но расовая теория… — начал ун-Грайм.

— Пусть наши политики засунут все эти теории себе в зад, — кивнул Венк. — Теория — это только теория, мой друг. Фактическое положение дел узнаешь обычно на собственной шкуре, вдали от кабинетов и учебных классов. Вот уж положение! И разведку в ночь не пошлешь, это все равно, что послать людей на смерть. Черномазые наверняка оставили в деревне ловушки, быть может, даже засады. А если учесть, что их деревню, как рассказывал этот рыжий, — Венк кивнул в сторону англичанина, сидящего у небольшого костра, для маскировки разожженного в яме, — охраняют крокодилы… Придется дожидаться утра. Утром направим на разведку две пары, а потом уже будем делать выводы. Кажется, мы крепко промахнулись! Блицкриг оказался неудачным.

Ойген криво усмехнулся. Все, что говорится старшим по званию, следует принимать на веру. Старший по званию не может ошибаться. Этому тоже учили в бюргере. Ему было что сказать Венку, но он промолчал.

Рядовые быстро организовали привал. Костер они развели в яме, поэтому пламя можно было заметить только с воздуха. Тусклый огонь высвещал осунувшиеся лица бойцов, собравшихся у костра. Остро пахло репеллентом от насекомых. Ун-Ран вскипятил в котелке обеззараженную воду из текущего неподалеку ручья, и теперь заливал кипятком целлофановые пакеты с сублимированным мясом — изобретением химиков все той же ИГ «Фарбениндустри». В сублимированном виде мясо не занимает много места, но стоит залить его кипятком, полкилограмма сочного вареного мяса достойно пополняло рацион воина СС. Маленькие хлебцы в целлофановой упаковке, побывав над паром, превращались в аппетитные мягкие буханки. Запивали все яблочным соком, изготовленным по тому же рецепту.

— В Казакии был и хорошие яблоки, — вспомнил ун-Грайм. — Под Таганрогом были такие сады! Яблоки нам привозили ящиками. Фюрер правильно сделал, что не стал разгонять советские колхозы. Тамошнее население привыкло к коллективному труду. Надо было только поставить над колхозниками хороших председателей и управляющих, дать возможность лояльным русским зарабатывать, и дело сразу пошло на лад.

— Под Бухенвальдом яблоневые сады не хуже, камрад, — возразил Венк. — Но черт с ними, с яблонями. Теперь придется ломать голову, куда делись черномазые. Скажи радисту, пусть свяжется с Херцогом. Придется ему поработать на нас. Сколько «файтеров» он сможет поднять одновременно?

— Откуда я знаю? — растерянно сказал Ойген. — Ты забываешься, я ведь тоже служу в СС, и никогда не имел дела со шпионскими штучками.

С полевым агентом абвера связаться удалось быстро.

— Я знаю, — сказал Херцог. — С утра подниму все двенадцать «файтеров» и прочешем окрестности. По последним данным племя уходило на юг. Но я сомневаюсь, что они ушли достаточно далеко. Соблюдайте осторожность, оберштурмфюрер. Здешние племена воинственны и коварны. Среди них встречаются и людоеды. Здесь считают, что съесть врага, значит обрести его мужество и силу.

— Враги везде одинаковы, — возразил Венк. — Делайте свою работу Херцог, а мы будем делать свою. Досадно, я надеялся закончить уже завтра. Кстати, сообщите в штаб о потерях. Мы потеряли троих. Если можно, не указывайте, при каких обстоятельствах погибли эсэсманы, лучше будет, если об этом доложу я сам.

— Сделаю, — коротко сказал Херцог. — Трудно вам там приходится?

— Жарко, — коротко сообщил Венк. — Причем в буквальном смысле этого слова.

На этот раз он поступил по справедливости, оставив Ойгену для сна вторую половину ночи — то время, когда особенно хочется спать, так хочется, что даже фенамин помогает плохо. Принимать фенамин ун-Грайм не любил. Нет, конечно, таблетки эти помогали бороться со сном и при этом не терять ясности мысли и бодрости духа. Но у них был и другой, неприятный момент — через несколько суток после регулярного приема фенамина организм выключался, и можно было проспать несколько суток кряду, чтобы окончательно прийти в себя. Поэтому так ценно поспать утренние часы, когда организм настоятельно требует отдыха. Но Ойгену и в этом не повезло — ближе к утру его разбудили беспорядочные выстрелы. Ойген открыл глаза и ощутил, что по телу ползут насекомые. Их было много, наверное, миллионы. Они не кусались, но все равно от их прикосновений охватывало гадкое чувство. Гибкие, липкие, насекомые оставляли на теле извилистые следы. Ойген вскочил, чертыхаясь, принялся смахивать с себя липкую живую массу, но ничего из этого не вышло. При свете Луны он увидел, что земля вокруг шевелится.

— Что это? — Ойген сплюнул насекомым.

— Не знаю, — сказал оберштурмфюрер, брезгливо обмахиваясь сломанной пышной веткой, которая на глазах худела. — Живее, Ойген, найди репеллент! Боюсь, они задавят нас массой!

Однако и баллончики с репеллентом помогли плохо. Насекомые гибли, отваливались толстыми пластами, падая на землю, но их место тут же занимали новые. Ойгена ун-Грайма трясло от отвращения. Нет, он не боялся, дня страха просто не оставалось времени. Вокруг раздавались глухие возгласы, шлепки, проклятия — каждый боролся с неожиданной напастью самостоятельно. Мельком Ойген увидел англичанина, тот стоял, прислонившись к дереву, отмахиваясь и сбивая с себя насекомых. Лицо у него было сосредоточенное и злое. Потом Ойгену стало не до наблюдений…

Атака насекомых закончилась так же неожиданно, как и началась. К тому времени вокруг уже стояли бледные дрожащие сумерки, возвещающие приход нового дня.

Потерь среди людей не было. Однако Ойген сразу отметил подавленность и растерянность, царящую в группе. Он и сам чувствовал себя неважно. Нашествие насекомых выбило его из колеи. Люди выглядели не так. В первый момент Ойген даже не понял, в чем дело, но постепенно к нему возвращалась способность рассуждать, дрожь в руках исчезла, и тогда он понял, что казалось ему необычным. Солдаты были голыми. Исчезло все, напоминающее ткань или дерево — униформа, сапоги, рукоятки саперных лопаток, бинты, запасы продовольствия, кроме тех, что находились в гофрированных пластиковых ранцах.

— Похоже, нас раздели, — задумчиво сказал оберштурмфюрер Венк. — Хотел бы я знать, что это было?

Англичанин сидел на корточках, разглядывая мертвых насекомых.

— Могу удовлетворить ваше любопытство, оберштурмфюрер, — отозвался он. — Термиты. Но этого не может быть! Для них здесь слишком сыро. Термиты не селятся в таких местностях. Похоже, это проделки колдуна.

— Человек не может повелевать насекомыми, — сказал ун-Грайм.

— Тем не менее, вот они — термиты, — желчно и неприязненно сказал Венк, словно англичанин был каким-то образом причастен к постигшим их бедам. — Что характерно, раздели они нас, сняли все до последней нитки.

Он оглядел понурившееся воинство, собравшееся вокруг него.

— Словно патруль из публичного дома выгнал, — усмехнулся Венк. — Ну, что стоите, камрады? Не знаете, что надо делать?

Набедренные повязки и плащи из лиан у многих получились неуклюжими и безобразными, а что поделать — не модельеры и даже не мастера из первобытного племени. Впрочем, Венк остался довольным. Главное — прикрыться от солнца и надоедливой мошкары, в конце концов, не на Гартинг-штрассе выходить, не по Унтер-ден-Линден прогуливаться. И что особенно радовало — оружие совершенно не пострадало.

Полевой агент Херцог воспринял сообщение с юмором.

— Хотел бы я посмотреть на вас сейчас, — сказал он. — Вы там друг другом не увлекитесь, камрады, все-таки зрелище не для слабонервных! И не смотрите на задницы друг друга. Помните, что в рейхе не поощряют гомосексуализм!

— Когда я вернусь, — пообещал оберштурмфюрер, — я с тобой обязательно займусь любовью. Постараюсь на совесть, обещаю. А сейчас тебе будет на что посмотреть. Поднимай «файтеры», ищи черных сук, мне эти игры уже надоели! Это я буду варить из них зуппе, Ганс! С перцем и лавровым листом!

Солнце уже поднялось достаточно высоко. Ночные тени медленно исчезали, растворялся среди деревьев обычный предутренний туман, и оживала птичья мелочь, живущая в кронах деревьях. Резко закричал и защелкал клювом попугай, где-то неподалеку взвизгнули проснувшиеся обезьяны.

— Кстати, Ойген, — сказал оберштурмфюрер. — Жрать хочется. Распорядись, чтобы подстрелили парочку бабуинов. Только пусть поставят глушители, пока нам шум ни к чему.

12. АФРИКАНСКАЯ ДЕРЕВНЯ БУБАРАЙ, ЮЖНЕЕ ОЗЕРА ВИКТОРИЯ. НАПАДЕНИЕ ВТОРОЕ

Ойген ун-Грайм остался голодным.

Нет, он не был брезгливым, но он видел, как удачливые охотники разделывают обезьян, и не мог отделаться от чувства, что присутствует при акте каннибализма. Пусть инструктора в последних классах бюргера и учили, что в случае тяжелых оперативных обстоятельств каннибализм вполне допустим, ибо помогает группе выжить, ун-Грайм никогда бы не смог заставить себя запустить зубы в кусок мяса, бывший совсем недавно его товарищем. Помнится, перед ними выступал майор абвера, бывший германский агент, за заслуги признанный арийцем и ушедший на заслуженный отдых. Его представили воспитанникам бюргера как бывшего резидента германской разведки Мищенко Ивана Григорьевича, русского из казаков. Плотный, слегка кривоногий, со смуглым лицом, которое оттеняли уже совсем седые волосы, с дружелюбным прищуром серых спокойных глаз, Мищенко рассказывал им, как в 1933 году во время очередной ходки на территорию советского Дальнего Востока, преследуемый пограничниками, он с группой проделал семисоткилометровый переход по тайге. При этом, утопив на переправе оружие и продукты, он убил самого молодого члена группы (они в подобных обстоятельствах все равно гибнут первыми, господа!) и его мясом вместе с остальными питался в течение двух недель.

— Главное, не думать, что ты ешь, — сказал бывший разведчик и диверсант. — Обычное мясо, может, слегка сладковатое. Жестче курятины и мягче, скажем, баранины… Думать надо о том, что твоя гибель ничем не поможет делу, а значит, ты должен выжить и записать принесенную жертву на счет врага, который вынудил тебя поступить таким образом. Принести в жертву одного, чтобы спасти остальных — вот чем должен руководствоваться командир в экстремальных условиях. Выжить, чтобы нанести существенный урон врагу.

Может, он и в самом деле был прав, но его рассказ Ойгену не понравился. Душок у повествования был нехороший. Вот и сейчас, увидев небрежно брошенные рядом с костром почти человеческие кисти передних лап шимпанзе, он вдруг вспомнил тот давний рассказ и уже не смог пересилить себя, ограничившись сублимированным соком, разведенным до нужной кондиции, и галетами.

Остальные ели молча, обычных шуток не было. Трудно было сказать, что тому оказалось виной — схожесть подстреленных обезьян с человеком или случившееся ночью нападение.

Вид у всех был весьма непривлекательный — ни дать ни взять, настоящие туземцы, только наличие оружия, белые шлемы БКС и пластиковые ранцы, которые оказались не по зубам (или что там у них вместо зубов) термитам, говорили о том, что на поляне находятся цивилизованные люди.

— Ротенфюрер, — сказал Венк. — Направьте в деревню две двойки. Пусть проведут разведку. Если все нормально, мы займем деревню. Подождем, что нам подскажут «файтеры» Херцога.

— На вашем месте я бы не рисковал, — сказал англичанин. — Там могут ожидать неприятные сюрпризы.

— Легко давать комментарии на случившееся, — с некоторым раздражением отозвался оберштурмфюрер. — Мне сказали, что вы специалист и хорошо ориентируетесь в местных делах. Хотелось бы услышать что-то более определенное и полезное.

Англичанин пожал плечами. Он был в накидке из лиан, сквозь прорехи ее проглядывало развитое мускулистое тело и курчавые рыжие волосы на груди.

— Я же и говорю, — упрямо сказал он. — В деревне вас могут ожидать неприятные сюрпризы. Дрессированные крокодилы, например. Говорят, что они охраняют деревню от пришельцев. И вообще, об этом колдуне говорят разное, но все сходятся на том, что он настоящий колдун.

— Ротенфюрер, — приказал Ойгену Венк, — скажите разведке, чтобы вели себя осмотрительно. И обязательно расскажите им о крокодилах. Это заставит наших людей быть более осторожными и внимательными.

Первую двойку составили ун-Крамер и ун-Отто, во вторую вошли ун-Ранк и его неизменный напарник ун-Грозе.

— Возьмите гранаты, — посоветовал Ойген. — И будьте предельно внимательны. Наш проводник что-то мямлил насчет охраняющих деревню крокодилов. Не думайте, что крокодилы медлительны, на самом деле они могут набирать скорость как «фольксваген» — быстро и незаметно. А уж о силе их челюстей я и говорить не буду, в Берлинском зоо был случай, когда одуревший от безделья крокодил напал на электрокар. Вы даже представить не можете, как он его разделал! На станинах шассе остались вмятины от зубов.

— Ничего, — сказал ун-Грозе. — Пуля из шмайссера успокоит любого. Даже крокодила, майн либер ротенфюрер. Но если его не возьмет пуля, граната или фаустпатрон возьмет наверняка.

— У вас на поиск тридцать пять минут, — сказал Ойген. — После этого возвращайтесь. Хорошо, если деревня окажется пустой. Можно будет отсидеться и зализать раны. И дождаться сообщения абвера. Черные не могли исчезнуть, «файтеры» их быстро засекут. Жаль, что не удалось застать их врасплох. Немного везения, и мы бы уже заслуженно отдыхали у моря, купаясь и загорая в ожидании подлодки. Но главное — связь, камрады, не забывайте о связи!

— Все будет нормально, — сказал ун-Крамер. — Тридцать пять минут — это более чем достаточно, мы успеем обежать эти хижины трижды, можете быть уверенными в том. А что касается отдыха? Я думаю, капитан Пильгау выделит нам пару часов для морских купаний. Он ведь знает, в каких условиях будет проходить наша служба.

Веселый, по-хорошему нахальный, он даже в собственноручно сплетенном травяном одеянии выглядел молодцевато. Вскинул руку к шлему, взмахом головы предложил двойкам следовать за ним.

Ойген ун-Грайм проводил их взглядом и вернулся под дерево, лишенное листвы и ставшее трухлявым и скрипучим. Сел рядом с Густавом Венком.

— Отправил? — поинтересовался оберштурмфюрер. — Инструктаж провел?

— Все нормально, — ответил Ойген. — Только не нравится мне все это. Брошенная деревня, термиты эти проклятые. У меня создается впечатление, что нас пытаются остановить. Просто предупреждают. Но ведь это дикари, Густав.

— Ты прав, — сказал оберштурмфюрер, спокойно принимая обращение ротенфюрера. — Они пытаются нас остановить.

— А мы? — спросил Ойген.

— А мы не остановимся, — буднично сказал оберштурмфюрер. — Приказы должны выполняться, еще не было случая, чтобы СС не исполнило приказ. Мы будем исполнять приказ. Кстати, как называется эта чертова деревня?

— Бубарай, — сказал англичанин, печально сидящий на поваленном дереве, из которого медленно сочилась труха, похожая на свежие опилки. — Что в переводе с местного наречия можно перевести как дом, где живет Бу, или место, пользующееся покровительством Бу. Выбирайте любой перевод, какой понравится.

— Мне больше нравится перевод про дом, — сказал Венк. — И еще хотелось бы, чтобы этот ваш трехголовый Бу и сейчас находился в своем доме.

И в это время со стороны деревни затрещали выстрелы.

Стреляли беспорядочно, словно люди впали в панику. Но этого не могло быть. Ойген ун-Грайм отправил в разведку наиболее хладнокровных и рассудительных бойцов.

Грохнул разрыв. За ним второй.

— Связь, камрад! — приказал оберштурмфюрер Венк. — Почему они не выходят на связь на общей волне, как приказывал я?

— Я их предупреждал, — сказал Ойген. — Особенно про связь.

13. ДИКАРИ. ЛИЦОМ К ЛИЦУ

В деревне было тихо и ничто не указывало на то, что еще десяток минут назад здесь шел яростный бой. Хижины оказались пусты, но огнеметчик аккуратно всаживал в каждую из них термитный заряд, и вскоре деревня полыхала, трещал и гулко стрелял высохший тростник, шипя, горели крыши.

Двойки, посланные на разведку, исчезли бесследно.

— Пусть не сжигает хижину этого самого Бу, — сказал Венк. — Посмотрим, что там у него.

Огнеметчик был аккуратен и исполнителен, но пожар был так силен, что пламя перекинулось и на хижину колдуна, прежде чем они добрались до нее.

— Я же приказывал, — раздраженно сказал Венк.

Англичанин держался возле него. Кажется, он считал, что безопаснее всего ему будет рядом с оберштурмфюрером. По выражению его лица было легко догадаться, что он не одобряет действия солдат.

— Ветер, — вздохнул Ойген.

— Все равно ты должен был это предусмотреть, — упрямо сказал Венк. — Где разведчики?

Ун-Грайм пожал плечами.

— И где ваши крокодилы? — иронически спросил Венк у англичанина.

Тот не ответил.

— Что-то не вижу, чтобы этот трехголовый Бу пытался погасить пламя, — Венк сел на бревно, лежащее у дороги. Раздраженный и злой, оберштурмфюрер смотрел на горящие хижины. Нашумели, напылили, а толку-то? Дикари ушли, а хижины они отстроят заново и в другом месте.

Над деревней, бесшумно покачиваясь, прошел серый диск «файтера», и Венк представил, что сейчас наблюдает полевой агента абвера. Фиаско, которое потерпел он, Венк, вот что наблюдал Херцог. Настроение от этой мысли не улучшилось. Вообще вся эта кампания развивалась как-то не так. Проклятые негры путали все карты. Венк задыхался от раздражения.

С другого конца деревни послышались крики.

— А вот и разведка, — невозмутимо сказал ун-Грайм.

Нет, этот парнишка неплохо держался, очень неплохо, еще раз отметил оберштурмфюрер. На него можно было положиться, а главное — он не нервничал и не суетился при неудачах.

— Крокодилы? — ликующе сказал ун-Крамер. — Хо! Командир, взгляните на этих крокодилов! Я сам буду их дрессировать!

Двойка ун-Крамера привела двух негров. Негры были в набедренных повязках, на их иссиня-черные тела кто-то нанес извилистые причудливые узоры белой глиной, и все трое были в искусно выделанных крокодильих шкурах. Ун-Крамер содрал с негров шкуры, и пленники сразу стали выглядеть беззащитно и жалко. Угрюмо сверкая белками глаз, негры смотрели на собравшихся солдат, которые в свою очередь во все глаза разглядывали пленников.

— Вот эта сволочь грохнула ун-Ранка, — сообщил ун-Крамер, ткнув дулом автомата меж лопаток одного из пленников. — Не знаю, чем он его бил, но Гюнтер едва не развалился надвое! Оберштурмфюрер, мы потеряли двоих, прежде чем взяли этих, — он снова ткнул дулом автомата в спину негра.

— Пленники? — заложив руки за спину, оберштурмфюрер Венк разглядывал аборигенов.

Будь он в форме, сцена эта смотрелась бы внушительно, но Венк стоял в самодельной набедренной повязке из лиан и травяной накидке, над которой белел шлем БКС. Казалось, что белый дикарь рассматривает черного дикаря. Разница была лишь в том, что за поясом белого дикаря чернел воронью вальтер.

— Пленные — это хорошо, — недобро сказал Венк и повернулся к англичанину. — Вы знаете местные наречия? Можете с ними объясниться?

Англичанин повернулся к негру, который казался старше других и что-то спросил его на непонятном, изобилующим гласными языке. Абориген гордо скрестил руки на груди, бросил короткую фразу в ответ и замолчал. На лице его видны были шрамы от надрезов, которые образовывали сложный замысловатый узор. Англичанин повернулся к оберштурмфюреру.

— Бесполезно, — сказал он. — Он ничего не скажет. Из гордости. Хотя и понимает суахили. Он из народа хадзапи. Они готовы принять смерть, но никогда не покорятся.

Абориген что-то коротко произнес и сплюнул.

— Он сказал, что все мы умрем, — сказал англичанин.

— Да? — с непонятной интонацией спросил Венк. — Это хорошо. Посмотрим, надолго ли хватит его гордости и непокорности.

На лице оберштурмфюрера блестели капельки пота, а в глазах отражалось пламя горящей деревни.

— Ойген, дружище, посмотрите, в какой из хижин еще сохранилось достаточно жа́ра!

Получить информацию на поле боя непросто, приходится прибегать к самым радикальным мерам. Надо, чтобы пленный заговорил, что с ним станется после допроса — никого интересовать не должно. Ун-Грайм понимал оберштурмфюрера, своевременная информация о планах противника всегда дает преимущества другой стороне. Жа́ра в хижинах пока еще хватало. Угрызений совести Ойген не испытывал. Фюрер освободил своих солдат от этой химеры. К тому же в данной ситуации пытка была вызвана необходимостью. Кто виноват, что пленные отказывались говорить добровольно?

— Господа! — сорвано сказал англичанин. — Вы же не собираетесь…

Да, именно это они и собирались делать.

— Заткнитесь, — сказал оберштурмфюрер Венк. — И никуда не отходите. Мне нужно ваше знание языка. Ведь вы не хотите, чтобы мы занимались этим просто так? Они должны заговорить, а все остальное лирика, мой милый англичанин, ничего не значащая лирика. Херцог молчит, его «файтеры» пока ничего не обнаружили. Вы не собираетесь умереть вместе с нами в случае подготовленного нападения черномазых? Тогда — помогайте! Думаете, кто-то из нас способен испытывать удовольствие от пыток и с наслаждением вдыхать запах горелого мяса?

— Господи, — простонал англичанин. — Вы же ничем не отличаетесь от этих дикарей!

— Да, — вздохнул оберштурмфюрер и развел руками. — Они хотят сварить из меня зуппе. Но они ошибаются, суп буду варить я. А все потому, что у меня лучший рецепт. И еще потому, что я более искусный повар!

Он повернулся к пленным, хищно вглядываясь в черные лица.

— Так который из них завалил ун-Ранка?

Ойген не любил такой работы. Всегда в подразделениях СС были люди, которые выполняли подобную работу в силу того, что это нравилось им. Для того чтобы пытать пленных, добиваясь от них необходимой информации, нужно особое призвание и мастерство. Обычно таким профессионалам для работы отводили место, где бы они могли заниматься делом, не смущая умов остальных. Здесь, наоборот — многие солдаты добровольно оттянулись подальше. Нет, они не боялись вида крови, они не боялись смерти, но одно дело рисковать и умирать в бою, и совсем другое — смотреть как медленно и неотвратимо приближают к смерти других, пусть даже и из стана врагов. В СС специалистов такого ранга звали «мясниками», их не сторонились, но и особой любви или уважения не испытывали. В конце концов, забойщик скота с мясокомбината — обычная рядовая профессия, но одно дело знать, что этот человек получает жалование за убийство коров и свиней, и совсем другое — видеть, как он цедит мелкими глотками стакан молока пополам с горячей кровью, слитой из только что разрезанного вымени еще мычащего животного.

— Свяжите их! — приказал оберштурмфюрер Венк.

Ойгену ун-Грайму самому хотелось отойти в сторону, но он был командиром, а потому не имел права на слабости, поэтому он стоял и смотрел, как ноги негра погружаются в пламя костра. Черное лицо негра блестело от пота, глаза стали невероятно огромными, и бело-голубые яблоки вдруг подернулись кровяной сеточкой лопнувших капилляров, негр замычал, безуспешно дергаясь в сильных руках солдат.

— Спросите его, где племя? — приказал англичанину оберштурмфюрер. — Что они намереваются делать и где, наконец, прячут своего проклятого колдуна!

14. ДЕРЕВНЯ БУБАРАЙ. НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ СПУСТЯ

— Как свиньи! — вздохнул Венк. — Ничем не лучше свиней! Даже искупаться нельзя. Знаешь, дружище, чего я сейчас больше всего хочу? Встать под душ и смыть с себя всю эту копоть и грязь!

В кустах всхлипывал англичанин, которому довелось присутствовать при допросе. Нервы проводника не выдержали.

— Хлюпик, — презрительно сказал оберштурмфюрер. — Вырождающаяся раса, чтобы там не говорили наши идеологи. Одно слово — англичанин. Мне этот допрос тоже не доставил какого-то удовольствия, я тоже считаю, что пытать людей — дикое варварство. Но если нельзя иначе? Если нельзя? К тому же они наших ребят положили. Каких ребят! Кстати, ротенфюрер, всем, кто участвовал в дознании, — двойную норму спирта из НЗ. Только время потеряли на этих черномазых.

Ойген осторожно покосился на две черных головешки, еще недавно бывших людьми. Он тоже не одобрял пытки, к тому же, не стоило про этих негров говорить так пренебрежительно, они показали себя мужественными бойцами. Старший даже не кричал, а шипел от боли, а младший явно боялся проговориться, не выдержав боли, а потому просто откусил себе язык. И все равно они вели себя достойно, очень достойно, не хуже славян из Казакии, с которыми судьба сталкивала Ойгена ун-Грайма.

— Что там Херцог? — поинтересовался оберштурмфюрер. — Он выходил на связь?

— Так точно, — сказал Ойген. — Последний раз сорок минут назад. Жалуется, что его «файтеры» ничего не могут найти. Джунгли!

— Черт побери! — выругался Венк. — Мы оснащены по последнему слову техники, у нас есть то, о чем колониальные войска могут мечтать. И что же? Мы бессильны перед зарослями и кучкой дикарей!

Он посидел, разглядывая дымящуюся хижину и безжизненные черные тела рядом с ней.

— Скажи камрадам, пусть это закопают, — раздраженно сказал Венк. — Терпеть не могу запаха паленого мяса.

— Что дальше? — поинтересовался Ойген. — Начнем движение?

— Куда? — Венк скривился. — Нет, дружище, теперь я и шагу не сделаю без того, чтобы точно не знать, куда эти дикари делись. Где этот чертов англичанин? Его дали нам как специалиста и как проводника. Что-то я не вижу от него большой пользы. Он только и умеет, что плакать над черномазыми. Клянусь памятью великого фюрера, о наших ребятах он так не скорбел. А ведь на болоте они спасли ему жизнь!

— Жаль, что мы сожгли деревню, — с непроницаемым видом сказал Ойген ун-Грайм. — Мы могли бы прекрасно отсидеться за ее частоколом.

— И ты туда же! — вздохнул оберштурмфюрер. — Согласен, наши действия были неправильны. Мы прекрасно могли бы отсидеться в деревне. Но ее нет. Зачем говорить об упущенных возможностях, разве тебя не учили в бюргере жить настоящим и никогда не сожалеть об утратах? Кстати, пусть люди осмотрят пожарище там, где была хижина этого долбанного Гарабомбы Бу, может, найдется что-то, заслуживающее внимания.

Ойген отдал распоряжение, и три двойки беспрекословно отправились к еще дымящимся остаткам хижины, которые и развалинами назвать было трудно. Глупо было надеяться, что там еще можно найти нечто и в самом деле заслуживающее внимания. Но приказы начальства не обсуждаются, они выполняются — молча и беспрекословно.

Ун-Крамер сидел на корточках у дубовой колоды в центре деревни. Щека у него была в крови, но вид благодушный — задание его двойка выполнила, более того — пленных взяла, получалось, что показал он себя с самой лучшей стороны и заслужил хорошие слова в ежегодную характеристику.

Рядом вольно расположились бойцы подразделения. Оглядев их, Ойген вдруг тревожно подумал, что до серьезных столкновений с аборигенами дело пока не доходило, тем не менее, ряды их серьезно поредели. Потери за два дня составили пять человек, глупые и — что еще более обидно — невосполнимые потери. И что еще более неприятно — вид у воинства стал совсем не воинским, дикарским он стал, отбери у солдат автоматы и шлемы БКС. А если дикари сумеют лишить их оружия?

На пепелище хижины колдуна, как и следовало ожидать, ничего достойного внимания не обнаружили. Да и вся деревня, точнее останки ее, выглядели жалко. Только два деревянных идола в виде стилизованных крокодилов, которых чудом пощадил огонь, грозно скалились на пришельцев.

Ойгену ун-Грайму вдруг показалось, что никаких дикарей нет, что это они, бойцы отряда «Зет-нойнцейн» являются погорельцами, потерявшими свою деревню, и еще у него было предчувствие, что добром их экспедиция не кончится, слишком чужие они этому душному миру, в котором даже цветы высовывают мясистые языки, изнемогая от жары.

15. ДЖУНГЛИ, ЮЖНЕЕ ОЗЕРА ВИКТОРИЯ. НАПАДЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Нет, никто их не потревожил.

Даже аборигены отравленных стрел из зарослей не пускали.

Была обычная ночь, похожая на все предыдущие — душная, злая, переполненная истошными криками ночных хищников и монотонным раздражающим звоном комаров и мошкары. Можно было лишь радоваться, что в репеллентах недостатка пока не было. Но от новой напасти они помочь не могли.

Утром оказалось, что оружие покрыто липкой гадкой слизью, слизь была в стволах, слизь покрывала внутренние детали, слизь была на телах бойцов, но сразу же выяснилось, что для человека она не опасна.

Другое дело — оружие.

Оберштурмфюрер приказал всем почистить оружие, но это не помогло, а быть может, даже усугубило последствия. К обеду автоматы начали сыпаться ржавчиной, ее становилось все больше, как и пораженных участков на металле. К двум часам дня стало ясно, что отряд остался безоружным.

— Ерунда, — отмахнулся оберштурмфюрер Венк. — Свяжемся с Херцогом, нам доставят новое. Этого добра на складах колониальных войск пока еще хватает!

Радист молча ткнул в никелированную панель, по которой расплывались пятна ржавчины.

— Внутри еще хуже, — уныло сказал он. — Одна радость — в пять-тридцать он выходил на связь. Он засек их, господин оберштурмфюрер. Они в десяти километрах восточнее и в хорошем темпе идут к побережью озера.

Венк встал.

— Ладно, — сказал он. — Они хотели рукопашной схватки? Они ее получат, или мне никогда не увидеть следующего звания. Ойген, поднимай всех. Мы не будем больше ждать. Если они уклоняются от схватки, мы навяжем им бой.

Без оружия? Ойген ун-Грайм сомневался, что у них что-то получится. Правда, у них еще оставались ножи, превосходные ножи, лезвия которых были выполнены из какой-то сверхпрочной керамики. Но что ножи, если утеряно все остальное? У них не оставалось ничего, даже гранат.

— Ерунда, — отрезал оберштурмфюрер. — Перед нами поставлена боевая задача, и мы ее выполним. Мы — СС, дружище!

Странное дело, Ойген не чувствовал уверенности, которую источал оберштурмфюрер. Постепенно в его душу закрадывалось сомнение в том, что задача и в самом деле выполнима. Не зря же этого трехглавого Бу считали могущественным колдуном. Постепенно он показывал им свое могущество — лишил одежды, теперь вот лишил оружия. Каким умным головам понадобился этот самый трехглавый Бу? Будь Ойген на месте начальства, он бы, не задумываясь, сжег джунгли вместе с этим проклятым племенем напалмовым дождем. И прогнал бы по пустоши колониальные войска на танках. Для уверенности, что возвращаться к этому вопросу не придется.

Англичанин после случившегося накануне держался несколько в стороне, в разговоры по собственной инициативе не вступал. Как показалось Ойгену, он даже был рад, что они лишились своего вооружения. И это еще раз утверждало ун-Грайма в мысли, что враг всегда остается врагом, особенно если он становится побежденным врагом.

По сигналу камрады начали собираться в центре деревни. Все они были в набедренных повязках и растительных плащах, некоторые уже отбросили бесполезные и ставшие ненужными шлемы БКС, у многих в руках были импровизированные копья, изготовленные на досуге для собственной защиты. Теперь, когда люди лишились оружия, сходство отряда с ордой бледнолицых дикарей стало еще более явственным. Тем не менее, о поражении никто не думал, все были настроены решительно и искали встречи с врагом. Все-таки СС давал людям исключительный нравственный заряд, с гордостью подумал Ойген, никто из солдат даже не помышлял отступить, все были готовы выполнить поставленную перед отрядом задачу любой ценой, даже если придется за это уплатить собственной жизнью. Было что-то гордое в этом небольшом отряде, готовящемся выступить на перехват дикарей.

— Камрады, — сказал оберштурмфюрер Венк. — Не было еще случая, чтобы какой-нибудь из отрядов СС оказывался в обстановке подобной нашей. Мы могли бы отказаться от выполнения поставленной задачи, сославшись на внешние обстоятельства. Но не в правилах воина СС уклониться от схватки. Нам предстоит сделать марш-бросок, чтобы захватить врага врасплох. И мы сделаем это. Фюрер всегда гордился своими солдатами, так давайте сделаем все, чтобы он не утратил веры в СС. Мы должны сделать даже невозможное, и сделаем это, не будь я Густав Венк, а вы элитой воинов рейха. Зиг хайль!

Уже позже Ойген ун-Грайм с грустью отметил, что единодушному воплю, раздавшемуся на поляне, могли позавидовать любые местные дикари.

Да, это был марш-бросок!

Ойген привык к бесконечным степям Казакии. Японцы, бывавшие у них на стажировке, от количества земли приходили в экстаз — у них подобным образом выглядел океан: от горизонта до горизонта. Но в таких условиях было легче воевать. Любой движущийся объект сразу обнаруживал себя, и оставалось только определить, кто это — друг или враг? Здесь же казались бесконечными заросли тростника. Под ногами хлюпало, травяные чуни, изготовленные в подобие русских лаптей, намокли и натирали ноги, к телам то и дело присасывалась разная дрянь, наподобие древесных пиявок, которые не считали себя насекомыми, а потому плевать хотели солдатской кровью на хитроумные репелленты, изготовленные немецкими химиками. Ойген бежал, опустив голову вниз, а потому видел впереди себя лишь мускулистые, заляпанные серо-желтой грязью ноги впереди бегущего, и его опять охватывало чувство, что вокруг бегут дикари, а он лишь один из них, вооруженный подобием копья, полный ненависти к тем, кого должен ловить, к тем, кто послал его в этот страшный, полный врагов мир, а вокруг слышалось тяжелое дыхание бегущих людей и чавканье ног, выдираемых из липкой бесконечной грязи.

— Быстрее! Вперед! — подбадривал оберштурмфюрер Венк, и от этих привычных лающих команд становилось легче на душе.

Англичанину взятый темп оказался не по силам.

Слабак из побежденного мира.

— Ротенфюрер, он не должен отставать от остальных! — распорядился Венк.

Начальству не надо думать над способом выполнения своих приказаний — два бойца группы «Зет-нойнцейн» по очереди несли англичанина на себе. Нельзя было сказать, что англичанину понравился этот способ передвижения, но Ойгену было плевать на его переживания.

Так было быстрее.

Они бежали, чтобы одолеть врага. Никто не собирался умирать для победы, не велика честь пасть в бою с дикарями. Чтобы победить, дикарей надо убивать, и при этом оставаться живыми. Они шли, чтобы победить. Они торопились сделать это, пока еще не растеряли силы. И именно потому, что очень хотели победить, попали в ловушку.

Ловушка была невелика, сразу чувствовалось, что туземцы готовили ее наспех. И все-таки два бойца из передовой группы угодили в нее. Дрогнул лиственно-травяной покров, скрывающий яму от постороннего взгляда, дико вскрикнул один из бойцов, кажется, это был ун-Небель, и когда приотставшие товарищи добежали до ямы, все было кончено. Попавшие в ловушку солдаты не могли выжить, у них для этого не было ни малейшего шанса — в черной и вязкой глубине ямы были установлены колья, которые усеивали дно ловушки так часто, что их невозможно было миновать. Оба эсэсмана нанизались на колья, словно куски мяса на шампур. Смотреть на это было неприятно даже Ойгену, имевшему боевой опыт и видевшему нечто подобное под Сальском, где партизаны из Сопротивления обожали подобные варварские методы ведения военных действий. Очевидной причиной подобного метода ведения войны объяснялась элементарной нехваткой огнестрельного оружия, но для пропагандистов эта была возможность еще раз подчеркнуть неполноценность славян и близость их к дикарям, которых никто из остеров никогда не видел вживую. Сейчас Ойген наблюдал коварство дикарей лично.

Для двух его товарищей, познакомившихся с ловушкой аборигенов более близко, опыт общения закончился куда более плачевно. И им уже нельзя было помочь. Только предать земле.

16. БЕСПЛОТНЫЙ КОЛДУН

— Дикари! Дикари! — оберштурмфюрера Венка трясло. — Ты когда-нибудь видел нечто подобное, Ойген? Они не умеют воевать как цивилизованные люди. А потому они должны сдохнуть! Дайте только добраться до этих черных свиней, мы еще посмотрим, какая у них кровь! Ун-Крамер!

— Здесь, мой кригман, — вытянулся солдат.

— Возьмешь напарника и проведешь ближнюю разведку. Не зарывайтесь, при обнаружении противника в контакт не вступать, а вернуться и доложить. Повтори?

— Провести ближнюю разведку. При обнаружении в контакт не вступать, вернуться и доложить о его передвижениях, — сказал ун-Крамер.

— Исполнять!

Венк еще раз посмотрел в яму, сморщился, отвернулся и безнадежно махнул рукой.

— Какая штабная крыса мне все это наворожила, — пожаловался он Ойгену. — Сидеть теперь в полярных снегах до самой выслуги! Сколько человек мы уже потеряли?

— Двоих при нападении двуногой жабы, — начал разгибать пальцы Ойген, — еще одного ужалила змея, два человека пропали бесследно при разведмероприятиях в деревне… Теперь потеряли еще двоих… Семь человек, оберштурмфюрер!

— И это до непосредственного столкновения с противником, — простонал Густав Венк. — У вас на востоке были такие потери?

— Конечно же, были, — неохотно сказал Ойген ун-Грайм. — Там ведь живут не дикари. Обычные люди, только не совсем полноценные. И с гранатометами, если они попадают к ним в руки, они управляются не хуже немецких солдат. Если колхозник умеет водить трактор, он и с «тигром» управится. Однажды в станице Вешенской, где когда-то жил один русский святой, стоявшие там танкисты поспорили, сумеет ли русский лояльник завести «тигр» и проехать пятьдесят метров.

— Завел? — без интереса спросил оберштурмфюрер.

— Завел, — угрюмо подтвердил Ойген. — И куда его лояльность делась! Передавил окружающих и дунул в степь. Его потом «Хейнкели» с 8-й воздушной армии неделю отлавливали. В балках прятался. А командира танковой роты разжаловали и сослали в какой-то уральский укрепрайон. Вообще, оберштурмфюрер, это вранье, что русские не умеют воевать. Дрались они отчаянно, в Новочеркасске мы потеряли много людей, там пришлось даже братскую могилу устроить, как полагается, — с обелиском и Вечным огнем. Только ребятам было уже все равно.

Он обратил внимание, что англичанин жадно прислушивается к его словам, и замолчал. Что ни говори, а враг, даже побежденный, останется врагом. Никогда островитяне не простят рейху Ковентри и Лондона, разрушенных массированными бомбардировками. Ишь, вслушивается. Аж дыхание затаил! Он почувствовал неожиданную неприязнь к этому бледному худосочному лакею, который оказался никудышним проводником и паршивым специалистом.

Вот так они и живут — кланяются, готовы задницу лизать, но повернись к ним этой самой задницей, обязательно получишь нож в спину. Конечно, англосаксы более культурны, чем все другие входящие в рейх народы. Лягушатники хуже их, хотя женщины у лягушатников красивые. Ойген один год отдыхал на Лазурном побережье, до сих пор сохранил об этом самые приятные воспоминания. Культура, обслуживание прекрасное и проститутки недорогие. А вход в кинотеатры для немцев вообще бесплатный. И в музеи тоже. Правда, в музее они с ун-Лернером не ходили, некогда было. Однако загорели так, что на черномазых похожи стали. Может, негры тоже на самом деле белые, просто загар у них такой сильный. Солнце-то палит нещадно, даже за листвой деревьев от зноя и духоты не спрячешься.

Воспоминания о средиземноморском рае были неуместны, но Ойген никак не мог отрешиться от них. Как звали ту французскую проститутку? Точно, Мишель ее звали. Красивая была девочка, но стерва дикая и слишком уж деньги любила. Ойген, отправляясь в отпуск, получил толстую пачку оккупационных марок, да и на кредитной карточке в «Дойчпротекторатбанке» у него скопилась приличная сумма, ведь четыре года без отпуска из-за Ростовского мятежа оттрубил, так из отпуска вернулся с грошами в кармане и пустой кредиткой. Правда, не жалел об этом, ни капельки не жалел. Больше у него таких баб не было, с этой француженкой даже девочки рейха, с которыми их сводили, чтобы дать свежую кровь метрополии, даже они сравниться не могли.

Ойген вдруг ощутил тоску.

— Ротенфюрер, — резкий голос оберштурмфюрера Венка привел его в себя. — Проверьте, как организовали оборону люди. Дикари могут напасть в любое время. Прикажите людям, чтобы проявляли бдительность и внимание!

И в это время англичанин что-то невнятно и сдавленно произнес, указывая рукой в направлении, куда ушла двойка ун-Крамера.

Среди примятого разваленного тростника стоял невысокий белый седобородый человек в белой бесформенной хламиде.

Увидев, что его заметили, старец сделал рукой резкий жест, словно приказывал им уходить.

— Задержать! — приказал Венк, но прежде, чем эти слова сорвались с губ оберштурмфюрера, несколько человек попытались это сделать самостоятельно, бросившись к старику с разных сторон. Попытка оказалась неудачной, солдаты только столкнулись между собой, руки их беспрепятственно прошли через плоть старца.

— Трехголовый Бу! — ахнул англичанин, осеняя себя крестным знамением. — Это он. Про него так и говорили — бесплотен и в то же время вещественен. Хайек его видел в прошлом году, Джонстон его тоже видел, они так и говорили — высок, сед и бесплотен.

Призрак (а иначе его назвать было просто невозможно) еще раз взмахнул рукой, повелительно указывая на юг, откуда пришел отряд.

И исчез.

— Кажется, нас просто выпроваживают, — сказал Ойген ун-Грайм.

— Белый, — с отвращением сказал Густав Венк. — Белый! И с этими обезьянами!

— Надо уходить, — осторожно сказал англичанин. — Оберштурмфюрер, надо уходить, пока нас отпускают!

Венк подтянул его к себе.

— Отпускают? Кто осмелится решать за меня что-то в этих джунглях? Я возьму этого колдуна и посажу на кол. Нет, я не повезу его в Берлин! Велика честь для этой белой сволочи! Я просто посажу его на кол и посмотрю, каково ему там будет! Трехголовый, говоришь? Так вот, в скором времени у него не будет ни одной головы, не будь я Густав Венк, оберштурмфюрер СС!

В чем-то Ойген ун-Грайм был согласен с англичанином. На таких невыгодных условиях ему еще не приходилось вести бой. Против них было все: джунгли и его обитатели, жара, отсутствие оружия и цивилизованной одежды, наконец, эти проклятые дикари. Но упрямство, привитое ему еще в бюргере, мешало Ойгену согласиться с проводником. СС не уходит, тем более оно никогда трусливо не бежит с поля боя. «Честь или смерть!» — такой вот девиз был у бюргера, где воспитывали ун-Грайма.

— Они захлебнутся в крови, оберштурмфюрер, — сказал Ойген ун-Грайм.

— Сумасшедшие, — сник англичанин. — Вы все — сумасшедшие. Я согласился оказать вам помощь в операции, но будь я проклят, если подписывался умереть в джунглях вместе с вами!

— Кто говорит о смерти? — надменно выставил голую ногу из-под травяной юбки обештурмфюрер Венк. — Немецкий солдат всегда говорит лишь о победе, потому что он уверен в ней!

И тут со стороны, где засели туземцы, показался негр. Сказать, что это был просто негр, значило погрешить против истины. Негр оказался высок, плечист, и даже на расстоянии было видно, как под черной кожей перекатываются мышцы. Он взмахнул копьем и что-то закричал, показывая копьем на юг.

— Он говорит, чтобы мы уходили, — торопливо перевел англичанин. — Он говорит, что племя под защитой великого Бу и Бу не позволит причинить ему какой-нибудь вред.

— Спроси, как его зовут! — приказал оберштурмфюрер.

Англичанин что-то прокричал, выслушал ответ и повернул к Венку бледное лицо.

— Он говорит, что его зовут Бу!

— Ясно, — хмуро сказал Венк. — Значит, и этого ловить бесполезно. Как ты говорил? Вещественен и бесплотен?

— Это серьезное предупреждение, — сказал англичанин. Надо отходить. Мы не в том положении, чтобы злить дикарей.

— Плевать, — сказал оберштурмфюрер. — Мы не отступим. А этого колдуна я посажу его бесплотной задницей на кол!

Вернулась двойка, посланная на разведку.

— Господин оберштурмфюрер, — доложил ун-Крамер. — Мы нашли дикарей. Они рядом. Стоят лагерем. Господин оберштурмфюрер, мы насчитали почти сотню воинов!

17. ДВЕ СТАИ. СХВАТКА

Сотня воинов!

И это против тридцати эсэсовцев, к тому же измученных и лишенных привычного оружия. Ойгену ун-Грайму стало тоскливо.

Атака в таких условиях была чистым безумием, в ней легко можно было положить людей и ничего при этом не выиграть. Немецкий солдат уверен в победе, это оберштурмфюрер верно сказал, но на этот раз сам Ойген принял бы предложение колдуна и отступил, чтобы потом вернуться нормально вооруженным и полным сил. Выигрывает тот, кто не боится отступить. Но оберштурмфюрер не собирался отступать. На взгляд Ойгена он сейчас утратил способность к рассудительности. Рассудительность оказалась в плену у его гнева. Густава Венка требовалось убедить в необходимости временного отступления. Разумеется, СС думает только о победе, но ни в одном уставе не сказано, что ради победы нельзя временно отступить. Не показать свою слабость, а сманеврировать, чтобы выравнять положение или получить лучшую позицию. Но Густав Венк не признавал отступлений, и по всему получалось, что из оберштурмфюрера дикари все-таки сварят свой зуппе, и не только из него одного.

Больше всего Ойгену ун-Грайму хотелось, чтобы пузатый маленький абверовец прислал в этот район свои «файтеры», заметил их бедственное положение и вызвал на подмогу геликоптеры с их пулеметами и «слепыми» ракетами, способными нанести по местности и противнику мощный удар. Но в чудеса ун-Грайм не верил. И надежд на команду у него не было. Слишком быстро они растратили свое преимущество, впору и в самом деле поверить в колдовство.

— Ойген! — привел его в чувство голос оберштурмфюрера. — Иди на совет. Будем думать, как нам всыпать перцу этим чернозадым!

— Впору думать, как уберечь собственные задницы, — буркнул Ойген. — В отличие от нас они прекрасно ориентируются в здешних местах. Да и преимущество в живой силе на их стороне!

Красное лицо Венка побагровело еще больше.

— Да ты трусишь, солдат? — изумился оберштурмфюрер. — Запомни, не было еще случая, чтобы Венк отступал без боя. В конце концов, это просто дикари, грязные вонючие дикари. Мы справимся с ними, мой друг, каждый из наших ребят стоит не меньше десятка чернокожих!

— Мне опасения ротенфюрера кажутся обоснованными, — вступил в разговор англичанин. — Разумнее будет вернуться на базу, вооружиться, пополнить потери и тогда…

— Только не вам учить нас воевать, — прервал его оберштурмфюрер. — Если бы мы воевали по вашим правилам, вы и русские нас разбили бы. Но получилось наоборот — мы ходим по Лондону, а не вы по Берлину! Так что вам лучше помолчать, мой английский камрад!

— Я не англичанин, — сказал проводник. — Я имею честь быть ирландцем. Падение Британии дало независимость и нашей стране. Поэтому я и взялся помогать вам.

Венк хмыкнул и повернулся к ун-Грайму.

— Твои предложения, камрад?

Ойген еще раз оглядел измученных людей, потом с надеждой посмотрел в небо. «Файтеров» Херцога не было видно.

— Мы не можем принимать открытый бой, — решился он. — Только мелкими стычками можно чего-то добиться. Надо организовать оборону и засады. Если аборигены вздумают напасть, мы должны уничтожать отдельные группы, не ввязываясь в масштабный бой. Так у нас останутся некоторые шансы.

Венк презрительно оглядел ротенфюрера и сплюнул.

Не зря говорят, что не стоит полагаться на первые впечатления, следует внимательнее приглядеться к человеку. Ротенфюрер поначалу казался ему рассудительным и хладнокровным, а вот попали в переплет, и все недостатки ун-Грайма высветились, как городские закоулки поутру.

— Мы будем атаковать, — сказал оберштурмфюрер.

Ближе к полудню в зарослях схлестнулись две орды. От самого боя у Ойгена ун-Грайма остались обрывочные смутные воспоминания. Сделанные из листвы и лиан плащи стесняли движения, поэтому солдаты остались, как и противник, — в одних набедренных повязках. Орущая черная орда столкнулась с вопящей белой ордой, все поделилось на кровавые жестокие эпизоды, некоторые из которых врезались в память, а некоторые бесследно забылись. Ойген не видел, как погиб Венк, но память сохранила, как пронзительно кричал и беспорядочно размахивал руками на поднятом негром копье из обожженного бамбука ун-Метцель, как отчаянно резался на ножах с чернокожим ун-Бозе, как пригвоздили к болотной земле одного из самых веселых участников экспедиции ун-Нетцеля. А потом все смешалось, и остались только искаженные лица вопящих, воющих людей, схватившихся не на жизнь, а на смерть. Черные дрались отчаянно, им было что защищать. Но и штурмманны СС не уступали им в храбрости и отчаянности, им некуда было отступать. Вокруг слышались крики, вопли, крепкие портовые выражения, тяжелое дыхание бойцов, выполняющих тяжелую и смертельную работу. Трещал и покачивался тростник, а счастье никак не могло выбрать победителя этой беспощадной схватки.

И тут где-то вдали неуверенно ударили и застучали тамтамы.

Негры исчезли, оставив противников считать павших и зализывать раны.

Дорого далась СС эта схватка! Из личного состава уцелело шесть человек, каждый из которых имел ранения разной тяжести. Оберштурмфюрера Венка нашли в окружении четырех черных воинов. Оберштурмфюрер дорого продал свою жизнь. Впрочем, он дрался не один, рядом с кригманом нашли окровавленного англичанина, еще сжимающего в руках бамбуковое копье, в котором роль наконечника играл керамический нож, крепко привязанный к стеблю измочаленной жилой лианы. Лезвие ножа было в крови. Англичанин, несомненно, был пацифистом, но он тоже хотел жить, а потому дрался за свою жизнь с отчаянием и храбростью воина СС.

Чуть в стороне лежал ун-Крамер. Этот был еще жив. Он попросил привести к нему Ойгена. Ротенфюрер взглянул на раненого и понял — ун-Крамеру с такими ранами долго не протянуть.

— Что, брат кригман, плохо мое дело? — ун-Крамер силился улыбнуться. — Все правильно… Все как учили — во славу рейха!

— Лежи спокойно, — сказал Ойген. Не для того чтобы остановить штурмманна, а для того, чтобы только не молчать.

— Только не надо слов, — ун-Крамер попытался улыбнуться. В левом краешке губ пузырилась кровь, и это был очень плохой признак, означавший, что ранение затронуло легкие. — Я сам все понимаю. Не жалею, все правильно… Тебя жалко. Если выберешься из этой переделки, служить тебе до старости. Во славу рейха. — Он скривился и тихо спросил: — Ойген, ты здесь?

— Здесь, Отто, здесь, — Ойген сжал широкую и горячую ладонь товарища.

— Я вот что понял, — сказал ун-Крамер, невидяще глядя сквозь него. — У всех кровь одинаковая, — зрачки у ун-Крамера были широко открыты, словно он внимательно вглядывался в свое недалекое будущее, ресницы слабо подрагивали. — У всех кровь… — в горле у него булькнуло, и пальцы стремительно холодеющей руки больно сжали предплечье Ойгена. Лицо ун-Крамера начало сереть, на нем выступили капельки пота, но он собрался с силами и договорил: — Она красная, Ойген!

— Лежи спокойно, — сказал ун-Грайм. — Я тебя понимаю.

— Ты не можешь этого понять, — ун-Крамер силился приподняться. — А кровь у всех одинаковая. Потому что все хотят жить. Они… Они были слишком добры к нам… Сначала нас просто хотели остановить. Но мы не остановились. И теперь…

Он замолчал, переводя дыхание.

— Что теперь? — склонился к нему Ойген.

Ун-Крамер едва заметно улыбнулся.

— Теперь они не оставят нас в покое. Мы все останемся здесь.

К его лицу уже слеталась мелкая серая мошкара, привлеченная запахом крови, и по широкому длинному листу куста, под которым лежал ун-Крамер, спешила, торопилась на скорое пиршество серая древесная пиявка.

Глаза ун-Крамера медленно гасли. Жизнь покидала его сильное тело не без сожаления, но ун-Грайм ничем не мог помочь товарищу. Разве что одним — он наклонил лист и брезгливо раздавил собравшихся с его внутренней стороны мелких хищных насекомых, не забыв и о пиявке, от которой осталось лишь небольшое влажное пятно с неровными очертаниями.

Ойген выпрямился. Оставшиеся в живых люди выжидающе смотрели на него.

— Будем уходить, — сказал Ойген.

Они не хоронили погибших — болото все равно возьмет свое, зачем же прятать от него то, что его обитателям принадлежит по праву? Если оберштурмфюреру Венку самой судьбой было уготовано попасть в дикарский зуппе, могли ли они воспрепятствовать этому? С судьбой не спорят. Даже великий фюрер Адольф был фаталистом — он верил, что тот, кто овладеет копьем судьбы, которым римский воин в свое время облегчил участь мучающегося на кресте Христа, станет во веки веков непобедимым.

Но, говоря откровенно, даже не в фатализме заключалось дело.

Сил для того, чтобы выкопать павшим могилы, у оставшихся в живых не было.

18. МИНУС ДВА. ТРЕТЬЯ ГОЛОВА КОЛДУНА

Ротенфюрер Ойген ун-Грайм оглядел оставшихся в живых.

Шесть человек осталось, включая его самого. Впрочем, двоих можно было смело числить в покойниках. Нет, спасти их было еще можно, но для этого требовался санитарный самолет, но о нем не стоило и мечтать. Поэтому тяжелораненые были обречены. Они сами понимали это.

Ойген ун-Грайм присел перед первым. Ун-Отто был хорошим солдатом, Ойген сочувствовал ему. И ничем не мог помочь.

— Пора? — еле шевеля синими губами, спросил ун-Отто.

Ойген кивнул.

Штурмманн сжал его руку.

— Ты был хорошим командиром, — сказал он. — А этого засранца Венка я терпеть не мог. Где нож?

— Прощай, — сказал ротенфюрер, вкладывая нож в руку раненого. — Ты тоже был хорошим солдатом. Ты был прекрасным солдатом. Встретимся в Валгалле, кригман.

Ун-Отто сделал все правильно. Ойгену осталось только закрыть ему глаза.

Второй тяжелораненый был из последнего пополнения. У него были две глубокие раны в животе, и он все время требовал пить. Но воды ему не давали, и это усугубляло пытку болью. Увидев присевшего рядом Ойгена ун- Грайма, раненый прикрыл лихорадочно блестящие глаза.

— Я не хочу умирать, ротенфюрер, — сказал солдат.

— Это судьба, — мягко сказал Ойген. — Иначе ты станешь обузой для товарищей. Из-за тебя могут погибнуть другие. А ты обречен. С такими ранами не живут, солдат!

По щекам солдата катились слезы. Ойгену было безумно жаль его, но ничего нельзя было сделать. Тяжелый закон войны: в безнадежных условиях окружения тяжелораненый должен умереть, чтобы не стать обузой для товарищей.

Раненый всхлипывал, не открывая глаз, шевелил губами, и Ойген его понял. Солдату не хватало решимости, ему требовалось помощь.

Он поднялся.

— Энке, — сказал он, умышленно опуская приставку к фамилии, словно ему дано было право возводить людей в истинные арийцы. — Помогите товарищу.

А вот это являлось его правом. Начальник в СС всегда имеет власть над жизнью и смертью подчиненного, он имеет право послать его на смерть во имя интересов сообщества. Сейчас он имел право приказать убить его. Делать этого ужасно не хотелось. Но он обязан был отдать такую команду. Во имя остальных.

Энке с ножом в руке склонился над раненым. Тот последний раз всхлипнул. И затих.

Теперь их осталось четверо.

Четверо против смертельно враждебного леса.

Пока еще живые.

Ротенфюрер выпрямился. Ун-Энке, ун-Кугель, ун-Гиббельн стояли перед ним. Раненые, кровоточащие, но живые. И Ойген обязан был вывести их из этого гиблого места. Они должны были дойти до цивилизованных мест, чтобы потом вернуться и отомстить. Где-то в глубине леса пели тамтамы. Ойген ун-Грайм не знал языка барабанов. Возможно, они сообщали о победе местных над белыми пришельцами, быть может, они пели гимн черным храбрецам, ему это было безразлично. Трое солдат стояло перед ним. Их предстояло вывести из леса.

— Пошли, — сказал Ойген ун-Грайм, ротенфюрер СС.

И они отправились в обратный путь. Горстка храбрецов из павшего воинства. Ничтожная горстка храбрецов.

Тростник, шурша и похрустывая, расступался перед ними и смыкался за их спинами, под ногами чавкала болотная жижа, жужжали мухи и мошкара, гудели шмели, и все вокруг было мирным, спокойным, словно совсем недавно в глубине зарослей не бушевала кровавая схватка. Репеллентов почти не осталось, мошкара донимала, через несколько часов безостановочного движения, когда они приблизились к лесу, раны загноились и немилосердно чесались, но трогать их было нельзя. Хотелось пить, но мутную жижу из многочисленных лужиц пить было нельзя, а обеззараживающие таблетки кончились.

— Терпите, — приказал Ойген. — Попьем у поселка унгу из родника.

И они терпели, сосредоточенно и хмуро двигаясь по оставленным ориентирам. К вечеру они вышли к деревне. И не узнали деревни — следов пожарищ почти не осталось, на месте хижин вставал молодой бамбук, зеленые стрелы его уже были почти в человеческий рост. Ойген ун-Грайм и не знал, что бамбук растет так стремительно.

Они расположились у родника. Вода в нем была прозрачной и холодной. Ключ бил из камня и падающая вниз вода образовывала нечто вроде маленького водопада, обрушиваясь вниз, она заполняла углубление, выдолбленное в огромной деревянной колоде. Здесь они утолили жажду и промыли раны.

— Будем располагаться на ночевку, — решил Ойген ун-Грайм. — Устроимся чуть в стороне, аборигены могут нагрянуть неожиданно. Запаситесь водой, быть может, потом мы уже не сможем воспользоваться родником.

Дежурили по очереди. Ойген не сделал для себя исключения, более того, он отвел для своего дежурства самую трудную часть ночи — предутренние часы, когда слипаются глаза и засыпаешь помимо воли. Костер развести было нечем, мошкара донимала, мазь от нее кончилась и, чтобы как-то избавится от укусов, солдаты обмазались жидкой грязью, которую набрали под колодой. Вид у них был не боевой, все четверо выглядели бродягами, пропившими все на свете. Ойген уже в который раз подумал, что, в сущности, они ничем не отличаются от дикарей — шелуха цивилизованности сползла с них вместе с одеждой, оружием и химическими препаратами. Цивилизованный человек от дикаря отличается немногим, они эти отличия утратили. Он вдруг поймал себя на том, что даже думать стал иначе — теперь он мыслил короткими лаконичными фразами, в которых не было места прошлому и будущему, в них жило только настоящее. Наверное, так мыслили дикари.

Идти предстояло долго, путь не казался безопасным, а надежд на Херцога и его «файтеры» не оставалось. Разумеется, абверовец уже обнаружил их исчезновение и конечно же он весь день гонял машины над джунглями, пытаясь их разыскать. Он уже наверняка сообщил в Берлин и штаб колониальных войск, что группа «Зет-нойнцейн» под командованием оберштурмфюрера Венка загадочно исчезла в джунглях, но трудно было предположить, какую позицию там займут. Скорее всего, в ближайшие дни они могли надеяться только на себя самих. Мысль была неутешительной, но справедливой.

Ночью пошел дождь. Особого облегчения он не принес, но разогнал мошкару. Ун-Грайм слышал стук дождя на широких листьях лиан, и думал, что им предпринять, чтобы вырваться из лесного ада. Потом он все-таки задремал и проснулся от прикосновений будящего его ун-Энке. Пришло время его дежурства.

Дождь прекратился, но от деревьев несло сырым знобящим холодом. Где-то неподалеку в густых кронах нависающего леса обиженно всхлипывала одинокая обезьяна.

— Ротенфюрер, — сказал ун-Энке. — Я видел свет.

— Где?

— Там, — ун-Энке рукой показал направление. — Голубоватый такой, неяркий свет. А потом он вдруг погас.

Глупо было думать, что у туземцев имелись электрические фонарики, но в первый момент Ойген так и подумал.

— Давно? — негромко спросил он.

— Минут двадцать назад, — так же тихо ответил ун-Энке. — И никаких звуков. Словно привидение по лесу бродило.

— Спи, кригман, — мягко сказал Ойген, сообразив, что свет мог привидеться бойцу от усталости и нервного напряжения. — Отдыхай. Твой командир будет внимательным.

Солдаты спали.

Ойген ун-Грайм смотрел на них с жалостью и пониманием. Всего три дня потребовалось джунглям и дикарям, чтобы разделаться с элитным подразделением СС. Пожалуй, на это не были способны даже русские партизаны. Те воевали осторожно, за ними были деревни с жителями. Аборигенам этого континента оглядываться было не на что. Жители деревень были легки на подъем и в случае опасности быстро устремлялись в джунгли, унося на себе нехитрый деревенский скарб. Стоимость травяных хижин ничтожна, их легко отстроить заново, поэтому деревни вообще не брались в расчет. У дикарей не было слабых мест, их подводило только отсутствие вооружение. Но и здесь превосходство СС оказалось эфемерным. Стоило аборигенам лишить их оружия (а ун-Грайм уже не сомневался, что это каким-то образом сделали аборигены), и СС оказалось в равных условиях с дикарями, пожалуй, даже в худших условиях, ведь они уступали дикарям в численности и в знании местности. Налет цивилизованности исчез, дикари оказались против дикарей.

«Этот покойный ирландец был прав, мы уже ничем не отличались от них, только цветом кожи. В каждом из нас спал дикарь. Странно, а ведь я даже не знаю, как звали этого ирландца, — вдруг подумал Ойген. — Даже название инструмента, которым пользуются в деле, обычно знакомо, а вот имени человека, с которым вместе с нами рисковал жизнью, и который погиб за чуждые ему цели, осталось неизвестным».

Он мог назвать имя любого из группы «Зет-нойнцейн», а вот имени ирландца он так и не узнал.

Вот так.

И тут Ойген ун-Грайм насторожился.

Среди деревьев блуждало голубое пятно, словно по лесу и в самом деле бродило привидение. Пятно это то удалялось, то приближалось, и как-то неожиданно оказалось рядом с ним. Теперь это выглядело так, словно во тьме чащи кто-то вырубил голубой прямоугольник, похожий на дверь, раскрытую в загадочный мир.

Ойген напрягся, его рука помимо воли потянулась к ножу. Прямоугольник света казался невероятным и вместе с тем обещал людям неведомые опасности.

— Вы видите, ротенфюрер? — послышался сбоку осторожный шепот ун-Энке. — Что это?

Ойген сам хотел знать, что перед ним. Он досадливо качнул рукой за спиной, привычно подавая ун-Энке знак, означающий, что он должен замолчать и вместе с тем проявлять бдительность, обеспечивая защиту командира со стороны.

В голубоватом проеме что-то шевельнулось, и показался человек. Нет, не человек, на человека это существо походило лишь очертаниями: голова, две руки, две ноги — привычные признаки принадлежности к человеческой расе. Вместе с тем у существа было вытянутое вперед лицо, обтянутое гладкой, кажущейся полированной кожей. Выделялись глаза — желтые, огромные, с вертикальным зрачком. Одето существо было странно и непривычно.

— Дикари, — сказало существо, и Ойген не сразу сообразил, что оно говорит по-немецки. Удивляться не стоило. В распоряжении колдуна осталось много немецких голов, не все они принадлежали мертвым, наверняка на поле боя остались и тяжелораненые.

— Зачем вы пришли в лес? — поинтересовался хозяин голубого прямоугольника.

— Мы пришли за тобой, — сказал Ойген ун-Грайм. — Ведь это тебя зовут трехголовым Бу?

— Зачем я вам? — продолжило допрос существо, не отвергая того, что и в самом деле является трехголовым Бу.

— Приказали, — честно сказал Ойген. — Есть люди, которые хотят увидеть тебя, исследовать и понять. Они приказали привезти тебя.

— Исследовать и понять, — Ойгену показалось, что существо вздохнуло. — Что могут исследовать, а тем более понять дикари?

— Мы — великая раса, мы — арии, — оскорбился ун-Ойген. — Нам уже почти принадлежит мир, а скоро будет принадлежать все, включая звезды.

— Но вы-то не принадлежите к числу господ, — каким-то образом существо проникло в суть взаимоотношений «унов» с остальным рейхом. — Вы — слуги, а ваши хозяева где-то там, на другом континенте.

— Мы — дети рейха, — возразил ун-Грайм. — Поэтому мы защищаем его.

— Тогда зачем вы пришли сюда? — без выражения поинтересовалось существо. — Дом охраняют, находясь рядом с ним. Но вы не сторожа, вы — завоеватели. А завоеватели не могут быть разумными. Разум — это всегда попытка понять, а не подмять под себя непохожего. Почему вы не ушли, когда вас предупредили?

«Потому что этот идиот Венк решил пожертвовать людьми, чтобы сохранить незапятнанным собственное имя», — едва не ответил Ойген, но сдержался.

— Мы никогда не уходим, — ответил ротенфюрер. — Даже когда нам приходится уходить, мы возвращаемся. СС не терпит поражений!

— Это похоже на угрозу, — отметил хозяин голубого прямоугольника. — Глупая угроза, вы даже не знаете, кому угрожаете. Вы даже не знаете, доберетесь ли до дому.

— Придут другие, — сказал Ойген. — Они будут приходить, пока не одержат победу.

— Победу над кем? — существо говорило бесстрастно. Его беседа с Ойгеном напоминала допрос в гестапо, когда следователь не торопится, зная, что рано или поздно добьется своего.

— Над тобой, — бесстрашно сказал Ойген.

— Бедные дикари, — снова сказало существо в прямоугольнике. — Вы даже не знаете, что исследовать куда интереснее, чем покорять. Для того чтобы исследовать, не надо захватывать и волочь к себе, это принцип паука. Но он тащит жертву к себе в нору, чтобы сожрать. Ему не до исследований. Для исследования надо обязательно выбрать естественную среду, в которой живет объект, в противном случае ты рискуешь многого не понять.

Шмайссер бы ему с разрывными пулями! С такого расстояния промахнуться было просто невозможно. Ойген ун-Грайм стиснул кулаки.

— Уходите! — сказал хозяин голубого прямоугольника. — И не возвращайтесь, пока не поумнеете. Дикарь, прикоснувшийся к тайне, ничего не поймет, он так и останется дикарем. Те, кто послал вас, должны это понимать. Они сами — потенциальный объект изучения. Скажите, что придет время, когда я стану изучать их. Но это будет не скоро. Уходите, вас не будут преследовать. Сообщите своим вождям, что меня не стоит искать. Это бесполезно и не нужно. А для тех, кого отправят на поиски, просто опасно.

Свет погас, и на Ойген ун-Грайма со всех сторон надвинулась чмокающая, шуршащая, потрескивающая тьма.

— Что это было, ротенфюрер? — подал голос ун-Энке. — Кто это был?

— Нам подан знак, — задумчиво отозвался Ойген. — Нам сообщили, что наше присутствие здесь нежелательно.

— Это был тот самый колдун?

— Может быть, может быть, — Ойген вздохнул. — В Берлине его и в самом деле считают колдуном. Но лично я поостерегся бы играть с названиями. Я бы назвал его исследователем. Похоже, он здесь по делу. А мы ему неосторожно попытались помешать.

— Будь он проклят! — выругался ун-Энке. — Будь он проклят, этот колдун вместе со своими черномазыми дружками. Из-за них погибло столько ребят!

Вокруг медленно серело.

Джунгли просыпались.

Начали свои споры сварливые гиббоны, пронзительно и неприятно закричала, рассыпалась в нервном хохоте невидимая птица. Она словно издевалась над людьми.

— Буди остальных! — приказал Ойген. — Пока они не передумали, нам надо уйти как можно дальше от этих мест.

И с тоской подумал, что карта осталась у оберштурмфюрера Венка. Не зная местности, в лесу можно было бродить до скончания веков. Но ун-Грайм верил, что везение будет на их стороне. Не зря же его прозвали Нибелунгом!

19. СМЕРТЬ ГЕРОЕВ. ЗИГФРИД УН-ЭНКЕ

Люди не выспались, они были измучены и потому не скрывали злого раздражения.

Грязные, голые, они расчесывали укусы насекомых. Ранки воспалились и сочились кровью. К спине ун-Гиббельна чуть ниже левой лопатки присосалась большая пиявка, которая раздулась от высосанной крови и стала похожа на серый шар размером с кулак. Ун-Энке помог товарищу, осторожно удалив пиявку ножом. Следовало прижечь ранку, но сделать это оказалось нечем.

Ун-Энке был невысоким крепышом с широкими плечами и великолепно развитыми мышцами груди и живота. Круглое лицо его казалось безмятежным, словно не он в конце ночи наблюдал появление третьей головы колдуна Бу. А быть может, именно поэтому он был спокоен — знал, что препятствий, кроме природных, у них на обратном пути нет. Особыми успехами по службе он не блистал, еще при формировании группы «Зет-нойнцейн» ротенфюрер листал его личное дело, которое состояло из послужного списка и общих характеристик. Ун-Энке служил в Норвегии, судя по всему, и сам был выходцем из северных регионов, потом отличился в подавлении Балканского восстания, был рекомендован в формирующийся отряд «Зет-нойнцейн» штурмбанфюрером Пфефером. За какие грехи штурмбанфюрер избавился от ун-Энке или просто подписал приказ об отчислении в связи с указаниями свыше, из личного дела узнать было невозможно. Бюргер в Осло ун-Энке окончил с отличием.

— О случившемся ночью никому ни слова, — предупредил ротенфюрер. — Ты ничего не видел. Ты меня понял, Зигфрид?

Ун-Энке кивнул.

Они вышли в рассветных сумерках, когда окружающая листва и трава еще не обрели свой естественный зеленый цвет, а все вокруг казалось нерезким и расплывчатым. Одолевала мошкара, которая ухитрялась пробиться даже сквозь грязевую корку, покрывающую тело солдат. Видимо, оттого они и шли довольно шумно, ломая кустарник и безжалостно приминая высокую трескучую траву.

И все-таки темп, который они взяли, оказался неплохим. Солнце не добралось до зенита, а оставшиеся в живых бойцы группы «Зет-нойнцейн» уже шли по узнаваемым местам. Именно где-то здесь произошла схватка с чудовищем, но ун-Грейм продолжал сомневаться, пока они не наткнулись на могилу. Свежий бугорок пророс зеленой щеткой пока еще редкой травы.

Ун-Энке повел себя странно.

Он низко склонился и принялся бродить вокруг могилы, вглядываясь в траву.

— Черт, — бормотал он. — Где же она? Должна быть где-то здесь!

— Какого черта? — спросил Ойген ун-Грайм.

— Обожди, командир, обожди… — теперь уже ун-Энке встал на четвереньки, словно неожиданно сошел с ума. Встал и тут же поднялся обратно, держа в руках зеленое рубчатое ядрышко гранаты.

— Есть! — и виновато глядя на Ойгена ун-Грайма, объяснил: — Я ее потерял, когда могилу копали. А как к могиле вышли, дай, думаю, поищу. Все же не с пустыми руками будем, я в нее и запал ввернул.

Одинокая граната в руках ун-Энке казалась подарком судьбы.

Она и навела Ойгена ун-Грайма на мысль поискать оружие солдат, убитых монстром. В случившейся суматохе нападения их автоматы никто не забрал, да и незачем это было — каждая лишняя единица оружия сверх табельного отягчала руки солдат.

Искали недолго. Кровавых пятен уже не было, и тростник успел выпрямиться, но автоматы нашлись. Автоматы покрывали пятна ржавчины, но все-таки это было оружие. В каждом магазине — по тридцать патронов, ведь ун-Ботц и ун-Дерек не выстрелили ни разу. Атака монстра оказалась слишком стремительной.

Странное дело, оружие придало солдатам уверенности в себе. Оружие снова сделало их сильными. В небольшом озерце, более похожем на большую лужу, вода оказалась теплой, почти горячей. Они смыли с себя грязь, становясь похожими на прежних белокурых бестий, способных опрокинуть и смять любого врага.

— Теперь можно и поохотиться, — весело сказал ун-Гиб-бельн. — Жрать хочется, в животе словно два гестаповца спорят между собой.

— Патроны надо экономить, — строго сказал ун-Грайм. — Нам еще долго идти.

— Слушаюсь, камрад ротенфюрер! — шутливо вытянулся ун-Гиббельн. — Мне бы только дичь увидеть, я ее одной пулей сниму.

Вскоре они вышли к чистой воде.

На солнце блестели овальные гладкие листья какого-то водяного растения, над которыми возвышались красивые нежно-фиолетовые цветки. Цветков было много, они уходили к горизонту. Был бы жив проводник-ирландец, он бы объяснил, что это растение называется эйхорнией, или водяным гиацинтом. Но ирландец лежал в общей могиле, если только не попал в негритянский зуппе, которого так опасался оберштурмфюрер Венк.

Ун-Гиббельн и в самом деле оказался метким стрелком. Очень скоро он доказал это. Выстрел, и большой серый гусь предсмертно затрепетал на чистой воде заводи близ камышей. До него было метров тридцать, не более.

— Сейчас, — сказал ун-Энке. — Сейчас я его достану!

Он положил гранату на траву, стянул с себя пластиковый ранец с остатками химических препаратов, лекарств и бинтов, щедро уложенных туда специалистами из Управления тылового и хозяйственного обеспечения, сбросил грубый, уже начинающий шуршать плащ, сплетенный из размочаленных волокон лиан, и бесстрашно полез в воду.

— Зигфрид, осторожней! — сказал ротенфюрер.

— Не волнуйтесь, ротенфюрер, — безмятежно сказал ун-Энке. — Я хорошо плаваю!

— Смотри, чтобы тебе в член не заползла рыбка, о которой говорил абверовец, — предостерег ун-Грайм. — Придется тогда подаваться в евнухи!

— Сказки! — ун-Энке браво поплыл к еще трепыхающейся птице.

Он не доплыл до нее метра четыре, когда вода вокруг птицы словно вскипела, на мгновение стало видно светлое с желтизной брюхо, в воде скользнула гигантская длинная тень, на спокойной поверхности озера, тревожа листья эйхорнии, расплылись и заплясали круги, а гусь исчез с поверхности воды, словно его и не было.

— О, черт! — ун-Энке повернул назад и яростно замолотил руками по воде, торопясь вернуться к берегу, где стояли товарищи.

Он почти успел, но существо, жившее в глубинах озера, все-таки оказалось быстрее и проворнее человека. Стоящие на берегу люди увидели еще раз огромное длинное желто-белое брюхо, вскипела вода, пронзительно крикнул ун-Энке, до пояса показался из воды и погрузился с головой. Некоторое время среди огромных гладких листьев виден был участок взбаламученной темной воды, потом листья сомкнулись, и даже следа не осталось, указывающего на то, что совсем недавно, минуты назад, здесь разыгралась трагедия.

— Крокодил, — равнодушно констатировал ун-Гиббельн. — Надо же! Кто мог подумать?

— Камрады, не сходите с ума. Мы должны дойти, — сказал ротенфюрер. — Потому что мы знаем то, что не знает никто.

И отряд — теперь уже из трех человек — потянулся по берегу, чтобы дойти до цивилизации и спастись.

Гранату забрал ун-Кугель.

20. СМЕРТЬ ГЕРОЕВ. ФРИДРИХ УН-КУГЕЛЬ

Про ун-Кугеля из личного дела можно было узнать одно — немногословен, надежен и имеет твердый характер. Как и все, он был верен идеалам национал-социализма, окончил Варшавский бюргер, два года практиковался в Освенциме, поэтому ежегодно давал подписки о неразглашении государственной тайны и допрашивался на полиграфе сотрудниками гестапо. Видно, были в Освенциме секреты, которые требовалось сохранить от посторонних. Сам ун-Кугель отмалчивался, на подначки товарищей не отвечал, воевал рассудительно, имел красно-белые нашивки за ранения в Татрах, где войска СС подавляли восстание местного населения, сопротивлявшегося нацификации.

Было ему двадцать четыре года, ун-Кугель занимался штангой, даже участвовал в соревнованиях во время Берлинских игр одна тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года и занял какое-то призовое место.

Он и в самом деле был немногословен. За все время их марш-броска ун-Кугель едва ли сказал пару фраз. Сам он старался держаться справа от ротенфюрера, чтобы в случае необходимости оказать ему огневую поддержку. Собственно, ничего особенного в том не было, именно так предписывал действовать Полевой устав, но ун-Кугель занял свое место без команды, а это подкупало.

Зато ун-Гиббельн говорил за двоих.

Размахивая руками и припрыгивая при ходьбе, ун-Гиббельн шутил, словно пытался освободиться от недавно пережитого ужаса.

— Жрать хочется, — сказал он во время очередного привала, разглядывая волосатые черные орехи, гроздью свисающие с дерева.

— Мы даже не знаем, съедобные ли они, — заметил Ойген.

— Можно попробовать, — вызвался штурмманн.

— И потом загнуться от отравления, — ротенфюрер был настроен пессимистично. — Хватит играть, Фридрих. Лучше подождем более удобного момента и дичи, вкусовые качества которой нам будут знакомы. Верно я говорю, Болен?

Ун-Кугель коротко кивнул. Он сидел, задумчиво подбрасывая на широкой ладони гранату, и ун-Грайм дал бы многое, чтобы прочитать его мысли.

Есть и в самом деле хотелось.

А природа, словно специально, дразнила их, то показывая округлые длинные рожки неизвестных плодов, то привлекая внимание крупными сочными ягодами на зеленых ветвях незнакомых кустарников. Среди травы что-то кудахтало, пищало, манило своей доступностью.

Ротенфюрер был слишком увлечен поиском дороги в зарослях, поэтому он не заметил, как идущий последним ун-Гиббельн сорвал несколько ягод и бросил их в рот, тут же сморщившись от кислости плодов.

Зато это заметил крепыш ун-Кугель и покачал головой: поведение товарища ему не нравилось: командир прав, и в еде следовало проявлять осторожность. Не все, что красиво, обязательно съедобно. В этом ун-Кугель однажды уже убедился сам. Поэтому он только покачал головой:

— Ох, и дурак же ты, братец!

— Трус никогда не станет арийцем! — ответно усмехнулся ун-Гиббельн.

Ун-Кугель трусом не был. Приходилось ему заглядывать в дуло смерти. Да и в Освенциме, о службе в котором ун-Кугель никому не рассказывал, он узнал цену смерти. Его туда направили согласно заключению психологов, но в концлагере Фридриху не понравилось. Он служил во внешней охране. Охранники показались ему туповатыми людьми, которых не интересовал окружающий мир. Заключенных в лагере было мало, да и те, кто туда попадал, в лагере надолго не задерживались, их быстро куда-то переводили. Иногда ун-Кугель удивлялся: утром прислали транспорт, а вечером смотришь, а транспорт уже куда-то перенаправили и бараки опять пусты. И еще ун-Кугеля поразили склады, до потолка набитые ношеной обувью, одеждами, очками. Было непонятно, для каких целей хранилось это барахло и откуда привозилось. Внутренняя охрана хранила молчание.

Ун-Кугель бомбардировал начальство рапортами, упирая на то, что он полевик и не обучался охране объектов. Ему повезло: кто-то из высших чинов, получив рапорт ун-Кугеля, вспомнил его как спортсмена. Высокий чин принял участие в неудачливой судьбе призера Берлинских игр. Так ун-Кугель попал в элитное подразделение «Зет-нойнцейн».

Ун-Кугель последний раз явился в гестапо, чтобы дать подписку о неразглашении того, что ему стало известно за период службы в Освенциме, расписался и полюбопытствовал, к кому ему обращаться по этому вопросу в дальнейшем. Инспектор гестапо засмеялся:

— Можешь не волноваться, — сказал он. — Тебя найдут, если это будет необходимо. Но ты направлен в Антарктиду, кригман. Клянусь, пингвинам ты можешь рассказать все и даже немного приврать.

Фридриху ун-Кугелю было все равно, куда его направляют.

К тому времени он уже узнал правду об Освенциме. Концлагерь не был местом отбытия наказания, он был комбинатом, на котором быстро и надежно уничтожали инакомыслящих. Об этом Фридриху рассказал пожилой фельдфебель из старослужащих черных СС. Звали его Густавом Ринком, он служил в Освенциме с сорок второго года. «Ты не представляешь, малыш, — рассказывал он, дыша на Фридриха перегаром и табачным дымом. — Раньше их сюда привозили тысячами, особенно жидов. Хорошее было время, я отложил на свадьбу дочери, купил себе «фольксваген» после большого перемирия и сыну такой же купил».

— А что делали с жидами? — равнодушно спросил ун-Кугель. — Отправляли на историческую родину?

Фельдфебель засмеялся.

— Это ты хорошо сказал, — покашливая и кивая головой, согласился он. — Отправили на историческую родину! Да, малыш, их всех отправили на историческую родину — на небеса. Видишь эти трубы? Как ты думаешь, что это?

— Там печи для сжигания мусора, — сказал ун-Кугель.

— Мусора? Именно там их всех и сжигали, малыш. Чтобы здесь была чистота. А перед этим загоняли в газовые камеры. Это была грязная работа, малыш. Очень грязная, но и очень выгодная. Главное было — не попадаться. Иначе тебя могли обвинить в том, что ты обкрадываешь рейх!

— Так все это барахло, что лежит на складах… Оно что, принадлежало им?

— Рейх должен быть экономным, — засмеялся фельдфебель Ринк. — Разве иначе построишь социализм, хотя бы и для одной нации?

В тот раз Фридрих ун-Кугель испытал отвращение: его учили в бюргере, что СС и выгода несовместимы, а тут ему рассказали, как СС, пусть черные, обирали заключенных, к тому же обреченных на смерть. Это было выше его понимания. Ун-Кугель был рад, что его служба в лагере закончилась. Но вместо лагеря он попал сюда, в джунгли, и стал свидетелем гибели всего отряда.

Почти всего. У него было нехорошее предчувствие, что смерть ун-Энке была не последней в этот день.

И он не обманулся.

Монстр — точная копия напавшего на солдат во второй день экспедиции — вылетел из тростника неожиданно. Его прыжкам позавидовал бы вратарь дрезденской футбольной команды Пропп. На свою беду именно он, ун-Кугель, оказался первом на его пути. Зверь схватил ун-Кугеля, пронзая тело мощными клыками, и ун-Кугель понял, что пришло его время умирать. Он сохранял самообладание и сознание до последнего момента, а потому действовал хладнокровно и решительно — выдернул чеку и бережно опустил гранату в глотку хищника. На происходящее вокруг он не обращал внимания, сосредоточившись на себе и звере, и потому не видел, как ротенфюрер и ун-Гиббельн поливали зверя огнем из двух стволов. Сознания он не терял, а потому воспринял взрыв гранаты как толчок, заставивший зверя содрогнуться, но так и не увидел, как взрыв разорвал туловище зверя изнутри, расплескав по широким листьям тростника пронзительно голубую кровь.

21. СМЕРТЬ ГЕРОЕВ. МАНФРЕД УН-ГИББЕЛЬН

Манфред ун-Гиббельн был долговяз и уныл. Унылое выражение его лицу придавал длинный нос, казалось, что он вот-вот вздохнет и скажет беспросветное: «Я же говорил…» Ун-Гиббельн был помешан на женщинах. И его постоянно переполняла зависть. Даже за общим столом ему казалось, что раздающий кладет лучшие куски в тарелки соседям. Менее всего ротенфюреру хотелось выбраться из джунглей именно с ним. Несмотря на вечно унылое и кислое выражение лица, ун-Гиббельн был умелым и опытным бойцом, который дрался с лягушатниками де Голля в Алжире и участвовал в Индийском походе пятьдесят девятого года, который по случаю ранения ун-Гиббельна в случайной стычке с англичанами на афгано-индийской границе продолжился уже без него. Существовало неписаное правило, по которому солдат или офицер, получивший ранение в военной экспедиции, от дальнейшего участия в ней освобождался. Ун-Гиббельн расстраивался по этому поводу, он мечтал побывать в Индии, ему кто-то сказал, что там самые красивые женщины, а проститутки поражают своей дешевизной.

— Представляете? — качая головой, говорил он товарищам. — А в храме Любви они вообще отдаются бесплатно, это их обязанность. Можно изучить Камасутру и не заплатить за это ни пфеннига.

— Тогда подожди немного, — успокаивали его. — Вот рейх поднимет знамя над полуостровом, и ты сможешь поехать туда в составе оккупационных войск. Тем, кто воюет, обычно ничего не достается, кроме пуль и осколков. Пенку снимают те, кто приходит потом.

— Вам легко говорить, — вздыхал ун-Гиббельн. — А молодость проходит!

У Манфреда ун-Гиббельна была плоская грудь, покрытая редкими рыжими волосами, которые из-за грязи, в которой они мазались на ночь, казались черными. И он выглядел недовольным, хотя радоваться надо было, что судьба оставила в живых именно тебя.

До выхода из леса оставалось не более двух часов нормального хода, и ротенфюрер ун-Грайм справедливо полагал, что на этом их мучения закончатся. Сделав по берегу полсотни километров, они выходили к поселению, где располагался полевой агент Херцог.

— Приму душ и завалюсь спать, — мечтал ротенфюрер. — Все отчеты, все объяснения потом, потом! Как ты считаешь, Манфред?

— Перед сном надо плотно закусить, — с лихорадочным блеском в глазах отозвался ун-Гиббельн. — Я бы съел хороший кусочек копченого окорока и запил его дюжиной кружек холодного пива!

— Об этом и не мечтай, — сказал Ойген. — Такого удовольствия тебе придется дожидаться до Гамбурга. А капитану Пильгау придется возвращаться туда. Вдвоем мы с тобой не составим команды для Новой Швабии!

Они неторопливо шли вдоль берега, внимательно поглядывая по сторонам. У каждого осталось по половине обоймы — слишком мало, чтобы чувствовать себя в безопасности.

— Командир, — сказал ун-Гиббельн. — А я вот слышал, что в Африке есть одно дерево. Называется оно йохимбе. Пожевал кору этого дерева и на трое суток кроватных утех снарядился. Вот бы надрать с этого дерева коры! В публичных домах Гамбурга мы стали бы знаменитостями!

— Ты когда-нибудь не думаешь о бабах? — с веселым недоумением поинтересовался Ойген.

— Я всегда о них думаю, — возразил ун-Гиббельн.

— А я думаю об ун-Кугеле, — вздохнул Ойген. — Все-таки он молодец. Он и в последний момент думал о нас. Не выдерни он чеку из гранаты… Ну и шкура была у этого двуногого крокодила, ее даже шмайссер не взял!

— Надо было стрелять по глазам, — сказал ун-Гиббельн. — Мы просто растерялись, когда он схватил Фридриха. Но я тебе скажу, командир, трудно было сохранить хладнокровие в такой обстановке!

— Нам бы дойти, — задумчиво сказал ротенфюрер. — Нам бы дойти, Манфред!

— Дойдем, — уверенно сказал ун-Гиббельн.

И ошибся.

На очередном привале его неожиданно вырвало, потом еще раз. Ун-Гиббельн извивался на траве, исторгая полупереваренные черные ягоды и тягучую вязкую слюну.

— Что с тобой, Манфред? — склонился над ним ун-Грайм.

— Ягоды… — штурмманн виновато и с животным страхом смотрел на ротенфюрера.

Через пять минут его снова скрутил приступ тошноты. Теперь он блевал кровью. Ойген ун-Грайм растерянно рылся в аптечке. Там было многое, даже ампулы с противоядием, спасающем при укусе опасных змей. Он заставил ун-Гиббельна выпить несколько таблеток от диареи, подсознательно полагая, что они не помогут. Лекарство не помогло. Страшно было смотреть, как ун-Гиббельн мучается, и ротенфюрер, бессильный помочь товарищу, отошел за кусты и долго сидел на прогретом солнцем бугорке, стараясь не вслушиваться в стоны.

Жечь надо было этот мир! Жечь! Жечь!

Когда он вернулся, ун-Гиббельн уже был мертв. Он лежал в позе эмбриона, у него были искусаны губы, даже по лицу штурмманна было видно, что умирал он тяжело. За последние дни ун-Грайм устал от вида смерти. Поэтому он не стал хоронить товарища. Зачем? Джунгли возьмут свое. Некоторое время он с тупым любопытством наблюдал, как серая древесная пиявка медленно подбирается к холодеющему телу, чтобы насосаться отравленной крови, потом поднял автомат ун-Гиббельна, отсоединил магазин, выщелкнул патроны, бросил магазин в траву и набил магазин своего автомата. Один патрон оказался лишним, и ун-Грайм небрежно бросил его в висящий через плечо ранец.

Постоял над трупом, брезгливо раздавил пиявку, совсем уже близко подобравшуюся к руке покойного, и пошел прочь, ориентируясь по солнцу, уже опускающемуся к линии горизонта. Он был полон ненависти к окружающему миру. Быть может, именно поэтому мошкара кусала особенно зло, не давала ему ни секунды покоя, и защититься от нее было нечем. А впереди была ночь, и желтые глаза, уже светящиеся в стремительно чернеющей чаще, и юркие тени, мелькающие среди деревьев, — все говорило о том, что и она будет жестокой и беспощадной.

Ротенфюрер Ойген ун-Грайм мечтал о мщении.

Но еще больше ему хотелось вырваться из этого ада.

22. ОЙГЕН УН-ГРАЙМ. ГОЛЫЙ ДИКАРЬ ИЗ КУЛЬТУРНОЙ СТРАНЫ

Вставшее солнце застало его в пути.

Ойген шел на север. По его подсчетам, оставалось пройти не так уж и много. Позади оставался лес, в котором кипела жизнь, в котором под каждой щепкой, под каждым камнем скрывались таинственные и загадочные существа, сути и назначения которых не могли понять люди. Где-то там было странное существо, изучавшее чернокожих аборигенов, а потому взявшее их под свое покровительство.

Прежней ненависти уже не было.

Странные мысли одолевали ротенфюрера.

Помнится, оберштурмфюрер Венк думал о том, нужна ли Африка немцам. Ойген знал это точно — не нужна. Может быть, когда-нибудь, потом, но сейчас рейх в ней просто не нуждался. Нет, конечно, существовали определенные города, месторождения, в которых добывался нужный рейху металл. Но эти леса следовало оставить в покое. Там не было ничего полезного, там жили только хищные звери, пиявки, пауки и вымершие во всем мире рептилии. Следовало оставить эти леса ее обитателям, дать им свободу, пусть они живут, как хотят. Это был особенный мир и, наверное, странное существо рассуждало правильно: этот мир следовало не покорять, а изучать. Ойген вдруг представил себя в роли исследователя леса и покачал головой: это было не для него. Он был солдатом, хранящим мир и спокойствие в рейхе. Но наверняка в рейхе нашлось бы много людей, для которых изучать гораздо важнее, чем покорять. Странное дело, теперь Ойген видел в этих словах особый смысл. Не покорять, а изучать. Не жечь напалмом, не стрелять, а находить общий язык, вживаться в психологию живущих в лесу существ… Жизнь коротка, быть может, каждое существо, появившееся на земле, имело право на существование, иначе в чем был смысл его появления?

Мысли были новыми, чужими, и оттого пугали.

«Зря нас бросили сюда, — вдруг подумал Ойген. — Я стал другим. Остальные навсегда остались в лесу, а из оберштурмфюрера Венка туземцы сварили превосходный суп, жаль только, что оберштурмфюрер не видел, как в закипающую вокруг него воду кидают коренья и травы. Он это заслужил.

Зачем нас отправили сюда? Чтобы мы легли мертвыми в лесах? Разве в Берлине не знали, с чем нам придется столкнуться? И были ли мы первыми?»

Эта мысль показалась ему важной.

Лес постепенно сгущался, он словно смыкался вокруг ротенфюрера, мягко трогая его языками лиан. Ойген почувствовал отчаяние. Он уже не понимал, куда идет, и все-таки упрямо продирался сквозь кусты, находя звериные тропки. Это было опасно, очень опасно, но иначе в дремучих зарослях невозможно пройти.

«Бесполезно, — подумал Ойген. — Сюда не стоило лезть с оружием. Здесь бесполезно стрелять, потому что против того, кто приходит завоевывать, встает вся природа. Мы сунулись сюда с автоматами. Этого не следовало делать. Те, кто послал нас, ничего не поняли. Нас просто подставили, чтобы посмотреть, что может этот колдун. А ему и не пришлось что-то делать. Все сделала природа, а завершили аборигены. Наверное, сюда не надо было приходить с автоматами, сюда следовало приходить без оружия, чтобы понять. Даже аборигенов».

Наверное, он нашел нужную мысль — почти сразу же исчезла изъедающая тело мошкара, не стало слышно зловещего шуршания по сторонам, да и непроходимые джунгли, казалось бы, расступились, чтобы дать Ойгену дорогу. Теперь он почти не спотыкался, а когда увидел под ногами следы от танковых гусениц, едва не завопил от восторга, понимая, что спасен, что теперь он выберется из этого страшного места, под зеленым непроницаемым покровом которого остались все его камрады.

Он шел, зажав в кулаке чудом сохранившуюся у него пряжку от ремня, на которой готическим шрифтом было выдавлено «С нами Бог!» — странное и бесполезное заклинание, которое ничем не помогло им в этой экспедиции, прежде всего потому, что они пришли в лес карателями.

И, прежде чем Ойген ун-Грайм выбрался из леса, он увидел странное, невероятное существо — красный длинношеий олень с гордыми рогами легко раздвинул густые заросли, замер, оглядывая голого человека, всхрапнул, потянулся к нему умной красивой мордой, обнюхивая обожженную и изъеденную гнусом кожу, потом фыркнул, словно узнал Ойгена, и исчез в зарослях, оставив после себя примятую листву и сломанные сучья.

Ойген вышел на опушку леса.

Где-то недалеко ревел тракторный пускач, на открывающейся равнине голубело блюдце небольшого озера, рядом с которым высилось несколько десятков покрытых шифером домиков. Бунгало полевого агента Херцога выделялось размерами, добротностью постройки и поблескивающими антеннами дальней связи рядом с ним.

Он поднял голову.

Гриф, сопровождавший их отряд до последней смерти и теперь наблюдавший за ним, сделал последний круг и, лениво взмахнув крылом, полетел назад, словно выполнил свою задачу и теперь оставлял человеку право самому решать, как он будет жить дальше.

Ун-Грайм вытер лицо. Он выжил. Он выжил!

Его вдруг переполнила безудержная радость, словно он невредимым вышел из тяжелейшего боя. Он выбрался в цивилизованный мир, и все могилы остались позади. Волею случая на костях судьбы ему выпала редкостная удача.

В бунгало полевого агента Херцога рядом с работающей радиостанцией сидел человек в гражданской одежде. Даже на первый взгляд становилось понятным, что это сидит человек, облеченный властью и оттого могущий многое.

— Да, — сказал человек. — Результаты получились интереснейшие. Вот видите, Зиверс, я же говорил, что исследования дают лучший результат, если они проводятся в той среде, где обитает объект! Элитное подразделение СС! Он справился с ними шутя. И это говорит о том, что следует продолжить работу. Пока мы выявили лишь некоторые аспекты того, что он умеет. Но следует полно раскрыть его потенциал. Да, да, именно это я и имел в виду. Направьте сюда «Зет-айнунднойнцейн». Численность можно оставить прежней. Вы заметили, что он не оставляет свидетелей?

Его собеседника не было слышно. То, что он говорил, предназначалось лишь одному человеку.

Человек закурил. По голубоватому дыму и запаху было видно, что курит он дорогие египетские сигареты, такие не по карману рядовому функционеру.

— Боже мой, Зиверс, — досадливо сказал человек. — Разве можно жалеть пушечное мясо? В конце концов, выигрыш стоит сожженных свечей. Я говорил вам и еще скажу, что это всего лишь дикари, не более того. Цивилизовать их и поднять до уровня рядового немца просто невозможно. Кстати, вам не кажется, что опыты не слишком чисты? Мы сталкиваем лбами дикарей, а пытаемся понять третью, более цивилизованную силу. Возможно, по своему развитию она превосходит любого обитателя земли. Надо радоваться, что у нас появилась такая возможность. «Уны» для того и воспитываются, чтобы рисковать жизнью, защищая интересы рейха.

Он помолчал еще немного, вслушиваясь в ответ далекого собеседника, потом досадливо раздавил сигарету о дно пепельницы.

— Послушайте, Зиверс, — сказал он. — Исследования санкционированы рейхминистром, о них знает фюрер. Это вы понимаете? Я требую доложить материалы рейхминистру Кальтенбрунннеру, пусть он рассудит нас.

Человек помолчал, слушая собеседника, и закурил новую сигарету.

— Хорошо, хорошо, — примирительно сказал он. — Копии материалов наблюдения я сегодня же отправлю почтовой ракетой. Кстати, скажите Брауну, что его «файтеры» идеально подходят для негласных наблюдений. Великолепная машина! Но я настаиваю на продолжении исследований. Мы не знаем, что это за существо, мы не знаем, откуда оно, в конце концов, мы до сих пор не выяснили, на что оно способно. Добавилось только одно: оно умеет поддерживать биологические контакты разного рода, включая насекомых и некоторые виды микроорганизмов. Это существо включает разные биологические виды в общее содружество. Но многое пока остается неясным. Что значит жизнь трех сотен «унов»? Они счастливы, они отдали свои жизни во имя процветания рейха. А мы должны думать о будущем рейха. Уже сейчас ясно, что этот трехголовый Бу — существо не из нашего мира. А значит, в обозримое время нам предстоит встреча с его собратьями. Мы должны быть готовы к ней. Нам придется драться. Поэтому я требую, чтобы моя позиция была рассмотрена советом «Аненэрбе» и лично господином Кальтенбруннером. До свидания, Зиверс, я жду людей. Мне просто необходим новый инструмент для исследований.

Человек закончил говорить и некоторое время задумчиво курил, неумело пуская в воздух перед собой кольца дыма.

Гнев и возмущение ощущал ун-Грайм. Гнев и возмущение. Одно дело самому чувствовать себя недалеким дикарем, совсем другое — слышать, что тебя им считают. Даже не дикарем, тебя считают бездушным инструментом для исследования. Все жертвы, понесенные отрядом, были предусмотрены хитроумными специалистами из «Аненэрбе»!

Он шевельнулся.

Человек замер, осторожно положил сигарету в пепельницу и медленно повернулся. На лице человека появилась кривая улыбка.

— Бог мой! Кого я вижу? Ротенфюрер, вам удалось вырваться живым? Кто-то ворожит вам на небесах! Я рад, что вы живы! Честное слово, рад! Ведь вы неоценимый свидетель происходившего.

Он встал, с брезгливым любопытством разглядывая опухшее от укусов насекомых красное лицо Ойгена ун-Грайма.

— Досталось вам? — со снисходительной жалостью поинтересовался человек из «Аненэрбе». — Ничего. Я прикажу…

— Я слышал ваш разговор, — хрипло сказал Ойген. — Значит, во имя процветания рейха?

— А, да, — сказал человек. — Но этот разговор вам не предназначался. Ротенфюрер… вас, кажется, зовут Ойген ун-Грайм? Так вот, Ойген, приведите себя в порядок, отдохните, а потом мы обстоятельно поговорим обо всем. Договорились?

— Разве можно договориться с дикарем? — криво усмехнулся Ойген. — Вы правы, совершенно правы, во мне живет дикарь. Злой дикарь, который не может простить смерти собратьев.

Бешенство и злоба переполняли его. Бешенство и злоба.

— Тридцать девять человек, — стонуще сказал он. — И мы были не первыми!

— Такова работа, ротенфюрер, — человек из «Аненэрбе» попытался улыбнуться. — И потом, вы ведь давали присягу!

— Я давал присягу рейху, а не «Аненэрбе», — возразил Ойген, выжидательно глядя на собеседника.

— Жаль, что вы так и не поняли, что это одно и то же, — вздохнул человек из «Аненэрбе» и попытался выхватить пистолет. Но он был любителем. Неумелым и цивилизованным любителем.

А Ойген ун-Грайм был не просто профессионалом, он был хорошо обученным дикарем, поэтому пока рука его врага только нащупывала рукоять пистолета, палец жаждущего мести ротенфюрера уже нажал на податливый курок верного друга по имени шмайссер.

Перешагнув через упавшего человека, он подошел к стеллажам, сбросил травяные лохмотья, нашел комплект обмундирования и неторопливо надел его прямо на грязное тело. Потом взял цинку с патронами и несколько пустых магазинов и принялся неторопливо набивать магазины патронами, держа в памяти тот лишний патрон, что лежал в брошенном на стол ранце.

Этому патрону отводилась особая роль.

Настоящий солдат, даже если он всего лишь дикарь, воспитанный цивилизованными людьми из культурной страны, никогда не сдается в плен.

Последний патрон остается для его сердца.

Так их учили.

Именно так Ойген и понимал жизнь. Впрочем, жизнь свою он намеревался продать дорого, к тому же Ойген надеялся прожить время, достаточное, чтобы спросить с виновных за все — за искалеченную судьбу, за товарищей, брошенных в топку эксперимента, за искаженный мир, что отражался в его взгляде, за рейх, которому надлежало быть совершенно иным.

Царицын, 15 марта — 22 июня 2005 г.

Примечания

1

Здесь и далее переводы подлинных документов из архивов. См. Документы о преступлениях СС. М.: Прогресс, 1969. С. 219.

2

Стихи Бориса Викторовича Савинкова, написаны в 1913 году, изданы в Париже в 1931 году после смерти Савинкова под псевдонимом Б. Ропшин. Публикация на русском языке: журнал «Кодры» (1989, № 7. С. 117).

3

Имеется в виду средневековый сборник католических легенд и житий «Золотая легенда» Якоба Ворагинского (Якопо да Варацце). Предание изложено по книге Мэнли П. Холла «Энциклопедическое изложение масонской, герметической, каббалистической и розенкрейцеровской символической философии» (прим. оцифровщика).

Content

Сергей Синякин
Мрак тени смертной

Мрак тени смертной

Глава первая ГЕЗЕРА

Глава вторая ВОЗВРАЩЕНИЕ К ИСТОКАМ

Глава третья БРАТЬЯ ПО КРОВИ

Глава четвертая ПРАВА И ОБЯЗАННОСТИ

Глава пятая ЛИВАНСКИЙ КЕДР

Глава шестая НАЧИНКА ДЛЯ ГОЛГОФЫ

Глава седьмая СПАСЕНИЕ ПО ЭЙХМАНУ

Глава восьмая ХВАЛА И ХУЛА

Глава девятая КАНДИДАТ

Глава десятая ЛЕД И ПЛАМЯ

Глава одиннадцатая ПРАВЕДНИКИ И ГРЕШНИКИ

Глава двенадцатая ПРИТЧИ В НОЧНОМ БАРАКЕ

Глава тринадцатая ЗАПИСИ НА СКРИЖАЛЯХ

Глава четырнадцатая РАСЧЕТЫ ДЛЯ АДА

Глава пятнадцатая ЖИЗНЬ СРЕДНЕСТАТИСТИЧЕСКОЙ ЕДИНИЦЫ

Глава шестнадцатая ЗАПАХ ДЕРЕВА, НЕБЕС И ЗЕМЛИ

Глава семнадцатая НОЧЬ ПРОЩЕНИЯ

Глава восемнадцатая БРЕМЯ ВОЖДЕЙ

Глава девятнадцатая и последняя, которая бы могла стать прологом АГАСФЕР

Игры арийцев, или Группенфюрер Луи XVI

Часть первая ПОСЛАННИК БЕЗУМНОЙ СУДЬБЫ

ГАМБУРГ, 23 мая 1953 года

ПОЕЗД НА ПАРИЖ, 4 июня 1953 года

ПАРИЖ, 7—9 июня 1953 года

АРГЕНТИНА, ПОЕЗД НА САЛЬТУ, 12 июня 1953 года

САЛЬТА, 18 июня 1953 года

КОННЫЕ ПРОГУЛКИ БЛАГОРОДНЫХ РЫЦАРЕЙ, 18 июня 1953 года

КОННЫЕ ПРОГУЛКИ БЛАГОРОДНЫХ РЫЦАРЕЙ, 19 июня 1953 года

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО КОРОЛЬ, 19 июня 1953 года

КОРОЛЬ И ИНФАНТ, 19 июня 1953 года

ДВОРЕЦ И ЕГО ОБИТАТЕЛИ, 19 июня 1953 года

МАЛЕНЬКИЕ ПОДРОБНОСТИ ИЗ ЖИЗНИ ПРИНЦЕВ, 26 июня 1953 года

Часть вторая ПРОКЛЯТОЕ КОРОЛЕВСТВО

БЕРЛИН, 6 мая 1945 года

ЮЖНАЯ АМЕРИКА, июль 1945 года

ПОСЕЛОК «НОРМАНДИЯ», ноябрь 1946 года

ПОКА ЕЩЕ ПОСЕЛОК «НОРМАНДИЯ», 11 августа 1947 года

ПАРИЗИЯ, 12 августа 1947 года

КОРОЛЕВСКИЕ ЗАБАВЫ, КОРОЛЕВСКИЕ ЗАБОТЫ

ПАРИЗИЯ, ОРГАННЫЙ КОНЦЕРТ, 5 мая 1949 года

ЗАБАВЫ И ЗАБОТЫ ЗНАТИ, 1949 год

ЕЩЕ ОДИН ЗАГОВОР ПРОТИВ КОРОЛЯ, 1950 год

ПАРИЗИЯ, СУДЬБОНОСНОЕ РЕШЕНИЕ, 11 сентября 1952 года

Часть третья БЕЗУМИЕ ПРИНЦА БЕРТРАНА

ПОРОЧНАЯ ГЕРЦОГИНЯ, 3 июля 1953 года

СВЯТЫЕ КИНОМЕХАНИКИ, 7 августа 1953 года

ФАЛЬШИВАЯ ЖИЗНЬ ПРИ ДВОРЕ, 10 августа 1953 года

КОРОЛЕВСКИЙ ОБЕД, вторая половина дня 10 августа 1953 года

РАЗВЛЕЧЕНИЯ ДВОРЯН, 13 августа 1953 года

ЗАГОВОР ЗРЕЕТ, 15 августа 1953 года

ЛЮБИМЫЙ ПОГОСТ ГЕРЦОГА ДЕ РОГАНА, 17 августа 1953 года

СЕРЬЕЗНЫЙ РАЗГОВОР В ЛЕГКОМЫСЛЕННОМ АЛЬКОВЕ, 21 августа 1953 года

ЗАГОВОР СОЗРЕЛ, 29 августа 1953 года

ПОСОЛ ЗАГОВОРЩИКОВ, 30 августа 1953 года

КОРОЛЬ УМЕР; ДА ЗДРАВСТВУЕТ КОРОЛЬ, 4 сентября 1953 года

ЗВОН КОПЫТ ПО ЧЕРЕПАМ ДУРАКОВ, 5 сентября 1953 года

ВМЕСТО ЭПИЛОГА Встреча миров, без даты

Der Halpbblutling

Октябрь 1957 года СЕВЕРНАЯ КАЗАКИЯ

Осень 1943 — лето 1945 гг. ВОСТОЧНАЯ ПРУССИЯ

Осень 1957 года СЕВЕРНАЯ КАЗАКИЯ

Зима 1947/48 г. ЮЖНАЯ ГЕРМАНИЯ

Осень 1957 года ВОСТОЧНЫЙ ПРОТЕКТОРАТ

Январь 1953 года ЮЖНАЯ ГЕРМАНИЯ

Зима-весна 1958 года ВОСТОЧНЫЙ ПРОТЕКТОРАТ

Август 1956 года ВЕСТФАЛИЯ

10 мая 1958 года БРАНАУ

Май 1958 года ВОСТОЧНАЯ ПРУССИЯ

Лето 1958 года ПЕНЕМЮНДЕ

11 августа 1958 года ЧЕРТИ, ШТУРМУЮЩИЕ НЕБЕСА

9 сентября 1958 года УНТЕРМЕНЬШ И ВСЕЛЕННАЯ

Голый дикарь из культурной страны

1. РОТЕНФЮРЕР ОЙГЕН УН-ГРАЙМ, ПО ПРОЗВИЩУ НИБЕЛУНГ

2. ОБЕРШТУРМФЮРЕР ГУСТАВ ВЕНК

3. СТАВКА ФЮРЕРА

4. ВОСТОЧНОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ АФРИКИ

5. ОБЕРШТУРМФЮРЕР ВЕНК. ЕЩЕ ПОБЕРЕЖЬЕ

6. ОКРЕСТНОСТИ ОЗЕРА ВИКТОРИЯ

7. РОТЕНФЮРЕР ОЙГЕН УН-ГРАЙМ, ПО ПРОЗВИЩУ НИБЕЛУНГ

8. ЮЖНАЯ ОКРЕСТНОСТЬ ОЗЕРА ВИКТОРИЯ

9. ТАМ ЖЕ, УТРО СЛЕДУЮЩЕГО ДНЯ

10. ОБЕРШТУРМФЮРЕР ВЕНК. ДЖУНГЛИ

11. РОТЕНФЮРЕР ОЙГЕН УН-ГРАЙМ. ПЕРВОЕ НАПАДЕНИЕ

12. АФРИКАНСКАЯ ДЕРЕВНЯ БУБАРАЙ, ЮЖНЕЕ ОЗЕРА ВИКТОРИЯ. НАПАДЕНИЕ ВТОРОЕ

13. ДИКАРИ. ЛИЦОМ К ЛИЦУ

14. ДЕРЕВНЯ БУБАРАЙ. НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ СПУСТЯ

15. ДЖУНГЛИ, ЮЖНЕЕ ОЗЕРА ВИКТОРИЯ. НАПАДЕНИЕ ТРЕТЬЕ

16. БЕСПЛОТНЫЙ КОЛДУН

17. ДВЕ СТАИ. СХВАТКА

18. МИНУС ДВА. ТРЕТЬЯ ГОЛОВА КОЛДУНА

19. СМЕРТЬ ГЕРОЕВ. ЗИГФРИД УН-ЭНКЕ

20. СМЕРТЬ ГЕРОЕВ. ФРИДРИХ УН-КУГЕЛЬ

21. СМЕРТЬ ГЕРОЕВ. МАНФРЕД УН-ГИББЕЛЬН

22. ОЙГЕН УН-ГРАЙМ. ГОЛЫЙ ДИКАРЬ ИЗ КУЛЬТУРНОЙ СТРАНЫ

Примечания