Робер Эскарпи

Святая Лизистрата

Аристофан,

Робер Эскарпи

и Лизистрата

В иные книги входишь, как в незнакомый город. С некоторой опаской делаешь первые шаги по привокзальной площади: непривычными кажутся фасады, причудливы вывески, забавна форма фонарных столбов. Но вот позади несколько кварталов — и город уже не чужой. Он еще не открылся перед тобой до конца, еще не известно тебе, куда ведет улица за тем поворотом, но уже дружелюбно глядит на тебя табачный киоск возле сквера, и словно с детства знают тебя два дерева в углу двора. А главное — знакомыми кажутся прохожие. И, когда наступает час уезжать, с сожалением покидаешь привокзальную площадь. За несколько часов город стал тебе другом.

Роман Робера Эскарпи «Святая Лизистрата», возможно, покорит читателя не с первых своих страниц. Слишком много новых знакомств обрушивается на нас, надо привыкнуть к целому множеству чужих причуд и привычек, постичь путаную иерархию родственных, интимных, служебных, политических отношений между героями, разобраться в их предысториях и судьбах. Надо свыкнуться и с неожиданностью переходов от публицистических кусков к лирическим воспоминаниям героя, от острого социального гротеска к жанровым сценам, от описаний к диалогам. Но рассказ продолжается, и все явственнее пульсирует в нем горячая кровь современности; мысли и поступки людей, населяющих роман, становятся понятней, многообразие жизненных наблюдений и многообразие художественных приемов приобретают внутреннюю стройность, в жизнь Сарразака входишь естественно и легко. И вот уже с сожалением замечаешь, что до конца книги осталось совсем мало страниц. Скоро придется покинуть этот милый старинный городок, в котором кипят неподдельные страсти, рвутся бомбы, умирают люди, выковываются характеры. А если с книгой жаль расставаться — значит, она настоящая…

Дело, наверно, в том, что Робер Эскарпи пригласил нас не в какую-то экзотическую страну, а в маленький — пусть вымышленный, пусть забавный, пусть во многих чертах шаржированный — уголок современной французской жизни. Психологическая достоверность человеческих поступков, отношений, мыслей неотрывна здесь от достоверности более общей — от достоверности примет нашего времени. Написанный в 1962 году, роман Эскарпи «Святая Лизистрата» тонко и точно передает особенности умонастроения разных слоев французского общества в недавнюю тревожную пору, когда события в Алжире и в метрополии приобрели небывалую остроту и страна оказалась на грани гражданской войны. Взрывы подброшенных «пластикерами» самодельных бомб, сотрясшие улицы Сарразака, — это отголосок тысяч других взрывов, учиненных оасовцами в Париже, Марселе или Бордо; возня, которую поднимают в Сарразаке клерикалы и местные профашисты, пытаясь сорвать постановку аристофановской «Лизистраты», — это часть заговора всей французской реакции против свободомыслия, против настоящего искусства, против демократических свобод; отпор, какой дают оасовцам все честные республиканцы Сарразака, — это часть той мужественной борьбы, на которую Коммунистическая партия Франции поднимала народ. Спор, заботы, судьбы городка на юго-западе страны, в долине Гаронны, отразили облик не только Аркашона, Лангона, Блея, этих похожих друг на друга городов департамента Жиронды, но дела и дни всей Франции 1961–1962 годов. Прямая связь изображенных событий с насущными задачами времени придает роману Эскарпи неповторимое своеобразие.

В анализ этих политических проблем вряд ли стоит сейчас углубляться — лучше отослать читателя к соответствующим страницам «Святой Лизистраты». Робер Эскарпи — убежденный демократ («я беспартийный республиканец марксистской формации», говорит он в интервью, которое было опубликовано еженедельником «Леттр франсез»). Этим и прежде всего этим определяется его социальная зоркость.

Робер Шарль Эскарпи родился в 1918 году в семье директора школы, рьяного поборника светского образования. Детство его прошло в тех самых краях, которые так колоритно изображены в «Святой Лизистрате». Эскарпи окончил Бордоский университет, затем Эколь нормаль в Париже, он известный филолог, доктор наук, знаток английской литературы. Участник движения Сопротивления, Эскарпи после войны преподает историю литературы в университете в Бордо, выпускает многочисленные работы по литературоведению (книги о творчестве Байрона, Киплинга, Марка Твена), пишет эссе и учебные пособия, одновременно работая хроникером в газете «Монд» и фельетонистом в «Канар аншене». Романист, юморист, критик, ученый, он возглавляет федерацию борьбы за светскую школу департамента Жиронды, он был в самой гуще борьбы против оасовских террористов в 1961 году. Ясно, что интеллигент борец, каким является Робер Эскарпи, не может отделять свою литературную деятельность от своей каждодневной работы и борьбы.

«Когда вы успеваете писать романы?» — спросили Робера Эскарпи. «Написать «Святую Лизистрату» мне помогли «пластикеры», — не без юмора ответил писатель. Оказывается, в те тревожные месяцы, которые изображены в романе, он, как и многие его коллеги республиканцы, состоял в комитете бдительности, дежурил ночами в университете, руководил группами самообороны — и для литературной работы неожиданно высвободились ночные часы.

«Беспартийный республиканец» Эскарпи не скрывает своих симпатий и антипатий. Его творчество — ответ поборникам всякого рода «а-романов» и «анти-романов»; его роман — это та самая «завербованная» литература, которую модернистская критика третирует как нечто низменное и которая создается людьми, осознавшими свою гражданскую и художническую ответственность перед обществом. Робер Эскарпи прекрасно понимает, что слепая ненависть к коммунистам заслоняет от социалистических лидеров все важнейшие проблемы дня; и поскольку писатель это понимает, он прямо говорит об этом в своем романе. Он не боится ввести в книгу политическую проблематику, его герои думают о партийной борьбе, о светском обучении, говорят страстно и заинтересованно обо всем, что делается в мире. Анри Лассег полон своей любовью, его терзают мысли о собственном будущем, он мечется между воспоминаниями о Жанне и необходимостью решить наконец, будет ли он разводиться с женой. Но при этом Анри Лассег столь же полон переживаниями политического толка, и его блестящие словесные поединки с мэром Бриу так же выражают глубину его внутренней жизни, как и его воспоминания о Жанне Дуаен. В этой полноте духовной жизни людей, изображенных Робером Эскарпи, таится притягательная сила. Рядом с плоскостным, на каком-то одном приеме построенным повествованием в книгах писателей, открещивающихся от «политики», роман Эскарпи кажется еще более выпуклым и объемным.

Вы называете социализмом то, что не представляет для вас опасности, и коммунизмом то, что вам мешает», — говорит Анри Лассег карьеристу и подлецу Бриу. Эта формула очень точно отражает суть отношения буржуазных политиканов к коммунистам. Робер Эскарпи не коммунист, но он честный художник, и в его книге наиболее последовательными и активными защитниками республики оказываются коммунисты и те интеллигенты, которые не желают иметь ничего общего с политикой антикоммунизма. Одним из таких интеллигентов является ученый и писатель Анри Лассег.

Остроумный, тонкий и впечатлительный человек, блестящий эрудит, талантливый поэт, Лассег в начале романа далек от схватки между силами реакции и республиканским лагерем. В нем много черт, роднящих его со скептическими, все понимающими, но бездеятельными героями Анатоля Франса («Господин Бержере в Бордо» — так назвал свою рецензию на роман Эскарпи известный критик Андре Вюрмсер, высоко оценивший «Святую Лизистрату»). Но обстоятельства современной жизни обладают своей непреоборимой логикой. В трагические минуты человек должен решить, на чьей он стороне, на чьей стороне он будет действовать. И Анри Лассег подчиняется этой логике времени. Он приходит к действию в защиту республики. Эволюции Лассега веришь, потому что Робер Эскарпи сумел раскрыть ее изнутри, психологически верно и убедительно.

Убедительна, при всей своей неожиданности, и эволюция, которую претерпел юный архивариус Теодор Гонэ. Кстати, в начале романа даже трудно представить его себе юным, этого книжного червя, этого безликого святошу. С радостным и озорным удивлением писатель рисует пробуждение нормального, здорового, талантливого человека во вчерашней архивной крысе. Безвольный и набожный человек в футляре за какие-то считанные недели становится бунтарем; тот, кто призрачной тенью, избегая освещенных мест, прижимаясь к стенам домов, прячась от глаз людских, скользил по закоулкам Сарразака, стал одним из защитников демократии.

Внутренние силы, дремлющие в людях, пробуждаются; развертывается, как пружина, их воля; они распрямляют плечи. Писатель нашел остроумный сюжетный ход, который позволил ему столкнуть столько характеров, раскрыть столько нового и яркого в людях. Робер Эскарпи нашел доброго и язвительного союзника. Им оказался Аристофан.

Находка, сделанная Теодором Гонэ в архивах Сарразака, сначала тешит лишь научное самолюбие и профессиональную любознательность самого Гонэ и Анри Лассега. Новый список аристофановской комедии — это само по себе достойно восхищения! Да еще такой вариант, который позволяет Анри Лассегу всласть поиздеваться над ханжеством монахов, приспособивших сочные детали пьесы к своим великопостным эстетическим требованиям! Но постепенно история с находкой «Лизистраты» приобретает все более глубокий смысл; благодаря Аристофану начинается духовное возрождение Теодора Гонэ; благодаря Аристофану скрещиваются в поединке шпаги атеистов и клерикалов, и приходит в смятение паства аббата Ведрина, и получает угрожающее письмо от фашистских молодчиков Анри Лассег, и бурные дебаты в муниципалитете заканчиваются победой сторонников фестиваля на республиканский лад, и, наконец, приходит к необходимости активно вмешаться в жизнь сам Анри Лассег.

Обращение к античности, к образам древнегреческой литературы, целые пласты историко-литературных и лингвистических сведений, солидная эрудиция автора и его героев — все это получает в романе Эскарпи острую злободневную целеустремленность; идеи борьбы против войны, заложенные в аристофановской «Лизистрате», осмыслены французским писателем по-новому, это осмысление тесно связано с войной в Алжире, с убежденностью Эскарпи, что сами граждане должны заставить правителей отвергнуть войну как способ решения споров и конфликтов. Образ Лизистраты — святой Лизистраты, как с озорством называет ее воинствующий антиклерикал Робер Эскарпи, — пронизывает роман, ассоциируясь в сознании героев и с Мартой Лассег, которая в дни Освобождения, в 1944 году, призвав на помощь других женщин — матерей и жен, — взяла в свои руки судьбы Сарразака, и с очаровательной и решительной госпожой Кош, будущим мэром Сарразака, и с другими женскими персонажами. Авторская ирония, в которой тоже слышится интонация франсовских книг, придает роману особый аромат.

Этот серьезный и насыщенный раздумьями роман вместе с тем по-доброму юмористичен. Впрочем, не всегда по-доброму… Юмор Эскарпи сродни раблезианской сочной шутке, возрожденческому жизнелюбию; в нем нет ничего от «черного юмора» сюрреалистов, от всеразъедающей насмешки над всем и вся; в этом смысле это юмор добрый. Пристальное внимание к эпохе, доброе внимание к людям придают повествованию теплоту, и тогда юмор Эскарпи дружелюбен и весел. Но, когда речь заходит о лапутжах, ведринах, бриу, этот юмор становится злым и желчным; когда в поле зрения автора попадают слизняки типа Фоссада, этот юмор звучит брезгливой и сострадательной насмешкой. И юмор вообще исчезает, когда писатель рассказывает об Анри Лассеге и его любви, о бессмысленно загубленной жизни его брата, Жана Лассега, или о надломленном характере Катрин Лаказ. Интонационная палитра Робера Эскарпи щедра и многокрасочна, и лишь в редких случаях художественное чутье изменяет ему. Тогда в роман вкрапливаются написанные репортерской скороговоркой куски, тогда вдруг традиционно-книжной романтичностью повеет от изображения любовной встречи… Но правда и естественность быстро берут реванш.

Можно лишь присоединиться к той высокой оценке, которую дала «Святой Лизистрате» французская прогрессивная критика. Роман Робера Эскарпи талантливо и правдиво передает атмосферу — политическую, нравственную, человеческую — современной действительности Франции. Эта действительность показана в ее движении к триумфу демократических сил. «Все это очень похоже на марксизм», — говорит в книге режиссер Мамби, имея в виду Аристофана и его «Лизистрату». «Это очень похоже на марксистскую точку зрения», — скажем и мы, имея в виду Робера Эскарпи и его «Святую Лизистрату». И добавим: это хорошая, добротная реалистическая литература.

М. Ваксмахер

Святая Лизистрата

Все встали. Тастэ — вместе со всеми; он с нарочитой медлительностью распрямил свой длинный торс, как бы желая подчеркнуть, что делает это только из вежливости и хочет, чтобы все об этом знали. Черт возьми, его не так-то уж часто можно увидеть в церкви! Его там не увидят даже на собственных похоронах. Он им покажет, этим сарразакцам, как отправляются на тот свет без отпевания и молитвы. Святоши, конечно, начнут вопить, что это скандал, но всем скопом притащатся на гражданские похороны дядюшки Тастэ, — все, даже мэр, который урезает деньги школам, зато не жалеет их для пансионата святого Иосифа, даже сенатор Ламейнери, который баллотируется от республиканцев, а голосует за чернорубашечников.

А все почему? Потому, что дядюшка Тастэ — это сила в округе. Достаточно он на своем веку воспитал учеников — будет кому донести его гроб до могилы. Когда человек сорок лет преподавал в главном городе кантона, учеников у пего уйма, чуть ли не весь мир. И это не выдумки. На пятнадцать лье вокруг — везде его ученики, они даже из Бордо, даже из Парижа приедут. Будут среди них и важные птицы.

Батюшки, вот это будет кортеж! На добрый километр растянется — от городка до кладбища. Люди всех возрастов — постарше, помоложе и совсем молодые. Не слишком веселые и не слишком грустные — просто задумчивые, погруженные в воспоминания. А во главе — дядюшка Тастэ в гробу, покачивающемся на плечах; никаких распятий, никаких кюре, никаких заупокойных молитв — один, у всех на виду, словно учитель перед классом, словно учитель, ведущий свой класс на прогулку. Предметный урок на кладбище: дети, идите прямо, не горбитесь, потому что этот старый оболтус аббат Ведрин подглядывает за нами из-за портьер пансионата святого Иосифа. Хе-хе! А он тоже — хочется ему или нет — будет присутствовать на гражданских похоронах дядюшки Тастэ. Все предусмотрено, все заранее расписано, как по нотам: кортеж выйдет с улицы Эпин, пересечет площадь, повернет перед церковью святого Жака, пройдет под самыми окнами дома священника, вступит на бульвар Освобождения и проследует вдоль всего фасада пансионата святого Иосифа. Надо же их немного развлечь, этих маленьких кюре!

Дядюшка Тастэ подавил смешок. Сосед его повернулся и с укоризной посмотрел на него. Тастэ так и перекосился, узнав бледную физиономию муниципального архивариуса Теодора Гонэ. Обычно одного вида этой церковной вши было достаточно, чтобы на весь день испортить дядюшке Тастэ настроение. Но сейчас он еще был во власти прельстительной картины собственных похорон. Помпа, с какою будет обставлена эта церемония без попов, приятно волновала его воображение. Итак, он вновь присоединился к похоронной процессии уже у кладбища. Инспектор начальных школ заканчивал свою речь над разверстой могилой. Возле гроба одно только знамя — знамя ветеранов войны, зато на букетах и венках, словно хоругви, ленты, самые разные: и от Национального профсоюза учителей, и от Лиги борьбы за светскую школу, и от Союза депутатов кантона, и от Совета учеников народной школы — словом, от всех батальонов той армии, где он, Фредерик Тастэ, директор дипломированной школы, офицер корпуса народного просвещения, прослужил всю жизнь. Но вот к могиле направился грозный Пупар, председатель Департаментского комитета содействия светскому обучению. Ну и речь же будет сейчас! Тастэ, лежа в гробу, облизнулся.

Но ничего не произошло. Мечта оборвалась — кто-то молчаливый, враждебный был рядом и мешал ей воспарить. Тастэ открыл глаза. Подле пего, скрестив руки, с блаженным взглядом и сладенькой улыбкой на губах, стоял Теодор Гонэ, дожидаясь, чтобы его пропустили к столу со святыми дарами, возле которого ужо стояло на коленях несколько истых прихожан. В ярости Тастэ пробурчал себе под нос что-то не очень любезное. И пока бледный архивариус пробирался между ним и скамеечкой для молитвы, еле удержался, чтоб не дать ему подножку, и постарался так повернуться, чтобы Гонэ было как можно неудобнее пройти. По какому праву этот святоша явился сюда, чтобы своей рожей портить последнюю мессу Марты Лассег? При ее жизни, когда она была директрисой старших классов, эти попики, не стесняясь, пакостили ей, — и больше всех старался их настоятель Гонэ, опекун и родной дядя Теодора.

Да, конечно, Марта Лассег была верующей. Один из ее сыновей потом даже стал кюре. Тот самый, кстати, который сейчас служит мессу. Жан Лассег, маленький Жан Лассег, упрямец, но в общем славный малый. В орфографии был слабоват, зато хорошо учился по арифметике и истории. Родился он всего за несколько месяцев до смерти своего отца. Этим многое можно объяснить. А потом — каждый имеет право выбрать веревку себе по вкусу. Но это еще не причина отдавать тело покойной Марты на растерзание попам. Ей бы это не понравилось, и она, наверно, так бы и сказала. Она отнюдь не была святошей, Марта Лассег, и хоронить ее надо бы без всей этой святости, черт побери! Если Марта Лассег и ходила в церковь, то не трубила об этом, не заставляла других следовать своему примеру. Можно было десять лет ее знать и понятия не иметь, верующая она или нет. И в работе своей она всегда придерживалась твердых принципов: учителю место в школе, а кюре — в церкви. Когда собирали подписи под петицией об отделении школы от церкви, она ходила по домам, как молоденькая, а ведь ей было 63 года.

Видели бы вы тогда ее невестку, бывшую невестку конечно, потому как, хотя официального развода еще не было, можно считать, что он уже состоялся. Тастэ вытянул шею и увидел в первом ряду левого крыла — там, где сидели женщины, — жесткий профиль Мадлен Лассег, урожденной Лаказ, которая сидела между матерью и младшей сестрой. Три фурии — каждая, правда, на свой манер. В роду Лаказов все женщины были одинаковы — десять лет искусственной свежести между худосочной юностью и костлявой зрелостью. В тридцать пять лет Мадлен как раз находилась на закате этого периода свежести.

Она отодвинула стул и вместе со всеми направилась к причастию. Ступай же, ступай! Проглотить облатку тебе куда легче, чем выжать слезу. На этот счет можно не беспокоиться: Мадлен не станет плакать по свекрови. И глаз, как бледнорожий Теодор, не опустит. Не первого человека хоронят эти сарразакские дворянишки — умеют себя вести. Нечего сказать, дворяне! — хихикнул про себя Тастэ. Самое настоящее мужичье, просто во время революции сумели прибрать к рукам церковное добро — вот и все. Поколения три или четыре они процветали, но последние полвека сели на мель. Деду Мадлен пришлось ликвидировать лесоразработки и закрыть лесопилку. Отец ее, толстяк Бернар Лаказ, зевавший сейчас от скуки в тени церковной кафедры, вступил в жизнь как владелец скаковых конюшен и виноградников при замке Будиг, а также как мэр Сарразака. Но сейчас у него ничего не осталось. Как мэр он не стоил пи гроша, хотя был веселый малый и человек неплохой. Уж если что обещал, всегда держал слово. Школам при нем жилось неплохо. Потому-то, наверно, и спровадили его на покой. А новый мэр — адвокат из Либурна, сын жандарма, член МРП, прохвост, переметнувшийся в 1958 году к ЮНР’овцам. Что же до Лаказов, то они держались за счет продажи земель и недвижимости, уцелевших после всех бед. Долго ли они так протянут — неизвестно. Но положение обязывает. Бакалейщику забывали платить по счету, зато широко жертвовали в кружку святого Петра — должно быть, желая вернуть попам то, что отобрали у них во время революции.

Хорошо, что Анри Лассег вовремя сумел ускользнуть. Пять лет тому назад, когда на него накинули сеть, он представлял собою недурную добычу. Окончил Высшую нормальную школу, метил в профессора. В ту пору он как раз заканчивал диссертацию. Ну а кроме того, владел недвижимостью. После смерти мужа Марта ничего не стала продавать. Она решила поселить у себя на земле семейство испанских беженцев, пока сыновья не решат, что делать с участком. Но поскольку младший брат стал священником, Анри являлся по сути дела единственным наследником, и теперь, после развода, земля, по всей очевидности, перейдет к Лаказам. Потому как у них такое уж правило: что твое, то и мое, но не наоборот. Мужа-то они еще, пожалуй, отпустят… да и то как сказать. А вот землю — землю не отдадут. Это же деньги, на которые можно протянуть несколько лет. А семейка очень в них нуждалась.

И, конечно, этот несчастный Анри даст себя обобрать. У него никогда не было собственнических чувств. Он терял книги чаще, чем учил по ним уроки. А ранец! Такой ранец стоит описать: три хлебные корки, водяной пистолет, двенадцать резинок (он обожал их жевать), полкнижки для чтения. А тетради? Где же твои тетради? Конечно, потерял, как всегда. Да ведь там письменное задание в двести строк! Так точно, мосье! И несмотря на это, в двух случаях из трех он был первым учеником. А в третьем — последним без всякой видимой причины. Неплохо успевал по французскому языку, но куда лучше — по арифметике. Был менее аккуратен, чем брат, но быстрее все схватывал. Я мог бы держать пари, что он посвятит себя науке. Возможно, пойдет в Политехнический. Но Марта настаивала на Высшей нормальной школе, — как Эррио, говорила она. И вот Анри уже под сорок — в эти годы за спиной Эррио была блестящая политическая карьера. Правда, и Анри, если бы захотел… Жаль, что не захотел — может, стоило чем-то немного поступиться, и он прошел бы в мэры Сарразака от левых. Или даже попал бы в парламент при Четвертой республике, а там стал бы и министром. Скажем, национального просвещения, как Дельбос или Бильер. Когда-нибудь, глядишь, вспомнил бы и школу… и своего старенького учителя Фредерика Тастэ. Вот была бы речь на похоронах — сам министр выступает! Господин префект, господин мэр, дорогие мои соотечественники… Анри умел красиво говорить, когда хотел.

Но хотел он не часто. Он был скорее поэтом, чем оратором. Время от времени в газетах появлялось упоминание о сборнике стихов, который он издал в Париже несколько лет назад. Тастэ не читал его, решив раз и навсегда, что все написанное после Виктора Гюго недоступно его пониманию. Но он, конечно, лучше других понимал, что хочет сказать поэт. Ведь жизнь все равно что ранец школьника. Бывают ранцы аккуратные, тщательно уложенные, а бывают и другие — три корки хлеба, дюжина резинок, всякие глупости, и все же они милы твоему сердцу, потому что они забавляют тебя и чем-то радуют, — детские шалости, которыми дорожишь больше, чем вещами серьезными, вроде, например, этой круглой бороды, которую Анри вздумал отпустить через некоторое время после того, как получил кандидатское звание. Ну и смеялись же над ним! Марта была в ярости. Нет, он, право, невыносим, этот мальчишка! Хорошо, мамочка, я ее сбрею! И все же целых три года он ходил с густой черной шерстью на щеках и на подбородке, придававшей его узкому лицу доброе и в то же время загадочное выражение и так не вязавшейся с преждевременной лысиной, которая — хе-хе! — скоро вытеснит последние волосы с его головы. Тастэ сидел так, что видел Анри в профиль. Не лысина, а настоящая тонзура. Интересно, такая же она роскошная у его братца кюре? Сейчас об этом трудно судить, потому что Жан стоит лицом к пастве, раздавая облатки. Отсюда, во всяком случае, казалось, что щеточка волос на голове этого отставного военного еще достаточно густа. В эту минуту он как раз положил кусочек тела господня на острый язык Мадлен.

Анри повернул голову, чтобы полюбоваться сценой, которая разыгрывалась в нескольких шагах от него. Кто знает, о чем он думал. Уж, конечно, не о приятном. На лбу у него залегла гневная складка — впрочем, не гневная, а скорее злая. На кого же он злился? На брата, жену или господа бога? Наверно, на всех троих вместе.

Надо сказать, что, за исключением Марты и Жана, все Лассеги иронически относились к пастырям господним. И началось это не вчера. Тастэ хорошо знал деда, бывшего рабочего на лесопилке у Лаказов, которого уволили за то, что он возглавил забастовку бондарей в 1905 году. Вся семейка была красная, причем самого яркого оттенка, а в ту пору это кое-что означало. Означало прежде всего нужду для тех, кто не желал смириться. Но старик был тверд как скала. У жены его на берегах Гаронны был небольшой фруктовый сад, который она унаследовала от родителей. Менее чем за десять лет нечеловеческого труда он превратил этот участок в фруктовую плантацию, которая накануне мировой войны давала немалый урожай. Потом, в 1917 году, двое его старших сыновей один за другим погибли на фронте. Старики умерли от испанки, а третий сын вернулся домой с простреленными пулеметной очередью легкими.

За него-то и вышла Марта. Он умер в 1931 году. Анри было тогда девять лет, а Жан только что родился. И Марта целиком посвятила себя их воспитанию. Надо признать, что она в этом неплохо преуспела. Преуспела, так сказать, вдвойне. Тастэ — жена его умерла, не оставив детей, — не без зависти думал об удаче, выпавшей на долю Марты. Он, конечно, тоже сыграл здесь свою роль — роль школьного учителя, по охотно взял бы на себя и более тяжелую задачу. Когда Марта осталась одна, он с радостью облегчил бы ее участь, приняв на себя заботы об одном из ее сыновей — Анри, конечно. О профессоре, не о священнике. В ту пору, правда, еще не было известно, что Жан станет священником. Возможно, Тастэ взял бы их обоих. И Марту в придачу, если бы, разумеется, она пожелала.

Но она не пожелала. Она любила своего мужа и не стремилась пускаться в новое плавание. Не столько помощником, говорила она, будет ей муж, сколько доставит хлопот. Ведь главная забота женщин, считала она, — исправлять глупости мужчин. И она предпочитала предотвращать эти глупости, а не исправлять их. Именно этим она, кстати, и занималась в момент Освобождения, в 1944 году. Тогда в воздухе пахло сведением счетов и репрессиями, женщине могли голову обрить, мужчине — пустить пулю в затылок. Все мужское население Сарразака, казалось, сошло с ума. Наиболее благоразумные впали в детство и принялись играть в свою «маленькую войну». Тастэ покраснел, вспомнив, как он сам, точно индеец племени сиу, торчал на военной дороге с допотопным пугачом в руке. И вот тогда Марта созвала в мэрию женщин и захватила власть — в буквальном смысле слова захватила. На перекрестках появились женщины-постовые. Женщины занимались распределением продуктов. Это было нетрудно — ведь все они кончили школу. Дела пошли как по маслу, и Марту попросили не оставлять управления муниципалитетом. Она пробыла в мэрии до первых выборов… которые, естественно, вернули кресло мэра одному из Лаказов. Тастэ как сейчас видел ее: вот она председательствует на бурном заседании муниципалитета. На ней платье, которое она надевала на занятия в класс, — бумажное платье в голубой цветочек. И говорила она тем же голосом, что и в классе, чистым и ровным, который без труда перекрывал гомон, царивший на школьном дворе во время перемен. Взгляд ее переходил с одного лица на другое — не пронизывающий, а уверенный и твердый, как рука, всегда готовая поддержать. А какое у нее было лицо… Такого он ни у кого не видел — открытое и озабоченное, грустное и в то же время исполненное надежды, даже веры, — так сквозь тревогу проглядывает порой радость…

Тастэ внезапно заметил, что он в упор смотрит на новую статую богоматери, стоящую над главным алтарем. И в ту же секунду понял, что она похожа на Марту.

Но тут опять этот мерзкий Гонэ, возвращаясь после причастия, молча остановился возле него. В той же позе. Должно быть, он всегда держится так, будто только что проглотил кусочек тела господня. Тастэ буркнул слова извинения и, опрокинув скамеечку для молитвы, направился к проходу — шаги его гулко отдавались под сводами нефа.

На террасе «Кафе Карла Великого» первый заместитель мэра Фоссад допивал шестой за это утро бокал белого вина. По правде сказать, для человека его сложения это была сущая ерунда. Фоссад походил на бурдюк из старой кожи, в котором ровно столько вина, чтобы, скособочась, он мог удержаться на стуле, но недостаточно для того, чтобы он мог выпрямиться и обрести нормальный вид. Бутылка, которую, словно амеба, облепила его рука, бокал, который он подносил ко рту, казались удивительно маленькими, до странности не вязавшимися с этим великаном. Ему куда больше подошло бы пить прямо из шланга автоцистерны.

К нему надо было долго присматриваться, чтобы добраться до нутра. Проникнув взглядом под нависшие веки, вы обнаруживали прежде всего необычайную подвижность — глазки бегали тревожно, словно у напуганного слона. Затем вы замечали на этом луноподобном лице, удивительно круглом и потому казавшемся добродушным и веселым, две морщины, две глубокие борозды, обрамлявшие рот, отчего он становился непомерно большим, а все лицо приобретало схожесть с театральной маской — маской страха.

И в самом деле, страх был обычным состоянием Жожо Фоссада. Когда-то игрок местной команды регбистов, он так отличился, что благодаря ему «Сарразакский олимпиец» на какое-то время стал чемпионом Франции и вошел в золотую когорту. Сей подвиг обеспечил ему пожизненное кресло президента спортивного общества, а также пост заместителя мэра по делам молодежи и спорта, который вот уже четверть века он бессменно занимал.

Казалось бы, столь прочное положение должно было внушить ему уверенность в себе, но пет: он боялся, что его побьют в школе, боялся зрителей во время игры в регби, боялся главного контролера на почте, боялся своих товарищей по профсоюзу, боялся немцев во время войны, боялся бойцов Сопротивления при освобождении страны, а теперь боялся дома жены, а в ратуше — мэра. С течением лет страх как бы окутал его слоем мягкого жира, в котором глубоко была упрятана его дрожащая душонка и который оберегал его, как жир оберегает от порчи лежащую в нем жареную гусиную ножку.

А потому он весь затрясся точно желе, когда официант дотронулся до его плеча:

— Эй, Жожо, вон мэр идет!

— Ой, господи! Уже?.. Что-то он сегодня раненько!.. Спасибо, Поль!.. Я бы пропустил его!..

И, переваливаясь, он так стремительно пересек площадь, что прибыл к ратуше как раз вовремя, чтобы открыть дверцу мэровской машины. Лицо его расплылось в улыбке, придавшей рту сходство с полумесяцем, покоящемся на тройном подбородке.

— Добрый день, господин мэр.

— Добрый день, Фоссад… Позвольте, я только дам указание моему шоферу. Через минуту я весь к вашим услугам.

Сухой, экзотически рыжий, со светлыми глазами, мэтр Бриу происходил из Шарантона и не скрывал своего происхождения, что не мешало сарразакским избирателям, даже самым ему преданным, чувствовать укоры совести. Особенно остро переживал это щекотливое обстоятельство Фоссад — общаясь с мэром, он обнаруживал в себе нечто похожее на тревогу, леденившую его, когда он сгибался в три погибели перед офицерами немецкой комендатуры. Короче говоря, мэтр Бриу был чужестранец, «чужак», как называли его старики. В этом, кстати, и таился секрет его политической силы: его пронзительный голос, ясная речь, скупые жесты, по видимости суровый образ жизни — все озадачивало сарразакцев и внушало им такую робость, что, однажды необдуманно избрав его мэром, они уже не смели голосовать ни за кого другого.

— Я не ожидал вас так рано, господин мэр, — промолвил Фоссад, протискиваясь позади своего шефа на лестницу. — Я думал, вы на похоронах Марты Лассег.

— Я слишком поздно вернулся из Бордо. Сейчас пойду извинюсь перед ее семьей. Но и я думал, что вы… Вы ведь были хорошо знакомы с госпожой Лассег, не так ли?

— Очень хорошо, господин мэр, только, понимаете… показываться в церкви при моих политических взглядах… это могло быть плохо понято.

— При ваших политических взглядах? Но разве на последних выборах вы не баллотировались в одном со мной списке — от партии ЮНР? Что-то не пойму…

— Да, господин мэр, на последних. Но обычно я выступаю как социалист… независимый социалист и убежденный антиклерикал… в принципе, конечно, без всякого фанатизма… Если бы речь шла только о похоронах, тогда другое дело… но месса, на виду у всех, тут не останешься незамеченным… Я вовсе не хочу вас обидеть, господин мэр…

— Какая же тут обида? Входите.

В кабинете мэра Фоссад разместился на диване в стиле Людовика XV, который он особенно жаловал, так как во всей ратуше, пожалуй, это было единственное сиденье, где он мог уместиться.

— Жена моя, между прочим, там, — пробормотал он, как только отдышался. — Вы ведь знаете, господин мэр, она верующая…

Мэтр Бриу пропустил это мимо ушей. Он подписывал бумаги.

— Кстати, Фоссад, — вдруг произнес он, не поднимая глаз, — у вас теперь будет стадион. Я нашел участок.

— Где же, господин мэр?

— На землях Ламейнери, в Пило.

— А как же… со строительством домов?

— Мне удалось отговорить Ламейнери. Завод его находится на территории Колакской коммуны. Пусть там и размещает своих рабочих.

— Жаль торговцев. Ведь в Пило торговля совсем заглохла.

— Зато у них будет стадион. Видите ли, Фоссад, надо всегда помнить, что Сарразак — сельскохозяйственный центр. Было бы опасно нарушить существующее равновесие, поселив здесь новый тип жителей. Достаточно того, что мы вынуждены были согласиться на открытие керамических мастерских.

— Да ведь там рабочих-то всего тридцать человек. Хоть они и коммунисты…

— Мой друг, на последних выборах Эрнандес получил всего на сто голосов меньше нас.

— Аа-а, этот!.. Неплохой подарочек сделала нам Марта, поселив у себя этих испанцев!

— Не надо упрекать ее за добрый поступок.

Мэтр Бриу положил перо и с легкой неприязнью посмотрел на своего первого заместителя. Настало время поговорить о текущих делах. С великим трудом Фоссад достал из глубины своего нагрудного кармана крошечный блокнотик.

— Господин мэр, меня посетил директор старших классов…

— Вы хотите сказать — директор общеобразовательного коллежа? Не будем обижать этого славного малого и назовем его заведение «коллежем».

— Он еще раз просил о том, чтобы разделить четвертый и третий классы — они переполнены…

— Я уже говорил об этом с инспектором. Он, как и я, считает, что не надо из мухи делать слона. Можете сказать директору, что мы откроем у него курсы по сельскому хозяйству. Это позволит ему направить молодых поселян, переполняющих сейчас его классы, на занятия, которые будут для них более полезны.

— Ему хотелось бы еще… помимо всего прочего, конечно… ввести преподавание латыни в шестом и пятом классах…

— Латыни? Что за ерунда! Ее преподают в пансионате святого Иосифа! Зачем же дублировать? Да и будут ли у него желающие?

— Не меньше десяти, насколько я понимаю… в том числе и его собственный сын.

— Вот как!.. Мне, разумеется, трудно советовать ему отдать сына в пансионат святого Иосифа. Но если он не хочет послать его в бордоский или либурнский интернат, то почему бы не обучать мальчика частным путем?.. Кто преподает латынь в пансионате святого Иосифа?

— Этот бедняга Гонэ, господин мэр.

— Да, да, конечно… Так вот, скажите Гонэ, чтобы он повидался с директором. Умом он не блещет, но, я думаю, латынь хоть немного знает.

— И греческий тоже, господин мэр… и греческий! У этого Гонэ куда больше достоинств, чем можно предполагать.

Фоссад с необычной для него твердостью защищал Теодора Гонэ, который как муниципальный архивариус состоял в его непосредственном подчинении. Дело в том, что из всех людей, с которыми Фоссаду приходилось ежедневно сталкиваться, Гонэ был единственным, кто не внушал ему ни малейшего страха; наоборот, Фоссад чувствовал, что сам способен внушить ему страх.

Мэр встал.

— A-а, так вам нравится греческий… Ну что ж, тем лучше, мой дорогой, раз вы довольны своим подчиненным.

— Он человек очень преданный, господин мэр. И может оказать нам немало услуг, если мы надумаем проводить фестиваль.

Мэтр Бриу нахмурился.

— Не слишком болтайте об этом, Фоссад. Это преждевременно. Мне еще нужно получить одобрение муниципалитета, а я хочу представить ему такой проект, который не пришлось бы переделывать. Дядюшка Тастэ, боюсь, может выступить против. Почему-то ко всем моим мероприятиям он относится с подозрением. Ну и трудный же у нас город, мой дорогой Фоссад!

Мэр задумался и, отодвинув оконную занавеску, уставился на площадь, бело-серую под весенним солнцем.

— Хотите, я поговорю с ним, господин мэр?

— Отличная мысль… Кстати, вот и он, выходит из церкви. Значит, там дело идет к концу. Придется поторопиться, если я хочу застать братьев Лассег.

— А они что говорят?

— Я видел аббата вчера вечером. Сегодня он поговорит с братом, но сам он одобрительно относится к этой затее. Какая все-таки досада, что он не остается в Сарразаке! Во Франции очень нужны такие священники!

— Он по-прежнему в Алжире?

— Да, при отряде парашютистов Иностранного легиона. Сильный человек. Завтра вечером он уезжает.

— А брат его не собирается здесь оставаться?

Немой ответ мэтра Бриу — он прикрыл глаза, слегка склонил к плечу голову и развел руками — был поистине чудом мимического искусства. Поза его выражала одновременно и надежду, и нежелание прослыть болтливым, и стремление сохранить чужую тайну, и неведение, и лукавый намек, и легкое опасение, и уважение к профессору, и восхищение писателем.

— Мне, право же, пора, милейший. Ну а вы… Смотрите-ка, дядюшка Тастэ направился к «Кафе Карла Великого». Сейчас как раз время аперитива, самое благоприятное для деловых разговоров… Хотите оказать мне услугу, дорогой друг? Пойдите выпейте с ним стаканчик.

В такого рода услугах Жожо Фоссад никогда никому не отказывал.

Когда Тастэ ушел, Теодор Гонэ с облегчением вздохнул и опустился на колени. Как все слишком большие, слишком сильные, слишком стремительные и многословные люди Тастэ внушал ему трепет, и уже одно его присутствие в церкви до такой степени отвлекало Гонэ, что он не мог толком молиться.

Закрыв лицо руками, он пытался собраться с мыслями и направить их к огромному черному Христу, который раньше возвышался на хорах, а теперь, после недавно проведенных работ, был изгнан наверх, под самый купол, где и находился сейчас на тимпане средней арки. С самого нежного возраста именно к нему были обращены все пылкие мольбы Гонэ — к этим тощим рукам и ногам, к этой узкой груди, к этим иссохшим бокам, ко всему этому жалкому телу, которое было так похоже на его собственное, но искупило свое уродство, обратило во славу себе свою немощь… И с уст Теодора сама собой слетела молитва.

Сильные люди — хозяева в этом мире, жестокие хозяева. Но надо им прощать, ибо они во веки веков будут нести груз своего призрачного богатства, которое и позволяет им быть властелинами на земле. Недаром и у них тот же бог — самый исстрадавшийся, самый жалкий из слабых. Понимают ли они, какое в этом таится обещание и какая угроза?

Надо молиться за них, молиться, чтобы господь раскрыл им глаза на эту их мнимую свободу… а пока надо любить свою ношу и постараться обратить уродство в красоту, жестокость — в нежность, горечь — в сладость… хранить это в себе, как цветок души, хрупкий, белоснежный, гармоничный… «Habros — прелестный, изящный, нежный», — звучали в его ушах слова из «Сада греческих корней» Ланселота.

Он стал молиться за свою мать. Ему было шесть лет, когда ее не стало. И он уже не помнил ее. Задолго до смерти она лишилась рассудка. Добрые монашки взялись растить его… кормили молочной кашей, которую он съедал, сидя за голым столом в монастырской трапезной, заставляли замаливать грехи на коленях перед алтарем божьей матери… Воспоминания Гонэ, собственно, начинались с той поры, когда дядя-священник взял его к себе в дом. Несколько лет он посещал пансионат святого Иосифа… Эсквайр, Креветка — так его прозвали за скрытность. Словом, из попытки учиться, как все, ничего не получилось. Все его били — особенно аббат Ведрин, который (как он впоследствии понял) питал давнюю ненависть к его дяде. А вечером, когда мальчик возвращался из пансионата, ученики светской школы швыряли в него камнями, кричали вслед: «Эй, ты, поповский выродок!»

Кончилось дело тем, что дядюшка решил взять его домой. Он был по-своему добр, и Теодор любил его. В доме священника жизнь текла спокойно, без особых радостей, но и без неприятностей: он слушал мессы, глотал пыльные фолианты в библиотеке, корпел над бесконечными сочинениями, которые задавал ему дядя, за каждую ошибку получал удар линейкой по пальцам, за каждый хорошо написанный кусок — лакричное печенье. Словом, между десятью и семнадцатью годами Теодор едва ли двадцать раз выходил в город.

Редкие посетители — священники или миряне, заглядывавшие к дяде, — считали само собой разумеющимся, что Теодор со временем наденет сутану. Сам он, насколько он вообще способен был иметь собственное мнение, без неудовольствия воспринял бы такое решение своей судьбы. Но дядюшка Гонэ думал иначе. «Тебе недостает твердости, чтобы стать священником, — говорил он, — если, конечно, ты не хочешь всю жизнь быть на побегушках у других. К тому же церкви нужны борцы. А ты для этого не годишься».

Однажды дядюшка пригласил его в свой рабочий кабинет.

— Теодор, я не вечен, а потому надо позаботиться о твоем будущем. Я решил, что пора тебе держать экзамен на бакалавра. Все считают тебя кретином, но я-то знаю, что ты человек способный.

С этого дня весь ритм занятий изменился. Теодор плакал, хандрил, болел — все напрасно: у дядюшки рука была твердая. За десять месяцев он заставил его худо-бедно постичь все то, чему пять лет обучают в коллеже, и вот однажды июньским утром Теодор, к своему великому удивлению, узнал, что его допустили к первому туру экзаменов на бакалавра, поскольку он получил восемнадцать баллов по латыни и девятнадцать по греческому языку. На следующий год он без особого блеска сдал философию, ухитрившись на устном экзамене вытащить билет с вопросом о доказательствах существования бога. Экзаменатор прервал его прежде, чем он успел изложить первое доказательство.

— Прекрасно, — сказал тогда дядюшка, — но не будем подвергать испытанию твои таланты. Поставим на этом точку. Я добился согласия мэра на то, чтобы тебе поручили пост библиотекаря-архивариуса при муниципалитете. Платят там плохо, но на жизнь тебе хватит. Зато ты сможешь принести настоящую пользу. В городе есть великолепный книжный фонд, а также документы, относящиеся к концу шестнадцатого века — эпохе, когда Сарразак был крупным монастырским центром. Никто эти книги не разбирал. Тебе хватит дела на всю жизнь.

Мэр сдержал слово и даже велел выделить Теодору помещение в башне Эскюде, как раз над музеем, где он мог бы жить. Вскоре дядюшка Гонэ умер, оставив племяннику следующий завет:

— Остерегайся Ведрина. Эта старая лиса непременно попытается тебя эксплуатировать.

Так и случилось. Вот уже пять лет Теодор преподавал греческий и латынь в пансионате святого Иосифа. Все на него покрикивали, но никто и не заикался о том, чтобы как-то оплачивать его труд: впрочем, это не очень его волновало, лишь бы вечером он мог закрыть за собой толстую дверь башни Эскюде и вновь очутиться среди дремлющих под густым слоем пыли книг и рукописей старого музея.

И тут происходило превращение — совсем как в «Спящей красавице». Перед ним представал целый мир, мир, где он был принцем!..

Легкая краска появилась на его щеках, кровь быстрее побежала по жилам, грудь задышала легко и привольно. Как бы извиняясь, он посмотрел на мрачного Христа, парившего в нефе, затем обратил взгляд к главному алтарю, где в зареве красных гладиолусов царила матерь божия. Вскоре после смерти дядюшки из церкви исчезли прокопченная позолота и пыльные хромированные украшения, которые всегда стояли перед глазами Теодора, когда он молился. И сейчас ему было даже как-то стыдно оттого, что он любуется этой новой и несколько вызывающей красотой, какую сообразно с духом времени приобрела церковь.

За алтарем, лишенным привычных украшений, высилась огромная абсида из серого голого камня, прорезанная тремя высокими стрельчатыми окнами с витражами, которые по мере того, как шли часы, горели то золотом, то багрянцем. Посередине стены, на уровне глаз священника, помещалась ниша, куда сквозь невидимые отверстия проникал дневной свет, такой призрачный и в то же время такой настоящий, что казалось, кусочек неба окружает лазурным ореолом статую богоматери.

Теодор Гонэ пристально посмотрел на статую и, должно быть, в сотый раз за последние несколько недель подумал — а подумав, тотчас постарался подавить в себе эту святотатственную мысль, — что Лизистрата, наверно, была похожа на нее.

Облокотившись о камин, Жан посмотрел бокал на свет и отпил глоток.

— Недурно, — сказал он.

— Немножко недостает терпкости, — возразил Анри, сидя у стола и наливая себе второй бокал. — Оно еще слишком молодое.

— Ну, это дело поправимое… Молодость у всех проходит. Вот только вино с возрастом выигрывает… Послушай, а ты с прошлого года порядком облысел.

Бокал Анри прочертил в воздухе прихотливую арабеску.

— К возрасту это не имеет никакого отношения. Лысина — признак интеллектуальной силы, и наоборот: густые волосы — признак силы физической. Вспомни Самсона: пока Далила не остригла его, он был сильным, а потом стал хитрым. Волосы и ум несовместимы. Поэтому-то церковь и выбривает вам тонзуру величиной с пятифранковую монету. На пять франков ума — максимум, что позволительно иметь священнослужителю… А может быть, это вообще минимум, необходимый для жизни?

— Дурак!

— Не сердись, братишка!.. Ты в самом деле находишь, что я слишком стар?

— Во всяком случае, для человека, который собирается разводиться, — да, слишком стар.

Рука, державшая бокал, продолжала выделывать замысловатые движения, но пальцы побелели, видимо, сильнее сжав стекло.

— А я и не развожусь… просто мы расстались, расстались физически… и материально… главное — имущество врозь…

— Но это неслыханно.

— А ты бы предпочел, чтобы я в самом деле развелся?.. Мне казалось, что твоя религия против таких вещей.

— Я бы предпочел, чтобы ты возобновил совместную жизнь с Мадлен.

Бокал с глухим стуком опустился на стол.

— То есть чтобы Мадлен возобновила совместную жизнь со мной.

— А почему бы и нет?

— Если память мне не изменяет, именно она решила прекратить этот эксперимент.

— Ей было трудно жить в рабатском климате.

Анри с намеренной медлительностью наполнял бокалы.

— Ты что, издеваешься надо мной, Жан? Да Мадлен толстела в Рабате не по дням а по часам — так она пристрастилась к арабским сладостям. Кстати, это, пожалуй, единственное, что ей нравилось в Марокко. Она даже и не пыталась приспособиться к тому образу жизни, какой я мог ей предложить.

— Но она ведь согласилась поехать туда с тобой.

— Да, потому что думала, что ее ждет там роскошная жизнь колониальной дамы… ну, ты понимаешь: большой дом, толпы преданных слуг, приемы… словом, все, что описано в экзотических романах… Типичный случай социального боваризма. Лаказы никак не могут примириться с тем, что они все это потеряли. А инстинкт рабовладельцев у них остался… Вот они и разлетаются, как стервятники от вскормившего их трупа… Послушай, а как будет женский род от стервятника?

— Ты несправедлив. Возможно, у Мадлен есть свои недостатки — у кого их нет? — но не все в этой семье колонизаторы и эксплуататоры.

— Имя!

— Ну что ж… Скажем, Катрин.

— Младшая сестра? Потому что она читает «Экспресс» и сочувствует слаборазвитым народам? Не смеши меня, пожалуйста. Слаборазвитые пароды далеко отсюда. А живи они в парке их поместья, все обстояло бы иначе.

— Ты не знаешь, какую бурную деятельность она развила. Она себя не жалеет.

— Именно так и поступают взбесившиеся девственницы. Положи к ней в постель лейтенанта парашютных войск, и могу гарантировать, что на следующее утро она станет исповедовать его идеи.

— Анри, ты омерзителен!

— Хочешь пари? Я, правда, забыл, что ты сам был душкой-военным и, возможно, уже пытался кое-что предпринять в этом направлении… Впрочем, и сейчас еще не поздно. В восемнадцатом веке, знаешь ли, было немало аббатов, которые прибегали к подобным методам обращения заблудших овечек.

— Да замолчи ты!

— Ладно, Жан, только не будь смешон. Ты же в самом деле питал слабость к Катрин, и если б не твоя проклятая гордость, ты бы в конечном счете женился на ней. Ведь наш брак с Мадлен явился, так сказать, дублем твоего брака. Они решили взять в семью профессора, потому что заупрямился военный. Разве не так?

— Не вмешивайся, пожалуйста, в мои дела.

— Но ведь ты-то вмешиваешься в мои!

— Такая уж у меня обязанность.

— Обязанность? Да кто дал тебе на это право? Если говорить о праве старшинства — хотя это тоже ерунда, — то старший все-таки я. Что же до сутаны, то пора бы тебе знать, что меня этим не проймешь. Если уж рядиться, так лучше в пятнистый комбинезон десантника. По крайней мере ты выглядел бы в нем мужчиной…

Анри вовремя поднял руку и успел парировать удар брата. Другой рукой он схватил агрессора за сутану и рывком сбил его с ног. Оба покатились по полу, но это уже была не схватка, а игра. Каждый дожидался выпада противника и, видимо следуя установившейся традиции, лишь тогда отвечал на него. Анри уже совсем было одержал верх, как вдруг брат дал ему подножку и положил на обе лопатки, взяв в тиски и крепко зажав его правую ногу.

— Сдаешься?

Анри с трудом переводил дух.

— Д-да, на любых условиях… только отпусти…

— Не так скоро! Обещай, что прекратишь эти дурацкие шуточки.

— Да, да, только отпусти!

— Повтори: обещаю прекратить эти дурацкие шуточки…

— Обещаю прекратить… шуточки…

— …дурацкие…

— Какие же они дурацкие?.. У тебя вообще никогда не было чувства юмора!.. Ай!.. Дурацкие…

— …и всегда буду прислушиваться к советам брата.

— Ну, знаешь ли, это уж слишком!..

Тиски сильнее сдавили его.

— И… всегда буду прислушиваться… к советам брата. А теперь отпусти меня, зверь!

— Аминь!

Анри, отдуваясь, поднялся.

— Я сказал… что буду прислушиваться к твоим советам… но я не говорил… что буду им следовать… Проклятый свинтус, где ты научился таким приемам?.. В семинарии?

Молодой священник от души рассмеялся.

— Еще одна дурацкая шутка!.. Нет, я научился этому приему в ближнем бою, в Индокитае. Хочешь, покажу?

— Уф! Только не сейчас…

— Не можешь больше? Вот что получается, когда лишаешься волос… Эх, ты, сорокалетний!

— Не забудь, что это я научил тебя кэтчу, который мы демонстрировали на праздниках в светской школе! Теперь ты бы на них, конечно, не пошел!

— В светскую школу? Отчего же? Только позволь уж мне самому выбирать себе партнеров для состязаний… И приемы.

И он сделал жест, словно завязывал морской узел.

— Торквемада!

— Что такое?

— Нет, нет, мир!.. Солдаты не дерутся на голодный желудок! А после нашего поединка мне так захотелось есть!

— Мне тоже. Пойду посмотрю, как там у Розы дела на кухне. Оттуда потянуло чем-то вкусным.

Оставшись один, Анри оправил одежду, затем взял бокал и уселся с ним у окна. В саду цветы уже уступали место плодам, и персиковые деревья покрывал грязно-белый пух. Из-за холма выползали облака, предвещавшие, очевидно, первую в этом году грозу. Перед облаками, между небом и землей, колыхалось нечто такое же светлое, как они, но непонятное. Анри догадался, что это половина его собственного лица, отраженная в оконном стекле, и состроил гримасу — от уголков глаз побежали морщинки…

— Черт возьми, а ведь мне и в самом деле уже сорок, — пробурчал он.

Он глотнул вина. Какой забавный красноватый отсвет лег на холм… на отражение холма в стекле, когда он подносил вино к губам… Он показал стеклу язык… Губы у него были четко обрисованы… Он прищурился, чтобы лучше разглядеть их очертания… Губы статуи… не Цезаря и не Нерона… скорее губы Августа… или Тиберия… Если слегка повернуть голову, нижняя часть лица кажется одновременно властной и мягкой… «Больше всего я люблю твой рот», — в какую-то минуту сказала она…

Где она это сказала? На террасе кафе, что на бульваре Сен-Мишель?.. Или ближе к вечеру, в номере гостиницы?.. Или, быть может, в маленьком баре, где они ждали поезда?

Поезда… Он вздохнул. Привычные думы нахлынули на него, мечта покатилась по рельсам — очень подходящая метафора, не без иронии подумала трезвая половина его существа, — ведь все происходило на вокзале… мимо медленно проплывает перрон, потом все быстрее, быстрее, унося с собой маленькую черную фигурку… бледное лицо под ярким светом прожекторов… часы промчались и исчезли… вкус слез, вина и губной помады… Уже едва угаданный взмах руки… потом мрачный пустой коридор, по которому он, пленник ночи, возвращался к своему одиночеству…

На этом все обрывалось — вернее, начиналось сначала, невероятно короткие, бесконечно драгоценные в малейших деталях картины, и всякий раз к сердцу подступала все та же грусть, неудержимая и долгожданная, как привычная боль, — such sweet sorrow[1]…

Открылась дверь, и в комнату вошел Жан, а вместе с ним в складках его сутаны — неистребимые ароматы кухни.

— За стол! Роза просит извинения, старина, в доме ничего не было, и она смогла приготовить нам лишь легкую закуску: немного холодного мяса, фаршированную телятину, цыпленка на вертеле, простой антрекот, поджаренный на виноградных листьях с белыми грибами, и…

Он умолк, только тут обратив внимание на лицо брата.

— Что-нибудь не клеится, Анри?

— Нет. Почему?

— Ты какой-то уж очень мрачный.

— Ну и что же? Ты считаешь, что мрачными могут быть только воины Иностранного легиона?

— Анри, надеюсь, что не я… не наш разговор…

— Нет, нет, успокойся… к тебе это не имеет никакого отношения… просто я увидел за окном призрак.

— В этом доме немало призраков.

— Свои призраки я ношу с собой… Послушай, ты тут намекнул, что Мадлен не возражала бы вернуться ко мне… Она сама тебе об этом сказала?

— Она специально приходила сегодня утром ко мне в церковь.

— Вот оно что… Все ясно… Должно быть, она узнала, что я согласился заменить Вашелье в Бордоском университете, пока он будет год стажироваться в ЮНЕСКО… Новости, я смотрю, быстро распространяются в этих краях!.. И как она, черт возьми, могла об этом узнать?

— Ей сказал Ведрин.

— Эта старая блоха? Он-то что вмешивается?.. А она, наверно, вообразила, будто я согласился работать там постоянно и намерен осесть в Бордо. Тешит себя иллюзиями.

— Говорят, Вашелье получает пост в ЮНЕСКО.

— И это тоже сказал аббат Ведрин? В таком случае он осведомлен лучше меня!.. Но это еще не значит, что в университете захотят меня оставить, а главное — что у меня возникнет желание остаться.

— Но ведь это великолепная возможность.

— Да, конечно… Но ты же знаешь, какой я непоседа.

— В таком случае не надо было жениться.

— Знаешь, братец, это первая разумная вещь, которую ты сказал за сегодняшний день, не считая, конечно, твоей мессы. Я совершил ошибку, женившись на Мадлен. Следовало бы мне понять, что не я интересую ее, а мое положение.

— Не понимаю.

— Однако все очень просто: в среде, где вращаются Лаказы, еще десять-пятнадцать лет назад принадлежность к армии и к университету позволяла при весьма скромных средствах сохранять приличное общественное положение. И Мадлен, приобретя по весьма сходной цене доктора литературы, считала, что совершила выгодную сделку. Только, к сожалению, в наименование товара вкралась ошибка. Мадлен заказывала университетского ученого, а ей поставили интеллигента практика. Тогда она попыталась аннулировать заказ. А теперь решила попробовать новый ход. Расставила свои примитивные силки и надеется, что я не устою: профессор, заведующий кафедрой в Бордо, владелец земельных угодий; пост мэра Сарразака в качестве свадебного подарка; генеральный советник и декан факультета в пятьдесят лет, сенатор и защитник интересов бордоских виноделов — в шестьдесят; чрезмерное пузо и чрезмерно раздутое самомнение… Тьфу!

— Ты слишком все драматизируешь.

— Это она драматизирует, а не я. Весь се жалкий сценарий построен на чистейшей выдумке, в нем нет ничего реального. Она хочет заставить меня играть роль в пьесе, которая — хвала всевышнему — вот уже двадцать лет сошла со сцены! Извини, но у меня нет ни малейшего желания участвовать в подобного рода спектакле!

— А тебе не кажется, что как раз ты сейчас и разыгрываешь спектакль?

— Поп, ты слишком начитался Жан-Поля Сартра.

— Дети!.. За стол!

На пороге появился угловатый силуэт Розы. Она подтолкнула обоих братьев к выходу и сделала вид, будто хочет дать им шлепка.

— Подумать только, — ворчала она, — один до тридцати пяти лет просидел за книгами, другой — и солдат, и священник, всё на свете знают, а поди ж ты, никак не запомнят, когда люди за стол садятся!

— Понимаешь, Жожо, если тебе и удался этот удар, так только потому, что сзади на тебя наседал мармандский нападающий, а поле было как зеркало. Вот ты от страху и побежал быстрее всех. Верно, Поль?

— Совершенно точно, господин Тастэ, — отозвался официант, вытирая выступившие от смеха слезы.

— Что точно? Это было в тридцать четвертом году — ты тогда еще и не родился! Никак не отучишься от этой привычки — отвечать что попало, когда тебя спрашивают.

Фоссад вытер лоб.

— Господин Тастэ, давайте говорить серьезно…

— Я и говорю серьезно и повторяю, что ты мирянин в заячьей шкуре, как прежде был спортсменом в заячьей шкуре.

— Значит, вы не хотите войти в состав учредительного комитета?

— Все зависит от того, кто там будет кроме меня. Не очень-то я доверяю твоему мэру. Готов пари держать, что там будет полно попов.

— Да нет же, нет… Там всего будет человек пять или шесть… вы, господин Ривьер — корреспондент «Юго-западной», директор и директриса старших классов, я… м-м… ар… архивариус муниципалитета…

— Что-о?

— Не сердитесь, пожалуйста, господин Тастэ!.. Он будет там только для оказания помощи… самой незначительной…

— Этот святоша? Этот поповский сыпок? Этот евнух?.. Ты что, смеешься надо мной, Жожо?

— Только для ведения дел, господин Тастэ… для черновой работы… Ведь нам нужен секретарь!..

— Если он будет секретарем, тогда что же я буду делать?

— Вы будете вице-председателем, господин Тастэ. Будете всем командовать. Без вас никто шагу сделать не сможет.

— Вице-председателем? А кто будет председателем? Архиепископ, конечно?

— Господин мэр подумывает о сыне Марты Лассег.

— Анри?

— Да. Говорят, он пробудет здесь по крайней мере год. Если бы он согласился, это было бы очень хорошо, ведь у него такие связи в литературных кругах.

— А он согласится?

— Еще не знаю, но думаю, что да.

— Уф… Думаю, думаю… А чем ты, собственно, думаешь? У тебя в черепной коробке наполовину жир, наполовину белое вино… Ну ладно, скажешь своему мэру, что я должен это обмозговать… Смотри-ка! Вон твоя церковная крыса побежала к себе в нору.

По противоположному тротуару, у самых домов, ссутулившись и боязливо озираясь по сторонам, пробирался Гонэ. Фоссад тотчас решил воспользоваться случаем и, сказав, что ему надо отдать кое-какие распоряжения своему подчиненному, распрощался; он был доволен результатами первого разговора: главное, что Тастэ не сказал «нет».

Архивариуса он нагнал у входа в башню Эскюде.

— Послушайте, Гонэ, вам надо зайти к господину Кошу, директору старших… то есть общеобразовательного коллежа. Он хочет поучить латыни своего сынка. Соблаговолите оказать ему эту услугу.

— Конечно, господин первый заместитель… но осмелюсь возразить… я чрезвычайно занят…

— Это распоряжение господина мэра.

Властный тон, какой умел порой выжимать из себя Фоссад, неизбежно повергал Гонэ в панику. Он пробормотал извинение и исчез за дубовой дверью. С сжимающимся от волнения сердцем взбежал он по лестнице и перевел дух, лишь когда очутился у себя в комнате, среди своих книг и, сев за рабочий стол, положил руку на пожелтевшую тетрадь из пергамента, появление которой с недавних пор придало новый смысл его существованию.

Вот уже двадцать пять дней, как Лизистрата вошла в его жизнь. Неужели он мог так долго хранить эту волнующую тайну?.. И откуда у него взялась вдруг смелость доверить ее наконец другому?.. Даже на исповеди он лишь туманно намекнул на свою находку, что никак не могло возбудить любопытство или дать ключ к разгадке. Если бы не неожиданный приезд аббата Лассега…

Гонэ всегда искренне восхищался Жаном Лассегом. Когда он был еще юношей, молодой офицер, заходивший к дядюшке Гонэ иногда во время отпуска, являлся для него единственным связующим звеном между миром сильных и миром слабых, единственным, но живым олицетворением Надежды. Жан Лассег был, бесспорно, человеком сильным, и речь его не отличалась мягкостью. Но слова его не ранили, не унижали; он просто умел одной фразой, одним жестом поставить собеседника на место, не нарушая при этом равновесия. Доброта его никак не противоречила всему остальному — она просто дополняла его качества как солдата… «Agathos — добрый, храбрый в бою», — сказано опять-таки в «Саду греческих корней».

В то утро Жан впервые предстал перед Гонэ в роли священника. В начале мессы Гонэ почувствовал даже разочарование: его герой как бы исчез, растворился в анонимате литургии. Но он вновь увидел своего кумира во время причастия, когда тот, слегка прихрамывая из-за несгибающейся ноги, спускался с алтаря. Вот тут-то Гонэ и ощутил неизъяснимое волнение, которое чуть не угасло от присутствия дядюшки Тастэ. Через несколько минут месса окончилась. Времени для раздумий уже не было; крайне возбужденный, Гонэ сам не заметил, как очутился в ризнице, и, пока друзья не завладели аббатом, в нескольких словах рассказал ему о своей необыкновенной находке.

Говорил он, конечно, сбивчиво, но Жан как будто все понял, так как сказал:

— Я ведь не очень сведущ в такого рода делах. Вам надо бы поговорить с моим братом. Заходите сегодня к нам на ферму.

И Теодор Гонэ почувствовал, что сейчас умрет со страха, — так пугала его даже мысль об этой встрече. Анри внушал ему трепет в такой же мере, в какой Жан успокаивал. Дядюшка приучил Теодора видеть в Анри врага религии, пожалуй, не менее опасного, чем Тастэ. С такими людьми никогда, ни при каких обстоятельствах не следует вступать в разговор. Теодор, конечно, не сомневался в прочности своих верований, но боялся мучительных споров с самим собой, когда мысль, обманутая ложным доводом, восстает и пытается вырваться из рамок суровой дисциплины. Он страшился пускаться в рассуждения, так как предвидел их гипнотическую силу и мог заранее оценить опасность, подстерегавшую его. Счастливы сильные духом, которые умеют подчинить себе мысль и превратить ее в покорную служанку! Анри принадлежал к числу именно таких людей. Бог знает, к каким безднам он может подвести разговор!

А тут еще этот Фоссад заставляет идти к господину Кошу. Гонэ не впервые по роду службы приходилось иметь дело с людьми, преподающими в светских школах. И он отнюдь не боялся господина Коша, кругленького, улыбчивого человечка с вкрадчивыми манерами. А вот госпожа Кош пугала его. Но как увидеться с ним, не встретившись с ней?

Весь Сарразак знал госпожу Кош, и странное дело — о ней не говорили ничего плохого. А ведь она обладала той знойной красотой — матовая кожа, резко очерченные скулы, смелый взгляд, — какую с течением веков, благодаря случайностям торговли и войны, приобрели обитательницы долины Гаронны. Только она могла летним вечером, направляясь на теннисный корт, пересечь площадь в коротенькой юбочке и не вызвать никаких кривотолков. Верная помощница своего мужа, она твердой рукой управляла им, своими тремя детьми и верзилами из технических классов. В ее распоряжении было два оружия — улыбка и глаза. И то и другое сверкало весельем, было такое чистое и лукавое, что никакая ложь не могла устоять перед ними. Оклеветать госпожу Кош было невозможно, ибо она это сразу поняла бы, поняла бы, почему это сделано, и клеветник тоже понял бы и почувствовал себя разоблаченным, ужасным негодяем, невероятно грязным существом…

И вот Лизистрата, хотя Теодор и не отдавал себе в этом отчета, приняла в его воображении черты госпожи Кош.

Анри ошибался относительно причин, побуждавших Мадлен возобновить совместную жизнь. Она приняла это решение после отчаянной ссоры со своим любовником — доктором Лапутжем.

Если тут и был расчет, то не с ее стороны, а со стороны доктора. Вот уже несколько месяцев он подстерегал случай без особого скандала порвать с Мадлен. Он знал, что Мадлен ни перед чем не остановится, если почувствует, что не материальная обеспеченность — у Лаказов еще были деньги, — а ее достоинство, ее общественное положение находятся под угрозой. Она считала, что главное в жизни — играть ту роль, какая предназначена тебе от рождения. И объяснялось это не гордостью и не спесью, а просто непоколебимой и чистосердечной уверенностью в том, что существует раз навсегда заведенный порядок и каждому отведено в нем свое место. Она и думать не желала о том, что образ ее жизни может измениться или что она вынуждена будет изменить его, и считала, что любовник или муж должен ее от этого оградить. Даже сейчас в голове у нее не укладывалось, как это Анри может уклоняться от выполнения своих обязанностей. Она имеет право требовать. И вот, поскольку доктор Лапутж исчезал со сцены, следовало найти ему замену, тем более что назначение Анри в Бордо лишало его возможности отклонить ее предложение.

Из этого, кстати, исходил и доктор. Поскольку он считал себя человеком порядочным, совесть не позволила бы ему порвать с Мадлен, если бы он не знал, что ей есть за что уцепиться. Похвально уже и то, что он так долго тянул, хотя эта связь давно утратила для него интерес. Бывший врач в колониальных войсках, он вышел в долгожданную отставку, которая по сути дела объяснялась чрезвычайной ленью, а для посторонних — желанием спасти от гибели свой талант. Долгие размышления во время службы в джунглях привели его к выводу, что существует лишь три пути достичь того положения, о каком он мечтал: заведывание кафедрой в университете, политическая карьера или благопристойный брак, который позволит ему уютно обосноваться где-нибудь в провинции и прослыть покровителем литературы и искусств. Сразу исключив университетский вариант, требовавший большого труда, а главное — связей, Лапутж довольно скоро понял, что сделать политическую карьеру тоже не так-то просто, особенно если учесть его притязания. Вернувшись во Францию, он почел самым мудрым вступить в социалистическую партию, но тотчас обнаружил, что уже немало умников сделали это до него. В остальных партиях — от Независимой до МРП — все тепленькие местечки уже были захвачены и тщательно охранялись неприступными укреплениями.

Тут ему предложили весьма скромную клиентуру Сарразака, которая едва могла его прокормить. Однако через несколько недель он уже нашел то, что искал: Мадлен как раз бежала из Марокко и вернулась к родителям — весь город только и говорил о ее предстоящем разводе. Так, не прожив и месяца в Сарразаке, Лапутж стал личным врачом Лаказов и любовником Мадлен.

Но дело не двигалось с места, развод затягивался. Собственно, Мадлен вполне устраивала роль жены, бросившей своего мужа, — это давало ей моральный престиж и позволяло в будущем с честью выйти из положения. К несчастью, Лапутж не отличался терпением. Скромная клиентура позволяла ему существовать, но не занимать то положение, о котором он мечтал. Правда, он принимал от Мадлен — не деньги, конечно, а скромные подарки, вроде спортивного автомобиля, которым пользовался для посещения больных. Но все это были пустяки. Он рассчитывал на большее. К тому же он обнаружил, что состояние Лаказов совсем не так велико, как утверждала молва. А потом во время отпуска он сошелся в Биаррице с людьми, знакомство с которыми обещало куда больше, чем то, что могли предложить ему мелкие дворяне из Сарразака.

Среди его новых знакомых были репатрианты, вернувшиеся из колоний и, как и он, недовольные жизнью, военные из соседних гарнизонов, несколько крупных помещиков, владевших землей в Пиренеях и ландах, всякого рода коммерсанты — от простачков до пужадистов, парижские бездельники и баскские интеллигенты — адвокаты, врачи, университетские профессора. Странная это был компания. О политике здесь говорили лишь с проклятьями или туманными намеками. Разыгрывали из себя «невинных деток, балующихся сигаретами и виски», но только разыгрывали. А реальность была куда более волнующей и богатой событиями, что не преминул отметить доктор Лапутж, когда его по дружбе попросили раза два или три отнести записку в церковь святого Себастьяна или посадить к себе в машину человека, который будет ждать его ночью на дороге в Сокоа. Ему ничего не сказали, ничего не объяснили, только дали понять, что эти мелкие одолжения позволят ему в скором будущем оказать себе гораздо более ценную и существенную услугу. Помимо того, что все это было направлено против политических деятелей, интеллигентов, чиновников, то есть людей, которых Лапутж считал повинными в той скромной доле, которая выпала ему, его прельщало еще и другое. Во-первых, доктор мог надеяться на более блестящее будущее, на то, что у него будет больше власти и влияния, чем он мог мечтать. Кроме того, эта романтика подполья — только без гестапо — как бы возвращала по сходной цене молодость стареющему человеку, который в прошлом упустил все возможности возвеличиться в собственных глазах.

В Биаррице, да и позже — при выполнении тех или иных «поручений» — несколько любовных интрижек дали ему весьма приятные доказательства этого омоложения. И хотя ему становилось все труднее и труднее отвечать на требования Мадлен, в которой вдруг пробудилась запоздалая чувственность, он не без наивного удивления обнаружил, что в сорок шесть лет у него появился поистине юношеский пыл, это, кстати, вполне соответствовало эпическим замыслам, бродившим у него в голове. И вот в его облике полнеющего человека с лицом раздраженного Тартарена появилась своеобразная грубость, которая, восполняя отсутствие энергичности и изящества, могла сойти за избыток мужской силы. Он и речь свою подделывал под этот мужественный стиль.

— Мадо, — сказал он в тот день, завязывая галстук перед зеркальным шкафом, — а ты уверена, что твой муж хочет развода?

— Почему ты меня об этом спрашиваешь?

Мадлен застыла, держа в руке чулки, которые она собиралась натягивать. Он почувствовал, что она поняла, почему был задан этот вопрос, и облегченно вздохнул. Выпад был сделан. Остальное решала ловкость. Он сел рядом с ней на кровать и обнял ее за плечи.

— Крошка моя, ты же знаешь, как ты мне дорога, но я не хочу быть подлецом. Если муж бросит тебя, можешь на меня рассчитывать: раз я дал слово, я его сдержу… и потом — я люблю тебя. Только вот в самом ли деле он хочет разводиться? Мы ведь ничего толком не знаем.

— Да, но… развод уже начат.

— Да, да, конечно, по кто сказал, что он не согласится вернуться к тебе, если ты его попросишь?

— Я?.. Попрошу его?.. Но слушай, это же невозможно!

— Глупости! Если ты боишься говорить с ним, ступай к его братцу. Кюре отлично умеют устраивать такие дела.

Потрясение первой минуты начинало проходить. Надо было действовать — и быстро. И Мадлен с побелевшим, искаженным лицом повернулась к нему.

— Ты… ты хочешь порвать со мной!

Лицо искажается еще больше, покрывается красными прожилками, первый всхлип, похожий на приглушенное кудахтанье, глаза становятся дурацкими, круглыми, и груда мяса валится на постель, сотрясаемая неуемными рыданиями… Лапутж бесстрастно наблюдал за этой сценой, которую заранее предвидел, затем, решив, что пора кончать, встал.

— Черт знает что такое! — загремел он, большими шагами меряя комнату. — Теперь она ревет белугой. Да прекратишь ты это или нет? Вовсе я не собираюсь рвать с тобой, и если бы твой рогоносец муженек продолжал торчать у своих черномазых, я бы тебе слова не сказал. Но ведь он целый год будет здесь, а это в корне меняет дело. Ты можешь начать все сначала, попробовать примириться с ним. Что поделаешь, каким человек родился, таким он и умрет: у меня есть совесть. Я прежде всего забочусь о тебе и должен подумать, имею ли я право втягивать тебя в ту жизнь, которая мне предстоит.

— А что тебе предстоит?

Любопытство на миг приостановило поток ее слез. Она подняла на него изумленный взгляд.

— Я не могу тебе этого сказать, но поверь, если бы ты могла помириться с мужем, это было бы лучше для всех… и потом это ничего бы не изменило, — добавил он, неожиданно снова став нежным и опускаясь подле нее на кровать.

Сцена эта продолжалась более часа — взаимные оскорбления вперемежку с потоками слез. Затем Мадлен вернулась домой с покрасневшими глазами, постаревшая на десять лет. Всю ночь она размышляла и к утру пришла к выводу, что не будет особого вреда, если она попытается последовать совету Лапутжа. В последующие дни она даже стала искренне желать возобновления супружеской жизни и несколько раз с подлинной нежностью вспоминала об Анри. Увидев его в церкви, она ощутила волнение, показавшееся ей сладостным. Она причастилась и стала молиться о том, чтобы он согласился помириться и принял предложение, которое она еще утром передала через Жана. Она долго раздумывала о своих ошибках и недостатках, приняла кое-какие решения. Никогда еще она не подвергала себя такому самоанализу. Когда обедня кончилась, Мадлен хотела разыскать мужа и поговорить с ним. Но слишком много было вокруг народа. Могли подумать, что она делает это для видимости. Гордость Лаказов заставила ее подавить в себе нежность, кстати весьма мимолетную, но ей приятно было хотя бы уже то, что она эту нежность испытала.

В отличном расположении духа вернулась она домой со своими родителями и сестрой. Даже встреча с доктором Лапутжем, который в тот день завтракал у них, не расстроила ее. В ответ на его вопросительный взгляд она не без злорадства дала понять, что дела ее складываются отлично.

Кроме доктора на завтрак был приглашен еще аббат Ведрин. Это был замшелый человечек неопределенного возраста. Дряблые серые веки скрывали глазки, похожие на черную смородину. Большой рот, казалось, все время сосал конфету. Когда Лаказы подъехали к дому, он уже стоял на террасе и о чем-то горячо спорил с Лапутжем.

— Послушайте, дорогой мой Лаказ, — воскликнул он при виде их, — хватит стареть, а то скоро скажут, что у вас три дочери и пет жены!

Комплимент был несколько преувеличенный, но женщины и в самом деле походили на сестер. Все три высокие, сильные, с величественной, но несколько усталой походкой и жесткими, в чем-то лошадиными лицами. Они отличались друг от друга скорее темпераментом, чем внешне. Мать была краснощекая, здоровая женщина, Мадлен — белотелая, рыхлая, склонная к полноте, Катрин — тонкая, матово-бледная, как все неврастенички. Самая худощавая из всех троих, Катрин принадлежала к числу тех женщин, которым можно дать тридцать задолго до этого возраста и много времени спустя. Сейчас не сразу можно было понять, что она на десять лет моложе Мадлен, зато через десять лет Катрин будут принимать за ее дочь. Одевалась она с большим вкусом, но отнюдь не старалась казаться моложе. Она носила короткую стрижку и не меняла естественного цвета волос, которые были какими-то тускло-черными, тогда как сестра красилась в яркую блондинку, а мать придавала своим сединам голубоватый отлив.

После того как Лаказы поздоровались с гостями, наступила неловкая пауза; обычно в подобных случаях молчание нарушали Мадлен с Лапутжем — они принимались обмениваться шуточками или заводили разговор на какую-нибудь избитую тему. Но сегодня они молчали. Смущенный этой паузой, Бернар Лаказ вытащил из-под мышки «Фигаро», развернул газету и, не обращаясь ни к кому в частности, заметил:

— Слыхали? В Северной-то Африке опять началось…

— Вот как? Что же там происходит? — спросил Лапутж, напуская на себя озабоченный вид.

— Да ничего особенного, — сказала Катрин, — всего лишь сто десять человек убито за вчерашний день.

Лапутж взял у Лаказа газету и пробежал глазами текст.

— Сто десять? Откуда вы взяли? Здесь сказано, что убито только восемь.

— Восемь французов и сто два мусульманина.

— Ну, эти меня не интересуют. Они не в счет.

— И все-таки, — вмешался Бернар Лаказ, — они не виноваты, что…

— Но и я не виноват.

— Те-те-те! — весело воскликнул аббат Ведрин. — Это не по-христиански, мой дорогой доктор. Можете убивать неверных сколько вам заблагорассудится — святой Людовик занимался этим до вас, но раз они мертвы, извольте примириться с ними — уж такую-то малость вы можете сделать.

— Я вовсе не питаю к ним вражды, господин аббат. Просто хочу, чтобы все стояло на своих местах. К смерти эти люди относятся совсем иначе, чем мы.

— Откуда вы это знаете? — спросила Катрин.

— Милочка, если бы вы прожили, как я, пятнадцать лет среди негров, вы бы меня поняли. Я видел, как они дохли точно мухи и даже не пытались вылезти из грязи. Слишком они ленивые, чтоб жить.

— В таком случае приходится только удивляться, как они до сих пор живут. К тому же речь ведь идет не о неграх, а о североафриканцах.

Тут Мадлен, все время демонстративно молчавшая, не выдержала.

— Это одно и то же, бедненькая моя Кату. Сразу видно, что ты никогда там не была! Бог свидетель, я старалась помочь некоторым, когда жила в Рабате!.. Но разве тут что-нибудь сделаешь? Если бы ты видела эту нищету!

— А кто виноват в их нищете? Они или мы? Мне кажется, мы достаточно долго были там хозяевами…

Разговор начинал принимать характер семейной перепалки. Госпожа Лаказ, которая была достаточно опытной хозяйкой, поняла, что пора подавать завтрак.

За столом сначала царило гробовое молчание. Доктор и Катрин, еще разгоряченные недавним спором, уткнулись в свои тарелки. Мадлен раздумывала о чем-то, катая по скатерти хлебные шарики, а аббат Ведрин, с аппетитом поглощая еду, искоса наблюдал за ней. И Бернару Лаказу вновь пришлось самоотверженно нарушить молчание.

— Говорят, мэр решил приобрести «Ла Гранжет», чтобы устроить там театр.

— «Ла Гранжет»? — переспросил аббат. — Но разве здание не является собственностью Лассегов?

— Является, но оно не поделено между братьями. Вам, конечно, известно, что госпожа Лассег разделила свое имущество на три части. Жилой дом, огород и виноградник она завещала Эрнандесам, которые живут там уже более тридцати лет…

— Недурной кусочек!

В эту минуту вошла горничная, неся жаркое. И госпожа Лаказ воскликнула фальцетом:

— Господин аббат, по-моему, вы любите жаркое с кровью?.. Спасибо, Лиза, я обслужу гостей сама…

Горничная вышла, и госпожа Лаказ, понизив голос, доверительно сообщила гостям:

— Это ведь дочка Эрнандесов. Она заменяет заболевшую Амали. Я сомневалась, стоит ли брать ее даже на несколько дней. Как вы полагаете, это удобно?..

Аббат поднял руку.

— Дорогая мадам, в наше время все удобно… Так вы говорили… — добавил он, поворачиваясь к Лаказу.

— Да… Словом, к Эрнандесам перешел дом. Что же до остального, то братья давно обо всем полюбовно договорились. Но «Ла Гранжет», которая, как вам известно, представляет собой небольшую усадьбу восемнадцатого века с примыкающим к ней лугом и лесом на берегу Гаронны, они не стали делить…

— А фруктовый сад?.. Он, видимо, составляет третью часть имущества, не так ли?

— Да. Он входит в приданое… мужа моей дочери.

— Значит, он является собственностью этой пары?

— Совершенно верно. Но заботимся о нем мы. Анри совсем им не занимается.

— Следовательно, можно полагать, что после развода…

— Никакого развода не будет, — объявила вдруг Мадлен.

Взоры всех присутствующих обратились к ней. Только в глазах аббата и доктора не было удивления.

— Что это значит? — спросила госпожа Лаказ.

— Я предложила Анри возобновить совместную жизнь.

— Могла бы предупредить нас! И ты думаешь, он согласится?

— А почему бы и нет? В будущем году он возвращается во Францию.

— Он здесь не останется. Ты же знаешь, он не может долго усидеть на месте.

Тут в разговор вмешался аббат.

— Сумейте его удержать. Все, мадам, в ваших руках и в руках Мадлен: расставьте ему самые сладостные из силков — окружите уютом и покоем. В определенном возрасте даже самая непоседливая овца находит приятным запах хлева.

Обед у Эрнандесов подходил к концу. Анри слишком много выпил и слишком много съел… нет, пожалуй, не слишком много, а лишь столько, сколько требуется, чтобы по-настоящему высвободились чувства, приобрели остроту и позволили до конца насладиться минутой… Так бывает после нескольких затяжек марихуаной, только сейчас ощущения были ярче, разнообразнее, словно многоголосый хор в сравнении с одиноким певцом, который поет все одну и ту же песнь… На первом плане: коньяк — кофе — сигары… приятное, греющее душу трио… им вторит аромат ромовой бабы, поднимающийся с тарелки… тут вдруг напоминает о себе чеснок с петрушкой, вызывая в памяти белые грибы… мокрый, теплый подлесок, затем высокий стройный лес… терпкие, сильные запахи… старое вино с красновато-коричневатым отливом… мертвые листья… луковая шелуха… куриный сок… Все слилось воедино и в то же время с удивительной отчетливостью заявляет о себе — каждая составная часть существует как абсолютная истина, не смешиваясь с соседней… Так же и в беседе, которую Жан очень громко ведет с Хосе Эрнандесом и двумя молодыми людьми из «Сарразакского олимпийца» — длинные четки слов, каждое из них звучит весомо, и даже больше, чем весомо, — сверкнет, излучая смысл, помигает и погаснет… Вот так же и на кухне каждая тарелка, которую моют в тазу, сталкиваясь с другой, издает свой звук… Вот также после каждой затяжки сигарой, которую молча курит старик Эрнандес, в недвижном воздухе образуется свой дымный знак, застынет в виде иероглифа, затем, подхваченный током воздуха, поплывет к окну — сначала медленно, потом все быстрее… Вот так же мелькают лица на вокзальном перроне… часы проносятся и исчезают… маленькая черная фигурка…

Анри делает над собой усилие. Слова вдруг утратили для него свою четкость, стали нечленораздельными.

— Регби — это хорошая игра, но увлекает она только самих игроков, — говорил в эту минуту один из юнцов. Ему было, наверно, лет восемнадцать или девятнадцать — прилизанные волосы, обветренное, красноватое, точно у крестьянина, лицо, но язык хорошо подвешен, как у всей теперешней молодежи.

— Потому-то мы и решили пропагандировать шары, — заметил Хосе, — это всем интересно.

Жан затрясся от смеха.

— Шары? Неужели вы так низко пали?

— Нечего смеяться. Чемпионов по шарам, конечно, не бывает. Но ведь в спорте главное — массовость.

— Можно заняться ездой на трехместном велосипеде, — заметил другой юнец ломающимся голосом.

Говорил он с совершенно ужасающим акцентом. Должно быть, он из ланд, сын какого-нибудь лесоруба. Работает, наверно, в керамических мастерских вместе с Хосе.

Теперь Анри окончательно очнулся. И, сделав над собой усилие, включился в разговор.

— Ну а баскская лапта? Это ведь тоже популярный спорт. В свое время он был в большой чести…

— Пойди скажи об этом мэру. Вот уже десять лет, как мы требуем, чтобы построили стадион с гаревой дорожкой. Это было у меня в программе на последних выборах!

— Стадион, говорят, будут строить в Пило, — заметил сторонник регби. — Жожо как раз рассказывал об этом дядюшке Тастэ.

Хосе с силой ударил кулаком по столу.

— В Пило? Я мог бы поклясться, что так оно и будет! Конечно, Бриу заодно с Ламейнери. Что угодно, лишь бы задержать поступательное движение рабочего класса, даже стадионы готовы строить…

— Ну и что же тут плохого? — спросил Анри. — Стадион — это же великолепно…

— Да, конечно, но я, как коммунист, предпочел бы, чтобы строили муниципальные дома с дешевыми квартирами, как на заводе в Колаке. Только господин мэр не хочет строить таких домов из-за избирателей, которые будут в них жить… Он предпочитает иметь дело с туристами. Тут хоть пахнет деньгами…

— Тьфу ты черт!

Прикрыв рот рукой, Жан с наигранно огорченным видом смотрел на брата.

— Что с тобой?

— Совсем забыл передать тебе поручение от мэра. Нам с тобой надо обсудить один вопрос.

Хосе привстал было, а вместе с ним и молодежь.

— Мы можем вас оставить, если хотите… Встретимся у Ветеранов войны — за аперитивом…

— Можете не уходить… Никакой тайны тут нет. Правда, мэр, кажется, не очень жаждет, чтобы разглашали его планы, но, по-моему, вы о них знаете не меньше его самого.

— Еще бы не знать! — заметил парень с ломающимся голосом. — Он ведь из Шарантона, так что приходится быть настороже, верно?

— И все же я не думаю, чтобы вы стали возражать против этого плана. Бриу хочет проводить в Сарразаке ежегодный фестиваль.

Анри широко раскрыл глаза.

— Фестиваль?

— Ты правильно понял: Сарразакский фестиваль. И все предусмотрено: живые картины в башне Эскюде, водный праздник на Гаронне, дни фольклора и так далее, а главное — народный театр в «Ла Гранжет».

— Как, как?

— Народный театр в «Ла Гранжет».

— Да, но ведь «Ла Гранжет»…

— Принадлежит нам с тобой. Поэтому-то нас и касаются планы мэра.

— Муниципалитет хочет купить ее у нас?

— Да. Или снять.

— Чтобы устроить там театр?

— Народный театр. Да не смейся ты так, Хосе!

— А кто будет заниматься этим театром?

— Ты.

— Я?

— Да. Ты будешь Фредериком Поттешэ из Сарразака, а Сарразак превратится в жирондский Бюсанг. Такова великая идея, родившаяся в царствование Бриу Первого.

— Но я не живу здесь!

— В будущем году будешь жить… если не здесь, то, во всяком случае, поблизости. Бордо ведь рядом… Ты закрутишь всю эту машину… Нет, серьезно, Бриу хочет, чтобы ты возглавил Учредительный комитет. Вице-председателем будет дядюшка Тастэ, что должно служить серьезной гарантией для твоих антиклерикальных убеждений. Кроме него туда войдут Ривьер, Кош, Жожо Фоссад и кто-то еще…

— Но что же будут ставить в этом театре?.. И кто там будет играть?

— А это уже тебе решать… это твоя компетенция… при твоих связях в высоких литературных кругах… Ты, конечно, знаешь какую-нибудь не слишком захудалую труппу, которая согласилась бы приехать сюда и сыграть что-нибудь на открытии фестиваля?

На этот раз вопрос был слишком прямой, чтобы на ум сразу же не пришел запретный ответ… Морис Мамби… Труппа Мориса Мамби… Она точно соответствовала требованиям Жана: она была, конечно, далеко не захудалая, но и не слишком избалованная успехом, хотя достаточно известная, чтобы придать должный блеск Сарразакскому фестивалю. Как странно повернулся обычный разговор за столом — и вот он вновь во власти наваждения!..

Труппа Мориса Мамби… это название стояло на ярлыке, прикрепленном к черному чемоданчику, в котором таможенник в Майами обнаружил чучело маленького аллигатора. Как она смеялась… И снова мечты овладели Анри. До его сознания лишь смутно дошло, что беседой завладел Хосе и что его брат уже не обращается к нему. И перед ним знакомой чередой поплыли картины… Вокзал… перрон… маленькая черная фигурка… мертвенно-бледное, залитое слезами лицо, которое удаляется — сначала медленно, потом все быстрее и быстрее… Ему хотелось удержать это лицо… Жанна!.. Теперь, когда имя произнесено, нет нужды запирать память на замок… Жанна!..

Это было пять лет тому назад, когда он уезжал из Гаваны. Он получил назначение в Марокко и возвращался на родину, чтобы жениться. И то и другое он решил очень быстро — во время последнего отпуска. Мать его постарела, Жан, получивший серьезное ранение в Алжире, ушел из армии и, брюзжа на весь свет, выздоравливал у одного из своих бывших товарищей по лицею, который был кюре где-то в Альпах. Сам он почти закончил работу по истории испанской колонизации, и у него не было оснований задерживаться в Латинской Америке. Делать было больше нечего, и он сразу почувствовал всю пустоту, одиночество и скуку жизни в посольстве для тех, кто не является дипломатом. Он и представить себе не мог, как можно жить в этой тюрьме. И вот однажды, когда на душе у него было особенно мрачно, в Сарразак пришла телеграмма из управления по культурным связям, в которой ему предлагали пост преподавателя в Марокко. Для человека, который десять лет прожил по ту сторону Атлантики, Марокко кажется совсем рядом. И Анри с обратной почтой ответил согласием. На следующий день случилось так, что он завтракал у Лаказов. Он не часто бывал у них, Жан — тот знал их ближе, и в свое время даже поговаривали о его женитьбе на младшей из сестер. За столом Анри говорил о своем новом назначении и о научной работе, которую он только что закончил. Мадлен, казалось, это живо заинтересовало, она стала задавать вопросы. Ему было приятно с ней говорить. Известная зрелость мысли, здравость суждений, хоть и несколько примитивных, но откровенных, разительно отличали Мадлен от того, что могла предложить дипломатическая фауна или высшее кубинское общество, а потому он не без удовольствия решил возобновить беседу на другой день и под предлогом рыбной ловли устроить свидание.

И вот, осчастливленный новым постом и невестой, он несколько недель спустя летел на самолете, направлявшемся через Майами в Нью-Йорк, где в тот же вечер ему предстояло пересесть на «Констеллейшен» компании «Эр-Франс». Большинство мест в самолете было занято труппой Мориса Мамби, возвращавшейся из гастрольной поездки по Латинской Америке. Анри неоднократно встречал Мориса Мамби в посольстве и без особой симпатии относился к молодому гвинейскому режиссеру. Состав его труппы был намеренно смешанный — тут были и французы и представители других национальностей. Анри узнал в самолете высокого нескладного канадца, который в Гаване играл Альцеста в «Мизантропе» и Гектора в «Троянской войне». Неподалеку от него сидела прелестная Селимена, которая была блондинкой на сцене, а сейчас без парика, снова стала вьетнамкой. Толстый комик, игравший простаков, был бельгийцем, а темноокий красавец, первый любовник, — уроженцем Северной Африки.

Остальные актеры в большинстве своем были французы, но Анри не сразу мог разгадать, кем была девушка, которая опустилась в соседнее кресло, когда самолет поднялся над Ки-Уэст.

— Впереди лучше видно, — пояснила она, — да и мотор не так мешает.

Она достала из недр своей большой сумки сигарету и, прежде чем Анри успел найти зажигалку, жестом заядлой курильщицы чиркнула спичкой. Пальцы у нее пожелтели от никотина, что лишь ярче оттеняло розоватые лунки ногтей.

Лицо ее тоже не было накрашено, если не считать полных губ, не к месту подчеркнутых слитком яркой помадой. А может быть, помада казалась слишком яркой потому, что кожа была слишком бледной, слишком молочной? Как глупо одеваться в черное при такой белой коже…

«Антримская колдунья»… Почему вдруг в мозгу Анри, словно магическая формула, возникли эти слова?.. «Антримская колдунья»… Губы красные как кровь, волосы черные как эбеновое дерево, лицо белое как снег… Так начинается «Сказка о Белоснежке»… Наверно, поэтому ему и вспомнилась колдунья… Краски яркие, как в фильмах Уолта Диснея… «Антримская колдунья»… Почему антримская?.. Ведь Антрим — это, кажется, в Ирландии?.. А Анри не знал Ирландии… Гигантские плотины… базальтовые горы… ирландская колдунья… Перед глазами вставал образ бледной высокой женщины в черном платке, похожей на фею из «Детей воды» Кингсли…

Он повернул голову, желая получше рассмотреть свою соседку. Должно быть, широкий ворот ее свитера из толстой шерсти навел его на мысль о платке. Над воротом сверкала шея… нет, «сверкала» — не то слово… тут больше подошло бы английское «gleam»… бледное, матовое сияние… бледный отсвет… туманный отсвет. Педант!.. Внезапно он понял, что его заставило подумать об Ирландии. Волосы, на первый взгляд казавшиеся обычными, каштановыми, на самом деле отливали медью. Приподнятые сзади наподобие конского хвоста, они лежали на затылке, словно завиток рыжего металла. Теперь понятно, почему такая кожа на этом лице, которое сейчас повернулось к нему, притянутое его взглядом, — лице с чувственным овалом, волевым подбородком, широким носом, который как бы удлиняли убегавшие назад виски. Лицо, созданное для трагедий… скажем, лицо Федры или Медеи. Но глаза опрокидывали все прогнозы — у рыжих не бывает таких глаз. Не зеленые и не черные, а светлокарие, добрые, необычайно юные и какие-то наивные. Глаза Агнесы из «Школы жен». Сейчас они были устремлены на Анри, веселые, исполненные любопытства.

— Вы играли в Гаване? — спросил он.

— Да, в «Троянской войне».

— Вот как?! Какую же роль?

— Служанку в первом акте. Роль крошечная. Я говорю: «Ну и ну!» — и смеюсь.

И она рассмеялась, сразу обнаружив свой возраст. Совсем ребенок — девятнадцать, самое большее двадцать лет…

— Это уже кое-что для начала. Вы тщеславны?

— Как вам сказать… Если вы подразумеваете под этим веру в себя и желание чего-то добиться в жизни… то да, я тщеславна. А как же иначе?

Выговор у нее был одновременно и обычный и странный. Судя по придыханиям и синкопам, казалось, что это говорит уроженка Шарантона, но гласные она произносила, как уроженка Пикардии или канадка.

— Откуда вы родом?

Ее, видимо, не шокировала нескромность вопроса. Она как-то неопределенно повела рукой в направлении левого иллюминатора.

— Где я родилась? Да там…

— В Мексиканском заливе?

— Почти что. В Луизиане.

— Вы американка?

— Нет, гаитянка.

— Простите?

Она рассмеялась, увидев его удивление.

— Гаитянка. Из Гаити. Звучит это странно, а объясняется очень просто. Когда я была совсем маленькой, мои родители эмигрировали и обосновались в Порт-о-Пренсе. Некоторое время спустя они приняли гаитянское гражданство, ну и, конечно, я вместе с ними. В Штатах, правда, меня всегда считают американкой. У меня два паспорта. Вот смотрите…

Анри без всякого стеснения принялся листать ее документы. Возраст он угадал правильно: несколько недель назад ей исполнилось двадцать лет.

— Любопытно, — заметил он, — Жанна Дуаен. Это же французская фамилия!

— Отец у меня был акадец. Вы знаете, что это такое?

— Да, луизианские акадцы — это потомки французских канадцев, перебравшихся туда в восемнадцатом веке, после подписания Утрехтского договора. Но мне казалось, что они говорят на каком-то своем жаргоне…

— На каджуне… На этом языке и я начала говорить.

— А откуда вы знаете так хорошо французский? Выучили его в Луизиане или на Гаити?

— В Канаде.

— Должно быть, это тоже объясняется очень просто.

— Совершенно верно. Когда родители умерли, моим воспитанием занялась община акадцев. Меня поместили к монашкам в Кокань — это в Нью-Брунсвике. Я пробыла там девять лет, а потом сбежала.

— Почему?

Она, казалось, не испытывала ни малейшего смущения, рассказывая о себе.

— Мне не хотелось быть монашкой. А поскольку у меня за душой не было ни гроша, ни на что другое я не могла рассчитывать… Да и в монашках-то мне предстояло быть послушницей, по сути дела — прислугой… Вот я и отправилась искать счастья по побережью. Работала официанткой в кафе при заправочных станциях — две недели тут, три недели там…

— И давно это было?

— Весной прошлого года.

Он представил себе, как эта маленькая восемнадцатилетняя труженица шагала на юг по автострадам, по большим американским дорогам с перевалочными пунктами, похожими на огромные базары в пустыне, — сандвичи, сосиски, колбасы, кока-кола — тысячи километров впереди, тысячи километров позади…

— Куда же вы направлялись?

Наверно, на пей была эта же темная шерстяная юбка и этот же черный толстый свитер. Маленькая черная фигурка, голосующая на бесконечных дорогах.

— В Новый Орлеан. Это ведь моя родина. Там я поступила в кабаре «Старый загон». У меня был небольшой номер: я пела креольские песенки, которым научилась в свое время на Гаити, и читала смешной рассказик с каджунскими словечками.

— Как же вы попали в эту труппу?

— Когда они гастролировали в Новом Орлеане, Морис Мамби зашел однажды вечером посмотреть наше представление. Директор рассказал ему обо мне. Морис Мамби спросил меня, не хочу ли я поступить к нему в труппу и играть на сцене. Вот и все.

— И вас так и не разыскали?

— Кто? Монашки? Да что вы! Они были только рады моему исчезновению. За меня уже давно никто не платил. И потом, я ведь не сиротка Анни, про которую сочиняют рассказы в картинках. Через восемь месяцев я стану совершеннолетней. Я ни в ком не нуждаюсь и ни от кого не завишу. Весь мой маленький мирок со мной, в этом чемодане.

«Весь мой маленький мирок со мной в этом чемодане», — должно быть, с этой фразы все и началось. Речь шла о чемодане, где находился аллигатор. Достояние в четыре су — черный фибровый чемоданчик, где, кроме крошечного аллигатора, лежал еще скромный гардероб монастырской воспитанницы. «Весь мой маленький мирок — в этом чемодане». Это было начало, а тридцатью девятью часами позже, на другой половине планеты, все было кончено — две жизни в дешевеньком чемоданчике, плотно закрытом, черном, и она одна на вокзальном перроне, от которого отходит поезд, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее…

Анри прикусил губу, зажмурился и открыл глаза — перед ним сидел старик Эрнандес и по-прежнему молча курил. Брат с любопытством глядел на него.

— Опять, Анри, видишь призраки?

— Настоящая пляска мертвецов. А где молодежь?

— Ушли работать. Мы увидимся с ними за аперитивом. Ты так ничего и не ответил мне по поводу фестиваля.

— Если ты считаешь, что я могу быть полезен, то почему бы мне за это и не взяться? Надо подумать. Я вернусь сюда в июне. И поговорю с Бриу.

— А как насчет «Ла Гранжет»?

— Да как хочешь. Можно продать… а можно и сдать на время… за разумную плату…

— Ты уверен? Подумай хорошенько. Может быть, лучше сдать в аренду? Все-таки три гектара земли, и участок отлично расположен. У нас еще может возникнуть желание использовать его…

— Ну а для чего? Открыть дом отдыха для героев, ушедших на покой? Или семинарию? Предупреждаю, если ты такое учудишь, я на своей половине открою бордель. Нет… продадим или отдадим — и не будем больше об этом говорить!

Старик Эрнандес вынул сигару изо рта. И поднял на Анри глаза, прикрытые тяжелыми веками.

— Будешь дураком, если продашь, — сказал он. — А если отдашь, будешь дураком вдвойне. Мэр — он одной рукой берет, а другой, за спиною, отдает кюре.

Снова запыхтела сигара, пуская иероглифы дыма. Анри вопросительно взглянул на брата.

— Ты тоже так думаешь?

— Ты понимаешь, что не мне тебе об этом говорить. Да, идею насчет «Ла Гранжет» подсказал мэру Ведрин. Фестиваль ведь длится не более двух-трех недель и бывает раз в год. А все остальное время Ведрин хочет использовать это помещение для своих целей.

— Каких же?

— Он намерен устроить там клуб для молодых поселян-католиков. Идея подсказана сверху. Речь идет о том, чтобы противостоять Центру сельскохозяйственного обучения, который Лига просвещения открыла в Колаке.

— Кюре, ты предаешь своих братьев!

— А ты предпочитаешь, чтобы я предал своего брата? Кстати, я лично ничего не имею против проекта архиепископа, как раз наоборот, но я не хочу, чтобы кто-то, пользуясь твоей неосведомленностью, заставил тебя поступить вопреки твоей воле.

— А ты отличный парень, братишка.

— Учти, я делаю это не ради тебя. Я думаю о маме. Ей бы не понравилось, если бы «Ла Гранжет» попала в руки Ведрина. Итак, тебе стоять на страже. От тебя зависит, как повернутся события. Если не хочешь выглядеть глупее, чем ты есть, предложи Бриу подписать договор об аренде или о долгосрочном пользовании, но тщательно оговори права владельца. Что до меня, то я остаюсь в стороне. У тебя есть моя доверенность.

— Завтра же повидаюсь с нотариусом.

На пороге кухни появилась Роза.

— Анри, — прошептала она, делая какие-то таинственные знаки тряпкой, которую держала в руке, — тут тебя спрашивает сын кюре! Он ждет тебя в вестибюле с вот таким пакетищем под мышкой!

— Сын кюре?

Жан хлопнул себя по лбу.

— Опять забыл! Ведь я же должен был предупредить тебя. Это Теодор, племянник старика Гонэ.

— Эсквайр? Что ему от меня нужно?

— Я что-то не очень понял. Он подходил ко мне после мессы. Кажется, он обнаружил какую-то редкую рукопись и хочет тебе ее показать.

— Редкую рукопись в Сарразаке?

— Да, в старинных архивах францисканского монастыря.

— A-а, какой-нибудь сборник молитв или изречений для упражнения ума… Такого добра хоть отбавляй.

— И все-таки посмотри.

Анри тяжело поднялся, взял со стола трубку и сунул в карман.

— Мог бы найти другое время, чтобы взвалить на меня эту работенку! Старинная рукопись на полный желудок — от этого и умереть можно…

Продолжая ворчать себе под пос, он вышел в небольшой, выложенный каменными плитами вестибюль, где, сидя между двух зеленых растений, его ждал Теодор. Архивариус хотел было подняться, но Анри жестом остановил его и придвинул стул, чтобы сесть рядом.

— Так что же это за рукопись вы нашли?

Вопрос был задан столь высокомерным тоном, что Теодор лишился голоса. Он быстро развернул газету и протянул Анри пожелтевшую пергаментную тетрадь.

Долго длилось молчание. Бормоча что-то про себя, Анри пробегал глазами листы, исписанные тонкими греческими буквами.

— Это классический греческий, — заметил Теодор.

— A-а, вы это поняли? Вы разбираете этот почерк?

— М-м да, мосье… Он ведь довольно четкий, верно?.. О, я видел и похуже…

— Вот как?

— Ну, конечно… В архивах можно встретить документы, написанные кое-как, прямо-таки нацарапанные… а здесь человек старался… Это ведь пьеса.

— Вижу, вижу… И даже комедия… Притом комедия античная, судя по наличию авторских комментариев и лирических отступлений… Можно подумать, что это… Стойте-ка… Ti d’estin, ô philê Lysistratê?[2] Ну, конечно! Это же «Лизистрата»!

— Лизистрата, — застенчиво вставил Теодор, — так зовут героиню. Она афинянка…

— И вы не поняли, что это пьеса Аристофана?

— Аристофана?

— Ну да, Аристофана, автора комедий, как раз и написавшего «Лизистрату»! Вы свободно читаете по-гречески и не знаете Аристофана!

— Ну что вы, мосье, конечно, знаю!.. Аристофан родился в четыреста пятидесятом году до Рождества Христова, а умер в триста восемьдесят пятом… Я читал о нем в «Лексиконе» Свиды, но я никогда не читал его комедий. В библиотеке моего дяди были только трагедии… Ах, здравствуйте, господин аббат!

При виде Жана, появившегося в вестибюле, он покраснел от смущения и вскочил.

— Как дела? — спросил Жан. — Великие открытия?

— Еще бы. Перед тобой человек, который наслаждается чтением византийских лексикографов десятого века и не может распознать комедию Аристофана.

— Это рукопись Аристофана? Но это же сенсационная находка!

— Не надо спешить! Я не специалист, но у меня такое впечатление, что это гораздо более поздняя копия… сделанная этак в середине, может быть, даже в конце шестнадцатого века. А в ту пору уже были издания Аристофана, что значительно снижает ценность находки.

На лице Теодора читалось нескрываемое огорчение. Должно быть заметив это, Жан воскликнул:

— Какое это имеет значение, если пьеса интересная? О чем в ней речь, дорогой Гонэ?

— Видите ли, господин аббат, речь там идет о двух республиках — Афинской и Спартанской, которые уже давно воюют друг с другом. Народ очень страдает от этого, но те, кто стоит во главе этих городов, из честолюбия, по глупости и природной жестокости не желают положить конец ненужному кровопролитию. И вот тогда молодая и прекрасная афинянка, по имени Лизистрата, — это значит, господин аббат, «разрешительница сражений» — так вот, Лизистрата собирает женщин из обоих городов, чтобы принудить мужчин заключить мир.

— И как же она берется за дело?

— С помощью средств, которые подсказывает ей слабый ее пол.

Услышав это, Анри с интересом посмотрел на говоривших. Брат же его по-прежнему оставался невозмутимым.

— Каких же это средств, дорогой Гонэ? В нынешние времена такой рецепт — на вес золота.

— Видите ли, господин аббат, женщины заявляют мужчинам, что не станут им готовить, пока не будет заключен мир.

— Что?

На лице Анри отразилось глубочайшее изумление.

— Что с тобой? — спросил Жан. — Это не та пьеса?

— Видишь ли, в пьесе Аристофана женщины действительно отказываются кое-что делать, но вовсе не готовить. Они действительно устраивают забастовку, но… отказываются выполнять супружеские обязанности… Словом, ты меня понял. Откуда вы выкопали эту историю с кухней, мой бедный друг?

Глубоко уверенный в своей правоте, Теодор и глазом не моргнул.

— Так написано в рукописи, мосье… К тому же все очень логично: мужчины в конечном счете сдаются, потому что их вынуждает голод.

— Голод-то голод, да только не тот, о котором вы думаете! Помимо знаменитого места о беотийских угрях, интересно, где еще в этой пьесе речь идет о кухне или о еде? Ну-ка, покажите!

— Да всюду, мосье… Разрешите?.. Вот, например, здесь…

— Где-где?.. Что такое?.. Не может быть!.. Нет, вы только подумайте!..

И он принялся листать рукопись, испуская время от времени радостные восклицания.

— Еще какое-нибудь открытие? — вкрадчиво спросил Жан.

— Пожалуй, что да. Своеобразный фиговый листок… Нет, ты знаешь, что это за рукопись?

— Купированный вариант?

— Куда там, лучше! Адаптированный вариант, переложение… Должно быть, монахи сочли Аристофана слишком игривым и заменили спальню кухней, кровать котлом и так далее.

— Понятно, хотя и странно. В ту пору люди отнюдь не были ханжами.

— Нет, но пьеса была адаптирована, видимо, для постановки в каком-нибудь коллеже… так сказать, ad usum delphinorum[3]… Мне думается, мосье пришел бы в меньший восторг от своей находки, если бы знал оригинал… вот, например, прочтите это место. Когда мужской хор проклинает Лизистрату. Что тут написано?

— Kat’ exaïphnês, peri ton obelon peribalê — пробуравить бы ее… проткнуть бы ее вертелом.

— Peri ton obelon — проткнуть бы вертелом — хе-хе… А знаете ли, что стоит в оригинале вместо obelon?.. Psôlên! А знаете, что значит psôlên? Нет? Это значит некий орган, мой дорогой!

— Не может быть!

— И притом не весь орган, а наиболее активная его часть. Когда речь идет об органе в целом, Аристофан предпочитает слово peus, вместо которого в вашей рукописи везде стоит labis, что примерно обозначает ручку сковороды или метлы.

— Мне кажется, — заметил Жан после долгого молчания, — что всем нам не мешало бы подкрепиться. Когда я уходил из столовой, там еще оставалось в бутылке немного арманьяка.

Вооружившись трубкой и бокалом вина, Анри неожиданно подобрел. Он перегнулся через стол и потрепал по плечу Теодора, который сидел, прижав рукопись к чахлой груди, и казалось, только что сошел с креста.

— Не надо терзаться. Если вас смущает вольность Аристофана, то вы к ней привыкнете. А то, что вы сумели распознать шедевр даже в адаптированном виде, доказывает, что у вас хороший вкус. У меня есть полное собрание сочинений Аристофана в издании Бюде. Я вам дам почитать. Потом расскажете мне свое впечатление… Что же до вашей рукописи, то она представляет определенный интерес. Я всего лишь историк и к тому же не специалист по греческой античности. А надо, чтобы ее посмотрел человек, разбирающийся в этом деле. Послезавтра я уезжаю в Марокко. Если хотите, поедемте со мной в Бордо. Мы можем нанести там визит моему коллеге и бывшему учителю Ренару. Если ваша находка чего-то стоит, он вам это скажет. Хорошо?

Несколько успокоенный этим предложением, Теодор выдавил из себя улыбку. Жан поднял бокал.

— За Лизистрату, — сказал он.

Отнюдь не из чувства оскорбленной невинности Теодор вскрикнул как от боли, когда Анри раскрыл ему — быть может, несколько грубовато — веселую непристойность аристофановского юмора. При всей своей глубокой набожности архивариус немало всякого слышал и читал. Его дядюшка священник считал, что тайна рождает соблазн, а потому решил избавить своего племянника от нездорового любопытства по части отношений между полами. К тому же в библиотеке старого священнослужителя, где Теодор учился жизни, было полно латинских исповедей и трудов по казуистике, отличавшихся точностью терминологии.

А потому Теодор без всякого ужаса и удивления узнал о внезапном превращении афинских вертелов и метел в целый лес грозных фаллусов.

Потрясла же его метаморфоза, какую претерпевал образ Лизистраты. Он создал себе определенное представление о ней, которое вдруг потускнело и лопнуло у него на глазах. Она казалась ему своего рода коварной святой Урсулой, которая весело повела одиннадцать тысяч девственниц в атаку на Атиллу, дремлющего в сердце каждого мужчины. А на поверку выяснилось, что она хороша и пленительна, как Суламифь, и столь же опасна своей красотой, как армия на поле боя… terribilis ut castrorum acies ordinata[4]…

Сначала он растерялся. Правда, если бы он был искренен сам с собой, то признал бы, что его преклонение перед Лизистратой носит не совсем платонический характер. Лизистрат было как бы две: одна походила на богоматерь над алтарем, а другая — на госпожу Кош, причем эти два образа сливались воедино. Но одно дело обращать влюбленные помыслы к некоему неземному существу, к мечте, и совсем другое — столкнуться с настоящей Лизистратой, такой реальной, осязаемой, чья плоть восторжествовала над мужским началом афинских граждан… Ô andres athênaïoï…[5]

Вернувшись к себе, Теодор долго медлил, прежде чем раскрыть книги, которые дал ему Анри. Он боялся не встречи с настоящей Лизистратой, а того, что обаяние ее быстро рассеется и он познает грусть и разочарование.

Хотя Теодор никогда не был близок ни с одной женщиной, нельзя сказать, чтобы он не ведал плотских желании. Приученный дядюшкой крепко держать руль своей мысли и воображения, он знал, как с помощью своевременной молитвы или размышлений на возвышенные темы избежать подводных рифов, возникающих по вине его натуры, склонной, впрочем, скорее к мечтательности, чем к плотским радостям. Случалось, однако, что его ночные сны бывали такими яркими и четкими, что, несмотря на всю бдительность Теодора, телом его овладевало желание, получавшее удовлетворение, в котором отказывал ему бодрствующий дух. От этих ночей у Теодора оставалось чувство подавленности, облегчения и стыда. Потом, вопрошая свою совесть, он не мог определить, сам ли он искал, стремился ощутить наслаждение или желание захватывало его. Если и была тут его вина, то он искупал ее подавленностью, наступавшей на другой день. Чувство это не было горьким и живительным, как укор совести, — просто серый холодный туман окутывал душу, одиночество сжималось кольцом, и радость гасла… «Akhthos — тяжесть, бремя, жестокая боль; akhlys — туман, мгла; akhos — скука, тоска, печаль…» — пел потихоньку Ланселот.

Однажды — в тот день, когда призывная комиссия забраковала его, — Теодор напился вместе с призывниками, которых признали годными к службе. Отвратительное состояние на другое утро и неприятный привкус во рту были похожи на знакомое недомогание, которое он ощущал после ночных снов, и с тех пор неразрывно связывал это с физической любовью.

Вот почему не без опасения открыл он желтый томик из собрания Гийома Бюде, где «Лизистрата» следовала за «Птицами». Но он быстро успокоился. Его героиня оставалась целомудренной, несмотря на вольности языка. Первый ее монолог был воспроизведен в рукописи без изменений, что же до стиха 124, где впервые встречалось слово «peus» (вместо которого в рукописи стояло «ложка»), то ведь речь там шла о законных мужьях, которых жены должны были взять измором: «aphektea toïnun estin hêmin tou peus». Ho воздержание в супружеской жизни проповедовали и канонические авторы, а первые христиане — те просто возвели это в правило. Таким образом, тут не было ничего предосудительного, ничего похожего на сластолюбие.

А дойдя до того места, где лакедемонянка Лампито, одобряя стратегию Лизистраты, восклицает на своем лаконском диалекте: «И Менелай, увидя грудки голые своей Елены, меч на землю выронил…» — Теодор и вовсе убедился, что ничего дурного тут нет. «Tas Helenas ta mala pa gymnas…[6] Ta mala — значит «яблоки». Какая метафора! Воин, обезоруженный тем, что явилось погибелью для первого человека; чары Евы, остановившие Каина; слабость, становящаяся силой и одновременно отрицающая силу… Теодор обнаруживал в подлиннике то, что уже видел в рукописи, только все здесь было глубже, ярче.

Весь остаток дня он провел за чтением Аристофана. Прочел «Мир», «Женщины на празднике Фесмофорий», «Женщины в народном собрании». Когда охрипший колокол на церкви святого Жака возвестил вечернюю службу, Теодор заканчивал «Ахарнян». Он едва успел спуститься с лестницы и бегом пересечь площадь. Впервые в жизни он чуть не опоздал к молитве.

Длинная беседа с Иисусом Христом из нефа успокоила Теодора, утишила его смятение. В то же время в нем крепла уверенность: эта рукопись, случайно обнаруженная на дне старого сундука, была знамением. Теперь ему предстоит постичь, что это за знамение. Путь указывала Лизистрата. В этом мире, жестоком и кичащемся своей жестокостью, надо рассказать о Лизистрате, чтобы исчез культ силы, чтобы вскрыта была ложь грубых жестов, громогласных речей.

Выходя из церкви, он нечаянно задел Катрин Лаказ, стоявшую на коленях в тени колонны, — он не узнал ее и, уж конечно, не заподозрил того, что они молились об одном.

На улице стемнело. Гроза, которая днем, казалось, вот-вот разразится, так и не состоялась, зато подул холодный северо-восточный ветер, предвещавший к утру заморозки. Перед домом священника Хосе Эрнандес, подняв воротник пальто, курил сигарету. Теодору, который по обыкновению шел у самой стены, пришлось сделать крюк, чтобы обойти Хосе, но потом он уже не вернулся в тень, отбрасываемую рядами домов, а напрямик пересек площадь, вызывающе презрев единственный переход, которым так гордился Сарразак. Видаль, полицейский, стоявший на посту, охраняя ратушу от пластикеров, заметил это и огорчился: во всем Сарразаке один только архивариус выказывал хоть какое-то уважение к правилам движения по городу, установленным муниципалитетом.

Но сегодня вечером Теодор был другим человеком. Он даже но стал обходить ярко освещенную зону перед «Кафе Карла Великого». Из заднего помещения доносились шум и смех — это ветераны войны устраивали прием в честь братьев Лассег. Почему Хосе Эрнандес не с ними и что он делает один на площади? В другой день Теодор задал бы себе этот вопрос. Но сейчас он едва ли даже подумал об этом.

Его шаги с необычайной четкостью отдавались в пустынной улице. Перед башней Эскюде он на минуту остановился, хотел было войти, но передумал и продолжал свой путь в верхнюю часть города. Он решил сегодня же зайти к Кошам, как его просил мэр. А если бы он поднялся к себе в комнату, то набросился бы на Аристофана и всю ночь провел бы за чтением. В лучшем случае усталость сморила бы его, на несколько часов он забылся бы лихорадочным сном, населенным сладострастными видениями, где фигурировала бы и госпожа Кош. Уж лучше под предлогом этого визита пройтись немного. Теодор по опыту знал, как прогулка в одиночестве может усмирить воображение. Знал он также и то, что лучший способ победить мечту — это увидеть действительность, которая ее породила.

Ему сразу пришлось столкнуться с госпожой Кош, так как именно она открыла дверь.

— Вот так чудеса!.. Папка, папка! Господин Гонэ решил оказать нам честь!

И она отступила, пропуская гостя. «Папка», иными словами, господин Кош, сидел, улыбчивый и кругленький, за письменным столом. Он знаком предложил Гонэ присесть.

— Я вас ждал, мосье, — сказал он. — Фоссад звонил мне.

Госпожа Кош снова уселась на свое место в уголке, за маленьким столиком.

— Вы меня извините? Мне еще надо проверить две-три тетрадки.

Теодор пожал плечами, стараясь не смотреть на нее. Она принадлежала к типу женщин с высокой от природы грудью, которые не нуждаются в глубоком декольте, чтобы показать миру два рельефно обрисованных полушария Tas Helenas ta mala… Грудь у Елены, наверно, была белая. А у госпожи Кош она того теплого и сочного оттенка, какой бывает у переплетов из невыделанной кожи. Косой свет настольной лампы золотил ее и, углубляя тень посредине, так выделял каждую грудь, что казалось, это два сочных плода, готовых лопнуть.

Весь пылая, Теодор, однако, сумел совладать со своими мыслями.

— Я вам очень признателен за то, что вы согласились заняться с Жаком, — говорил тем временем Кош. — Вы не возражали бы, если бы один из его товарищей присоединился к нему? Речь идет о маленьком Рукэ, сынишке барьерного сторожа из Пило. Это мой лучший ученик. Обидно будет, если он упустит такую возможность.

Его маленькие хитрые глазки впились в лицо Теодора. Должно быть, он заметил взгляд, который тот устремил на его жену. Что он подумал? Трудно сказать.

— Полиомиелит превратил маленького Рукэ в калеку, — продолжал Кош, — и, естественно, рабочего из него не получится. А хорошая классическая подготовка может спасти его от бедности. Наш мир суров к слабым, дорогой господин Гонэ, и те, кто, как вы или я, лучше вооружены для жизни, должны сделать все возможное, чтобы изменить соотношение сил. Вы со мной согласны?

Теодор был крайне удивлен, услышав, что его причисляют к лагерю сильных. Ему бы никогда и в голову не пришло, что можно добиться чего-то в этой жестокой игре иначе, чем с помощью молитвы и духовного совершенствования. Приобретение, накопление знаний казалось ему с детства чем-то вполне естественным, и он не видел для себя иного средства из слабого стать сильным, иной возможности участвовать в заговоре Лизистраты.

И вот сейчас господин Кош как раз говорил об этом.

— Я, конечно, захожу очень далеко, — продолжал он, — допуская, что нет более эффективного оружия, чем просвещение, что мы, педагоги, страшнее вояк.

Госпожа Кош, покончив с ученическими тетрадками, поставила на стол мужа поднос.

— Папка, ты ужасно надоел господину Гонэ!.. Не обращайте на него внимания, мосье. Когда мой муж садится на своего конька, он забывает обо всем на свете. А еще говорят, что женщины — болтушки! Немножко баньюля[7]?

— Благодарю вас, мадам, чуть-чуть.

Право же, трудно было отвести от нее взгляд, а еще труднее — не глядеть на нее, не слишком это подчеркивая. Госпожа Кош, должно быть, заметила смущение Теодора и опустилась в кресло, стоявшее в некотором отдалении, так что бюст ее оказался в тени. Теперь в глаза бросались ее руки, тонкие, сильные и ловкие, с пятнышком красных чернил на указательном пальце правой руки.

— Господин Гонэ, — начала она, — я уже давно хочу задать вам один вопрос. Через два года наш Жак будет в четвертом классе. Мы учим его латыни, так как это входит в школьную программу. А как быть с греческим?

— Ну, кому он нужен! — воскликнул господин Кош. — Надо изучать второй живой язык… Скажем, русский или какой-нибудь восточный…

— Никто против этого не спорит. Жак, конечно, будет изучать второй язык, по я хочу знать, не стоит ли ему поднатужиться и все-таки заняться греческим. Из всех моих знакомых, господин Гонэ, вы единственный, кто может меня на этот счет просветить. Например, вам знание греческого дало что-нибудь?

— Очень много, мадам.

Он хотел сказать «все», но вовремя сдержался. Впрочем, с некоторых пор это было действительно так. Хотя, конечно, существовала еще религия, догма…

— Больше, чем латынь?

Над этим вопросом он и сам задумывался. Латынь для Теодора была как бы интеллектуальной арматурой его веры, языком его духовной жизни. Ему казалось, что он даже и не учился никогда латыни. А греческий он познал между двенадцатью и пятнадцатью годами, и язык этот привел его к духовному кризису, который он переживал сейчас.

— Это разные вещи, — сказал он. — Латынь — это основа основ, дисциплинирующая дух… Греческий же дает ключ к определенной системе восприятия, миропонимания…

— Вы имеете в виду философию?

Ай, какое опасное слово! Теодор тотчас дал задний ход.

— Нет, нет… Конечно, существует греческая философия… точнее, греческие философы… но я имею в виду совершенство формы, а не содержание… не самую суть… В наше время, очевидно, это можно было бы назвать стилем…

Как донести свою мысль до сознания людей, с которыми у него нет общего языка? Ведь они атеисты. Как бы он ни старался, их всегда будет разделять коренное разногласие в понимании природы вещей. Какой смысл имеют его слова в этом мире, где не существует бога? Да и каков сам этот мир?

Хозяева молча смотрели на него. Он смущенно заерзал на стуле, попытался придумать, что бы сказать, покраснел и глотнул баньюля, чтобы скрыть смущение.

С каким облегчением услышал он звонок в передней! Господин Кош повернулся к двери, а жена его пошла открыть. Избавившись от их взглядов и от необходимости что-то говорить, Теодор принялся мысленно благословлять гостя и благословлял его до тех пор, пока не увидел дядюшку Тастэ.

А Тастэ даже отшатнулся, обнаружив архивариуса. Право же, можно подумать, что этот фанфарон преследует его. Куда ни пойдешь — всюду он. Ну пусть бы еще в церкви, в кафе, но встречаться с ним в светской школе — это уж слишком. И Тастэ бросил на несчастного взгляд, исполненный такой ярости, а усы его столь угрожающе встали торчком, что Теодор вскочил, бормоча извинения. Но тут вмешался Кош, с улыбкой наблюдавший за этой немой сценой.

— Куда же вы, дорогой Гонэ! Мне ведь еще не поговорили о делах. И потом, вы не довели до конца своей мысли о преимуществе греческого языка…

Госпожа Кош с томным вздохом опустилась в кресло.

— Ах, господин Тастэ, если бы вы знали, как интересно беседовать с господином Гонэ! Его можно слушать без конца…

Шутит она или говорит всерьез? Тастэ взглянул на нее, но увидел такую ясную, такую обезоруживающую улыбку, что лишь пробурчал что-то нечленораздельное. И сел рядом с архивариусом. В наступившем тягостном молчании Кош внимательно изучал Гонэ.

— Вы очень перегружены? — неожиданно спросил он.

— Простите?

— У вас много учеников в пансионате святого Иосифа?

— О нет. Я веду латынь только в первом классе. Там восемь учеников, и я занимаюсь с ними три часа в неделю. А греческим у меня занимаются три ученика в четвертом классе и два в третьем, я преподаю им вместе три часа в неделю, и еще пять учеников во втором классе и в первом, им я преподаю два часа в неделю… Как видите, не так уж много.

— Но и не мало. Давать восемь часов в неделю в старших классах, плюс готовиться к урокам, проверять тетрадки, проводить опросы, да еще работать архивариусом — это довольно большая нагрузка. Но я надеюсь, вам хотя бы платят соответственно?

Ему ничего не платили, и Кош это знал. Но Гонэ попался на удочку.

— Видите ли… для меня это, так сказать, скорее приятное времяпрепровождение, развлечение… А жалованья, которое я получаю как архивариус, мне вполне хватает… Я никогда и не просил…

— Неужели вы хотите сказать, что работаете бесплатно?! — вырвалось у госпожи Кош.

— Бесплатно — нет, мадам. Аббат Ведрин обеспечивает меня книгами, канцелярскими принадлежностями. Кроме того, по средам и четвергам я ем у них в столовой. А потом, я даю дополнительные уроки и получаю за это определенный процент…

— Но постоянного жалованья, — вмешался Тастэ, — у вас все-таки нет? Вам ничего не платят за ваш труд?

— Вообще говоря… нет.

Кош с сокрушенным видом покачал головой.

— Позвольте мне, как старому профсоюзному деятелю, осудить это, мосье. Вы скверно поступаете, очень скверно…

— Но…

— У вас, конечно, есть постоянное место, вы служащий муниципалитета и, очевидно, можете себе позволить роскошь работать даром, по подумайте о бедняге, который вынужден жить на учительское жалованье. Вы же ставите его в ужасное положение. Попробуй он попросить прибавку, пусть даже самую мизерную, и ему сразу скажут: «Позвольте, а господин Гонэ? Он вообще работает даром!»

Теодор был сражен. Подобный довод никогда раньше не приходил ему в голову, но привычка вопрошать свою совесть позволила ему понять всю справедливость этих слов. Его наивная душа пришла в смятение от того, что он раньше об этом не подумал. Впал он в этот грех по гордыне или из эгоизма? Не похвалялся ли он в душе своим бескорыстием, которое на самом деле было греховной кичливостью? Растерянный, смущенный, он не знал ни что думать, ни что отвечать. И корил себя за то, что вступил в этот разговор. Всегда так бывает, когда связываешься с этими людьми, у которых ум слишком гибкий, а язык слишком бойкий. В смятении он по привычке старался найти, за что бы уцепиться, — молитву, мысль, воспоминание… Госпожа Кош опять сидела так, что свет падал ей на грудь, и Теодор снова вспомнил Ланселота: «Sternon — грудная кость, шея и грудь, stephô — венчаю, sthethos — дары этой груди…» Нет, даже попытка призвать на помощь мысль не удалась.

И тут его неожиданно выручил Тастэ. Старик уже некоторое время наблюдал за ним.

— А знаете, Кош, — сказал он, — я не согласен с вами. О-о, я знаю, теперь думают иначе, но в мое время преподавание было миссией, понимаете? И мы, старики, учительствовавшие в добрые старые времена, мы способны были работать бесплатно… во-первых, чтобы досадить попам — извините, мосье, — а еще потому, что любовь к своему делу сидела в нас крепко и изгнать ее можно было бы, только лишив нас жизни!

Кош слушал с улыбкой. Теодор машинально осушил свой бокал. Теперь он чувствовал себя лучше.

— Так вот, — продолжал Тастэ, — когда я вижу, что мосье учит детей из любви к делу, я снимаю перед ним шляпу, хоть он и работает у попов… Значит, у него есть призвание, и мне хотелось бы, чтобы оно было у всех молодых учителей!

Неправда это. Какое там призвание, когда он слышит одни издевки. И не получает от уроков ни малейшего удовлетворения. Тупые и наглые сыновья крупных землевладельцев и торговцев изучают латынь и греческий лишь постольку, поскольку это необходимо, чтобы сдать выпускные экзамены. Вовсе он не любит преподавать. А занимается этим только потому, что боится аббата Ведрина. Сам же он прекрасно мог бы без этого обойтись… Мог бы? Где-то, словно далекий луч света, вспыхнуло сомнение… Мог бы он с легким сердцем от этого отказаться?

Но Тастэ еще не кончил своей речи.

— То, что мосье не платят за его труды, позорит церковь, которой он служит, а ему делает честь…

— Словом, — вмешался Кош, — вы считаете мосье вполне достойным кандидатом для преподавания в светской школе.

Вот теперь Тастэ попался на удочку. Разве мог он с этим согласиться, он, который готов был исключить из системы народного просвещения всякого католика, заподозренного в том, что он поддерживает с церковью или ее сателлитами более тесные отношения, чем того требует соблюдение религиозных обрядов?

— Нет, я этого не говорил, — буркнул он.

— Говорил или нет, но дело до этого скоро дойдет. Как только пансионат святого Иосифа получит субсидию… Действительно, если аббат Ведрин приобщит нашего друга к благам закона Дебре с такой же щедростью, с какой он позволял ему пользоваться благами закона Баранже, он будет величайшим олухом… Да знаете ли вы, господин Гонэ, что, имея звание бакалавра, вы могли бы претендовать на должность младшего учителя, а через три или четыре года стать полноправным учителем и войти в штат?

Госпожа Кош налила Теодору еще баньюля, Теодор выпил и не успел глазом моргнуть, как перед ним снова оказался полный бокал. Голос господина Коша доносился до него издалека, но удивительно отчетливо, и каждое произносимое им слово звучало неопровержимо и веско.

— Вначале вы получали бы тысяч сорок пять в месяц… Во всяком случае, на книги бы хватило! А потом сдали бы кое-какие экзамены и могли бы стать преподавателем коллежа, даже профессором литературы… классической литературы, если угодно… В таких людях всегда есть нужда.

Госпожа Кош с восхищением смотрела на мужа. Только она знала о его плане. Тастэ, должно быть что-то почуяв, попытался переменить разговор.

— Послушайте, Кош, — сказал он, — я хотел потолковать с вами насчет этого комитета по подготовке фестиваля.

Он предпочел бы говорить об этом не при Гонэ. Ведь он затем и пришел, чтобы обсудить с Кошем, какое место в комитете должны занять антиклерикалы, пока клерикалы еще не успели организоваться. Когда архивариус поймет, что разговор его не касается, быть может, у него хватит ума уйти.

— Я в курсе дела, — сказал Кош. — Фоссад рассказал мне все по телефону. Давайте потолкуем; господин Гонэ ведь тоже входит в этот пресловутый комитет. Начнем заседание!

Предатель! Какую игру он ведет? Тастэ всегда подозревал, что он не очень последовательный антиклерикал. Но что тут поделаешь? И он подавил в себе ярость.

— Я видел Анри Лассега на приеме, который устраивали ветераны войны. Он согласен возглавить комитет. Это уже немало, но мы должны быть очень осторожны.

Он подчеркнул слово «мы». Кош сделал вид, что не понял его.

— Ну, конечно, мы должны быть осторожны! Если мы пускаемся в такое плавание, надо все продумать. Предприятие должно быть успешным. Мне нравится идея народного театра, но трудно будет найти пьесу для открытия. Ведь по этой пьесе будут судить о нас. Нужна превосходная пьеса, неуязвимая со всех точек зрения. А попробуй найди такую.

— Я подумывал о «Тартюфе», — сказал Тастэ.

— Ну что вы! — воскликнула госпожа Кош. — За последние пять лет его по крайней мере трижды играли в Сарразаке — два раза труппа «Четверг» и один раз университетская труппа. Поищите что-нибудь другое. Уверена, что у господина Гонэ есть на этот счет идея.

Теодор рассеянно смотрел на стоявший перед ним пятый бокал баньюля, пока вопрос не дошел до его сознания. И ответ родился внезапно — потрясающе ясный.

— Да, — сказал он твердо, — у меня есть идея: «Лизистрата» Аристофана.

Она сказала: «Я сильнее, чем ты думаешь».

На вокзале в Сарразаке не было ни души. Матриса, следующая в Бордо, появится не раньше чем через двадцать минут. Так всегда бывало, когда он садился в поезд в Сарразаке. Ноги его сами собой продолжали шагать, как тридцать или тридцать пять лет назад, когда он, хныкая, цепляясь за юбки матушки Лассег, тащился по бесконечному перрону.

Она сказала: «Я сильнее, чем ты думаешь». И еще: «Тяжело будет всего какую-нибудь минуту».

Но так ли было на самом деле? Сколько времени проплакала она на вокзальном перроне? И в каком состоянии вернулась в гостиницу? И каким было ее пробуждение на другой день, когда действие вина прошло?

Она растворилась в ночи, поглощенная темнотой на перроне, который проплывал мимо сначала медленно, потом все быстрее. Антримская колдунья, вся в черном, с бледным лицом и волосами цвета тусклой меди… Да и существовала ли она вообще?

Через несколько недель, когда труппа покидала Францию, отправляясь в турне по странам Востока, Морис Мамби и его актеры в память о совместной поездке прислали ему в Рабат прощальную открытку. Она подписала ее вместе со всеми — Жанна Дуаен: буквы были высокие, острые, напоминавшие о монастыре.

Итак, на свете существует актриса, которую зовут Жанна Дуаен. Сколько ни старался Анри последние пять лет забыть о самом названии труппы Мориса Мамби, это ему не удавалось. Статья в газете, мимо которой глаз не сумел проскочить, неожиданный поворот разговора напоминали о ней. Она по-прежнему работала у Мамби и играла теперь первые роли: Агнессу в пьесе Мольера, конечно, Порцию в «Венецианском купце», героинь Шоу, Раину в «Герое и солдате», Барбару, Кандиду… Изменение ее амплуа говорило о росте ее таланта. Недавно она играла Праксагору в инсценировке аристофановских «Женщин в народном собрании».

Аристофан напомнил Анри о Гонэ, который должен был сопровождать его в Бордо. Он дошел до конца платформы и поверх белого шлагбаума бросил взгляд на привокзальную улицу, где топталось с десяток ранних пассажиров. Он издалека узнал архивариуса — тот шел с объемистым пакетом под мышкой, должно быть своей обожаемой «Лизистратой».

Занятно, как иной раз складываются обстоятельства и все способствует тому, чтобы нужная карта вступила в игру. Как только Жан заговорил о Сарразакском фестивале, об устройстве театра в «Ла Гранжет», перед Анри возникли все основные элементы головоломки. И если он не сразу их сложил, то лишь из недоверия, какое питает ученый-литературовед к слишком ясному сюжету, к слишком гладко построенному роману. Но вчера в мэрии, когда Кош, не обращая внимания на смущенные возражения Гонэ, упомянул о «Лизистрате», казалось, некая таинственная рука вдруг поставила на место последний элемент головоломки. Рука судьбы… Фу, ерунда какая, при чем тут судьба? — сказала бы Зази. Судьба — это он сам, Анри Лассег. Разве не он с самой первой минуты предвосхитил и разработал сценарий встречи? Не знал он только одного — когда этот сценарий будет сыгран. Это, очевидно, решили Гонэ, Бриу, Кош и другие. Так или иначе, кто-то все равно решил бы, кто-то ударил бы за сценой трижды в гонг…

В ту минуту, когда она произнесла: «Весь мой маленький мирок здесь со мной, в чемодане», подсознательно, но с удивительной четкостью он понял, увидел, что произойдет. Девушка была одна, торжествующе одна, приключение с ней не грозило никакими последствиями и сулило потом вновь одиночество вместо свободы, уже проданной Марокко и семейству Лаказов. Но сулило оно и расставанье, сладостную горечь нервной дрожи, грусть, жажду новых встреч и наконец смерть, хитрую скрягу, хранящую целый набор жестоких, но совсем крохотных укоров совести.

Она сказала: «Мы перестанем существовать друг для друга. Все равно, как если б умерли».

Для нее это было хуже смерти — потому что ей одной предстояло вести игру, потому что в этом разрыве не было необходимости, потому что все было бы иначе, будь он чуточку посмелей.

Именно так.

Анри остановился с искаженным лицом и поймал на себе изумленный взгляд носильщика.

Именно так. Посмелей. Он был трусом с самого начала, а особенно с той минуты, когда над Атлантическим океаном, в полутьме спящего самолета, взял ее руку и почувствовал, как пальцы ее ответили на пожатие. Он понял тогда, что это приключение ускользает из-под его контроля и что он вступает на путь, где рано или поздно придется делать выбор. Знал он и то, что не откажется от решений, принятых в последние месяцы, — от Марокко и от брака. Он знал это настолько твердо, что после поцелуя, которым они обменялись во время остановки в Гандере, прежде всего заговорил о Мадлен и своей работе. Лицемерная откровенность, — она помогла ему установить границы приключения и в то же время придала всему прелесть и остроту мимолетности.

У входа в отель, помедлив секунду, она сказала: «На этом все и кончится».

Оставалось всего каких-нибудь три часа до отхода поезда. Раздумывать было некогда. Выбор сделан. То, что родилось между ними, будет с каждой минутой увеличиваться — обрастать плотью, у него появится лицо, голос, взгляд, а потом его убьют.

Все бросить, все поломать ради спасения того, что родилось, — нет, об этом, конечно, не могло быть и речи. На вокзале всему придет конец. Надо было убедить себя, что тут уж ничего не поделаешь. Разве все не оговорено заранее? Самое тяжкое — это то, что она будет страдать. Каким приятным чувством был бы эгоизм, если б от него страдал только ты сам! Как охотно мы хватаемся за любую возможность, пользуемся любой оплошностью. «Я сильнее, чем ты думаешь». Как сразу стало легко! И можно уже не считать расставанье чем-то непоправимым. Страданье не может убить все чувство до конца, — что-то останется, быть может, останется. Мир так мал. Можно перешагнуть через любые расстояния с помощью такого вот Гонэ, который идет сейчас к нему по перрону со своей «Лизистратой» под мышкой, ссутулившийся, вялый, непонятный, как судьба.

Появилась матриса, и перрон заполнился розовыми передничками и куртками из искусственной замши — это ученики приехали в коллеж из дальних селений в верховьях Гаронны.

В купе пахло школой. Анри и Теодор уселись рядом, как в классе. За ними в вагон вошли рабочие. Они ехали наниматься на бумажную фабрику, которая находилась на третьей остановке от Сарразака. Напротив Анри уселся североафриканец со сморщенным от холода лицом, в шерстяной шапке, надвинутой на глаза. На щеке у него была свежая ссадина. Следствие драки пли стычки с полицией. А может, просто у него плохая бритва? Накануне в Бордо было две или три потасовки. Ничего, конечно, серьезного, да и почему именно этот человек должен был участвовать в них? В Жиронде все было тихо, всегда было тихо, но положение могло измениться. Это начинается, как пожар в сосновом лесу сухим летом, — короткие вспышки, которые невозможно предвидеть, но которые вызывают страх, лишь подчеркивающий и отягощающий каждую минуту покоя. Анри чувствовал, как по мере удаления от тихого мирка Сарразака он постепенно погружается в насыщенную драматизмом атмосферу остального мира. Он пробежал глазами заголовки в газете, которую держал в руках. Стычки, унесшие с собой накануне более ста человеческих жизней, вроде бы прекратились. Надолго ли? Сто убитых в Северной Африке — живя в Сарразаке, трудно сказать, много это или мало. Анри еще смотрел на все глазами сарразакского жителя, но уже вечером, в Марокко, у него появятся другие критерии, которые, хочет он того или нет, навяжет ему жизнь. А о Жане лучше не думать.

— Ты еще долго намерен там торчать, братишка? — спросил он его при прощании. — Неужели для тебя не найдется места во Франции?

— К сожалению, найдется. Хорошо уже то, что мне позволили пробыть там так долго.

— Но эти твои легионеры, парашютисты — ты же больше не веришь в их миссию. Ты сам мне говорил. Делать им там больше нечего.

— Да, к счастью, нечего. Но потому-то я и не хочу бросать их сейчас. Ты представить себе не можешь, как болезненно они все это воспринимают. Трудно выходит из игры, когда она еще идет. С тобой так никогда не бывало?

Нет, с ним так никогда не бывало. Ну а с ней? А с Мадлен? Ведь Мадлен тоже помимо воли вынуждена была выйти из игры.

Он так и не встретился с ней до отъезда. Ничего, они еще успеют обо всем поговорить, когда он вернется в июне. Конечно, о том, чтобы возобновить супружескую жизнь, сейчас не может быть и речи, если вообще стоит ее возобновлять. Пока надо затянуть развод на несколько месяцев. А там будет видно.

Что будет видно? Раз уж возникает такой вопрос, надо его решать. Еще неделю тому назад будущее представлялось ему ясным и не было никаких оснований что-либо пересматривать.

Анри все тщательно обдумал. После революции кубинцы неоднократно предлагали ему вернуться в Гавану. Предложение было заманчивым, но ничто так не отягощает человека, как мечта. Молодые североафриканские государства — это было бы не менее интересно, чем Куба Фиделя Кастро, такую возможность нельзя упускать. И потому, пока Анри верил в скорое разрешение алжирской проблемы, он медлил с ответом. Но война затягивалась, и ему пришлось отказаться от своей мечты. Незадолго до своего кратковременного посещения Сарразака он согласился заведовать в Гаванском университете кафедрой истории колонизации. Этот год, когда ему придется подменять своего коллегу в Бордо, явится как бы переходным периодом; быть может, ему удастся добиться официального назначения. Если же французское правительство — хотя это маловероятно — откажется командировать его на Кубу, Анри подаст в отставку и плюнет на свою карьеру.

Словом, жизнь придется начинать сначала. Это не пугало его даже сейчас. Его пугала лишь собственная боязнь непоправимого. Сжечь мосты — пожалуйста, но при этом сохранить дощечку, жердь, буй, кусок каната, чтобы была хотя бы иллюзия того, что можно вернуться.

Но в таком случае как уберечь себя от сожалений? Достаточно было Жану намекнуть на шаги, предпринятые Мадлен, — и стена его решимости не то чтобы рухнула, по в ней обнаружились тщательно подготовленные в свое время бреши. Отныне он уже не защищен от ловушек, которые расставляет ему Сарразак, обещая спокойную жизнь человека, почитаемого в округе. Но и попадись он в ловушку, спокойствия все равно не будет, ибо затея с устройством театра в «Ла Гранжет» вновь даст ему в руки нить Ариадны, которую он в свое время упустил и которая приведет его к тому дню, когда пять лет назад в Париже он прожил с Жанной целую жизнь между прилетом на Орли и отъездом с вокзала Аустерлиц. Разве он уже не вступил в лабиринт и не позволил своему противоречивому прошлому совлечь себя с пути, ведущего на Кубу? Мадлен и Жанна выступали тут как две союзницы, объединившиеся, чтобы заставить его отказаться от своих решений. Одним словом, настоящий заговор Лизистраты.

Он улыбнулся, и североафриканец ответил ему ослепительной улыбкой. В купе проник характерный запах фабрики, тушеной капусты и уборной — Матриса остановилась.

Только очутившись наедине с Теодором, Анри заметил, как напряженно держится его спутник. Он сидел на самом краю скамьи, прижав пакет к животу, полузакрыв глаза, но голову держал очень прямо, точно застыл в трансе. Эта поездка в Бордо, очевидно, представлялась ему чем-то необычайно дерзким и удивительным. Анри попытался завязать разговор.

— Отличная была идея предложить «Лизистрату» для нашего фестиваля.

Бледное недоверчивое лицо повернулось к нему. Взгляд был умный, но избегал встречаться с глазами собеседника.

— Надо только найти пригодный для постановки вариант… или создать его. Аристофан нелегкий автор. Вы уже пытались переводить?

— Да, немного.

Гонэ не ответил, а скорее пролаял охрипшим от застенчивости голосом, но невольно указал на пакет.

— А, так перевод с вами? Можно взглянуть?

Теодор замер, но привычка подчиняться одержала верх. Дрожащей рукой он принялся развязывать бечевку.

— Я переводил по рукописи…

— Неважно. Давайте сюда.

Вид листков пробудил в Анри профессиональный рефлекс. На первый взгляд почерк топкий, убористый, но вполне читабельный… манера изложения ясная… вроде бы никаких орфографических ошибок — словом, диагноз вполне благоприятный. И он погрузился в чтение.

Теодор сидел, сжав губы, еле удерживая слезы. Пытаясь справиться с волнением, он по обыкновению призвал на помощь Ланселота: «olisthos — скат, скольжение вниз; ollumi — убить, потерять, отрицать; ololuzô — кричу или стенаю; holos — все; oloptomai — рвать на себе одежды; olophyromaï — рыдать…» Ничтожное облегчение. Мелькали перроны вокзалов с названиями, оканчивающимися на «…ак» …мужчины, дамы, фонари… мужчины, дамы, фонари…

— А вы знаете, недурно, — сказал вдруг Анри. — Быть может, слегка напыщенно, но и только. Беда современных переводчиков в том, что они прибегают к арго. Во-первых, это очень модернизирует, а потом арго сорбоннских профессоров… Лучше не говорить об этом. Жироду был хитрее… быть может, даже излишне хитер, излишне интеллектуален. А надо, следуя тексту, переводить так, как говорят обычные люди, не жонглируя словами. Возьмите Селина — он пишет немыслимые вещи — и ничего. Вы знаете Селина?

— Нет.

— Ну, конечно… Так вот: ваш перевод при незначительных доделках может пойти на сцене… Кое-что отшлифовать — и все. Вы поревели еще что-нибудь?

— Нет, только это.

— Прекрасно… Переделывать тут, конечно, придется немало… но воспроизводить все кулинарные абсурды, которые встречаются в рукописи, естественно, не следует. В наш век у людей очень чуткое ухо. Надо найти соответствующие выражения.

Он не смел высказать только что родившуюся у него мысль. Писать для сцены было его давней мечтой. И когда зашла речь о том, чтобы отдать «Ла Гранжет» под театр, эта мысль сразу всплыла на поверхность. Но удобно ли выдвинуть свою кандидатуру? Именно эти соображения и склонили его в пользу «Лизистраты»: когда не решаешься заявить о себе в полный голос, самое лучшее взяться за инсценировку. Репутация у Аристофана достаточно прочная. Он мог сослужить неплохую службу. Дело было за переводом, и вот представился случай избежать этого каторжного труда.

Но ни с того ни с сего вдруг предложить Теодору соавторство — это могло показаться странным. Как он это примет? Сухо — из гордости или, быть может, застенчивости, а скорее всего с буйной признательностью человека, не верящего своему счастью, что еще более обременительно. И так события двух последних дней, наверно, показались ему чем-то вроде сказки. Можно было бы, конечно, добавить еще чудес, по возникала угроза нарушить правдоподобие и впасть в гротеск. Роль рождественского деда требует чувства меры.

И все же от этой идеи нельзя отказаться. У малого есть чувство языка и врожденный талант переводчика. Анри принес бы на алтарь содружества знание дела, литературную хватку, имя. И если бы удалось прельстить Мориса Мамби, такое содружество могло дать интересные плоды.

Так или иначе, но до встречи с Ренаром лучше ничего не говорить Теодору. Он не доверял Анри, держался на почтительном расстоянии от этого дьявола-соблазнителя. А Ренар успокоит его. Это хитрый мудрец. Поговаривали, что он член «Opus Dei»[8]. Тончайший ум, но не без загибов. Настоящий фанатик, и особенно по части древних языков. Он добился того, что в университете вновь стали преподавать санскрит, и проводил весь свой отпуск за изучением хеттского языка. Но это было для души. А его специальностью, страстью, жизнью была греческая эпиграфика.

Он ждал их в холле университета. Несколько торопливо произнесенных слов приветствия затерялись в его густых усах, совсем таких же, как у дядюшки Тастэ. Увидев рукопись, он схватил ее с жадностью скупца.

— М-м… — пробурчал он и, обращаясь к Теодору, спросил: — Это вы ее раскопали?

— Да, господин профессор.

— Вы немного знаете греческий? Лассег сказал мне, что вы племянник аббата Гонэ. Я полагаю, он чему-нибудь научил вас?

— Да, господин профессор.

Ренар присел к столу, который стоял перед помещением привратника специально для удобства преподавателей, и принялся листать рукопись, то и дело восклицая:

— М-м… занятно… занятно… эта история с кухней… Рукопись, несомненно, английского происхождения… При Генрихе Восьмом в Итоне ученики играли разные пьески, как правило, это были переложения римских авторов — Плавта пли Теренция. А ведь сарразакские монахи, кажется, поддерживали отношения с англичанами?

— Да, господин профессор. Настоятель Пьер Барбо ездил в Англию в тысяча пятьсот тридцатом году. И был принят в Итоне. У нас в архивах есть письмо прево Люптона, которое не оставляет на сей счет ни малейших сомнений.

— В пятьсот тридцатом году? Ну, конечно — до раскола… В таком случае наша рукопись относится к двадцатым или тридцатым годам шестнадцатого века.

— Именно так я и сказал господину Гонэ, — вставил Анри. — Рукопись от этого, конечно, теряет свою ценность, поскольку в ту эпоху были печатные издания Аристофана…

Усы Ренара ощетинились в ехидной усмешке.

— Ноль за такой довод, дорогой Лассег! Вам, историкам, не мешало бы побольше заниматься эпиграфикой. Хотя рукопись и не старинная, она может представлять значительный интерес. И знаете почему?

По чистой случайности он ткнул пальцем в сторону Теодора, — тот покраснел и одним духом выпалил:

— Да, господин профессор, знаю. В первом печатном издании Аристофана, опубликованном Маркусом Музурусом в тысяча четыреста девяносто восьмом году в Венеции, не было ни «Лизистраты» ни «Женщин на празднике Фесмофорий».

И он умолк, озадаченный собственной смелостью. Изумленные взгляды обоих профессоров окончательно сбили его с толку.

— Я… я имел дерзость, — заикаясь пояснил он, — проверить… просмотреть введение и примечания к изданию Аристофана, которое вы, господин профессор, любезно одолжили мне… вы уж меня, пожалуйста, простите… за то, что я позволил себе…

— И он еще извиняется! — разразился Ренар. — Скажите, мой мальчик, и это все, что вы заметили?.. Ну, говорите же!

Ни один студент не посмел бы ослушаться Ренара. И Теодор заговорил — и говорил долго.

— Так вот, господин профессор, изучая критический аппарат издания Бюде, я еще заметил, что переложение соответствует парижской рукописи, так называемой Parisinus, которая тоже датирована шестнадцатым веком и значительно отличается от текста равеннской рукописи, которая датирована десятым веком. В стихе десятом, например, стоит слово umôn вместо êmôn, а в стихе шестнадцатом — toï вместо tè…

— Неважно, неважно… Еще что-нибудь?

— Да, господин профессор… Равеннская рукопись более полная, а в парижской рукописи, как и в лейденской, есть пропуски, например между стихом шестьдесят вторым и сто тридцать первым, двухсотым и двести шестьдесят седьмым, стихом…

— Увольте! Не перечисляйте нам, бога ради, весь критический аппарат! К делу, ближе к делу!

— Поскольку в данном переложении нет пропусков, а в тех местах, которых нет в парижской рукописи, переложение сделано не по равеннской рукописи, я позволил себе предложить, что оно делалось по какому-то другому полному тексту и этот текст, ныне утерянный, мог служить оригиналом не только для парижской, а и для лейденской рукописей…

Задыхаясь от волнения, Теодор умолк. Впервые в истории Бордоского университета молчал и Ренар. Он с каким-то радостным ужасом смотрел на Теодора.

— Лассег, — наконец еле слышно проговорил он, — и вы утверждаете, что этот мальчик имеет всего лишь звание бакалавра?

— Право же… Разве не так, господин Гонэ?

— Так, господин профессор.

— Но это же скандал! Вот она, ваша демократическая светская система обучения! Диплом бакалавра — такому таланту! В какой-нибудь семинарии или в монастыре этого юношу, ручаюсь, уже давно извлекли бы на свет божий, засадили бы за работу и он уже сделал бы что-нибудь полезное, а мне придется ждать по крайней мере два года, пока я вытащу его из этого звания!

— Три года, если учесть подготовительный курс, — заметил Анри.

— Какой еще подготовительный курс? У нас сейчас март, не так ли? Он должен только записаться и держать экзамен в июне. Пойдите в секретариат, мой друг, и скажите, что вы от меня. Вы можете написать небольшое сочинение по-французски? Впрочем, это может сделать любой дурак. Я хочу, чтобы в июне вы сдали за подготовительный курс. А я попытаюсь добиться для вас разрешения сдать один или два экзамена в октябре. Вы тем временем вернетесь к себе и начнете работу над рукописью. Я хочу иметь полное представление обо всех вариантах. Не жалейте на это времени. Занимайтесь только этим, понятно?

— Да, господин профессор.

Выполнение формальностей прошло не без затруднений, ибо прием заявлений был прекращен, но с помощью Анри секретарь университета нашел свободное место, и Теодор стал слушателем подготовительного курса; через какой-нибудь час он уже вышел на улицу и остановился на крыльце, тупо, словно сомнамбула, глядя перед собой.

— Смотрите, — сказал ему Анри, — будьте осторожны со стариком Ренаром. Это настоящий рабовладелец. Стоит дать ему волю, и он превратит вас в негра.

Но ведь именно это он и сам собирался сделать, использовав Теодора для перевода «Лизистраты». Анри позволил этой мысли пощекотать свое сознание ровно столько времени, сколько он мог без смущения улыбаться.

— Надо было рассказать об этом аббату Ведрину, — прошептал Теодор.

— Для чего? Ведь вы ничем ему не обязаны. Или вы его боитесь?

— Да.

— Но это же глупо! Почему вы его боитесь? Потому что он священник?

— Нет. Он был моим преподавателем.

— Но Ренар тоже преподаватель, и я тоже… Разве вы меня боитесь?

— О нет, теперь не боюсь.

— Интересно. А почему?

Анри почувствовал себя слегка уязвленным.

— Потому что вы не из тех, кто всегда во всем уверен… У вас появляется сразу несколько идей… И когда вы что-нибудь говорите, кажется, будто вам жаль, что из всех мыслей вы высказали только эту.

Теодор и не подозревал, что у него хватит смелости произнести такую речь, но это было своеобразным проявлением благодарности. Пораженный справедливостью его слов, Анри окинул его критическим взглядом. Да, трудно до конца узнать человека. Кто бы мог сказать, что под низким лбом бледнолицего Эсквайра таится столько ума и таланта? В сущности лоб как лоб. Не он придает лицу слегка дегенеративное выражение, просто Теодор уж очень нелепо держится. Ему бы немного непринужденности, уверенности в себе… Достаточно увидеть Жуве в «Топазе», чтобы понять что могут сделать с человеком четыре волоска на подбородке и пенсне.

— Хотите, позавтракаем вместе? — спросил Анри, вдруг почувствовав симпатию к Теодору. — Мой самолет улетает лишь около шести.

Медокское вино обладает удивительными свойствами. Теодор, который мало ел и еще меньше пил, и сам не мог понять, откуда после первого бокала, который он из вежливости согласился выпить, у него вдруг появилась эта уверенность в себе, это умение владеть своими мыслями и чувствами. Воздавая должное антрекоту, он изложил своп взгляды на устройство мира, в котором-де царит неравноправие и ущемляют слабых.

— Но сила христианина — в слабости, — под конец заявил он тоном, в котором звучал чуть ли не вызов.

— Тут и Иисус был бы с вами согласен, — заметил Анри. — И я тоже. А вот насчет папы — не уверен. Если же говорить о том, как вы трактуете образ Лизистраты, что ж, считая, что заговор слабых лежит в основе всякого прогресса, вы в какой-то мере правы. В современном мире не атомные державы являются хозяевами будущего, а, как это ни странно, маленькие, слаборазвитые страны. Овцы в конечном счете побеждают волков, если достаточно быстро плодятся. Правда, в жизни все это обстоит сложнее. А ваша Лизистрата — непротивленка, что-то вроде Ганди в юбке. Вы скажете, что она тем не менее одержала победу? Согласен… Graecia capta ferum victorem cepit[9]… Скверно лишь то, что для начала пришлось пройти через поражение, а люди в наше время этого не любят. Мир любой ценой — это ведь можно назвать и предательством. Знаете, в Аристофане есть что-то грязное, что-то от пятой колонны. В сороковом году мне было восемнадцать лет, и я придерживался в общем ваших взглядов, а к чему такие взгляды привели, вам известно. По счастью, когда я увидел над Сарразаком знамя со свастикой, я почувствовал, что во мне проснулся пещерный человек… Словом, для того, чтобы все шло хорошо, овцы должны знать вкус мяса, и желательно — волчьего.

Он помолчал, вдыхая аромат вина. Теодор залпом осушил свой бокал.

— Но тогда, — воскликнул он, — это будут уже не овцы!

— А почему вы непременно хотите, чтобы они оставались овцами? Ведь жить — значит меняться, так? И потом не надо питать иллюзий: пацифизм Лизистраты весьма относителен. Она требует, чтобы афиняне и лакодемоняне перестали воевать друг с другом, но только для того, чтобы успешней вместе вести войну с персами. А когда речь заходит о том, чтобы перебить фессалийцев или сторонников и союзников тирана Гиппия, она отнюдь нс возражает. Помните? Poilus men andras Thettalôn apôlesan[10]…

— Poilus d’hetaïrous Hippiou kaï xummakhous[11], — докончил Теодор.

— Совершенно верно. Таким образом, женщин прежде всего интересует продолжение рода. Они пацифистки, когда война угрожает роду, но в глубине своей натуры — расистки, а расизм — это война. Слышали бы вы, какие вопли испускают дочери Магомета во время драк! То же происходит и в других частях света. Женщины становятся похожими на крыс. В жестокости им нет равных… Вспомните, черт возьми, Жанну д’Арк!

В другое время подобное ругательство обратило бы в бегство Теодора. Но он выстоял, лишь крепче сжал бокал.

— Видите ли… Это не совсем то, что я хотел сказать. Я имел в виду нечто символическое — например, когда святая Марта усмиряет чудовище и надевает на него цепь…

— Или Филиппа де Эно вымаливает у своего мужа помилование гражданам Кале? Уф… Или, например, вечная женственность у Гёте, которая облагораживает мужчину?..

— Я верю в миссию Лизистраты, — твердо заявил Теодор.

Выйдя из ресторана, они обнаружили, что Бордо оделся сеткой мелкого дождя. Они сделали несколько шагов по бульвару Турни, но там шли дорожные работы, и башмаки их увязли в грязи. Свежий воздух благотворно подействовал на Теодора, и он постепенно успокоился.

— Мне пора, — вдруг сказал он. — Мой поезд уходит через полчаса.

— Значит, вам надо на автобус. А в пять часов идет матриса до Сарразака. Как раз в это время и я поеду в аэропорт. Давайте побудем до тех пор вместе.

— Извините, не могу… мне, право, надо домой…

Руки Теодора судорожно сжимали рукопись. Ему явно не терпелось поскорее остаться одному и приступить к работе, которую поручил ему Ренар. Нетерпение его было схоже с нетерпением влюбленного.

Анри проводил его до автобуса, который шел к вокзалу.

— Ваш перевод… — начал он, — ваш перевод меня заинтересовал.

— Очень приятно.

— Продолжайте над ним работать и недели через две пришлите мне то, что у вас будет готово. Возможно, я попытаюсь сделать сценический вариант.

— Для фестиваля?

— Да, конечно. Вы против?

— Разумеется, нет, но я никогда не смогу…

Это звучало совсем как non sum dignus[12] из мессы. Просто риторическая фигура — лицо Теодора опровергало его слова, произнесенные без всякого энтузиазма.

— Так я на вас рассчитываю, хорошо?

— Да.

— В крайнем случае можете подвести Ренара. Это старый плут.

Сквозь стекло автобуса Теодор слабо улыбнулся и помахал рукой. Тяжелая машина медленно развернулась, набрала скорость и поехала по набережной. На пустынной, окутанной туманом площади Анри вновь остался один.

Жан погиб 18 июня на одной из улиц Орана — якобы от шальной пули. Анри находился еще в Рабате. Только что окончилась прощальная вечеринка, которую в честь его отъезда устроили друзья в андалузском доме в районе Удайяс. Он вышел на крыльцо и собирался вернуться в город, когда нарочный из посольства вручил ему телеграмму.

Ни малейшего предчувствия. Ни малейшего. И вот умер Жан. На белом фасаде дома — женская рука из керамики. У нарочного — маленькие кошачьи усики. Умер Жан, умер, умер. Из-за закрытой двери доносилась музыка, — дверь зеленая, с окошечком, забранным железной решеткой, очень красивой решеткой. И дом красивый. Он назывался Дар Барака — дом счастья. Жан… мертв… Два слова. Ничего не значащих слова.

Анри вышел на террасу, господствующую над устьем Бу-Регрег. Небо было серое, над морем реяли чайки. Какой-то человек в коричневой джеллабе и в тарбуше стоял, прислонившись к парапету.

Жан умер, сраженный пулей, которая вошла в его тело и где-то на своем пути встретила нерв или тонюсенький сосудик, он лопнул, как лопается волосок в предохранителе, и связь с жизнью оборвалась — и все из-за пули, вылетевшей из пистолета, который держал человек, убивший Жана… Зачем?

Зачем? Должно быть, он громко задал этот вопрос, потому что человек в джеллабе внезапно обратил к нему злобное лицо, пожал плечами и пошел прочь, шлепая бабушами. Анри узнал студента факультета права, алжирца, приехавшего в Марокко закончить ученье. Этот алжирец сражался в рядах ФНЛ, был ранен и теперь слегка прихрамывал, совсем как Жан, — только Жан уже мертв и больше не прихрамывает, не служит мессу, не занимается джиу-джитсу… не существует.

Слева, от крепостной стены до моря, зеленоватыми уступами спускалось мусульманское кладбище. Анри вдруг ощутил соседство тысяч человеческих остовов, покоящихся под землей и проделавших больший или меньший путь к тлению. Вот и Жан уже пятнадцать часов как вступил на этот путь, и его застывшее тело медленно превращается в прах. Долго будет идти этот процесс под могильной плитой семейного склепа в Сарразаке. Восемь или девять лет, говорит могильщик в «Гамлете». А потом от Жана ничего не останется.

Если, разумеется, нет иных форм существования, которые в конечном счете силою веры можно создать. Поддержать, закрепить последнюю мысль умирающего, превратить ее в сон, который будет длиться вечно — в аду или в раю…

Спасать души… душу Жана… крошечную бабочку, которая кружит над трупом, словно моль над грудой старого тряпья. Если бы эти души могли поведать о том, что с ними происходит! «Пусть ты не понимаешь, что это значит, ты несешь ответственность за эту душу».

Эти слова написал ему Жан несколько дней назад. Речь шла о Теодоре. Перевод «Лизистраты» подвигался к концу. Мамби в ответ на осторожно поставленный вопрос не сказал «нет». И в Сарразаке Теодор работал не покладая рук. Он готовился к экзаменам за подготовительный курс, переводил для Анри, сличал тексты для Ренара, разбирал архивы для Бриу, преподавал для Ведрина и три раза в неделю ходил в коллеж заниматься с маленьким Кошем и маленьким Рукэ. Госпожа Кош, присутствовавшая на уроках, делала большие успехи в языке. Теодор же познал радость дающего хлеб голодным — из него тянули, высасывали, выдаивали знания, как молоко из матки, кормящей многочисленных прожорливых детенышей. Письма Теодора говорили об экзальтации, в состоянии которой он жил.

Под конец Жан забеспокоился. «Гонэ счастлив, — писал он Анри, — и я первый этому радуюсь, но не суди о стойкости его взглядов по себе. Он легко поддается влиянию. Я знаю, что ты желаешь ему только добра, а я — пойми это — желаю спасти его душу. Ты даешь ему счастье, которого он не ожидал хотя бы потому, что не подозревал о нем, — и это хорошо. Но не забудь, что это счастье — ничто в сравнении с тем, которое для каждого христианина является основой основ и которое Гонэ может утратить. Только, пожалуйста, не смейся. Ты насилуешь себя, а это тебе не к лицу. К тому же я не считаю опасность такой уж большой. Ведь ты не способен на гнусность. Я хочу сказать, что ты не станешь играть с этим умом, только для того, чтобы доказать самому себе, какое ты имеешь на него влияние. И все же не забудь о своей власти над ним. Гонэ должен быть чему-то предан, иначе он не может жить. Ему нужен духовный наставник. Иногда я выполнял эту роль, но сейчас я далеко. Насколько я понял из его писем, в ближайшие месяцы таким наставником для него будешь ты. Можешь вести его, куда хочешь, но помни, что и я имею к нему некоторое отношение. Моя роль в твоих глазах, возможно, второстепенна, но она первостепенна в моих. Пусть ты не понимаешь, что это значит, но ты несешь ответственность за эту душу».

Нет, вы только подумайте! Переложить ответственность на чужие плечи — штука нетрудная. И Жан здорово все это обосновал. Но если люди нуждаются в наставниках, не лучше ли научить их обходиться без духовных пастырей? Каждый должен быть сам себе наставником! А почему, собственно, наставником? Надо быть тем, что ты есть, вот и все. Но попробуйте втолкуйте это талмудистам! И потом, почему к религии должно быть, черт возьми, какое-то особо бережное отношение? Тем более, если считаешь ее заблуждением, проявлением моральной слабости, духовной болезнью? Интересно, как повел бы себя кюре, если бы от пего потребовали уважения к взглядам идолопоклонника? Очевидно, так же, как врач, которого попросили бы не трогать раковую опухоль. Жан мог сколько угодно говорить…

Он ничего больше не скажет. Никогда больше ничего не скажет. Для него все кончено. Он, правда, не считал это концом. Ну а теперь… Нет, все это слишком сложно. Во всяком случае, здесь, на земле, все кончено, счет закрыт, черта подведена. Книга захлопнута.

И все-таки должна же быть какая-то дверь, дверца, щель, отверстие.

Или что-то другое, за что могло бы ухватиться воображение, кончик веревки, нить Ариадны, мечта, вроде вокзального перрона и рельс, которые ведут к Жанне. Он много думал о ней в последнее время. Она постепенно как бы обретала плоть, возвращалась в мир реального. Скоро он сможет увидеть ее. Образ ее оживал, приобретал краски, вокруг него витали мысли Анри. Он еще не мог представить себе их встречу, первые слова, первые жесты, но уже видел будущее, в котором Куба и Жанна играли определенную роль на фоне главной темы — вновь обретенной любви. А пока нужно поселиться в Сарразаке с его запахами бродящего вина и спокойной жизнью, где мысль о примирении с Мадлен не покажется такой уж невероятной. Надо бы им завести детей. Сейчас, правда, поздновато. Значит — надо усыновить…

Мысль о Жане снова пронзила его. Он вздрогнул и повернулся, чтобы идти в город. На другом конце улицы, прислонившись к парапету, за ним наблюдал студент-алжирец. Если он под джеллабой прячет пистолет, если он сейчас выстрелит, все будет, как с Жаном. Пуля пройдет сквозь одежду, разорвет кожу, ринется вглубь и где-то там прервет контакт. Жизнь сразу остановится, и он начнет медленно следовать той же дорогой, что и Жан, их будет разделять совсем ничтожное расстояние, но один никогда не догонит другого. А Жанна и Мадлен сразу избавятся, освободятся от бремени, которым является для них его существование.

Он сел в свою машину, стоявшую на углу Консульской улицы. Бульвар Эль-Алу, крепостные стены в последний раз промелькнули мимо. В последний, но не окончательно последний раз. Они ведь всегда будут тут, и он снова сможет увидеть их, если захочет.

Лишь позже, на борту «Каравеллы», он опять как-то глупо поддался горю: вдруг заплакал под удивленным взглядом стюардессы, протягивавшей ему апельсиновый сок.

А две недели спустя в церкви святого Жака в Сарразаке опять служили мессу, как тогда, перед новым годом, и все было точно так же. Тастэ ерзал на стуле, ворчал, кашлял, затем вышел из церкви, опрокидывая скамеечки для молитвы. На этот раз его раздражало присутствие военных — шести ражих парашютистов в пятнистых комбинезонах, которые стояли, словно восковые статуи, вокруг трехцветного знамени. Когда доктор Лапутж, обойдя катафалк, чтобы получить благословение кюре и возложить венок, счел необходимым остановиться перед знаменем и, выпятив толстый зад, отдал честь, по рядам мужчин пробежал шепоток. Мэтр Бриу, восседавший в первом ряду бок о бок с Анри, возмущенно передернул плечами, что преданный Фоссад тотчас поспешил повторить. Подозревали, что доктор приютил у себя группу пластикеров, которые в прошлом месяце подложили бомбу у входа в ратушу.

Женщины же удивлялись тому, что Катрин сидит не в первом ряду. В церкви она была, но держалась в глубине, у колонны. Время от времени ее мать оборачивалась и с тревогой поглядывала на нее. А Мадлен сидела выпрямившись, поджав губы, озадаченная и возмущенная поведением сестры.

Произошло это минувшей ночью. Мадлен не спала. С некоторых пор она вообще стала мало спать. Мысли не давали покоя. Когда Анри вернулся, она подумала, что под влиянием понесенной утраты ее муж ускорит события и не станет оттягивать примирения, против которого он в принципе, кажется, не возражал. Но встреча с ним, которой она с трудом добилась, оказалась отнюдь не обнадеживающей. Он держался без всякой неприязни, даже наоборот, однако дал понять, что еще сам не знает своих планов на будущее; возможно, ему придется снова уехать за границу. Она же решила на этот раз сделать над собой усилие и последовать за ним, но, разумеется, не в какую-нибудь ужасную дикую страну, где не с кем словом перемолвиться, кроме жен дипломатов и жен преподавателей, которые презирают тебя потому, что ты — в отличие от них — не имеешь ни состояния, ни диплома. Если бы она знала тогда, в Марокко, чем все это кончится, она бы не настаивала на возвращении. Но она думала, что Анри уступит. И он бы уступил, если б были дети. Это было величайшей ошибкой с ее стороны: она не хотела иметь детей. Выкидыш, который произошел у нее в первый год их пребывания в Рабате, оставил по себе страшную память. Она боялась, и это, естественно, не способствовало нормальным отношениям между нею и Анри. Но теперь все будет иначе. Если бы только Анри сделал первый шаг…

Но он его не делал. Она даже говорила об этом с матерью. И обе они совещались с аббатом Ведрином. Аббат считал, что надо что-то предпринять и что похороны Жана дают для этого великолепный повод. И вот Лаказы выписали из Бордо дорогой венок из искусственных цветов — он стоил свыше двадцати тысяч франков — с двойной надписью: «Нашему дорогому сыну. Нашему любимому брату». Идея возложить отдельный венок от имени Мадлен была отвергнута, как слишком прозрачный намек. В последнюю минуту решили, что «дорогому сыну» тоже несколько надуманно. Лучше написать просто «нашему дорогому», что больше соответствовало истинному положению вещей. Поскольку венок прислали очень поздно, накануне похорон, Катрин поручили зайти в цветочный магазин и попросить пораньше утром изменить надпись.

И вот Мадлен, которой бессонница не давала заснуть, всю ночь промучилась, думая о том, что будет, если Катрин по забывчивости не выполнила поручения. И как только первый луч рассвета проник под ставни — это было, должно быть, в четыре часа, — она поднялась и направилась на первый этаж, в бывшую комнату няни, где жила Катрин, с тех пор как ее сестра вернулась в дом.

Дойдя до конца коридора, Мадлен увидела свет под дверью комнаты сестры; в эту минуту дверь отворилась и на пороге в халате появилась сама Катрин. Она пересекла коридор и открыла дверь черного хода. Тут по ее знаку из комнаты вышел мужчина. И когда он, нагнувшись, поцеловал ее на прощанье, Мадлен увидела, что это сын Эрнандеса.

Катрин тщательно закрыла за ним дверь и нажала кнопку выключателя, коридор залил яркий свет.

— Я тебя видела, — спокойно сказала она. — Ты хочешь мне что-то сказать?

— Катрин! Как ты можешь…

Голос Мадлен оборвался, она истерически всхлипнула.

— Что могу? Иметь любовника? Но у тебя ведь тоже есть любовник, не так ли? И позволь мне считать, что мой поимпозантнее доктора Лапутжа.

— Не в этом дело…

— А в чем же? Или ты полагаешь, что рабочий не достоин мадемуазель Лаказ? Извини, дорогая, но, когда я занимаюсь любовью, я не думаю о достоинстве.

— Да нет, Катрин, не то… Видишь ли… Ах, право, не знаю…

И она заплакала. Сестра втолкнула ее в комнату.

— Зайди сюда. Садись. И потом — брось хныкать. Ты становишься такой страшной, хуже не придумаешь. Хочешь сигарету?

Мадлен понемногу успокоилась.

— Ах, Катрин… я хотела сказать… даже если… Словом, сегодня… ты не должна была…

— Почему сегодня? Потому что хоронят Жана? Но Жану-то что от того, что я сплю с сыном Эрнандеса? Он лежит в своем гробу и уже никогда из него не выйдет. К тому же он сам во всем виноват. Если бы он захотел, то не Хосе, а он был бы сегодня в моей постели. А в ней, поверь, теплее, чем в гробу.

— Замолчи!

— Почему же я должна молчать? Тебя это удивило. Вот я и объясняю.

— Но Жан — ты же любила его…

— Да, любила, и он любил меня. Только началась эта грязная война в Индокитае. Если бы Жан согласился подать в отставку или уехать в какой-нибудь медвежий угол, я бы тут же вышла за него замуж. Но роль жены солдата не для меня. Годами жить одной и ждать, пока он приедет в отпуск ровно на столько, чтобы успеть сделать ребенка, а потом участвовать в качестве безутешной вдовы в комедии вроде той, какая будет разыграна сегодня в церкви? Нет, нет и нет. Я сказала это Жану. Я сказала ему: я или война. Но у него не хватило духу стать трусом. Он предпочел быть образцовым солдатом. Вот и лежит теперь в гробу со всей своей честью и доблестью…

Голос ее прервался. Она погасила окурок в пепельнице и закрыла лицо руками. Мадлен была потрясена.

— Ну а когда его ранили?.. Когда он вернулся из госпиталя…

— Когда он вернулся, он повел себя так же, как ты.

— То есть?

— Решил устроить мне сюрприз, но сюрприз устроила ему я. Помнишь, в тот день, когда он вернулся, папа, мама и ты были в Бордо. Прислуга была отпущена. Я одна сидела дома. Он явился без предупреждения. Прошел садом и поднялся прямо ко мне в комнату, в ту самую, где живешь сейчас ты… вот и все.

— Что все?

— Он застал меня с мужчиной.

— С сыном Эрнандеса?

— Нет… с Фоссадом.

Мадлен вскочила, как ужаленная.

— С Фоссадом! Ты с ума сошла!

— Что поделаешь. Хосе в ту пору был слишком юн. Приходилось довольствоваться тем, что имелось.

— Но Фоссад…

— Наш роман был очень недолговечен. Он, бедняжка, боялся до смерти. Если бы я сама не проявила инициативы… Но как любовник он лучше, чем кажется. Я встречала и не таких.

— Ты хочешь сказать, что у тебя были и другие любовники?

— В общем да… О, можешь не беспокоиться, я не устроила здесь дома свиданий. Хотя это могло бы улучшить материальное положение нашего семейства. У нас есть все данные открыть дело.

— Да замолчи ты!

— Почему? Из мамы вышла бы отличная хозяйка заведения. У нее для этого вполне подходящая внешность.

— Ты омерзительна!

— Да и у тебя было бы немало клиентов. Есть ведь любители жирненьких.

— Я не желаю больше слушать подобные гадости!

— Я тебя шокирую? А как же Лапутж, которого ты содержишь? И как, по-твоему, можно назвать твое поведение с Анри?

— Я ухожу.

Уже в коридоре она услышала резкий голос Катрин, кричавшей ей вслед:

— Если у тебя всего один клиент, это еще не значит, что ты не проститутка!

Надпись на венке была изменена in extremis[13], перед самыми похоронами. Катрин не присутствовала при выносе тела. Она появилась в церкви, когда месса уже началась.

Она заняла место в последнем ряду. Через два стула от нее с самого рассвета молился Теодор. Он как раз закончил длинную беседу с Христом в нефе. Прежде всего он просил у него смирения. Успех на экзаменах за подготовительный курс (накануне стали известны результаты) казался ему искушением тем более страшным, что результаты эти не удивили его. Когда он прочел свою фамилию в списках выдержавших, когда потом сам Ренар стал его поздравлять, Теодор понял, что перед ним открывается западня. Вот тут он особенно остро ощутил отсутствие аббата Лассега — только Жан мог бы удержать его радость в нужных границах, приглушить законную гордость, не уничтожая ее.

Теодор попытался было заговорить об этом с Анри, по в ответ услышал лишь:

— Ну а дальше что вы намерены делать?

Тот же вопрос, только в иной форме, задал ему и аббат Ведрин:

— Ваш бывший учитель, дитя мое, первый радуется вашему успеху, который озаряет и наш дом, хотя вы из скромности — быть может, излишней — утаивали от нас ваши планы. Но теперь нам хотелось бы знать, с какой целью вы решили вдруг взяться за науку. Как вам, наверно, известно, пансионат святого Иосифа скоро получит университетский статут и мы сможем обеспечить наиболее достойным из наших преподавателей пусть скромное, но регулярное вознаграждение, которое позволит им вести подобающий образ жизни. Могу ли я рассчитывать, дитя мое, что ваша вера окажется на уровне ваших познаний и ваши академические лавры не заставят вас удалиться от дома, где пробудился к жизни ваш юный ум?

— Конечно, господин аббат, — машинально ответил Теодор, хотя в ту минуту и не понял, чего от него хотел Ведрин.

Просветила его на этот счет госпожа Кош.

— Ваши акции повышаются, — заметила она, поздравляя его. — Должно быть, в пансионате святого Иосифа очень боятся, как бы мой муж не перетащил вас в светскую школу. Вам известно, что, сдав экзамены за подготовительный курс, вы можете стать учителем в государственном коллеже?

Об этом, конечно, не могло быть и речи. И все же Теодор помимо воли вспомнил беседы, которые были у него с Кошем, и то, что Кош говорил о профессии учителя. Все перемешалось у него в мозгу, он лишь смутно сознавал, что Ведрин как бы находится по одну сторону некоего барьера, а Христос из нефа, святая дева над алтарем, Коши и Лизистрата — по другую. Он нахмурился и попытался сосредоточиться мыслью на службе.

Священник затянул Requiem aeternam[14]… Теодор закрыл глаза, охваченный внезапно чувством мучительного, беспросветного одиночества. Его друг аббат Лассег умолк навсегда, он уже не слабый и не сильный, просто он не принадлежит к миру людей, где ему, Теодору, предстоит в одиночку продолжать свой путь. «Et lux aeterna luceat eis»[15]… Луч солнца осветил букеты лилий на алтаре, задев по дороге знамя. Яркая, прозрачная, неземная голубизна заполнила нишу, богоматерь словно отделилась от своего пьедестала и, казалось, воспарила над алтарем, над священником, над катафалком… И Теодор почувствовал, как горе его исчезает под взглядом, который он столько раз видел во сне.

Анри в эту минуту тоже смотрел на статую. Он-то знал, какую таинственную власть имеет она над его воображением. Жан подарил ее церкви, когда поступил в семинарию. А он в свою очередь получил ее в подарок от одного Тонкинского миссионера, когда лежал в сайгонском госпитале, дожидаясь репатриации. Статуя эта двадцать лет украшала алтарь часовни в высокогорной долине Меконга. Сделал ее какой-то француз-умелец, умерший во время войны в японском концентрационном лагере.

— Она мне нравится потому, что она похожа на тебя, — сказал как-то Жан матери.

— Ты хочешь сказать, — заметила Марта, — что мне было бы приятно походить на нее?

Сходство было достаточно отчетливым, чтобы привлечь внимание, но слишком далеким, чтобы можно было сразу и без подсказки определить, кого напоминает статуя. Это была тайна Лассегов. Теперь Анри был последним ее хранителем.

И он заговорщически подмигнул гробу.

Мэтр Бриу нервно побарабанил по стеклу и посмотрел на площадь, затянутую сеткой преждевременного осеннего дождя. Он только что вернулся из своего поместья в Карзаке, где на виноградниках закапчивался сбор весьма скромного урожая и где его посетил сенатор Ламейнери со свежими новостями из Парижа. Ходили слухи, что к весне распустят парламент. Мэр Сарразака наметил для себя карьеру, которая через департаментский совет должна была привести его к месту сенатора, но коль скоро появилась возможность попасть в законодательный орган, он, естественно, не собирался ее упускать. Правда, он предпочел бы баллотироваться попозже, когда ему удастся укрепить свое положение в округе. Главной своей опорой, поставляющей нужное большинство голосов, он считал избирательниц в сельских местностях, где еще сильно было влияние духовенства. И тут решающую роль играла для него поддержка аббата Ведрина. Но одних этих голосов было недостаточно, а церковь при всем своем авторитете не смогла бы заставить реакционных дворян-виноделов голосовать за выскочку, у которого к тому же хватило дурного вкуса некогда афишировать свои связи с движением Сопротивления. Волей-неволей мэтру Бриу приходилось опираться и на левых, то есть на Фоссада. Принадлежность к МРП не много стоила в этом захолустье с давними социалистическими традициями, пусть даже это был социализм далеко не воинственный, нечто вроде «неосоциализма» Адриена Марке, скорее похожий на социализм Лакоста, чем на социализм Ги Молле. Поэтому мэтр Бриу так обрадовался, когда в 1959 году на выборах в муниципалитет ему удалось перетянуть Фоссада под знамена деголлевцев. Единственное неудобство заключалось в том, что Фоссад упорно стоял на позициях антиклерикализма — и не без оснований, ибо только так мог быть уверен, что не упустит своих избирателей. Дело в том, что жители городка, поселков на берегах Гаронны и лесных деревушек придерживались антиклерикальных взглядов. Собственно, это было здесь единственным твердым убеждением. Исключение составляла лишь небольшая группа молодых коммунистов во главе с Хосе Эрнандесом, влияние которой получало все большее распространение среди мелких виноделов, — политические фракции в Сарразаке были вообще весьма непостоянны. Человек шесть преподавателей, членов объединенной социалистической партии, группировалось вокруг коллежа, и госпожа Кош была их Эгерией. Несколько убеленных сединами именитых горожан и «молодая гвардия» сорокалетних мужчин, румяных, благовоспитанных, с тщательно причесанными волосами, составляли фракцию социалистов, занимавшуюся в основном травлей коммунистов, что гарантировало мэтру Бриу, несмотря на его скромный вклад в это дело, весьма благожелательное отношение со стороны первых. В центре находилось болото, на поверхности которого бултыхался Фоссад. В темных уголках еще маячило несколько радикальных бородок. Где-то посредине угадывалось также присутствие дряхлеющей масонской ложи, рупором которой был Тастэ. Границы болота, кстати, были не очень ясны. Водораздел между церковью и ее противниками часто проходил даже в семье, как это было у Фоссадов: жена — по одну сторону, муж — по другую; правда, в более молодых семьях это не всегда было так. Зараза политического брожения проникала даже в католические сферы. Не одна Катрин Лаказ читала в Сарразаке «Эспри». Сам мэтр Бриу продолжал выписывать «Темуаняж кретьен». Аббат Папон, унаследовавший от дядюшки Гонэ приход святого Жака, в свое время высказался в пользу рабочих-священников. Давний друг и советник Жана Лассега, он пользовался значительным влиянием на молодых викариев кантона. Ну а аббат Ведрин — тот, конечно, держался на правом берегу болота; он прочно стоял на суше, могучий, хитрый, коварный. Все, что находилось за его спиной, было уже непроходимой косностью. Бывший участник движения Сопротивления, мэтр Бриу в 1958 году с легкостью перешел в ряды ЮНР и таким образом сразу лишил деголлевцев, руководителей Союза ветеранов войны, каких-либо надежд получить пост мэра. За это его возненавидели дворяне, но он вполне мог без них обойтись. Куда более тревожным фактором была оппозиция в стиле ОАС, центром которой с некоторых пор стал доктор Лапутж: помимо костяка, состоявшего, естественно, из грязных типов, готовых на любые авантюры, лишь бы это ничем не грозило им самим, там были всякие подонки, вроде тупоголовых пужадистов, несколько отчаянных парней, которые никак не могли привыкнуть к гражданской жизни после двух или трех лет войны в Алжире, и, конечно, ненадежная масса репатриантов, озлобленных, не желающих примириться со своим положением, исполненных тоски по ушедшему. Наиболее обеспеченные из них разорялись в несколько месяцев и, не понимая, как это произошло, возвращались нищими к себе. Другим не на что было даже уехать. Как избирателей пока их следовало сбросить со счетов. Надо подождать. Время позаботится о том, чтобы изъять слабых и утихомирить мятежных. Ну а бомбы — их мэтр Бриу не боялся. Кстати, взрыв, который произошел в июне возле мэрии, оказался очень выгодным для него. Ничто не способно так поднять человека в глазах окружающих, как покушение на его личность. Даже коммунисты вынуждены считать себя жертвой. Словом, до тех пор пока не разрядится обстановка в Алжире, мэтр Бриу, вне всяких сомнений, будет держать бразды правления в руках. Он не верил в возможность военного переворота — во всяком случае такого, который мог бы надолго поставить у власти военную клику. Рано или поздно все равно вернутся к избирательной системе — методу разумному, надежному и традиционному. А раз так, надо быть очень осторожным. Если школьный вопрос встанет слишком остро, если население разделится на антиклерикалов и церковников, политическое равновесие в округе может оказаться нарушенным. Пока что Лига борьбы за светскую школу, созданная в прошлом году Эрнандесом и Тастэ, имеет лишь ограниченное число членов. Социалисты, естественно, отказались сотрудничать с коммунистами, а национальный профсоюз учителей относится несколько настороженно к организации, не подвластной контролю со стороны департаментского комитета содействия светскому воспитанию. Но когда происходит нечто чрезвычайное, все разногласия исчезают, как это было в апреле 1961 года, во время путча в Алжире. Они тем более исчезнут, если в избирательном списке появится бесспорная кандидатура, которая сумеет возглавить движение и перетянуть на свою сторону большинство избирателей. До сих пор у мэтра Бриу не было соперников в Сарразаке. Когда школьная проблема грозила вызвать появление оппозиции — как, например, в начале 1960 года, — достаточно было подтолкнуть Фоссада и заставить его ударить по алжирскому шару, чтобы все стало на свои места и в игре вновь установилось равновесие. Но теперь…

Мэтр Бриу отошел от окна и сел за письменный стол. Теперь на сцене появился Анри Лассег.

Эта опасность была, конечно, не новой. Можно было предвидеть, что в один прекрасный день блудный сын вернется в Сарразак и потребует то место, на которое ему давали право положение его семьи, его ученые звания и репутация. По правде говоря, тут и двоим есть где развернуться. Человек деятельный, блестящего ума, профессор, очевидно, предпочел бы более стремительную карьеру, пролегающую через национальное собрание, медленному cursus honorum[16] сенатора, а может быть, и наоборот. Мэтр Бриу готов был согласиться на любой из этих вариантов, лишь бы ему дали возможность воспользоваться хоть одним из них. Главное сейчас — приручить Лассега, сразу сбить с него возможную предубежденность. Смерть Жана несколько усложняла дело, так как мэр очень рассчитывал на то, что молодой священник сумеет повлиять на брата, утихомирить его и направить на путь примирения. Поведение Анри Лассега заставляло пока теряться в догадках. Никто не знал, останется ли он во Франции совсем или пробудет только год, замещая своего коллегу в Бордо. Что же до его семейной жизни, то и здесь ничего определенного сказать было нельзя: окончательного разрыва вроде бы не произошло, но и ни одного шага в сторону возобновления совместной жизни пока не было сделано. Ясно было только одно: он с энтузиазмом взялся за организацию театра в «Ла Гранжет». И, очевидно, неспроста.

На пороге кабинета возник полицейский Видаль.

— К вам профессор Лассег, господин мэр.

— Пусть войдет.

Мэтр Бриу поднялся навстречу посетителю.

— Дорогой профессор, я попросил вас прийти до начала заседания комитета, так как есть некоторые моменты, которые нам с вами надо обсудить и о которых нет нужды говорить при всех.

Легкая улыбка, появившаяся на губах Анри Лассега, показала, что он понял, к чему клонит мэр. Нужна договоренность между профессором и мэром, больше того — полное согласие. Среди пешек, что соберутся сейчас на заседание комитета, они — благодаря своему образованию — должны играть ведущую роль, быть подлинными заправилами, которые — в силу принадлежности к одному и тому же кругу — могут в конечном итоге закрыть глаза на разницу во взглядах.

— Я знаю, дорогой профессор, — начал Бриу, усаживаясь за письменный стол, — что, несмотря на постигшее вас горе, вы немало потрудились этим летом над нашим проектом создания театра в Сарразаке.

— Я видел Мамби в Канне в конце августа. Он изучает рукопись. Вы знаете, что в театре последнее слово принадлежит режиссеру. Но в общем он доволен нашей «Лизистратой».

— Не сомневаюсь!.. Кстати, в тексте не должно быть ничего такого, что могло бы смутить чистые души, — тут я всецело рассчитываю на вас… Вы же знаете, что представляют собой наши провинциальные городки, а, насколько я помню, у Аристофана…

— Но ведь речь идет об инсценировке, господин мэр.

— Конечно, конечно… К тому же, раз к этому делу приложил руку милейший Гонэ, тут, я думаю, можно не опасаться. Он вам хоть немного помогает?

— Это я ему помогаю, господин мэр. Перевод сделан им. Гонэ очень талантливый малый.

— Его успехи в университете доказывают это, и я тем более рад слышать это от вас, что мне предстоит защищать его перед архивариусом департамента и руководством библиотек. Господину Ривьеру, очевидно, не следовало публиковать в «Юго-Западной» эту статью насчет рукописи Аристофана. Для Сарразака это, конечно, великолепная реклама, но, пожалуй, не следовало привлекать внимание к Гонэ, учитывая, что его служебное положение крайне непрочно…

— Мой коллега Ренар поддержит вас. Он в наилучших отношениях с архивариусом департамента.

— Вот и прекрасно. Кстати, префект всецело на нашей стороне. Вы знаете, что я добился в департаментском совете всего, о чем просил? Но и Шабан-Дельмас оказался на высоте. Наш фестиваль назначают как раз перед бордоским, на конец апреля. Таким образом, мы сможем привлечь хоровое общество святого Себастиана для участия в нашем заключительном концерте, который состоится двадцать девятого. Фестиваль начнется в пасхальный понедельник празднеством на воде, а «Лизистрату» мы покажем в четверг, двадцать шестого апреля. Что вы на это скажете?

— А работы в здании театра будут к тому времени завершены?

— Видите ли… У меня есть на это средства, планы архитектора, сметы подрядчика… Все может быть закончено в три месяца. Теперь дело за вами.

— Понятно.

И Анри умолк, не без злорадства затягивая паузу. Вот теперь они подошли к сути дела. Шесть месяцев вопрос о статуте «Ла Гранжет» висел в воздухе. В марте Анри поручил нотариусу подготовить к его возвращению проект договора. Потом смерть Жана спутала все планы. Потребовалось несколько недель, чтобы утрясти формальности, связанные с правом наследования. А затем весь сентябрь шел спор между нотариусами.

Как и следовало ожидать, Бриу хотел либо получить договор на аренду по всем правилам, либо дарственную, которая предоставляла бы ему полную свободу и давала возможность распоряжаться по своему усмотрению не только зданием, но и участком.

По правде говоря, это было бы справедливо, поскольку работы, которые собирался предпринять муниципалитет для того, чтобы превратить «Ла Гранжет» в зрительный зал, должны были обойтись примерно в пять миллионов франков. Когда платят такую цену, вправе требовать гарантию. Но Анри решил не сдаваться. Под конец он согласился лишь на то, чтобы муниципалитет пользовался зрительным залом и техническим оборудованием при условии контроля со стороны Учредительного комитета. Что же до участка, то Анри оставлял за собой все права собственности на него и специально оговаривал, что не потребует ни арендной платы, ни какой-либо иной мзды.

— Послушайте, дорогой профессор, — сказал Бриу, — почему вы боитесь оказать мне доверие?

В голосе его звучала нотка раздражения. Анри искоса поглядел на него и решил, что настал момент выложить карты на стол. С нарочитой медлительностью он вытащил из кармана трубку и набил ее.

— Вы позволите?

— Прошу вас.

Три затяжки. Молчание.

— Я опасаюсь, — сказал Анри, — как бы вы не передали «Ла Гранжет» в распоряжение церковных организаций, чтобы они устроили там клуб для молодых поселян-католиков.

Застигнутый врасплох, Бриу вспыхнул и заморгал.

— Не понимаю… С чего это вы взяли…

— Я ошибаюсь? Может быть, спросим аббата Ведрина?

— Ну хорошо, дорогой профессор, предположим, что ваши опасения обоснованны и мне пришла в голову мысль использовать это здание и этот участок на благое дело, а не только для фестиваля. Что же, прикажете меня вешать за это?

Он уже успел взять себя в руки. У политического деятеля душевное равновесие восстанавливается автоматически. Анри улыбнулся.

— Никто не собирается вас вешать, господин мэр.

— Ну, вы меня успокоили… Послушайте, дорогой профессор, давайте говорить серьезно. Не станете же вы утверждать, что вы ничем не отличаетесь от нашего дорогого Тастэ! Вы держитесь антиклерикальных убеждений — прекрасно, но нельзя же осуждать благое дело только потому, что оно имеет отношение к религии. Сегодня церковь совсем не та, какой она была во времена отца Дюпанлу. Ваша матушка…

— Моя мать никогда бы не позволила аббату Ведрину и ногой ступить в «Ла Гранжет».

— Бесспорно… во всяком случае, вполне вероятно. Но тут немалую роль играет ее профессия, принадлежность к определенному поколению… А ваш брат, думаете, одобрил бы занятую вами позицию?

— Именно он и рассказал мне о ваших намерениях.

— Ах вот как!

Снова молчание. На этот раз мэру явно потребовалось больше времени, чтобы прийти в себя. Автоматически душевное равновесие не восстанавливалось. Мэтр Бриу поднялся и подошел к окну.

— Господин профессор, давайте говорить откровенно.

— Уверяю вас, господин мэр, я абсолютно откровенен с вамп.

— У нас нет никаких причин выступать друг против друга. Хотите, будем союзниками?

— А у нас могут быть общие враги?

— Дорогой Лассег — вы разрешите мне вас так звать? — это ваш родной город, и вы должны играть в нем определенную роль. Я же здесь пришелец.

— Вы хотите уступить мне свое место?

— А почему бы и нет? Рано или поздно это вполне может случиться. Очередные муниципальные выборы состоятся в шестьдесят пятом году. А пока ничто не мешает вам войти в состав нашей небольшой группы.

— В какую же партию вы предлагаете мне вступить? В ЮНР или в МРП? Я, знаете ли, скорее социалист.

— Ну и что же? Посмотрите на Фоссада.

— Именно потому, что он у меня перед глазами, я и не желаю походить на него.

— А потом слово «социалист» в наше время ровно ничего не значит. Теперь все социалисты. Генерал де Голль — социалист, американцы — социалисты…

— Надо будет написать об этом моему другу Фиделю Кастро. Он, конечно, придет в восторг от такого известия. Ну, а папа? Он, очевидно, тоже социалист?

— А почему бы и нет? Заметьте, что я делаю различие между социализмом и коммунизмом.

— Конечно. Вы называете социализмом то, что не представляет для вас опасности, а коммунизмом то, что вам мешает. Все очень просто.

— А что вы понимаете под социализмом?

— Вы выдали себя этим вопросом, господин мэр. Я часто говорю своим студентам, что человек начинает придираться к терминологии, когда не желает чего-то понять.

— Это увертка.

— Да нет же, нет. Это довольно трудно выразить, но все вполне ясно. Нельзя же называть социализмом исконную жажду социальной справедливости, которая, кстати, у большинства людей говорит о вполне осознанном понимании своих интересов. Вы и представить себе не можете, какую филантропию разводит отмирающий колониализм.

— Это только делает ему честь.

— Возможно, но это не имеет никакого отношения к социализму. Вы считаете, что владелец поля должен делить хлеб с сельскохозяйственным рабочим, который своим трудом вырастил этот хлеб.

— Конечно. А вы?

— Если бы я был на месте рабочего, я бы потребовал весь кусок, и, поскольку рабочий сильнее, я не понимаю, почему он должен делить этот кусок с хозяином.

— В результате хозяин поля перестанет его обрабатывать и рабочий останется без работы.

— Вот тут-то и начинается социализм: рабочий должен трудиться столько, сколько необходимо для того, чтобы у него каждый день был хлеб. А все остальное — ерунда.

— Вы говорите так потому, что занимаете определенное общественное положение — и неплохое.

— Да, у меня высокое жалованье, которое, кстати, я более чем заслужил, но все-таки я получаю жалованье, я работаю так же, как наш друг Гонэ, как полицейский Видаль и Хосе Эрнандес.

— У вас есть недвижимость.

— Я не извлекаю из нее прибылей.

— Все зависит от вас.

— Совершенно верно. От меня зависит продаться аббату Ведрину или Лаказам. В свое время я такую ошибку совершил. Но я дважды подумаю прежде, чем совершу ее вторично.

— Не понимаю, в чем была бы ошибка, если бы вы использовали себе на благо зависимость своего положения. Мне, право же, смешно, когда вы строите из себя рабочего человека. Вы буржуа, мой дорогой. И вы в одном с нами мешке, хотите вы того или нет. Если ваши друзья коммунисты захватят власть, они повесят вас между Ведрином и Бернаром Лаказом.

— Вполне возможно, по это ничего не меняет. Вы говорите о зависимости моего положения. И вы правы: интеллигент — это ни рыба ни мясо, отсюда и его зависимость. Он вдохновляет революцию, а революция отвергает его, или, вернее, он отвергает революцию, потому что не в силах ее поддерживать. Так было недавно на Кубе, так было и во Франции после тысяча семьсот восемьдесят девятого года.

— В таком случае какой же смысл подрубать сук, на котором сидишь?

— Если это единственный способ обрушить сук, надо, чтобы кто-то на это решился.

— Sic vos non vobis — не для себя, так для других!

— Совершенно верно. Вы процитировали сейчас, господин мэр, одно из положений социализма, хотя Вергилий, наверно, и не предполагал, что его стихам будет дано такое толкование.

— Позвольте мне снять шляпу перед подобным самопожертвованием!

— Для этого не нужно особой доблести. Мне достаточно вспомнить, сколько Лассегов корпело всю жизнь на лесопилке Лаказов, — и сразу все становится просто. Давайте считать, что это семейный долг.

— Вы слишком все драматизируете, мой дорогой. Я тоже происхожу из довольно скромной семьи. Мой отец был мелким чиновником.

Так значит, жандарм Бриу в воспоминаниях сына превратился в гражданского служащего. Анри с трудом подавил смешок, — только трубка, зажатая в зубах, заплясала. Появление полицейского Видаля избавило его от необходимости отвечать.

— Господин мэр, господа собрались в зале совещаний.

— Прекрасно, мы сейчас идем. Дорогой профессор, могу ли я все-таки надеяться, что «Ла Гранжет»…

— Делайте, что хотите, при условии, что мне будут даны гарантии против опасности, именуемой «Ведрин».

Мэтр Бриу сокрушенно покачал головой, но ничего не сказал.

Шуба, в которую Ренар облачал свое тощее тело при наступлении первых же холодов, всегда фигурировала в анекдотах, ходивших о нем. Помогая своему бывшему учителю надеть ее, Анри чувствовал под пальцами знакомые крутые зерна каракуля. Мех был отличный. Он казался сейчас даже новее, чем двадцать лет тому назад. А может быть, в квартале Мериадек есть какой-нибудь скупщик дорогого старья, который снабжает Ренара не слишком поношенными шубами?

Старик по-прежнему любил разглагольствовать и мог до бесконечности что-то бормотать себе в усы, пока кто-нибудь из его учеников стоял сзади, держа, словно папскую мантию, его шубу.

— Где вы проводите рождественские каникулы, Лассег? Очевидно, поедете резвиться на снегу?

— Нет. Я завтра вечером уезжаю в Париж.

— Хотите поработать в Национальной библиотеке?

— М-м… Главным образом заняться Сарразакским фестивалем.

— Ах да, конечно, «Лизистрата» нашего молодого друга Гонэ… Он хорошо работает, этот мальчик. Уф…

Просунув руку в рукав, Ренар решил передохнуть.

— И вы, кажется, являетесь владельцем театра, где будут давать эту инсценировку?

— Да, «Ла Гранжет» находится на участке, который оставили мне мои родители. Я вижу, вы хорошо осведомлены.

Запахнувшись в шубу, Ренар бросил через плечо взгляд в направлении, где должен был находиться собеседник.

— Мне рассказал об этом Ведрин. Вы знаете Ведрина? Он кюре в ваших местах… Уф… Тоже один из бывших моих учеников, но он учился до вас, когда я преподавал в Гран-Лебрен.

— Я знаю аббата Ведрина.

— И что вы о нем думаете?

— Видите ли… он слывет человеком культурным, интеллигентным…

— Ничего подобного — дурак, но с характером. Упрямый, что твой мул. Поверьте, такого лучше иметь другом, чем врагом.

Он натянул второй рукав и, повернувшись, упер указательный палец в грудь Анри.

— Лишние друзья никогда не помешают, особенно если вы намерены задержаться в Бордо. А вы в самом деле намерены задержаться?

— Право, не знаю. У меня, как вам известно, есть предложение из Латинской Америки. А потом вопрос о Вашелье еще не решен. Я увижусь с ним в Париже на будущей неделе. И, очевидно, в начале года приму окончательное решение.

— Решение, решение… Оно зависит вовсе не от вас. А от Совета факультета. Не лишайте нас единственного, еще оставшегося у нас права выбирать себе коллег. Но вы-то получите большинство, мой дорогой, получите! Желаю веселого рождества…

Спускаясь по ступенькам университета, Анри раздумывал о словах Ренара. Он отчетливо различил в них угрозу, хотя и завуалированную. Словом, очередной выпад. Не первый, по ни один еще не был сделан так точно. Удар попал почти в цель… Ведрин брал его на мушку. Скоро он будет бить прямой наводкой. Своя маленькая война… Глупо! Анри пожал плечами. Во всяком случае, он выдержал бой по поводу «Ла Гранжет», и Бриу, устав воевать с ним, вынужден был согласиться на его условия. Муниципалитет сможет пользоваться только залом, но не участком, и то лишь на определенных условиях. Анри отказывался от какой-либо платы за аренду, от всякой компенсации, даже брал некоторые расходы на себя, но сохранял все права.

А зачем? Стоило ли настраивать против себя всех друзей Ведрина, в том числе и кое-кого из наиболее влиятельных будущих своих коллег? Даже если в конце года он уедет из Франции, когда-нибудь он сюда вернется. И много ли он выиграет, выступая против тех, с кем рано или поздно придется жить?

Бриу не отказался от мысли перетянуть его на свою сторону, — это чувствуется. Он, конечно, опять сделает попытку сегодня вечером, во время приема, который он устраивает в своем поместье в Карзаке. Стоит только Анри захотеть, и все можно переиграть, нимало не ущемив своего достоинства. Надо лишь проявить известную ловкость, а потом — выбирай любую нужную тебе руку, цепляйся и лезь.

У киоска на бульваре Виктора Гюго Анри чуть не налетел на Катрин. Крутые завитки, выглядывавшие из-под зеленого шелкового платочка, говорили о том, что она приезжала в Бордо делать укладку — традиция, которой следовала перед приемами вся сарразакская буржуазия. В Сарразаке было несколько дамских парикмахерских, но с тех пор, как все деревенские девушки стали делать перманент, причесываться у тех же мастеров считалось дурным тоном. Женская половина семейства Лаказ посещала парикмахерскую на улице Кюрсоль, где брали не слишком дорого, а клиентура была вполне приличная. Поэтому-то Анри, хорошо знавший обычаи этого дома, не удивился встрече с Катрин. Сам он не испытывал к ней особой симпатии, но она была связана в его представлении с Жаном, и то, что она, видимо, не хотела быть похожей на остальных членов семьи, придавало ей если не очарование, то по крайней мере известную пикантность.

— Вы возвращаетесь в Сарразак? — спросил он. — У меня здесь машина — она на стоянке, возле фермы Ришмона.

— Спасибо. Но я жду Мадлен. Она делает перманент.

— Вы могли бы найти для этого менее холодное место.

— Меня заинтересовало вот это.

И она указала на журнал, пришпиленный к окошку киоска. Сначала Анри поразил взгляд, а уже потом он узнал лицо. Да и узнал-то с трудом. Овал лица стал более удлиненным, впалые щеки лишь резче подчеркивали заостренность скул, а краешки глаз почти доходили до густой копны зачесанных назад волос. Волосы были все те же — тяжелые, отливавшие красноватым металлом. Волосы и рот. И такой же осталась улыбка, с излишней щедростью обнажавшая зубы… Кровь и снег… Благодаря трехцветной печати, лицо на обложке казалось более теплого, слегка бронзового тона, и все же можно было догадаться, какое оно на самом деле болезненное, даже призрачно-бледное, казавшееся тогда, на перроне, пятном; поэтому в памяти его не осталось даже взгляда, и он только сейчас вновь его обрел.

Катрин что-то говорила ему.

— Я вас спрашиваю, она это или нет. Ведь в газете, кажется, было названо то же самое имя — Жанна Дуаен?

— В газете?

— Да. На прошлой неделе вы дали интервью Ривьеру из «Юго-Западной». Вы говорили о том, какие актеры выступят на фестивале, и упомянули имя Жанны Дуаен. Это та самая? Судя по тексту, она американка.

— Да, она приедет к нам в апреле. Сейчас она в Лондоне.

Журнал был английский, и на нем была изображена Жанна в роли Порции, которую она уже целый месяц играла в театре «Олд Вик».

Когда Анри встречался с Мамби в ноябре, он рассчитывал увидеть и Жанну, поскольку режиссер назначил ему свидание в «Театре-студии Елисейских полей», где его труппа накануне дала последний спектакль — «Варавву» Гельдероде, в довольно неудачной постановке. Но он застал Мамби одного.

Сначала они обсудили контракт: девятьсот тысяч франков гонорара за три спектакля, из них пятьсот тысяч вперед. Муниципалитет брал на себя путевые расходы и расходы по содержанию труппы, а также все материальные затраты, связанные со спектаклем.

— Макеты декораций, — сказал Мамби, — будут готовы через месяц. Как только работы по переоборудованию здания будут закончены, я пришлю вам своего декоратора. Сам я рассчитываю приехать для ознакомления с обстановкой в конце февраля. Мы будем играть в По, Байонне и Бордо… Бертольда Брехта и Миллера. Я сделаю маленький крюк и заеду к вам с двумя или тремя главными исполнителями.

Значит, с Жанной, если она будет участвовать в спектаклях. Жанна в Сарразаке… не в качестве актрисы, а в качестве гостьи. Она приедет на ферму, она сядет за стол Эрнандесов, она увидит фруктовый сад в белом пуху, весеннее солнце над холмом, будет гулять по камешкам вдоль Гаронны…

Мамби вытащил из ящика листок с машинописным текстом.

— Я, кстати, подумал о распределении ролей. Особых трудностей не предвидится… Вот… Во-первых, я сам буду играть члена совета.

— Вы…

Анри не договорил, но Мамби все понял. Он усмехнулся.

— Успокойтесь. Это фарсовая роль. Цвет моей кожи никого не будет шокировать. Или вы считаете, что я должен играть только Отелло? Члена совета, конечно, мог бы сыграть Вермелен, но я хочу приберечь его для роли Кинесия. Он толстый, а Кинесий должен быть очень толстым, даже жирным. Бенами сыграет притана, Феррьер — спартанского глашатая, а Пикар — корифея. Что касается женских ролей…

Анри затаил дыхание.

— Их распределить, конечно, труднее?

— Нет, нет… На роль Лампито, почти немую, но, так сказать, скульптурную, у меня есть молоденькая немка, говорящая с довольно сильным акцентом, который вполне сойдет за лаконский диалект. С Мирриной совсем просто, ее будет играть наша субретка, молоденькая Видаль. Арлетта Пикар будет корифейкой и будет играть в паре с мужем, что в общем-то вполне в духе пьесы. Ти Дьем возьмет роль Калоники. Ну, а Лизистрату, само собой, будет играть моя жена.

— Ваша жена?

— Да, Жанна Дуаен… Вообще-то говоря, бывшая жена. Вы не в курсе? Я разведен, мой дорогой, как и вы. Театральная жизнь — штука жестокая. Мы, конечно, продолжаем работать вместе… хотя я не знаю, сколько это продлится. Она сегодня утром уехала в Лондон. А все потому, что знает два языка: будет там месяц играть Шекспира — до января, пока мы не возобновим «Троянскую войну». Жанна удивительная Андромаха. Когда вы познакомились с ней на Кубе, она ведь уже играла в «Троянской войне», но только служанку и говорила всего лишь: «Ну и ну!» Помните?

— Я… Пожалуй… Кажется, да…

Замужем. Этого следовало ожидать. В свое время об этом, конечно, сообщалось в театральных журналах. Раз их развели, значит, они поженились года три или четыре назад, когда он первый год жил в Марокко. Жанну Дуаен тогда еще мало кто знал, и ее свадьба не вызвала большого шума. Да и Мамби не из тех, кто любит рекламировать свою личную жизнь. Судя по всему, он ничего не знает об их встрече. Это, конечно, могло явиться причиной развода, но тогда Мамби не говорил бы с ним так. Значит, она ничего ему не сказала, а просто вышла замуж, и все. Вполне естественно. Анри злился на себя за то, что это его удивило. Странно, что в своих мечтах он никогда не предвидел такой возможности.

Известие о ее браке потрясло его не потому, что было таким уж невероятным, — наоборот: это был шок, какой вызывает соприкосновение с неопровержимой реальностью. Рука, которой он провел по щеке, слегка дрожала. Мамби передернул плечами.

— Возможно, в ту пору вы ее не заметили. Она только начинала и делала первые шаги в нашей труппе. Кстати, она сидела в самолете рядом с вами. Я помню об этом потому, что на другой день после нашего приезда в Париж она спрашивала, как вас зовут.

И об этом он тоже не подумал. Она ведь не знала его имени. И не спросила его — ни в гостинице, когда они были в номере, ни в даже в минуту расставания. Она не лгала тогда, на перроне. Она ничего не уносила с собой — ни воспоминания, ни надежды; он видел лишь ее бледное лицо, которое уже стало стираться в памяти…

Он очнулся: он стоял на тротуаре бульвара Виктора Гюго в Бордо. Катрин покупала журнал.

— Угостите меня грогом? Мадлен будет занята еще с полчаса.

На террасе кафе «Монтень» она положила журнал на столик.

— Расскажите мне о ней.

— Видите ли, я мало ее знаю. Она была женой Мамби. Недавно они разошлись.

— А Мадлен ее знает?

— Нет, она и не может ее знать. Я познакомился с нею до женитьбы. А почему вы меня об этом спрашиваете?

Она обратила на него взгляд Кассандры.

— Это нетрудно понять.

— Что нетрудно попять?

Вынув из сумочки сигарету, она закурила, прежде чем Анри успел поднести зажигалку. Тогда, на борту самолета, Жанна взяла сигарету таким же жестом заядлой курильщицы. Она курила американские сигареты «Уинстон», в белой с красным коробке. Интересно, пальцы у нее по-прежнему желтые от никотина?

— Как вы намерены вести себя дальше по отношению к Мадлен?

— Вы мне не ответили.

— Ответила. Мадлен или она — вопрос ведь так стоит?

— Не понимаю.

— Вы ее видели с тех пор?

— Кого? Жанну Дуаен? Нет, я не видел ее… пять лет.

— Вот почему вы еще ничего не решили.

— Вы это имели в виду?

— Да. Я наблюдала за вамп, когда вы стояли у киоска и смотрели на ее портрет. У мужчин бывает такое выражение, которое трудно истолковать иначе. Вы жили с ней?

— Можно подумать, что у вас большой опыт в этих делах.

Она раздавила окурок в пепельнице и, не обращая внимания на его сарказм, повторила:

— Вы жили с ней?

— Ну а вам-то какое дело? Пли вы хотите устроить мне сцену ревности? Этим скорее должна заниматься Мадлен. Уж с вами-то, насколько мне известно, я никогда не жил.

И он умолк, вдруг почему-то смутившись. Казалось, фраза, которую он только что произнес, обладала магической силой. Вроде: «Сезам, откройся». На его глазах Катрин, представление о Катрин, облик Катрин — все изменилось. У нее появились грудь, бедра, тело, которого он до сих пор не замечал, не чувствовал. На какую-то долю секунды спазма желания стиснула Анри и тотчас перешла в тошноту, клубком подступившую к горлу.

Катрин закурила вторую сигарету.

— Вы? Помилуйте. Это было бы своего рода кровосмешением, вы не находите? До сих пор я всегда считала, что Мадлен удастся вас вновь подцепить.

— А теперь?

— Увидим. Но торопитесь принять решение, а то как бы не очутиться между двух стульев. Я слышала, что у Лапутжа серьезные затруднения с деньгами.

— У Лапутжа? А он-то какое имеет ко всему этому отношение?

Она уже поднялась и накидывала на голову зеленый шелковый платочек.

— Вы уже принимали первое причастие, Анри?

— Я?.. Нет… А что?

— Пора бы подумать об этом. А то выйдете из возраста.

На кухне у Эрнандесов госпожа Кош рассматривала журнал.

— Почему ты его купила, Лиза? Ведь ты же не знаешь английского.

— Я увидела его на прилавке киоска, где продают «Нувель». Мне понравилась фотография. Как вы думаете, мне пошла бы такая прическа?

— Ни в коем случае. У нее волосы цвета меди, а у тебя — черного дерева. Металл и дерево не обрабатывают одним способом. А потом я всегда тебе говорила, что башня а ла Брижит Бардо, которую ты устраиваешь из своих волос, так же идет тебе, как свинье бретельки. Я бы на твоем месте носила косы.

Роза Эрнандес торжествовала, бурно выражая свое согласие с госпожой Кош.

— Правильно вы ей говорите! Я твержу это каждый день, но она меня не слушает, совсем не слушает! В ее-то годы, в восемнадцать-то лет, кто же носит прическу, как у киноактрисы!

— А может быть, она делает это в угоду своему ухажеру? У тебя есть ухажер, Лиза?

— Ну, отвечай же! Стесняется. Скажи госпоже Кош, скажи!

— Ты же знаешь, мама, что это глупости. Я рассказала тебе это просто так, для смеха.

— Для смеха, для смеха! Знаете, где она была в воскресенье утром? Скажешь?.. Нет? Тогда я скажу! Она ходила к мессе, госпожа Кош! К мессе! Да если отец узнает, он ее тут же убьет! Ведь она некрещеная, и в Испании мы б назвали ее Либертад или Революсьон[17], а здесь, в Сарразаке, потому как была война и тут были фашисты, пришлось записать ее Исабель! А знаете, почему она отправилась к мессе? Из-за поповского сынка!

— Поповского сынка?

— Мама называет так Теодора Гонэ.

— Теодора? Он и есть твой ухажер?

— Мама вбила себе это в голову. Я о нем никогда и словом не обмолвилась. Можете себе представить, как я его интересую!

— Ну а он интересует тебя?

— Имею же я право посмотреть на молодого человека или уж в каждом своем взгляде должна отчитываться?

— Конечно, имеешь… Просто, видишь ли, до сих пор я никогда нс думала о Теодоре как… о молодом человеке.

Губы ее улыбались, но глаза глядели задумчиво. Потом улыбка осветила все лицо.

— Впрочем, а почему бы и нет?.. Но я могу тебя уверить, что Теодор предпочел бы косы.

На дороге хлопнула дверца автомобиля.

— Это Анри, — сказала Роза. — Вернулся из университета. Времени совсем мало осталось. Двадцать минут восьмого. Он едва успеет переодеться.

— Уже?

Госпожа Кош поднялась — на ней было строгое черное платье, собранное на плече и заколотое недорогой брошью. В этой скромной кухне она казалась феей из «Золушки». Она стояла у огня, облокотившись о каминную доску, когда вошел Анри. Он переступил порог и замер, потрясенный гармоничностью линий этого стройного и в то же время пышного тела, переменчивой игрой светотени на ее платье, коже, волосах. И подумал о том, что при виде госпожи Кош не ощутил ничего похожего на спазму желания, овладевшего им в присутствии агрессивной, колючей, по женственной Катрин. И тем не менее госпожа Кош возбудила в нем вполне определенное чувство. Чистое, но одновременно приятно плотское. Хотелось кинуться к ней, сказать, как это принято у испанцев: «i Viva tu madre![18]» или: «i Ay hermosa![19]»

— Вы очаровательны, — неуклюже пробормотал он.

Она повернулась к нему.

— Благодарю вас, мне это известно, но всегда приятно услышать еще раз. Вам нравится мое платье?

— Платье достойно вас.

— Выкройка из «Мари-Клер» и пара ножниц — вот и все.

Он подошел к пей.

— Но это причудливое украшение едва ли сделали вы сами, — заметил он, глядя на брошь. — Я десять лет не видел ничего подобного со времени моей поездки в Оахаку.

— Вы будете разочарованы. Она куплена в Париже. Муж обнаружил ее на выставке мексиканских товаров в «Бон Марше», когда ездил на собрание генерального совета Лиги просвещения. Они заседали на улице Рекамье — «Бон Марше» там рядом.

— Кстати, Роза, а где проходит заседание Лиги борьбы за светскую школу?

— Да в столовой. Они все говорят и говорят, уже целый час. Наверно, скоро кончат.

— Пойду переоденусь.

Проходя через кухню, он заметил на столе журнал.

— Кто это сюда принес?

— Я, — сказала Лиза. — Красивая, правда?

— Да. Это Жанна Дуаен… Я ее знаю.

— Она такая же, как на фотографии?

— Как тебе сказать… Когда я последний раз видел ее, ей было примерно столько лет, сколько тебе…

Примерно столько же лот. Он задумался. Примерно столько же лет, сколько Лизе, разве что года на два больше. Лиза, путешествующая с маленьким черным чемоданчиком… Он передернул плечами.

— Пойду оденусь… Да, кстати, Лиза, если, пока я буду наверху, придет господин Гонэ, попроси его подождать, хорошо? Я обещал подвезти его в Карзак.

И прежде чем Лиза успела ответить, он исчез на лестнице. Госпожа Кош усмехнулась.

— Судьба, Лиза, судьба! Оставлю-ка я тебя с твоей любовью. Пойду посмотрю, как там идет собрание.

При ее появлении в столовой встал один Тастэ. Фоссад сделал похвальное усилие, но вынужден был отказаться от своей попытки. Старомодный смокинг так обтягивал его, что, казалось, вот-вот лопнет.

— Моя жена приехала? — еле выдохнул он.

— Нет еще. Я не знала, что госпожа Фоссад должна за вами заехать.

Кош знаком попросил ее замолчать. Говорил Хосе Эрнандес. Отец его восседал во главе стола, неподвижный как статуя, с сигарой в уголке рта.

— Наши мероприятия, — говорил Хосе, — будут иметь смысл лишь в том случае, если к ним присоединятся все левые силы. Не понимаю, почему вы считаете неприемлемым предложение об объединении всех без исключения демократических организаций.

Из груди Фоссада вырвалось нечто похожее на свист кузнечных мехов.

— Нет, нет! Формулировка «все без исключения» — это маневр коммунистов, которые хотят прибрать к рукам левые силы!

— Но какой же тут маневр? Получается, вы хотите говорить с нами при условии, что разговора не будет! Вот это маневр!

— Если мы вычеркнем «все без исключения», социалисты сразу выйдут из игры, не говоря уже о железнодорожниках, членах «Форс Увриер»…

— Ну, эти уже вышли из игры! Но они вернутся, когда поймут, что их руководители обманывают их.

— Так или иначе, ты ставишь меня в немыслимое положение.

— Твое положение всегда было немыслимым, жирная ты туша! — разразился дядюшка Тастэ. — Так что для тебя это не ново… А потом — мы тебя не задерживаем.

— Если все уйдут, никого не останется.

Хосе что-то писал на лежавшем перед ним листке бумаги.

— Послушайте… Мы можем сформулировать это так: «…призывает все без исключения демократические организации объединиться…»

Кош пожал плечами.

— Трудно будет, дорогой мой Эрнандес. Сомневаюсь, чтобы наш профсоюз мог принять такую резолюцию. Я лично с ней согласен, но ведь речь идет о мероприятиях в национальном масштабе. И не нам диктовать профсоюзам или партиям, как себя вести. Я предлагаю записать: «…призывает всех демократов способствовать…»

— Очень хорошо, — сказал Фоссад. — Призыв к демократам вообще никого ни к чему не обязывает.

Тастэ нервно теребил ус.

— Ну что мы занимаемся схоластикой! Давайте, черт возьми, кончать с этим!

Шариковая ручка Хосе забегала по бумаге и остановилась.

— М-м, — произнес он, — чтобы прекратить препирательства, я готов предложить своим товарищам принять эту редакцию, но в том случае, если после слов «всех демократов» будет добавлено: «в своих политических организациях…»

— И профсоюзных, — сказал Кош.

— В своих политических и профсоюзных организациях…

— Ну, раз уж на то пошло, добавьте: «и философских», — пробурчал Тастэ: — «политических, профсоюзных и философских…»

— Стойте, — сказал Кош. — У нас выпадает Фоссад: он человек беспартийный, не принадлежащий пи в какой организации. А надо, чтобы эта резолюция касалась и его, поэтому добавим: «…а также тех, кто находится на выборных должностях».

— Вы считаете это необходимым? — заметил Фоссад.

— Безусловно. Эрнандес, прочтите, пожалуйста, еще раз.

После того как резолюция была зачитана, Кош оглядел присутствующих.

— Нет возражений? Ну а что мы теперь будем делать с этой резолюцией?

Старик Эрнандес вынул сигару изо рта.

— Снесем в уборную, — сказал он.

Не рассмеялся только Тастэ.

— Он прав. Вы с вашими резолюциями точно мальчишки из хора. Поете, поете, а как дойдет до дела, так никого!

— Ну, к нам ваш упрек не относится, — с обиженным видом заявил Хосе. — Только благодаря организованным нами массовым выступлениям, которые выдвинули профсоюзные и политические требования, Ламейнери заставили отказаться от своего решения отдать земли Пило Сарразаку. Если бы не мы, господин Жожо Фоссад оставил бы рабочих без жилья, зато было бы где играть в мяч.

Жожо открыл рот, и из недр его гортани зазвучал могучий бас, исполненный священного негодования.

— Это ложь! Ваши методы омерзительны, господа! Этот проект устроить стадион, да я — черт побери! — воевал против него с самого начала, и если в конце концов от него отказались, то только благодаря мне, моей активной политике.

— Его активной политике! — с издевкой подхватил Тастэ. — Впрочем, если активность измеряется величиной зада, то он в самом деле активный член муниципалитета, потому что занимает сразу три стула!

Кош постучал ручкой по столу.

— Вернемся к нашей резолюции. В воскресенье мы примем ее на митинге. Ну а дальше?

— Делегация снесет ее мэру, — сказал Хосе.

Тастэ пожал плечами.

— Плевал мэр на твою делегацию! А бумагу твою он снесет в уборную, как сказал твой отец! Знаешь, сколько в этом году коммуна отвалила денег попам? Двенадцать миллионов! На эти деньги можно было бы построить пять школ! Спроси у Коша, пригодились бы ему эти школы, когда он не смог принять в четвертый класс с техническим уклоном треть желающих! А если на участке в Пило построят жилые дома, то ребят станет еще больше. У тебя есть школы, куда их девать?

— Если бы мы сидели в мэрии, в школах не было бы недостатка.

Фоссад нерешительно приподнял руку.

— Позвольте, позвольте! Вот уже три года, как в плане муниципалитета значится строительство школьных зданий. Не наша вина, что министерство финансов до сих пор…

— Еще бы! Разве ваша вина, что вы отремонтировали церковь святого Иосифа? А ведь на эти деньги можно было бы начать строительство школьных здании.

Снова Кош постучал ручкой по столу, требуя тишины.

— Ладно. С резолюцией покончено. А Тастэ все-таки прав. Пока что Бриу вел себя корректно, но у меня такое впечатление, что с некоторых пор он подыгрывает церковникам. Фоссад, я обращаюсь к вам как к республиканцу и антиклерикалу: нет ли у вас впечатления, что мэр что-то замышляет?

И тут произошло нечто удивительное. С Фоссада словно сошел весь жир, и перед присутствующими вдруг предстал совсем иной человек — волевой, озабоченный, упрямый. Даже голос его звучал резче, отчетливее, когда он ответил:

— Хорошо, я раскрою вам карты… Зато в нужную минуту вы будете знать, на кого можно рассчитывать. Я говорю и для тебя, Хосе.

— Давай, давай!

— Так вот, слушайте… Бриу во что бы то ни стало решил сделаться депутатом. Он полагает, что весной парламент будет распущен, а в мае состоятся новые выборы. Поэтому-то он и назначил фестиваль на апрель. Но для того, чтобы пройти от нашего округа, ему нужна поддержка попов. Таким образом, он в руках Ведрина. Одно время он опасался Лассега. И попытался его задобрить. Так родилась эта затея с устройством театра в «Ла Гранжет».

— Говорил я вам, что это неспроста! — воскликнул Тастэ.

Кош перегнулся к Фоссаду.

— Ну а теперь?

— Теперь он тоже кое-что замышляет. Что именно — не знаю, но у святых отцов все кипит, как в муравейнике… Если бы моя падаль-супружница разговорилась, я, может быть, и понял бы, в чем дело, но на нее рассчитывать не приходится. Одно ясно: с тех пор как затея с «Ла Гранжет» провалилась, Ведрин пошел в наступление на Лассега. Возможно, тут и следует чего-то ждать.

— Уф!

Кош потер нос.

— А выборы в мае действительно могут быть? — спросил Тастэ. — Если да, то на этот раз вы не должны валять дурака, как в пятьдесят восьмом. Нужно выдвинуть одного кандидата, и притом антиклерикала… Вы согласны со мной?

Все молча, с застывшими лицами смотрели прямо перед собой.

— Коммунистическую партию, — сказал Хосе, — уж, во всяком случае, нельзя упрекнуть в том, что она когда-либо саботировала единство действий.

— Ну а ты, Жожо, что медлишь?

— Это тонкое дело, господин Тастэ. Выборы в законодательное собрание требуют тактики. Надо знать, под каким лозунгом они будут проходить — война в Алжире или внутренние проблемы… И если внутренние проблемы, то опять-таки будет ли острие критики направлено против правительства или против строя… Если против строя, то можно смело ставить на антиклерикалов. А иначе только сломаешь себе шею!

Не дав Тастэ времени взорваться и излить свое возмущение, Кош спросил у жены:

— Лассег приехал?

— Переодевается. Ты думаешь о нем как о возможном кандидате?

— Ну… это было бы несколько преждевременно. Нет, просто мне нужно с ним поговорить. Мне давно не дает покоя «Ла Гранжет». На прошлой неделе я говорил с чиновником, который занимается у нас театрами, и с представителем Федерации борьбы за светское обучение. То, что Бриу не привлек их к своей затее, в общем-то ненормально. Народный театр нельзя создавать одному.

— Но у нас же есть комитет, — вставил Фоссад.

— Да, для подготовки фестиваля. А дальше? Нужны идеи, средства, люди. У нас в Сарразаке ничего этого нет, да это и не страшно. Однако то, что вы сказали, кое-что прояснило: для Бриу возня с театром — лишь временный маневр. Все это он забросит сразу после выборов, если не раньше. Что же до фестиваля, то, если он удастся, нельзя допустить, чтобы Бриу приписал себе весь успех. Я считаю, что надо все начать сначала, исключив из этого дела муниципалитет, и устраивать фестиваль, скажем, в рамках клубной деятельности коллежа.

— А деньги? Ведь речь идет о нескольких миллионах.

— Можно все сделать и с меньшими затратами. У нас есть кое-что в кассе, да и руководство молодежными и спортивными организациями даст нам субсидию. Что же до Федерации борьбы за светское обучение, то она с радостью отвалит нам изрядную сумму — конечно, в долг, — если увидит, что тут есть перспективы.

— Что вы разумеете под перспективами?

Хитрые глазки Коша стали совсем щелочками.

— Нечто вроде того, что собирался устроить Ведрин… Вам известно, что представляет собой «Ла Гранжет»: фойе, зрительный зал, спортивная площадка, участок, где можно устроить аттракционы… Это ничего вам не говорит, господин заместитель мэра по делам молодежи и спорта? Надо только, чтобы согласился Лассег.

— А он согласен?

— Вот об этом-то я и хочу с ним поговорить, — сказал, подымаясь, Кош.

В кухне был включен телевизор. Сладкий голос Леона Зитрона добродушно предавал анафеме преступления оасовцев, а на экране епископ с кислой миной осенял крестным знамением гроб. Тастэ выругался.

Лиза и ее мать, думая о чем-то своем, рассеянно накрывали на стол, а госпожа Фоссад, толстая матрона с висячими, как у бульдога, щеками, внимательно следила за каждым их движением. Анри, только что спустившийся сверху, стоял, прислонившись к камину. Он наблюдал за Теодором Гонэ, который неловко сидел у стола лицом к телевизору, и забавлялся происшедшей в нем переменой. Лунный свет, исходивший от экрана, озарял почти красивое лицо — красивое, как у молодых героев Радиге, — и, во всяком случае, более юное, чем у того бледного недоноска, который явился сюда однажды с рукописью под мышкой. Это было… — он вспомнил о Жане, и сердце у него сжалось, — это было восемь… девять месяцев тому назад, ровно столько, сколько требуется, чтобы выносить ребенка…

В общем-то, если приглядеться, никаких разительных перемен в Гонэ не произошло: волосы аккуратно подстрижены щеточкой, а не лежат спутанные, как копна соломы; щеки тщательно выбриты; сидит он более прямо, голову держит более уверенно… А его темно-синий костюм, наверно, еще вчера красовался в витрине «Нувель галери» — сто девяносто девять новых франков.

Роза помешала кочергой в камине за спиною Анри… на экране — премьера в «Комеди франсез»… — гвардия салютует саблями какому-то министру… Мальро разглагольствует, стоя между статуей и какой-то важной дамой… Резкий запах жареного вдруг наполнил кухню — это Роза бросила ломтики ветчины на сковородку… два актера на сцене обменивались репликами, которые невозможно было разобрать… зал аплодировал, и звук аплодисментов вторил шипению жира на сковородке.

Взгляд Анри снова остановился на лице Теодора. Он подметил промелькнувшее на нем веселое, задорное выражение, которое лишь подчеркнуло его молодость. И тотчас перед глазами Анри возникла Жанна, Жанна в самолете, летевшем в Майами. У нее было такое же выражение лица, когда она сказала: «Да, я честолюбива, а как же иначе…» Теодор честолюбив, и он уже стал немного пыжиться, хотя и сам, наверно, не подозревает об этом…

Анри вздохнул и перевел взгляд на приближавшегося к нему Коша.

— Господин профессор, по-моему, время ехать.

— Хорошо, хорошо. Вы с нами не едете, Тастэ?

— В Карзак? Никогда в жизни!

— Господин профессор, — сказал Кош, — мне хотелось бы обсудить с вами один вопрос. Могу я с вами поехать? Все равно нашу «дофину» водит жена.

— С удовольствием, дорогой директор, но у меня в машине всего два места, а я обещал Гонэ отвезти его в Карзак. Если госпожа Кош не возражает взять пассажира, может быть, Гонэ поедет с ней?

Лиза разбивала яйца, приготовляя яичницу; в Кицбюэле Перилла побеждал в гигантском слаломе, но Лиза, стоя спиной к экрану, даже не подозревала об этом.

Она включила лампочку под потолком и мазала губы. Теодор закрыл глаза. Его левая рука, казалось, еще ощущала тяжесть и живительную теплоту тела, которое всего минуту назад покоилось на ней. Госпожа Кош бросила на него игривый взгляд… «Glênê — средоточие глаза, зрачок; gliskhros — вязкий, и липкий, и клейкий; glikhomaï — льнуть, цепляться; gloïos — грязный, мерзкий, презренный; glykys — сладкий, томный, приятный…» Он вздрогнул в приступе отвращения, обозвал ее… Но ничего подобного на самом деле он не чувствовал — его переполняла ликующая радость и легкость, ни тени сожаления, восторг — только более острый, более сильный, чем тот, который вызывала в нем Лизистрата или… да, конечно, богоматерь над алтарем.

Они улыбнулись друг другу. Госпожа Кош нажала на стартер.

— Ну как, теперь вы меня уже не боитесь?

Ему удалось найти в себе силы и пробормотать:

— Почему…

— Почему я так себя вела? Видите ли… В тридцать два года женщине приятно бывает кое-что себе доказать… А потом я и вам оказала услугу. Нельзя же оставить вас… как бы это сказать?., нетронутой целиной. Надо было кому-то взять на себя инициативу. Возможно, вы считаете, что я не очень гожусь для этой роли, учитывая мой возраст, мое положение, мою профессию… Не уверена… хотя в данном случае я действовала скорее из материнских побуждений и… педагогических… правда, не без примеси иных чувств… К тому же вы стали таким красавчиком, что, конечно, скоро найдете какую-нибудь девушку и забудете меня.

— Нет, нет!

— Не спорьте! Моя роль кончена. Я передаю вас другой. Прощальный поцелуй — это все, что вы от меня получите… или я от вас, если уж говорить по справедливости. Видите ли, я никогда не обманывала мужа, и даже если у меня иной раз возникало такое желание, возраст уже не тот… Вам тяжело это слушать?

Она погладила его лоб, затем пальцем провела по линии профиля и в заключение по-матерински потрепала по подбородку.

Тяжело? Ужасно, — он вдруг почувствовал это. Неизъяснимая горечь и нежность всколыхнули его грудь, клубком подступили к горлу. В машину проникло ледяное дыхание вечера. Казалось, никогда больше не будет светло.

— Да, — сказала она, — вначале бывает тяжело, но вы увидите, как сладостно потом воспоминание. К тому же я не была слишком требовательна.

На нее смотрели испуганные глаза.

— Что это?.. Что со мной?

Лампочка в потолке погасла.

— Да ничего. Вы просто влюблены. В первый раз это всегда сопряжено с потрясением, но вы молоды, вы быстро придете в себя. И тогда почувствуете, что стали другим человеком.

Фары снова осветили белую от инея дорогу и обындевевшие изгороди. В нескольких сотнях метров впереди, на вершине холма, сверкало огнями поместье Карзак.

Сколько времени они находятся в пути? Теодор попытался вызвать в памяти кухню Эрнандесов, отъезд со двора фермы. Казалось, это было так далеко — далеко, как воспоминания детства, даже, может быть, еще дальше… Просто был в его жизни момент, навсегда канувший в прошлое, отрезок времени, в течение которого он беседовал с госпожой Кош в ее машине.

Как только они двинулись в путь, разговор зашел о *Лизистрате». Госпожа Кош недавно прочитала инсценировку, которую собирались ставить на фестивале, и, забавляясь смущением Теодора, перечисляла изменения, внесенные в текст. Ему это не было неприятно — такое ощущение бывает, когда трогаешь языком больной зуб. Каждый намек щекотал нервы, вызывая острое, непреодолимое желание дотронуться до больного места еще раз.

В какую-то минуту — это вставало как веха из тумана воспоминаний — машина свернула с шоссе на дорогу, ведущую в Карзак, фары выхватили из темноты придорожный крест. Слой белого инея четко обрисовывал железные цветы.

Вот тогда-то она и спросила:

— А ваша подружка? Она когда-нибудь отказывала вам в поцелуе?

Теодор и сам не знал, что ответил. Помнил только, как смутился, и голова у него пошла кругом от всех этих вопросов, которые становились все нескромнее, все требовательнее и залезали в самые запретные уголки его мыслей.

Второй вехой был красный фонарь у переезда, который вдруг начал мигать при их приближении. Госпожа Кош затормозила, выключила мотор, потушила фары. И темнота окутала их.

Она нагнулась к нему. Он почувствовал, как рука ее легла на его руку, и краешком глаза увидел щеку, на которую то и дело падал красный отсвет фонаря. Другой его глаз был слишком близко от нее. А возле самого его рта невидимый рот шептал:

— Правда? Вы никогда не держали женщину в объятиях? Вы никогда никого не целовали?

На переезде зазвонил колокол — он звонил в такт подмигиванию фонаря. Казалось, это пульсирует кровь огромного, задыхающегося, раненого животного.

Кто из них сделал первый жест? В памяти Теодора сохранилось лишь острое до боли сладостное наслаждение, теплый алый рот, бездонная глубина, а за окном — густой мрак ночи, который вдруг разорвали яркие полосы света от проходящего поезда.

Машина въехала в ворота, промчалась по аллее, проехала по двору и остановилась у стены. На ступеньках Кош с Лассегом все еще спорили о чем-то. В передней раздевались Фоссады. Очевидно, они приехали несколько минут назад. Теодору же казалось, что он не виделся со всеми ними целую вечность. Изменились ли они за это время? Что им сказать? И как с ними говорить?

— Вы замерзнете, господа!

Госпожа Кош, поднимавшаяся следом за ним по лестнице, взяла его под руку и подтолкнула всех к дверям.

Вдова жандарма Бриу встречала гостей своего сына у дверей гостиной. Когда госпожа Фоссад подошла к ней, Теодора поразило сходство этих женщин. Те же висящие, как у бульдога, щеки, та же властная складка меж бровей, тот же поджатый рот. Интересно, такие рты тоже целуют? Госпожа Бриу как раз делала вид, будто целует гостью в обе щеки, но Теодор заметил, что ее шершавые губы даже не коснулись их. Хотя обе женщины считались в Сарразаке подругами, эти поцелуи были не столько проявлением чувств, сколько выражением благосклонного превосходства, объясняемого как возрастом, так и местом, занимаемым в муниципальной иерархии.

Мэтр Бриу появился в сопровождении аббата Ведрина. И тотчас завладел Лассегом.

— Ах, дорогой профессор, я счастлив вас видеть. Мне надо с вами поговорить. Прежде чем предаться радостям скромного вечера в кругу нашей семьи, не могли бы вы пройти на минутку ко мне в кабинет?

Аббат Ведрин проводил их взглядом, и когда они исчезли за портьерой, повернулся к Теодору:

— Итак, дорогое дитя, какими новыми успехами на университетской ниве вы собираетесь нас порадовать? Надеюсь, ваше увлечение театром не отнимает у вас много времени. Ведь мы на вас рассчитываем, не так ли? Вы будете гордостью нашего славного дома. Благодарение богу, мы скоро сможем вам это доказать. Просвещенные администраторы пошли навстречу нашим пожеланиям, и мы сможем предложить вам вознаграждение не меньше того, что получают преподаватели в государственных школах, а может быть, и более высокое. Это будет получше театра, уверяю вас, и понадежнее…

Теодор смотрел на аббата Ведрина: до чего же он уродлив, совсем как госпожа Бриу или госпожа Фоссад. Но уродливость аббата не раздражала его. Уродство — это недостаток, и человек, который им отмечен, требует к себе внимательного отношения. Однако сама мысль, что аббат Ведрин принадлежит к числу людей слабых, обремененных недостатками, была новой, неожиданной. Ведь это был сильный, могущественный человек, обладавший страшной и таинственной властью. Слаб он был только в одном отношении, но это-то и казалось сейчас Теодору главным. Он не представлял себе Ведрина в определенной роли, а если бы Ведрин все же принял на себя такую роль, это выглядело бы уж очень мерзко…

Вот Христос в нефе — тот не уродлив. Он хилый, несчастный, страдающий, но не уродливый. Можно было думать о нем и одновременно о госпоже Кош, думать о нем в связи с госпожой Кош или с Лизистратой, на крайний случай попросить у него прощения за свои грехи. Получался разговор человека с богом, радость общения… qui laetificat juventutem meam…[20] A вот с аббатом Ведрином такого общения не получалось. Бедный аббат Ведрин…

— Вы не видели моего мужа, господин аббат?

— Хозяин увел его, дорогая мадам. Мне кажется, они беседуют… м-м… о фестивале…

Это была Мадлен Лассег, появившаяся в сопровождении доктора Лапутжа. Теодор усиленно заморгал, увидев перед собой крупный мясистый рот, высокую грудь, пышное тело, затянутое в бронзовый бархат. Горячая волна крови прилила к его щекам, он словно почувствовал на своих губах жгучий трепетный поцелуи этого рта, плясавшего перед ним, как огромная красная бабочка.

— Я хочу сказать ему все, что я думаю по поводу этой мерзости, господин аббат. Я все-таки еще ношу его имя. И он не имеет права его марать.

— О чем это вы, дорогая мадам?

— Да о «Лизистрате»! Я прочла перевод, который вы мне дали. Это такая грязь!

— Вот, дорогой мой Гонэ, вы и столкнулись с критикой! Мадам, перед вами подлинный виновник всей этой истории, если не считать, конечно, Аристофана. Профессор Лассег лишь переработал для сцены перевод нашего друга Теодора.

— В самом деле?

Взгляд, каким Мадлен смотрела на Теодора, говорил о том, что она ничему этому не верит и, во всяком случае, не намерена иметь дело с такой незначительной личностью. Тем не менее Теодор попытался дать объяснение, запутался, забормотал что-то насчет рукописи, Ренара, настоятеля Барбо, прево Люптона. Ведрин поспешил ему на помощь.

— Он хочет сказать, мадам, что Аристофан — это классик.

— В мое время, господин аббат, классиком считался автор, которого могли читать молоденькие девушки. Надеюсь, вы положите этому конец и не допустите скандала!

— Я, мадам? Это абсолютно не в моих силах! Я лишь позволил себе довести до сведения господина мэра, как взволнованы этим обстоятельством некоторые благонамеренные граждане нашей коммуны; по правде говоря, до такой степени взволнованы, что об этом, как мне сообщили, стало известно даже господину епископу…

Лапутжу явно не терпелось вступить в разговор.

— Чего же он в таком случае ждет, ваш епископ, и почему не отдаст приказа этому трусу Бриу? Ну а профессор — ему нетрудно заткнуть глотку. Вместо того чтобы писать всякие пакости, лучше бы он готовился к своим лекциям, ваш профессор!

— Именно этим, дорогой доктор, он и занимается!

Портьера бесшумно раздвинулась; Анри галантно поцеловал руку Мадлен и не без любопытства окинул взглядом Лапутжа.

— Поскольку вы интересуетесь моими лекциями, вам будет приятно узнать, что в январе я начинаю читать публичный курс по истории Дагомеи. Вы, кажется, жили в этой стране? Пора бы вам немножко с пей познакомиться. Я буду говорить о дагомейской культуре восемнадцатого века в королевстве Абомей.

— Культура в этом медвежьем углу? — расхохотался Лапутж. — Да вы смеетесь! Я десять лет прожил в Дагомее, но за пределами моего участка, моего бледа, нигде не видел следов культуры даже в двадцатом веке.

— Гиппопотамы тоже нигде ее не видят, хотя живут там подольше вашего и, как мне кажется, отличаются большей наблюдательностью.

Но прежде, чем Лапутж сумел что-либо ответить, в разговор вмешалась Мадлен.

— Анри, я хочу поговорить с тобой об этой пьесе. Я только что прочла ее. Это позор!

— Ты стала читать по-гречески?

— Аббат Ведрин дал мне перевод.

— Скажите, пожалуйста! В издании Бюде, господин аббат?

— Нет, Арто.

— Оно немного устарело. В издании Бюде опубликован перевод Ван Даеля — он более смачный.

— К сожалению, мы не так богаты, господин профессор. Я нашел этот старый перевод в одном из шкафов коллежа.

— Понятно. Но у вас, видимо, оказалось немало экземпляров, так как, насколько мне известно, вы дали прочесть пьесу госпоже Фоссад, госпоже Бриу, госпоже Ривьер и, наверно, еще кое-кому…

— Эти дамы столь любознательны.

— Очевидно. Признаюсь, господин аббат, меня радует ваше стремление удовлетворить любознательность этих высокоинтеллектуальных натур, которые к тому же через несколько месяцев смогут пополнить свои впечатления, побывав на спектакле. Представьте себе, наш друг Бриу минуту назад пытался убедить меня, будто он вынужден отказаться от постановки этой пьесы из-за вас!

— Из-за меня, господин профессор?

— Нелепо, правда? Бриу, наверно, чего-то не понял. Он считает, что вы рассердились на то, что я не хочу отдать «Ла Гранжет» в распоряжение некоторых общественных организаций. И в связи с этим он решил расторгнуть наш договор и исключить несчастную «Лизистрату» из программы фестиваля.

У Теодора дух захватило, он не верил своим ушам. Ведрин с огорченным видом покачал головой.

— Вы хотите сказать, господин профессор, что «Лизистрата» не будет показана на фестивале?

— Будет, обязательно будет, господин аббат. Пусть не на фестивале, но она будет сыграна, можете на нас положиться, не так ли, Гонэ? Театр в «Ла Гранжет» будет открыт. Просто мы обойдемся без помощи муниципалитета, вот и все. Могу я предложить тебе бокал шампанского, Мадлен? Вам, доктор, я не предлагаю, вы и так уже навеселе.

И он направился к буфету. Теодор, чувствуя на себе взгляд Ведрина, секунду потоптался — в мыслях у него царил полный сумбур. Затем откуда-то из недр его существа поднялась волна отваги, грудь его расширилась, плечи расправились. Он посмотрел прямо в глаза Ведрину, пробормотал какое-то извинение и последовал за Анри.

Телефон был белый, он стоял на низеньком столике. Шнур змеился по бобрику, лежавшему на полу, тянулся вдоль плинтуса и исчезал за книжным шкафом. Из этого аппарата и должен сейчас раздаться голос Жанны. Он пройдет по всем изгибам шнура, и мембрана в наушнике из белого бакелита завибрирует.

За книжным шкафом шнур продолжает свой путь через сотни километров, под морем, до трубки, которую Жанна будет держать в руке. Этот шнур не прерывается нигде ни на полмиллиметра. Все его атомы соприкасаются, составляя единую цепь, которая тянется к Жанне.

Интересно, электроны бегут по шнуру со скоростью, близкой к скорости света? Анри довольно смутно представлял себе природу электрического тока. Так или иначе, что-то, какая-то частица — молекула или единица энергии, какая-то вибрация — донесет сюда голос Жанны.

Мамби вернулся с двумя бокалами виски.

— Ждать осталось недолго. Она позвонит с минуты на минуту. Я утром передал ей содержание нашего вчерашнего разговора. Полагаю, что она пойдет на это.

— Вы думаете, она согласится играть без денег?

— Она может себе это позволить. Вы знаете, что она подписала контракт с Феллини на это лето?

— Она переходит в кино?

— Пока речь идет только об одном фильме — на время мертвого сезона, но стоит итальянскому кино наложить на нее лапу, и с театром придется проститься! Она уже и сейчас, поверьте, держится как знаменитость.

— Странно, что, будучи американкой, она не польстилась на Голливуд.

— Ну, Голливуд — это уже не так модно… К тому же там очень распространены расовые предрассудки. Это всегда было препятствием для работы в Соединенных Штатах…

— Расовые предрассудки?

— Ну да. Разве вы не в курсе? Правда, вы мало знаете Жанну, и у нее это не так заметно. Надо быть особо чувствительным к такого рода вещам, чтобы увидеть в ней это.

Матовый цвет кожи, крупные рот и нос, острый угол челюсти… Анри внезапно все понял и удивился, что не понимал этого до сих пор… Луизиана… Гаити… труппа Мамби… Ну конечно же!

— Ее мать, — продолжал Мамби, — метиска из Батон-Ружа. Потому-то ее родители и переехали на Гаити. Смешанные браки не вызывают одобрения на юге Соединенных Штатов.

Странно… А в общем что же тут странного? Самое трудное — изменить привычное представление, переделать образ своей мечты: Антримская колдунья превращалась в жрицу африканского культа с примесью bella ragazza…[21] Теперь у Жанны должно быть другое лицо — не бледное, залитое слезами, как на вокзале Аустерлиц, которое он запомнил и которое на протяжении всех этих лет было как бы ее маской. Образ ее становился правдивее и в то же время необычнее, у нее появлялось новое лицо…

Мамби вздохнул и отпил глоток виски.

— Она, без сомнения, бросит меня. Если какая-то роль не привяжет ее к театру. Потому-то меня так и заинтересовала ваша «Лизистрата». Жанне нравится роль, я это чувствую. Если пьеса удастся, я включу ее в репертуар. А Жанна способна остаться из-за одной роли. Таким образом, ваш Сарразакский фестиваль я рассматриваю как выгодное помещение капитала… Вы уверены, что сумеете найти средства, чтобы доделать зал без помощи муниципалитета?

— Абсолютно уверен. К тому же, если понадобится, я готов продать последнюю рубашку.

— Теперь мой вклад: декорации, костюмы, расходы по поездке, гонорар артистам — разумеется, кроме моего и, надеюсь, гонорара Жанны — это составит что-то около миллиона. Трудно, но возможно. Главное, чтобы Жанна согласилась… У нее ведь вложены средства в наше дело…

Анри увидел жест Мамби, прежде чем услышал телефонный звонок.

— Алло!..

Мамби подмигнул.

— Это Лондон… Алло!.. Yes, Maurice Mambi speaking… Right ho!..[22] Алло! Это ты, Жанна?.. Триумфальный успех?.. Браво! Скажи, ты возвращаешься на будущей неделе, как предполагала?.. Отлично… Да, он здесь… Передаю трубку.

Нет, не сейчас, попозже! Анри хотелось задержать руку Мамби и свою тоже. Слишком быстро все получилось, слишком мгновенно. Надо было бы подготовиться… Нельзя же вот так, точно столкнулись на улице.

Но трубка была уже возле его уха.

— Алло! Это вы… профессор? Вы не против того, чтобы я называла вас профессором?

— Алло! Нет…

Как же ему назвать ее?.. Жанна… мадемуазель… друг мой?..

— Я очень рада, что вы нашлись.

Слегка раскатистое «р» и немного растянутый последний слог… Акцент стал менее заметен, и все же это была ее манера говорить.

— Как поживаете… м-м…

Легкий смешок в трубке.

— И вы тоже не знаете, как меня называть… Только не говорите, что вы стали застенчивым!.. Морис нас слушает сейчас?

— Нет.

— Он ничего не знает о той роли, которую вы сыграли в… воспитании моих чувств. Вы ничего ему не говорили?

— Нет, нет!

Взгляд в сторону Мамби, который в эту минуту наливал себе второй бокал виски.

— Могли бы и рассказать, в этом нет ничего страшного. Но мне так больше нравится — я ведь сентиментальна, понимаете?

— Да.

— В таком случае зовите меня Жанна, а я вас буду звать Анри. В театральном мире это вполне естественно. Было бы странно, если бы мы звали друг друга иначе. Мы даже можем быть на «ты», если хотите.

— Я никогда не осмелюсь. Вы же теперь знаменитость, звезда.

— А вы — большой писатель. Увидите, какой успех будет иметь ваша «Лизистрата»!

— Но я не единственный ее автор. Помимо Аристофана существует еще некий молодой эрудит из Сарразака, которому принадлежит перевод.

— И все-таки я сразу узнала ваш стиль, едва стала читать рукопись.

— Как же вы его узнали?

— Сама не знаю… Это ваш взгляд искоса, ваша улыбка… У вас очень красивый рот, Анри, когда вы улыбаетесь.

— Вы это мне уже говорили.

— И вполне искренне. Право же, мне доставит большое удовольствие сыграть вашу Лизистрату. Мне почему-то казалось, что вы думали обо мне, когда писали эту роль.

— Немного… а в общем даже очень много.

— В таком случае, я отплатила бы вам черной неблагодарностью, если бы отказалась от нее.

— Значит, вы согласны приехать в Сарразак и выступить в пьесе… несмотря на все трудности.

— Морис мне рассказал, в чем дело. Значит, святые отцы ставят вам палки в колеса?

— Главным образом один, но этот один стоит десятка.

— Вы еще не знаете канадских священников. А я их знаю. Так что я стопроцентно на вашей стороне. Я не богата, но если вам нужна финансовая помощь, включите меня в список жертвователей.

— Вы, право, замечательный человечек, Жанна. Не знаю, как вас и благодарить.

— В знак благодарности навестите меня. Я буду в Париже в начале января. И если хотите знать, я давно жду, когда вы заглянете ко мне в гости.

Не это она должна была сказать. Заглянуть в гости — зачем? Чтобы побеседовать о добрых старых временах, вспомнить прошлое?.. Но ведь никакого прошлого нет. И потом он с ней никогда не расставался… Впрочем, так ли это? Не расставался он с ее образом, образом, который внезапно поблек, пожелтел, потускнел, как старая фотография в семейном альбоме, как цветок, который слишком долго хранишь… «Цветок, что ты мне подарила…»

— Не знаю, право, смогу ли я в январе вырваться в Париж. У меня будет довольно много работы в университете и в Сарразаке. А потом мне предстоит еще поездка в Марокко. Но, по-моему, вы должны быть в конце февраля в Бордо.

Вопросительный взгляд в сторону Мамби — тот поспешно кивнул в знак подтверждения.

— Совершенно верно. Я должна играть Абигайль в «Салемских колдуньях». Вы придете посмотреть меня?

Салемская колдунья, салемская колдунья…

— Конечно. Вы, очевидно, восхитительны. Эта роль для вас.

— Не уверена. Я бы предпочла играть Элизабет Проктор. Но Морис заставил меня играть Абигайль.

Элизабет Проктор — трагедия воли, Абигайль — трагедия страсти… Скорее Химена, чем Федра. Неплохая тема для сочинения при поступлении в Высшую нормальную школу… И в заключение — Лизистрата, волевая, нежная, страстная и в то же время чистая… Ерунда! Все это литература… Подлинная ее роль — роль маленькой женщины, убежавшей из монастыря с черным фибровым чемоданчиком, в котором весь ее маленький мирок… здоровая американка, живущая в мире никеля и горячих сосисок.

— Вам любая роль по плечу.

Снова смешок.

— Если вы думаете, что это комплимент, то ошибаетесь. Таких вещей никогда не следует говорить актрисе.

— А я как раз думал не об актрисе.

— Вы считаете, что я могу быть чем-то другим? Спросите у Мориса. По этому поводу он вам может немало рассказать. Он еще тут?

— Приступает к четвертому бокалу виски.

— Это слишком! Надо его остановить. Дайте мне его на минутку. Ciao[23], Анри. До скорой встречи.

Вот и все… Часом позже Анри сидел на седьмом этаже здания ЮНЕСКО. У его ног был Париж, но он не видел его огней, в двадцатый раз перебирая в памяти весь этот разговор. Как ни верти, ничего больше из него не выжмешь, даже огорчиться — и то нет оснований. Она все помнит, ни о чем не умалчивает, ничего не прячет — никаких туманных слов или намеков, ничего, что могло бы послужить дорожкой в будущее.

Сто раз Анри представлял себе их первый разговор, и всякий раз по-иному. Среди прочих версий был и телефон, но Анри не думал, что разговор получится такой прямой.

Впрочем, это его не слишком удивило. Он принадлежал к числу людей, которых раздражает медленное развитие действия, мозг их начинает усиленно работать, то опережая событие, то пропуская его вперед, и мысленно они столько раз переживают его, что в какой-то момент перестают отличать настоящую жизнь от воображаемой. Таких людей именуют сумасшедшими, поэтами или лжецами, в зависимости от того, когда у них в голове происходит это смещение — до, в момент события или после.

Все это он за собой знал, но в других случаях в его мозгу всегда как бы горела лампочка. При ее свете он обнаруживал свою неуверенность и потешался над собой. А в случае с Жанной он очертя голову бросился в омут, потушив все огни. Теперь при банальном свете реальности все обрело подлинные контуры, странные и одновременно знакомые — даже более знакомые, чем ему хотелось бы, ибо с тех пор, как он возобновил отношения с Мамби, лампочка зажглась и обнаружилось то, что он предпочел бы видеть менее отчетливо…

— Ты что, увидел там призраки?

Он вздрогнул и обернулся. Голос Вашелье напоминал голос Жана. Кстати, они были во многом схожи. Выпускник Высшей нормальной школы, окончивший ее с отличием через год после Анри, Вашелье слыл несостоявшимся военным. К тому же он был человеком верующим и любил говорить, что является чем-то средним между саблей и кадилом — «во всяком случае по длине», — уточнял он, имея в виду свой рост.

Как только они уселись за столик в ресторане, Вашелье объявил, что он окончательно остается в ЮНЕСКО.

— Ты скажешь, что это неразумно, но что поделаешь: ЮНЕСКО — это Париж, а Париж — мой дом родной. Мне никогда не нравилось жить к югу от Гаронны. Я чувствую себя там пришельцем, еще более чужим, чем в Верхней Вольте или в Судане. Мы почему-то не сумели освоить Юго-Запад. Надо будет написать об этом статью. Ну а ты — ты местный. Ты, конечно, займешь мое место?

— Не знаю. Еще не решил.

— У тебя есть что-то другое на примете?

— Куба.

— Ну, не в твоем возрасте.

— А чем плох мой возраст?

— Для человека твоего возраста это либо еще слишком рано, либо уже слишком поздно. В двадцать пять — тридцать лет ты едешь куда-то, чтобы устроить там свою жизнь. В шестьдесят лет, став членом Академии с декоративной бородкой, ты отправляешься излучать свет французской мысли, но умирать приедешь сюда. Поехать же сейчас — все равно что кануть в небытие, порвать все корни. Поверь, ты привязан к своему полю, так и пасись на нем.

— Но я еще не знаю, захотят ли меня взять в Бордо!

— Декан, по-моему, к этому склонен. У тебя есть враги?

— Едва ли Ренар отвел мне место в своем сердце.

— А у него есть сердце?

История с постановкой «Лизистраты» в «Ла Гранжет», рассказанная за столиком ресторана ЮНЕСКО, когда огни Парижа мерцают у тебя под ногами, звучит довольно комично.

— Заведую тебе, — вздохнул Вашелье. — Ты убежденный антиклерикал, а с такими твердыми взглядами легко жить.

— Я бы этого не сказал.

— А твоя супруга — что она по этому поводу говорит?

— Она в числе ханжей, которые ведут на меня атаку.

— Это от злости. Помирись с ней.

— Я уже думал. Это не просто.

— У тебя есть другая на примете?

— Идиот.

Немыслимо заговорить о Жанне, особенно сейчас. Вообще-то, если бы речь шла о настоящем романе, можно было бы и открыться, но о чем рассказывать, когда, кроме неясных грез, ничего и не было?

— В таком случае, что же тебе мешает помириться с Мадлен? Она совсем неплохая женщина.

— Все упирается в ее среду. Она пленница своих привычек.

— А ты?

— Ну, я, возможно, тоже, но так уж все сложилось. Она по одну сторону, я — по другую.

— Ты слишком много занимаешься политикой. Это болезнь южан.

— Я?

— Да, ты на все смотришь сквозь очки политики, даже на свой брак. Собственно, ты ставишь в упрек своей жене лишь то, что она не соответствует твоему представлению об обществе. Так расширь свое представление. Займись геополитикой, как я…

— И это помогает?

— Бесспорно. Все дело в обобщении. Когда перед тобой встает алжирская проблема, говори о голоде, терзающем наш мир; если тебя хотят вовлечь в дискуссию об избирательном праве или о реформе цен на мясо, пустись в рассуждения о борьбе с неграмотностью в слаборазвитых странах… вернее, не в слаборазвитых, а вступивших на путь экономического развития. Все ценности сразу встают на свое место, и, значит, ты можешь спать спокойно. Ты же понимаешь: проблема слишком обширна, решить ее ты не в состоянии, ты ничего не можешь сделать, можешь лишь иметь представление о ней. Так жить куда легче.

— Какой ты циник!

— Видишь ли, я все это говорю в твоих же интересах. В следующий раз, когда один из твоих зубров явится досаждать тебе проблемой светского обучения, ты расскажи ему о том, как важно контролировать межпланетное пространство. Он сразу поймет, сколь ничтожно то, с чем он носится.

— Это я пойму, сколь я ничтожен.

— Ты веришь в слишком многое.

— Не будем путать: верующий — это ты, а не я.

— Правильно, но я верю лишь в одно. А все остальное вызывает у меня смех. Особенно политика. Нет, серьезно: если ты хочешь стать депутатом или министром, плати за это, и не будем больше на эту тему говорить; если ты хочешь разыгрывать из себя героя Жака Перре в Карибском море, садись на самолет, и желаю тебе попутного ветра! Но если ты хочешь быть профессором в Бордо, то будь им и прими на себя эту роль. Надо же сделать выбор.

Анри ничего не ответил. Он катал хлебные шарики и складывал их горкой.

Двадцать пятого января на дневном заседании муниципалитета было единогласно принято решение передать департаменту все сарразакские архивы. Это было давнее предложение Тастэ, который уже не первый месяц готовил Теодору погибель. До сих пор предложение это неизменно отклонялось. Но Тастэ снова и снова ставил вопрос перед муниципалитетом, предложение его дремало некоторое время на столе президиума и в конце заседания, в числе «разного», бесславно уходило на покой.

На этот раз мэр, ко всеобщему удивлению, поставил этот вопрос первым. Тастэ, который с некоторых пор стал относиться к Теодору с меньшим недоверием, был этим обстоятельством весьма смущен. Но как отказаться от собственного предложения? Это может отразиться на его репутации. К тому же он заранее знал, каков будет исход. Итак, он поднял руку. Каково же было его удивление, когда примеру его последовали не только пять или шесть человек, составлявших оппозицию, но и все члены муниципалитета во главе с Бриу!

Эта легкая победа настолько огорошила Тастэ, что он слова не мог вымолвить. К тому же его опередил Фоссад.

— Господин мэр, я позволю себе обратить ваше внимание на то, что это решение муниципалитета лишает господина Гонэ работы. Он библиотекарь-архивариус, но муниципальной библиотеки у нас, собственно, нет! Если мы заберем у господина Гонэ архивы, его пост будет неоправдан, но, быть может, вы решили дать ему ренту?

— Дорогой друг, — сказал Бриу, — вы очень правильно сделали, напомнив мне об этом. Господин Гонэ, само собой разумеется, будет по-прежнему получать жалованье и пользоваться служебной квартирой, пока не передаст архивариусу департамента все фонды. На это потребуется несколько недель, а может быть, и месяцев. Кроме того, он получит выходное пособие за пять лет службы, что составит весьма кругленькую сумму. И, наконец, в соответствии с законом от тридцать первого декабря тысяча девятьсот пятьдесят девятого года пансионат святого Иосифа в скором будущем сможет предложить ему место с окладом, намного превышающим его теперешнее жалованье.

При упоминании об этом разбойничьем законе Тастэ вскочил и стал бурно протестовать.

Заседание окончилось около шести часов. Фоссад, не задерживаясь, вышел из мэрии, добрался до башни Эскюде и, задыхаясь, взбежал по лестнице. Теодор работал в библиотеке над рукописью «Лизистраты», сравнивая текст с фотокопией, присланной из Лейдена.

— Уф! Ну как, движется работенка? — спросил Фоссад, переведя дух.

— Уже почти две трети сделал.

— В таком случае поторапливайтесь, потому что времени у вас осталось мало.

Светлые глаза Теодора округлились.

— У меня заберут рукопись?

— У вас заберут все. Вопрос решен голосованием. Я защищал вас, сколько мог, но решение принято единогласно. Все фонды передаются в департаментские архивы. В Сарразаке больше не будет архивариуса.

Теодор не мигая смотрел на Фоссада, затем перевел взгляд на рукопись. И с трудом проглотил слюну.

— Что же будет со мной?

— Вы будете работать в пансионате святого Иосифа. У Ведрина теперь есть чем вам платить.

— Да, но… Как же я буду без этого?

Под «этим», конечно, подразумевалась рукопись. Фоссад издал глубокий вздох:

— Эх, бедняга! Тут-то и зарыта собака. Мэр хочет вас приручить. Осла приманивают морковкой. А вас — этой штукой…

— Я что-то не пойму.

— Вы эти дни видели мэра? Он вам ничего не говорил?

— Как же, видел. Он вызывал меня во вторник, но речь шла не об архивах. Он говорил со мной насчет пьесы. Он спросил, согласен ли я с господином Лассегом, что ее следует ставить.

— Ну а вы что ответили?

— Я ответил, что да, конечно.

— То-то и оно!

— Что то-то и оно?

— Ах ты горе мое: глуп как пробка! Да неужто вы не поняли, что мэр спрашивал вас только для того, чтобы вы сказали «нет»?

— Но позвольте, ведь это же глупо!..

— Ну так слушайте. Аббат Ведрин страшно зол на то, что Лассег не разрешил ему пользоваться «Ла Гранжет». И вот теперь он пытается напакостить Лассегу. Он заставил мэра снять вашу пьесу с фестиваля — это вы знаете. Ну а поскольку Лассег все же хочет ее поставить, да еще при поддержке антиклерикалов, вы можете догадаться, что это не очень по душе мэру. И вот он пытается вас поприжать, а через вас прижать и Лассега. Отнимая у вас архивы, он берет вас за горло или, точнее, за желудок.

— Вы хотите сказать, что аббат Ведрин подстроил все это, чтобы заставить меня выступить против постановки «Лизистраты»? Но этого не может быть! Я не могу поверить!

Нет, он верил. Он даже был убежден в этом. Ведрин на все способен. Дядюшка Гонэ был прав. Нельзя доверять ему, надо всегда быть начеку, давать отпор… Но как?

Наверно, это ему за грехи. Теодор уже целый месяц ждал наказания. Дважды в неделю он видел госпожу Кош, когда приходил давать урок Жаку. И самое страшное, что держалась она так, будто ничего и не было. А он после каждой встречи возвращался домой с грузом страданий. Случалось, невыносимая сладость воспоминаний раздирала ему сердце, как шпора раздирает бок лошади… «aïkallô — ласкаю и обольщаю; aïkia — истязание, насилие; haïma — кровь, родство, резня: haïmos — куст, острие, колючка…» Желание страдать ради нее возникало в нем с такою силой, что вечером он не мог работать. В другие минуты он чувствовал страшную пустоту, и совесть начинала потихоньку тревожить его. Но разве госпожа Кош не запретила ему не только надеяться, а даже вспоминать? К укорам совести примешивалась сладкая горечь. И порой он жаждал, чтобы на него обрушилось возмездие, которое избавило бы его от этих мук и этой пустоты.

Однако сейчас, в этом замаскированном, косвенном ударе, он не ощущал отеческой суровости заслуженного наказания. Это был выпад сильных против слабого, один из тех заговоров, когда человек окружен со всех сторон и ему остается либо смириться, либо искать утешения в молитве.

Если бы аббат Лассег был жив! Теодор закрыл глаза, обращаясь мысленно к Жану, к изображению Христа в нефе, к богоматери на алтаре, к Лизистрате, к госпоже Кош… Внезапно силы вернулись к нему. Через несколько минут начнется урок, настанет час сладостной пытки. Потом ему легче будет выстоять.

И схватив латинскую грамматику, Теодор направился к двери. Уже на пороге он обернулся и крикнул Фоссаду:

— Этого не может быть!

Толстые щеки Фоссада заколыхались.

— Не может быть? Пойдите спросите у аббата Ведрина.

Теодор побледнел, выпрямился — внутри у него словно появилось закаленное стальное острие.

— И пойду! И пусть он мне ответит.

Фоссад от изумления вытянул губы трубочкой.

— Ну и ну! Да вас прямо подменили!

Оставшись один, он задумался — открыл рот, провел по нему тыльной стороной руки, потом погладил дряблый тройной подбородок. Огромный живот его затрясся от беззвучного смеха.

Четверть часа спустя он уже был у Анри и рассказывал ему о том, что произошло.

— Я говорю вам это только потому, что все это важно для борьбы с клерикалами. Бриу возглавляет избирательный список, по которому я баллотировался, и я предан ему, но если он позволит клерикалам командовать собой, то кончено — пусть больше на меня не рассчитывает.

Фоссад говорил так, словно выступал на собрании. Анри задумчиво слушал его и прекрасно все понимал. Чувствуя, куда склоняются настроения избирателей, Фоссад действовал, как и подобает политическому деятелю местного масштаба. Поведение Бриу в последние недели показывало, что он намерен делать ставку на поддержание и даже усиление тенденций 1958 года, а именно на то, что заключение мира в Алжире отодвинет на задний план все прочие проблемы, и в частности школьную. Раз так, Фоссад опасался, что его потерпят, пока он нужен, а потом при первой же возможности постараются вышвырнуть за борт. Необходимо было доказать, что он что-то значит, для этого, по крайней мере в кантоне, надо было выдвинуть школьную проблему на передний план, как главный пункт в платформе оппозиции. Поэтому-то он и пытался сейчас вызвать общественное возмущение, спровоцировать скандал.

Мысль, что кто-то хочет использовать его в своих целях, претила Анри, но он решил закрыть на это глаза. Утром в университете Ренар был с ним необычайно, настораживающе мил — так кот облизывается, готовясь выпустить когти. Он, конечно, понимал, что Лассег выставит свою кандидатуру на замещение должности, которую освободил Вашелье. Чтобы разрушить его махинации, достаточно было отправиться на Кубу. Там, за океаном, на расстоянии нескольких тысяч километров, никакие громы Ренара не смогут его настичь — они покажутся такими же безобидными, как извержение вулкана на каком-нибудь острове в Тихом океане. Нелегко противостоять такому соблазну — бежать из этих пропыленных декораций, открыть для себя другие горизонты, и пусть эти ничтожные паяцы сколько угодно размахивают руками на своей крошечной сцене, затерянной среди огромных континентов. Геополитика Вашелье очень помогала.

Но нет! Нельзя бежать от Ренара. Это было бы бессмысленно и ничего бы не дало. И потом нельзя превращаться в пешку, которую передвигают с места на место. Ведь рушится все, что тебя окружает, что тебя держит, и гораздо сильнее, чем ты думаешь. Преподавание состоит из мелочей, которыми нелегко пренебречь, из мелочей, которыми насыщена жизнь. Успехи в работе над диссертацией какого-нибудь преподавателя из интерната, нестриженого, странного, угловатого, нелепый перерыв, ставящий под угрозу труд четырех или пяти лет; возможность сделать из пытливого обитателя далекого Яунде или Абиджана кандидата наук: составление размножаемых на гектографе программ; курсы лекций для Национального союза студентов Франции; выпуск бюллетеней; совещания за круглым столом; комитеты, семинары; профсоюзная деятельность… А потом — коллеги, люди с кисло-сладкими улыбочками, стремящиеся вырваться из безвестности, будоражащие твой ум, не дающие покоя и не ведающие участия, чья дружба подобна фабрике смерти, которая пожирает все новых людей и никогда не может насытиться… Ренар был слишком большим скрягой, чтобы можно было просто так отдать ему все эти сокровища.

В тот день, немного позже, Анри был принят деканом.

— Дорогой коллега, настало время, когда вы должны сказать мне, намерены ли вы остаться с нами. В будущем месяце совет должен решить, кто займет место господина Вашелье.

— Вы полагаете, господин декан, что на факультете действительно хотят меня оставить?

— А какие у вас есть основания для опасений? Ни у одного из двух других кандидатов нет ваших ученых степеней.

— Дело не в степенях. Я боюсь оппозиции иного рода — например, политической.

Лицо декана стало жестким.

— Не понимаю, что дает вам право так говорить. К чести нашего университета, он пока стоит вне политики, чего не скажешь о других учреждениях.

— И тем не менее в кулуарах наверняка ведутся кампании.

— Безусловно. По правде сказать, одна такая кампания направлена против вас, но отнюдь не из политических соображений. Кое-кто из наших коллег считает, что вы… слишком литератор и недостаточно историк. Но это расплата за успех. Право же, вам нечего волноваться. Поэт может быть превосходным профессором. Возьмите, к примеру, Анжелье, Левайяна…

Значит, он угадал. Ренар повел кампанию против поэта. Недаром он прогуливается с экземпляром «Девственного Эроса» в кармане — и где он только его достал! Это творение молодости — сборник стихов, которые Анри написал в первый год своего пребывания на Кубе, — не могло способствовать успокоению набожных душ, а их в университете было хоть отбавляй. Просто поразительно, сколько свободомыслящих христиан жонглирует самыми опасными идеями, соприкасается с ересью и предательством, выступает против епископов, участвует в революционной борьбе — читай: антиклерикальной, — но пятится при малейшем намеке на вольнодумство. Вольнодумцев они рассматривают как пятую колонну, угрозу изнутри. Один верующий коллега сказал как-то Анри: «Через четыреста лет до церкви наконец дошло послание Лютера». Не только Лютера. Дожив до той поры, когда назрела необходимость и ей проводить реформу, церковь обзавелась собственными активистами — правыми и левыми, собственными пуританами и методистами…

Анри не так уж дорожил «Девственным Эросом». Он написал эту книгу, находясь под влиянием Этьембля и Рембо. И хотя не отказывался от своего творения, но немного жалел, что поддался соблазну и избрал легкий путь языческой эротики, чуждой его натуре. Уж если быть откровенным с самим собой, он не мог не признать, что доводы Ренара попали бы в цель, будь на месте его, Анри, другой человек.

В этом-то и заключалось коварство кампании. Человек всегда безоружен перед самим собой. Но как объяснить это декану? Говорил он, конечно, искренне. Он не принадлежал к числу людей, способных увидеть зло, даже если оно и есть. Но как защищаться, не переходя в атаку и в то же время не ставя себя в положение более слабого? У Анри было такое ощущение, точно он сражается с тучей пуха — чем-то легким, неуловимым и удушающим. Он почувствовал, как в нем нарастает ярость. Никто не намерен с ним сражаться — просто хотят, чтобы он отступил без борьбы. А не принять боя значит капитулировать. Прекрасно. Выше штандарт!

— В таком случае, господин декан, я буду чрезвычайно польщен, если факультет решит оставить меня.

Сколько бы Анри ни говорил себе, что никогда не поздно передумать и уехать на Кубу — иными словами, подать в отставку, он не мог скрыть от себя важности этого решения. Стрелки переведены, пусть даже потом можно будет дать задний ход и вернуться на главный путь. Паровоз Лассега двинулся по местной Сарразакской ветке, где тяжело маневрировала цистерна Фоссада.

Он не без симпатии посмотрел на толстяка.

— А где сейчас Гонэ?

— Пошел на урок к Кошам. Он будет там занят по крайней мере до восьми.

— Я навещу его попозже. Как вы думаете, Бриу еще в мэрии?

— Да, наверняка. Сегодня он подписывает бумаги. А что? Вы хотите с ним поговорить?

— Конечно. Лучше всего идти к истоку. Подождите меня у Кошей. Я недолго.

После того как полицейский Видаль впустил Анри в кабинет мэра, хозяин и посетитель долгое время выжидающе молчали. Еще не было произнесено ни одного слова, но взгляды сказали им обоим, что они — противники. Первым сдался Бриу.

— Дорогой профессор, чем обязан удовольствию вас видеть?

Анри опустился на диван в стиле Людовика XV, вытащил трубку и закурил.

— Сегодня, господин мэр, у меня было четыре часа лекций, и я очень устал.

— А я, дорогой профессор, выступал утром в суде, днем председательствовал в муниципалитете, а вечером должен быть на обеде, который дает Ротари-клуб в Либурне.

— Значит, мы оба устали, а потому давайте без церемоний. Ближе к делу. Господин мэр, могу ли я просить вас не заниматься тем, что вас не касается?

— Как? То есть…

— Вы меня правильно поняли. Я ставлю у себя в театре пьесу. Это вам не нравится, но мне наплевать. Итак, все ясно. А раз ясно, нечего давать людям подножки.

— О ком вы говорите, дорогой профессор?

— Прежде всего о самом себе. Вы пытались сорвать постановку пьесы, сняв ее с фестиваля. Таким образом вы заставили меня потерять время и осложнили мне жизнь. А теперь вы хотите взять меня хитростью, подвести под удар моего коллегу и друга Теодора с помощью методов, которые едва ли можно назвать честными.

— Если вы намекаете на передачу Сарразакских архивов, то вы ошиблись адресом, мой дорогой. Автор этого предложения — ваш друг Тастэ!

— Ну а вычеркнуть «Лизистрату» из программы фестиваля вас заставил аббат Ведрин? Да у вас настоящий талант скрываться за чужими спинами, господин мэр!

— И тем не менее это правда! Не моя вина, что я окружен разного рода фанатиками: антиклерикалами, клерикалами, фашистами и антифашистами. Поверьте, нелегко руководить городом, когда вокруг тебя люди, не считающиеся с мнением других. Уж вам-то, человеку интеллигентному, следовало бы это понимать. Если я уступаю по вопросам в общем второстепенным, для того чтобы сохранить хоть какое-то единодушие в главном, думается, я делаю правильно.

Пепельница находилась на столе мэра. Анри поднялся с дивана, чтобы выбить трубку.

— Знаете что, — сказал он, — я предпочитаю десять фанатиков вроде Тастэ, или даже вроде Ведрина одному мудрецу вроде вас. Ведрин по крайней мере старается не ради собственной выгоды, а ради чего-то более возвышенного. Представления его искажены, но искажены верой. Все, что он делает глупого или грязного, объясняется своеобразной любовью. Тогда как вы — вы олицетворение расчета, эгоизм в обличье человека, подделка, обман. Вы говорите о клерикалах и антиклерикалах. Если бы верующие и неверующие — те, для кого религия имеет принципиальное значение, — остались один на один, они, возможно, время от времени устраивали бы варфоломеевские ночи, но в конце концов договорились бы. А так им мешают договориться лицемерные политиканы, к которым принадлежите и вы, господин мэр, политиканы, которые ни разу не сумели предотвратить резню, а, наоборот, пожалуй, только разжигали ее, зато у вас совесть чиста: вы уважаете все мнения, хотя на самом деле не считаетесь ни с одним.

— Вы не демократ.

— Нет, я историк. А потом — если вы олицетворяете собой демократию, то я предпочитаю диктатуру.

— Пластикеры метили точно.

— Вы намекаете на бомбу, которая взорвалась в мае? Хотите доказать этим свою приверженность демократии? ОАС против ЮНР — тут я склонен видеть, как говорят у нас в газетах, сведение счетов между «своими».

— Ну и сравнение!

— Что поделаешь, я человек несветский. Никакого воспитания, никакого умения вести себя, никакой породы — ничего. Я не умею драться по-джентльменски, как вы. Не надо на меня за это обижаться, ведь я провел пятнадцать лет в странах, где не привыкли сначала расточать любезности противнику, а потом бить его. Среда всегда налагает отпечаток на человека.

— Вы мне угрожаете?

— Разве я произвожу такое впечатление? Успокойтесь, теперь, когда с одной стороны вам угрожают басовцы, а с другой — я, что бы ни случилось, вам гарантирована роль мученика.

Выйдя на улицу, Анри поморщился. Перестарался; слишком много было слов и объяснений. Надо было держаться жестче, но не пережимать, заставить Бриу поволноваться, а не провоцировать его. Если человек не трус, в нем всегда можно пробудить подобие мужества. Поэтому самое правильное — по-настоящему разозлиться и дать волю темпераменту. А когда пытаешься изобразить ярость, как правило, перехватываешь через край. Но злость трудно бывает вызвать. Анри знакомо было это чувство, когда где-то внутри черепной коробки происходит взрыв, ударяет в плечи и как бы приподнимает их, точно крылья; это бывало у него в самые неподходящие минуты, но ни разу в присутствии таких людей, как Бриу, которые вызывают не ярость, а скорее тошноту и уныние.

А потому вид Фоссада и Коша, смакующих помероль, который директор коллежа недавно разлил по бутылкам, вызвал у Анри чувство неизъяснимого облегчения.

— Ему еще надо постоять годика два, чтобы прошла терпкость, — заметил Фоссад.

Вытянув губы дудочкой, Кош дегустировал вино.

— Не уверен. Мне, например, нравится этот привкус. От пего немножко пощипывает нёбо.

— Пощипывает, да еще как!

Па совет призвали Анри, и тот, отхлебнув глоток, задумчиво поболтал вино во рту.

— Если бы мы были в Париже, я бы счел ребячеством пить такое вино. Оно слишком молодое. Но здесь мы можем позволить себе такую роскошь. Главное — определить его достоинства. Это, конечно, не первоклассное вино. Кош, у вас есть байонская ветчина?

Острый запах ветчины пересилил привкус вина — так объезженный жеребец перестает вскидывать задом и переходит на спокойную рысь. Анри не без удовлетворения посмотрел бокал на свет.

— Я только что разнес в пух и прах Бриу.

— И все равно недостаточно, — сказал Кош.

Фоссад смущенно улыбался краешком рта.

— Он, наверно, в ярости?

— Надеюсь. Может быть, это заставит его сделать одну глупость, и уж тогда, клянусь, я его добью.

Теперь Фоссад улыбался другим краешком рта. Анри положил себе на тарелку кусок ветчины.

— А где Теодор?

— В соседней комнате, с Жаком и моей женой, — ответил Кош. — Заканчивает урок.

— Ну как он?

— Держится довольно бодро. Но Ведрин его, конечно, выгонит.

— Что можно для него сделать?

Лицо Коша просветлело, и глазки его загорелись.

— Все очень просто, я ему уже об этом сказал: он может стать учителем. Ему надо только подать заявление в научную инспекцию. Год или два он будет замещать других, потом получит свидетельство, пройдет стажировку и — хоп! — одним педагогом станет больше.

— Но как же так! Сын попа — и вдруг учитель, не слишком ли это? Ведь предварительно, наверно, проверяют анкетные данные.

— Это я беру на себя. Инспектор начальных школ меня послушает. А Тастэ, который заседает в комиссии от нашего кантона, едва ли пойдет против своей совести и станет чинить препятствия.

— Вы все предусмотрели.

— О, я об этом давно думал. Я всегда считал, что этот парень не окончательно погиб для нас. Когда Бриу в прошлом году прислал его ко мне давать уроки, я воспользовался этим, чтобы подготовить почву. Ведрин сделал остальное. Теперь плод созрел.

— И все же слишком много в нем еще этой святости.

— Это условный рефлекс. Но сидит он в нем неглубоко. Исчезнет после первой же промывки мозгов.

Промывка мозгов… Анри поморщился. И все-таки это его не возмутило. Он думал сейчас о последней воле Жана: «Ты отвечаешь за эту душу». Что же из этого следует? Если я отвечаю, значит, на мне все и лежит. Я заранее принимаю на себя ответственность за все, что может произойти, но того, что может произойти, никто не в силах предугадать заранее, даже Жан… а тем более Кош.

— Промывка мозгов… Ну и выраженьице!

— Зато вполне подходящее. Я просто хотел сказать, что религия не въелась в него. Она держится потому, что он погружен в соответствующий раствор, потому что следует привычному ритуалу, но стоит поместить его в здоровую среду, и все это облупится, сойдет, как плохая краска. Поверьте, я видел таких.

— Каких?

— Таких, которым я помог от этого избавиться. Надо было мне стать миссионером. Да ведь, собственно, я и есть миссионер — миссионер, проповедующий антиклерикализм. Я выискиваю глубоко запрятанные призвания, пробуждаю их к жизни, развиваю их. Три четверти моих помощников были в свое время обращены мной. Среди них есть такие, которые стояли далеко от нас, гораздо дальше, чем Теодор. Что же до него, то увидите, через четыре-пять лет он будет у нас штатным преподавателем. А со временем станет директором сарразакского лицея.

— Сарразакского лицея? Не слишком ли быстро вы шагаете?

— А почему бы и нет? Эх, вы, маловер!

Тут появилась госпожа Кош в сопровождении Теодора и Жака.

— Господин Гонэ согласился пообедать с нами. Господа, может быть, и вы задержитесь? Я угощу вас гусем, которого я законсервировала в прошлом году.

Фоссад почмокал увлажнившимися губами, но почти тотчас уголки его рта жалобно опустились.

— Меня жена ждет, — вздохнул он.

— Меня тоже, — сказал Анри, — но только так давно, что, наверно, и ждать перестала.

— Я верю в бога, — заявил Теодор.

— Со мной дело обстоит сложнее, — сказал Анри, — я в него не верю, но он не оставляет меня в покое. У меня такое впечатление, что он недолюбливает меня.

— Sic enim dilexit Deus mundum, ut filium suum unigenitum daret…[24]

— Поскольку он не существует, это ne так уж важно, просто как-то неприятно, потому что не знаешь, с какой ноги с ним танцевать.

— Я знаю эту фразу и по-гречески…

— Он и досаждает-то мне как раз тем, что не существует. Правда, если бы он существовал, то было бы, наверно, еще хуже, потому что я не верю в него.

— Hutos gar êgapêsen ho Theos ton kosmon, hôste ton huïon ton monogenê edôken… [25]

— Собственно, в бога нельзя поверить, если не веришь в него… Вот.

— Я хочу пить, — сказал Теодор.

— Сейчас приготовлю еще немного пунша, но только по-гвиански.

Анри жил на втором этаже фермы Эрнандесов, старинного дома, издавна принадлежавшего семейству Лассег. Тут его мать провела свои последние годы., Приезжая в отпуск, он неизменно останавливался в комнате, уставленной книгами, где жил, когда еще был школьником. Он привозил туда из своих путешествий то что-нибудь из мебели, то циновку, то безделушку. Плетеный бар из пальмовых листьев прибыл с Кубы.

На баре стоял допотопный телефон. Проходя мимо, Анри с улыбкой погладил его. Телефон зазвонил около десяти, когда Анри вернулся домой в сопровождении захмелевшего Теодора, который согласился зайти к нему после обеда у Кошей выпить стаканчик вина. Звонила Мадлен.

— Алло, Анри… Ах, ты, значит, дома! Я уже несколько раз звонила тебе сегодня, но никто не отвечал.

— Я обедал в гостях. Чем могу служить?

— Анри, это правда, что ты подал заявление на замещение вакансии в университете?

— Тебе это уже известно? Телеграф в местных джунглях работает отлично. Это опять аббат Ведрин тебя просветил?

— Нет, я была сегодня днем в Бордо. И встретила Лабурдета. Он, видимо, считает, что ты пройдешь.

Лабурдет занимался современной историей, и, по всей вероятности, именно он будет докладывать совету о кандидатах на замещение вакансии по кафедре истории колонизации. Анри знал его по лицею Мишеля Монтеня, где тот преподавал. Лабурдет защищал диссертацию на тему о винном рынке Бордо в XIX веке. Эта милая специальность наложила отпечаток на его характер — он был человек покладистый, остроумный и веселей.

— Лабурдет — оптимист.

— Но это серьезно? Ты в самом деле подал заявление?

Голос ее звучал взволнованно. Анри это почему-то разозлило.

— Ну а тебе-то что?

— Я подумала… не означает ли это…

— Это означает, что я подал заявление, — и все, точка. Нигде не сказано, что они возьмут меня.

— Но ты остаешься, ты хочешь остаться?

— Послушай, я подал заявление, чтобы насолить Ренару. Что же до остального, то я еще ничего не решил, хотя в одном ты можешь быть уверена: я все сделаю, чтобы насолить Ведрину, Бриу… и прежде всего тебе!

— Анри!

— Да еще доктору Лапутжу, конечно!.. Чуть не забыл про него… Передай ему, что я очень огорчен и искренне сочувствую: придется ему еще какое-то время тебя потерпеть.

Но на душе у Анри было не очень хорошо, когда, произнеся эти слова, он бросил трубку. Мадлен, наверно, плачет сейчас. Она становится некрасивой, когда плачет, такой некрасивой, что просто сил нет. Вернувшись из Бордо, она все это время, должно быть, ждала разговора с ним — сидела у себя в комнате, тешась смутной, нелепой надеждой. Время от времени она спускалась в большой мрачный вестибюль дома Лаказов и вызывала номер сто шестнадцать.

— Не отвечает, мадемуазель? Позвоните еще…

А когда дозвонилась, получила душ. Как это низко… Нельзя сказать, чтобы ему было стыдно, но как-то неприятно. Разочарование — ужасная штука, от которой все в тебе восстает. Ребенок, у которого отобрали кусочек постного сахара; щека, подставленная для поцелуя и получившая взамен пощечину; праздник, заканчивающийся унылой тоской… Удар дубинкой — пожалуйста, но не тогда, когда человек доверчиво тянется к тебе. У Мадлен должно было хватить здравого смысла не звонить ему, но она сделала это от чистого сердца. Ее эгоизм объяснялся своеобразной наивностью, наивностью почти детской… В ее возрасте это даже не забавно. Какая участь ждет ее?..

Анри вздрогнул. Теодор, полулежа в кресле, мутными глазами смотрел на него.

— Пожалуйста, двести тринадцатый, мадемуазель.

Три звонка. Он сразу узнал голос.

— Это вы, Катрин? А Мадо где-нибудь поблизости?

— Алло, Анри? Нет. Она поднялась к себе… Нельзя сказать, чтобы на нее сейчас приятно было смотреть. Что вы ей сделали?

— Да ничего… Просто был немного груб. Скажите ей, что я сожалею об этом.

— А вы не хотите сами ей это сказать?

— Нет, нет… Передайте, пожалуйста.

Трус! Это позволяло не вступать в объяснения, ни к чему не обязывало, а совесть успокаивало. На другом конце провода Катрин молчала, но Анри казалось, что он слышит ее мысли.

— Я зайду к ней завтра утром.

— В котором часу? А то у нас завтра портниха.

— Ближе к полудню. В десять часов у меня свидание в «Ла Гранжет» с подрядчиком и архитектором.

— Дело движется?

— Работы должны быть закончены через две-три недели. Мамби приедет смотреть зал двадцать седьмого февраля.

— Я видела, что он играет в Бордо двадцать шестого. А она тоже приедет?

— Кто?

— Ваша подружка.

— Не говорите глупостей.

— А вы решайтесь. Пора.

Доставая бокалы из бара, Анри нахмурился. Катрин сказала правду. Он должен на что-то решиться. Мадлен-и-оставаться или Жанна-и-уезжать. Вопрос был, собственно, не в выборе, а в том, чтобы обрести реальную почву, оторваться от мечты. У его будущего два несовместимых лица — они возникают поочередно, но ни одному не удается затмить другое. Вместе с тем думать об одной значит исключать другую. Каждая послушна своей логике, степень реальности у них разная. Сопоставить их невозможно. При одной мысли о том, что Жанна приедет в Сарразак, ему становилось не по себе. Тогда что-то исчезнет из его жизни — Жанна или Сарразак.

Да и существует ли Жанна? За последние недели она расщепилась на множество противоречивых образов, и он не в силах задержаться воображением ни на одном из них. Ничего не осталось от того видения, которое пять лет преследовало его. Маленькая фигурка на перроне вокзала… Под часами, исчезавшими во мраке, остался пустой перрон.

Он протянул Теодору бокал.

— «Я хочу вам напомнить мечту, отлетевшую, не оставив в душе следа…» Кто это сказал?… По-моему, Расин.

— Не знаю. Гомер тоже сказал что-то в этом роде: «skiê eikelon ê kaï oneirô…»[26]

— Вы видите сны по ночам?

— Да, и часто, но стараюсь не увлекаться фантазиями. Я все время слежу за собой.

— Но вы же не можете следить за собой, когда спите.

— Когда я был моложе, я иногда не спал ночами, чтобы увидеть сон наяву. Но мне это так и не удалось.

— Мне тоже. Очень обидно.

— Почему?

— Мечтать наяву — все равно что видеть сон. Погружаешься в мечту, сам того не замечая. И становишься пленником своей мечты.

После первого же бокала пунша разговор стал более вязким. Реплика наслаивалась на реплику без всякой внутренней связи.

Кажется, они говорили о женщинах. Теодор высказывался непринужденно, но не без горечи. Он привел несколько женоненавистнических цитат из Еврипида. Анри же пустился в рассуждения о вечной женственности.

— В созидании участвует всегда одна женщина. Она как матка у пчел. Можно подумать, что их много, но это оптический обман. Все остальные не настоящие. Мужчину пленяет в женщине лишь собственное отражение, которое он видит в ее глазах, — причем, в глазах той, единственной женщины. А глаза у нее фасетные, как у пчелы. Вот почему в каждой женщине каждый мужчина видит что-то от себя. Но это лишь иллюзия, скрывающая улей, соты, матку, продолжающую род, и самцов, которые подлежат уничтожению…

— «Она к себе мужей приковывает взоры, цветущим городам приносит злую гибель, жилища мирные пожаром истребляет…»

— М-м… О ком это вы, дорогой друг?

— О Елене. Так Гекуба говорит о ней в «Троянках».

— Ну, это она из зависти. Гекуба была не теща, а сущая ведьма. Как раз в «Троянках» она радуется, услышав, что Менелай намерен без суда убить Елену, и видит в этом доказательство существования бога. Помните… «Кто б ни был ты, о Зевс!»

— Hostis pot’eï sy, dystopastos eidenaï, Zeus…[27]

— Не теология, а сущая чушь. Заметьте, даже в те времена это казалось чушью, тем более что Гекуба говорит о нем: «…людей ли смертных разум, необходимость ли природы…» Старик Еврипид был как я — он не верил в бога.

Но Теодор заявил, что он — верит.

Пунш по-гвиански отличался от пунша по-мартиникски лишь чем-то едва уловимым. Анри как раз заканчивал его приготовление, когда от дальнего взрыва зазвенели пустые бокалы на полочке бара.

— Гром? — заметил Анри. — Зевс сердится.

Теодор с трудом поднял палец.

— Нет, это фе… фей-ер-верк… по случаю праздника.

— Какого праздника?

— Праздника… двадцать пятого января по случаю обращения святого Павла.

— Какой же это праздник?

— Обращение грешника — самый большой праздник… Аллилуйя! Он спасен. Veni, creator Spiritus… mentes tuorum visita… impie superna gratia… quae tu creasti pectora…[28]

— Аминь, аминь… Хватит, хватит!

— Надо заняться вашим обращением, брат мой!..

— Ну уж нет! Прошу вас, увольте!.. Тем более после пяти или шести бокалов пунша! Я сейчас особенно подвержен метафизической скорби. Вдруг поддамся! Чур меня, чур!

Анри все это скорее забавляло, чем раздражало, хотя ясно было, что Теодора не так-то просто остановить. Еще немного, и все это перестанет быть забавным. Удивительное дело, как трудно бывает в выпивке сохранить меру. Стоит оторваться от земных забот и воспарить, как возникает новая опасность — впасть в удручающее скудоумие, стать похожим на испорченный автомат. Словом, пора было покончить с этим опьянением, в котором уже не было ничего божественного.

— Еще немножко…

Теодор, даже не поморщившись, послушно проглотил целый бокал вина, который протягивал ему хозяин. Изо рта его почти тотчас перестали вылетать членораздельные звуки, голова качнулась на грудь, глаза закрылись. Анри уложил его в кресле, подставил стул под ноги, подложил подушку под голову и направился к окну, намереваясь его открыть.

Но окно распахнулось ему навстречу. На улице раздался оглушительный грохот, словно гигантской линейкой ударили по столу, резонирующему, как собор. Рамы влетели в комнату, и стекло рассыпалось на мельчайшие кусочки — по всему дому пошел звон.

Анри почувствовал на своем лице ледяное дыхание воздуха, врывавшегося через разверстое окно. На руке он увидел красный рубец, который стал пухнуть и наливаться на глазах. Крупная капля крови упала на паркет, за ней другая.

— А, черт!

Анри кинулся к окну. Из другого крыла здания до него донесся смутный гул голосов. На дороге, белой от инея, он заметил чью-то тень.

А Теодор даже не шелохнулся. Хмель полностью слетел с Анри, он вытащил из шкафа носовой платок и попытался перевязать себе руку.

Кто-то бегом поднимался по лестнице. Он подошел к двери, чтобы открыть. Лиза вскрикнула, увидев его окровавленную руку.

— Вы ранены?

— Ерунда. Что происходит? Пластикеры?

— Да, они подложили бомбу под окном Хосе. С ним ничего не случилось.

— А раньше? Я слышал еще один взрыв!

— Кажется, это в помещении профсоюзного центра. Два товарища Хосе только что приехали оттуда на велосипеде. Насколько я поняла, они встретили этого типа, когда он бежал от нас.

— По-моему, я тоже видел его. Они внизу?

— На кухне вместе с Хосе.

— Я сейчас спущусь к ним.

Он схватил куртку на меху, висевшую за дверью, и поманил пальцем Лизу.

— А тебе я поручаю вот этого.

— Кого? Ой!

Увидев Теодора, она попятилась и побледнела.

— Что с ним? Надеюсь, он…

— Он пьян, как сапожник. Не трогай его пока. Когда он проснется, дашь ему крепкого черного кофе и две таблетки аспирина.

И Анри сбежал вниз по лестнице.

Когда на рассвете, небритый, смертельно усталый, Анри вошел к себе в комнату, Теодор лежал на постели, а Лиза прикладывала ко лбу его компресс.

— Поймали?

— Что?.. Нет, но мы знаем, в каком направлении они исчезли. Это, бесспорно, репатрианты из Алжира, живущие в Эскальдьё. Они прячутся где-то в городке.

— Их много?

— По крайней мере двое. Один человек не мог подложить сразу две бомбы. У тебя есть аспирин?

В ванной он проглотил таблетки и умылся холодной водой. В зеркале отражалось хмурое лицо, смотревшее на него налитыми кровью глазами.

Он чувствовал себя как с похмелья — во-первых, из-за выпитого накануне вина, а во-вторых, после этой погони за бандитами.

Ночью, когда он обшаривал кусты, им владела святая, все очищающая ярость. Это не был взрыв гнева, налетающий, как шквал, когда все в тебе ощетинивается и под ложечкой стоит ком, а могучий, неиссякаемый поток чистой ненависти. Казалось, дух линчевания вселился в его охотничье ружье. Он, словно гончая, обследовал все темные уголки, чертыхаясь, забыв об опасности, влекомый желанием причинить зло, убить.

Ясность ума вернулась к нему лишь гораздо позднее, когда усталые охотники, ворча, расселись у огня на кухне. И тут события обрели вдруг свой истинный масштаб. Ему показалось нелепым, что эта история так его взволновала. Правда, ущерб причинен значительный и опасность была реальной — ему напоминал об этом порез на руке, — и все же он не видел сейчас достаточных оснований для волнения и злился на себя за то, что так трагически воспринял случившееся.

Зато Хосе относился к этому по-прежнему серьезно. Он не только принял выпавшую ему на долю роль, по и всячески подчеркивал ее — однако отнюдь не из желания порисоваться или вызвать сочувствие. Он думал не о себе, ему важно было показать, что произошло покушение. И он уже рассчитывал, как это можно использовать в политических целях, — рассчитывал с осторожностью картежника, у которого козыри на руках и который хочет умело пустить их в ход.

План кампании был почти готов, когда Анри, побрившись и переодевшись, спустился на кухню. Керамические мастерские в Сарразаке и завод Ламейнери в Колаке в шестнадцать часов одновременно прекратят работу. В школах учеников отпустят на полчаса раньше, и в семнадцать часов на площади состоится митинг, а затем процессия направится к местам, где были взрывы, чтобы выразить молчаливый протест.

На митинге будут выступать только представители профсоюзов, но для того, чтобы привлечь возможно более широкие слои населения, председательствовать будет Тастэ в качестве члена Лиги прав человека.

— Хосе! — крикнула Роза в окно. — Тебя тут спрашивает комиссар. Иди скорей, избавь нас от него, а то тут полон двор этих шпиков!

Не успел Хосе выйти, как появился Фоссад с известием о том, что социалисты и железнодорожники примут участие в митинге. Через несколько минут пришел и Кош. Он был в ярости.

— Черт бы их всех подрал! Я сейчас был у этого гада Бриу — хотел сообщить ему о митинге и процессии. Знаете, что этот сукин сын мне заявил?

Несмотря на злость, которая владела директором, физиономия у него была все такая же добрая и благожелательная. А гнев, клокотавший в нем, был столь необычен, что заставлял опасаться за его здоровье. Один из товарищей Хосе вскочил, побелев от волнения:

— Запретил митинг?

— Если бы запретил! Нет, для этого он слишком хитер. Он заявил, что покушения способствуют объединению всех истинных республиканцев нашей коммуны и что митинг должен проходить под знаком муниципального единства. Он не только разрешает провести митинг, а желает сам его организовать. Более того, он хочет председательствовать!

Анри инстинктивно бросил взгляд на Фоссада.

— Нет! — воскликнул толстяк. — Это невозможно. Это же бессмысленно!

Люди, сидевшие у камина, улыбнулись, но никто не проронил ни звука. Друзья Хосе с нарочитым вниманием смотрели в огонь.

Хосе, вернувшись, сразу почувствовал, что что-то не ладно.

— Что тут у вас происходит?.. Эй, профессор, комиссар тебя спрашивает.

Анри пошел не сразу — ему интересно было, что скажет Кош. Хосе внимательно выслушал его и пожал плечами.

— А мне кажется, что это очень здорово, — сказал он.

— Как? Но ведь это же маневр!

Хосе смотрел куда-то вдаль, поверх головы Коша.

— Я рад, что серьезность случившегося открыла глаза Бриу, заставила его понять необходимость противопоставить фашизму объединение самых различных сил.

Старик Эрнандес, евший колбасу с хлебом, плюнул в огонь и посмотрел на сына.

— Объединение простофиль — вот что это будет.

На секунду Хосе, казалось, заколебался, но очень скоро вновь обрел уверенность.

— Надо поговорить с Бриу. Анри, можно воспользоваться твоим телефоном?

— Конечно, но только будь осторожен: у меня в комнате лежит труп. Не разбуди его.

У выхода Анри столкнулся с Кошем.

— Нет, я лучше пойду, — буркнул тот. — От этой их диалектики с ума можно сойти!

— Почему вы так трагически на все смотрите? В конце концов, ведь так тоже можно посадить Бриу в лужу.

— Или дать ему реабилитироваться. Вы же были в Сопротивлении, Лассег, вы-то должны знать, что это разные вещи. И Хосе тоже это знает.

— Хосе хочет извлечь из случившегося политическую выгоду. И он прав.

— Я тоже хочу, но не так! Ведь это же цирк! То, что Хосе хочет, пользуясь случаем, объединить вокруг себя побольше людей, прекрасно, но надо, чтобы ради этого объединения они чем-то поступились, хоть немного активизировались, иначе вся эта затея бессмысленна. Я не против, чтобы Бриу пришел на митинг, но пусть приходит как обычный гражданин, пусть выступит, пусть заставит себя аплодировать коммунисту, вот тогда это будет что-то значить. А ведь он покропит своей святой водицей, произнесет слова, которые мы каждый день слышим, и так все запутает, что, могу ручаться, в митинге примут участие даже националисты! В таком случае, я предпочитаю вообще туда не ходить. Я очень люблю Хосе, но не намерен солидаризироваться с кем попало.

— И уж во всяком случае не с попами?

— Почему вы так говорите?

Анри движением подбородка указал на группу, появившуюся на дорожке. Двое были в сутанах — аббат Папон и аббат Ведрин.

— Ведрин тоже хочет играть главную роль в фильме. Вот он и явился к Хосе выразить сочувствие.

Кош тихонько свистнул.

— Надеюсь, он не встретится здесь с Тастэ. Но явился он не только ради кино. Ведрин, конечно, последний из мерзавцев, однако у него хороший нюх. В сорок четвертом он поддерживал вашу мать.

— Иными словами, когда будем вешать его, надо это делать повежливей? О господи, что за страна! Уверяю вас, что на Кубе все гораздо проще.

Полицейский комиссар, прибывший из Бордо, в свое время учился вместе с Анри. Ссутулившись, не вынимая окурка изо рта, он с ироническим видом закапчивал допрос соседей.

— Ну, конечно, они ничего не видели, они никогда ничего не видят… В штаны наложили от страха… А потом будут нас упрекать за то, что мы не обнаружили пластикеров! Что они думают? Мы же не ясновидцы. А ты? Ты тоже, наверно, ничего не видел?

— Видел, но я был навеселе.

— Какой же ты профессор, если не умеешь пить! Так ты видел этого типа?

— Да… Он был без шапки, в нейлоновой стеганой куртке, какую носят спортсмены. Он пробежал по дорожке и свернул налево, в направлении старой купальни.

— Сколько ему лет?

— Да молодой… лет двадцать пять, даже меньше. Он быстро бежал.

— А у тебя… есть на этот счет какие-нибудь идеи?

— Пожалуй. У всех у нас есть кое-какие идеи.

— Тогда выкладывай.

— Зачем? Чтобы этих малых предупредили, что они находятся под подозрением?

— Ты нам не доверяешь?

— Как сказать… Я доверяю сарразакским жандармам, местным полицейским, инспекторам Сюртэ, которые были тут на днях — невероятно важные. Я даже доверяю тебе, хотя давно потерял тебя из виду… Но полиции в целом — стоп. Согласись, что тут нельзя всем доверять.

Комиссар еще больше ссутулился и промолчал. Во дворе фермы появились посетители.

— Здравствуйте, профессор, — сказал аббат Папон. — Я узнал, что вы ранены.

— Сущий пустяк.

— Это очень огорчительно. А где я могу видеть Эрнандесов? Наша приходская казна не так богата, но если мы можем чем-то помочь…

— Роза возится со скотиной, а Хосе и его отец на кухне.

Ведрин на секунду задержался — глаза у него были тусклые, губы поджаты.

— А тех, кто устроил покушение, арестовали?

— Право же, господин аббат, вам следовало бы обратиться с этим вопросом к комиссару — он тут, рядом.

Под суровым взглядом аббата полицейский завертелся, словно рак, вытащенный на сушу.

— Никто нам не помогает, — принялся он жаловаться, — никто нам ничего не говорит…

— Господин комиссар, — сказал Ведрин, — я могу назвать вам шесть имен. Ручаюсь, что каждый из них является активным членом ОАС и что по крайней мере один из них принимал участие в этом покушении. Но если я вам дам этот список, могу я рассчитывать на то, что вы немедленно арестуете этих людей?

— Да, да… Только… Нужны ведь доказательства или надо застать этих молодчиков на месте преступления… В противном случае можно лишь установить за ними наблюдение, допросить… Ну, если префект согласится, можно на две недели посадить под арест, а потом их все равно выпустят! Мне нужно схватить их за руку!

— Вот видишь! Что я тебе говорил? Все это уловки.

— Но вы, интеллигенты, вы же первые поднимете крик, если мы начнем арестовывать всех подряд! На полицию, как ты понимаешь, можно все валить! То один виноват, то другой… Поэтому для меня все одинаковы!

— Только если бы ты искал коммуниста, то давно бы уже упрятал его за решетку. А потом я, право, не понимаю, почему для тебя все одинаковы. Демократ должен пользоваться правами, которых не может быть у фашиста. Пора покончить с этим проклятым нейтралитетом. А вы, господин аббат, вы тоже держитесь нейтральных позиций перед лицом добра и зла?

Ведрин еще больше поджал губы.

— Бог, — сказал он, — велел мне любить своего ближнего, как самого себя. Но он никогда не говорил, что моим ближним может быть дьявол.

И он ушел вслед за Папоном. Комиссар выплюнул окурок, проследил взглядом за его полетом и пожал плечами.

— Настоящая инквизиция, — буркнул он.

— Более или менее, но, как историк, могу тебе сказать, что про инквизицию слишком много насочиняли. Мне кажется, я предпочел бы, чтобы меня судила инквизиция, чем иные судьи из Бордо.

Они направились к тому месту, где была подложена взрывчатка. Диверсант, к счастью, ошибся окном. Комната, где в момент взрыва находился Хосе, была лишь слегка повреждена. Вся сила взрывной волны обрушилась на сарай, где лежали старые инструменты. Каменный подоконник разлетелся вдребезги и образовалась дыра в тридцать сантиметров. Комиссар взял немного каменной крошки.

— Тут действовали не пластикеры. Это взрывчатка, применяемая крестьянами, — такая же, какую подкладывали твоим коллегам в Бордо. Последнее время здесь никто не корчевал пней?

— Все репатрианты это делают, когда получают надел, да и не только они.

В эту минуту во двор въехала серая машина и следом за ней почтальон на мотоцикле.

— Вам два письма, господин Лассег! Это здесь подложили бомбу? Вот мерзавцы! И до чего только они дойдут с этой своей политикой!..

Почтальон уехал, а из машины вылез архитектор — Анри сразу признал его. Прежде чем подойти к нему, Анри бросил взгляд на письма. Оба почерка незнакомы. И он сунул их в карман. Помимо архитектора, красивого старика с румяным лицом, щеголявшего в светло-кремовых перчатках, приехал подрядчик и представитель департаментского комитета содействия светскому художественному воспитанию. Оба они были примерно одного возраста — лет тридцати, но внешность того и другого была обманчива. Худой блондин с редкой шевелюрой и блуждающим взглядом сокрытых за очками глаз, подрядчик казался рафинированным интеллигентом, тогда как специалист по художественному воспитанию, коренастый малый с бородой, лохматый и нескладный, словно деревенский фавн, скорее походил на строителя.

Архитектор с видом знатока принялся осматривать повреждения.

— Недурно… Современное здание ни за что не выстояло бы. Посмотрите на эту стену: добрых два фута отличного камня! Им, наверно, пришлось положить немало взрывчатки.

— Иными словами, — заметил Анри, — если бы они не ошиблись окном, девять шансов из десяти, что сын Эрнандеса был бы убит.

— Да, конечно. Скажите, он случайно не коммунист?

— А собственно… Да.

— В таком случае…

И он с вежливым безразличием развел руками.

— Что в таком случае? — хриплым голосом спросил специалист по художественному воспитанию. — Если коммунист, так уже не человек? И можно убить его, как собаку? Я лично не обожаю коммунистов, но, ей-богу, еще меньше люблю убийц!

Подрядчик, к которому были обращены эти слова, лишь печально покачал головой.

— Извините, но в этом вопросе я не могу быть с вами заодно. Понимаете ли, я из Константины. Я все потерял, в том числе и семью. И если алжирские репатрианты даже взорвут весь мир, я не могу их осуждать… А потом, — добавил он с улыбкой, — благодаря им у меня есть работа.

— Смотрите, будьте осторожней с комиссаром, он ищет подозрительных, — заметив его улыбку, посоветовал Анри.

— Да я сам прожил три года в Алжире, — вмешался комиссар. — Но я не согласен с мосье, потому что, дай им волю, они тут устроят бордель, и люди превратятся в дикарей. Конечно, здешние жители меньше бы кричали, если б пережили то, что мне довелось там увидеть. Когда за день подбираешь по восемь-десять трупов, взрыв, от которого разлетаются камни, тебя не может взволновать.

Архитектор, которому явно наскучил весь этот разговор, нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Анри повернулся к комиссару.

— Я тебе больше не нужен?

— Нет. Я вернусь, может быть, завтра. Не беспокойся, вас будут как следует охранять. Поскольку здесь немало репатриантов из Алжира, префект решил укрепить силы жандармерии и разместить довольно значительный отряд республиканской безопасности в Колаке и Сарразаке, пока все не утихнет.

— Сколько же, вы думаете, это продлится?

— Боюсь предрекать. Поговаривают о перемирии в будущем месяце.

— Что-то не очень в это верится.

Архитектор и подрядчик уже сидели в машине. Анри сел впереди, рядом со специалистом по художественному воспитанию, который вел автомобиль. Утро было холодное и туманное. Дорога еще потрескивала после заморозков. На берегу Гаронны туман вдруг поднялся, и, словно серебряное лезвие, показалась река, молчаливо и стремительно катившая свои воды меж пологих берегов. Когда они подъезжали к дороге, ведущей в «Ла Гранжет», бледное солнце на светло-голубом небе вдруг осветило множество белых цветов среди зелени сада.

— Смотрите-ка, — воскликнул архитектор, — сад цветет! Как рано. Того и гляди замерзнет!

— Мы называем эти деревья сливами-республиканками, — заметил Анри. — Они цветут каждый год двадцать первого января. Хотя сад защищен со всех сторон, примерно через год здесь в это время бывают заморозки, а деревьям хоть бы что.

— Похвальная последовательность! Не мешало бы нашим современникам быть столь же твердыми в своих политических убеждениях.

Анри с любопытством посмотрел на архитектора. Бывший генеральный советник, радикал, он совершил во время войны немало ошибок, которые поставили его под подозрение в 1944 году. О политических событиях, которые были после июня 1940 года, он постарался забыть, однако бережно лелеял, как единственный нетронутый цветок своего сада, добрый старый антиклерикализм.

Они выехали на луг, полого спускавшийся к «Ла Гранжет». Архитектор окинул взглядом тонкие очертания ив и тополей.

— Великолепное место. Удивляюсь, как это до сих пор никто не подумал соорудить здесь что-нибудь.

— Этот луг часто затопляет, — сказал Анри.

— Затопляет? Ведь он же высоко расположен!

— Как только вода в Ла-Реоле поднимается выше десяти метров, она заливает нижнюю часть луга. В тридцатом году здесь все было под водой, кроме вершины холма, где стоит здание. Ланнелюки построили его в единственно возможном месте.

— Обидно, что такой участок пропадает.

— Можно найти способ его использовать. Если у Коша будут средства, он хочет засыпать низину, чтобы сровнять ее с наиболее высокой частью луга и устроить там футбольное поле.

«Ла Гранжет» была в свое время загородной дачей. От главного здания, построенного примерно в 1770 году бордоским судовладельцем Бернаром Ланнелюком, остались лишь развалины. Его невестке несколькими годами позже пришла в голову тщеславная мысль возвести нечто вроде Малого Трианона. Это было низкое строение, метров сорок в длину, довольно красивое и живописно расположенное на склоне холма. В начале XIX века тут устраивали публичные балы, пользовавшиеся весьма дурной славой, а потом, когда по Гаронне стали плавать баржи, здание превратили в гостиницу для моряков. Бабка Анри по отцовской линии была дочерью последних владельцев этой гостиницы. Старик Лассег — в зависимости от обстоятельств — пользовался этим домиком как складом пли как винным погребом. В период между двумя войнами «Ла Гранжет» даже сдавали артели рыбаков. Анри помнил больших, белых с золотистым отливом рыб, которых взвешивали на безмене у порога, где пахло илом и водорослями.

Тастэ и руководители Лиги борьбы за светскую школу стояли у входа в зал.

— Дела идут полным ходом, — воскликнул Тастэ, потирая руки. — Художник уже подобрал краску для стен.

— Ну и как?

— Немножко темновата.

Они вошли в зал, где сновали рабочие.

— А получится у вас пятьсот мест? — спросил Анри.

Архитектор беспомощно развел руками.

— Немножко меньше. Правила безопасности предписывают сиденья, прикрепленные друг к другу. Я бы предпочел стулья. Это было бы легче и больше в стиле Трианона. Как и цвет стен… О боже мой! Где художник?.. Скажите, мой друг, вы что, считаете, что это французский крейсер? Кому нужен серый цвет? Или вы решили замаскировать нас? Нет уж, извольте сделать цвет потеплее — подбавьте немножко красного и чуточку желтого… Ну и, конечно, белого, мой друг, ведь Трианон-то был белый!

— Это будет слишком светло, — заметил художник.

— Да нет же, ничуть…

Завязался профессиональный спор, а подрядчик и специалист по художественному воспитанию направились к сцене, где электрики устанавливали колосники. Руководители Лиги подсчитывали, сколько материи потребуется для кулис и занавеса.

Анри, видя, что он никому не нужен, набил трубку и вышел на боковое крыльцо, где уже припекало солнышко. Тастэ последовал за ним, улыбаясь в усы.

— Ну что ж, потихоньку дело близится к концу!

— Да… Вы видели Коша?

— Минуту назад он пробежал тут как сумасшедший.

— Он рассказал вам насчет митинга?

— Митинга?.. Да, да… Бриу хочет председательствовать на нем? Ну и пусть. Плевал я на их бомбы!

— А по-моему, не стоит… Можно острить по поводу бомб, но нельзя забывать, насколько все это серьезно. Как ни вертите, алжирская проблема сейчас самая главная.

— Милый мой мальчик, ты стал намного сильнее меня в истории, но, надеюсь, не забыл того, чему я тебя учил. Если близко подойти к деревьям, то за ними не увидишь леса. Отступи немножко. Что такое Алжир? Последний отзвук крестовых походов. Пройдет несколько веков, и никто не отличит де Голля от святого Людовика.

— Вы говорите совсем как Вашелье. Можно до того доотступаться, что вообще перестанешь что-либо видеть.

— Надо видеть главное. Поверь, алжирская проблема не будет существовать вечно, республиканский строй — тоже, а вот борьба за искоренение невежества и глупости велась триста тысяч лет тому назад и через триста тысяч лет все еще будет вестись.

— Да, но живу-то я сейчас.

— Согласен. Ведрин тоже живет сейчас. Он живет рядом с тобой и стремится удержать в своем кропило то, что надо разбрызгивать щедро во все стороны. Такие Ведрины всегда были и всегда будут. Вот почему на протяжении веков — с тех пор как некий питекантроп, более смышленый, чем другие, сидя у себя в пещере, обнаружил, что местный колдун обкрадывает его — и по сей день кто-то должен вести войну с попами. Возможно, ты говоришь себе, что, когда этого старого ворчуна Тастэ не станет, жизнь потечет спокойнее. Так ты ошибаешься. На его месте появится Кош, ты, какой-нибудь мальчишка, что учится сейчас в коллеже, но Тастэ вечен, как и Ведрин.

Анри полез в карман достать зажигалку и наткнулся на письма.

— Вечен? Вы что, считаете себя господом богом?

— Нет. Боги — они недолго живут. Посмотри на христианского бога: ему еще нет и двух тысяч лет, а он уже выказывает все признаки усталости…

Одно письмо было из Бордо, другое — из Парижа. Анри вскрыл первое.

— В таком случае, вы считаете себя его противоположностью?

— Дьяволом? Почему бы и нет! Он куда симпатичнее. По крайней мере он держит слово. И потом он вечен. Боги меняются, а дьявол всегда один и тот же…

— Черт подери! Вы только послушайте, какое письмо я получил… «Уважаемый профессор и гнусный подлец…»

— Кто это пишет?

— Понятия не имею. Подписано ОАС, но, по-моему, это мистификация. Сомневаюсь, чтобы среди оасовцев были такие стилисты… «Уважаемый профессор и гнусный подлец… Если вы не откажетесь от желания засорять наши края порнографическими демонстрациями негритянского искусства…»

— Негритянского? Какое же отношение имеет Аристофан к неграм?

— Дело не в Аристофане, а в Мамби. Он негр, гвинеец. Я вам этого не говорил? Значит, мой корреспондент осведомлен лучше вас. Так я продолжаю: «…засорять наши края порнографическими демонстрациями негритянского искусства, а также потворствовать кривлянью антиклерикалов, этих прислужников коммунизма…»

— Даже так?

— Даже так. Потому-то я и думаю, что ОАС тут не при чем. Фашисты слишком глупы, чтобы придавать значение антиклерикальным настроениям. Продолжаем… Итак: «Если… если… то мы, группа патриотов, бывшие ученики пансионата святого Иосифа, исполнены решимости научить вас вести себя прилично и запретить спектакль, которым собирается показать в Сарразаке негр-коммунист Морис Мамби…» Подписано: «ОАС».

Тастэ вырвал письмо из рук Анри.

— Ведь я же говорил, что тут замешаны попы!

Анри усмехнулся и пожал плечами.

— Все можно подстроить.

— Ты не считаешь, что это серьезно?

— По правде говоря, сомневаюсь, но можно поймать этих не очень тонких хитрецов в их же собственную западню, сделав вид, будто мы поверили их угрозам.

— Надо опубликовать это письмо!

— Вы думаете? Отнесите его Фоссаду. Вы доставите ему удовольствие и увидите, как он его использует.

И Анри стал вскрывать второе письмо. Почерк был размашистый, буквы острые — графологи называют такую манеру письма «монастырской». Взгляд его отыскал подпись, и он почувствовал, как горячая волна крови прилила к его лицу.

— Я возвращаюсь в город, — сказал Тастэ. — Надо немедленно созвать Лигу.

Оставшись один, Анри прошел по дорожке до слив-республиканок. Он отыскал сухое место и сел на траву. Затем развернул письмо Жанны и принялся читать.

Париж, 25 января.

Дорогой Анри,

Не надеюсь увидеть Вас в Париже. Придется поэтому написать Вам.

Да нет же! Не Анри называла я тебя, когда о тебе думала. Во-первых, я говорила тебе «ты». Пять лет назад у меня не хватило на это смелости, и весь тот день, который мы провели вместе, я говорила тебе «вы», по-английски, до последней минуты, до тех пор, пока лицо твое не исчезло в конце перрона. И когда ты уже не мог меня слышать, я закричала: «Габриэль! Габриэль! Подожди, я не хочу с тобой расставаться!»

Да, Габриэль — так я мысленно называла тебя. Ты же знаешь, мне неизвестно было твое имя. Боюсь, что Габриэль может тебе не понравиться. Габриэль Конрой — так звали героя романа Брет-Гарта, который я считала у монашек. Я представляла его себе именно таким, как ты. И сейчас, думая о тебе, я спрашиваю себя: то лицо, что стоит у меня перед глазами, это твое лицо или его?

Тебя, возможно, удивляет, что я так много думала о тебе. А думала я часто и помимо воли. Можно сказать, ты не покидал меня ни на минуту все эти пять лет.

Люблю ли я тебя? Не знаю. Сколько времени провели мы вместе? Десять-двенадцать часов, из которых только два или три были настоящими. В определенную минуту я должна была сказать тебе «люблю», потому что ничего другого сказать нельзя. Никто еще по-настоящему не описал этих минут. И если бы я тебя просто любила, от этого чувства ничего бы уже не осталось. Любовь не может жить долго, если ее не питает присутствие любимого. Так что здесь совсем другой случай.

Я читала в какой-то книге, что есть такие птицы, которые привязываются к первому, что попадется им на глаза, едва они вылупятся из яйца. Это рефлекс, и проявляется он только раз в жизни. Нечто похожее, видимо, случилось тогда и со мной. Когда я вылезла из своей скорлупы, ты оказался первым, на кого упал мой взгляд. На твоем месте мог быть сутенер, сказочный принц пли муж-домосед. Но это оказался ты. Hard luck[29], как говорят у нас. Ты был помолвлен, и это меня очень смущало. Я бы, не задумываясь, отбила тебя у твоей невесты, если бы считала тогда это возможным. Но в романах, которыми я зачитывалась в монастыре, это было против правил, так не поступали. Будь у меня сегодняшний опыт, поверь, ты бы от меня не ускользнул. Правда, если бы у меня был опыт, у меня не было бы этого рефлекса цыпленка, только что вылупившегося из яйца.

Я сыграла по правилам — это ты должен признать. За пять лет — ни одного письма, ни единого напоминания. У твоей жены не было повода для ревности. И не писала я тебе не потому, что не хотела, а потому, что считала тебя счастливым. Даже сейчас я не написала бы тебе, если бы Морис не сказал мне, что ты разведен. Вот уж никогда бы не поверила, что ты на это способен! Ты не принадлежишь к типу людей, которые разводятся. Развод — дело хлопотное. За свободу приходится платить. А ты, мой Анри-Габриэль, ты боишься сложностей. Я ведь знаю тебя.

Вот, например, сейчас, в эту минуту ты спрашиваешь себя, что же я намерена предпринять. Надеешься и в то же время страшишься. Мне кажется, ты сохранил обо мне хорошую память, но ведь я лишь эпизод в твоей жизни. Что же сказать тебе, чтобы тебя порадовать и в то же время успокоить? Я не настолько наивна, чтобы думать, будто мы можем связать нить нашего романа в месте, где она порвалась. Каждый из нас стал на пять лет старше. И что бы я пи делала, часть моих чар утрачена навсегда. А потом — Морис должен был сказать тебе: я люблю свою работу. Мы с Морисом могли бы жить вместе. Но наша профессия лишила нас этой возможности. Ты, правда, не имеешь никакого отношения к театру, но это ничего не меняет.

Пойми меня правильно. Я пытаюсь представить себе, какая из нас получится пара. Ты преподаешь, ты привязан к твоим научным трудам, к твоим студентам, ты ведешь размеренную жизнь. Я же… театру принадлежит все мое время, мои дни, мои ночи. А сейчас еще и кино… А это еще хуже. Значит, один из нас должен отказаться от своего образа жизни. Кто же? И на сколько времени?

Боюсь, что уже слишком поздно отказываться от того, что стало частью нас самих. А потом — где жить? Для таких людей, как мы, неведомых стран не существует — всюду одинаково будничная жизнь. Как-то, во время одного турне, я проезжала на поезде через Сарразак. Я подумала, что охотно поселилась бы там с тобой. Право же подумала, но жить бы не смогла… Через неделю я взбесилась бы от скуки и задушила бы тебя. Если бы ты не задушил меня раньше. Но нет… Отелло — не твое амплуа. Ты никогда никого не удушишь. Из страха перед неприятностями, которые тебя ждут. А я — наоборот. Я создана для того, чтобы играть женщин-убийц. Медея — вот истинно моя роль.

Дело в том, что я немножко колдунья. Этому учат у нас на Гаити. Вот доказательство: мне не было нужды спрашивать, думал ли ты обо мне, видел ли иногда меня во сне, пытался ли представить себе, какой будет наша встреча… Я тебя не спрашиваю об этом, потому что знаю. И знала всегда. Как? Ха-ха!

Но хоть я и колдунья, а не могу предугадать нашего будущего. Через месяц я должна быть в Сарразаке. Дождись этой минуты. Не пиши мне, не пытайся меня увидеть. Надо, чтобы все было ясно. При первом же взгляде мы поймем, кто из нас двоих струсил и кто капитулирует.

О, Габриэль! В той книжке было написано про одного цыпленка, который, вылупившись из скорлупы, увидел лишь старые перья в углу курятника и потратил всю жизнь на бесплодное обожание этой груды грязных перьев. Сравнение, конечно, не лестное, но ведь я никогда не говорила, что восхищаюсь тобой или даже уважаю тебя. Просто без тебя мир пуст, хотя и с тобой он не очень прекрасен.

Ты должен написать для меня роль, где все это было бы сказано. Репертуар ужасно беден. Мне не хватает яркой, эффектной роли. Я могла бы сказать, что люблю тебя, но это была бы самая невыразительная из реплик. На это партнер может лишь вежливо ответить: «Я тоже», и диалог окончен.

И все-таки, если увидишь Габриэля, скажи ему, что я его люблю.

Жанна.

* * *

Подняться на холм, к «Ла Гранжет». Все уже там — стоят вокруг автомобиля. Только что приехал Кош. Что это он говорит? Ах да, письмо… Какое письмо? Теперь все изменится? Хорошо. Письмо с угрозами… Тастэ показал ему письмо. Хосе, конечно, изменит свою позицию. Прекрасно. Архитектор… Да? Надо подписать? Хорошо. Где? Вот тут. Что это он подписал? Аванс художнику? Хорошо. Письмо от ОАС? Оно ставит Бриу в тяжелое положение? Конечно. Едем? Зал будет готов к пятнадцатому февраля, это твердо обещано? Браво. Сесть в машину. Письмо в кармане. Потрогать его. Ссадите меня у фермы. До свиданья, господа. Пятнадцатого февраля, как обещано, я твердо на это рассчитываю. Я буду в Марокко, но мне напишут. До свиданья, до свиданья, до свиданья. Подняться к себе в комнату. Кухня… Только не заходить на кухню. Они там как раз обсуждают события. Пройти коридором… Да, Лиза? Он ушел? Кто? Хорошо. Подняться — быстрее, быстрее. Дверь. Холодно, надо вставить стекло. Тем хуже. Кровать…

Перечитать письмо.

Долгое время спустя зазвонил телефон.

— Алло, Анри? Говорит Катрин.

— Да?

— Скоро полдень. Мне казалось, что вы собирались зайти.

— Она меня ждет?

— А вас это удивляет?

— Сейчас приеду.

Внизу на кухне — ни души. На крыльце Роза готовила корм поросенку — пахло отрубями, черствым хлебом и прелыми кочерыжками.

— Я ухожу, Роза. Вернусь к завтраку.

— На стол будет подано в половине второго, и изволь не опаздывать, потому как у нас будет гость.

— Гость?

— Да, сын кюре.

— Теодор?

Она помешивала в котле большой деревянной ложкой.

— Да, потому как у этого мальчика храброе сердце. Когда он утром спустился вниз, в кухне сидел кюре из коллежа и разыгрывал из себя этакого святого.

— Ведрин? Ну и что же произошло?

— Ужас! Он ему такого наговорил, что тот стал красным как свекла! И что он эксплуатирует его целых пять лет! И что прав был его дядюшка, когда предупреждал, чтоб он не доверял ему! И что не даст он себя провести, потому как знает, что господь защищает слабых! И пошел, и пошел! Так что под конец мой старик встал, пожал ему руку и сказал, что давно хотел выложить все это кюре, только вот во французском не больно силен.

До самой площади Анри смеялся до слез, вспоминая этот разговор. Катрин, открывшая ему дверь, спросила, что с ним, и тоже посмеялась, но лишь из вежливости.

— Все-таки не заводите его слишком далеко.

— Кого?

— Теодора. Он человек наивный и слабый. Жан очень боялся, что с ним будет, если он разочаруется в жизни.

— Знаю, но ведь я не нанимался оберегать Теодора.

— Каин точно так же говорил про Авеля.

— Успокойтесь, я не собираюсь убивать Теодора ни физически, ни морально. Но если, глядя на происходящее, он утратит веру, то, конечно, я не стану этому мешать.

— Это не очень честно.

— А вы считаете более честным лишить человека плодов его бунта? Кому нужен такой бог, если его нельзя даже отрицать! Где Мадлен?

— Наверху… Только что звонил Хосе и просил вас позвонить ему.

— Хорошо, сейчас позвоню. Телефон по-прежнему под лестницей?

Ему ответил голос Фоссада.

— Это вы, Фоссад? У коммунистов? Что вы делаете в этом месте всеобщей погибели?.. Да, конечно, положение серьезное, но не настолько, чтобы всех святых отправить в ад… Бесспорно, все мы находимся под угрозой.

Он чувствовал, как дрожит от страха толстяк, и дрожь эта словно передавалась телефонным проводам, заставляя их вибрировать.

— Вы хотите, чтобы я выступил на митинге? Почему именно я?.. Из-за письма? Послушайте, но это же мистификация!.. Согласен, это поможет придать делу нужное направление… Но почему бы вам самому не выступить?

Он представил себе, как испугался Фоссад на другом конце провода. А в самом деле, почему бы ему не выступить? «Придать делу нужное направление» означало в представлении Фоссада привлечь внимание общественности к проблеме светского обучения, иными словами, к тому, что для него наиболее выгодно, учитывая предстоящие выборы. Это его кухня — пусть сам и стряпает. Но для того, чтобы чего-то добиться, надо высунуть хотя бы кончик носа, подвергнуть себя риску. А такой прыти от Фоссада ждать по приходится. Не то что бомбы, при одной мысли, что надо публично выступить против Бриу, он, наверно, уже обливается потом. И все же он уцепился за эту возможность, точно огромный плотоядный моллюск.

— Алло, Анри?

Это был голос Хосе, звучавший решительно и как-то по-новому властно.

— Ты должен взять слово. Письмо, которое ты получил, обязывает тебя это сделать.

— Во-первых, я не имею ни малейшего желания выступать на митинге, где будет председательствовать Бриу.

— Бриу не будет председательствовать на митинге. Об этом уже и речи нет. За письмом к тебе стоит его клика. И ты должен сорвать с нее маску.

— Ты уверен, что это он? По-моему, все же это мистификация.

— Не в том суть. Хочешь не хочешь, но ты втянут в эту заваруху.

Увы! Хосе, к сожалению, был прав. Их было четверо, готовых вступить в борьбу… их стало трое…

— Хорошо, согласен. Но три слова, не больше, ладно?

— Я на тебя рассчитываю. Ты будешь говорить между Тастэ и мной. Сделай упор на повышение культурного уровня народа…

— Ладно, ладно… Разглагольствовать — моя специальность. Тут можешь не волноваться.

Он повесил трубку. Катрин смотрела на него.

— Вы собираетесь выступать на митинге?

— Поживем — увидим. Когда наш друг Хосе берется за дело всерьез, его не интересует реакция партнеров.

— Знаю. Я ведь живу с ним.

Она в эту минуту закуривала сигарету.

— Простите?

— Я сказала, что живу с ним. И в том, что его не интересует реакция партнеров, я, к сожалению, имела возможность убедиться. Я вам противна, да?

Как и в Бордо, несколько недель назад, он вдруг ощутил спазматическое желание. Оно прошло так же мгновенно, и Анри с облегчением улыбнулся.

— Нет, нет, нисколько… Меня просто забавляет то, что у Хосе есть хоть одна слабость и именно эта. Вам надо бы испробовать на нем рецепт Лизистраты. Это отлично действует на людей, страдающих воинственным пылом.

Недокуренная сигарета полетела в пепельницу рядом с телефоном.

— Не всегда.

Тон, каким это было произнесено, заставил Анри поднять голову. Он понял.

— Жан?

Она повернулась и пошла; затем бросила через плечо:

— Мадлен наверху, с портнихой.

Ах да, Мадлен… Он не торопясь набил трубку и поднялся по лестнице. Очевидно, она ждала его, так как дверь отворилась, едва он ступил на площадку.

— Анри!.. Входи.

Она была в темной юбке и блузке — так женщины в семействе Лаказ одевались после воскресной утренней мессы, тогда как остальные дни по утрам ходили в пеньюаре. Сегодня, правда, была среда, но Мадлен постаралась и сняла даже сетку, которую обычно носила, чтобы сохранить прическу. Анри это тронуло, потом он разозлился на себя за то, что это его тронуло, а злость в свою очередь вызвала у него раздражение. Он опустился в кресло и принялся мрачно сосать трубку.

— Я был немного груб вчера вечером, — пробурчал он. — Извини. Я выпил.

— Понимаешь, Анри, мне хотелось сказать тебе… С Лапутжем все кончено… Я чувствовала себя такой одинокой…

— С Лапутжем?.. Ба-а… Не мне тебя за это упрекать. Я, как ты понимаешь, сам не был образцом целомудрия последние… последние…

— Последние два года.

— Да, в следующем месяце будет два. Если б я вел себя иначе, это была бы уже не добродетель, а глупость. Поэтому ты понимаешь, что Лапутж… Кстати, насчет Лапутжа. Ты видела его вчера вечером?

— Он заходил перед обедом навестить папу — у папы грипп.

— Нет, я имею в виду — между одиннадцатью и двенадцатью ночи, когда были взрывы.

— Ты думаешь, что он…

— Более чем вероятно. Но он не из тех, кто станет рисковать собственной шкурой. Скорей всего, на это дело был поставлен кто-нибудь из молодых репатриантов. Ты не замечала, последнее время он не встречался с подобными типами?

Это очень напоминало допрос, но Мадлен, казалось, не сознавала этого.

— Видишь ли, я больше не бываю у него… но… дней десять назад он приютил у себя двух каких-то странных парней. И вчера вечером один из них сидел с ним в машине. Он говорит, что это военные, они ранены и он их лечит.

— Весьма любопытно, весьма…

Он машинально поднес руку к подбородку — она была забинтована.

— Что это?

— О, ерунда.

— Катрин сказала мне, что ты получил письмо с угрозами.

— Тоже ничего серьезного. Кое-кому не нравится пьеса, которую я собираюсь показывать в «Ла Гранжет».

— Ах да, Анри, я хотела тебе сказать… я очень сожалею насчет пьесы… это все аббат… Я понятия не имела, что у вас другой текст. Кату дала мне прочесть экземпляр, который она получила от госпожи Кош. Там все вполне пристойно, вполне…

— Рад это слышать.

— Надеюсь, не мои высказывания дали повод Бриу преследовать тебя… Понимаешь, я ведь была зла на тебя…

— За что же?

— Не знаю… Все накачивали меня — Лапутж, аббат… А потом…

Видя, что она мнется, он мягко дотронулся до ее руки.

— Говори же. В чем дело?

— Эта женщина… на обложке английского журнала, который Кату привезла из Бордо… Я знаю, это глупо, но я сразу возненавидела ее. Я… я не хочу, чтобы она приезжала сюда.

Он передернул плечами.

— На, прочти.

Рука его достала из кармана письмо Жанны и, прежде чем он успел подумать, протянула Мадлен. Он сразу пожалел об этом. Столкновение, которого он так боялся, сейчас произойдет, и ему стало страшно. Но отступать было поздно.

— Что это?

— Читай.

Он встал и подошел к окну.

На площади, на углу улицы Энин, у забора вдоль строящегося дома стояло несколько человек. От них отделились два мотоциклиста. Один направился к бульвару Освобождения, а другой проехал под самыми окнами дома Лаказов. Это был парень из группы Хосе, занимавшийся расклейкой плакатов. Он остановился перед домом и налепил на ствол высокого платана два плаката: один большой, желтый и другой маленький, красный. На желтом Анри разобрал слово «МИТИНГ», написанное крупными буквами. Кора у дерева была неровная и в нескольких местах прорвала влажную бумагу. Парень попытался разгладить ее. Закрытое окно не пропускало звук, но ясно было, что он ругается на чем свет стоит. Подошел какой-то прохожий и, усиленно жестикулируя, принялся давать парню советы. Завязался спор, довольно оживленный, судя по мимике. Анри тихонько рассмеялся. Это было так смешно — совсем как в немом фильме Мака Сеннета.

— Ну и что же ты намерен делать?

Он обернулся.

— Ты прочитала?

— Да, но это ничего не проясняет. Теперь я все знаю, но по-прежнему ничего не понимаю.

— Чего же ты не понимаешь?

— Что тебе нужно, чего ты ищешь.

— Если бы я это знал… Мне кажется, она права. Я не Габриэль.

— Я, например, не за Габриэля выходила замуж.

— Нет, конечно, но за меня ли?

— Я не задавалась этим вопросом. Это, видишь ли, выше моего понимания. Я не умею изъясняться, как она. Мы с тобой были тем, чем были, но мы были единым целым: Анри и Мадлен Лассег, как одно слово. Так оно сложилось, и нет нужды что-либо объяснять или оправдывать; просто это так — и все. Если одну из частей заменить, машина остановится, не будет крутиться, что-то нарушится. И уже ничто не в силах помочь. И совершаешь поступки, которых не следовало бы совершать, но которые тем не менее совершаешь, потому что не можешь иначе… Ой, я что-то запуталась. Тебе меня не понять…

— Да нет же, нет, я прекрасно тебя понимаю. Это-то меня и смущает. Я вас обеих понимаю. Иначе…

— Как же ты намерен поступить?

Он развел руками.

— Ты читала письмо. Она еще ничего не решила. Придется подождать до конца будущего месяца.

— Ну а я? Я-то ведь уже решила.

— Было бы несправедливо решать без нее. К тому же я послезавтра уезжаю. И вернусь только двадцать шестого февраля, накануне ее приезда.

— Куда ты едешь?

— В Марокко. Прочту курс лекций в Рабате, затем проведу несколько семинаров в Мекнесе, Фесе, Азру и Марракеше.

— В Марракеше? Ты остановишься в «Мамунии»?

— Надеюсь, что правительство не поскупится и забронирует мне там номер.

— Сейчас, наверно, уже созрели апельсины в саду и вокруг «Кутубии».

— Едва ли. Еще рановато. Но я выпью за твое здоровье мятного чаю в мавританском кафе «Дар Солтан».

— С газельими рожками?

— С газельими рожками, миндальными шариками и медовыми пирожными.

— Ах, как бы мне хотелось побывать в Марокко!

— Вижу: сразу расчувствовалась, как только речь зашла о сладостях. Через год ты прибавила бы десять кило.

— Не будь злюкой. Я ведь не говорю, что мне хотелось бы вернуться туда навсегда, но побывать там, пожить некоторое время, посетить знакомые края… с тобой, конечно.

— За чем же дело стало? На «Каравелле», конечно, еще найдутся свободные места.

— Нет, пока не могу… Вот когда ты примешь решение… Когда ты встретишься с ней…

Выйдя из дома, Анри перешел на другую сторону, чтобы прочесть приклеенные к платану плакаты. Желтый оповещал о митинге. На красном было написано: «ОАС ВЕДЕТ НАСТУПЛЕНИЕ НА КУЛЬТУРУ»; далее следовал текст письма с угрозами, которое в то утро получил Анри. Лига борьбы за светскую школу времени не теряла. Должно быть, и в самом деле все это не было шуткой.

На углу улицы Энин Анри увидел Теодора, читавшего те же плакаты.

— Неплохо нас защищают, — сказал он, останавливаясь за его спиной.

Теодор обернулся как-то слишком поспешно.

— Ах, это вы? Я читал письмо. Какая мерзость! Надо что-то предпринимать.

— Будьте спокойны. Добровольцев хватает с избытком.

— Сегодня утром я все сказал аббату Ведрину.

— Я знаю.

— Я заявил о своем уходе из пансионата святого Иосифа.

— На что же вы будете жить?

— Я только что виделся с господином Кошем. Я подал ему заявление с просьбой дать мне место младшего преподавателя.

Анри свистнул.

— Ну и ну! Однако вы проделали немалый путь за это утро! Весьма похвально, особенно если вспомнить, сколько вы накануне выпили.

Легкий румянец окрасил щеки Теодора.

— Я отлично себя чувствую. Мадемуазель Эрнандес прекрасная сиделка.

— Не сомневаюсь. А ее мать прекрасная кулинарка. И очень скоро вы в этом убедитесь. Но если хотите пользоваться ее благосклонностью, смотрите не опоздайте к супу. Времени у нас в обрез.

Лабурдет встречал Анри в мериньякском аэропорту. Накануне он прислал в Рабат телеграмму, в которой сообщал о благоприятном решении совета факультета.

— Единогласно, говорите вы? Удивительно.

Густые брови на красном лице Лабурдета приподнялись.

— Удивительно? Что же тут удивительного, мой дорогой? Ведь когда вы уезжали, все уже шло к тому. В первом туре Мейе получил одиннадцать голосов, Видаленк — десять и вы — девять: снимаем шляпу перед Мейе. Во втором туре Видаленк получил тринадцать голосов, вы — одиннадцать и Мейе — шесть: снимем шляпу перед Видаленком. В третьем туре вы получили тридцать голосов. Так что все было предопределено.

— Предопределено… Я, например, не верил, что Ренар будет голосовать за меня.

— Конечно, он бы предпочел провести Видаленка, который являлся столпом всех святош. Но ведь там были ваши работы. А в конечном счете они-то и решают дело. У вас такой вид, точно вы разочарованы моим сообщением.

— Нет, нет, но, честно говоря, я этого не ожидал.

В холле он купил «Юго-Западную».

— У вас нет сарразакского выпуска, мадемуазель? Тем хуже.

Пока Лабурдет у выхода обменивался несколькими словами со знакомым, Анри проглядел газету, осторожно, в препарированном виде знакомившую своих читателей с жизнью. Там, конечно, сообщалось о предстоящих переговорах с алжирцами, но — в противоположность мнению марокканской печати — они не считались чем-то неизбежным. Для человека, смотревшего на мир сквозь такие очки, резкий поворот политики в сторону, благоприятную оасовцам, казался вполне вероятным, а раз так, то и правомерным.

Наконец на второй странице, внизу Анри обнаружил то, что искал, — несколько строк о Сарразаке. Двое молодых людей, арестованных на прошлой неделе, были выпущены накануне. И больше ничего.

По письмам Коша и Тастэ (Фоссад был слишком осторожен, чтобы писать), хотя и более пространным, тоже трудно было о чем-либо судить. Кампания, развернувшаяся после митинга 26 января, две недели протекала без помех и уже начала затухать, но после ряда провокаций вспыхнула с новой силой. Несколько ночей подряд на зданиях Сарразака, в том числе на стенах коллежа и «Ла Гранжет», появлялись надписи, сделанные суриком. В помощь Лиге борьбы за светскую школу был тотчас создан Комитет антифашистской бдительности. Рабочие Колака организовали боевые группы, и тем не менее на доме Бриу однажды утром появилось несколько крупных свастик. В ту же ночь на строительстве домов для рабочих в Пило взорвалась бомба, был легко ранен ночной сторож. Состоялся новый митинг, который кончился потасовкой. Во время выступления Хосе три машины — за рулем сидели мальчишки: двое учеников пансионата святого Иосифа и репатриант из Эскальдьё — на большой скорости промчались через площадь, скандируя гудками: «Алжир должен быть французским!» В начале бульвара Освобождения их остановили манифестанты. Последовала свалка, во время которой в толпу были брошены бутылки, легко ранившие несколько человек. Прошел слух, что их бросили из пансионата святого Иосифа. Несколько окон было тут же выбито. Солдаты отрядов республиканской безопасности, следившие за порядком, не проявляли излишнего рвения: они арестовали без разбору несколько манифестантов и провокаторов — в общем человек двенадцать.

— Ну и горячие же у вас там головы!

Лабурдет заглядывал в газету через плечо Анри.

— Об этом много было разговоров?

— Не очень. Но вы, кажется, сами получили письмо с угрозами. Будьте осторожны. Эти люди совсем с ума сошли. Вы знаете, что многих наших коллег охраняют студенты?

— Об этом говорили, когда я уезжал.

У Лабурдета был старый черный «фрегат». Садясь в машину, Анри сложил газету. И взгляд его упал на театральную хронику. На завтра были объявлены «Салемские колдуньи» в исполнении труппы Мориса Мамби с Терезой Ти-Дьем, Арлеттой Пикар, Ахмедом Бенами и Пьером Вермеленом в главных ролях… Анри перечитал анонс. Имени Жанны Дуаен там не было.

Лабурдет, тщетно пытаясь завести мотор, словно органист нажимал то одну кнопку, то другую.

— Обед исторической секции, на котором вы любезно согласились присутствовать по прибытии, состоится в «Королевском Турни». Там превосходные красные вина. Мы принимаем сегодня Фельдмана из Тюбингена и Бекфорда из Кембриджа. Это тонкие знатоки. Надо, чтобы они остались довольны.

— Тут я вполне полагаюсь на вас! Но могу я вас попросить заехать сначала на факультет?

Если Мамби написал, то на факультете его ждет письмо. Анри запретил пересылать ему в Марокко что-либо, кроме официальной корреспонденции. Он согласился вступить в игру и вел ее по правилам.

Мамби, конечно, написал. Что-то произошло. Иначе чем объяснить то, что Жанна не участвует в гастролях? Еще не было случая, чтобы в рекламном анонсе забыли упомянуть о звезде.

Последний месяц Анри старался не думать об исходе, не загадывать, как произойдет решающая встреча. И все же он понимал, что ход сделан. Он походил на игрока, который знает свои карты, но не открывает их, питая в душе надежду — или опасение, — что они могут оказаться другими.

В Рабате он читал лекции очень рано и затем весь остаток дня проводил в садах Шеллаха, среди цветов. Он часами просиживал на солнышке у какой-нибудь стены, увитой бугенвилиями, забывая обо всем — о еде, о свиданиях, о работе. На него нисходило удивительное спокойствие, ум работал ясно и четко. После долгого перерыва он вновь обрел способность видеть жизнь как бы со стороны и ощутил потребность писать. В тишине, которую лишь подчеркивал шум крыльев и клекот журавля, рождались стихи, которые со временем можно будет присоединить к сборнику, лежавшему уже два года в издательстве Сегера.

Одно из стихотворений называлось: «Защищенный путь». Оно начиналось так:

А если в чашу спрячется тропинка,

Уйдет, скользнет к немыслимым полянам,

Я все равно увижу, как она

К проселку робко тянется губами.

Но для этого нужно, чтобы была тропинка. Для этого нужно, чтобы где-то был перекресток. И если ему предстоит отказаться от Жанны, — а он настолько сжился с этой мыслью, что не видел иного выхода, — Анри уже знал, какой он сделает выбор. Он вернет себе свободу, какой бы ничтожной она ни была. И уж затем станет строить свое будущее. Но что делать, если решать-то пока нечего? Отсутствие Жанны оставляло его в неведении, лишало точки опоры — словом, он по-прежнему был пи с чем. Все висело в воздухе.

— А как насчет прекращения огня в Алжире? Что говорят по этому поводу марокканцы? — спросил вдруг Лабурдет.

— Надеются, как и мы. Но сомневаются, сможет ли Франция осуществить это.

— Надо верить в генерала, мой дорогой. Если все мы будем его поддерживать, нам нечего опасаться.

На факультете, когда Анри проходил мимо окошечка привратника, тот вышел из своего закутка.

— Господин профессор, тут один студент дожидается вас.

— Я сейчас занят.

Вынимая почту из своего ящичка, Анри бросил взгляд на студента, явившегося так некстати. Это был бледный бородатый субъект, с вечно печальными глазами. Анри вспомнил, что не раз видел его в сарразакской матрисе.

— Откуда вы узнали, что я именно сегодня должен приехать? — грубовато спросил он.

— Мне сказал об этом господин Кош, мосье. Я член УАФ.

— А, Университетского антифашистского фронта? Вы организуете охрану преподавателей?

Разговаривая со студентом, он просматривал конверты.

— В том числе и это, мосье. Поскольку я из Сарразака, я связался с Комитетом бдительности…

— Вы из Сарразака?

— Да, я сын аптекаря с улицы Армана Го.

— Вот как!

Ну конечно! Он не узнал его из-за бороды. Года три или четыре назад это был худосочный школьник с лицом цвета папье-маше — выпускник пансионата святого Иосифа. На лацкане его пиджака Анри заметил значок Союза французских студентов-коммунистов.

Узкий бледно-голубой конверт…

— Мы несем охрану в Сарразаке вместе с членами Комитета бдительности и преподавателями коллежа, которые входят в Университетский антифашистский фронт.

На конверте штамп Байонны, отправлено накануне. Это может быть только от Мамби.

— Ну и что же вы от меня хотите?

Голос Анри выдавал его нетерпение. Пальцы уже теребили уголок конверта.

— Если вы не против, мы считаем, что особо тщательно надо охранять два места: «Ла Гранжет» и ферму Эрнандесов. Они уже покушались на сына Эрнандеса, теперь могут взяться и за вас.

— Вы так думаете? Мне кажется, вы слишком трагически на все это смотрите.

Конверт был вскрыт.

— Господин Кош иного мнения. Комитет организовал патрули, которые два-три раза в ночь будут совершать обход «Ла Гранжет», по это не очень эффективная мера.

— А что говорит мэр? Ведь это он обязан обеспечить охрану зданий.

— Он поставил полицейских у поворота на шоссе, но только так, для проформы. Господин Кош полагает, что он как-то связан с оасовцами.

Анри развернул письмо. Сразу взглянул на подпись. Разумеется: «Мамби».

— Хорошо. Вот что я вам скажу. Я приеду в Сарразак поездом, который прибывает без четверти двенадцать. Естественно, что ночью я ничего сделать не смогу. А завтра утром постараюсь встретиться с Кошем.

Он даже не заметил, как бородатый ушел. Письмо Мамби было коротким и ясным:

«Дорогой друг!

Свершилось. Она ушла от нас. Феллини срочно вызвал ее в Кортина д’Ампеццо для натурных съемок на снегу. Она сказала, что вернется, чтобы сыграть в Вашей пьесе, но не питайте на этот счет иллюзий.

Она мне все про Вас рассказала. Успокойтесь, я не ревную. Ведь Вы тут ни при чем. Как и я.

Я поручил Арлетте учить роль Лизистраты. Она, конечно, не может идти в сравнение с Жанной, но будет честно выполнять свои обязанности и Вас не подведет.

Наше свидание 28-го остается в силе. Приеду одиннадцатичасовым. Но, может быть, Вы пришли бы 27-го на спектакль? Прилагаю два билета в партер. Ти-Дьем играет Абигайль без особой глубины, но мило.

С приветом

Морис Мамби».

Еще прежде чем сесть во «фрегат», где его ждал Лабурдет, Анри решил, что в театр не пойдет. Только сейчас он понял, что в мыслях неразрывно связывал этот спектакль с Жанной и ему невыносимо будет видеть кого-то другого в ее роли.

— Вы не собираетесь пойти на «Салемских колдуний», дорогой друг? — спросил он Лабурдета.

— Мы с женой очень хотели бы, но на гастролеров так трудно достать билеты. Я заходил в театр, но в кассе уже не было ни одного.

— В таком случае разрешите предложить вам два билета в партер. Я не сумею ими воспользоваться.

Лабурдет сначала вежливости ради отказался, но тут же, поблагодарив Анри, положил билеты в бумажник. Анри даже не слышал, что тот сказал. Он смотрел на простиравшийся перед ними бульвар Пастера и площадь Пи Берлана; в глубине ее высилось здание газового завода, о чем возвещала надпись из люминесцентных трубок, по которым на фоне ночного неба бежал дрожащий, искусственный и печальный голубой огонь. Вот в каких декорациях предстояло ему жить. Профессор факультета гуманитарных наук Бордоского университета. Doctor in aeternum[30]. Тридцать один год вечности, тридцать один год службы — бегай по кругу на этой сцене, за кулисами которой один коридор ведет к вокзалу, Парижу и Национальной библиотеке, другой — к аэропорту, к границе, к отпуску, к командировкам и третий — к Сарразаку и к Мадлен… Узкие, зажатые коридоры, разветвляющиеся где-то в бесконечности и опоясывающие всю планету, большая тюрьма величиной со вселенную и в то же время очень маленькая, потому что в ней нет Жанны, а раз нет Жанны, то нет и вселенной…

У него было такое чувство, что его заперли наедине с самим собой, с его бедностью, его пустотой, и он обречен идти по этому коридору-темнице с прямыми голыми стенами, однообразия которых не нарушает ни малейшая брешь… «Я все равно увижу, как она к проселку робко тянется губами…» — даже этого нет. Навечно, дорогой коллега, навечно, аминь… Тридцать один год без перерыва. От этого хочется выть.

Лишь наслаждение, полученное от обеда с искусно составленным меню, смогло разогнать эти мрачные думы. Было десять часов вечера, и вкус «о-брион 53», дополненного белоснежным молодым рокфором, вызывал в памяти аккорды финала «Девятой симфонии»: «Alle Menschen werden Brüder, wo dein sanfter Flügel weilt…»[31] Анри уже благосклоннее взирал на гармонию вселенной. Лабурдет как раз заканчивал маленькую речь, в которой приветствовал хозяев — историческую секцию, — и сказал несколько теплых слов в адрес Лассега, нового профессора кафедры истории колонизации.

Раздались вежливые аплодисменты, и на столе появились фрукты. Анри не любил фруктов, и потому мир снова предстал ему в мрачном свете. Он вспомнил о бородатом студенте-антифашисте. Бомбы, Комитет бдительности, покушения… Внезапно им овладела тревога.

В эту самую минуту в Сарразаке полицейский Видаль, стоявший на посту на дороге в «Ла Гранжет», увидел двух приближавшихся людей, которые показались ему подозрительными. Он схватился было за автомат «стэн», сохранившийся у него со славных дней Освобождения, но не успел взяться за ложе, как спусковой крючок сорвался с предохранителя и прозвучал одинокий выстрел — пуля пролетела под мышкой Видаля.

— Черт бы побрал этого чертова дурня! Чего доброго, еще прикончит тут нас! Этакая тупица!

Еще дрожа от волнения, Видаль с облегчением узнал голос дядюшки Тастэ. Старый учитель шел в сопровождении Теодора Гонэ, на голове которого впервые в жизни красовался берет, надетый домиком, как у лесорубов. У обоих были охотничьи ружья.

— Я чуть не всадил себе пулю в бок, — вместо извинения пробормотал Видаль.

— Жаль, что промахнулся! По крайней мере избавил бы людей от опасности. Мы идем в обход. Ничего подозрительного?

— Ничего, господин Тастэ. Мой напарник пошел на камнедробилку.

— Прекрасно. А мы дойдем до театра.

И они скрылись в темноте. До Видаля донесся голос дядюшки Тастэ, дававшего советы Теодору:

— Мы идем по открытой местности. Каждый — по своей стороне дороги… Спустите предохранитель у ружья. Надо быть наготове. Осторожнее, черт возьми, это же не свечка!.. Можете нести его на плече, но лучше зажать приклад под мышкой и нести ружье дулом вниз, а палец держать на спусковом крючке. Если придется стрелять, цельтесь в ноги… Я зарядил вам седьмым номером — этого будет достаточно, чтобы их припугнуть. У меня в правом стволе крупная дробь, но это не для новичков.

Подойдя к главному входу, они остановились. Начался мелкий дождь.

— Ничего не видно, — сказал Теодор.

Страх сдавил ему горло. Теодор старался преодолеть панику. Рука его так сильно сжимала спусковую скобу, что он не смог бы разжать пальцы и дотянуться до крючка, если бы потребовалось на него нажать.

— Я дал вам электрический фонарик. Надеюсь, вы умеете им пользоваться? Но будьте осторожны. Как только зажигается фонарь, вы становитесь мишенью. Теперь обходите здание с левой стороны. Хорошенько обследуйте все кусты. Я зайду в зрительный зал и через четверть часа встретимся у входа на сцену.

Теодор шел вдоль фасада, держа ружье наперевес, словно гоплит копье, и, чтобы набраться мужества, повторял про себя строки, которые произносит в «Лизистрате» хор женщин: «Brykusa su tus pleumonas kaï tanter’ examêsô…» — «Своими зубами вырву из тебя легкие и кишки…» Как далеко была Лизистрата — женщина, способная заставить армии разойтись!

Тастэ проводил его озабоченным взглядом, затем пожал плечами и поднялся на крыльцо. Там он на секунду остановился, скрутил сигарету и закурил. Запах паленого фитиля допотопной зажигалки, ночь, дождь, ружье под рукой — все это живо напомнило ему Шампань сорок пять лет назад… Правда, ощущение это возникло у него всего лишь на миг. Сейчас все было другое… Он вздохнул. Не по нем эти нынешние времена. Он делал вид, будто все понимает, но уже давно перестал в чем-либо разбираться… Вроде бы та же битва, тот же враг, но он изменил обличье, он вдруг исчезал, испарялся, когда, казалось, ты уже схватил его… Все непрочно, все неправда… Он дотронулся до благородного камня у себя за спиной. Вот эта штука прочная. Он представил себе этот зал, наполненный родителями, а на сцене — крошки с цветами, с гирляндами, в ярких костюмах, похожие на маленьких щенят, шаловливых и в то же время серьезных… «Японская фантазия»… «Деревенский праздник»… «Бретонский танец»… «Свадебный хоровод»… Весь классический репертуар младших классов.

Зажигалка все горела. Он потянул за цепочку и положил ее в карман. Сколько школьных праздников он провел? Пятьдесят? Шестьдесят? Его специальностью был мюзик-холл. До войны он обычно вел радиопрограмму на школьных празднествах в бордоском парке. Но самым большим его достижением, его триумфом, был выпуск 1929 года — того года, когда появилась комета и когда у него в классе были такие ученики, как Оливье, который стал потом директором французского радиовещания и телевидения в Лиможе; Шантр, который окончил дорожный институт, потом был депортирован и умер на чужбине; Бокер, ныне директор школы в Бордо, ну и, конечно, главная звезда — Леба, начальник вокзала в Монтобане. Они сыграли тогда «Серьезного клиента» Куртлина с таким блеском, что их пригласили в Бордо, где они выступали в зале Франклина перед инспектором академии… В ту пору это был господин Ориак, и смеялся же он, ну и смеялся! А потом подали шампанское, и господин Ориак сказал, что Тастэ…

До чего невыносимо разит от этой зажигалки! Он вытащил ее из кармана. Наверно, плохо притушил… Еще брюки прожжешь… Трут совсем не горит. Никуда не годится, не то что прежний.

Так вот… Школьный праздник надо будет устроить на поляне перед «Ла Гранжет», а внизу, на стадионе, проводить соревнования… Он попытался рассмотреть хоть что-нибудь сквозь пелену усилившегося дождя. Слева — площадка под открытым небом для малышей Пило; справа — клуб для сельской молодежи…

Он потянул носом воздух. Нет, это не зажигалка. Мысль, пришедшую ему в голову, прервал выстрел. Он раздался где-то справа. Тастэ сбежал со ступенек и помчался в этом направлении, с трудом переводя дух. Ноги ему не повиновались, глаза ничего не видели из-за дождя. Еще один выстрел, совсем близко. Что-то мелькнуло впереди. Он добежал до угла здания и споткнулся о какой-то предмет, торчавший из небольшой отдушины. Здесь сильно пахло горелыми тряпками. Он все понял. Бросив ружье, он хотел схватить пакет, смутно вырисовывавшийся в темноте. Надо отбросить его подальше на поляну. Внезапно стену над его головой осветил луч фонарика. Теодор, закончив обход, бежал к нему.

Тастэ рванулся вперед.

— Осторожнее! — крикнул он. — Назад! Назад!

Все застлало оранжевое, слепящее полотнище огня. Гигантская рука схватила его, подняла в воздух. Взрыва он уже не слышал.

Сойдя с поезда, Анри почувствовал, что происходит что-то необычное. На сарразакском вокзале настороженная тишина, какая бывает, когда город на осадном положении. Какие-то тени в темных мундирах шныряли взад и вперед, ступая неслышно, стараясь говорить вполголоса, — их присутствие выдавало лишь клацанье затворов или покашливание.

Всего три пассажира сошли с поезда и направились к выходу, где стоял Кош, осунувшийся и смертельно бледный под ярким светом дуговых фонарей.

— Час назад взорвали «Ла Гранжет». Погиб Тастэ.

— Погиб?

— Да, его убило взрывом. Он совершал первый ночной обход вместе с Гонэ. Ему поручили это, чтобы не слишком его утомлять. Мы вообще не хотели брать его, но он настаивал.

— Гонэ участвовал в обходе? С ним тоже что-нибудь произошло?

— Он ранен. Доктор как раз осматривал его, когда я уходил.

Тастэ и Теодор… Мудрец и простак… маленькие гномы, живущие в недрах горы, белоснежка, бело… Анри почувствовал, как в нем нарастает гнев. Словно ему сообщили об убийстве детей. Ведь эти двое были такие чистые, такие настоящие… быть может, единственные настоящие люди в этой заварухе…

— Пошли.

— Моя машина ждет у выхода.

За рулем сидела госпожа Кош.

— Значит вас, мадам, тоже мобилизовали?

— А как же! Я участвую в обходах наравне со всеми.

У поворота к «Ла Гранжет» их задержали солдаты отряда республиканской безопасности. На поляне стояли два грузовичка с большими прожекторами, которые освещали то, что осталось от здания. Примерно треть его была разрушена.

— Похоже, заложили не меньше трех кило взрывчатки, — пробормотал Кош.

Тело Тастэ лежало в стороне на брезенте. Анри узнал его охотничьи сапоги. Тастэ носил точно такие тридцать лет назад и даже появлялся в них в классе, забрызганный грязью после долгой утренней прогулки по виноградникам, в вельветовой куртке, пахнущий порохом и свиной кожей.

Они подошли к группе, громко беседовавшей у прожекторов. Там был Бриу, бледный, настороженный, Фоссад, которому, казалось, каждый вздох давался с большим трудом, и Хосе, небритый, с плотно сжатыми губами. Они беседовали с офицером отряда республиканской безопасности и сарразакским врачом. Фоссад направился к Анри.

— Бедный вы мой! Настоящий погром!

Голос его то и дело прерывался.

— Гонэ там?

— Его только что увезли на скорой помощи. В колакскую больницу.

Анри поздоровался за руку с врачом.

— Он серьезно ранен?

— На первый взгляд нет — перелом берцовой кости… несколько мелких ранений… Но у него шок!

— Можно сказать, легко отделался, — заметил офицер отряда республиканской безопасности. — Если бы старик не бросился к нему, ему бы конец.

— Хотите посмотреть разрушения?

Электрический фонарик Коша освещал путь. Все направились к бреши, образовавшейся от взрыва. Задняя стена здания рухнула на сцену. Остальные стены выстояли, но камни, заброшенные взрывом внутрь, оставили на них глубокие борозды, а кое-где выбили кирпич. Большая часть перегородок рухнула. Перешагивая через щебень, Анри добрался до середины зала и осмотрелся. Ничего, кроме фундамента, спасти не удастся. Стены придется разрушить, а затем возвести заново. Ну и возведем, черт возьми, и более высокие, более красивые, более прочные… он стиснул зубы. В кружке света, который отбрасывал фонарик, он видел, как Бриу помедлил, затем зашагал к нему через камни. На застывшем лице мэра ничего нельзя было прочесть. «Если он улыбнется, я разобью ему морду», — подумал Анри. Но лицо Бриу продолжало оставаться неподвижным, глаза были как у дохлой рыбы.

— М-м… я хотел сказать, дорогой профессор… если вам будет трудно восстановить это… быть может, муниципалитет сумеет… не требуя от вас, конечно, никаких обязательств… Я ведь в некотором роде чувствую себя за это ответственным…

Анри без всякой ненависти посмотрел на него.

— Убирайтесь-ка лучше подобру-поздорову.

Его вдруг осенило, и он большими шагами подошел к остальным.

— А как насчет тех, кто это сделал?

— Меня слишком поздно поставили в известность, — сказал офицер отряда республиканской безопасности. — У выезда из города охрану поставили лишь полчаса назад.

— Значит, у них было время уйти в лес.

— Один из них ранен, — заметил Кош. — Гонэ выстрелил в них дважды. И на электрическом столбе у перекрестка обнаружена кровь. Должно быть, они перелезли там через изгородь и направились в город.

— Совсем как в прошлый раз. Ну а Лапутж? Что он поделывает?

Хосе протянул Анри сигарету.

— Не волнуйся. Пять моих людей наблюдают за его домом. Пока там не заметно никакого движения и с тех пор, как стемнело, никто туда не входил.

— Но должна же у них быть в городе квартира. Если Лапутж не возвращался к себе… А, черт!

— Что такое?

— Кош! Где ваша машина? Скорее!

Госпожа Кош уже включила мотор и распахнула дверцу. Анри поспешно сел рядом с ней.

— Куда вас везти?

— К Лаказам.

— Если вы хотите видеть Катрин, то она уехала со скорой помощью.

— Нет, я ищу не ее.

Пришлось долго барабанить в дверь, прежде чем сам Бернар Лаказ открыл ее. Он был в домашней куртке из голубого шелка, накинутой на пижаму. За ним на лестнице виднелся силуэт его рослой супруги в бигуди.

— Где Мадлен?

Вид у обоих был перепуганный.

— Я… прошу вас, Анри, — еле слышно пролепетал толстяк Бернар, — не выдумывайте… Это может плохо кончиться.

Оттолкнув тещу, Анри взбежал по лестнице. В комнате Мадлен виднелся свет. Дверь была не заперта.

— Мадлен… Лапутж — ты видела его сегодня вечером?

Она сидела на кровати, выпрямившись, белая, как простыня, которую сжимали ее пальцы. Дрожащие бескровные губы безмолвно шевелились.

— Да отвечай же, черт бы тебя побрал! Ты что, язык проглотила?

II внезапно он понял, что она пытается выговорить: «Там… там…» — но, парализованная страхом, не может выдавить из себя ни звука. Она смотрела мимо него, поверх его плеча. Он быстро обернулся… Платяной шкаф!

Прежде чем он успел сделать хотя бы шаг, дверца шкафа открылась и появился Лапутж. Рука его, сжимавшая пистолет, дрожала, словно ему не под силу было держать такую тяжесть.

— Дрянь — выкрикнул он. — Ты выдала меня!

Дуло пистолета поворачивалось то в одну, то в другую сторону, точно круглый, растерянный глаз. Анри спокойно оценил обстановку. Лапутж так нервничает, что, даже если и выстрелит, едва ли в кого-либо попадет, и можно прыгнуть на него прежде, чем он успеет вторично нажать курок.

— Дрянь! Шлюха! Ты мне заплатишь за это!

Лапутж был посреди комнаты; произнеся эти слова, он двинулся к кровати.

— Руки вверх! — послышался удивительно спокойный голос госпожи Кош.

Она стояла на пороге. Анри шагнул к Лапутжу, который рук не поднял, но попятился к окну, продолжая потрясать пистолетом.

«Глупейшая ситуация, — подумал Анри. — Где же добрые старые традиции? В вестерне всегда действуют два противника, один из которых одерживает верх потому, что он лучше вооружен, занимает более выгодную позицию и стреляет первым. А здесь силы равны, пат, как говорят шахматисты. По каким же правилам идет такая игра? Стреляйте первыми, господа англичане…»

— Я еще вернусь и за все с тобой рассчитаюсь, дрянь ты этакая! — буркнул Лапутж и, резко повернувшись, распахнул окно.

— Стреляйте! — крикнул Анри.

Госпожа Кош протянула ему пистолет.

— Да я понятия не имею, как с ним обращаться. Я нашла его в одном из ящиков машины.

Маленький револьвер дважды пролаял в ночи.

— Вот дурак, — ругнулся Анри, — не следовало мне приходить сюда одному. Попробуй теперь догнать его: пройдет садами и — в лес.

За их спиной Мадлен разразилась громкими рыданиями, забилась в истерике. Пока теща и госпожа Кош успокаивали ее, Анри отвел в сторону тестя.

— Что здесь произошло?

— Проснулись мы от взрыва… грохот был ужасный… ужасный, такой же, как во время войны, когда бомбили вокзал… Мы все поднялись с постели — Мадлен, моя жена и я… Спустились вниз, чтобы выяснить, в чем дело… позвонить… Тут вдруг вбежал Лапутж — у него ведь был ключ, как вы знаете… словом, был. С ним были двое…

— Кто такие?

— Да те, которые жили у него и которых он лечил. Один из них был ранен в руку. Лапутж сказал, что это два офицера Иностранного легиона, что они выполняют задание… и мы обязаны помочь им под угрозой смерти… Жена вместе с Мадлен перевязала раненого, и они ушли через задний ход…

Внизу зазвонил телефон. Это Кош беспокоился о своей жене. Анри заверил его, что все в порядке, и сообщил о том, что произошло.

— Вам не трудно предупредить жандармерию и отряд республиканской безопасности? Лапутж бежал в направлении леса пять минут назад. Он вооружен. Что же до двух других, то один из них ранен, и они бежали в том же направлении…

Он вопросительно взглянул на Бернара.

— Полтора часа назад.

— Примерно полтора часа назад… Куда понесли Тастэ?.. В мэрию? Я вас догоню.

Истерика у Мадлен, судя по всему, прошла, но она все еще была во власти неуемного страха. Лапутж и те двое, чтобы Лаказы не предупредили полицию, взяли ее в заложницы и грозились придушить, если она скажет хоть слово.

— У них были ножи… Ах, Анри! Когда они уходили, Лапутж сказал им, что будет меня караулить до рассвета, а затем вернется к себе, и я буду его алиби…

— Неплохо придумано.

— Ах, Анри, Анри!.. Они вернутся и убьют меня! Не оставляй меня одну! Не оставляй меня одну!

У нее снова началась истерика.

— Она права, — сказала госпожа Кош. — Надо, чтобы кто-то охранял ее.

Анри вздохнул.

— Нет. Здесь мне оставаться неудобно… Ну ладно, вставай… Поедешь со мной.

Она тупо смотрела на него, не понимая, что он говорит, не в силах произнести ни слова.

— Анри, куда ты хочешь меня везти?

— Черт побери! Домой, конечно, куда же еще! Тебе там будет спокойнее.

В утренней газете сообщалось о предстоящем браке Жанны Дуаен и Клаудио Бранки, ее партнера по фильму Феллини.

— Вот видите, — сказал Мамби, — только не надо об этом жалеть. Она все равно не приехала бы в Сарразак, и, по совести, я не уверен в том, что осмелился бы предложить вам Арлетту вместо Жанны. Но пьесу мы все равно сыграем. Она того стоит. Правда, не сейчас и не здесь. Здесь на этом надо поставить точку.

Они сидели на кухне у Эрнандесов и ели — Мадлен приготовила им антрекот, натертый чесноком и зажаренный на виноградных листьях.

Моргая покрасневшими от дыма глазами, она растирала уставшую поясницу.

— Ага! — воскликнула Роза. — Не привыкла стоять у очага, как мы, крестьянки! Но чтоб было вкусно, надо потрудиться!

— Да, конечно. Я непременно установлю жаровню у нас наверху, но только такую, чтоб не надо было наклоняться. А все остальное буду готовить на газу!

— Ишь, что придумала! Газ плохо пахнет и только портит еду. Ничего путного на нем не приготовишь. А то смотри: не успела мужа вернуть, опять потеряешь!

Лиза, тщетно пытавшаяся разжечь импровизированную печурку, сооруженную из большой жестяной банки, внезапно выпрямилась.

— Госпожа Лассег права, мама! Если я выйду замуж, у меня обязательно будет газ.

— И когда же это случится? Сын кюре? Ты вокруг него уже целый месяц крутишься, а он все молчит!

Анри поднял голову.

— Сын кюре? У тебя есть виды на Теодора?

Вспыхнув как маков цвет, Лиза показала матери язык и убежала во двор.

— Дурочка она, — сказала Роза. — Ну почему, коли он ей нравится, не спросить прямо? Он скажет нет или скажет да, но она-то хоть будет знать, правда?

Мамби чуть не рыдал от смеха и не мог проглотить ни куска.

— Нет, этот диалог надо записать, — наконец пробормотал он. — Люди бегают за сюжетами для комедий, а к вам сюжеты сами идут — только пошире раскрой глаза, да прочисти уши. Вот везет!

— Да, возможно, — в тон ему заметил Анри, — но в этой чертовой стране никогда не знаешь, как дело обернется — комедией пли драмой. Возьмите Тастэ. Для него это плохо кончилось…

— Как себя чувствует Теодор? — спросила Мадлен.

— Я только что звонил ему — хотел предупредить, что мы с Мамби собираемся его навестить. У него все в порядке. Наверно, дней через пять уже выйдет из больницы.

— И что же с ним будет дальше?

— Очевидно, поедет к себе домой.

— А почему бы не пригласить его к нам — пусть здесь выздоравливает. Я могла бы ухаживать за ним, а Лиза помогала бы мне.

— По-моему, это разумно. Если бедняга станет противиться — значит, он неизлечим. А что скажет на это папаша Эрнандес?

Старый испанец медленно жевал хлеб с мясом, собираясь идти на виноградник. Он проглотил то, что было у него во рту, сплюнул в огонь, вытер рот.

— Быка, — сказал он, — надо подвести к корове, иначе он, дурак, никогда ее не найдет.

Мамби снова чуть не подавился. Под окном затрещал мотоцикл. И на пороге появился Хосе.

— Анри, тебе надо срочно идти в мэрию. Бриу хочет исподтишка нанести нам удар.

— Что еще он задумал?

— Он решил устроить торжественные похороны Тастэ — речь мэра, почетный караул, кюре…

— Кюре? Ну, нет!

— Аббат Папон уже там. И супрефект, и капитан отряда республиканской безопасности, и Ламейнери. Меня предупредил Кош. Его пригласили, потому что без детей они не могут обойтись. Кош просил передать тебе, чтобы ты сейчас же мчался туда.

— Но меня никто не звал!

— Тем более. Ты должен там быть.

— По какому праву?

— По праву, какое дает тебе роль, которую ты играешь в этом деле. Ведь это из-за твоего театра погиб Тастэ.

— Верно. Иду.

— А я возвращаюсь в город. Если Бриу станет упорствовать, мы устроим демонстрацию протеста.

Уже подойдя к дверям, Хосе заметил Мамби и невольно попятился.

— Кстати, Хосе, — заметил Анри, — я чуть не забыл познакомить тебя с Морисом Мамби, режиссером, который должен был ставить «Лизистрату», — М-м… я…

Смущение Хосе было столь очевидным, что Мамби улыбнулся.

— Вы не предполагали, что я такой черный? Надо сказать, тут я природой не обижен. У нас в стране, видите ли, это очень модно.

Хосе был ужасно зол на себя.

— Нет, нет! Дело не в этом!.. Совсем наоборот!..

— Вот это уж вы напрасно. «Наоборот» звучит еще хуже, если подумать… И не извиняйтесь, пожалуйста. Ваша реакция вполне естественна. Терпеть не могу людей, которые притворяются, будто их не удивляет цвет моей кожи. Я же не притворяюсь, что не замечаю вашего жирондского акцента!

— Вся разница в том, — заметил Анри, — что людей убивали из-за цвета кожи, но еще никогда не убивали из-за акцента.

— Вот тут я с вами не согласен. Вспомните: греки называли «варварами» всех, кто не говорил на чистом аттическом наречии. Если же вам нужны примеры расизма в лингвистике, взгляните, как у вашего друга Аристофана говорят в иных пьесах персы или скифы… или даже лакедемоняне в «Лизистрате».

— Правильно сказано! — воскликнула Роза. — Зовут же меня здесь «испашкой» и косо на меня смотрят за то, что я говорю не так, как все они.

Анри поскреб в затылке.

— А знаете, наш разговор навел меня на мысль, что моя антипатия к Бриу объясняется его манерой говорить. Когда я слышу его шарантонский акцент, мне хочется убить его… При одном воспоминании о нем я ощетиниваюсь. Хосе, я еду за тобой следом! Дорогой Мамби, я ненадолго. Мадлен покажет вам, что осталось от «Ла Гранжет».

Охрана тотчас пропустила Анри в кабинет мэра. Увидев его, Бриу нахмурился, но супрефект, по-видимому, не знал, что Анри не приглашен, и потому не удивился его появлению.

— Садитесь, дорогой профессор. Я только что узнал о вашем назначении. Позвольте вас поздравить. Вы ведь, кажется, были учеником покойного?

— Немного больше, чем учеником, господин супрефект. Последний раз, когда я видел Тастэ в живых, он говорил мне, что война против попов велась еще в первобытном обществе и что, когда он умрет, в Сарразаке, конечно, найдется человек, который вместо него будет продолжать эту борьбу. «Будешь ли это ты или кто-то другой, не важно, — сказал он, — но кто-то будет, потому что Тастэ бессмертен». Так вот, господин супрефект, я решил, что это буду я.

Наступила пауза. Кош втихомолку улыбался. Супрефект рассматривал свои ногти так пристально, что даже стал косить. Известно было, что он человек весьма передовых взглядов, но он ничем не выдал себя, а потому его молчание могло сойти за одобрение. Аббат Папон, затем Фоссад по очереди откашлялись: один нарочито пронзительно, другой солидно.

— Господа, — сказал Бриу, — вот что по здравом рассуждении представляется мне наиболее разумным. Похороны намечаем на субботу — так будет лучше, потому что сможет прийти больше народу. Вынос тела в десять часов — это дабы бордосцы успели приехать поездом девять сорок. В половине одиннадцатого — остановка кортежа у памятника погибшим. Воинские почести… Дорогой капитан, тут я рассчитываю на вас… На кладбище мы прибудем в одиннадцать часов. Я позволю себе вкратце напомнить о достоинствах нашего друга, а вы, господин супрефект, вы скажете несколько слов от имени властей… М-м… Учитывая взгляды покойного, мы не предусматриваем отпевания в церкви… Господин аббат Папон, на правах бывшего соученика, даст отпущение…

— Нет!

Все посмотрели на Анри, как во время тенниса, когда мяч перелетает на другое поле.

— Нет, никаких кюре, никаких сутан… Извините, господин аббат, но я уверен, что выражаю твердую волю Тастэ, отказываясь от ваших услуг.

— Господин профессор, Тастэ был крещен. Он принадлежит церкви.

— Он давно порвал эти узы.

— Не в его это было власти…

— Жаль, что у вас не хватило смелости сказать ему об этом, пока он был жив!

— Я сказал бы ему об этом, если бы провидению было угодно, чтобы я стоял у его смертного одра.

— Ну так провидению это не было угодно. Вы упустили случай. Так что смиритесь.

Капитан отрядов республиканской безопасности заерзал на стуле:

— Убудет вас, что ли, если он прочтет одну-две молитвы? Это же просто обряд, который ничего не значит, ровным счетом ничего!

— В ваших глазах — возможно. Только спросите у аббата, смотрит ли он на это так, как вы.

— Не хотите же вы похоронить этого несчастного, как собаку!

— Почему как собаку? Уж на крайний случай — как пса без ошейника, пса, который умирает нагим, в полном одиночестве, как человек. И вы, капитан, тоже тут не нужны с вашими воинскими почестями. Если, по-вашему, это обряд, который ровным счетом ничего не значит, пусть ваши люди сидят в казармах. Знамя, памятник погибшим, поверьте, кое-что значили для Тастэ, но не ваши трубы и ваши минуты молчания.

Бриу бросил автоматическую ручку на лежавшую перед ним раскрытую папку и нервно забарабанил пальцами по подлокотнику кресла. Супрефект, словно пробудившись от сна, любезно улыбнулся.

— Господин профессор, может быть, вы все-таки скажете нам, как вы представляете себе эти похороны?

— Они должны быть возможно более скромными, господин супрефект. Гроб понесут на плечах, а за ним двинется процессия. В субботу в Сарразаке соберется две-три тысячи человек, а то и больше — словом, народу будет много: ученики Тастэ, его друзья, товарищи по оружию, ибо этот человек всю жизнь сражался… И я не вижу ничего неудобного, если вы, господин аббат, будете среди этих людей. Ваша сутана — такое же рабочее платье, как и десятки других. Что же до памятника погибшим… Кош, ваши ученики знают «Песню рабочих сорок восьмого года»: «Возлюбим, возлюбим друг друга… и когда сможем… объединить наши силы…»

— Они учат ее каждый год. Это стало традицией с тех пор, как преподавал господин Тастэ.

— Пусть они споют ее перед памятником погибшим. А пока процессия будет идти по улицам, пусть играют траурный марш. Например, «Смерть Озе» — Тастэ больше всего любил этот марш. Придется только попросить трубачей из «Зари бейребиста» принять участие в шествии.

У Бриу вырвался торжествующий жест, словно он хотел сказать: «Вот видите! Я же говорил». Анри поднял руку:

— Знаю, господин мэр, руководители «Зари бейребиста» — коммунисты, и музыканты там неважные, но этот оркестр в двадцать четвертом году создал Тастэ. Что же до вас, то, если такое общество вас смущает, вам, видимо, надо отказаться от слова, а может быть, и от присутствия на похоронах. Над гробом Тастэ должен говорить его соратник, а не противник.

Бриу поднялся.

— Весь этот шум, который вы подняли вокруг покойника, просто омерзителен!

— Но покойник этот, господин мэр, и в могиле ведет борьбу. Тем, кто, по выражению капитана, умирают, как псы, еще долго приходится кусаться, в то время как прочие почивают себе в мире. Поверьте, для вас самое лучшее отказаться от надгробной речи. Этот совет диктуется осторожностью.

— Опять угроза! Господин супрефект, ни вы, ни я не вправе слушать, как оскорбляют власть, которую мы с вами представляем. Я считаю, что нам лучше удалиться.

— Дорогой мэр, мое положение несколько деликатнее вашего, а кроме того, я уверен, что профессор Лассег сказал, не подумав. Но, так или иначе, я нахожусь при исполнении служебных обязанностей. Я должен присутствовать на этих похоронах и произнести там речь. Возможно, вы не в такой мере обязаны это делать.

Бриу вышел, хлопнув дверью. Как громом пораженные, капитан и аббат даже не шелохнулись.

— Ну-с, — сказал супрефект, — давайте все-таки обсудим эту церемонию…

Только после полудня Мамби и Анри выбрались навестить Теодора. Две посетительницы сидели по обе стороны его постели, — госпожа Кош и Катрин Лаказ.

— Ну, дорогой мой Теодор, вы настоящий сердцеед. Все сарразакские дамы принимают в вас участие! Начиная с моей жены, которая рвется за вами ухаживать, и кончая Лизой Эрнандес, которая мечтает готовить вам всякие яства… Да, да, сударыни, Лизой! Кто бы мог подумать, а?

— Никогда в жизни! — откликнулась госпожа Кош. — Но теперь, раз вы говорите…

Катрин уступила свой стул Мамби, и он уже беседовал с Теодором о греческом театре.

— Мне пора.

Она принялась собирать книги, разложенные на столике. Анри взглянул на них.

— История? Грамматика? Вы стали преподавать?

— Да, в пансионате святого Иосифа. Ведрин ведет латынь и греческий, а я замещаю его в пятом и шестом классах.

— II справляетесь?

— Делаю, что могу. Тяжело, но я помогаю.

— Вы считаете, что Ведрин заслуживает такого самопожертвования?

— Я делаю это не ради Ведрина. Я делаю то, что вы перестали делать. Надо же кому-то этим заниматься.

Она упорно избегала смотреть на него. Когда Катрин вышла, Анри снова сел рядом с госпожой Кош. Теодор повернул к нему голову.

— Бедный господин Тастэ! Ведь он спас мне жизнь.

— Да.

— Когда его хоронят?

— В субботу утром.

— Я не смогу присутствовать. Доктор не разрешает мне вставать до понедельника…

Он хотел еще что-то сказать, но не решался. Легкая краска, выступившая на щеках, выдавала его смущение.

— Мне хотелось бы попросить вас об одной услуге… Мне очень неудобно обращаться к вам… но если я попрошу кого-то другого, это будет лишено смысла.

— Говорите же!

— После похорон, в субботу, когда вы будете возвращаться с кладбища… не могли бы вы купить букетик цветов… скажем, белых лилий… в цветочном магазине, что у входа в церковь святого Жака… и положить его у ног богоматери, что над алтарем?.. Вас это не затруднит?

— Ничуть! Я понимаю, почему вы меня об этом просите. Вы имеете в виду статую богоматери, которая стоит в глубине, в голубой нише?

— Да. Вы ее знаете?

Он чуть было не ответил: «Это наша семейная реликвия», — но предпочел не открывать тайны.

— Очень хорошо знаю. Но почему именно она? Вы питаете к ней особое расположение?

Госпожа Кош улыбнулась, а Теодор внезапно покраснел как рак.

— Вы станете надо мной смеяться… Но иной раз, когда я смотрел на нее… мне казалось… словом, я говорил себе, что она похожа на Лизистрату.

Заинтересованный этим разговором, Мамби нагнулся к нему.

— Вы хотите сказать, что Лизистрата кажется вам похожей на эту статую? Надо будет взглянуть на нее.

— А по-моему, — заметил Анри, — вы либо слишком высоко поднимаете Лизистрату, либо слишком ее отдаляете.

К Теодору внезапно вернулась уверенность в себе. С тех пор как он утром сбросил сонливость, в которую погрузили его лекарства, он чувствовал себя удивительно легко и спокойно. Буря, сотрясавшая его на протяжении многих недель, внезапно стихла в ночи, которая чуть не поглотила его. Он спокойно пришвартовывался к берегу, величественно неся славу человека, пережившего немало приключений. Nostimon hêmar… День возвращения… Счастлив тот, кто, подобно Улиссу…

— Совершенно верно, — сказал он. — Лизистрата и должна быть далекой, она всегда должна быть чем-то далеким, но никогда не исчезающим… она отдает себя всю без остатка и всегда ускользает.

Он посмотрел на госпожу Кош.

— Значит, она неуловимая? — уточнил Мамби. — Далекая принцесса Ростана?

— Неуловимая — нет, далекая — да. Представьте себе голос, который поет где-то очень далеко в ночи, еле слышно. Пение не нарушает тишины. Но она становится как-то глубже, значительнее. Без пения тишина была бы жестоким, непереносимым одиночеством, а с ним она кажется светлее, насыщеннее.

Мысль влекла его за собой, как пловца — волна, легкая и могучая… «Sthenô — может, в силах, в возможности; sigan — молчать; sigê — тишина…»

— Мне кажется, я вас понимаю, — сказал Анри. — Помните, несколько недель назад мы говорили о снах, и я привел слова Расина: «Я хочу вам напомнить мечту, отлетевшую, не оставив в душе следа». Так вот, ваша Лизистрата и есть олицетворение этой мечты, она наполняет смыслом ваше существование, но не давит, не подчиняет себе, не насилует…

— А делает меня сильным! Моя Лизистрата дает возможность слабым взять реванш над сильными, которым не дано познать ее чары. Участь сильных — грубая действительность, которая разрушает, портит все. Для них Лизистрата — это женщина, которая либо отказывает, либо сдается. Они видят в ней лишь неудовлетворенное желание или еще хуже — неудовлетворенную похоть. И только слабым Лизистрата дает душевное спокойствие, которое позволяет одерживать победы.

А ведь и в самом деле! Надо признать, что он прав. Что бы осталось от образа Жанны, если бы она приехала? В лучшем случае грусть и пустота, как после вечера, проведенного за бокалом вина и сентиментальными воспоминаниями. А таинственное отсутствие Жанны наполняло мир чувств и высвобождало мечту. Анри почувствовал, как ему вдруг задышалось легко и свободно. Темные глаза госпожи Кош смотрели на него проницательно и весело. Он покраснел и, желая скрыть смущение, заметил с легким смешком:

— Словом… при империи республика кажется прекрасной!

— Я как раз подумал об этом, — заметил Мамби. — Все это очень похоже на марксизм.

— Ну, это уж вы слишком, мой дорогой. Нельзя так обращаться с Аристофаном!

На вокзале Мамби был задумчив.

— Надо будет пересмотреть всю трактовку, — сказал он. — Но Лизистрата — это Жанна, правда? А без нее…

И он беспомощно развел руками. Анри сообразил, что следовало ему ответить, лишь когда поезд уже скрылся. Без Жанны надо брать другую пьесу, вот и все.

В тот вечер, когда он вернулся на ферму, у него было такое ощущение, точно он впервые видит Мадлен.

А через три дня состоялись похороны Тастэ — такие, какими он их себе представлял. Выйдя с улицы Эпин, кортеж пересек площадь, повернул перед церковью святого Жака, прошел под окнами дома священника, вышел на бульвар Освобождения и проследовал вдоль пансионата святого Иосифа. Анри, шагавший в первой из пар, которые несли гроб, еще издали увидел, как у подножия памятника погибшим, словно цветы, развернулись красные и трехцветные знамена. «Возлюбим друг друга, возлюбим друг друга…» — неслись к светлому небу детские голоса, звонкие, словно щебет ласточек. Раз в жизни музыканты из «Зари бейребиста» сыграли верно. На кладбище всех разочаровал Пупар. Он оказался менее язвительным, чем обычно. Среди могил шепотом переговаривались о том, что в Департаментском комитете содействия светскому воспитанию царят разногласия и что накануне прекращения огня в Алжире, а возможно, и всеобщих выборов, Пупар больше заботится о сохранности социалистической капусты, чем коммунистической козы. Зато супрефект был великолепен. И все очень скоро узнали, почему. Попав в немилость у высокого начальства, он получил полицейский пост в Алжире, где его шансы уцелеть равнялись пятидесяти из ста. И вот, прежде чем отбыть на этот пост, он решил устроить фейерверк, — пусть все понимали, что это лишь трескучие фразы, говорил он все равно хорошо. Он напомнил о том, что задача школы всегда была революционной, о том, что учителя во времена Империи готовили республиканцев, а во времена Республики — социалистов, сказал о стремлении народов всего мира к культурному прогрессу. У Хосе выступили слезы на глазах, и он чуть было не зааплодировал по окончании речи.

Когда Анри возвращался с кладбища, террасы кафе уже заполнялись шумными посетителями. Он остановился у церкви святого Жака И купил букет белых лилий.

Едва войдя в церковь, Анри столкнулся с аббатом Папоном, но тот даже не поздоровался с ним. Чуть дальше алтаря, из тени, отбрасываемой одной из колонн, вышел аббат Ведрин. Поджав рот, он тусклым взглядом посмотрел на Анри, затем на его букет.

— Пришли помолиться, господин профессор?

— А почему бы и нет, господин аббат? Или вы мне запрещаете прибегать к помощи вашего бога и ваших святых?

— Ни в коем случае. Вы ведь крещеный. Вы имеете полное право. Они к вашим услугам. Только сумеете ли вы воспользоваться их помощью? Не мешало бы вам посоветоваться с человеком сведущим… в этих вопросах.

Анри рассмеялся и покачал головой.

— Увольте, господин аббат, это выше моих сил! Сейчас мне не до этого. Я только что проводил своего старого друга Тастэ на кладбище.

— Да, знаю… Кстати, господин профессор, вы понимаете, что я не мог присутствовать на этой… сугубо светской церемонии, но мне хотелось бы, чтоб вы знали: я все это время был здесь и молился.

И он словно растворился между исповедальней и дверью в ризницу. Анри обошел алтарь и остановился перед статуей богоматери.

Он был разочарован, не найдя в ней ничего необычного. Вблизи статуя теряла даже сходство с Мартой Лассег. Это была примитивная, грубо раскрашенная скульптура из дерева. Надо смотреть на нее издали, чтобы понять, чтобы проникнуть в ее суть. «Недоступная — нет, далекая — да…» Наверно, именно это и имел в виду Теодор. Анри положил букет у подножия, смутно сознавая, что должен что-то сказать… возможно, помолиться. Помнит ли он еще «Ave Maria»? Привет тебе, о дева Мария, благодатная… Он поднял глаза, внутренне посмеиваясь над двусмысленностью положения, в которое попал.

— Святая Лизистрата, — вдруг прошептал он, — даруй нам мир!

Мир. В этом слове было столько обещаний и столько горечи. Не успел Анри произнести его, как невольно почувствовал всю серьезность своей молитвы и в то же время какую-то грусть. Мир, накрывающий словно саваном ушедших из жизни. Ничем не нарушаемый мир кладбищ, который крадет тишину у жизней, преданных забвению. Красный и трехцветный мир перемирия, когда рот людоеда растягивается в улыбку после того, как он поглотил столько жизней, жизней невозместимых, жизней, которые были просто жизнями и ничем больше. Жан умер ни за что. Тастэ умер ни за что. Анри сжал зубы и чуть ли не с яростью посмотрел на статую.

— Даруй же нам мир, — сказал он, — но только, черт возьми, не заставляй нас слишком дорого платить за него.

* * *

Не прошло и месяца, как кровопролитие в Алжире прекратилось, и таким образом просьба Анри была выполнена хотя бы временно и частично. По этому поводу Лассеги устроили прием для узкого круга друзей — своего рода новоселье.

Теодора не было среди гостей. Он находился в другом конце департамента, где ему предложили место младшего учителя. Ранение, которое он получил при взрыве бомбы в «Ла Гранжет», служило ему лучшей рекомендацией. В октябре ему поручили замещать одного учителя в Колаке, а весной он женился на Лизе. Вскоре он стал преподавателем в Сарразакском коллеже и одним из организаторов народного театра в «Ла Гранжет», восстановленной и превращенной в весьма солидный центр светской культуры. Поскольку проект проведения фестиваля в Сарразаке канул в лету вместе с Бриу, Теодор показал «Лизистрату» на школьном празднике. Лиза с большим успехом выступила в главной роли.

В конце осени Мамби поставил «Лизистрату» в «Театре-студии Елисейских полей». И здесь спектакль прошел с не меньшим успехом.

Примерно в то же время Жанна Дуаен, разведясь второй раз, вышла замуж в Варшаве и вскоре получила премию Оскара за лучшее исполнение женской роли.

После того как Лапутж был арестован, осужден, а затем оправдан, он вернулся в Сарразак, но лишь на то время, какое было ему необходимо, чтобы продать свой докторский кабинет. Впрочем, клиентуры у него почти не осталось. С тех пор о Лапутже никто больше не слыхал. Правда, поговаривали, что он поселился в Аргентине.

После схватки с Лассегом Бриу счел наиболее разумным подать в отставку. Он не был переизбран: большинство избирателей, голосовавших за него ранее, перешли к Фоссаду, заступившему на его место и таким образом осуществившему свою мечту, которую он четверть века лелеял. Встал вопрос и о замещении должности Тастэ. Лассег отказался, Кош был слишком занят своим культурным центром, и тогда большинством голосов молодых учителей светских школ в муниципалитет была избрана госпожа Кош.

В начале зимы грипп унес в могилу Фоссада. И госпожа Кош, успевшая к тому времени очаровать всех своих коллег, стала мэром Сарразака.

А когда наконец состоялись выборы по всей стране — что произошло намного позже, чем предполагали Фоссад и Бриу, — госпожа Кош была выдвинута депутатом от Жиронды.

И на какое-то время Лизистрата восторжествовала вновь.

Примечания

1

Такая сладкая грусть (англ.).

2

Что это, милая Лизистрата? (греч.).

3

Для пользования дофинов (лат.). Выражение это употребляется применительно к облегченному, адаптированному изданию.

4

Грозная, как полки со знаменами (лат.).

5

О мужи афинские… (греч.).

6

Зачем Елена обнажила круглые, как яблоки, груди… (греч.).

7

Сладкое вино.

8

«Божье дело» (лат.) — название иезуитской организации.

9

Покоренная Греция покорила дикого победителя (лат.). — (Из «Искусства поэзии» Горация.)

10

Многих мужей фессалийских погубили (греч.).

11

Многих товарищей и союзников Гиппия (греч.).

12

Недостоин (лат.).

13

В последнюю минуту (лат.).

14

Вечный покой (лат.).

15

И вечный свет да воссияет им (лат.).

16

Почетному пути (лат.).

17

Свобода, Революция (исп.).

18

Ну и женщина! (ucn.).

19

Ай да красотка! (исп.).

20

…которая озаряет радостью мою юность (лат.).

21

Красавица (итал.).

22

Да, говорит Морис Мамби… Совершенно верно! (англ.).

23

Пока (итал.).

24

Ибо так возлюбил бог мир, что отдал ему своего единородного сына (лат.).

25

То же по-гречески.

26

Подобна тонн или сну… (греч.).

27

Кто бы ты ни был, непостижимый Зевс… (греч.).

28

Приди, животворящий дух… посети умы рабов твоих… наполни высшей благодатью… сердца, которые ты создал… (лат.).

29

На мою беду (англ.).

30

Доктор навечно (лат.).

31

«Там, где ты раскинешь крылья, люди — братья меж собой…» (нем.) — (Из «Оды к Радости» Гёте.)

Content

Робер Эскарпи
Святая Лизистрата

Аристофан, Робер Эскарпи и Лизистрата

Святая Лизистрата

Примечания