Сергей Синякин

Der Halpbblutling

Октябрь 1957 года

СЕВЕРНАЯ КАЗАКИЯ

Кавалькада машин проследовала мимо развалин универмага и остановилась на площади. Площадь не переименовывали, она так и носила прежнее название, данное ей русскими, — площадь Павших Борцов. На гранитном обелиске, украшенном чугунными барельефами с символическими изображениями немецких солдат, павших в бою за Сталинград, золотом высвечивали готические буквы, из черного чугунного венка вырывалось неровное голубовато-рыжее пламя, колеблющееся на ветру. Над обелиском пронзительно голубело осеннее небо. Казалось, что пламя Вечного огня стремится обжечь небеса.

По обе стороны Вечного огня стояли молодые ребята из ваффен СС — крепкие, рослые, своей неподвижностью они напоминали раскрашенные статуи, удивительно вписывающиеся в мемориальный комплекс. Только вместо привычных шмайссеров сейчас их руки сжимали церемониальные карабины.

Из второй машины — черного BMW выбрался знаменитый фельдмаршал. Сухопарый, спортивно подтянутый, он, не смотря на свой довольно преклонный возраст, выглядел молодцевато и внушал уважение. Фельдмаршала сразу же окружили сопровождающие, кто-то передал Паулюсу букет багряных гвоздик.

Неловко держа букет, Паулюс неторопливо двинулся к обелиску, одобрительно поглядывая через монокль на вытянувшихся солдат. Идущий рядом генерал-лейтенант Кройцер, командующий североказацким округом, что-то весело сказал фельдмаршалу, и Паулюс благосклонно улыбнулся.

Перед Вечным огнем он остановился. Сопровождающие почтительно выстроились за ним. От золотого шитья и начищенных до невероятного блеска сапог генералитета по площади бежали солнечные зайчики.

Паулюс передал цветы адъютанту, отдал честь обелиску и принялся неторопливо стягивать черные кожаные перчатки. Сняв их, он принял от адъютанта букет и, шагнув вперед, неловко наклонился, укладывая цветы на специальную подставку из черного габбро, прямо перед венком, над которым трепетало и изгибалось пламя.

Возложив к памятнику цветы, Паулюс некоторое время стоял рядом с Вечным огнем. Лицо фельдмаршала было мрачновато-задумчивым, словно сейчас он мысленно перенесся назад в далекий и яростный сорок второй год, когда каждая развалина этого страшного города плевалась огнем и металлом, а штаб самого фельдмаршала находился совсем рядом — в подвале местного универмага, где сейчас находился музей 6-й железной армии, которая не только выстояла, но и сломала хребет беспощадно сопротивляющемуся сталинскому зверю.

Фюрер был прав — восстанавливать город не стоило. Сталинград должен был оставаться развалинами, напоминающим каждому туристу, посетившему этот город, о мощи германской армии, о непобедимой мужественности немецкого солдата. Сталинград должен был оставаться развалинами, чтобы загнанные в Сибирь русские знали — по эту сторону Волги их ожидает смерть. Только смерть и ничего кроме смерти.

Грянул залп, за ним еще один, и еще, и еще — торжественный караул действовал слаженно и отточенно — выстрелы из десятков карабинов сливались в сухой короткий треск. Лица у бойцов из ваффен СС были каменно-неподвижны и невозмутимы, словно у нибелунгов.

Паулюс повернулся к машине.

Все от него ожидали каких-то особенных слов, ведь не каждый день отмечается пятнадцать лет со дня величайшей битвы в истории человечества, кому как не победителю, организовавшему эту невероятную победу, найти для нее яркие и необходимые слова! Но Паулюс промолчал. Лицо его вновь стало меланхоличным и невозмутимым, он шел к машине, неторопливо натягивая перчатки, словно его длинные сухие пальцы и впрямь мерзли от свежего ветра, доносящего дыхание Волги до окруженной развалинами площади.

Оркестр заиграл военный марш. Капельмейстер браво играл длинным жезлом с пушным бунчуком, умело дирижируя музыкантами.

У машины Паулюс остановился. Генерал-лейтенант Кройцер отдал ему честь, высоко и красиво вскинув к небу руку. Фельдмаршал вежливо, но вяло откозырял. Стеклышко монокля высокомерно поблескивало на его застывшем лице. На груди фельдмаршала темнел Железный крест с дубовыми листьями. Глаза старого солдата скрывал лакированный козырек фельдмаршальской фуражки. Адъютант услужливо открыл заднюю дверь BMW, Паулюс пожал командующему руку и сел в машину. Сразу видно, сопровождали его такие же военные люди, гражданских крыс среди них не было, — фельдмаршал еще усаживался на заднее сиденье BMW, а сопровождающие — даже кинооператоры и военные журналисты — уже сидели в машинах сопровождения, ожидая сигнала начать общее движение.

Покоритель России, Ирака, Швеции, Великобритании и Египта уехал на Мамаев курган, где по эскизу мюнхенского скульптора Торака на самой вершине была водружена исполинская фигура немецкого солдата, стоящего лицом на восток и преграждающего своей могучей грудью путь азиатским ордам в Европу. Именно там согласно личному завещанию был похоронен Гудериан, быстроногий Гейнц, чьи танковые лихие атаки в немалой мере способствовали блистательным победам Паулюса, и именно ему фельдмаршал торопился отдать солдатский долг.

— Вольно, — скомандовал гауптштурмфюрер СС Дитерикс, командовавший почетный караулом.

Строй колыхнулся, и на каменных лицах солдат наконец-то появились простые человеческие выражения.

— В колонну по четыре становись! — зычно подал команду гауптштурмфюрер.

Праздник еще не закончился.

В казармах их всех ожидал крепчайший русский шнапс с изображением Кремля на этикетке и праздничный обед — тушеная зайчатина, жареная осетрина и изобилие черной икры, которую в достатке доставляли с каспийских низовий, где у Астрахани русская река Волга распадалась на несколько десятков самостоятельных рукавов и где, по слухам, осетры ворочались в зарослях камыша совсем как крокодилы в африканских реках — огромные, неподъемные, туго набитые зернистым деликатесом, достойным храброго немецкого солдата.

Ганс ун-Леббель шагал в строю. Слева было крепкое плечо товарища, и справа было крепкое плечо товарища, и в затылок жарко дышал камрад, способный отдать за ун-Леббеля жизнь, как это сделал бы сам ун-Леббель, возникни такая необходимость во время боевых действий, да и просто в трудных обстоятельствах, на которые горазда солдатская жизнь.

* * *

А утром их подняли по тревоге.

Казарменная жизнь размеренна — в ней нет потрясений. Все идет по заранее обозначенному порядку — подъем, физическая зарядка, политические занятия, строевая подготовка, обед, специальная подготовка, ужин, свободное время, отбой. Раз в неделю случаются стрельбы, раз в две недели — занятия на местности, приближенные к боевым, а раз в полгода — школа выживания, которая не дает тебе набрать лишних килограммов и позволяет понять, что военная служба, которой ты посвятил свою жизнь, совсем не мед. Все скрашивают увольнения в выходной день. У немецкого солдата один выходной день, для отдавшего душу легендарному вермахту, а тем более его лучшим частям — ваффен СС, суббота является обычным рабочим днем. Не с евреев же брать пример! Неожиданности в армейскую размеренную жизнь вносят учения или редкие боевые операции, которые, впрочем, боевыми можно назвать только с известной натяжкой — усмирять сиволапых русских колхозников или отлавливать скрывающихся в их селах редких иудеев и цыган куда проще, чем лежать на открытой местности в ожидании грозно приближающегося «королевского тигра» или практических занятий по метанию боевых гранат или стрельбы фаустпатроном по движущимся целям. В этих случаях потери личного состава даже больше случаются, чем при выезде на природу, как между собой остеры из СС называли боевые операции, проводившиеся под эгидой территориальных органов СД. В самом деле, такие выезды давали маленькие радости — можно было прихватить бесхозно похрюкивающего в грязи поросенка или придушить парочку-другую горделивых русских гусаков, плавающих в лужах возле грунтовых грейдеров, в большинстве своем составляющими проселочные дороги протектората.

Неделей раньше прошли дожди, грейдеры превратились в липкую грязевую реку, по которой с трудом, скользя из стороны в сторону и завывая дизелями, плыли бронетранспортеры с командой и два легких танка огневой поддержки — один, снабженный огнеметом, другой — с короткоствольной пушкой и направляющими «панцерфаустов». Танки использовались для устрашения, и еще у них была важная задача — при необходимости вытянуть застрявший бронетранспортер из грязевого озера. В тесных коробках транспортеров никто не курил. Фюрер не одобрял курения. Ваффен СС служили отечеству и фюреру, поэтому в подавляющем большинстве эсэсовцы не курили. Исключение составляли лишь старослужащие, но таких в команде было немного — они выделялись нашивками за разные кампании. И только. Братство СС не позволяло им возвыситься над остальными.

Ганс ун-Леббель сидел между товарищами. Его охватывало чувство необычайной легкости. В команде он был всемогущ. Команда была силой, которой никто не мог противостоять. Что еще нужно солдату, кроме уверенности в себе, в своем оружии и в своих товарищах? И еще были командиры. Заботливые, внимательные командиры, которые свято блюли заповеди великого фюрера об офицерской чести и офицерском достоинстве.

В бога Ганс ун-Леббель не верил, как и подавляющее большинство его камрадов. Солдат не имеет права надеяться на чудо, солдат должен надеяться только на себя и на помощь друзей. Нравственные постулаты за солдата решает вождь. Фюрер однажды сказал, что самой глупой и вредной сказкой является христианство. Поверить в то, что бог, наделив человека волей и способностью к греху, дал человечеству нагрешить, а затем спустился вниз, чтобы с помощью земной женщины произвести на свет самого себя и принять смерть на кресте во искупление грехов человечества, мог только глупец. Остальные используют веру в своих корыстных целях. Ганс ун-Леббель был с этим полностью согласен. Солдат не думает, он живет и умирает во славу рейха. Глупо считать, что после смерти его встретят небеса.

Все солдаты были в боевых шлемах, и оттого их головы казались огромными. Шлем предусматривал если не все внешние опасности, то многие из них. В нем были укреплены микрофон, наушники и устройство, позволяющее вести связь между собой на расстоянии, установлены солнцезащитные щитки, увеличивающие очки, прибор ночного видения, и даже противогазное устройство. Вмонтированный в шлем компактмедик Керстнера позволял усилием воли ввести в организм антидот или мощное возбуждающее, антибиотики или питательный раствор, позволяющий бойцу продержаться без пищи более двух недель. Да и рабочие комбинезоны были под стать остальной экипировке — однажды ун-Леббель сам видел, как один из остеров неосторожно попал под струю огнемета, а когда пламя сбили, оказалось, что остер не получил ни малейшего ожога. Да и от пуль, если они не были выпущены в упор, комбинезон неплохо спасал. Многочисленные карманы комбинезона были заполнены многочисленными полезными вещами — от резаков, позволяющих перекусить легированную сталь, до последнего изобретения химиков из ИГ «Фарбениндустри» — таблеток, обеззараживающих и одновременно охлаждающих воду, и набора баллончиков с аэрозольными смесями антисептического и боевого применения. Рейх заботился о своих солдатах. Одно это наполняло ун-Леббеля гордостью за империю. Правда, еще ни разу никому из команды не приходилось пользоваться всеми возможностями униформы. Чаще всего работа сводилась к оцеплению определенных СД и гестапо участков и патрулированию по периметру, в то время как специальная айнзатцгруппа выполняла в населенном пункте поставленные перед ней задачи. Какие это были задачи, ун-Леббеля не интересовало. Меньше любопытства — все решали отцы-командиры, кругозор и знание обстановки которых были несравнимо выше, чем у рядового солдата.

Меньше задумываться, больше действовать — так понимал свои задачи эсэсман ун-Леббель. Солдатская жизнь его обещала быть долгой, по неписаным правилам рейха полукровки должны служить, пока не заслужат право на гражданство и звание немца подвигом или долгой добросовестной службой во славу рейха. Ситуации для подвига не предвиделось, поэтому приходилось надеяться на добросовестную службу. Как всякий полукровка, ун-Леббель тайно надеялся на военный конфликт. Ему было все равно, когда и где он случится, кто будет противником в этой войне, главное — она давала возможность показать свои лучшие качества, заслужить в короткий срок гражданство рейха и право называться полноправным немцем. Что будет потом, ун-Леббель не задумывался. По крайней мере, в ближайшие десять лет он не собирался уходить из армии. Ваффен СС были элитой, пусть даже часть, в которой служил Ганс, относилась к протекторатным войскам. Здесь ун-Леббель чувствовал себя настоящим мужчиной. Была у него, правда, одна несбыточная мечта, но Ганс даже не надеялся на ее исполнение. Что ж, солдат всегда должен находиться там, где он более всего нужен рейху.

Ун-Леббелю исполнилось восемнадцать лет, и он знал и умел все, что должен знать и уметь настоящий солдат, пусть даже он относится к остерам — выходцам с Востока, в обязанность которых и входило поддержание порядка и дисциплины во всех восточных протекторатах, за исключением Закавказья, для которых готовили еще одну группу бойцов, которые именовались ост-зюйдерами и формировались из горских жителей, отнесенных Главным управлением СС к условным арийцам.

— Внимание, камрады! — раздался в наушниках голос командира команды. Он прервал легкие размышления ун-Леббеля, заставив его сосредоточиться и внимательно прислушаться. — Маршрут команды — два километра южнее поселка Мариновка. Первая двойка блокирует квадрат аб-11, вторая аб-12, третья и четвертая двойки обеспечивают блокирование и охрану железнодорожного моста…

Ун-Леббель входил в третью двойку, поэтому отвлекаться на дальнейшее распределение маршрутов он не стал, а просто опустил щиток своего шлема, вывел на него топографическую карту района намеченной операции и принялся внимательно изучать ее. Едва ли не самая главная задача солдата — хорошо знать район, в котором ему предстоит действовать. Ун-Леббель был хорошим солдатом. Как каждый из команды, в которую входил он.

* * *

Было тепло.

Стояла прекрасная погода, которую русские почему-то называли бабьим летом. Бабами они называли своих женщин, но почему теплые дни октября назывались их летом, ун-Леббель не мог взять в толк. Педагоги в школе были правы — русские глупый и непоследовательный народ. В жизни этого странного народа важную роль играли две несовместимые вещи — водка и женщины. По крайней мере, все истории, которые ун-Леббель слышал о русских, касались именно водки и женщин. И драк. Почему-то русские числили себя умелыми бойцами, хотя ун-Леббель без труда мог уложить в рукопашном бою с десяток нападавших, если они будут русскими. Впрочем, и среди них имелись уникальные экземпляры, обладающие медвежьей силой и змеиной верткостью. Однажды в одном из увольнений ун-Леббелю и товарищам пришлось оказывать помощь гражданским властям в задержании одного буйного русского. Ганс так и не понял, являлся ли этот русский городским партизаном, которых, правда, с каждым годом становилось все меньше, или он просто вступил в конфликт с вспомогательной полицией по пьяной лавочке. Но факт остается фактом — прежде чем Ганс и пятеро камрадов из команды сумели скрутить буйного русского, он уложил шестерых гражданских, да и двоих товарищей ун-Леббеля тоже пришлось отправить в госпиталь с переломами рук и сотрясением мозга. Тем не менее такие среди русских были в редкость, да и трезвых среди них встречалось мало, — водка для русских продавалась в каждом магазине и даже в уличных киосках и стоила сущие пфенниги.

Железнодорожное полотно у моста плотно усеивал гравий, и ун-Леббель порадовался, что их двойке не придется месить грязь. Выпрыгнув из бронетранспортера, они с Фридрихом ун-Битцем быстро поднялись на насыпь и заняли, как того требовал устав, входы и выходы с противоположных сторон моста — Ганс с северной стороны, а Фридрих — с южной.

В синем небе с запада на восток шли два «хейнкеля», оставляя за собой пушистые хвосты инверсионных следов. Ун-Леббель вдруг подумал, что с удовольствием поменял бы свой шмайссер с подствольником для фаустпатрона на кабину такой вот грозной машины. Быть летчиком империи было престижно — фюрер не раз заявлял, что исход любой войны решает авиация. Именно перехватчикам Германия была обязана тем, что на ее территории в последние годы не упала ни одна бомба. Если, конечно, не считать русской бомбежки сорок первого года. Дивизионы грозных машин, обосновавшись на оккупированной Кубе, надежно блокировали летающие крепости американцев, а ответов, аналогичных немецким «фау» и «штернспитце», хваленая до Восточной войны американская наука еще не придумала. Говорили, что подводники рейха несколько раз фиксировали неудачные испытания американских ракет на тихоокеанском побережье, но пока это все не выходило за рамки экспериментальных работ, которым не суждено было завершиться, ведь фюрер, выступая перед немецким народом в апреле этого года, четко сказал о необходимости покончить с зажиревшими американскими плутократами до намеченного на пятьдесят восьмой год Европейского дня молодежи, к которому уже обстоятельно готовились и Берлин, и вся Германия, и дружественные страны. Ун-Леббель подал рапорт начальству с просьбой направить его в авиационную школу, но рассмотрение подобных рапортов, поступивших от «хельпблутингов» обычно затягивалось в связи с многочисленными и обязательными проверками, и вполне вероятно, что последнюю войну ун-Леббелю придется дослуживать в команде. Это было хорошо и плохо одновременно. Хорошо это было тем, что рядом окажутся верные камрады, с которыми себя можно показать с наилучшей стороны, а плохо тем, что исполнение мечты Ганса отодвигалось на неопределенное время.

Перехватчики ушли далеко на восток, а у белых домиков Мариновки было тихо. Потом, разбрасывая красные искры, в синее безоблачное небо устремилась сигнальная ракета, и сразу псе изменилось — у домиков появились люди в черном, до моста донесся хриплый лай собак, потом хлопнул одиночный выстрел, за ним другой, ударила автоматная очередь, и все стихло.

Ун-Леббель не одобрял жестокости черных. Впрочем, он этой жестокости и не осуждал. Каждый выполняет свою работу. Перед каждым поставлена определенная задача, и ее надлежит выполнить в полном объеме. Приказы не обсуждаются, они выполняются точно и в срок. Если черным положено кого-то хватать или сразу на месте ставить к стенке, какое дело до этого ун-Леббелю и его камрадам? Ведь перед ними поставлена совсем иная задача — из блокированного района никто не должен вырваться. И эту задачу команда выполнит обязательно, иначе и быть не может.

В размышлениях ун-Леббель не забывал контролировать прилегающую к мосту местность, поэтому сухую фигурку пробирающегося по насыпи человека заметил сразу. Но остановить ее не торопился. Особой опасности этот человек не представлял, а для того чтобы взять его живым, человека требовалось подпустить поближе. Не видя наставленного автомата, задержанный мог совершить попытку к бегству. Пачкаться ради него в грязи ун-Леббелю не хотелось. Другое дело, когда нарушитель приблизится ближе и взглянет в черный зрачок автоматного дула — страх парализует его, и тут уж не до мыслей о бегстве, автоматный ствол завораживает, при одной мысли, что из него сейчас вырвутся злые осы пуль, делает задержанного слабым и беспомощным. В том, что это был житель Мариновки, ун-Леббель не сомневался. До ближайшего леса расстояние было изрядным, да и оружия в единственной руке мужчины, торопливо бегущего по хрустящей насыпи, не имелось.

Неизвестный приблизился, и ун-Леббель заметил, что он одет в старую униформу вермахта, ту, героическую, времен Великой войны. Один рукав кителя был небрежно заткнут за ремень, пилотки на седой голове не было.

— Стой! — ун-Леббель приказывающе повел стволом автомата. — Подними руку!

Неизвестный остановился.

Это был мужчина лет шестидесяти. Темное лицо его извилистыми окопами и траншеями изрезали глубокие морщины, лицо блестело от пота, и человек судорожно и сипло с присвистами дышал. Мужчина выпрямился, поднял руку, но страха в его глазах ун-Леббель не увидел. Неизвестный держался так, словно только что выполнял тяжелую работу, от которой его неожиданно отвлекли.

— Спиной ко мне! — приказал Ганс и поторопил старика, явно не торопящегося выполнять его команду: — Быстрее! Ну!

Старик поднял руки.

— Помощь нужна? — спросил с другой стороны моста невидимый Фридрих.

— Справлюсь, — небрежно сказал Ганс, — какой-то старик. Похоже, он безопасен. На нем наша старая форма.

— Откуда он взялся? — удивился ун-Битц.

— Какая разница! — Ганс внимательно наблюдал за задержанным. — Пусть гестапо выясняет, кто он такой и что здесь делает.

— Разумно! — сказал ун-Битц. — Подожди, я свяжусь с цугфюрером.

Старик стоял спиной к солдату. Он горбился, ему было неуютно, похоже, старик боялся. Глупо. СС никогда не стреляет в спину безоружному человеку.

На старике были грязные, давно нечищеные сапоги, да и униформа выглядела неприглядно — вся в темных пятнах, чувствовалось, что последний раз ее стирали очень давно.

Старик искоса разглядывал его.

Ганс прислонился к холодной гудящей ферме моста, направив на задержанного ствол автомата. Следовало дождаться людей из айнзатцгруппы, которые заберут старика, и на этом нехитрая солдатская миссия ун-Леббеля заканчивалась. Что будет с задержанным дальше, Ганса не интересовало. Это было не его дело.

Старик жадно смотрел на него. Словно увидел знакомого и теперь пытался вспомнить его имя. Ганс усмехнулся. Он мог поклясться, что никогда не встречался с этим неряшливым стариком, похожим на бродяг, которых охранная рота отлавливала в прошлом году в Воронежской области.

И тут старик подал голос.

— Ганс? — сипло спросил он. — Ну конечно же! — Голос его окреп и стал обрадованным. — Ганс, малыш! Разве ты забыл дядю Пауля? Вспомни меня, мальчик! Дядя Пауль! Сорок третий год. Я вез тебя на поезде в фатерлянд. Это же я, дядя Пауль! Ты помнить меня? Ведь это я назвал тебя Гансом! Помнишь дом, в котором ты жил? Помнишь дядюшку Паульхена?

— Молчать! — приказал Ганс.

— Малыш, отпусти меня, — облизывая синие старческие губы, сказал задержанный. — Ты ведь не отдашь дядю Пауля этим псам? Малыш, я знаю, кто ты! Я могу сказать, кем были твои родители и как тебя звали раньше… Малыш! Отпусти меня! Ведь ты вспомнил? Вспомнил?

Осень 1943 — лето 1945 гг.

ВОСТОЧНАЯ ПРУССИЯ

Детство свое Ганс ун-Леббель помнил смутно.

Оно начиналось с путешествия на поезде — в огромном пассажирском вагоне, где дарила чистота, где были никелированные умывальники, а рядом с ними висело белоснежное бумажное полотенце, в тугом рулоне. Пусть оно было одноразовое, но именно такие и нужны в поездах — оторвал, сколько надо, вытерся и выбросил.

Ребята одного с ним возраста занимали весь плацкартный вагон. На каждые десять мальчишек приходился дядька — пожилой немецкий солдат в форме ваффен СС, с кокардой в виде черепа на полевой пилотке и сдвоенными молниями в петлицах кителя, все пуговицы которых всегда были аккуратно застегнуты.

— Это хорошо, — говорил Гансу пожилой однорукий фельдфебель с нашивками за ранения на рукаве, умело нарезая длинным острым кинжалом копченую украинскую колбасу и непривычный хлеб, маленькие буханки которого были аккуратно упакованы в шуршащий целлофан. — Ты будешь учиться в Великой Германии, тебе предстоит стать защитником рейха, молодой человек. Это есть честь, которая доступна немногим.

Колбаса была вкусной. Но хлеб фельдфебель нарезал чересчур тонко и намазывал не менее тонкими слоями маргарина и повидла. Все это он предлагал запить крепким и сладким кофе. Сам он толстыми ломтями нарезал розово-белое с мясными прожилками сало. Почему-то он сразу выделил Ганса из числа остальных. Именно он и назвал мальчика Гансом. Память ун-Леббеля сохранила лишь смутное воспоминание, что когда-то его звали иначе, но как он не помнил.

— Еда солдата! — говорил фельдфебель и поднимал вверх толстый указательный палец единственной руки. — Хочешь попробовать?

На третий день следы бомбежек и развалины исчезли, в окна поезда стали виды зеленые поля, на которых паслись тучные коровы, аккуратные домики и не менее аккуратные рощицы и лески, которые словно сошли в мир со страниц какой-то детской книжки.

— Рейх! — сказал фельдфебель. — Дядюшка Пауль привез тебя в рай!

После голодных и холодных развалин детский дом действительно показался Гансу настоящим раем. Немецкие солдаты, которые привезли мальчишек в детдом, стали воспитателями — строгими, но нельзя сказать, что несправедливыми. Обижал детвору только директор, которого взрослые за глаза звали Толстым Клаусом. Воспитанники его сразу невзлюбили и дали кличку Боров. Честно говоря, Толстый Клаус и в самом деле немного напоминал разъевшуюся свинью из их свинарника. За свиньями обычно ухаживали воспитанники, получившие более пяти предупреждений за день. Клаус на предупреждения не скупился, и случалось так, что ухаживать за свиньями приходилось почти всем.

— Не грусти, — утешал Ганса дядюшка Пауль. — Свинья — великолепное животное. Она дает человеку мясо и сало. А какой айсбайн готовят из задних ножек! Ты не поверишь, дружище Ганс, но свинью можно сделать сыщиком. Она лучше всех находит трюфели и гашиш. И ее можно научить охранять дом, более злого сторожа нельзя себе представить. Очень глупо, когда человека сравнивают со свиньей — ее чистота зависит от хозяина. Надо взять щетку и потереть щетину. Слышишь, как она хрюкает? Любому существу нравится ласка.

— Интересно, — сказал Ганс. — А директора Клауса можно научить искать трюфели? Паульхен, он бы здорово смотрелся на цепи, охраняющим дом.

— Не смейся, — строго сказал дядюшка Пауль. — Камрада Клауса надо понять — он потерял трех сыновей на Восточном фронте. От этого поневоле станешь злым.

— А мой отец? — спросил Ганс.

— Наверное, он тоже погиб, — решил старый солдат. — Тебя нашли в развалинах одного далекого города.

— Значит, я тоже воевал вместе с отцом? — задумался Ганс.

Дядюшка Клаус потрепал его по белобрысой голове.

— Это была страшная война, — строго сказал он. — В ней все воевали. Не дай Бог такое повторится… Второй раз люди этого не перенесут.

Иногда в свинарник приходил сам Толстый Клаус.

— Что ты копаешься? — брюзжал он. — Нет, в тебе никогда не проснется исполнительность. Хозяйство любит исполнительность и порядок. Почему ты до сих пор не выгреб из хлева дерьмо? Тебе хочется, чтобы я оставил тебя здесь ночевать?

Ганс ненавидел Толстого Клауса. Впрочем, можно ли было найти воспитанника, который этого человека если не любил, так хотя бы уважал? К счастью, его быстро убрали из детского дома. Иногда слишком провинившихся воспитанников наказывали розгами. Клаус любил этот вид наказания больше всего. Если остальные воспитатели, когда им доводилось наказывать воспитанника, делали это скорее для вида и поддержания порядка, то толстый Клаус вкладывал в наказание всю свою поганую душу. Однажды он наказывал воспитанника. За наказанием смотрели все свободные от работы. Мальчик тоненько визжал, потом стал хрипеть, а Толстый Клаус все бил и бил его розгами, пока к нему не подошел один из воспитателей и не вырвал у него розги из рук. Мальчика увезли в больницу, и в детдом он больше не вернулся. Сказали, что его отправили в другой воспитательный дом. А Толстого Клауса тоже убрали, и этому радовались все, даже воспитатели и обслуживающий персонал, состоящий из нянечек и поварих.

Иногда Гансу становилось тоскливо, ему снился странный сон, в котором он видел незнакомую женщину. У нее были пышные светлые волосы и печальное тонкое лицо. Женщина сидела рядом с постелью и ласково смотрела на него.

— Это фея, — сказал дядюшка Пауль. — У каждого человека есть своя фея-хранительница. Ты видел ее во сне.

Женщина снилась Гансу все реже, постепенно он забывал лицо своей феи-хранительницы. Начались занятия, Ганс очень уставал и чаще всего засыпал безо всяких снов — словно падал в черную бездну, чтобы открыть глаза при хриплом звуке походной трубы, которая во дворе играла побудку.

— Физическая подготовка, — делал строгое лицо дядюшка Пауль, — это главное для будущего солдата. Ты должен уметь все — пробежать на последнем издыхании пять километров, а потом — еще три, если этого требует учитель. От твоей выносливости будет зависеть жизнь. Ты должен уметь делать все через «не могу». Настоящий солдат не знает таких слов, он знает, что должен сделать. Слабый солдат — легкая добыча противника. Делай над собой постоянное усилие, Ганс, возможно, когда-нибудь от этого усилия будет зависеть — останешься ты жить или умрешь.

— Я не хочу быть солдатом, — сказал Ганс.

— Это не зависит от твоего желания, — вздохнул бывший солдат. — Ты мне нравишься, мальчик, но ты должен понять, что быть солдатом — твое призвание и обязанность.

— Почему? — спросил Ганс.

— Потому что этого требует рейх.

* * *

В семь лет Ганс знал, что интересы государства выше интересов простого человека. Рейх и фюрер. Фюрер и рейх. Фюрер был смешным старым человеком с щепоткой усиков под орлиным носом и знаменитой челкой, которую знал весь мир. Однажды их возили на стадион в Нюрнберге, где проходило торжественное шествие, посвященное какой-то торжественной дате. В этот день маленький Ганс узнал, что такое армия. Был военный парад. Сначала над трибунами с ревом пронеслись реактивные «мессершмитты» и юркие «хейнкели». Потом поплыли бесконечные эскадрильи бомбардировщиков. Бомбардировщики в полете образовывали фигуры и буквы. Сначала над трибунами с басовитым гудением проплыло имя вождя, потом пролетела удивительно ровная гигантская свастика, а после этого несколько перехватчиков выпустили огненные стрелы ракет, которые унеслись куда-то вдаль, чтобы поразить невидимую цель.

После этого мимо трибун прошли сухопутные войска. Солдаты шли ровными шеренгами, звонко впечатывая в бетон начищенные сапоги, и эхо отзывалось этому единому удару где-то в закоулках стадиона. Медленно проехали бронетранспортеры, в которых сидели торжественные солдаты в рогатых касках.

А потом пошли ветераны Великой войны — усталые, но полные достоинства, они прошли вдоль трибун в своей старой видавшей виды униформе и с букетами красных гвоздик в руках. С центральной трибуны их поприветствовал фюрер. Едва он начал речь, как площадь взорвалась рукоплесканиями и восторженными криками. Фюрер сошел с трибуны и отдал дань ветеранам, пожимая им руки, а с некоторыми даже обнимался, приветливо похлопывал ветеранов по плечу и держался среди них как равный с равными — старший товарищ, великий вождь приветствовал товарищей, которые выиграли великую и жестокую войну.

Почему-то вначале душа Ганса не принимало этого торжества, но ликование окружающих было таким искренним и заразительным, что волна восторга подхватила мальчика, превратила в быстро уползающие тени все сомнения, и вскоре он уже сам восторженно кричал и вопил, крепко держась за единственную руку дядюшки Пауля, и с замирающим сердцем наблюдал, как, лязгая траками и покачивая длинными хоботами пушек, мимо трибун ползут «королевские тигры» и «полевые охотники».

А наутро — пробегая положенный ему ежедневный километр — он слышал слегка задыхающийся голос старика:

— Все эти танки, малыш, просто консервные банки, несмотря на всю их броню. Пехота, малыш! Вот истинный повелитель войны! И ваффен СС — это бессмертные короли войны!

* * *

Иногда, с разрешения директора детского дома, который пришел вместо Толстого Клауса и оказался хорошим добрым человеком, дядюшка Пауль брал Ганса на выходные и привозил его в свою семью. Жена его — тетя Гертруда — была полной добродушной женщиной, которая обычно сажала Ганса на кухне. Накладывала ему в тарелку разные вкусные вещи и, подперев пухлые щеки такими же пухлыми, почти кукольными руками, качала головой:

— Бедненький сирота! Пауль, почаще бери его к нам!

Впрочем, она умела быть строгой. Однажды Ганс видел, как тетя Гертруда, рассердившись на оплошавших работников, закрепленных за имением дядюшки Пауля решением канцелярии гауляйтера, ругала их самыми последними словами и даже таскала за волосы и била по щекам. Ганс никогда не думал, что у нее такой визгливый голос. Лицо у тети Гертруды стало злым, красным, и она совсем не напоминала пухленькую куколку, скорее наоборот — злую ведьму из сказки братьев Гримм. Рабочих в доме дядюшки Пауля называли остарбайтерами. Иногда Ганс слышал, как они в своем сарае поют грустную протяжную песню. Песня казалась мальчику очень знакомой, он мог поклясться, что когда-то уже слышал ее, даже слова казались ему странно знакомыми, и все-таки оставались непонятными. Это было похоже на загадку — блуждаешь вокруг да около, и никак не поймешь, в чем дело.

У дяди Пауля и тети Гертруды было четверо детей. Старший сын, которому было шестнадцать, по направлению гитлерюгенда уехал в бюргер, чтобы стать образцовым эсэсовцем. Трое дочерей — маленькие пухленькие копии тети Гертруды — не прочь были принять Ганса в свои игры, но дядюшка Пауль сразу же пресек это, жестко сказав, что не солдатское это дело — играть в куклы и пускать кораблики в садовом пруду. Поэтому встречи с дочерьми дядюшки Пауля заканчивались перемигиваниями, суматошливой и бесцельной беготней девочек и обоюдным глупым хихиканьем. Дядюшка Пауль уводил мальчика в сад, водил его по территории имения и рассказывал о своих планах. Планы у него были грандиозные, но прежде следовало подкопить денег, чтобы купить десятка-два остарбайтеров.

— Разве людей можно купить? — удивился Пауль.

— Людей нет, — поднял палец дядюшка Пауль. — Можно купить жителей протектората. Хорошо, что Министерство по рабочей силе держит цены и не дает им подняться слишком высоко. Иначе бы все мои мечты так и остались бы мечтами.

Однажды дядюшка Пауль вошел в гостиную, помахивая длинными белыми полосками бумаги, и объявил, что они идут в кино. Девочки радостно завизжали, кинулись к себе в комнату, чтобы выбрать наряды. Ганс оставался спокойным и продолжал читать сказку Бальдур фон Шираха «Огненные птицы Востока». Кино относилось к развлечениям, а будущий солдат должен заниматься серьезными делами.

— Ганс! — окликнул его дядюшка Пауль. — Что ты сидишь? Я же сказал, мы все идем в кино!

В машине девочки вертелись, кокетливо посматривали на Ганса, хвастались друг перед другом своими бантами и оборочками на платьицах.

— Папа, — спросила старшая дочка дядюшки Пауля девятилетняя Марта. — А какой фильм мы будем смотреть?

— Романтичный, — важно сказал дядюшка Пауль. — Он называется «Лола Монтес». Это фильм о любви баварского короля Людовика I и танцовщицы по имени Лола Монтес.

— Это где играет Фридрих Крайслер? — спросила Марта. — Здорово! Мне нравится Фридрих. Он такой мужественный! Ганс, тебе нравится Крайслер?

Ганс не знал, кто это такой, он сразу покраснел и надулся.

— Ничего, малыш! — подмигнул ему дядюшка Пауль. — В жизни солдата должно быть место и развлечениям.

— Ты хочешь стать солдатом? — удивленно хихикнула Марта. — А ты не боишься, что однажды вернешься с фронта с одной рукой, как наш папа?

— Молчи, глупая курица, — прикрикнул на нее отец. — Увечья украшают солдата. Настоящий солдат ничего не должен бояться. И он всегда должен быть готов отдать свою жизнь за фюрера и немецкий народ.

Ганс первый раз в жизни оказался в кино, и оно его потрясло. Лола Монтес была прекрасной. А Людовик I показался Гансу настоящим королем — добрым, справедливым. Он словно сошел в жизнь из сказки Бальдур фон Шираха. Только конец фильма Гансу не понравился — он был печальным. Из зала Ганс вышел задумчивым и грустным.

— Не вешай носа, малыш, — сказал дядюшка Пауль. — Жизнь…

Перед возвращением дядюшка Пауль повел их в кафе и купил девочкам мороженого, себе шнапса, а Паулю — сладкого вина «Liebfraumilch».

— Пей, малыш, — сказал он добродушно. — Солдат должен привыкать к выпивке. У него должны быть железные кулаки, ясная голова и луженый желудок.

Ганс выпил вино, и через некоторое время у него поплыло все перед глазами. Стало весело, и он хохотал, хохотал так, что на него оглядывались. Девочки тоже стали смеяться вместе с ним, но через некоторое время Ганс обнаружил вдруг, что они смеются не с ним, а над ним. Он сжал кулачки, девочки испуганно замолчали, но дядюшка Пауль не рассердился на него, а одобрительно сказал:

— Вот так дела! В нашем малыше проснулся волк!

Они вернулись в имение вечером, а там их ждала расстроенная тетка Гертруда — один из остарбайтеров накормил теленка сырым картофелем, и теленок сдох.

— С этими славянами нам одни убытки, — сказала тетка Гертруда. — Накажи его, Пауль. Примерно накажи, чтобы другие знали. Этак у нас вся скотина передохнет. Тебе не кажется, что этот негодяй сделал все специально?

Дядюшка Пауль посмотрел на уже немного протрезвевшего Ганса.

— Ну, — сказал он. — Пора становиться мужчиной.

— Всыпьте ему, — сказала тетка Гертруда. — Всыпьте ему так, чтобы он мучился, как наш бедный теленок!

Двое дюжих батраков привязали провинившегося остарбайтера в сарае на козлах для пилки дров. У остарбайтера был затравленный и злобный взгляд, и он пугливо вздрогнул, когда дядя Пауль спустил с него штаны и обнажил белые незагорелые ягодицы.

— Шомполом, — сказал дядя Пауль. — Только шомполом. Розги годятся для маленьких детей.

Он протянул длинный упругий металлический прут Гансу.

— Наказывать будешь ты, — сказал он. — Не жалей сил, малыш, этот негодяй должен прочувствовать вину за содеянное!

— Я не хочу бить, — сказал Ганс.

— Ты должен, — дядюшка Пауль взял у него из рук прут. — Смотри, это просто!

Его удар оставил на бледных ягодицах остарбайтера длинный красный след. Остарбайтер глухо вскрикнул.

— Видишь? — сказал дядюшка Пауль. — Ничего сложного. Ну, соберись с силами, малыш!

Гансу не хотелось бить этого странного болезненного вида мужчину. Но он боялся, что дядюшку Пауля его отказ обидит. Возможно, он никогда больше не пригласит его в свою усадьбу, не поведет в кино… Скрепя сердце, Пауль взмахнул прутом. Удар вышел не сильным, но дядюшка Пауль похвалил его:

— Умница, Гансик! А теперь соберись с силами! Еще! Еще! Прекрасно! Еще, малыш!

На глазах у мальчика выступили слезы. Ему было жалко наказанного человека. Ударив его по ягодицам несколько раз изо всех своих мальчишеских сил, он умоляюще посмотрел на дядюшку Пауля.

— Достаточно, — сказал хозяин имения. — На первый раз ты справился превосходно!

Он забрал у мальчика прут.

— А теперь иди в дом! На все остальное тебе смотреть еще рано!

У дядюшки Пауля было странное лицо, расширенные зрачки и кривая усмешка.

Мальчик выскочил из сарая, прикрыл за собой ворота и прислонился, жадно вдыхая прохладный вечерний воздух. Конечно, теленка было жаль. Но заслуживал ли остарбайтер такого наказания? Ему ведь было больно. Он прислушался. Шомпол не свистел, но стоны и вскрикивания остарбайтера продолжались. Потом обидно загоготали чешские батраки, видно, дядюшка Пауль использовал для наказания совсем уж изощренную пытку.

— Подержите его! — послышался голос дядюшки Пауля. — И приподнимите повыше — разве не видите, мне неудобно!

Ганс убежал в дом.

Там было тихо. Тетка Гертруда что-то вязала на спицах. На ней были очки, и всем своим видом она напоминала добрую волшебницу из сказки «Золушка».

— Уже закончили? — удивилась она. — Быстро вы управились! Неужели Пауль пожалел этого негодяя?

Она выглянула во двор, увидела свет в сарае и успокоенно вернулась в кресло.

— Иди спать, Ганс! — добрым голосом сказала она. — Тебе завтра возвращаться домой. Дядюшка Пауль все сделает сам. Надеюсь, ты тоже не оплошал, дружочек? Ты показал ему, что в тебе течет немецкая кровь?

* * *

А утром, поднявшись на ежедневную пробежку, Ганс услышал странный разговор.

— Свинья! — гневно сказала в спальне тетя Гертруда. — Я лежу в постели, жду его, а он в это время забавляется со славянским выкидышем! Когда ты оставишь свои солдатские замашки? Нет, Пауль, ты дождешься, что я пожалуюсь на тебя в Комиссию по семейным спорам! Разве ты не знаешь, как наш фюрер относится к этому? Или ты хочешь остаток своих дней провести в кацет?

— Герта, оставь! — глухо сказал дядюшка Пауль. — Тебе не хватает? Мало, что ты имеешь меня почти каждый день, ты еще путаешься с Манфредом. Думаешь, я ничего не вижу? Думаешь, у меня нет глаз? У меня не хватит пальцев, чтобы разогнуть на них все твои измены!

Ганс не стал слушать перепалку взрослых. Он пробежал по тропинке, обогнул пруд, миновал рощицу, в которой они с дядюшкой Паулем стреляли из воздушного ружья дроздов, и вернулся в усадьбу.

Когда он вбежал во двор, остарбайтеры уже поднялись на работу. Вчерашний виновник пилил во дворе дрова. На козлах, где сам лежал вчера. Пауль подошел ближе. Остарбайтер даже не поднял на него глаз.

У него было безжизненное лицо.

Как у умершего человека.

А еще через месяц случилось несчастье.

— Такие дела, Гансик, — сказал сразу одряхлевший дядюшка Пауль. — Лучше бы мы его повесили тогда, лучше бы живым закопали в землю. Нет больше нашей тетушки Гертруды. И девочек… — он тяжело вздохнул. — Они сожгли дом. Далеко не ушли, гестапо их быстро похватало. Но что мне с того? Обидно, Гансик, обидно. Я ли не старался быть хорошим и добрым хозяином? Я ли не заботился о них? Ну, наказывал, конечно, не без этого, хозяин и должен быть строгим, а я ведь заплатил за них немало марок, я имел полное право требовать послушания.

После этого дядюшка Пауль уже не расставался с Библией — толстенькой черной книгой с тончайшими страницами. Фюрер не одобрял христианства, он смеялся над верой, но для дядюшки Пауля это ничего не значило. Потеряв близких, человек очень часто обращается к Богу, ведь рядом с ним теперь его близкие, и искренне хотелось на это надеяться. Человек склонен верить в личное бессмертие, с этой верой ему не страшно жить и еще более не страшно — уходить из жизни, исполнив свою миссию на Земле. Дядюшка Пауль цитировал Библию по поводу и без повода, и это обязательно должно было отразиться на его судьбе. Так и случилось — в один прекрасный день директор детского дома представил детям нового воспитателя.

А дядюшка Пауль исчез, словно его и не было.

Спрашивать о том, куда делся тот или иной человек, не приветствовалось. «Судьба другого человека не должна интересовать вас, — сказал новый воспитатель. — Люди приходят и уходят, даже если мы их любим и уважаем. Вечны только фюрер и рейх».

Взяв в библиотеке книгу, Ганс долго листал ее тоскливым дождливым выходным. Странное дело, Бог пришел из места обитания евреев, поэтому, считал Ганс, он мог быть только тем же евреем. Но к ним в рейхе относились плохо, их считали за коварных животных, обладающих разумом. Ганс не мог взять в толк, как можно поклоняться тому, чего ненавидишь? Взрослые были странными людьми. Странными и непоследовательными. Фюрер был прав, все в мире подчинено законам Природы и Провидения, все предопределено однажды и уже не изменится. Поэтому вера в Бога теряла всякий смысл.

Но Ганс очень жалел кокетливую русоволосую и голубоглазую Марту и двойняшек Марию и Анну. Хотелось думать, что рай все-таки есть, и они сейчас живут именно там, не зная забот и сомнений.

Восьмилетнему Гансу хотелось верить, что дела обстоят именно таким образом.

С уходом дядюшки Пауля его жизнь изменилась в худшую сторону. Праздники закончились.

Осень 1957 года

СЕВЕРНАЯ КАЗАКИЯ

И вот теперь дядюшка Пауль стоял перед Гансом — совсем старый, обтесанный со всех сторон жизнью, оборванный и истертый, он просил ун-Леббеля вспомнить и отпустить его.

Ун-Леббель не мог этого сделать.

И дело заключалось не в Фридрихе ун-Битце, который все видел. Дело заключалось в самом Гансе ун-Леббеле. Он был воспитан в послушании закону, а сейчас закон представляло гестапо протектората. Ганс искренне жалел дядюшку Пауля. Но он не имел права подменять собой закон. Те, кому положено, имели право беспристрастно взвешивать грехи и ошибки дядюшки Пауля, именно они могли простить его или воздать по заслугам.

— Так я пойду, Ганс? — сказал оборванец. — Как ты вырос! Я знал, что ты станешь именно таким — высоким, рослым, красивым. Ты уже тогда был очень сообразительным. Отпусти меня, Ганс! Ты ведь видел от меня только добро. Помнишь, как мы стреляли в роще дроздов? Помнишь, как мы ходили в кино?

— Помолчи, дядя Пауль, — сказал ун-Леббель.

Ожидание было тягостным, поэтому он даже обрадовался, когда на шуршащую насыпь торопливо вскарабкались двое в черной полевой униформе.

— О-па! — радостно сказал один из черных. — А мы посчитали, что он ушел. Прекрасно! Спасибо, камрад! Как твое имя?

— Ганс ун-Леббель, третий взвод второй роты…

— Это из подразделения фон Корзига? Мы направим представление о вашем поощрении.

И они ловко потащили задержанного вниз, даже не прилагая к тому особых усилий. Дядюшка Пауль укоризненно смотрел на ун-Леббеля, выдерживать этот взгляд было неприятно, почти невозможно, и Ганс отвернулся.

У белых домиков Мариновки рычал танк. Неожиданно донесся раскат выстрела, и русскую хату охватило неяркое пламя, которое быстро разгоралось. От домиков послышался женский вопль, какие-то невнятные крики, потом все стихло. Загорелся еще один дом, потом еще один. На памяти ун-Леббеля черные деревню сжигали впервые. Обычно все сводилось к точечной операции — врывались в нужный дом, брали, кого требовалось, и уходили, не встречая особого сопротивления. Но так, чтобы сжигать всю деревню, — такого еще не было. Ненужная жестокость обычно не поощрялось. По всему выходило, что обстановка этого требовала. В детали ун-Леббель не вдавался.

Внизу сухо треснул пистолетный выстрел. Стреляли из офицерского вальтера.

Ун-Леббель сделал несколько торопливых шагов к краю насыпи, споткнулся о рельс и посмотрел вниз.

Черные фигурки торопливо бежали к поселку, не обращая внимания на чавкающую под ногами грязь. Дядюшка Пауль лежал под насыпью в небольшой уже поросшей травой воронке, неестественно подвернув руку под себя. Некоторое время ун-Леббель смотрел на неподвижную фигуру старика, потом вернулся к мосту. Спускаться к убитому не было смысла. Черные свое дело знали. Старику Ганс уже ничем не мог помочь. Да и нужно ли было? Никто ведь не знал, чем он занимался последние годы, кем стал и каких взглядов стал придерживаться.

От деревни тянуло дымом.

Деревянные дома горели очень быстро.

Высоко в небе, но уже с востока на запад вновь прошла пара «хейнкелей», а потом вдруг где-то совсем уже высоко послышалось плесканье, словно половником били по густой жиже — очередной «зенгер», выбравшись в стратосферу, направлялся бомбить зауральскую территорию русских. В южном Китае на японском аэродроме он приземлится, заправится и возьмет новый груз бомб, чтобы опять освободиться от них над Сибирью.

— Быстро они его, — послышался в наушниках голос ун-Битца. — Я смотрел, они его до воронки довели и щелкнули в затылок.

— Разговорчики! — ворвался в эфир голос цугфюрера. — Камрад ун-Битц, делаю вам замечание!

Справедливо. Связь существует не для того, чтобы забивать эфир ненужными разговорами.

Ганс посмотрел в небо. «Зенгер» шел на такой высоте, что увидеть его было невозможно. И все-таки Гансу ун-Леббелю показалось, что он видит в высоте маленькую сверкающую звездочку.

* * *

Во второй половине дня, когда подразделение вернулось в казармы, ун-Леббеля вызвали к командиру роты.

— Садись, Ганс, — махнул штурмфюрер Заукель. — Я вызвал тебя для товарищеского разговора. Ты подавал рапорт о направлении тебя в авиационную школу?

— Так точно! — вытянулся ун-Леббель.

— Я же сказал — садись, — махнул рукой штурмфюрер. — Скажи откровенно, тебе не нравится служить в ваффен СС? Или у тебя с кем-то конфликт, о котором я ничего не знаю?

— Никак нет, — сказал ун-Леббель. — У меня со всеми прекрасные отношения. И служба мне нравится. Дело в другом.

— Вот как? — удивился старший товарищ. Острый взгляд его прощупывающе скользнул по сидящему напротив солдату. — Значит, ты просто хочешь летать?

Гансу очень хотелось объяснить офицеру, что он не просто хочет летать, а мечтал об этом с самого детства, с того дня, когда на параде в Нюрнберге увидел стремительные серебряные птицы, выделывающие в синем небе поразительные фигуры, но с отчаянием чувствовал, что не может найти для этого достаточно точных слов. Он всегда робел, соприкасаясь с начальством.

— Понимаю, — качнул головой штурмфюрер, выслушав его путаные объяснения. — Что ж, пришло распоряжение откомандировать тебя в распоряжение кадров люфтваффе. Жаль, Ганс, очень жаль. Ты хороший и исполнительный солдат. Нам будет тебя не хватать. Думаю, твои товарищи думают так же.

Он встал, протягивая через стол руку. Ун-Леббель крепко и от души пожал ее.

— Желаю удачи в небесах, солдат, — улыбаясь, сказал штурмфюрер.

* * *

В казарму ун-Леббель летел.

— Ты весь сияешь, Ганс, — крикнул ему встретившийся у столовой замкомвзода ун-Хоффман. — Получил отпуск?

— Лучше! — захохотал ун-Леббель.

— Получил письмо от женщины? — не унимался ун-Хоффман.

— Еще лучше! — признался Ганс. — Кажется, сбывается моя мечта, Дитрих! Представляешь, меня откомандировали в распоряжение люфтваффе!

— Станешь летчиком? — товарищ покачал головой. — Не забудь нас, когда будешь знаменитым, как Хартманн. Говорят, ты и сегодня отличился?

— Всего лишь задержал бродягу, — рассеянно сказал Ганс.

— Не скромничай, — похлопал его по плечу ун-Хоффман. — Ходят слухи, что этого бродягу почти три года искали все службы СД. Я краем уха слышал, что тебя представили к медали.

Оставшись один, ун-Леббель покачал головой. Надо же, дядюшку Пауля разыскивало гестапо и разведка. Интересно, что он натворил? Шпионил на Сибирь? Или участвовал в Сопротивлении? На территории протекторатов все еще действовали разрозненные группы Сопротивления, которые устраивали диверсии, в ночное время расстреливали загулявших офицеров или просто клеили на стенах воззвания к местным жителям. Правда, покушений и диверсий с каждым годом становилось все меньше — военное командование и гражданские власти действовали жестко и на каждый акт террора отвечали расстрелом заложников или высылали группу славянской молодежи в распоряжение Министерства по рабочей силе.

Он снова вспомнил скрюченную фигурку в воронке у железнодорожной насыпи. Что ж, дядюшка Пауль сделал немало доброго для маленького мальчика Ганса. Этого человека ун-Леббель искренне жалел. Но он не мог пожалеть человека, который вынашивал тайные замыслы против рейха.

Ганс ун-Леббель и представить себе не мог, что именно в это же время человек, которого он называл дядюшкой Паулем, пил горячий кофе в тесном кабинете гестапо города со странным названием Калач-на-Дону. Сейчас в нем ничего кроме пустого рукава добротного шевиотового пиджака не напоминало утреннего бродягу, которого задержал ун-Леббель.

— Прекрасный спектакль, — поощрительно сказал доктор Мейзель, руководивший отделением гестапо. — И он даже не выразил сочувствия, геноссе Дитман?

— Ни малейшего, — самодовольно сказал старик. — Я занимался его ранним воспитанием, могу ручаться, что знаю этого мальчишку лучше, чем кто-либо из его окружения. Я воспитал волка, геноссе Мейзель!

— Хотелось бы думать, что дело обстоит именно так, — пробормотал собеседник. — Ведь нам с вами предстоит писать отзыв.

— Я ручаюсь за этого сопляка, — самодовольно объявил старик. — Конечно, в нем течет и славянская кровь, а это большой минус, но натура! — Он отхлебнул кофе. — У вас превосходный кофе, геноссе Мейзель.

— Я знаю, — сказал начальник гестапо. — Мне его присылает каждый месяц дядя из Колумбии. Он уже второй год живет там.

— О-о, Колумбия! — Дитман покивал. — Последнее время туда уехало много наших. Не удивительно, тамошний климат благоприятствует немцам.

— С падением Соединенных Штатов этот климат станет еще лучше, — усмехнулся Мейзель. — Но вернемся к отчету…

— Завтра, — поднял руку Дитман. — Отчет будем писать завтра. Сегодня мне нужно принять ванну. Вы ведь не думаете, что это мое излюбленное занятие — носить засаленные лохмотья и валяться в грязи, изображая убитого партизана? И еще… Я могу заказать разговор с домом? Знаете, я волнуюсь. Младшая дочь должна со дня на день родить.

— Разумеется, — сказал Мейзель. — Мой телефон к вашим услугам, геноссе. И последний вопрос. Он и в самом деле не заинтересовался вашим предложением, открыть ему тайну его происхождения?

— Он пропустил это предложение мимо ушей, — сказал старик, придвигая к себе телефонный аппарат.

— Когда вы закончили с ним работать?

— В семь лет, — нетерпеливо отозвался Дитман. — Это было неизбежно, с восьми лет им уже занимались воспитатели бюргера. Вы домой? — Дитман принялся набирать номер телефона.

— Если бы! В девятнадцать часов прибывает гауляйтер для вопроса о выделении людских ресурсов на строительство саратовской гидроэлектростанции. В Берлине думают, что русские плодятся как кролики, а здесь уже некому работать в колхозах. Если мы отправим всех, кто будет кормить рейх?

Зима 1947/48 г.

ЮЖНАЯ ГЕРМАНИЯ

В детский бюргер Ганса отвезли вместе с пятью другими воспитанниками.

— Вам предстоит стать рыцарями великой Германии, — сказал им на прощание директор детского дома. — Отныне вы получаете документы и право передвижения по территории рейха. Пусть оно пока еще ограничено, но я верю в вас, вы не уроните честь нашего заведения. Пусть имена Ганса ун-Форстера, Йозефе ун-Блицмана, Гюнтера ун-Риттера будут вам путеводными звездами на жизненном пути. Честь и слава! Верность и честь! — вот девизы на гербе бюргера, в котором вам предстоит отныне учиться. Верю, что эти слова не окажутся для вас пустыми звуками, они всегда будут наполнены тем смыслом, который в него вкладывает фюрер и народ.

Гансу исполнилось восемь лет, и он уже легко читал рисованные истории, посвященные рыцарям черного ордена ун-Форстера, ун-Блицмана и ун-Риттера. Особенно ему нравилась история об ун-Риттере, рыцаре египетских пирамид. Ему было поручено уничтожить отряд американских шпионов, которые устроили свое логово в пирамиде Хеопса. Ун-Риттер проявил чудеса ловкости и сообразительности, чтобы преодолеть старые ловушки, установленные строителями пирамид, и новые — устроенные хитроумными диверсантами. Не менее впечатляли истории об ун-Форстере. Этот рыцарь СС блистательно дрался с полчищами африканских чернокожих каннибалов, то и дело попадал в устроенные ему засады, но благополучно вырывался из них, круша врагов. Но особое место в сердце юного Ганса занимала история об ун-Лерере, который исполнил мечту детства. Он стал военным летчиком, дрался с армадами русских истребителей, которые, хотя и сделаны были из фанеры, представляли опасность своим количеством. Ун-Лерер избавился от приставки к своей фамилии и стал полно ценным немцем. Ганс даже заплакал, когда в очередной истории Герхард Лерер геройски погиб, сбив американский бомбардировщик, пытающийся взлететь с ядерной бомбой на борту. Коварные американцы пытались сбросить бомбу на мирную немецкую колонию, расположенную на Кубе, но Герхард Лерер пресек планы американских плутократов, а потом таранным ударом врезался и небоскреб «Эмпайр Билдинг», где находились системы управления противоракетной обороны американцев. Небоскреб рухнул, а немецкие асы смели с лица земли город Нью-Йорк, в котором, как известно каждому из речей фюрера и доктора Геббельса, были расположены еврейские конторы и склады. В финале этой истории освобожденные американцы оплакивали своего спасителя. Не удержался от слез и Ганс, представив, что это он, а не Герхард Лерер спас мир от еврейской чумы. Только он остался живым, и фюрер лично наградил его Железным крестом за храбрость.

Бюргер оказался маленьким уютным поселком, в центре которого был плац для построений и занятий по строевой подготовке. Чуть в стороне голубел огромный бассейн с десятиметровой вышкой, левее высилось длинное здание столовой. С правой стороны к бюргеру примыкал небольшой лесок, а за ним располагалось стрельбище.

— Пацаны! — восторженно сказал Аксель. — Стрелять будем!

— Ага, — хмыкнул длинный и худой парень, которого звали Густавом. — Из «воздушек».

— Да ты посмотри, какие окопы, — загорячился Аксель. — И мишени, видишь, как далеко поставлены. И насыпь за мишенями. Она что, от пулек?

Именно в бюргере Ганс получил фамилию.

В канцелярии унылый меланхоличный немец в солдатской форме спросил у Ганса имя, пододвинул к себе чистый бланк свидетельства и попробовал ручку на маленьком чистом листе.

— Какая буква у нас там по порядку? — спросил он в пустоту.

— «L», — отозвались из-за шкафов.

— Так-так, — задумчиво сказал немец. — Либих, я запишу на тебя этого пацана?

Из-за шкафов послышался чмокающий звук.

— Так, — немец снова задумчиво почеркал на чистом листочке. — Либих… Либих… Зря ты не хочешь, Эрих, крепкий мальчишка, белокурый, голубоглазый — настоящая бестия. — Он подумал еще немного. — Либих… Ну что же, быть тебе парень Леббелем. А что? Ун-Леббель — прекрасная фамилия, — с этими словами он принялся неторопливо заполнять бланк. — Иди в соседнюю комнату, там тебя сфотографируют на аусвайс!

* * *

Жизнь в бюргере оказалась интересной, хотя и напряженной.

Их учили всему — преподаватели вбивали в мальчишеские головы математику и языки. Ганс был в восточной группе, а потому учил русский наряду с немецким. Русский язык давался ему без труда, слова казались странно знакомыми, они легко складывались во фразы.

— Неплохо, неплохо, — сказал наставник, которого звали Иваном Андреевичем Чирским. — И все-таки меня кое-что тревожит. Гансик, человеческая память коварна. Как мне хотелось бы знать, что ты помнишь о своем прошлом.

Чирский происходил из старых русских, которые покинули Россию еще до Великой войны, когда она еще не была восточным протекторатом, а представляла собой самостоятельное государство. К власти в государстве пришли злобные человекоподобные твари, которые называли себя большевиками и в большинстве своем являлись евреями — самыми злыми и беспощадными врагами арийских народов. Надо было благодарить великого Гитлера, который разгромил этих злобных бестий и загнал их за Урал в холодные сибирские леса. Чирский фюрера боготворил, он даже не расставался с фотографией вождя, которую ему подарил еще в тридцать восьмом году старый знакомый Вальтер Шелленберг, ранее возглавлявший имперскую внешнюю разведку, а после смерти министра иностранных дел Йоахима Риббентропа ответственный за внешнюю политику рейха. Иногда, впрочем, в славословиях рейху проскальзывали нотки разочарования. Немцам, как считал Чирский, следовало предоставить большую самостоятельность славянским народам, которые могли бы стать самыми надежными союзниками рейха в Азии. Именно поэтому Чирский не хотел возвращаться на территорию бывшей России. Одно дело, усмехался он, вернуться домой верхом на белом коне, и совсем другое — оказаться впряженным в немецкую повозку вместо лошади. И еще Чирского немного обижало, что немцы так и не вернули ему поместий на Дону. Они сохранили коллективные хозяйства, полагая, что артельно русские работают более эффективно, а раз остались колхозы, значит, и земли по-прежнему сохранялись за ними.

— Так что ты помнишь о своем прошлом, Ганс? — спросил Чирский.

— У нас нет прошлого, — сказал Ганс. — У нас есть только будущее, учитель, и это будущее принадлежит фюреру и Германии.

— Отличный ответ, Гансик, — с усмешкой сказал Чирский. — Отличный ответ!

Инструктор рукопашного боя был ветераном из отряда легендарного Отто Скорцени. Диверсанты, похитившие премьер-министра Англии, за тридцать минут захватившие без единой потери резиденцию итальянского короля, первыми высадившиеся на берег Кубы и удерживающие захваченный плацдарм до подхода военно-морского десанта, потрясали воображение мальчишек. К их удивлению, Карл Рутбер оказался невысоким, хотя и широкоплечим крепышом. У него был внимательный и жесткий взгляд, в его присутствии не следовало симулировать выполнение упражнений — наказание следовало немедленно.

— Сила еще не все, — объяснял Рутбер на тренировках. — Чаще всего в поединке сильный соперник уступает более искусному. Ваша задача — заставить тело противника действовать в соответствии с вашими интересами.

Он показывал воспитанникам, как убить человека голыми руками. Способов было великое множество. Ганс всегда удивлялся, что убийство можно совершить, казалось бы, совсем неподходящим для этого предметом — плотным листом бумаги при известной сноровке можно было легко перерезать врагу горло, намазанный на стул безобидный внешне иприт превращал задницу врага в сплошную кровоточащую и смертельную рану, простой серебряной цепочкой или шнурком от крестика можно было задушить противника, ловко пущенная самописка легко лишала противника глаза, карандаш отлично использовался в качестве стилета, даже обычный носок в руках специалиста мог стать смертельным оружием, если хорошо знать, как его использовать.

— Спортом надо заниматься не для рекордов, — любил повторять Рутбер. — Спортом следует заниматься исключительно для собственного здоровья. Лучше всего развитию помогает плавание, в этом случае развиваются все группы мышц.

Бассейн превратился в Мекку. Здесь учились бесшумно преодолевать водную преграду, проплывать длительное расстояние под водой, не теряя при этом ориентировки, учились преодолевать трусость, прыгая в воду с трамплинов десятиметровой вышки, и просто высиживать длительное время под водой, используя для дыхания тонкий резиновый шланг или просто полый стебель камыша. Иногда инструктор устраивал заплывы на дальность. Победитель поощрялся поездкой в город, побежденный наказывался черной работой в столовой или в поле, где воспитанники выращивали брюкву, морковь, огурцы и капусту для своего стола.

Скидок на возраст не делалось.

— Каждый из вас, — поучал Рутбер, — будущая боевая единица, которая должна уметь действовать самостоятельно, принимая решения и распределяя свои силы. От этого зависит выживание солдата. Фюрер говорит, что с солдатом рейха не может сравниться никто. Мы с вами должны сделать все, чтобы враги рейха не могли назвать фюрера обманщиком.

Воспитанники старались.

Интереснее всего было на стрельбище.

Здесь властвовал инструктор Фриц Герлер — непревзойденный снайпер нескольких войн. Невысокий, сухой, жилистый, с постоянно прищуренным взглядом, он раскладывал перед мальчишками зауэры и парабеллумы, карабины «зондберг» и скорострельные шмайсеры последнего поколения, короткоствольные «зонненберги» и «хакслеры», предназначенные для бесшумного боя.

— Хорошо стреляет тот, — поучал Герлер, — кто в совершенстве знает оружие.

При этом его руки двигались самостоятельно, разбирая или собирая то или иное оружие.

— Вы должны научиться разбирать любой пистолет и любой автомат на ощупь, не заглядываясь на разложенные перед вами детали. От этого может зависеть ваша жизнь.

Огневая подготовка давалась ун-Леббелю без труда, он в любой момент мог по команде учителя назвать любую деталь разбираемого устройства, знал наизусть все таблицы поправки на ветер, мог правильно оценить обстановку на местности и определить, что наилучшим образом может послужить ведущему стрельбу солдату в качестве естественного укрытия. И в стрельбе Ганс отличился в первые самостоятельные занятия — поразил девять мишеней из десяти.

— Отлично, отлично, — с легкой и довольной усмешкой на тонких губах похлопывал его по плечу Герлер. — Терпение и труд — с ними ты превзойдешь любого учителя. Даже меня!

А остальным объяснял, назидательно покачивая пальцем:

— Вы должны целиться так, словно перед вами враг, и если вы его не убьете, то он обязательно убьет вас.

В феврале сорок восьмого их привели на стрельбище.

— Мальчики, — объявил Герлер. — Сегодня у вас знаменательный день. Вы должны показать волю и меткость. Сегодня вы впервые в жизни будете стрелять по особым мишеням. Пусть вас не смущает их внешний вид. Это не люди — это сброд, приговоренный к смерти имперскими судами за уголовные преступления. Это убийцы, насильники, взяточники, которые своим поведением опозорили рейх. Пусть ваша рука будет твердой, а глаз — метким. Сегодня вы должны показать, что старый дядюшка Фриц не зря потратил время на ваше обучение.

И поощрительно подтолкнул Ганса на огневой рубеж:

— Ну, малыш! Задай тон остальным! Сыграй первую скрипку в нашем оркестре!

Издалека человечек в полосатой одежде мало чем отличался от мишени. Расстояние не позволяло разглядеть его лица. Дул боковой ветер, Ганс сделал поправку, прижал приклад карабина к плечу и легко, словно на обычных стрельбах, выпустил все три пули.

Фигурка исчезла.

— Прекрасно! — сказал Герлер. — Ты заработал свой воскресный отдых!

Другие стреляли значительно хуже, были и такие, кому для поражения мишени потребовалось девять пуль. Таких неудачников дядюшка Фриц провожал с позиции легкими презрительными подзатыльниками.

— Учитесь у Ганса, — кивал он. — Вот будущий солдат, который обязательно станет гордостью рейха!

* * *

А в воскресенье воспитатель Хеззель повез группу отличившихся в стрельбе мальчишек в город Штутгард, в окрестностях которого располагался бюргер. Поощрения были различными — одни получили мороженое, а другим оно не полагалось, но в кино пошли все. А Гансу кроме посещения фильма и ванильного мороженого досталась еще большая рюмка красного сладкого вина.

В кинотеатре было шумно. Сначала показывали «Немецкие новости». Бравые немецкие солдаты шли по африканской пустыне с закатанными рукавами и в расстегнутых кителях. Тяжелые «юнкерсы» бомбили Алжир, где все еще пытались сопротивляться «лягушатники» из армии де Голля. Фюрер осматривал автобан, построенный от Минска до Берлина. Рядом с ним почтительно стояли Геринг, Шахт, Заукель. Рейхсфюрер СС камрад Гиммлер давал пояснения по строительству. Фюрер был весел и много шутил. На нем были военные бриджи, начищенные сапоги и коричневая рубашка с красной повязкой на рукаве. Потом показали баварские фермы с тучными пышнотелыми коровами. Жутковат оказался репортаж из Тодтенштадта — бывшей второй столицы России. Поразительное было зрелище — город был пуст. Все здания сохранились, сохранились улицы, но на улицах не было ни единой живой души. Ликующий голос диктора объявил, что бывшая столица России — Москва — подготовлена к затоплению с помощью гигантских гидросистем, подготовленных немецкими инженерами, однако само затопление откладывается на будущее, пока не будет демонтирован и перенесен в Тодтенштадт московский Кремль — место обитания российских царей и большевистских вождей. В конце новостей показали, как немецкие подводники водружают знамя на Южном полюсе планеты.

А потом все смотрели кинофильм «Порт назначения — Гамбург», в котором тяжелые английские крейсера, преследуя немецкий корабль, загнали его в устье африканской реки. Моряки доблестно отбивались от противника и от живущих в реке крокодилов, но выполнили свой долг перед рейхом — прорвали блокаду, потопив два судна англичан, и вырвались в открытое море, взяв направления на Гамбург. Особенно впечатляла сцена, когда за моряками начал гоняться огромный крокодил и боцман Ульрих Шмундт, чтобы спасти товарищей, бросился с гранатой в руках в зубастую пасть хищника. И еще был потрясающий момент, который вызывал слезы и заставлял стискивать зубы и кулаки, — когда немецкие моряки, вышедшие в море на катере для прокладывания фарватера, оказывались под перекрестным огнем английских крейсеров и героически гибли, поочередно исчезая в океанских глубинах.

Но и англичане, в свою очередь, оказались под прицелом подводной лодки U-247, капитан которой, бородатый Михель Шпуллинг, поспешил прийти на помощь немецким морякам и из-под воды торпедами расстрелял один из английских крейсеров. Фильм кончался красиво — под звуки бравурного марша горящий, но непокоренный немецкий крейсер уходил в океан, потопленный английский крейсер заваливался на бок, и с него сыпались в воду перепуганные моряки, а из-под воды за ними наблюдал капитан Шпуллинг.

— Уходим, капитан? — спрашивали его. — Дело сделано.

— Только не сейчас, — усмехался в бороду мужественный капитан. — Морские волки Германии не останавливаются на половине дороги. У нас еще две торпеды, камрады!

Даже уходить из кинозала не хотелось!

Обратную дорогу все пели песни. И «Германия превыше всего», и «Марлен», и «Мой милый Августин», и «Портовый вечерок», а Ганс сидел молча и вспоминал фильм, и ему представлялось, что он сидит в кабине пылающего истребителя и направляет машину на танковую колонну, идущую по дороге. Он чуточку жалел себя, но утешала мысль, что фюрер узнает о подвиге и скажет: «Вот так умеют умирать настоящие немцы!».

И от этой мысли становилось печально и торжественно на душе.

Осень 1957 года

ВОСТОЧНЫЙ ПРОТЕКТОРАТ

Школа люфтваффе располагалась на живописном берегу Буга, там, где река делала петлю. Окруженные лесами белые административные и жилые здания школы светлели сквозь листву, а чуть левее — Ганс едва не задохнулся от восторга — на зеленом поле, которое прорезала бетонная взлетная полоса, серебрились корпуса стремительных крылатых машин. Одной группой стояли «мессершмитты», фюзеляжи и крылья которых были покрыты пятнистым зелено-коричневым камуфляжем. Чуть в стороне поблескивали два Fi-166. «Высотный охотник» состоял из реактивного истребителя и ракетного грузовика, обеспечивающего взлет истребителя и набор высоты до двенадцати тысяч метров.

У учебного здания стояла стальная пятнадцатиметровая конструкция. «Катапульта», — вглядевшись в нее, понял ун-Леббель.

— Приехали, — сказал водитель легковой автомашины. — Зайдешь в штаб, камрад, доложишься. Штаб вон в том двухэтажном домике. Начальник школы — штурмбаннфюрер Заукель. Страшная зануда, он любит, чтобы все было по форме — отход, доклад, подход. Так что руку тяни как можно выше и не забудь подбородок задирать.

— Спасибо, камрад, — поблагодарил ун-Леббель, легко подхватывая легкий кожаный чемоданчик с пожитками.

— Не за что, — хмыкнул водитель. — И будь осторожен с мелкими начальничками. Тут каждый себя мнит если не Герингом, то уж Рихтгофеном — точно. И все требуют к себе уважения. Впрочем, ты, я вижу, из восточных СС. У вас там уважение к старшим начальникам закладывается с детства. А уж кому лизнуть и как усердно это сделать, ты определишься на месте.

Ганс хмуро посмотрел на шофера, а тот засмеялся.

На первом этаже, прямо в прохладном холле вдоль стены стояли бюсты знаменитых немецких летчиков-истребителей. Разумеется, ряд начинался с Геринга, Удета и Рихтгофена, но в ряду бюстов Ганс заметил Хартмана и Баркгорна, Ралля и Киттеля, Новотны и Вайсенбрегера. Хотелось подойти поближе и рассмотреть каждого из героев воздуха, но сначала следовало представиться начальству, получить направление в группу и соответственно в казарму. Задницу лизать ун-Леббель никому не собирался, не так его воспитывали, но и явное пренебрежение высказывать было совсем ни к чему. Слишком он долго добивался этого направления, слишком хотел стать летчиком.

Предъявив документы молодцеватому дежурному, ун-Леббель оставил у него чемодан с вещами, оглядел себя в зеркало, почистил сапоги бархоткой, любезно выданной тем же дежурным, и заспешил в кабинет начальника училища, расположенный на втором этаже.

Оберштурмбаннфюрер СС Заукель был у себя. Немного странным было то, что летной школой руководил чин СС, но ун-Леббель старался об этом не думать. Не его дело, что решает начальство. Начальству всегда виднее.

Оберштурмбаннфюрер Заукель был невысоким человечком с редкими зализанными набок седыми волосами и бледным лицом, с покатым почти исчезающим подбородком, тонкими губами и водянистыми серыми глазами старого и много повидавшего человека.

Выслушав ун-Леббеля, он вышел из-за стола, обошел будущего курсанта, оглядывая его со всех сторон, и, кажется, остался доволен.

— Н-да, — сказал он, скрестив руки на животе. — Выправка чувствуется. Мне уже сообщили. Хорошо, пойдете в первый корпус, найдете гауптмана Липферта, он вас определит. Будем работать, молодой человек. Думается, что ваше начальство не ошиблось в вас, и вы успешно пройдете все испытания. А они у нас достаточно суровые, да!

* * *

Испытания и в самом деле оказались суровыми.

Здоровье у ун-Леббеля оказалось отменным, он все прошел достаточно успешно — и вращающуюся во все стороны центрифугу, и сумасшедшие проверки вестибулярного аппарата, тишину сурдокамеры, скачущее давление барокамеры, стремительное вознесение на самый верх катапульты — той самой, что он впервые увидел при появлении в школе люфтваффе. Его испытывали на работу в принудительном режиме — инструктор давал ему решать алгебраическую задачу или подсчитывать запятые в длинном тексте, но в самые неподходящие моменты врачи пытались помешать отвлекающими факторами вроде пистолетного выстрела за спиной или включения мощного источника света, или даже крайне неприятного удара электрическим током через смонтированные в кресле контакты.

Ун-Леббель переносил все стоически.

— Нервы у тебя, Ганс, — уважительно сказал доктор Хемке, руководивший программой испытаний. — С такими нервами только в окопе сидеть!

В окопе сидеть! А не хочешь, дорогой доктор, лежать на открытой местности, когда на тебя, лязгая траками и гремя мотором, идет «королевский тигр» или «пантера», а ты должен пропустить ее над собой и в самый последний момент запрыгнуть на прогретую пахнущую бензином броню, имитируя удачную атаку? А в каске ты не стоял, когда на нее кладут гранату, пусть без рубашки, зато с выдернутой чекой, и ты должен, стоя по стойке «смирно», дождаться взрыва, обязательно неподвижно, ведь любое движение чревато контузией или ранением? Это СС, доктор, только там играют в такие игрушки, а неудачников списывают по личному распоряжению рейхсфюрера.

— Годен, — сказал доктор Хемке. — Но не радуйся, Ганс, у тебя еще будет время проклясть день, когда ты принял свое решение.

Через две недели после приезда в школу Ганс перешагнул порог учебной кафедры.

Курсанты — в основном почти все его погодки — с любопытством смотрели на него. Ун-Леббель прошел к свободному месту, спросил сидящего рядом белобрысого крепыша с упрямым раздвоенным подбородком:

— Свободно?

— Можешь садиться, — сказал крепыш. — Идти на запасной аэродром не придется.

И представился:

— Фридрих.

— Ганс, — сказал ун-Леббель и достал из планшетки тетради и ручку, означавшие, что он начал новую абсолютно неведомую ему жизнь.

* * *

Они сидели на зеленом поле аэродрома и смотрели, как в небе в ожидании конуса для проведения стрельб выписывает восьмерки и петли учебно-тренировочный «ME-262 U».

— Пушки это вчерашний день, — сказал Фридрих ун-Л ахузен.

Высокий, стройный, подтянутый, он полулежал на упакованном парашюте, завороженно глядя вверх. Ветер трепал его светлые волосы. В руках у него была книга Вальтера Новотны «Тигр Волховстроя».

— Хартман из этого вчерашнего дня сбил триста пятьдесят два самолета, — усмехнулся ун-Греф.

— Так какие тогда были скорости! — вскричал ун-Лахузен. — Сегодня тактика воздушного боя, которую применял Хартман, безнадежно устарела! Что делал Хартман? Он сближался с противником на большой скорости, подходил как можно ближе и, когда самолет противника закрывал переднюю сферу фонаря, выпускал короткую очередь, экономя боезапас. Стрельба с такого расстояния всегда связана с большим риском. Хартман сам полтора десятка раз пролетал через обломки сбитых самолетов и восемь раз спасался на парашюте!

— И два раза попадал в плен, — добавил ун-Греф.

— Не в этом дело! — отмахнулся Фридрих. — Я к тому, что при современных скоростях такие атаки становятся невозможными. Они более чем опасны. На такой скорости атакующий летчик, сближаясь, обязательно столкнется с противником. Скорость — вот первый козырь истребителя в современных условиях, — он разогнул один палец кулака. — И скорострельность его пушек, — он победно разогнул второй палец.

— Говорят, русские за Уралом уже применяют управляемые ракеты, — вздохнул ун-Греф. — Хорошая штука — выпускаешь ракету, а дальше она сама идет на цель.

— Это называется телеметрия, — вступил в разговор ун-Леб-бель. — Говорят, американцы тоже применяют такие ракеты. Правда, без особого успеха.

— Нет, ребята, — мечтательно сказал Фридрих. — Хартман, конечно, ас, слов нет. Но мне больше нравится Граф. Говорят, о нем в войну писали, мол, сын простого кузнеца, а за три года от унтер-офицера дослужился до майора. А уж как он летал!

— У нас, положим, все впереди, — возразил ун-Греф. — Я лично тоже в унтерах засиживаться не собираюсь. А повоевать еще придется — русских в Сибири добивать, с американцами разобраться. Да и япошки, пусть они пока и союзники, а нос задирать стали, самураями себя возомнили.

— Говорят, наши готовят самолеты совсем уже для запредельных высот, — сказал Фридрих.

— Куда уж выше «зенгеров», — возразил ун-Леббель. — Их и так ни одна зенитка достать не может. И самолеты тоже.

— Вчера сообщали, что в рейхе запущена первая очередь цеппелинов, — сообщил ун-Греф. — Только вместо водорода в них какой-то другой газ, который не горит.

— Нам-то что? — непонимающе спросил Фридрих. — Лично я не собираюсь менять истребитель на пузатый тихоход.

— А закончится все? — простодушно удивился ун-Греф. — Ты сам подумай, нет американцев, нет русских, с японцами разобрались. С кем тогда еще воевать?

— А авиация останется, — упрямо мотнул светлой головой Фридрих. — У кого поднимется рука отправить на слом такую красоту? Как ты считаешь, Ганс?

— Авиация вечна, — согласился ун-Леббель. — Освоим Землю и отправимся дальше.

— Куда? — удивился ун-Греф.

— А туда, — ун-Леббель неопределенно показал в высоту.

— Ты, Ганс, как Оберт, — засмеялся ун-Греф. — На кой черт нам сдалась звездная пустота? Ладно, он ученый и фантаст! Ему положено думать о дальних рубежах. Тебе-то они зачем?

Кто такой Оберт, Ганс знал. Читал в детском доме его фантазию о межпланетном перелете. Оберт предлагал летать на Луну, используя для этих целей ракеты, наподобие тех, что использовались для бомбардировки Англии и Алжира. В то, что это возможно, Ганс особенно не верил. То, что годится для войны, обычно не годится для мирных исследований. Помнится, тогда же в детском доме их водили на кинофильм «Женщина на Луне». Помнится, там еще играла Герда Марус, которая Гансу нравилась. Там была какая-то ракета, но выглядела она как-то несолидно. Хотя приключения на Луне были захватывающими. Сюжет Ганс уже почти забыл, но, кажется, на Луне тогда нашли драгоценные металлы и камни. Но ведь если вдуматься, глупо тащить на землю золото и платину, дорого она обошлась бы! И еще он смотрел когда-то русский трофейный фильм «Космический рейс», где на Луну летели русские. Ну, в это поверить вообще было невозможно! У них, говорят, и самолеты фанерные были!

Но рассказывать обо всем этом ун-Леббель не стал. Не хотел стать объектом насмешек. Конечно, понятное дело, маленький мальчик насмотрелся сказок, вот и вырвалась у него фраза про путешествие к звездам. И потом, о каких звездах могла идти речь, ведь, если прав великий Гербигер, звезды всего лишь осколки льда, а солнце и кружащие вокруг него светила висят в каверне, окруженные со всех сторон каменной толщей материи!

— Кстати, камрады, — Фридрих поднялся и посмотрел на наручные часы. — Вам не кажется, что мы с вами немного засиделись? Обед через тринадцать минут.

Ганс даже обрадовался, что неловкая пауза закончилась таким удобным для него образом.

Январь 1953 года

ЮЖНАЯ ГЕРМАНИЯ

В бюргере учили многому. Но больше всего уделялось внимания военному делу и политике рейха. Национал-социалистическую философию преподавал доктор Херцог — невысокий полный мужчина с благообразным круглым лицом, на котором выделялись полные чувственные губы, сразу выдававшие в докторе гурмана и бабника.

Доктор никогда не опаздывал на урок и не отвлекался от темы занятий. Воспитанника, который из лукавства попытался бы увести разговор в иную плоскость, доктор без сожаления мог отправить в каптерку к старому Штефану, который телесных наказаний не чурался и полагал их самым действенным способом воспитания подрастающей молодежи.

— В Первую мировую с нами не церемонились, — говорил он, деловито готовя к работе плеть. — Помню, капрал сунет в рыло, а в перчатке у него свинчатка. Кровью умоешься, пару зубов, конечно, выплюнешь, зато в голове сразу такое просветление!

И опаздывать на урок к доктору Херцогу тоже не стоило.

Воспитанники уже сидели за столами, когда в кабинет почти вбежал доктор Херцог, махнул шляпой в сторону вешалки и не промахнулся.

— Добрый день, мои юные друзья, — сказал доктор Херцог, усаживаясь за учительский стол. — Сегодня мы поговорим о врагах рейха. Как вы знаете, тысячелетняя империя создана фюрером ради торжества нордических рас. В прежние времена немец повсюду в мире возбуждал к себе ненависть, так как везде начинал всех поучать. Но народам это не приносило ни малейшей пользы; ведь ценности, которые немец пытался им привить, не являлись таковыми в их глазах. И тогда фюрер задумал построить империю, которая являлась бы примером всему миру, продемонстрировала ему торжество арийских духовных ценностей. Именно поэтому многочисленные враги пытаются всяческим образом вредить империи, стараются ее ослабить и мечтают ее уничтожить. И самым опасным из этих врагов является еврей.

Доктор Херцог рассказывал много и интересно. Слушая его, ун-Леббель испытывал почти физическую ненависть к тем, кто не дает народам Европы жить в мире и согласии. Больше всего доктор Херцог говорил о евреях:

— Еврей, — говорил доктор, — действует подобно бацилле, проникающей в тело и парализующей его. Еврей всегда живет за счет разложения других наций. Именно евреи принесли в мир скотскую идею о том, что жизнь продолжается в потустороннем мире; можно губить человеческие жизни, все равно на том свете их ждет лучшая участь. Под видом религии евреи внесли нетерпимость туда, где именно терпимость является подлинной религией. Потом евреи совершили еще одно преступление против человечества — они принесли в мир идею о больной совести современного мира. После того как арийским расам удалось вытеснить евреев из европейской общественной жизни, остался их единственный оплот — Соединенные Штаты Северной Америки. Там еврейство захватило ведущие позиции в печати, кино, на радио и в экономике. Евреи поставили под свои знамена всех недочеловеков и прежде всего негров, и тем они уже надели на шею петлю трусливой буржуазии. До сих пор они имеют своих пособников во всем мире и являются существами, самыми приспособленными к любым климатическим условиям. В этом смысле весьма поучительна история, рассказанная однажды фюрером. Однажды в его поле зрения попал некий барон фон Либих. Барон этот считался ярым патриотом, но фюрера отпугнула его чисто еврейская внешность. Соответствующие инстанции заверили фюрера, что в генеалогическом древе барона нет примесей еврейской крови. Однако фюрер приказал провести тщательное расследование. И что же выяснилось? Среди далеких предков барона была дочь чистокровных евреев, родившаяся в тысяча шестьсот шестнадцатом году. Вы представляете? Свыше трехсот лет отделяют эту поганую еврейку от нынешнего барона фон Либиха. После этого в роду у него были лишь чистокровные арийцы. И все-таки при смешанных браках — под влиянием открытых великим немецким ученым Менделем наследственных факторов — на свет появится чистокровный еврей. И это позволяет сделать вывод, что еврейская нация — самая жизнестойкая в мире. Американский президент недавнего прошлого Рузвельт не зря повадками и речами напоминал еврея, он сам заявил, что в нем есть примесь еврейской крови. У жены его были ярко выраженные негроидные черты. И это понятно, она происходила из негритянских Восточных штатов. Страшно подумать, какую опасность таят в себе существа, родившиеся от смешанных браков. Кровь одной расы никогда не сольется полностью с кровью другой расы. Однажды черты другой расы все равно проявятся. Поэтому главной задачей германского народа, его обязанность — освободить мир от евреев. Евреи должны уйти. Арии и евреи несовместимы по крови, я уже не говорю об идеологических и культурных разногласиях. Евреи лишены будущего, они созданы Провидением потребителями и никогда не поднимутся до созидательных высот. Те образцы культуры, которые они нам порой демонстрируют, полны пошлости и не отмечены печатью вечности. Они преуспевают даже в Лапландии и в Сибири. Идеи их действуют растлевающе на любую нацию. Вместе с тем мировое еврейство никогда не могло создать своей достойной культуры, в Германии они одно время проповедовали так называемое «новое искусство», выделяя представителей декадентства и абстракционизма, а сами — как это позже выяснилось — скупали тайно картины старых мастеров, подлинную живопись, и не обращали внимания на то, что пропагандировали для других.

Еврей — есть животное, обладающее разумом, которым пользуется для того, чтобы обеспечить выживаемость своего вида и его превосходство над другими существами, населяющими нашу планету.

У кого есть вопросы по теме?

— А разве целью рейха не является обеспечение выживаемости немцев и их превосходства над другими? — послышался голос из задних рядов.

— Замечательно! — просиял наставник. — Кто это сказал? Встань, дружок, не стесняйся, ты задал отличный вопрос. Молодец, ун-Клейн! Ты совершенно верно подметил — задачи похожие. Все это легко объяснимо — борьба за жизнь и сохранение вида является основным законом природы. Но одно дело, когда эти задачи ставит перед собой нордическая раса, которой волею судьбы дано повелевать миром, и совсем другое, когда схожие задачи ставят перед собой хитроумные и злобные животные. Согласись, было бы неприятно жить под властью… э-э-э… скажем, горилЛ? Верно? Так вот, поверь мне на слово, под властью евреев жилось бы еще хуже.

Еще вопросы?

— Славяне, они тоже неполноценны, наставник? — спросил отличник ун-Габер.

Доктор Херцог благостно покивал.

— Второй неплохой вопрос, — сказал он. — Мне приятно, что вы относитесь к занятиям вдумчиво и серьезно. Как вы уже знаете из моих лекций, исход ариев из Тибета и ставших пустыней плодородных равнин Гоби осуществлялся на протяжении нескольких поколений. Арии двигались на запад, частично оседая по пути своего путешествия, в некоторых случаях ассимилируясь среди местного населения. Но вследствие того, что арийская кровь превосходит по силе славянскую, трагических и неисправимых последствий не происходило. Другое дело сами славяне. Как все азиаты, они являются недочеловеками — существами, не дошедшими в своем развитии до уровня действительно разумного существа. Они полуразумны. В этом их отличие от евреев и негров, ведь те представляют собой совершенно иной тип существ — это человекообразные животные, обладающими разумом различной степени развитости. Поэтому если негры и евреи подлежат безусловному вытеснению из среды обитания арийских рас, то славяне являются дружественными существами и могут быть использованы в осуществлении задач по строительству и благоустройству великого рейха. Вы знаете великую идею фюрера — превратить территорию восточных протекторатов в житницу и природную кладовую рейха. Это невозможно без развития транспортной инфраструктуры, бывшую Россию всегда отличало полное бездорожье. Сейчас славяне под управлением немцев строят великолепные автобаны — уже сданы в эксплуатацию трассы от берегов Буга до каспийского побережья и в верховья реки Волга. Кстати, о восточных реках, вы, конечно, знаете, что на Волге и Днепре сейчас закладываются грандиозные каскады будущих гидроэлектростанций. Так вот, на этом строительстве тоже успешно трудятся и восточные и южные славяне.

Как вы знаете, в странах Европы представлены одни и те же расы. Помимо Германии нордическая раса присутствует в скандинавских странах, Англии и Голландии, а также в России, Италии, Франции, Испании, Швейцарии, Словении и Чехии. Однако в ряде стран можно увидеть значительное количество людей с примесью восточной крови. Благодаря политике фюрера рейх по количественным показателям доли нордической расы марширует далеко впереди всех народов. Именно поэтому мы лидируем в политике, в военном деле, в искусстве и в науке.

Сегодня мы не будем останавливаться на этом, но следующее занятие будет посвящено расам немецкого народа. Этот раздел вам придется изучить самостоятельно, я хочу выяснить степень вашей подготовленности и умения мыслить.

* * *

Ун-Клейн был хорошим товарищем.

Его кровать стояла рядом с кроватью Ганса, у них была общая тумбочка, даже учебные марки, выдаваемые за прилежание в учебе, они тратили вместе. Иногда после отбоя они лежали на своих кроватях и шепотом делились воспоминаниями о детских домах, в которых жили до бюргера. Детский дом, в котором раньше жил ун-Клейн, располагался в Северном протекторате рядом с Варшавой.

Оказалось — ун-Клейн помнил. Не все, конечно, и родителей своих настоящих он помнил очень смутно.

— Мать плакала, — шептал ун-Клейн. — Отец, кажется, молчал. Мать была маленькая, а отец высокий. Помню комнату. В ней кровать. В углу маленькая кроватка — наверное, моя. Рядом игрушки. Кукла с острым носом в матерчатом колпачке. А потом меня привезли в больницу, и доктор принялся измерять мою голову, рост, и все остальное. А потом у меня брали кровь из пальца. И доктор сказал, что я не должен плакать, потому что мне предстоит стать солдатом, а воины не плачут.

— Он был прав, — сонно заметил Ганс. Он немного завидовал ун-Клейну. Сам он не помнил ничего.

— А потом меня привели к вагону. Там было еще десятка два мальчишек. И три девочки. Девочек везли в другое место. А нас привезли в детский дом. Там нас встретил герр Липски и сказал, что мы сироты, а первая задача рейха — заботиться о грядущих поколениях. Но ведь он соврал, я же знаю, что мои родители были живы, когда меня забирали. И еще… — ун-Клейн понизил голос, и его стало почти не слышно. — Я помню, как меня звали…

Ганс приподнялся на локте.

— И как тебя звали? — свистящим шепотом спросил он.

— Только никому не говори, — приблизил к нему голову ун-Клейн. — Говорят, что это нельзя помнить. А я помню — меня звали Сташеком.

Ночью Гансу приснилась тоненькая, похожая на фею женщина с печальным лицом. Лицо словно находилось в тени, черты его были почти неразличимы.

— Мути? — спросил Ганс.

Женский силуэт растаял среди звезд.

— Все они врут, — сказал на следующий день ун-Клейн. — Ты хороший камрад, Ганс. Ты умеешь хранить тайну?

— Ты же мой друг, — рассудительно возразил Ганс.

— Мне тут попала одна книга, — ун-Клейн испуганно оглянулся. — Не спрашивай, откуда она взялась. Она разработана Управлением образования Главного управления СС. Называется «Расовая теория СС». Там сказано, что если у родителей одинаковые наследственные задатки, то дети считаются расово чистыми. А если задатки различны, то в результате появляется метис, которого в книжке называют ублюдками. Ты не думал, откуда берется приставка «ун» к нашим фамилиям? Она означает, что мы все расово неполноценны. Мы — ублюдки, Ганс! Кто-то из родителей был немцем, но второй был носителем славянской крови. То, что чистокровному немцу дается с рождения, мы с тобой можем только заслужить!

— Ерунда, — авторитетно сказал Ганс. — Пусть даже все, что ты говоришь, правда, это касается только негров. Не дури себе голову, камрад. Перед нами открыты все двери, надо лишь точно определить, куда мы хотим шагнуть.

— Да? — ун-Клейн печально засмеялся. — А я не хочу быть солдатом. Я хочу заниматься наукой. Кто меня пустит в науку?

— Сначала надо отдать священный долг рейху, — твердо сказал Ганс. — Мы с тобой немцы, рожденные вне фатерлянда. Право на отечество надо заслужить!

— И ты никогда не хотел увидеть свою мать? — недоверчиво сказал ун-Клейн.

Ганс растерялся. Простодушное и печальное лицо товарища заставляло сомневаться.

— Не знаю, — с легкой запинкой сказал он. — Просто всегда учили, что мы дети рейха и всему в своей жизни обязаны фюреру и Германии. Ты плохо думаешь, камрад. Учителям такие мысли не понравятся.

Ун-Клейн замолчал.

* * *

Ублюдок!

Ганса ун-Леббеля мучили сомнения. Нет, ему не хотелось знать, кто были его родители — они остались где-то в прошлом, где были развалины и бродячие собаки, где в подвалах крысы объедали ноги оставленным малышам. Сам Ганс этого не помнил, но хорошо знал по рассказам дядюшки Пауля, и ему совсем не улыбалось, вместе со славянским сбродом разравнивать песок и гравий на автобанах, которые по повелению фюрера пересекали необозримые пространства Восточного протектората. Он был горд, что его избрали, что в нем текла немецкая кровь. И он был слишком горд, чтобы считаться ублюдком, неполноценным существом, которому никогда не стать вровень со всей остальной нацией.

Ун-Клейн ошибался, иначе не могло быть.

На индивидуальном уроке правдивости ун-Леббель поделился сомнениями с камрадом Вернером.

— Глупости, — улыбнулся тот, и у Ганса отлегло от сердца. — Все воспитанники здесь — люди немецкой крови, хотя и ослабленные чужеродными примесями. Вас готовят в великое братство СС, а это орден высших арийцев. И приставка «ун» означает совсем иное, она означает, что вы уже вступили на дорогу, по которой идет немецкий народ, но в отличие от коренных имперцев вы просто не готовы к путешествию. Закончится подготовка, и вы пойдете рука об руку со всеми немецкими расами, равные среди равных. Иначе не может быть, Ганс, можешь мне поверить. Ты сам все это придумал?

Ганс молчал.

— Мой мальчик, — участливо сказал камрад Вернер. — Чтобы лечить болезни, надо знать их первопричину. Сомнения — это болезнь. Ты уже читал «Майн кампф»?

— Честь… — пробормотал Ганс.

— Понимаю, понимаю, — покивал головой камрад Вернер. — Я не заставляю тебя, ни в коем случае ты не должен поступать против своей воли. И против чести — как ты ее понимаешь. Но сказано ведь: рейх и фюрер. Остальное не в счет.

— Быть верным товарищем, — вспомнил Ганс.

— Верно, Ганс, — сказал камрад Вернер. — Но не оказываешь ли ты медвежью услугу тому, что имеет сомнения и стесняется поделиться ими с наставниками? Пока он еще не ушел далеко в своих сомнениях, пока он не пророс зернами неверия так, что его уже нельзя будет спасти. Это ли не плохая услуга?

И Ганс рассказал камраду Вернеру все.

— Молодец, — серьезно сказал камрад Вернер. — Ун-Клейн нуждается в помощи. Возможно, он просто оказался не в той обстановке. Достаточно ее сменить, и все придет в полный порядок. Ты хорошо сделал, рассказав мне обо всем. Германия должна гордиться такими сынами, пока они есть у нее, у рейха есть будущее.

Ганс ушел успокоенный и не знал, что после его ухода камрад Вернер поднял трубку телефона и имел короткую беседу.

— Вы уверены? — спросил невидимый собеседник.

— Да, — сказал камрад Вернер. — Меня беспокоит, что он помнит свое прежнее имя и обстоятельства отъезда в Германию. Его надо изолировать. Нам здесь не нужны задумывающиеся. Тем, кто задумывается, место в бараках, вместе с остальной неарийской швалью. Он плохо влияет на остальных.

Вечером, когда Ганс ун-Леббель вернулся в свою комнату, ун-Клейна в ней не было. На его постели сидел крепкий паренек в тренировочном костюме. У него было длинное вытянутое лицо, над которым рыже щетинился короткий ежик волос.

— Густав, — сказал новый сосед и протянул руку для пожатия. — Густав ун-Лемке.

Гансу было стыдно. Ему было очень стыдно. Словно он что-то украл.

Но камрад Вернер вызывал его на внеочередные уроки правдивости, успокаивал, приводил примеры, говорил, что ун-Клейна направили в другой бюргер и смена обстановки подействует на него благотворно.

В конце концов Ганс решил, что он просто выполнил свой долг. С этого дня он зарекся беседовать с кем-либо по душам. Так было спокойнее.

Печальная женщина больше не посещала его.

* * *

— Тебе пора взрослеть, дружок! Тогда тебя не станут мучить сомнения, — сказал камрад Вернер и отложил в сторону еженедельник «Das Schwarze Korps». — Ты уже был с женщиной?

Женщины были для Ганса загадкой.

Все общение с ними сводилось к странному волнующему случаю, имевшему место в имении дядюшки Пауля, когда он случайно остался с девятилетней дочкой хозяина наедине. Они долго смотрели друг на друга, потом Марта глупо хихикнула, взялась за подол платья и задрала его, обнажив худенькие ноги и живот, между которыми светились белые трусики.

— Хочешь потрогать? — заговорщицким шепотом спросила она.

Ганс хотел, но в это время на лестнице послышались шаги, Марта снова хихикнула, вскинула руки к голове и принялась поправлять затейливую прическу с пышными бантами. От всего это осталось только ощущение запретного и стыдного, но рассказывать об этом случае Ганс ун-Леббель камраду Вернеру не стал.

В выходной день, выписав Гансу увольнительную, камрад Вернер повез его в город.

— У нас здесь хороший выбор, — сказал он. — И чешки, и француженки, и русские, и китаянки. Нет только евреек. И заметь — ни одной уродины. И это правильно, победитель имеет право на все!

В публичном доме Ганс робел.

Камрад Вернер смотрел, как он листает альбом, наклонялся, дыша в затылок Ганса шнапсом, и тыкал коротким пальцем с обгрызенным ногтем:

— Бери эту, Гансик. Смотри, какие у нее сиськи! Нет, нет, лучше вот эту — у нее аппетитная попка!

Ганс краснел, торопливо листая альбом с обнаженными красотками.

— Выбрал? — спросила хозяйка заведения — дородная немка со злым лицом и крашенными перекисью водорода волосами.

Повернувшись к Вернеру, она вполголоса сказала:

— У него еще молоко на губах не обсохло, а ты тащишь его в мое заведение. Что он будет делать с бабой?

— Приказ Грюммеля, — сказал Вернер.

Мадам замолчала.

Почему-то Ганс выбрал тоненькую худенькую женщину с огромными печальными глазами. Чем-то она напоминала женщину из его снов.

— Ну и вкусы у тебя! — фыркнул камрад Вернер.

Ганса ун-Леббеля провели в комнату, где ему предстояло стать мужчиной.

Вблизи женщина оказалась еще более симпатичной. Она была не намного старше Ганса — на вид ей было лет восемнадцать. Она помогла смущающемуся косноязычному посетителю раздеться, уложила его на постель, сбросила халат, и все сделала сама, ун-Леббелю даже напрягаться и готовиться не пришлось.

Некоторое время он лежал неподвижно, прислушиваясь к собственным ощущениям. Нельзя сказать, что произошедшее ему не понравилось, нет, но все было непривычно, и он постоянно поглядывал на дверь, словно опасаясь прихода какого-то начальника, который обязательно посчитает его пребывание здесь предосудительным.

— Как тебя зовут? — нарушил он обоюдное молчание.

Женщина усмехнулась краешками губ. Улыбка была печальной.

— Здесь меня зовут Стефанией, — сказала она.

— А до этого? — настаивал Ганс.

Она вздохнула.

— А до этого меня звали Барбарой.

— Ты — русская? — приподнял голову Ганс.

— Я — полячка, — сказала его первая женщина. — Раньше я жила в Кракове.

— Ты сама приехала сюда работать? — подросток сел, по-детски поджимая ноги под себя.

— Ты глупый, — сказала женщина. — Разве можно добровольно выбрать себе такую работу?

— Что ж так? — спросил Ганс.

— Мал ты еще, — женщина без особого задора щелкнула его по носу. — Только одно и вымахало. У меня семья там. В заложниках. Вот и корячусь, как прикажут.

Она встала, накинула халат и, не застегивая его, подошла к маленькому столику в углу комнаты, налила себе в стакан из пузатой темной бутылки и одним глотком выпила.

— Ты пойдешь или останешься на ночь? — не оборачиваясь, спросила она.

Гансу очень хотелось остаться на ночь, но почему-то было стыдно признаться в этом.

— Спасибо, — сказал он. — Я, пожалуй, пойду, — и потянулся за брюками, хотя знал, что еще ночью он станет жалеть о своем решении.

Зима-весна 1958 года

ВОСТОЧНЫЙ ПРОТЕКТОРАТ

Учеба в школе люфтваффе перемежалась с караулами, дежурствами и редкими увольнениями в город. Впрочем, в город Ганс отправлялся лишь для того, чтобы посидеть в читальном зале библиотеки. Однажды он зашел в русский отдел хранилища. Там было множество книг, отпечатанных с использованием странного непривычного для глаза алфавита. Ганс полистал одну из них, пожал плечами и поставил книгу на полку. Оказывается, русские владели письменностью и даже печатали книги. Изобретение великого немца Гуттенберга дошло и до них. Похоже, что это был не такой уж дикий народ, как его представляла официальная пропаганда.

Изредка он ходил в кино, а посещения увеселительных заведений избегал, за что получил от товарищей кличку «Терпеливый Ганс». Но дело было совсем не в этом, и даже не в том, что Ганс боялся женщин. Нет, он их не боялся, просто не хотел пачкать воспоминания о своей первой женщине Стефании-Барбаре. Она была проститутка, и Ганс остерегался посещать публичные дома, потому что боялся сравнений, которые ему неизбежно пришлось бы сделать.

Они учили материальную часть самолетов, на тренажерах обучались навыкам полета, и уже дважды Гансу приходилось прыгать с парашютом.

— Катапульта может отказать, — объяснял инструктор Рудель. — Не сработают пиропатроны или колпак заклинит. И что тогда? Каждая минута растерянности грозит вам смертью. Машина — это просто груда железа, она ничто без пилота. Пилот — вот самое ценное имущество люфтваффе, поэтому вы не должны бояться бросить неуправляемую машину. Но для этого вам потребуется сохранять хладнокровие.

Сверху земля была великолепна. Снега было много, и приземляться приходилось в сугробы.

Однажды курсанта ун-Штромберга отнесло в лес. Поисковая группа нашла его на пятый час блужданий в лесной чаще. Ун-Штромберг висел на парашютной стропе, на груди у него висела фанерка, на которой кривыми буквами было что-то написано по-русски. «Смерть оккупантам! — перевел инструктор Диксталь и зло сплюнул. — Сучье вымя, эти партизаны! Какого парня сгубили!»

Партизанами в Восточном протекторате называли участников русского Сопротивления. Их было мало, но они были, и с ними приходилось считаться. Черные СС жестко отвечали на каждую вылазку партизан, но время от времени кто-то погибал, или где-то на проселочной дороге подрывалась машина с солдатами, или просто в той или иной деревне находили старосту, повешенного на нехитрой виселице. О листовках говорить не приходилось, в иные дни ими были обклеены все базарные столбы. Ун-Леббель искренне не понимал партизан, какого черта они подставляют под удар мирное население, если немцы, наконец-то, принесли на их землю образцовый порядок?

Сам он однажды видел, как полицаи из местных сил самообороны схватили партизана, расклеивавшего листовки. Полицаи обошлись без суда. Они просто поставили пленника у базарной кирпичной стены и деловито без излишней жестокости расстреляли его из карабинов. Так и должно быть — любое сопротивление должно подавляться, в противном случае население провинций однажды сядет на голову метрополии, и это будет концом империи. Власть должна быть сильной и жесткой, если она хочет удержаться наверху и руководить миром.

Занятия в школе люфтваффе продолжались.

Пока курсанты изучали материальную часть «мессершмиттов» и «хейнкелей», на которых им предстояло летать, осваивали взлет и посадку на тренажерах. Взлететь оказалось непросто, а приземлиться — еще труднее. Первые пять полетов ун-Леббель бесславно погибал при посадке. Впрочем, у других дела обстояли не лучше. И это успокаивало.

Постепенно он овладевал полетными навыками.

Любимой его книгой стали воспоминания знаменитого Германа Графа «Непобедимый», в которой истребитель рассказывал о своих воздушных победах.

Обстановка в мире продолжала оставаться неспокойной.

«Американские евреи не оставляют попыток сбросить на территорию Свободной Европы свою секретную бомбу, — сообщило берлинское радио. — Вчера над Атлантикой доблестными летчиками люфтваффе сбит очередной американский стервятник. В беседе с представителями германского народа на заводе «Веркенграф» фюрер определенно отметил, что подобные выходки народам Европы начинают надоедать, поэтому недалек тот день, когда вместо дипломатов вынужденно заговорят пушки. «Мы ничего не имеем против американского народа, — сказал вождь. — Но мы никогда не найдем и не станем искать общего языка с оседлавшими этот народ еврейским капиталом и еврейскими крючкотворами от политики. Освобождение американского народа от еврейского засилья — вот задача, которую поставит перед собой германский вермахт в самом ближайшем будущем. Немцы выгнали евреев из Европы, наши японские союзники изгнали их из Азии. Настало время освободить от них мир окончательно».

Квантунская армия японцев завязла в позиционных боях с русскими в Северном Китае. Верный долгу союзничества, фюрер отправил на помощь японцам около двух сотен летчиков. Но что-то странное происходило на Востоке — или судьба отвернулась от немецких асов, или русские научились воевать в воздухе, но в Германию стали прибывать цинковые гробы в сопровождении мрачных индусов, одетых в полувоенную без знаков различия форму. Об этом Гансу по секрету рассказал приехавший из командировки в рейх Фридрих ун-Лахузен.

— Ничего, — сказал Ганс. — Скоро мы зададим этим русским жару!

Через несколько дней на бетонную полосу аэродрома школы люфтваффе приземлился необычный самолет. Собственно, его и самолетом нельзя было назвать, так, две суповые тарелки, наложенные друг на друга. Дно верхней застеклено, а в нижней расположено убирающееся шасси в виде тех опор. И садился самолет странно, без пробежки. Просто диск завис над полем, выпустил треногу и, мягко покачнувшись, утвердил себя на земле.

— Здорово, — сказал Фридрих. — Вот это техника! Ей не нужны аэродромы, она может приземлиться на любом поле!

К аппарату не подпускали, но и со стороны было видно, что корпус выполнен из металла, совсем непохожего на дюраль.

— Классная машина, — сказал всезнающий Фридрих. — Обалденные летные характеристики. Представляешь, она может ходить на двадцати тысячах, чуть ниже «зенгера». А уж скорость! Вот на таких мы будем летать. Американцы и русские будут у нас в заднице, Ганс!

— Непонятно, — подумал вслух ун-Леббель. — Где у него пушки?

— Это испытательная модель, — объяснил Фридрих. — Ее собрали в Бреслау, а теперь гоняют над рейхом. У нее скорость больше трех тысяч километров в час, ей тесно над Германией.

Тарелкообразная боевая машина улетела на следующий день, но разговоры о не продолжались почти неделю. Кто-то даже врал, что сидел в кабине истребителя и видел панель управления. Ерунда, конечно, кто бы этих вралей туда допустил! Однако Мюнхгаузены везде случаются, поэтому ун-Леббель переносил эти сказки без особого раздражения. Понятное дело, кому не хочется похвастать, что он сидел в кабине совершенно секретного истребителя, машины будущего? Гансу ун-Леббелю этого тоже ужасно хотелось, но врать он не любил, а потому слушал вралей с едва заметной усмешкой: гору лжи и гномы не перелопатят!

* * *

А вот в кабине ME-262U он сидел уже через два месяца.

— Почему-то курсанты думают, что едва их выпустят в воздух, они сразу начнут кувыркаться в воздухе, как акробаты, — сказал грузный инструктор Рудель, бывший легендарный летчик, гроза французского и русского неба, закончивший летать, но не потерявший желания подняться в воздух. Скоростные машины были не для него, поэтому Рудель завидовал курсантам, как завидует домашний гусь, наблюдающий с земли за полетом своих диких собратьев. — Никаких отступлений, Ганс! Взлет, набор высоты до полутора тысяч метров, потом полет по кругу и по команде — посадка. Ты меня понял?

— Так точно, господин майор, — вытянулся ун-Леббель.

— И без фокусов, — погрозил пальцем Рудель. — Выполнить полетное задание и сесть. Запомни, Ганс, те, кто пренебрегал инструкциями и приказами, давно гниют в земле. Небеса любят рассудительных и умных.

Ганс едва не запел, когда тяжелая, но послушная машина, повинуясь рулю высоты, оторвалась от земли. Тысяча чертей жили в сопле ее двигателя. Тысяча чертей шуровали в реактивной топке так, что машина трепетала подобно норовистому коню, набирая скорость и пожирая пространство.

— Молодец, Ганс, — послышался в наушниках голос Руделя. — Полторы тысячи, ты меня слышал? И полет по большому кольцу вокруг аэродрома.

Внизу был лес, сосны и ели в нем выделялись ярко-зелеными пятнами. Небеса были синими и с правой стороны в светофильтр колпака ударяли лучи солнца.

С левой стороны был виден аэродром. Вокруг бетонной линейки взлетно-посадочной полосы зеленела майская трава, справа, там, где горбились ангары, серебрились такие же сильные птицы, как та, в которой сейчас сидел он. Истребитель набрал заданную высоту, послушно лег на курс, и Ганс ун-Леббель ощутил себя всемогущим властелином, который может все. Это была та самая эйфория, о недопустимости которой предупреждал Рудель.

— Прекрасно, малыш, — снова одобрительно сказал Рудель. — А теперь вспомни, как надо садиться. Следи за разметкой посадочной полосы, у машины слишком большая посадочная скорость, ты можешь не рассчитать.

Как же! Ганс весело хмыкнул. Не для того он зубрил инструкции и проводил личное время на тренажерах, чтобы в первом же самостоятельном полете дать пенку!

Он сбросил скорость.

Машина клюнула носом и заметно пошла на снижение.

Нельзя сказать, что посадку ун-Леббель совершил без погрешностей, но все-таки он сел куда лучше многих из его группы, и ориентиры выдержал так, что обошлось без выпуска тормозного парашюта, уменьшающего скорость пробежки при посадке.

Заглушив двигатель и пользуясь инерционной скоростью машины, чтобы вырулить со взлетно-посадочной полосы в ряд стоящих у ангаров машин, ун-Леббель откинул колпак кабины и радостным жадным глотком схватил свежий воздух.

Он сделал это! Он летал самостоятельно! И ему не надо было стыдиться за ошибки, сделанные на старте и при посадке. Выбравшись из машины, он одобрительно похлопал по прохладному корпусу ладонью, благодаря ее за то, что она его не подвела и дала возможность показать мастерство.

Радостный и возбужденный, он прошел на пункт управления полетами, ожидая похвалы инструктора. В ПУПе царила мрачная растерянная тишина. Рудель кивнул ун-Леббелю, сделал неопределенный жест рукой, показывая, что полет прошел нормально и довольно чисто, и отвел взгляд в сторону.

— Что-нибудь случилось? — недоуменно спросил ун-Леббель.

— Фюрер умер! — выдохнул унтер-офицер Шрайнер, обеспечивающий в этот день связь. — Берлин передал… В одиннадцать часов десять минут по берлинскому времени!

* * *

Империя исключает демократию.

Во главе империи всегда стоит сильная личность. Демократические институты в империи сохраняются больше для видимости, чтобы придать власти характер народности, хотя скорее правы те, кто утверждает незыблемость золотого правила — народ жаждет того, чего хочет вождь. При желании эти понятия можно поменять местами, но суть не изменится. Вождь лучше своего народа знает, чего тому следует хотеть. Империи авторитарны — метрополии должны управлять колониями. Придание колониям какой-либо самостоятельности колониям снижает роль метрополии и приводит к утрате метрополией своей лидирующей роли. В свою очередь, чтобы жестко проводить эту линию в жизнь, власть метрополии тоже должна быть авторитарной. Один фюрер — один народ. При наличии множества лидеров в народе начинаются шатания и раздраи, которые приводят к развалу империи.

Империя — это вождь. Он может называться царем или деспотом, он может именоваться проконсулом или императором, генеральным секретарем или президентом — неважно, как он именует себя, важно то, что это сильная личность, которая держит в жестких руках свору сановников, не давая им грызться между собой и направляя их энергию на благо империи.

Империя всегда жила за счет метрополий. Только в России попытались однажды построить империю, в которой колонии жили за счет более развитой метрополии. Попытка оказалась неудачной — помешала война. Но и без нее эксперимент, скорее всего, был обречен на неудачу. Народ метрополии может простить вождю все, кроме снижения своего жизненного уровня.

Гитлер пришел вовремя — потерпевшая унизительное поражение в войне, разодранная на части стихийной революцией, ослабевшая, потерявшая союзников, Германия ждала жесткого и непримиримого лидера, который смог бы вернуть нации самоуважение, а стране прежнее положение в европейском сообществе. Адольф Гитлер решил эти задачи с лихвой — он положил к ногам нации всю Европу, разгромил загадочную и опасную Россию, избавил немецкий народ от засилья жидов и построил национал-социализм — строй, при котором одна нация жила за счет покоренных народов, не особо задумываясь о будущем этих народов.

Неудивительно, что в Германии фюрера боготворили.

Для немцев он был богом, поднявшим нацию до немыслимых высот.

Вечером казарма с замиранием сердца слушала сообщение из Берлина. Сознание Ганса ун-Леббеля выхватывало отдельные бессвязные строки: «После непродолжительной болезни… верный сын немецкого народа… гениальный и неповторимый… потеря речи… дыхание участилось… фюрер утратил дар речи… скончался в окружении верных соратников, стоявших рядом с ним в суровые годы борьбы».

Ганс ун-Леббель непонимающе вслушивался в эти слова, вытирая кулаком предательские слезинки, текущие по щекам. Что теперь будет с Германией? Что теперь будет со всеми ними, о ком ежечасно думая вождь? Недобитые враги поднимут головы, несомненно, придется применить силу, чтобы успокоить волнения. Поднимет голову недобитый АРС (Американо-Российский Союз), обнаглеют японцы, которые и без того в последние годы вели себя слишком заносчиво по отношению к союзникам. Со смертью фюрера менялся мир.

«Согласно политическому завещанию фюрера его преемником в должности рейхсканцлера Германии назначен Бальдур фон Ширах, — сообщил далекий берлинский диктор. — Сегодня в Нюрнберге партийные активисты дадут Бальдуру фон Шираху клятву на верность. Это будет грандиозное зрелище, на него приглашено полтора миллиона представителей из разных земель рейха.

Похороны великого вождя германского народа состоятся через три дня. Согласно завещанию, фюрер будет похоронен на родине в городе Браунау на берегу реки Инн. Лучшими скульпторами Германии там будет поставлен мемориал, призванный увековечить память о лучшем сыне германского народа. Именно сюда, на лесистый берег реки Инн, будет вечно стремиться сердце каждого настоящего немца».

Тяжело и печально заиграл траурный марш, вгоняя в уныние и тоску.

Ганс ун-Леббель сидел в комнате служебной подготовке и бездумно рисовал слоников на промокашке тетради. Рядом кто-то сел. Ганс поднял взгляд и увидел сразу постаревшего Руделя.

— Как же так? — спросил Ганс. — Как же мы без него?

Бывший воздушный ас покачал головой.

— Люди смертны, — сказал он. — Умирают даже вожди. Но жизнь продолжается, она никогда не заканчивается со смертью одного человека.

* * *

На следующий день в Минске начались волнения.

Город был рядом, поэтому школа была переведена в состояние повышенной боевой готовности — курсантам раздали автоматы и гранаты, офицеры надели на пояса кобуры с личным оружием.

— Грязные свиньи! — возмущался начальник школы оберштурмбаннфюрер Заукель. — Они решили устроить по случаю кончины фюрера праздник! Даром им это не пройдет! Передавим их как бешеных собак!

Однако восстание ширилось. Упрямые белорусы не сдавались, они даже разгромили охранную дивизию СС и танковую роту, прибывшие на подавление восстания. Школе пришлось выдержать несколько ожесточенных боев с партизанами, в одном из боев был убит Фридрих ун-Лахузен. Ун-Леббель остался в комнате один. На память о товарище ему остались две любимые книги Фридриха «Тигр Волховстроя» Вальтера Новотны и «Двести побед за тринадцать месяцев» Германа Графа. И маленький нахальный чертенок с пивной кружкой в руке. Чертенок был талисманом Фридриха, но в последний бой ун-Лахузен его не взял. Забыл в комнате. «Потому и погиб», — грустно подумал ун-Леббель, разглядывая чертенка. Чертенок был похож на Мефистофеля.

Между тем положение становилось угрожающим.

И тогда в полдень прилетел «зенгер». Ун-Леббель впервые видел пикирующий межконтинентальный бомбардировщик в работе. Машина, похожая на наконечник копья, стремительно свалилась на город сверху и так же стремительно исчезла в высоте. Над городом повис одинокий парашют, который медленно кружился в потоках воздуха, то приближаясь к земле, то вновь набирая высоту. А потом в небе вспыхнуло ослепительное солнце. Ганс закрыл глаза, но вспышка продолжала жить на сетчатке его глаз. От нее было больно. Когда ун-Леббель открыл глаза, над городом стоял чудовищный черно-сизый гриб, в котором что-то сверкало, окрашивая шляпку в алые и белые тона. Тоненькая, утолщающаяся к земле ножка медленно расползалась. Послышался грохот, и с ближайших к ун-Леббелю деревьев полетела оборванная листва. В зданиях школы пронзительно зазвенели бьющиеся стекла. Круглая шляпка гриба медленно оторвалась от своего основания и поплыла вверх, стало видно, как над землей, там, где располагался город, гуляют воздушные смерчи. Из-за расстояния город был невидим, но сейчас он четко обозначил себя шлейфами черного дыма от многочисленных занимающихся пожарищ.

— Вот так! Вува! — сказал Рудель и подмигнул Гансу. — Все-таки наши сделали ее! Теперь американцы попляшут!

Вечером они слушали сообщение Берлинского радио.

«В целях подавления мятежа, — деловито сказал диктор, — и демонстрации мощи германского оружия по приказу нового фюрера рейха Бальдура фон Шираха вооруженными силами Германии применено секретное оружие возмездия, в котором при расщеплении атомов выделяется колоссальная энергия разрушения. Отныне секрет, которым до настоящего дня владели американские плутократы, перестал быть таковым для германских ученых. Германия официально заявляет, что она намерена в любое время и в любом месте применить это оружие для защиты интересов рейха и в случае угрозы жизни ее граждан. Благодаря настойчивости и прозорливости нашего фюрера Адольфа Гитлера мы получили атомную бомбу, благодаря новому вождю — Бальдуру фон Шираху — Германия заставила ужаснуться весь мир».

— Триста пятьдесят тысяч! — восторженно сказал штурмбанфюрер Заукель, поблескивая с трибуны стеклышками круглых очков. — Вы только представьте, камрады, триста пятьдесят тысяч мятежников превратились в дым при взрыве одной-единственной бомбы! Отныне война перестает быть кровавой для германского народа. Нам не придется нести невосполнимые потери. Великий Адольф Гитлер не раз говорил, что войны выигрывают люди, но только тогда, когда они пользуются совершенной техникой. И мы видим, как находят эти гениальные слова свое подтверждение в нашем мире! Одна-единственная бомба — и с мятежниками покончено навсегда. Единственная бомба — и город стал прахом в назидание каждому, кто усомнится в силе и величии рейха!

Я видел это собственными глазами!

Штурмбанфюрер не лгал. Он и в самом деле объехал город на служебном «хорьхе», жадно разглядывая развалины домов и копотные тени на них. Трудно было поверить в то, что все эти разрушения произвела одна-единственная бомба, размеры которой оставляли желать большего. Он видел мертвых людей на улицах и умирающих людей, едва передвигающихся среди развалин. Несомненно, применение атомной бомбы означало переворот в военном деле.

Но штурмбанфюреру Заукелю не пришлось долго размышлять об открывающихся перспективах. Через три дня он почувствовал тошноту и головокружение, а к вечеру его увезли в госпиталь, где штурмбанфюрер скончался, не приходя в сознание. Никто не знал о губительных последствиях радиации, все воспринимали бомбу как обычное оружие, только несравненно более мощное, чем когда-либо было изобретено до нее. За незнание законов физики офицерам и рядовым немецкого вермахта из тех подразделений, что участвовали в подавлении мятежа, еще только предстояло заплатить дорогую цену.

Рыцари СС не являлись исключением. Курсантам школы люфтваффе здорово повезло, что их не задействовали в патрулировании по зараженному городу.

Пострадал только штурмбанфюрер Заукель. Его подвело излишнее и несвойственное немцу любопытство.

Его похоронили через два дня после похорон фюрера.

Август 1956 года

ВЕСТФАЛИЯ

— В «Саге о викингах Йомсборга» мы сможем найти проторыцарский кодекс военного братства, — сказал доктор Херцог. — В начале пути существовала суровая доблесть тацитовых хаттов. У них не было ни дома, ни имущества, они презирали собственное благополучие, равно как и благополучие и права других лиц. Хатты занимались войной и только войной. Но времена менялись, и политическим лидерам того времени потребовались люди, которые способны поумерить свой пыл и соответствовать задачам и духу времени. Берсеркер — участник авантюрных странствий викингов. Это уже не прежний воин, занимающийся грабежом ради грабежа, набегами ради набегов. Образцом для подражания могут служить товарищи Одина, то воинское сообщество, которое описано в «Эдде»: за сражением следует пир, а смерть на поле боя считается почетной. По сути дела именно берсеркеры явились предтечей ордена СС, носителями истинного нордического духа в относительно недавнем прошлом.

Одним из важнейших постулатов рыцарства является верность своему вождю. Вспомните «Беовульф». Там дружинник Виглаф видит, что его сеньор погибает в пасти огнедышащего дракона и вспоминает клятву, которую он давал своему вождю. Именно любовь и верность удерживает Виглафа на месте и заставляет принять бой в то время, как остальные дружинники спасаются бегством.

Другим важным постулатом рыцарства является проклятие трусости. Трусость порицаема в воине, пренебрегая долгом и верностью, воин добровольно деградирует до положения раба. Трусость несовместима с положением свободного человека. Если для раба трусость является естественным состоянием, то для воина она невозможна, ибо ведет к нарушению данным им клятв. Трус всегда изгонялся из всех общественных группировок, начиная с племенных союзов. Ведь он разрывает священный договор, связывающий всех членов общества. Еще Тацит заметил, что всякий, кто бросил щит на поле боя, отстраняется от участия в народных сходах и военных ритуалах, то есть практически лишается гражданской смерти. Трусость — это общественная смерть.

Еще одним важным постулатом рыцарства является смелость. Это обязанность воина, как щедрость — обязанность вождя. Смелость и храбрость — вот что характеризует воинов нордического типа. Именно эти качества делают его непобедимым и судьбоносным.

Важную роль играет благородство. Оно всегда обращено к гражданскому населению. Если в отношениях между собой воин использует понятия солидарности и взаимных обязательств, то в отношении мирного гражданского населения он должен быть образцом вежливости и при необходимости компенсировать недостаток культуры крайним уважением к этой категории общества.

Все эти положения закладываются в присяге. Присяга всегда конкретизируется в четких формулировках, где военным символы сливаются с иерархическими жестами: коленопреклонением и целованием знамени, или эгалитарным жестом — рукопожатием. Взаимоотношения в любом рыцарском ордене всегда построены на идее воинской солидарности и взаимных обязательств.

Все эти традиции нашли свое концентрированное выражение в уставах ордена СС. Лучшими качествами воинов прошлого обладает воин СС. Для него характерна склонность к самопожертвованию на поле боя, отчаянная храбрость, доблесть и ненависть к врагу. Воин СС является прямым наследником нордических героев прошлого, он знает, что является человеком, защищающим гражданское население рейха, и к этой своей обязанности относится со всей обстоятельностью и серьезностью. Кровь во имя фюрера и рейха, жизнь во имя фюрера и рейха — вот основные постулаты, которыми он руководствуется в службе.

Именно это вам предстоит запомнить на всю оставшуюся жизнь. Вам много дано, ведь вы — рыцари СС, но с вас очень много и спросится. Вам предстоит выполнить то, о чем мечтали вожди всех стран и всех народов мира — окончательно привести Германию к мировому владычеству, окончательно и уже навсегда решить еврейский вопрос, разгромить дикую орду американских плутократов и русский большевизм. Эти грандиозные задачи свершатся уже при жизни нынешнего поколения. Задачи, поставленные фюрером перед немецким народом, просто грандиозны, и голова кружится, когда ты пытаешься заглянуть в будущее — так невероятно прекрасен и грандиозен грядущий мир. Вам надлежит помнить, что означают сдвоенные руны «зиг» в петлицах СС. Они символизируют солнечный диск в движении, они символизируют гром и молнию, а следовательно, символизируют саму вечную жизнь.

Нет таких задач, которые не смог бы решить объединенный немецкий народ. Вы — молодые, за вами — будущее рейха. Будьте достойны своих предков. Кровь, немецкая кровь, она начинается в бесконечности и теряется в ней. Человек смертен, бессмертна кровь нации, она та движущая сила, которой покорился мир и однажды покорится Вселенная!

* * *

Окончание бюргера ознаменовалось посещением Вевельсбурга.

Массивный треугольный замок из каменных глыб был назван по имени рыцаря Вевеля фон Бюрена, одного из первых владельцев замка. Именно здесь рейхсфюрер решил создать центр посвящения рыцарей СС. Замок оставался нетронутым, но рядом кипела работа — возводилось совсем уже колоссальное сооружение. На строительстве работали военнопленные, которых рейхсфюрер распорядился держать в рабочих лагерях до окончания работ. Лагерь — несколько десятков длинных бараков, огороженных несколькими рядами колючей проволоки, — располагался рядом со стройкой.

Их провели по мосту в старинные ворота, сделанные из огромных дубовых брусьев. Во внутреннем дворе замка выстроились в парадной форме воины СС. Ярко горели факелы, освещая полутемный двор.

Затаив дыхание, воспитанники входили в залы замка. Каждый зал замка был обставлен и декорирован так, чтобы наглядно продемонстрировать образ жизни и традиции людей, которые обладали Копьем Судьбы с момента его появления в мире. Копье судьбы, копье римского воина Лонгина, которым он прервал жизнь распятого Христа, показалось Гансу совсем невзрачным. Гораздо красочнее была окружающая их обстановка, наполненная скрипами, шорохами, треском пламени в постоянно горящих каминах.

Здесь хранились подлинные доспехи рыцарей различных времен, их мечи, копья, шпаги, боевые топоры и чаши, из которых они пили во время буйных застолий после кровавых боев. В застекленных витринах тускло сверкали золотые и серебряные украшения, драгоценности, принадлежавшие европейской знати во времена рыцарства. Копье, принадлежавшее центуриону Гаю Кассию, по прозвищу Лонгин, в разное время принадлежало Иисусу Навину, Генриху Птицелову и иным знаменитым военачальникам. Копье, несмотря на свою невзрачность, делало их непобедимыми.

Невысокий человечек в полувоенной форме, без звания, но с рунами в петлицах, поблескивая стеклышками пенсне, давал краткие и точные пояснения каждому экспонату.

Трепет охватил Ганса, когда они вошли в небольшой мрачный зал, в центре которого стоял огромный круглый дубовый стол, обставленный стульями с высокими спинками, обитыми грубой свиной кожей. На каждом стуле тускло поблескивала серебряная пластинка.

— Это зал заседаний вождей ордена СС, — сказал человечек. — Центральное место предназначено для Великого Магистра — рейхсфюрера СС Гиммлера, остальные места предназначены для членов высшего совета, который состоит из двенадцати обергруппенфюреров. Облаченные в одинаковую одежду, имея за поясом ритуальный кинжал, а на пальце серебряное кольцо с печатью, они занимают место за столом и по приказу Великого Магистра начинают медитировать, чтобы лучше понять насущные проблемы современности и принять единственно правильное решение.

А вон там вы видите столовую, где они подкрепляют свои силы после изнурительных бодрствований во славу рейха. Закончив медитирование, обергруппенфюреры расходятся по своим комнатам и вновь медитируют, чтобы глубже пропитаться историей Копья Судьбы.

Ниже, под столовой, имеется каменный свод. Это святая святых ордена СС. В центре располагается каменный столб, ступени ведут вниз и приводят нас к углублению в камне, которое окружено двенадцатью пьедесталами. Когда кто-то из высшего совета ордена умирает, остальные приходят сюда и наблюдают, как в каменной чаше сгорает герб умершего, прах от которого затем помещается в урну, а ее торжественно водружают на одну из колонн.

Некоторые скажут, что это пронизано древним рыцарством. Он не ошибется, ведь орден СС является наследником рыцарей прошлого и хранителем их традиций.

Человечек дал проникнуться присутствующим торжественностью минуты, потом, сменив патетический тон на бытовой, предложил:

— А теперь мы пройдем в столовый зал, где, в соответствии с рыцарскими обычаями, для молодых членов СС, только ступивших на рыцарскую дорогу, накрыты столы, за которыми вы сможете выпить за павших и воздать славу живым.

За столом звучали здравицы вождям. Молодежный фюрер Аксман произнес зажигательную речь. Пустой рукав его пиджака и орденские планки на нем выразительно напоминали о героическом прошлом этого великого человека. Потом зачитали приветствие рейхсфюрера СС, которое встретили бурными аплодисментами и громкими криками «Хайль!»

Ганс ун-Леббель здравиц вождям не одобрял: вождей надо почитать, но нельзя гнуться и лизать им задницы. Как его учили в бюргере, преклоняться следовало перед вечным рейхом и великим фюрером.

Все остальное было преходяще.

Но, положа руку на сердце, следовало признаться — стол был великолепным, особенно дичь и настоящая дикая кабанятина, которой, по преданиям, питались древние германцы.

— Камрады! — звучно сказал доктор Геббельс. — К вам обращаюсь я в этот радостный для вас день. Вы соль мира, его боль, вы — будущие воины тех легионов, которые не однажды заставили содрогнуться весь мир.

Победным шагом прошли подразделения СС по покоренным столицам Европы. Ваффен СС видели Ленинград и Варшава, Москва и Лондон, Париж и Афины. Бойцы сдвоенных рун блестяще показали себя в Малой Азии и в Африке, в северных районах России, в горах Тянь-Шаня. Ни огонь, ни вода не могли остановить храбрых воинов, с честью поддерживавших традиции древних рыцарских орденов.

Вам предстоит заменить наших ветеранов, встать над пропастью плечом к плечу, чтобы защитить рейх и его население. Хочется верить, что вы будете достойными своих доблестных предшественников, что вы впишете в историю войск СС не одну славную страницу.

К вам, солдаты великой Германии, обращаюсь я в этот торжественный день! С надеждой я всматриваюсь в ваши лица и вижу перед собой надежду и опору нашей великой страны.

И вот что я хотел бы вам сказать, мои юные друзья и соратники.

Фюрер смотрит на вас. Фюрер на вас надеется.

Можете мне поверить — самым заветным желанием моего друга и моего бога Адольфа всегда было желание видеть Германию счастливой и гордиться воинами, которые берегут ее мир и покой!

Под неистовые рукоплескания Геббельс сошел с трибуны, принял из рук референта серую фетровую шляпу, постоял с растерянной и растроганной улыбкой, слыша, как нарастает торжествующий рев выпускников бюргеров, потом приветственно помахал шляпой, надел ее на голову и, прихрамывая, прошелся вдоль стройной шеренги торжественного караула, с любопытством вглядываясь в лица солдат. Вблизи было видно, какое у него морщинистое лицо.

А потом они шли. Боже, как они шли! Шеренга за шеренгой, впечатывая шаг в брусчатую мостовую, они проходили мимо трибун, где под строгим колыханием тяжелых знамен стояли вожди и ветераны рейха.

Звучали барабаны.

Юные барабанщики в коротких штанах и коричневых рубашках не щадили своих малых сил. Под барабанный бой колонны проходили мимо трибун и терялись в тенистых дубовых и буковых аллеях, окружающих стадион.

Ганс еще подумал, что сегодня фрау Рифеншталь будет очень много работы — запечатлеть будущее оказалось не так уж и просто.

Фюреру будет на что посмотреть.

Они и в самом деле шли, как будущие герои.

10 мая 1958 года

БРАНАУ

Фюрер умер седьмого мая.

Его похороны были назначены на десятое. Достаточное время, чтобы правительственная комиссия подготовилась, как следует.

Первое горе уже прошло. Боль стала глуше, ощущение потерянности медленно уступало место надеждам. Германия погрузилась в траур. Германия готовилась достойно проводить в последний путь своего вождя.

На реке Инн, где она делает изгиб вблизи города Бранау, за два дня вырос мемориальный комплекс, в центре которого желтела глиной свежая могила. Над ней на тонком гранитном постаменте высился чугунный орел, раскинувший крылья и охвативший цепкими лапами земной шар, выполненный из огромных самоцветов, специально подобранных по прочности и способности сохранять цвет столетия. Уже заготовлена была надгробная плита из черного габбро, на которой золотом были отчеканены строки великого Гете:

«Лишь тот достоин жизни и свободы,

Кто каждый день идет за них на бой!»

Курсантов привезли за день до похорон. Ганс ун-Леббель никогда еще не видел такого количества собравшихся в одном месте людей. Казалось, что в небольшом австрийском городке собралась вся Германия. Гостиницы всех не вмещали и не могли вместить. Приехавшие жили в школах и интернатах, институтских и спортивных залах, они размещались в огромных армейских палатках, заботливо подвезенных расторопными хозяйственниками из ведомства Лея. На каждом перекрестке чадили полевые кухни, только на этот раз они готовили не для солдат, а для любого, кто пожелал бы попробовать сытной еды немецкого солдата.

Сотни автобусов стояли на площадях, и маршрут каждого из них был четко обозначен полицией и полевой жандармерией, которые несуетливо и компетентно выполняли свои служебные обязанности в этой нелегкой обстановке.

Германия готовилась проводить своего вождя в последний путь.

Из Голландии прилетело несколько самолетов, груженных знаменитыми черными тюльпанами, из Италии дирижабли доставили миллионы роз и гвоздик, горная дивизия СС «Эдельвейс», оправдывая свое название, заготовила несколько десятков венков из вечнозеленой туи, в которую белыми звездочками были вплетены эдельвейсы, собранные горными стрелками.

Ганс ун-Леббель видел, как на городской площади у ратуши насупленный и озабоченный Бенито Муссолини разговаривает с высшим генералитетом рейха — он узнал Гелена, Шерера, Бранхорста, резко постаревшего Кейтеля и двух обергруппенфюреров СС — Кальтенбруннера и Скорцени, которые среди присутствующих выделялись своим ростом.

День похорон запомнился ун-Леббелю своей суетой.

Похороны были назначены на двадцать часов. За два часа до этого к мемориальному холму потекли с разных сторон многочисленные людские змеи, которые казались бесконечными. Места расположения были определены заранее, но и при этом дело не обошлось без накладок. Ходили слухи, что где-то кого-то затоптали насмерть, кого-то задавило неосторожно развернувшимся автобусом, но сам Ганс этих смертей не видел. А вот сдерживать напирающую толпу им вместе с эсэсовцами дивизии «Лейбштандарт Адольф Гитлер» пришлось, и надо сказать, что сдержать ее оказалось нелегко.

Радиорупоры техниками из Министерства пропаганды были установлены заранее с учетом местности, поэтому начавшуюся церемонию погребения слышали все собравшиеся.

С короткой, но очень красивой речью выступил Бальдур фон Ширах, за ним следом, энергично рубя перед собой рукой, сказал слово дуче, проникновенно прокричал хриплым сорванным голосом свою речь представитель Японии. Потом выступили ветераны национал-социалистического движения — камрады Герман Геринг, Йозеф Геббельс, Генрих Гиммлер, Рудольф Гесс, дали слово престарелому маршалу Петэну, представлявшему Францию, и Мосли, который олицетворял Британские острова.

Гроб с фюрером лежал в море цветов на артиллерийском лафете.

Над местом погребения стрекотал маленький трофейный геликоптер — неутомимая Лени Рифеншталь режиссировала съемками, которые ее операторы одновременно вели из десятков мест.

Ровно в девять часов ребята из гитлерюгенда зажгли факелы. Это было очень красиво и торжественно, сотня юных барабанщиков ударила в свои барабаны. Под дробь барабанов гроб медленно поплыл над землей к зияющей могиле. Залп, произведенных из нескольких тысяч карабинов, буквально оглушил толпу, за ним последовал еще один залп, и еще, и еще — каждый залп означал год, проведенный фюрером у кормила власти.

Откуда-то издалека послышался гул. Гул стремительно приближался — над медленно растущим холмом свежей земли пронеслось несколько стремительных «хейнкелей», ударили из своих пушек трассерами в темнеющее за рекой пространство, потом высоко в небе поплыли эскадрильи тихоходных бомбардировщиков, строй которых был выполнен так, что самолеты, идущие в строю, составляли буквы, а буквы в свою очередь складывались во фразы: «Да здравствует вождь Германии!», «Германия помнит тебя!» и, наконец, — «Германия превыше всего».

Всезнающий ун-Диттельман сказал собравшимся в автобусе курсантам, что именно в этот момент во всех крупных концлагерях Германии из числа евреев и цыган Судьбе принесена сакральная жертва.

Ему не особо поверили, но спорить никто не стал, и даже все посмеялись, когда ун-Диттельман дунул на приподнятую ладонь и, подмигивая, важно сказал:

— Табор уходит в небо!

Над могилой фюрера к тому времени вырос высокий холм, насыпанный руками присутствующих. Те, кому это было поручено, принялись украшать холм цветами и венками, а в небе к тому времени вдруг появились новые боевые машины — те самые диски, один из которых приземлялся на аэродроме школы люфтваффе. Пять дисков стремительно приблизились к месту погребения, зависли в воздухе, и в небесах вспыхнули распадающиеся и медленно гаснущие букеты салюта.

И в это время громко заговорили репродукторы.

— Грандиозная картина наблюдается сейчас в Атлантике, — сообщил далекий диктор. — За сто километров от калифорнийского побережья Америки — этого последнего оплота еврейских плутократов — всплывают подводные лодки германского флота и японских союзников. Открываются герметичные боксы… Уже! Стартовала первая ракета! Еще! Еще! Дорогие слушатели, вы можете смело поверить вашему корреспонденту — это незабываемое зрелище. Десятки ракет, нет — их сотни, сотни! — оставляя за собой огненные хвосты, уносятся к калифорнийскому берегу, неся смерть врагу и разрушение его городам. Нет, это пока демонстрационная атака, показывающая, что война с еврейским капиталом вступила в последнюю фазу. Следующий удар, как обещал в выступлении в Бранау вождь германского народа Бальдур фон Ширах, будет нанесен оружием возмездия, разработанным великими немецкими физиками. Америка будет сокрушена. Мощь германского флота гарантирует победу над врагом.

Удар нанесен. Ракеты унеслись к побережью. Не теряя времени, подложки погружаются в воду. Слышите грохот? Это прошла к материку эскадрилья «зенгеров», она довершит то, что будет начато ракетной атакой из океана.

Спи спокойно, наш мудрый фюрер! Германия постоит за себя! Ты сделал ее непобедимой, ты внушил немецкому народу веру в себя.

Будь спокоен, вождь, — дух, пробужденный тобой в немце, никогда не умрет. Весь мир будет принадлежать Германии, а она, в свою очередь, будет принадлежать всему миру.

— Вот это да! — сказал ун-Диттельман. — Массированный удар с подводных лодок! А еще «юнкерсы» не работали, что в Колумбии и Венесуэле базируются! Да, камрады, нам, похоже, и проявить себя не удастся. Только одно и останется — черных и желтоухих по джунглям гонять! На этом много славы не получишь!

Ганс сидел, закрыв глаза, и все пытался представить себе массированную ракетную атаку с подлодок. Картина была грандиозной. Несомненно, начало боевых действий было лучшим реквием по усопшему. Новый вождь правильно выбрал время и еще правильнее — место атаки. Сейчас от Голливуда, в котором американцы привыкли одерживать свои исторические победы над врагом, остались одни обломки. Он представил себе, как мечутся в панике все эти американские Дугласы Фербенксы и Юлы Бриннеры, и усмехнулся.

Могила фюрера была украшена живыми цветами, они горами лежали на небольшом холме, под которым нашел свое успокоение фюрер — розы и тюльпаны, гладиолусы и нарциссы, белоснежные каллы и лилии, астры и хризантемы. Скрещенные лучи прожекторов освещали тонкий гранитный шпиль, на вершине которого чугунный орел сжимал цепкими лапами голубую Землю.

Будущее неотвратимо наступало.

Оно было грандиозным.

Старый летчик был прав — смерть одного человека, пусть даже великого вождя, ничего не означала для нации, осознавшей свое предназначение и понявшей путь крови.

Гансу ун-Леббелю хотелось найти свое место в общем потоке. Мысленно он дал фюреру клятву, что станет хорошим солдатом.

Май 1958 года

ВОСТОЧНАЯ ПРУССИЯ

В школу люфтваффе Ганс ун-Леббель уже не вернулся.

Неожиданно для него самого из Бранау ун-Леббеля направили в Берлин. Оттуда согласно командировочному предписанию он выехал в Пенемюнде. Где это находится, ун-Леббель даже не знал. Оказалось — в Восточной Пруссии. Солдат приказы не обсуждает, однако на душе у Ганса было неспокойно. Мечта поманила и посмеялась над ним.

Городок был небольшим, но на въезде у Ганса внимательно проверили документы. Дежурный по контрольно-пропускному пункту — пожилой армейский фельдфебель с серым пожеванным лицом — аккуратно вписал данные из предписания в толстый журнал, долго жевал губами, перечитывая написанное, потом приветливо и степенно кивнул ун-Леббелю и вышел во двор, показывая приезжему дорогу.

— Зайдешь к Швенку, вторая комната вон в том корпусе, — сказал он. — Получишь белье, разместишься вон в том домике, а потом пойдешь докладываться начальству. Сейчас все равно никого нет, к половине десятого подтянутся.

Ун-Леббель прошел по аллее, окруженной корявыми балтийскими соснами, вошел в указанный корпус и постучался во вторую комнату.

Капрал Швенк был немногим моложе дежурного. К тому же носил круглые сильно увеличивающие очки, отчего глаза его казались не соответствующими маленькому сморщенному личику с низким лбом и редкой седоватой щетиной над ним. Картину довершали большие уши и выступающий на худой шее кадык. На арийца он был мало похож, скорее карикатура на еврейского плутократа с Уолл-стрит, какими их обычно рисовали в «Фолькише беобахтер».

— Еще один, — сказал Швенк, прочитав предписание и выбрасывая на стол целлофановый пакет с простынями и полотенцем. Сверху он положил небольшую коробку. — Твоя комната четвертая, в остальных уже живут. Ключа не надо, там не заперто. В половине десятого зайдешь в штаб и доложишь о своем прибытии. «Швабесс-отель» находится в белом здании в центре поселка. Завтрак в семь тридцать, обед в час, ужин в семь часов. Старайся не задерживаться, здесь этого не любят. Развлечений у нас мало. Ничего не поделаешь — остров. — Швенк подумал и добавил: — Старайся поменьше удивляться, солдат, здесь будет много непривычного для тебя.

— А для вас? — поинтересовался ун-Леббель.

Капрал пожал узенькими плечами, заставил Ганса расписаться в ведомости.

— Я уже привык, — сказал он.

На крыльце коттеджа сидело двое крепких русоволосых парней в тренировочных костюмах. Они с интересом оглядели ун-Леббеля.

— Генрих, — представился один.

— Гейнц, — крепко пожал протянутую руку другой.

— Ганс, — представился ун-Леббель.

— Обживайся, камрад, — сказал Генрих. — Познакомиться ближе мы еще успеем.

В комнате, отведенной для ун-Леббеля, стояла деревянная кровать, платяной шкаф, стол и два стула. На столе чернел эбонитовой панелью новенький «Блаупункт». Ун-Леббель включил приемник, нашел танцевальную мелодию, застелил постель. Среди вещей, выданных ему капралом, оказался тренировочный костюм, в коробке были японские кеды. Ганс повесил форму в шкаф, переоделся в спортивный костюм и, бросив на плечо полотенце, вышел на крыльцо.

— Душ здесь есть? — спросил он.

— Что душ, — восторженно сказал Гейнц. — Здесь к твоим услугам целое море.

* * *

Сосны и камень. И тени деревьев, среди которых вились асфальтовые дороги и усыпанные гравием тропинки.

Аллея вывела Ганса в центр поселка. Штаб он определил сразу — по наличию у здания легковых служебных автомобилей. Генерал Дорнбергер, которому он представился, с любопытством и удовольствием оглядел ун-Леббеля.

— Прекрасно, — сказал он. — Как устроился?

— Хорошо, мой генерал, — лаконично сказал ун-Леббель.

— С товарищами уже познакомился? — генерал вышел из-за стола, обошел Ганса, откровенно разглядывая его со всех сторон.

— Так точно, — свел каблуки ун-Леббель.

— Прекрасно, прекрасно, — генерал вернулся за стол. — И ты, наверное, недоумеваешь, зачем здесь собрали здоровых крепких ребят. Верно?

— Мы все ждем указаний, — уклонился от прямого ответа Ганс.

— Что ж, — генерал взял предписание и, далеко отведя его, как это обычно делают дальнозоркие люди, ознакомился с записями. — Сегодня вечером вам все объяснят. А пока… — он одобрительно покивал Гансу. — Пока знакомься со своими новыми товарищами и новым местом службы. Обещаю одно, солдат, легко тебе здесь не будет.

Он почесал нос и совсем по-граждански сказал:

— Зайди в пятый кабинет, тебе выпишут пропуск. У нас на острове пропускной режим, без пропуска тебя постоянно будут таскать в комендатуру.

Выйдя из штаба, ун-Леббель огляделся.

Среди сосен просвечивали контуры зданий, в полукилометре от него угадывались огромные железные конструкции поставленных на «попа» мостов, левее их белели непонятного назначения, но явно производственные здания.

Он прошелся среди сосен. Было прохладно. Пахло хвоей и морем.

Дорога вывела его к колючему периметру, за которым на железных постаментах стояли длинные остроносые цилиндры, устремленные в небо. Их было несколько десятков, без сомнения все эти цилиндры представляли собой грозное, пока еще неведомое ун-Леббелю оружие, возможно, то самое Оружие Победы, о котором не раз говорил фюрер.

Здесь его остановили.

Два эсэсмана с автоматами наизготовку проверили у него документы, потом один из них ушел в будку и принялся куда-то звонить. Второй — рослый рыжий парень одного с ун-Леббелем возраста — молчаливо разглядывал Ганса, ожидая окончания процедуры проверки.

Второй охранник закончил проверку и вышел из будки. И сразу настороженность охранников уступила место дружелюбным приветливым улыбкам. Теперь они точно знали, что ун-Леббель свой.

— С прибытием, — сказал рыжий, уважительно разглядывая нашивки ун-Леббеля, свидетельствующие о том, что он проходил службу на Востоке. — В охрану?

Ун-Леббель неопределенно пожал плечами.

До обеда он еще раз успел искупаться. Холодная и почти пресная вода Балтийского моря приятно освежила его. Ганс посмотрел на часы. Было без десяти час, опаздывать, как сказал Швенк, не стоило.

В холле «Швабес-отеля» ун-Леббелю встречались различные гражданские люди, в форме почти никого не было. Особого внимания на Ганса никто не обращал, лишь дважды он перехватил внимательные и явно заинтересованные взгляды.

Предупредительный официант показал ему место за длинным столом. Рядом уже сидели его сожители по коттеджу.

— Привыкаешь? — дружелюбно сказал Гейнц.

Так еще обедать Гансу не приходилось. Вереница официантов в черных костюмах и белых сорочках с бабочками во главе с метрдотелем торжественно шествовала вокруг стола, начиная с высших чинов и далее по чинам. Первый официант наливал суп, второй клал на тарелку картофелину, третий посыпал ее зеленью, четвертый выкладывал на тарелку аппетитно поджаренную свиную ножку, пятый наливал в бокал вино, шестой кропил второе острой подливкой.

— Зря ты надел форму, — сказал Гейнц. — Здесь это не приветствуется.

И первым поднял бокал:

— Выпьем за знакомство, камрады?

— Прозит, — по-мекленбуржски глотая гласные, сказал Генрих.

* * *

Услышанное вечером ошеломило ун-Леббеля.

Комната, в которой их собрали, ничем не напоминала помпезные залы заседаний, где обычно проходили совещания. Даже бюста фюрера — этого неотъемлемого и обязательного атрибута правительственных учреждений — на столе не было.

Да и люди у столов собрались странные — из тех, кого в войсках любили называть яйцеголовыми за их способность разбираться в устройстве мира, но совершенно не предназначенных для его защиты. Впрочем, на этот счет у Ганса было свое мнение. Никакая храбрость не смогла бы одержать громкие победы, не будь у немецкого солдата совершенного оружия, разработанного собравшимися в комнате людьми. Капитулировала бы Англия, если бы ее города не расстреляли летающими бомбами «фау»? Удалось бы прорвать оборону русских под Сталинградом, если бы в бой своевременно не вступили «королевские тигры» и «пантеры»? Одержали бы немецкие летчики сотни своих воздушных побед, если бы их вдруг лишили вертких «мессершмиттов» и грозных «фоккеров»?

Но то, что предлагали эти люди сейчас, выходило за рамки здравого смысла.

— Таким образом, — докладывал высокий плотный мужчина с золотым значком почетного члена НДСАП на лацкане хорошо пошитого пиджака, — в настоящее время проблемы, связанные с ракетой-носителем, способной вывести на околоземную орбиту полезный груз, успешно решены. Мы имеем в заделе прекрасный и хорошо апробированный носитель А-9, на подходе носитель А-9 UNI, способный вывести на орбиту до двадцати пяти тонн груза.

Встал вопрос о полете человека в космос. Встал вплотную. Германия на пороге космической эры. Еще один шаг, и мы сможем объявить миру о создании германских военно-космических сил.

— Прекрасно, Вернер, — сказал со своего места генерал Дорнбергер. — Мне кажется, пора объяснить этим мальчикам, для чего они вызваны в Пенемюнде, и какие задачи придется им решать.

— Позвольте представить, — сказал человек, которого генерал назвал Вернером. — Генрих Герлах, летчик-испытатель концерна «Мессершмитт», Гейнц ун-Герке и Ганс ун-Леббель, рекомендованные для испытательных полетов. Все трое отличаются отменным здоровьем, высокопрофессиональны и пригодны для выполнения поставленных задач. Гейнц и Ганс к тому же являются воинами СС, это говорит само за себя.

Докладчик повернулся к ошеломленным кандидатам.

— Прошу прощения, — улыбаясь, сказал он, — что с вами не было предварительных бесед, но меня уверили, что рыцари СС готовы выполнить любое задания рейха, не задавая излишних вопросов и не требуя гарантий безопасности. Сами понимаете, режим секретности, установленный на острове, не способствует доверительным беседам. Хочется верить, что ваше руководство не ошиблось в вас.

Ганс почувствовал, что в горле у него пересохло. Он бросил взгляд на товарищей. Похоже, что ун-Герке испытывал те же чувства. Генрих Герлах улыбался.

— Эти кандидатуры отобраны из многих, — покивал Дорнбергер. — Не думайте, камрады, что дорога к звездам дастся вам легко. Даже тренировки будут гораздо тяжелее, чем все испытанное вами до этого в жизни. Можете поверить старому вояке, Дорнбергер знает, что говорит.

Он встал, указывая на докладчика.

— Вернер фон Браун, — представил его генерал. — Генеральный конструктор машины, которую вам придется испытывать. Будьте уверены, она никому не обещает сладкой жизни.

Он показал на другого — угрюмого и спокойного.

— Правая рука нашего Вернера — гениальный механик Генрих Грюнов, он способен заставить полететь даже каминные щипцы, если этого потребуют интересы дела.

Генерал кивнул. Привставший Грюнов присел обратно.

— А это, — генерал указал на полного розовощекого мужчину с короткой шкиперской бородкой. — Это создатель ракетного двигателя Артур Рудольф. Именно он управляет всеми лошадьми, которые понесут ракету в космос.

Он еще раз оглядел троих кандидатов веселыми и хитрыми глазами.

— С остальными вы познакомитесь в процессе подготовки. Впрочем, нет, здесь присутствует еще один человек, которого я просто обязан представить вам. Это доктор Зигмунд Рашер, разработчик медицинской программы исследований. Его эксперименты в области авиационной медицины имели большое значение в организации высотных полетов. Теперь он будет готовить вас для полета в космос.

Теперь, когда вы все знаете, по любезному разрешению доктора Брауна вам даются сутки на размышления — принять участие в экспериментальных полетах или отказаться от этого. Хотелось, чтобы вы знали, никто не будет наказан за отказ, вас просто переведут служить в дальние гарнизоны. Сами понимаете, режим секретности требует особой осторожности, камрады!

Отказаться от полета?

Ганс ун-Леббель почувствовал, что у него холодеют щеки. Ну уж нет! Никогда в жизни. Это был шанс. Шанс встать вровень с лучшими летчиками Германии, и ун-Леббель готов был на все, чтобы воспользоваться представившейся возможностью.

Что он и сказал вслух, вызвав веселый смех окружающих.

Лето 1958 года

ПЕНЕМЮНДЕ

Их было трое.

Тренировки оказались не просто тяжелыми, они проходили на пределе физических и душевных сил. Центрифуга, многократно увеличивающая вес, сплющивающая, вжимающая в кресло, заставляющая глотать воздух как пищу. Томящее молчание сурдокамеры, когда кажется, что весь мир умер, что в нем больше не осталось живого и некому прийти тебе на помощь. Барокамера за считанные секунды, поднимающая в самые разреженные слои атмосферы или бросающая в океанские бездны с их невыносимым давлением. И тренировки, тренировки, тренировки…

Иногда ун-Леббель чувствовал себя абсолютно вымотанным. Пустота у него была в душе, нередко он спрашивал себя, зачем ему все это нужно. Но, преодолевая минутную слабость, он вновь становился на движущуюся резиновую дорожку, пробегая на месте утренние пять километров, а потом в принудительном режиме — с ударами током, неожиданными дикими воплями из динамиков, при ослепительных вспышках света — решал поставленные перед ним задачи.

Воскресенье было выходным днем.

Втроем они шли купаться на море, потом завтракали в «Швабес-отеле», иногда отправлялись в прогулку на катере. В этих случаях за ними всегда следовало два сторожевика. Товарищей это раздражало, сам ун-Леббель относился к такому сопровождению спокойно — полет, к которому они готовились, требовал повышенного внимания. Их группа была слишком мала, чтобы пренебрегать безопасностью любого из них.

Генрих Герлах был чистокровным немцем, рожденным в Германии. Он работал летчиком-испытателем в концерне «Мессершмитт» и испытывал не один самолет. Рассказывал он об этих испытаниях без особой бравады, но сразу чувствовалось — этому парню довелось подергать черта за хвост.

Он испытывал «бесхвостку» инженера Липпиша.

— Дерьмо, а не машина, — вздыхал Генрих. — Управления тяжелое, вместо шасси — полозья под крылом. На ней гробанулись Юрген и Лео, а меня бабкин талисман спас.

И показывал засушенное воробьиное крыло, которое носил под нательной шелковой рубахой на черном шнурке. «Она у меня колдунья, — смеясь, говорил Генрих. — Однажды после очередной аварии она Юргена за месяц на ноги поставили. А ведь на него уже наши профессора из Берлинского медицинского центра рукой махнули!»

Герлах принимал участие в испытаниях новых перехватчиков, разработанных фирмой «Хейнкель», пилотировал «юнкерсы», предназначенные для длительных беспосадочных перелетов, но более других ему нравился «люфттойфель» — небольшая и компактная реактивная машина, предназначенная для разведывательно-диверсионных служб Германии.

— Это машина, — в глазах у Герлаха появлялся огонек. — Вы только представьте, скорость, как у винтового «мессершмитта», при необходимости можно планировать с выключенным двигателем, а если приспичит — можно включить поршневой мотор, смонтированный под фюзеляжем. И при этом на ней можно одновременно перебрасывать до пятнадцати человек с полным снаряжением. Отто Скорцени за эту машину Шальбе из «Фоке-Ахгелиса» прямо на аэродроме расцеловал!

Гейнц ун-Герке был направлен в научно-исследовательский цент Пенемюнде из военно-морского флота. Он был подводником-диверсантом, и весь его опыт работы с техникой сводился к управлению торпедой. К зависти Герлаха и ун-Леббеля Гейнц даже участвовал в самых настоящих военных действиях. Во время североамериканской попытки высадиться на Кубе он участвовал в составе сводного германско-итальянского отряда подводников, пустившего ко дну американский авианосец и два тяжелых крейсера.

— Командовал нами итальяшка, — рассказывал Гейнц. — Граф де ла Пене. Мужик уже в годах, но надо сказать крепкий — все своим примером показывал. Что сказать, пусть и макаронник, но в душе настоящий эсэсман! Мы тогда на «тройках» были — катамаран из двух сдвоенных торпед, и под ними на подвеске боевая торпеда. Работали в бухте, где американцы стояли. Там мин понатыкано, противолодочные сети — одна на одной. И вот граф этот сам повел нас в атаку. Ночь, штормит, торпеды идут устойчиво, но никто ведь никогда не знает, чем все кончится. И вот экипаж этого графа поймал на винты проволоку. Разумеется, потеряли ход, а прожектора по бухте так и шарят, того и гляди, засекут. Так вот, граф принял решение отцепить боевую торпеду и подтащить ее под корабль. А это, камрады, непросто, она весит более трехсот килограммов. Хоть и в воде, а массу ведь никуда не денешь. Сорок минут возились, но дотащили торпеду. Дальше-то просто, там магнитки стоят, она к днищу авианосца, как проститутка к члену щедрого клиента, присосалась.

А утром и рванула. Уже после атаки основной группы. Американцы бдительность потеряли, у них траур — как же, два крейсера без боя потеряли! А тут как раз подарок графа и сработал. Им бы поутру водолазов спустить, днище осмотреть, а американцы поленились…

— А сюда-то ты как попал? — поинтересовался Герлах. — Ладно, ун-Леббель без пяти минут летчик. А ты ведь в иной среде обитал!

— Приехали шишки из Берлина, — сказал ун-Герке. — Кто готов выполнить опасное и важное для рейха задание? Ну, разумеется, все шаг вперед, только два или три макаронника заменжевались. А потом всех, кто согласие изъявил, на медицинское обследование отправили. Отобрали двух — меня и Эрнста ун-Бломберга, а потом, когда выяснилось, что ун-Бломберг в прошлом году легкую контузию получил на тренировке, я один и остался.

Вечером они смотрели на звезды. Созвездия распластались по небу, сплетаясь в причудливые узоры, звезды мигали, высверкивали, переливаясь разными цветами. У горизонта чуть выше сосен висела яркая звезда — Венера.

— Красиво, — задумчиво сказал ун-Леббель.

— Достижимая цель, — не глядя вверх, коротко отозвался Генрих Герлах.

* * *

В один из выходных ун-Леббель отправился к морю в одиночестве.

Пляж был маленьким — желто-бурый пятачок, окруженный с одной стороны зеленоватой водой и высокими корявыми соснами с другой.

Поднявшись с намерением в очередной раз искупаться, ун-Леббель увидел женщину. Тоненькая, светловолосая, она вновь напомнила ему женщину из снов. Женщина сидела у воды, вытянув ноги, подставляя маленькие ступни набегающим волнам. В следующее мгновение ун-Леббель ее узнал.

— Барбара? — спросил он, остановившись у женщины за спиной.

Плечи женщины заметно вздрогнули. Медленно она повернула голову и посмотрела на Ганса. Она его не узнала. Трудно было узнать в молодом крепком мужчине вчерашнего долговязого и нескладного юнца.

— Вы меня знаете? — спросила женщина.

— Барбара, — уже уверенно сказал Ганс и присел на корточки рядом. — Барбара-Стефания. Штутгарт, зима пятьдесят третьего. Мальчик, которого привезли сделать мужчиной…

На лице женщины появился слабый румянец. Она вспомнила.

— Постой, — сказала она. — Как тебя звали?

— Так же, как и сейчас, — сказал ун-Леббель. — И тогда, и сейчас меня звали Гансом.

— Ты вырос, — задумчиво сказала Барбара-Стефания.

— А как вас зовут сейчас? — спросил в свою очередь Ганс. — По-прежнему Стефанией?

Женщина покачала головой.

— Мы не слишком долго носим свои имена, — вздохнула она. — Теперь меня зовут Мартой.

— Что вы делаете здесь? — нежно глядя в лицо, которое ему снилось ночами, спросил ун-Леббель.

— То же, что и тогда, — женщина грустно усмехнулась. — Это как клеймо — если проставлено, остается на всю жизнь.

В этот же вечер Ганс пришел в «веселый домик», как на острове называли публичный дом. Барбара была свободна.

В ее комнате, предназначенной для жилья и работы, они вдруг неожиданно вцепились друг в друга, обмениваясь жадными поцелуями и торопливо освобождаясь от одежд.

В этот раз все было по-другому. Совсем по-другому. Их тела сплелись на постели, втискиваясь друг в друга, словно хотели стать одним целым. Их стоны превращались в один общий стон, они дышали рот в рот друг другу, не отрывая слепившийся губ. Барбара была его первой женщиной. И, наверное, последней. Он входил в нее нежно и яростно. Глаза Барбары были широко открыты, и она неотрывно смотрела в глаза Гансу. Потом закрыла глаза, прерывисто и сильно обнимая мужчину за шею.

— Да, да, — слабо сказала она. — Да.

После любви они неподвижно лежали рядом. Слабая рука Барбары скользила по его щеке, подбородку, и трудно было понять — ласкает ли она Ганса или изучает его.

— Как ты вырос! — тихо шепнула Барбара.

Ганс промолчал.

— Мне было стыдно тогда, — вдруг призналась Барбара. — Ты был совсем мальчишкой.

— Мне тоже, — глядя в потолок, сказал Ганс.

Ему было хорошо.

— На этот раз ты не сбежишь? — с легким смешком спросила женщина. — Останешься на ночь?

Ганс остался.

Это была безумная ночь, полная любви и нежности. У Ганса не было опыта, но в эту ночь даже он понимал, что в отношениях Барбары не было рабочей добросовестности, она отдавала ему все, и он восторженно принимал ее дар, стараясь ответить тем же.

Утром он поцеловал ее на прощание, нимало не заботясь, что подумают посетители «веселого домика», увидев, как нежно он целует проститутку.

Ему было все равно.

А вечером в комнату ун-Леббеля вошел генерал Дорнбергер.

Жестом остановив вскочившего и готовящегося отрапортовать Ганса, генерал сел на стул, вытирая шею платком. Начались белые ночи, и снаружи стояло неопределенное лишенное примет время.

— Тебе нравится эта женщина? — спросил генерал.

Почему-то Гансу не хотелось говорить на эту тему, и он молча кивнул.

— Ганс, Ганс, — со странной интонацией сказал генерал. — Никогда не верил в бредни «Аненэрбе», но похоже, это и в самом деле кровь.

Он помолчал, внимательно разглядывая вытянувшегося ун-Леббеля, потом хлопнул ладонью по столу.

— Хорошо. Я дал указание убрать Марту из общего зала. Теперь, до самого полета, она твоя и только твоя. Можешь посещать ее хоть каждый день. Можешь даже приводить ее к себе. — И, лукаво усмехнувшись, добавил: — Если у тебя, конечно, останутся силы после рабочего дня.

Силы оставались.

* * *

Части ракеты, которую на острове именовали изделием, привозили откуда-то из Германии, с таинственного предприятия, которое на упаковочных ящиках обозначало себя как «Миттельверке». Про это предприятие ничего не было известно достоверно. Рассказывали, что оно было построено в годы войны — в огромном холме заключенными из лагерей было пробито две крестообразно пересекающихся штольни, потом штольни в центре горы расширили до огромных подземных цехов, где круглосуточно шла напряженная работа по сборке боевых ракет, которыми в войну обстреливали Берлин, а сейчас успешно использовали против американских вояк и в Африке, где время от времени приходилось усмирять черных аборигенов.

Сейчас оттуда приходили железнодорожные платформы с огромными контейнерами, которые немедленно загонялись в сборочный цех почти в центре острова. Именно там шла сборка ракеты для будущего полета.

Огромная конусообразная капсула корабля была уже собрана. Сборка еще двух тоже заканчивалась.

— Ну, мальчики, — весело сказал Вернер фон Браун. — Кто желает первым посидеть в кабине корабля? Желающие есть?

Ганса и Герлаха опередил ун-Герке.

Обратно он вылез потрясенный и притихший.

— Колоссально, — сказал он. — Это куда лучше боевой торпеды. Здесь чувствуешь себя куда увереннее.

Ганс никогда не управлял боевой торпедой, но, выбравшись из кабины, согласился с товарищем. В кабине и в самом деле было уютно. Разве что немного тесновато.

— Первый пойдет ун-Герке, — сказал генерал Дорнбергер. — У него есть опыт работы в экстремальных условиях, а это немаловажно.

На мгновение Гансу стало обидно, захотелось вскочить, протестовать, но усилием воли он удержал себя на месте. В конце концов, начальству виднее, с ним спорить нельзя. Подумаешь, опыт работы в экстремальных условиях — волны рассекать на торпеде! И тут же поправил себя мысленно — не рассекать, а вести торпеду к чужому кораблю с готовностью пожертвовать собой, если понадобиться. И вести эту торпеду с постоянным риском быть обнаруженным. А враг, тут и сомневаться не приходилось, тоже стрелять умеет. И все равно в глубине души жила обида и уверенность, что он, Ганс ун-Леббель, с поставленными задачами справился бы не хуже, к тому же некоторый опыт летной работы он уже имел. И еще вызывало недоумение — Герлах все-таки был наиболее подготовленным их них, летчик-испытатель. Уж он-то в экстремальных ситуациях не однажды бывал. Но в отличие от них Герлах не имел этой маленькой приставки к своей фамилии, ему свою принадлежность к немецкому народу подтверждать не надо было, тут и дурак бы сообразил, что первые рискуют больше других, поэтому Герлаха берегут, и если он полетит, то при условии, что в полете будет обеспечена максимальная безопасность пилота.

Понятное дело, первые полеты этой безопасности гарантировать не могли.

— И все-таки я против, — сказал Артур Рудольф. — Водолаза в воздух? И первым? Помяните мое слово, мы все будем наказаны за эту дерзость. Это вызов судьбе!

* * *

— Странное дело, — шепотом сказала Барбара, уютно устроившись на груди Ганса. — С тобой я не думаю о будущем. Совсем не думаю. А потом начинаю думать. Наверное, это плохо, что мы снова встретились. Ничего хорошего из этого не получится. Но я-то ладно, понятно, для чего меня сюда привезли. Ты-то как сюда попал?

— Служба, — неопределенно пробормотал Ганс.

А что он мог сказать? Все, что окружало будущие полеты, являлось тайной, и сам он, Ганс ун-Леббель, являлся государственной тайной рейха. И болтать об этом было нельзя, даже в постели.

— Кто ты? — Барбара осторожно заглянула ему в глаза. Прядь ее волос щекочуще касалась его щеки.

— Солдат рейха, — усмехнулся ун-Леббель. — Почему ты спрашиваешь?

— Ты Мезлиха знаешь? — Барбара снова легла, касаясь его шеи губами. — Толстый такой, помощником у доктора Рашера служит. Он еще с нашей Лизхен спит. Понравилась она ему, этот боров к ней каждый день бегает. Он вчера Лизхен сказал, что вас готовят для полета на какой-то ракете. И еще он сказал, что первыми полетят славянские макаки, а уж потом, когда опыт появится, полетит настоящий ариец.

Усилием воли ун-Леббель заставил себя лежать спокойно.

— Глупости, — сказал он. — Нет у нас никаких макак. И на ракете мы не собираемся летать. Мы здесь испытываем новую тренировочную технику для летных школ. Какие же вы любопытные! Правильно говорят, что нет таких секретов, куда не засунет свой длинный нос женщина.

Барбара тихо засмеялась.

Усевшись верхом на ун-Леббеля, женщина посмотрела ему в глаза.

— Мне с тобой хорошо, — сказала она.

— Мне тоже, — руки Ганса скользили по гладкой коже ее ног.

— Не сердись, — Барбара легла на него, вжимая упругие мячики грудей в тело Ганса. — Вот я и подумала: если мне хорошо с тобой, вдруг в тебе тоже течет славянская кровь. Ну, не вся — хотя бы по матери.

Потом она спала, трогательно раскинув тонкие руки и приоткрыв рот. Ганс лежал, глядя в потолок. Что он знал о своей крови? Ничего он о ней не знал. Он даже родителей своих не помнил. Он был немцем, немцем, немцем! Приставка к фамилии ничего не значила. И все-таки рассказ Барбары уязвил его самолюбие. Он вспомнил толстого Мезлиха, который при медицинских осмотрах и в самом деле разговаривал с ними сквозь зубы. Ун-Леббель не придавал этому особого значения, полагал, что основанием к тому является положение доктора, гражданские лица нередко вели себя несколько высокомерно по отношению к военным.

Но теперь появилась возможность щелкнуть по носу самого доктора Мезлиха. Болтать о служебных делах с проституткой из публичного дома! Как ее называла Барбара? Лизхен? Мезлих нарушил инструкции и должен за это ответить. Это станет ему хорошим уроком. Будет знать, как называть воспитанников бюргера славянскими макаками. Да, следует обо всем доложить генералу. Думается, наказание не заставит себя ждать.

Наказание и в самом деле последовало немедленно.

Доктор Мезлих исчез. Вместе с ним из публичного дома исчезла проститутка по имени Лизхен. Говорят, их откомандировали — проститутку в Равенсбрюк, а доктора — в Маутхаузен для прохождения дальнейшей службы.

Ганс ун-Леббель не вдавался в подробности, его удовлетворило, что высокомерный доктор был примерно наказан за свой длинный язык.

Остальное его не интересовало.

11 августа 1958 года

ЧЕРТИ, ШТУРМУЮЩИЕ НЕБЕСА

Жидкий кислород парил.

Вокруг ракеты стоял густой белый паровозный пар. Иней полз по ракете от днища кислородного пара, и ракета медленно бледнела. Она белела на глазах.

Вернера фон Брауна знобило. Нетерпение? Желание поскорее увидеть ракету в полете?

— Готовность пятнадцать минут, — деревянным лязгающим отрывистым голосом объявил динамик. — Дежурному расчету находиться в «мейлервагене». Доложить об эвакуации личного состава и техники. Объявляется готовность номер один.

Вернер фон Браун повернулся к доктору Рашеру. Признаться, он недолюбливал медика. О его экспериментах в концлагерях во время прошлой европейской войны ходили жутковатые слухи. Но, говоря откровенно, специалист он был отменный.

— Как пилот? — спросил Браун.

— Прекрасно держится, — сверкнул стальным зубом в верхней челюсти доктор. — Держит сто тридцать на восемьдесят. СС все-таки умеет воспитывать людей без нервов!

— Отлично, — фон Браун снова вернулся к своему перископу.

Из бункера ракета выглядела толстым круглым карандашом, удерживаемым сложным мостом из окрашенных в красный цвет ферм.

— Готовность номер один, — гремел динамик. — Повторяю, объявляется минутная готовность!

— В графике, Вернер. Мы в графике, — успокаивающе сказал из-за спины Рудольф.

— Ключ на старт! — придвинув к себе микрофон, приказал главный конструктор.

— Есть ключ на старт! — четко отозвались из «мейлервагена».

Пошел набор схемы запуска ракеты в комплексе со стартом. На матовом стеклянном прямоугольнике вспыхнуло: «Ключ на старт!»

— Дренаж!

Белое облако кислородного пара исчезло: закрыли дренажные клапаны. Начался наддув баков.

— Первая продувка!

— Есть наддув боковых блоков.

— Есть наддув центрального блока.

— Есть полный наддув!

— Пуск!

Остались считанные секунды. Захотелось увидеть лицо пилота, лежащего сейчас в кабине в скафандре и гермошлеме.

— Есть пуск!

Заработала автоматика, сработанная на заводах концернов АЭГ, «Сименс» и «Рейнметалл-Борзиг».

Теперь Вернер фон Браун не отрывался от перископа. Он видел, как стремительно и вместе с тем плавно отошла от корабля кабель-мачта. Теперь уже ничто не связывало ракету со стартовой площадкой.

— Зажигание!

Бурое облако пыли и дыма забилось под еще стоящей на старте ракетой. Затем внизу вспыхнул ослепительный ком света.

Ракета стояла на старте, словно раздумывая, стоит ли ей отправляться в далекое и опасное путешествие.

— Подъем!

В буром облаке появился огненный столб. Медленно, еще неохотно, огненный кинжал устремился в небо. В его свете корпус ракеты казался призрачно-прозрачным. Браун пристально смотрел в перископ, словно его усилия могли помочь ракете набрать скорость. Хрустнул в пальцах сломанный карандаш.

— Ракета идет нормально! — докладывали из «мейлервагена». — Полет устойчивый!

Тридцать секунд. Критическое время пройдено!

И именно в этот момент, когда главный конструктор облегченно вздохнул, поднимающийся белый столб стал искривляться. Ракета теряла управление.

— Нет разделения! — тревожно доложили из «мейлервагена».

В небе вспух чудовищный ком. Из него летели огненные ленточки, которые сплетались в узлы бушующего пламени. Даже сюда. Под бетонные своды бункера донесся гул. Задрожала земля. На столике с минеральной водой задребезжали пустые стаканы.

Фон Браун резко оттолкнулся от перископа, некоторое время сидел с неподвижным лицом. Где-то наверху горели сосны и плавились валуны, с тревожными воплями прошли пожарные машины, но Гейнцу ун-Герке уже не было до этого дела.

Фон Браун со злостью ударил кулаком по столу. Брызнули в стороны скрепки и карандаши.

— Успокойся, Вернер! — спокойно сказал вставший за спиной генерального конструктора доктор Рашер. — В конце концов, ничего страшного не произошло. Неудачный пуск — и только. Там ведь не было немецкого пилота. А славянских макак для запусков найти не так уж и трудно.

— Перестаньте, — брезгливо сказал фон Браун. — Меня уже тошнит от вашей эсэсовской уверенности и прямоты.

Доктор Рашер пожал плечами, но спорить не стал.

— Брак в системе управления, — авторитетно сказал Рудольф. — Вернер, мы не один час гоняли двигатели на стендах, и все было нормально.

Главный конструктор задумчиво рисовал на чистом листе бумаги чертиков.

— Какая разница, — сказал он. — Надо все начинать сначала. Каждый узел надо проверять трижды, четырежды, столько, сколько потребуется, чтобы мы были уверены в успехе.

— Я же говорил, — вздохнул Рудольф. — Нельзя было пускать первым водолаза, воздух его не принял.

* * *

Ганс узнал о гибели ун-Герке в этот же день. Таиться было глупо — новости в островном гарнизоне расходятся быстро. Да и взрыв почти на старте говорил за себя. Может быть, именно поэтому генерал Дорнбергер сам пришел к нему. В парадном мундире, с орденской колодкой на груди.

Вошел без стука, взмахом остановил вскочившего Ганса, сел верхом на стул, прикусив нижнюю губу. Снял фуражку, открывая высокий с залысинами лоб.

— Такие дела, солдат, — сказал он мрачно. — Запуск был неудачным. Ты слышал?

— Трудно было не услышать, — кивнул Ганс, садясь на постели.

— Он был хорошим солдатом, — генерал не смотрел Гансу в глаза. — Две бронзовые медали «За храбрость», Железный крест говорят за себя. Ты знал о его наградах?

— О наградах мы не говорили, — волнение генерала передалось и ун-Леббелю, но Ганс старался держать себя в руках. — Он немного рассказывал об операциях, в которых участвовал.

— Скромность украшает хорошего бойца, — сказал Дорнбергер. — Трусишь?

— Немного есть, — признался Ганс. — Это вроде танка на обкатке — страшно, а убежать нельзя.

— Молодец, — серьезно признал генерал. — Отдохни. Успокой нервы. Сходи к женщине. Выпей, если будет желание. Страх приходит помимо воли, но его можно перебороть.

Он посидел, глядя в окно. Надел фуражку и встал.

— Хорошо держишься. Это прекрасно. Нам всем надо хорошо держаться. Выпей, Ганс. Алкоголь прекрасно растормаживает нервную систему. Сразу становится легче.

— Я не пью, — сказал ун-Леббель.

— Иногда правилами стоит пренебречь, — кивнул генерал. — Но мне нравится, как ты держишься.

На выходе Дорнбергер остановился.

— Знаешь, — сказал он. — Иногда мы все кажемся мне чертями, штурмующими небо. Но ангелы стоят на страже небес, они просто сбивают чертей, не давая им набрать высоту.

Он ушел.

Ганс ун-Леббель долго лежал на постели, закинув руки за голову. Нет, он не ломал голову над словами генерала, он в этих словах не видел ничего загадочного. Черти, штурмующие небеса! Хорошо сказано. Он сожалел о смерти ун-Герке, как сожалел бы о гибели любого соратника, с которым ему пришлось бы выполнять поставленную задачу. О павших ничего, кроме хорошего! Ганс не задумывался над причинами неудач, в результате которых погиб ун-Герке. Над подобными вещами всегда найдется, кому подумать и без него. Ун-Герке погиб, как солдат, — вот это было главным.

Следующим был он.

«Славянская макака», — с неожиданным горьким сарказмом подумал ун-Леббель.

Никогда его не интересовало собственное происхождение. Он был сыном рейха. А теперь словно какая-то трещинка образовалась в сознании, и эта трещинка не зарастала, она все ширилась. Ун-Леббель гнал от себя плохие мысли. Солдат не должен думать, на то у него есть отцы-командиры. Солдат должен исполнять свой долг перед фюрером и Германией. Долг крови.

И все-таки последнее время Гансу ун-Леббелю хотелось узнать, кем были его родители и кем был он сам. Разумеется, он знал, что родился на окраинах рейха и был сиротой. На это указывала приставка «ун» к его фамилии и сама фамилия, лишенная родовых корней и взятая с потолка ленивым писарем бюргера.

Но теперь ему хотелось заглянуть в прошлое — неужели и в самом деле кто-то из его родителей был славянского происхождения — человек расы, обреченной на подчинение и покорность. Ганс немало повидал их во время службы в Северной Казакии. Ленивые, неторопливые в движениях, неспособные к наукам и обожающие играть в свободное время на гармошке — музыкальном инструменте, похожим на аккордеон, лузгающие вечерами семечки, устраивающие драки улица на улицу и село на село, русские всегда казались ему безнадежно отставшими от передовых европейских наций.

Странно было даже подумать, что он, ун-Леббель, является потомком кого-то из них.

Странно и стыдно.

* * *

А еще через день это получило неожиданное подтверждение.

Они с Барбарой пошли купаться.

Искупавшись, Барбара заторопилась — ей надо было отоварить продовольственные карточки, выданные в «веселом домике». Сама она сейчас в продуктах не нуждалась — ун-Леббель получал все необходимое по заранее оформленным заказам. Но Барбара отдавала продукты подругам, которые в этом нуждались. Девочки из «веселого домика» ей завидовали — она была женщиной единственного мужчины. Им же порой приходилось обслуживать несколько клиентов за вечер. Особенно бесцеремонными были парни из охраны — обслуживание в домике было бесплатным, вот они и старались за вечер получить как можно больше впечатлений, благо все они были молоды и крепки и могли поменять в течение вечера нескольких партнерш.

Барбара ушла, а Ганс остался нежиться под неярким северным солнцем, которое, впрочем, грело в это лето, как никогда. Старожилы острова даже припомнить не могли другого года, в котором было столь же много ясных и теплых дней.

Накануне на остров приехал обергруппенфюрер Эрнст Кальтенбруннер. Это был широкоплечий старик двухметрового роста с рваными шрамами на грубом неулыбчивом лице. Он был руководителем СД, и на остров его привели вопросы государственной безопасности.

Возможно, кого-то в министерстве испугала болтливость доктора Мезлиха.

Говорил Кальтенбруннер на ужасном венском диалекте, проглатывая окончания слов, отчего его речь казалась невнятной. Он много курил, в основном — трофейный «Кэмел» с желтым верблюдом на пачке. Сигарету он никогда не выкуривал до конца, а неожиданно посреди разговора тушил ее пальцами и засовывал окурок в пачку, чтобы через несколько минут вновь достать его и прикурить от зажигалки, выполненной из гильзы крупнокалиберного пулемета. Ганс никогда не видел подобных зажигалок. Беседовавший с каждым из них Кальтенбруннер заметил любопытство юноши, подкинул зажигалку на широкой ладони и любезно пояснил:

— Изделие русских. Трофей с Восточного фронта. Она у меня уже семнадцатый год, только фитили меняю и кремни.

— Вы воевали, господин обергруппенфюрер? — уважительно поинтересовался Ганс.

Кальтенбруннер дернул щекой.

— Начальство не воюет, камрад. Начальство организовывает войну. Но ты можешь мне поверить — это значительно труднее, нежели воевать самому.

Сейчас, лежа среди камней, ун-Леббель услышал его характерный сиплый голос заклятого курильщика. Собеседником Кальтенбруннера был доктор Рашер, уж его-то голос Гансу был хорошо знаком. Видимо, прогуливаясь и беседуя, они забрели на берег моря, где лежал ун-Леббель.

— Все это лирика, — нетерпеливо сказал Кальтенбруннер. — Один воспитанник, два, да хоть целая сотня. Это никого не должно волновать. В бюргерах их тысячи.

— Я вас понимаю, — доктор Рашер неприятно рассмеялся. — В сорок третьем мы их поднимали в барокамере. Пусть они выплевывали свои легкие, но мы все-таки нашли оптимальные режимы для наших летчиков. И опыты по переохлаждению… Мы их проводили по личному указанию рейхсфюрера, обергруппенфюрер. Никого не интересовало, сколько их сдохнет от холода, куда важнее было решить вопросы спасения наших летчиков, которых сбивали над северными морями.

— Все это лирика, — снова сказал Кальтенбруннер. — Меня абсолютно не интересует, чем вы занимались во время войны. Такие люди, как мы, доктор, не имеют прошлых заслуг перед рейхом. Рейх интересуют заслуги настоящего времени. Вы уверены, что этот «ун» психологически готов к полету?

— Конечно, — без раздумий ответил Рашер. — Я не сомневаюсь, что смерть первого подопытного испугала нашего второго кандидата. Но в нем течет славянская кровь, а вы сами знаете, что русские эмоционально тупы и не способны к серьезным переживаниям. Это благодатный материал для любого эксперимента. Они быстро смиряются с неизбежным.

— Он что-нибудь знает о своем происхождении? — Кальтенбруннер остановился, прикуривая сигарету.

Доктор Рашер терпеливо ждал, когда он прикурит.

— Этого здесь не знает никто, — возобновляя движение, сказал он. — Тем более — он. Но я смотрел его дело. Мальчишкой его вывезли из Сталинграда. Отец — немец Поволжья, фольксдойче. Мать — русская. Антропологическая комиссия признала его годным к немцефикации. За ним сразу был закреплен воспитатель, он вел его до направления в бюргер, и позже был использован для психологической проверки кандидата. Надо сказать, он ее успешно выдержал. Добротный материал. Они воображают себя немцами, не осознавая, что им уготована участь пушечного мяса. Кровь невозможно очистить, никто из них никогда не станет истинным арийцем.

— Игра стоит свеч, — хохотнул обергруппенфюрер.

— Это не игра, это государственная политика. Война слишком дорого обошлась немцам, мы нуждаемся в солдатах, а это наилучший способ, чтобы пополнить армию крепкой и здоровой молодежью.

— Вы умеете воспитывать чувство долга в подопытных обезьянках, — сказал Кальтенбруннер.

— Поверьте, обергруппенфюрер, это несложно, — сухо усмехнулся Рашер. — Надо только заставить их поверить в необходимость и обязательность жертвы. Если они уверуют, то готовы ради этого свернуть горы.

Голоса медленно удалялись, но Ганс не шевелился. Он хорошо помнил мрачную охрану Кальтенбруннера и не сомневался, что при необходимости они могут действовать решительно и жестко. Ведь он услышал разговор, который совершенно не предназначался для его ушей. Более того, знание некоторых деталей этого разговора делало его опасным.

Он лежал на спине, глядя в небеса, и сжимал кулаки. Пушечное мясо! Обезьяны, которые служат истинному германцу. Всю жизнь ему внушали, что рейх — это судьба, что он живет ради рейха и во славу его. Все оказалось обманом. Пустота и отчаяние жили в душе Ганса. Пустота и отчаяние. И ярость.

И обида, что его считают неполноценным.

* * *

— Ты спишь?

— Да.

— А мне не спится, — пожаловалась Барбара. — Мне хорошо и страшно. Я постоянно думаю, когда это все закончится? Что будет потом, когда ты уедешь? Рано или поздно все кончается. Я пытаюсь представить, что будет с тобой и что будет со мной, и мне хочется плакать. Я не буду жить без тебя.

— Все будет хорошо, — сонно сказал ун-Леббель, прижимая к себе женщину. — Спи!

— Знаешь, — она устроилась у мужчины на руке. — У меня такого никогда не было. Мне хочется выйти за тебя замуж, родить ребенка. Но ведь это невозможно, нас при отправке всегда стерилизуют. У меня никогда не будет детей. — Она тихо всхлипнула. — И тебе никто не разрешит жениться на славянке…

Ун-Леббель молчал. А что он мог сказать? Все, что говорила Барбара, являлось истинной правдой. Их связь не имела будущего. И от этого было очень тяжело. Он привык к этой худенькой женщине, он испытывал к ней щемящую нежность. Сознание того, что им скоро предстоит расстаться навсегда, наполняло душу ун-Леббеля тоской и печалью. Ганс ничего не знал о любви, воспитание его исключало всякую нежность и привязанность к женщине. И все-таки это была любовь. Первая и последняя, а оттого окрашенная неистребимой грустью. Только Ганс этого не подозревал.

Он лежал, легким усилием мышц баюкая спящую женщину.

Ночь бродила по комнате, ночь вспыхивала зеленым огоньком в зрачке невидимого в темноте радиоприемника, ночь шуршала в эфире, сопровождая красивую негромкую мелодию Уго Кесслера из кинофильма «Берлинский вокзал».

Они уплывали на маленькой покачивающейся лодочке постели в утреннюю тишину — два человека, которые никогда не принадлежали этому миру, которые были обманутыми пленниками, живущими в клетке, но воображавшими себя свободными.

Он нежно вслушивался в дыхание женщины, понимая, что ничего подобного в его жизни никогда уже больше не будет. Он жалел Барбару, хотя даже не мог представить, как она будет без него в этом безжалостном мире, в котором с легкостью врут и с легкостью нарушают свои обещания, в котором все живут применительно к изгибу подлости и потому похожи на кривые изломанные деревья. Он знал, что ей будет плохо, очень плохо, и был не способен что-либо изменить в ее судьбе.

Для себя он уже все решил.

9 сентября 1958 года

УНТЕРМЕНЬШ И ВСЕЛЕННАЯ

Был солнечный день, редкий для этого времени года.

Белый туман, блуждавший по острову, рассеялся. Море было спокойным. По тропинкам ползали улитки — событие невероятное для сентября.

— Все будет нормально, — сказал фон Браун. — Сделаешь виток и приземлишься в Польше. Посадка будет без капсулы, на десяти тысячах отстреляем тебя из катапульты. Приземляться будешь отдельно. Ты все понял?

Разговаривать не хотелось. Да и не полагалось говорить макаке, использованной для того, чтобы познать мир.

Ун-Леббель кивнул.

— Все будет хорошо, — сказал генеральный конструктор. — Два последних носителя прошли намеченную траекторию нормально.

Ун-Леббель снова кивнул, глядя перед собой.

Браун ободряюще вскинул кулак на уровне груди, подмигнул и улыбнулся.

— Счастливого пути, камрад! Ждем тебя на Земле.

Техники стали завинчивать электрической отверткой крепежные болты на люке. Ун-Леббель слышал тихое повизгивание электрического моторчика дрели, работающего с напряжением. Пустота была в его душе. Мертвая пустота.

В динамиках шуршал эфир.

— Один, два, три, четыре… — размеренно принялся проверять настройку станций инженер по связи, уже сидящий в «мейлервагене». — «Валькирия», я — «Нибелунг», как слышишь меня?

— Я — «Валькирия», — с некоторым усилием отозвался Ганс. — Слышу вас хорошо!

— Проверка систем, — сказал инженер. — Объявляется готовность номер один.

— Каменное сердце, — сказал доктор Рашер. — Смотрите, как он держится перед стартом! И все-таки надо быть готовым к любым неожиданностям! Я не верю славянам, пусть даже в них течет часть немецкой крови.

Все повторилось. Только теперь уже в корабле «Великая Германия» сидел Ганс ун-Леббель. Подопытная обезьяна, которая однажды посчитала себя человеком.

Рейх устремлялся к звездам.

Плавно отошла от корабля кабель-мачта.

— Зажигание!

— Пошел! — торжествующе крикнул Артур Рудольф.

Длинное тело ракеты появилось из бурого облака пыли, бушующей над стартовым комплексом. Некоторое время ракета стояла на столбе пламени, потом неторопливо, но все время ускоряя свой полет, устремилась в голубую высоту. За ракетой оставался длинный белый хвост, похожий на замерзшую молнию.

— Есть отделение! — торжествующе заорали из «мейлервагена».

Ракета набирала высоту.

— Пятьдесят семь секунд… Полет протекает нормально! — доложили из «мейлервагена».

Отделилась вторая ступень.

— Мы взяли высоту! — хлопнул в ладоши Артур Рудольф. — Мы взяли ее, Вернер! Мы взяли ее со второй попытки! Космос — наш!

— Кладу его в свой карман! — счастливо захохотал фон Браун.

Повернувшись к столпившимся у пульта инженерам, он поднял руки над головой.

— Шампанского! — крикнул фон Браун. — Мы это заслужили, друзья!

Хлопнула пробка, за ней еще и еще, шампанское лилось в тонкие стаканы для воды, кто-то пил прямо из горлышка, а взъерошенный Рудольф смотрел на зеленый экран, где стремительная вертикальная линия медленно обретала пологость — корабль вышел на орбиту и теперь неторопливо обживал ближний космос, посылая вниз торжествующие радиосигналы.

— Леббель! — счастливо крикнул фон Браун. — Как слышишь меня? Ты на орбите! Парень, как слышишь меня?

Корабль молчал.

— Растерялась! — ядовито и сухо прокомментировал происходящее доктор Рашер. — Наша обезьянка растерялась. Этого следовало ожидать.

Не хотелось думать, во что превратится кабина корабля. Впрочем, кто ее увидит, ведь посадки не будет. А если посадка все-таки произойдет, ему на происходящее будет плевать. Так же, как наплевали на него самого. Ганс ун-Леббель не сожалел об этом, он даже не жалел, что никогда уже не сможет избавиться от маленькой приставки к фамилии, которая указывала на неполноценность его крови. И сама неполноценность крови больше его не пугала. Горько было думать о Барбаре. Ничего хорошего в ее жизни не предвиделось. Ничего. И этого тоже уже нельзя было изменить.

И все-таки он улыбался.

Он видел звезды. Он видел то, что не видел никто. Он сделал это первым. Не чистокровный ариец, а ничтожный «хальпблутлинк», полукровка, которую хладнокровно использовали в качестве подопытной обезьяны, чтобы он открыл дорогу в космос истинному арийцу. Поэтому к его обиде примешивалось яростное торжество. Он был первым! Был! А теперь он уйдет вслед за фюрером.

Неторопливо он оголил запястья. Страха не было.

Он был солдат.

Сердце солдата — даже если оно бьется в груди русской макаки, которой никогда не стать настоящим арийцем, душа солдата принадлежат фюреру и Германии. А если они не могут принадлежать им, то должны принадлежать окружающей мир пустоте.

Но прежде, чем он отправился в вечное путешествие, Ганс ун-Леббель вдруг увидел тоненькую печальную женщину с пышной копной светлых волос. Босоногая, в белом платье, женщина плыла среди звезд. Ганс вгляделся. Нет, это была не Барбара-Стефания-Марта. Это была…

— Мама? — на языке, незнакомом ему самому, спросил Ганс.

Царицын, 20 февраля — 17 марта 2004 г.

Content

Сергей Синякин
Der Halpbblutling

Октябрь 1957 года СЕВЕРНАЯ КАЗАКИЯ

Осень 1943 — лето 1945 гг. ВОСТОЧНАЯ ПРУССИЯ

Осень 1957 года СЕВЕРНАЯ КАЗАКИЯ

Зима 1947/48 г. ЮЖНАЯ ГЕРМАНИЯ

Осень 1957 года ВОСТОЧНЫЙ ПРОТЕКТОРАТ

Январь 1953 года ЮЖНАЯ ГЕРМАНИЯ

Зима-весна 1958 года ВОСТОЧНЫЙ ПРОТЕКТОРАТ

Август 1956 года ВЕСТФАЛИЯ

10 мая 1958 года БРАНАУ

Май 1958 года ВОСТОЧНАЯ ПРУССИЯ

Лето 1958 года ПЕНЕМЮНДЕ

11 августа 1958 года ЧЕРТИ, ШТУРМУЮЩИЕ НЕБЕСА

9 сентября 1958 года УНТЕРМЕНЬШ И ВСЕЛЕННАЯ