Тед Шварц

Хиллсайдский душитель

TED SCHWARZ

The Hillside Strangler

Часть первая

Арест

Глава 1

Начиналось все как учебно-тренировочное мероприятие. В пятницу, 12 января 1979 года, в восемь часов тридцать минут Терри Мэнгану, новому шефу полицейского управления города Беллингхем, штат Вашингтон, доложили об исчезновении двух студенток Университета Западного Вашингтона. В подобных случаях чаще всего выяснялось, что манящие горнолыжные склоны на севере штата опять одержали сокрушительную победу над пятничными лекциями. Парни и девушки частенько устраивали себе продолжительные уик-энды, не предупредив друзей и коллег. Надеясь, что это тот самый случай, Мэнган и его люди все же чуяли нутром: на сей раз всё по-другому и произошло нечто куда более серьезное.

Карен Мэндик и Диана Уайлдер — те самые пропавшие студентки Университета Западного Вашингтона — не походили на заурядных прогульщиц. Это были примерные, ответственные девушки, не из тех, кто готов поступиться работой, учебой и семьей ради возможности хоть на денек растянуть уик-энд. А если учесть, что у обеих было множество друзей, с которыми они непременно поделились бы своими планами покататься на лыжах, а вместо этого не появились там, где их ждали, полицейские решили безотлагательно взяться за поиски.

Разумеется, у шефа полиции Мэнгана не было ни фактов, ни улик, которые указывали на убийство. Однако безупречная репутация девушек убедила его, что имеет смысл задействовать все силы управления. Впрочем, Мэнган по-прежнему надеялся, что дело кончится благополучно и крайние меры окажутся излишними. В этих краях убийства «неустановленными лицами» случались нечасто, зато можно воспользоваться случаем провести тренировочные учения.

Тогда шеф полиции еще не знал, что расследование, которое начиналось как учебно-тренировочное, в итоге приведет к одной из самых жутких историй безумия, какие только известны миру.

Убийства, столь обычные для остальных городов Соединенных Штатов, в Беллингхеме редкость. Океанские волны без устали плещут о берег; рождение, жизнь и смерть человека подчиняются привычному циклу. Если и случается трагическая безвременная кончина, то обычно в результате крушения одного из сотен рыбацких судов, бороздящих воды вблизи канадской границы.

Были времена, когда в Беллингхеме существовало жесткое деление на классы. Основной статьей дохода тут являлась лесозаготовительная промышленность, и семейства, владеющие лесными угодьями, составляли местную финансовую элиту. На другом конце социальной шкалы находились рабочие, трудившиеся в лесах и на лесопильнях. Заработки были неважные, работа тяжелая. Многие умирали молодыми, других калечило топорами или упавшими деревьями. Их семьи недоедали и зачастую обитали в неподобающих условиях, но природная красота края удерживала их от того, чтобы покинуть город. Люди верили, что когда-нибудь жизнь наладится. Никто не думал, что станет еще хуже.

С началом нового века в Беллингхеме начался сущий кошмар. Буквально за одну ночь все лесопильни закрылись: производство переместили в Канаду, даже не поставив в известность землевладельцев и рабочих. Утром жители города — и богачи, и бедняки — осознали, что все их планы на будущее в одночасье рухнули. Многие уехали. Оставшимся пришлось без устали трудиться, чтобы построить новое общество, в котором ценность отдельной личности определялась ее вкладом в улучшение городской жизни.

Назначение Терри Мэнгана начальником полицейского управления прекрасно характеризует дух Беллингхема. В других провинциальных городках его сочли бы чужаком и странной личностью, вне зависимости от служебных достижений. Должность отдали бы человеку, много лет проработавшему в управлении, родившемуся, выросшему и хорошо известному в здешних краях. В первую очередь в расчет принимались бы политические и общественные соображения, а уж потом — вопрос профессиональной компетентности. Однако в Беллингхеме все было иначе. Люди желали видеть на этом посту высококлассного специалиста, лучшего из лучших в своем деле — и они его получили. Впрочем, новый шеф оказался столь же неординарен, как и вся предшествующая история города.

Терри Мэнган был из тех, кто способен на сочувствие как к жертве, так и к преступнику. Он стремился поддержать пострадавших и одновременно понять людей, посягающих на своих ближних. По его представлениям, если сумеешь разобраться в мотивации преступника, то в будущем появится шанс помочь остальным.

Жители Беллингхема знали Мэнгана как человека умного и чуткого. На стене в его кабинете висела цветная фотография, на которой он был запечатлен вместе с сыном, одетым в точно такую же форму, как у отца, только меньшего размера. Снимок отражал глубокую любовь шефа полиции к своим близким — любовь, которую он распространял и на жителей Беллингхема.

Терри Мэнган, которому к моменту начала следствия было сорок лет, пришел к полицейской работе не сразу. Он происходил из классической семьи ирландских католиков, где всех семерых детей с ранних лет приобщали к церкви. Ему было предназначено стать священником, и он как будто не помышлял об иной карьере. Закончил приходскую школу, семинарию, потом колледж Святого Альберта, откуда вышел отцом Мэнганом со степенью магистра богословия.

Молодые годы отец Мэнган провел не только в попытках понять других, но и в деятельной помощи людям. Преподавал Закон Божий и литературное мастерство в школе Хуниперо в Монтерее (штат Калифорния), где со временем занял пост заместителя декана по работе со студентами. Ездил в Сельму (штат Алабама) и принял участие в марше протеста доктора Мартина Лютера Кинга. Терри был открыт людям всех рас и при этом чутко улавливал то особое настроение безысходности, которое в конечном итоге приводит к массовым беспорядкам и погромам.

В 1966 году в городе Сисайд (штат Калифорния) начало смещаться расовое равновесие. Население стремительно росло, и некогда исключительно белая община вскоре превратилась в смешанную, где чернокожие составляли почти пятьдесят процентов. Полиция была малочисленной, причем большинство сотрудников поступили на службу в управление еще до начала расовой интеграции и с трудом привыкали к новым реалиям. Людей необходимо было учить общению с теми, кто еще недавно считался чужаками.

Отец Мэнган заинтересовался возможным сотрудничеством с полицией в качестве консультанта. Впрочем, он не ограничился проведением занятий по политкорректности, но и сам начал посещать полицейскую академию, чтобы стать офицером резервного состава. Ему выдали полный комплект обмундирования, и теперь он каждый вечер выходил патрулировать улицы.

Полицию нередко рассматривают как закрытое сообщество. Наличие формы, право применения силы, склонность к общению исключительно в своей среде — все это мешает видеть в них обычных людей. Копы наделены огромной властью, и зачастую взрослые боятся их, словно дети, запуганные родителями. Их либо любят, либо ненавидят — других чувств к мужчинам и женщинам, носящим полицейскую форму, не бывает. В них видят лишь стереотипных силовиков.

Поначалу и отец Мэнган разделял этот предрассудок. Но служба офицером резерва дала ему возможность разглядеть в полицейских обычных людей. Он увидел, что они способны испытывать сострадание и участие. Он стал замечать в них не только горечь, вызванную предвзятым отношением общества, но и сочувствие к тем, с кем приходится сталкиваться по службе. И постепенно Терри заметил, что работа с полицией занимает у него не меньше, а то и больше времени, чем он уделяет церкви.

Пока отец Мэнган на практике постигал тонкости полицейской службы, духовенство обеспокоилось популярностью, которую он стал приобретать. Ношение оружия священником и вовсе нарушало католические установления. Будучи ростом всего пять футов восемь дюймов, Мэнган не мог рассчитывать только на применение силы. И хотя он знал, что спокойный разговор зачастую куда действеннее оружия, но при этом не сомневался, что в случае необходимости не задумываясь откроет огонь на поражение. И чем больше ему нравились все аспекты полицейской работы, тем сильнее церковную администрацию нервировал образ «патера с пистолетом», насаждавшийся газетчиками в статьях о нем. Отцу Мэнгану велели отказаться либо от службы в полиции, либо от должности священника.

Терри Мэнган сложил с себя сан без сожалений. Он остался набожным, поддерживал связи со старыми друзьями и регулярно посещал мессу. Он не сомневался, что должен и дальше выполнять работу консультанта, которая так заинтересовала его, когда он был священником. Чувства вины или страха не было. Он отказался от сана не ради женитьбы и ничем не нарушил данного обета. Он просто нашел свое призвание, которое позволяло нести людям любовь, помогать ближним, служить обществу и при этом оставаться убежденным христианином. А наличие или отсутствие сана его не волновало.

Мэнган постепенно стал продвигаться по службе. Он шесть лет проработал в полиции Сисайда, после чего получил пост руководителя отдела общественной безопасности в другом калифорнийском городке. Тогда же он начал ухаживать за женщиной по имени Шарлотта Мосс, на которой женился в июне 1971 года, непосредственно перед отъездом из Сисайда.

В 1976-м Терри Мэнган стал начальником полицейского управления Беллингхема. Ростом он был маловат для такой работы, к тому же оказался чужаком на посту, который прежде занимали лишь беллингхемцы, да и образование у него, мягко говоря, не соответствовало принятому в силовых органах. Но из Мэнгана получился один из самых грамотных и эффективных шефов полиции за всю историю.

Когда жители Беллингхема рассказывают о том, какой была местная полиция до прихода Терри Мэнгана, они описывают туповатых копов старого образца, не слишком сведущих в современных полицейских методах.

Кое-кто из сотрудников, вероятно, соответствовал этому стереотипу. Однако шеф Мэнган сразу понял, что повальная критика совершенно неоправданна. Большинству его подчиненных попросту не хватало сведений о последних технических достижениях и новейших приемах ведения следствия. Но недостаток подготовки и опыта не означает отсутствия потенциала. Мэнган обнаружил, что по большей части его подчиненные сообразительны и жаждут знаний. Вероятно, их придется слегка подтолкнуть в сторону модернизации, но даже в нынешнем виде имеющийся контингент может сделать честь городу.

Типичным представителем беллингхемской полиции был Роберт Кнудсен, который обожал криминалистику. Он зачитывался пособиями по идентификации отпечатков пальцев, лабораторному анализу трасологических[1] улик, методике съемки мест преступления и прочим техническим тонкостям, а в прошлом изучал подобные дисциплины. Мэнган позаботился, чтобы Кнудсен прошел как можно больше специализированных курсов переподготовки в Академии ФБР и других учебных заведениях.

Точно так же было с детективами и патрульными: из других отделов Мэнган набрал людей аналогичного склада. Опыта им катастрофически не хватало, но стараниями нового шефа ситуация наконец начала исправляться.

Мэнган уделял столько внимания переподготовке подчиненных, потому что был убежден: офицер полиции должен уметь справиться с любой ситуацией, даже самой невероятной. Хотя убийства «неустановленными лицами» случались в Беллингхеме крайне редко, через город могли следовать проездом опасные преступники, бежавшие от преследования властей Сиэтла на север, в Канаду. Мэнган хотел, чтобы его сотрудники могли поймать случайного неизвестного убийцу, и готовил их по всем правилам, пусть даже ради самоуважения.

Диана Уайлдер всегда принимала реальность смерти как часть человеческого существования. Она даже составила завещание, хотя в двадцать семь лет обычно кажется, что такой документ понадобится лет через сто. Вместо того чтобы зацикливаться на бренности всего сущего, в своем завещании Диана славила жизнь. В частности, она писала: «Не подвергайте меня и моих близких пытке заупокойной службы. Лучше вспомните про солнечный свет, дождь, зеленую траву и деревья, про голубое небо, морские волны, альпийские луга, полные полевых цветов и молодой поросли, про покрытые снегом горы, осенние краски и саму жизнь. Вот что я по-настоящему любила. Так что просто верните мне все это. Не хочу, чтобы мои тленные останки целую вечность хранились в какой-нибудь наглухо запечатанной урне, вдали от живой природы».

И хотя Диана, видимо, немало времени уделила написанию завещания, жизнелюбия ей явно было не занимать. По выходным она часто выбиралась в горы, а будни посвящала изучению различных культур и помощи людям. Несколько лет девушка преподавала в школах Сиэтла, работая с глухими, незрячими и умственно отсталыми детьми. Ей хотелось научить тех, кого природа обделила, радоваться жизни в полную силу.

В последние месяцы Диана особенно заинтересовалась Ближним Востоком. Ее увлечение началось с искусства классического танца живота. Потом девушка оставила работу и поступила в Университет Западного Вашингтона, чтобы расширить свои познания в арабской культуре. Диана снимала квартиру пополам с Карен Мэндик. Та была младше ее, но интересы у них настолько совпадали, что девушки стали близкими подругами, несмотря на пятилетнюю разницу в возрасте.

Двадцатидвухлетняя Карен Мэндик была воспитана на принципах уважения к труду, которое питало большинство беллингхемских семейств, уходивших корнями гораздо глубже начала XX века. Она разделяла их веру в то, что ценность человека определяется исключительно его усилиями на благо окружающих. Отец Карен был достаточно состоятелен, чтобы оплатить ее учебу в колледже, однако девушка предпочла зарабатывать на жизнь самостоятельно. Она нашла место в универмаге «Фред Майер» и с увлечением трудилась вместе со своим парнем на собственном огороде, чтобы меньше тратить на продукты. Ко всем горожанам Карен относилась тепло и дружелюбно, но при этом была достаточно осмотрительна, чтобы не слишком доверять незнакомцам.

К ночи уже начало подмораживать, когда Карен Мэндик шла к своему «меркьюри бобкэт», оставленному на парковке универмага. Был четверг, ровно семь часов вечера; обычно в это время у Карен был перерыв на ужин, но не сегодня. Ее попросили присмотреть за домом в богатом беллингхемском районе Эджмур; за двухчасовую подработку обещали сто долларов. Начальник, у которого Карен была на хорошем счету, охотно отпустил ее на два часа. Он считал девушку одной из самых добросовестных работниц и не сомневался, что она вернется ровно в девять часов, как обещала.

Карен заехала за соседкой по квартире, и они помчались через город. Девушки собирались поровну поделить деньги за подработку, которая заключалась в том, чтобы присмотреть за домом, хозяева которого путешествовали по Европе. Охранная сигнализация у них сломалась, и Карен с Дианой должны были посидеть в доме, пока ее выключат и будут чинить. В особняках Эджмура хранились дорогие картины, коллекции монет, редкие ювелирные изделия и другие ценности. Определенно, имело смысл заплатить пару сотен долларов, чтобы кто-нибудь приглядел за домом на время ремонта сигнализации. Девушки были счастливы, что им предложили столь легкую и высокооплачиваемую работу.

К одиннадцати часам вечера управляющий универмага «Фред Майер» уже не на шутку беспокоился. Карен не вернулась и даже не позвонила, чтобы объяснить причины задержки. Если бы речь шла о другом служащем, он не придал бы этому значения. Но Карен была из тех, кто обязательно позвонит даже из автомата на шоссе, застряв в пробке и опаздывая на пять минут. А сегодня она обещала вернуться еще два часа назад, так что повод для тревоги серьезный.

У Карен был близкий друг из полиции, который служил в охране местного университета. Управляющий решил позвонить ему и выяснить, не знает ли тот, куда она уехала. Друг знал про подработку, и Карен дала ему адрес дома на Бэйсайд-роуд, но попросила держать это в тайне: как она объяснила, ей велели никому ничего не говорить, пока сигнализацию не починят. Другу Карен все это не слишком понравилось; он счел плату за подработку подозрительно высокой. Впрочем, Бэйсайд-роуд располагалась в благополучном Эджмуре и дом действительно мог быть набит ценностями.

Уже почти наступила полночь, когда полицейский — друг Карен — в поисках девушек поехал сначала на Бэйсайд-роуд, а потом к их дому. Но так никого и не нашел. Опасаясь худшего, он позвонил в полицейское управление Беллингхема и объяснил ситуацию офицеру Стивену Крэбтри.

Офицер Крэбтри понимал, чем может закончиться история университетского охранника, поэтому испросил у двух дежурных сержантов разрешения начать следствие.

Рассказывая о будущей подработке своему другу-полицейскому, Карен объяснила, что ее оформят как временную сотрудницу «Берегового охранного агентства» — частной фирмы, которая пользовалась в Беллингхеме отличной репутацией. Человека, который предположительно ее нанял, звали Кен Бьянки. Он познакомился с Карен спустя несколько месяцев после приезда в город, когда работал охранником в универмаге «Фред Майер». Благодаря отличному послужному списку Бьянки вскоре переманили из универмага на должность руководителя военизированного подразделения «Берегового охранного агентства». Также было известно, что он живет с местной женщиной по имени Келли Бойд, происходившей из старинной беллингхемской семьи.

Рано утром в пятницу полиция заглянула к совладельцу охранного агентства Марку Лоуренсу, разбудив его вопросом о подработке, предложенной двум девушкам. Бывший офицер полиции, Лоуренс пользовался в городе большим уважением. Он ответил, что ничего не слышал ни про подработку, ни про неисправную сигнализацию, хотя он в любом случае должен знать о таких случаях, даже если заказом занимался Бьянки. Еще он посоветовал полицейским на всякий случай уточнить у самого Бьянки: могли найтись вполне объяснимые причины, почему тот не рассказал начальству о своих планах.

Проводив офицеров, совладелец «Берегового охранного агентства» тоже стал волноваться. Ему было известно, что в беллингхемском полицейском управлении не начали бы поиски пропавших так скоро, не будь на то веских причин. Кроме того, ему не нравилось, что имя его фирмы всплыло в связи с явно фальшивым заказом. Кен Бьянки слишком ответственный сотрудник, чтобы забыть сообщить о заказе на охрану дома, разве только ему помешали какие-то чрезвычайные обстоятельства. На всякий случай Лоуренс позвонил Бьянки домой. И с облегчением услышал, что вся эта история — полнейший вымысел. Более того, Кен даже не знаком с этой Мэндик. А что до минувшего вечера, то, по словам Бьянки, он находился на собрании резервного отряда шерифа.

Повесив трубку, Лоуренс не перестал беспокоиться, что его фирма фигурирует в таком неприятном деле, зато исчезли сомнения касательно Бьянки. Молодой человек полностью оправдался. Изначально Лоуренс взял его на работу в охранное агентство только потому, что дружил с семьей Келли Бойд. У Келли с Бьянкой подрастал маленький сын, и всем было известно, что отец просто обожает малыша. И когда Кен охотно соглашался на двенадцатичасовые смены, Лоуренс знал, что молодой человек старается побольше заработать ради Келли и их сына Шона.

Летом Бьянки ненадолго ушел из охранной фирмы и нанялся в универмаг. Там лучше платили, и Марк понимал, что на месте Бьянки он тоже ушел бы. Но когда в агентство начали названивать постоянные клиенты с вопросом, когда же вернется Кен, владельцы фирмы постарались найти способ заполучить его назад. Было решено создать должность руководителя военизированного подразделения с более высоким окладом, и Бьянки вернулся в «Береговое охранное агентство». Все были довольны.

Недавно Бьянки совершил еще один шаг, принесший фирме пользу. Он записался в «шерифский резерв» — организацию, где жители округа, прошедшие строгий отбор, обучались навыкам и умениям, необходимым помощникам шерифа. Этот отряд оказывал содействие полицейскому управлению во время чрезвычайных ситуаций и при нехватке кадров. В обычные дни они трудились на своих рабочих местах и не являлись помощниками шерифа, однако в Беллингхеме их, как подручных полиции, уважали. Бьянки был первым сотрудником «Берегового охранного агентства», вступившим в «шерифский резерв». Марк Лоуренс был крайне доволен этим и даже не исключал возможности, что когда-нибудь они с партнером пригласят Бьянки в состав руководства. Что бы ни случилось с пропавшими студентками, Кен Бьянки тут совершенно ни при чем.

Хотя в полиции Беллингхема знали, что в четверг вечером Бьянки ходит на собрания «шерифского резерва», офицеры стремились составить отчет о поисках пропавших по всей форме и решили проверить его алиби. Бьянки был единственным, чье имя всплыло в связи с исчезновением девушек, и, даже если дело обернется пустяком, важно досконально проверить каждую зацепку. Рассудив, что в случае опасности дорога каждая минута, они отправились домой к руководителю «шерифского резерва», разбудили его и спросили, присутствовал ли Бьянки вечером на собрании. Оказалось, что нет.

Теперь волей-неволей пора было наведаться к Бьянки. Вообще-то офицерам не нравилось нынешнее задание. Скучная, бессмысленная рутина: расследовать дело, в котором пока что отсутствует состав преступления. Судя по всему, никаких насильственных действий не было. Впрочем, прошло всего три с лишним часа после первого сообщения об исчезновении, которое поступило в четверг после одиннадцати вечера. Конечно, друг Карен — полицейский, но работает он в охране колледжа. Может, он слишком драматизирует? А что, если у девушек свидание с другими мужчинами? Вряд ли они стали бы докладывать о нем приятелю Карен.

И все же, несмотря на факты, которые могут всплыть впоследствии, надо было следовать заведенному порядку. Доскональность должна войти в привычку, иначе что-нибудь упустишь даже в серьезном преступлении. Ошибки недопустимы в любом деле. Велика важность, если Бьянки и другие свидетели рассердятся, что их разбудили! Горожане должны гордиться слаженной работой полицейского управления; офицеры ничего не принимают на веру, проверяя каждый факт.

Кен Бьянки выглядел уставшим, но не рассерженным. Он подтвердил, что не ходил на собрание «шерифского резерва», хотя толком не объяснил, почему. По его словам, вместо этого он решил прокатиться по дорогам округа. Ему не хотелось идти на собрание, поскольку в четверг там изучали оказание первой помощи, а он это уже знал, поскольку пару лет назад работал на «скорой помощи» в Рочестере. А вождение было для него средством расслабиться.

Пока полиция не найдет более веских оснований, чем заявления встревоженных друзей о не вернувшихся с ужина девушках, оставалось только держать все патрульные машины наготове для поисков пропавшего «меркьюри» и его пассажирках.

В шесть часов утра офицеры беллингхемской полиции, начавшие расследование исчезновения, закончили дежурство, направив описание обеих девушек и их машины для рассылки телетайпом по всему штату Вашингтон. Они надеялись, что ко времени их возвращения на очередное дежурство следствие уже завершится. Девушки найдутся и логично объяснят, почему они уехали, не потрудившись предупредить близких. Нет смысла задерживаться на работе и жертвовать сном.

В пятницу Терри Мэнган появился в своем рабочем кабинете в восемь тридцать утра. На его столе лежало заявление об исчезновении, но не успел он его просмотреть, как ему позвонил друг — капитан дорожно-патрульной службы штата Вашингтон. Ночью полицейский из охраны кампуса, заявивший о пропаже девушек, связался со своим приятелем, который тоже знал Карен. Парня звали Билл Брайант, его отец служил в дорожно-патрульной службе, а семья дружила с семьей Мэндиков. Билл тоже счел это исчезновение из ряда вон выходящим и потратил на поиски девушек всю ночь.

Шеф Мэнган добился успеха не в последнюю очередь благодаря вниманию к окружающим. Когда-то он служил в полиции Лос-Анджелеса, где люди регулярно «исчезали» — только для того, чтобы пару деньков отдохнуть от родных и знакомых. На заявления в полицию о пропаже людей, поступившие через считаные часы после исчезновения, он научился смотреть со здоровым цинизмом. Однако Мэнган понимал разницу между Лос-Анджелесом и Беллингхемом, где все друг друга знают и живут в тесном соседстве.

Просмотрев отчеты об уже предпринятых действиях, старший детектив управления сержант Дуэйн Шенк предложил поехать к дому девушек.

— Заявление о пропаже звенит у меня в голове, словно набат, — признался ему Мэнган.

Определенно, дело было куда серьезнее, чем бездумный поступок двух девиц, сбежавших на выходные поваляться в снегу.

Сержант Шенк приехал к дому, где жили подруги. Первым делом ему попалась на глаза кошка Дианы. Она была голодна и беспокойна, потому что ее давно не выпускали наружу в туалет.

И снова особенности жизни в Беллингхеме сыграли на руку следствию. Шеф Мэнган тотчас выяснил, что Диана Уайлдер обожала свою питомицу. На долгое время уезжая из дома, девушка обязательно брала ее с собой. Надолго бросить кошку без присмотра она точно не могла, поэтому все сомнения в серьезности случившегося отпали. Никто понятия не имел, что произошло с девушками, но теперь стало совершенно ясно, что Диана Уайлдер исчезла не по своей воле.

Полиция приступила к обыску дома, надеясь найти какие-нибудь зацепки. Они тщательно проверили место возле телефона в поисках записок, относящихся к прошлому вечеру, и вскоре нашли клочок бумаги с адресом на Бэйсайд-роуд и пометкой: «С 7 до 9 вечера». История с предложенной подработкой подтвердилась.

Снова обратились в «Береговое агентство». Марк Лоуренс, встревоженный происходящим, просмотрел свой рабочий журнал. Он припомнил, что ему что-то говорили про работу в Эджмуре, и теперь проверял учетные карточки на здания в этом районе. На каждый дом, заключавший договор с фирмой, заводилась отдельная карточка с информацией. Ключи от особняков также хранились в агентстве, чтобы охрана сразу могла попасть внутрь, если сработает сигнализация. Имелась карточка и на дом на Бэйсайд-роуд, но сейчас она пропала вместе с ключами.

И опять всплыло имя Кена Бьянки. Как руководитель военизированного подразделения, он отвечал за учетные карточки и ключи. Полиция установила, что он знал о пропаже нескольких карточек из эджмурского раздела и говорил одному из своих подчиненных, что найдет их или заведет новые.

Еще один поступок Бьянки насторожил полицию. Он зарезервировал на вечер четверга один из принадлежавших охранному агентству грузовиков. Сотруднику, который сам собирался им воспользоваться, он объяснил, что машина барахлит и ее надо отогнать в автомастерскую. Вечером сотруднику пришлось ехать на дежурство на собственном автомобиле, пока Кен возил грузовик в ремонт. Впрочем, немедленно проведенная проверка автосервиса показала, что Бьянки там не появлялся. Самое интересное, что относительно недавно именно этот грузовик побывал в мастерской и наверняка был исправен. Положение с каждым часом становилось все более серьезным, а о девушках по-прежнему не было известий.

Терри Мэнган почти не сомневался, что произошло двойное убийство. Трупов не нашли, свидетельств совершенного насилия тоже, но привычное течение жизни двух молодых женщин было сломлено. Шеф полиции знал, насколько люди постоянны в своих привычках. Даже тот, кто устал от ежедневной нервотрепки и решил взять отпуск, следует стереотипу. Домашнюю любимицу не бросят на произвол судьбы. Добросовестный служащий доработает до конца смены. От друга, с которым делятся всеми планами, не станут внезапно скрывать вполне невинную лыжную прогулку. Полиция была вынуждена начать полномасштабное расследование убийства, трудоемкое и затратное, хотя ни одного прямого доказательства смерти пока не нашлось.

Как правило, убийство подчиняется определенной логике. Когда ссора между любовниками приводит к насилию, первым подозреваемым становится выживший. У Карен был возлюбленный, но у него имелось алиби.

Вторая по счету кандидатура — человек, который последним видел жертву, хотя он (или она) часто оказывается невиновным. Нередко убийство становится результатом тайной или случайной встречи. Впрочем, раскрыть такое случайное преступление трудно, поэтому для начала обязательно проверяют последнего человека, видевшего жертву.

К половине десятого шеф Мэнган уже места себе не находил. Он был не понаслышке знаком с насильственными смертями и невинными жертвами. Даже в частной жизни ему пришлось столкнуться с безжалостным насилием. Терри дружил с монахиней-доминиканкой сестрой Кармел-Мари — директрисой приходской школы в Лос-Анджелесе, которая познакомила его с бухгалтером местного диоцеза (католической епархии). Тогда они лишь немного поболтали, и Мэнган забыл о нем, пока не прочел, что его четырнадцатилетняя дочь Соня Джонсон и ее двенадцатилетняя подруга Долорес Сепеда пропали из торгового центра «Игл-рок» под Лос-Анджелесом. Позднее девочки были найдены убитыми — они стали жертвами так называемого Хиллсайдского[2] душителя, который регулярно совершал изнасилования и убийства по всей Южной Калифорнии. Могло ли подобное, размышлял Мэнган, случиться снова, но уже в Беллингхеме?

Шеф Мэнган вернулся в свой кабинет и позвонил Стю Рейнолдсу — капитану дорожно-патрульной службы, который первым предупредил его о подозрительных обстоятельствах исчезновения Мэндик. Он попросил, чтобы офицеры службы начали прочесывать окраины, где преступники могли бросить машину или избавиться от трупов. Пусть осматривают гравийные карьеры, проселочные и грунтовые дороги.

— Думаю, девочек уже нет в живых, — сказал шеф полиции Рейнолдсу. — У меня такое предчувствие. По-видимому, речь идет о похищении и, возможно, убийстве.

Следующим шагом был обыск дома на Бэйсайд-роуд, куда предположительно отправились девушки. Поскольку ключ, хранившийся в охранном агентстве, потерялся, а владельцев не было в городе, вызвали слесаря, чтобы он вскрыл дверь.

Обыск возможного места преступления — процесс чрезвычайно сложный. Если слишком торопиться, можно затоптать мелкие предметы, осколки стекла, фрагменты волосков и прочие крошечные детали, способные предоставить важную информацию. Часто практикуется метод разделения места на небольшие квадраты, после чего каждый квадрат тщательно изучается с помощью увеличительной техники, камер, специальных пылесосов и других хитроумных приспособлений. Это работа трудоемкая, утомительная и по большей части бесполезная. Однако она может существенно повлиять на исход расследования, и тогда преступника удастся остановить, прежде чем он заберет еще одну жизнь.

Когда слесарь вскрыл замок парадной двери, три детектива вошли в прихожую и, медленно продвигаясь вперед, тщательно осмотрели все помещения на тот случай, если девушки все еще были здесь. Полицейские с напряженным вниманием приглядывались к любой мелочи, которая впоследствии могла оказаться уликой. Первым открытием стал непросохший след на кухне, который был изучен и сфотографирован. В Беллингхеме насколько сырой климат, что влажный отпечаток мог появиться несколько часов назад, и возможно, его оставил человек, который не имел права тут находиться.

Пока одни полицейские обследовали пустой дом, другие разыскали соседку владельцев дома, который теперь считался возможным местом убийства. Она дружила с хозяевами и обещала каждый день заходить в дом, проверять, все ли в порядке, поливать комнатные растения и присматривать за вещами, которые требуют регулярного ухода. Соседка сообщила, что ей звонил Кен Бьянки из «Берегового охранного агентства». Он велел ей в четверг вечером не приближаться к особняку. Якобы здесь намечена спецоперация с участием вооруженной охраны. Соседку могут принять за грабителя, чего хотелось бы избежать. Мужчина пояснил, что охрана не знает, как выглядят друзья и родственники хозяев, поэтому неожиданное появление женщины грозит ей опасностью.

Чем больше становилось известно следствию, тем сильнее сгущалась тревога. Казалось, все детали указывали на свершившееся преступление, но ни трупы, ни машина Карен Мэндик до сих пор найдены не были.

Билл Брайант вел собственное расследование. Около одиннадцати утра он по собственной инициативе связался с Бьянки, чтобы расспросить его о Карен. Бьянки знал Брайанта и недавно сам звонил ему с просьбой дать телефон Карен, которой он хотел предложить работу. Но теперь Бьянки по телефону стал яростно отрицать это. Брайант знал наверняка, что либо Бьянки, либо человек, назвавшийся его именем, ему определенно звонил. Или Кен лжет, или его именем воспользовался злоумышленник.

В полдень, через двенадцать с небольшим часов после подключения полиции к делу, Терри Мэнган обратился за помощью к средствам массовой информации. Он обзвонил всеми местные радиостанции, попросив зачитать в эфире описание пропавших девушек и их машины и попросить слушателей, располагающих какой-либо информацией, позвонить в полицию. Кроме дорожно-патрульной службы он также предупредил управления шерифа в двух соседних округах. В поисках на пересеченной местности пригодились бы полицейские внедорожники.

Самый эффективный результат дало привлечение средств массовой информации. Примерно в половину пятого одна женщина, слушая радио, сообразила, что утром по пути на работу видела автомобиль, по описанию совпадающий с пропавшим «меркьюри». Машина была припаркована в тупике возле ее дома. Тупик находился совсем рядом с оживленной улицей, но из-за деревьев почти не просматривался с проезжей части. На всякий случай женщина решила проверить, не подводит ли ее память. Он вернулась в тупик и убедилась, что глаза ей не солгали. Машина действительно стояла там; сгорая от любопытства, женщина все же вняла предостережению, содержавшемуся в радиообращении, и не стала подходить к автомобилю.

Известие о том, что «меркьюри бобкэт» найден, поступило детективу Джиму Геддесу из беллингхемского управления полиции. Он немедленно выехал на место и, прежде чем заглянул на заднее сиденье автомобиля, уже знал, чту найдет. В салоне, как он и опасался, оказались тела пропавших девушек. Учебно-тренировочное мероприятие обернулось вполне реальными поисками убийцы.

В полиции решили, что сначала нужно арестовать Бьянки по подозрению в убийстве, а уже потом, приняв меры предосторожности, складывать все детали воедино. Если это ошибка, Кена можно будет выпустить через день — два, и он наверняка поймет, из каких соображений его задержали. Если же подозрения верны, этой ночью граждане Беллингхема смогут спать спокойно.

Планируя арест Бьянки, беллингхемские полицейские не хотели полагаться на случай. Как квалифицированный сотрудник охранного агентства, Кен не всегда носил при себе оружие, но, поскольку оно у него имелось, он умел им пользоваться. Кроме того, предполагалось, что Бьянки совершил двойное убийство, а значит, не колеблясь сделает это снова. Следовательно, рассуждали полицейские, надо застать его врасплох — так, чтобы ни копы, ни случайные очевидцы задержания не пострадали.

Южная часть Беллингхема представляет собой деловой квартал с рыбообрабатывающими и другими предприятиями. Здесь расположены причалы рыболовецких судов. В этом районе процветает воровство и потому здесь немало работы для многочисленных охранных агентств Беллингхема. «Береговое агентство» устроило тут караульный пост, который сотрудники фирмы, работающие поблизости, использовали в качестве оперативной базы. В этом помещении и можно было произвести задержание, не опасаясь, что в случае перестрелки пострадают случайные прохожие.

Марка Лоуренса подозрения полиции привели в ужас, но он дал согласие на арест Бьянки. Лоуренс не сомневался, что Кен не убийца и обязательно будет оправдан. Впрочем, на месте полицейских он тоже счел бы основания для ареста весомыми и посадил Бьянки за решетку на время следствия. И Лоуренс согласился помочь приготовить ловушку.

Бьянки в тот момент был за рулем одного из трех принадлежавших охранной фирме грузовиков — такого же, как тот, что видели в ночь преступления. С Кеном связались по рации; по его словам, он находился в центральной части города. Проверять не стали. Вместо этого ему велели ехать к караульному посту на юге и дожидаться телефонного звонка — это была обычная практика, которая не вызвала бы у Бьянки никаких подозрений. Будь он действительно в центре, до поста он добирался бы десять минут, так что у полиции оставалось достаточно времени, чтобы расставить людей по местам для задержания. Подозреваемого хотели взять превосходящими силами, чтобы пресечь возможное сопротивление.

Однако на самом деле Бьянки был вовсе не в центре, а снова отправился в район Эджмур, то есть находился гораздо ближе к караульному посту, чем предполагалось. Он прибыл к назначенному месту раньше, чем полицейские успели приготовиться.

Арест проводили детектив Терри Уайт и сержант полиции. Оружия у Кена не оказалось, и он даже не пытался сбежать. По первому же требованию он покорно поднял руки и повернулся лицом к стене, чтобы его обыскали, после чего без возражений отправился в участок.

Полиции оставалось только радоваться удачному исходу задержания и тому, что Бьянки не сопротивляется и даже готов сотрудничать. Но всех насторожила его манера держаться. Он словно был уверен в своей невиновности и вел себя как человек, не сомневавшийся, что со временем его абсолютная непричастность будет доказана. Он никого не убивал. Не мог даже припомнить, чтобы встречался с Карен Мэндик. Перед офицерами стоял невинный человек, волею обстоятельств оказавшийся под подозрением, которое в скором времени с него снимут. Кен спокойно дал себя арестовать, зная, что его быстро выпустят.

Грузовик «Берегового агентства» изъяли и обыскали. Внутри оказались учетная карточка дома на Бэйсайд-роуд и ключ от двери. Также нашелся женский шарф — вещь, возбудившая еще большие подозрения, поскольку Диана Уайлдер обожала шарфы и у нее их были десятки. Установить личность владелицы шарфа прямо на месте было невозможно, но совпадение выглядело слишком очевидным. Открылось и еще одно обстоятельство, убеждавшее полицейских в том, что они арестовали нужного человека.

Келли Бойд вызвали в полицию незадолго до ареста мужчины, с которым она жила. Звонок из управления ее потряс, и женщина немедленно позвонила мачехе и отцу, чтобы они приехали посидеть с Шоном. У Келли не находилось причин подозревать Кена в каких бы то ни было преступлениях. Нежный любовник и ласковый отец, он ни разу не дал ей повода думать, будто он способен на насилие.

Детективы уже ждали Келли, когда она пришла. Ей задавали вопросы про вчерашний вечер, подробно расспрашивая о том, чем занимался Кен. Она отвечала со всей откровенностью, страшно напуганная тем, что любимого мужчину могут хотя бы даже заподозрить в жестоком двойном убийстве. В пятницу вечером они с Бьянки разрешили полиции обыскать их дом. Похоже, им обоим казалось, что в случае их сотрудничества Кена оправдают.

Пока детективы в участке допрашивали Келли, другие офицеры обыскивали «меркьюри бобкэт» и дом, где предположительно произошли убийства. Ключ от задней дверцы отсутствовал, поэтому снова вызвали слесаря. Он вскрыл замок, и тела удалось вытащить из автомобиля.

Полиция Беллингхема приступила к осмотру места происшествия — и сегодня их действия служат образцовым примером следственных действий, поскольку были использованы все методы сбора доказательств.

Первым делом власти оцепили место вокруг автомобиля, захватив изрядные участки территории с обеих сторон от мостовой на тот случай, если какие-нибудь улики остались поодаль от машины.

Полиция связалась с пожарным управлением, откуда прислали грузовик с большой платформой, оборудованной прожекторами на длинных мачтах. Установили видеооборудование; яркое освещение с большой высоты пригодилось для фотосъемки и записи всего происходящего на видео. Фиксировали как общий вид, так и специфические детали автомобиля и окружающей территории. «Меркьюри» досконально проверили на отпечатки пальцев. Стало ясно, что кузов, рулевое колесо и прочие части машины были тщательно протерты.

Со следов обуви в грязи сделали слепки. С задней таблички с номером сняли прилипший свежий зеленый стебелек вереска, поскольку в тупике вереск не рос. Все было измерено, зарегистрировано, упаковано и подготовлено для лабораторного анализа. Ни единую мелочь не посчитали слишком незначительной для проверки, ведь на месте невозможно определить, не окажется ли окурок, осколок металла, пуговица, волосок или любой другой безобидный на вид предмет ключевой уликой.

Был найден и бережно сохранен для лабораторного анализа лобковый волос. Не будь работа полиции столь тщательной, его могли недосчитаться, что стало бы серьезной проблемой, поскольку в конце концов этот волос и оказался главным звеном в цепи доказательств, приведшей к убийце.

Осмотр кузова «меркьюри бобкэт», проведенный офицером Бобом Кнудсеном и следователем Риком Нолти, выявил небольшую вмятину на дне топливного бака. Она выглядела свежей и могла оказаться важной уликой. Вмятину тщательно измерили, а участок вокруг нее исследовали на предмет пятен грязи, царапин и других повреждений, которые могли иметь отношение к делу.

Перед транспортировкой в морг трупы переложили на чистые простыни без всяких инородных веществ. Детективы поверхностно осмотрели тела обеих жертв для предварительного установления причин смерти. Девушки явно были задушены; судя по следам на коже, их, вероятно, связывали и подвергали иному насилию. Главную загвоздку для сыщиков еще до проведения вскрытия представлял угол удушения. Отметины свидетельствовали о том, что убийца находился сзади и чуть выше жертвы: такие следы остаются в том случае, если жертву душат во время спуска по лестнице, а убийца идет вслед за ней.

Сведения об этих отметинах дали зацепку сыщикам. Они тщательно обыскали каждый дюйм дома в Эджмуре, где вполне можно было напасть на жертв именно из того положении, на которое указывали следы, — например, на лестнице, которую внимательно исследовали ступенька за ступенькой с использованием пинцетов и увеличительных стекол. Волоски, волокна, крошечные кусочки проволоки, табачные крошки — каждый найденный образец аккуратно упаковали для дальнейшего исследования.

Осмотр дома начался приблизительно в 13:00 в пятницу и проводился столь же досконально, как и обследование места обнаружения автомобиля. Принадлежавший хозяевам дома пылесос осторожно вытряхнули и отправили содержимое на анализ, а весь дом заново пропылесосили. В особняке нашлось множество отпечатков пальцев. Также применялись металлодетекторы, а позднее водолазы исследовали дно залива в поисках улик, которые могли туда выбросить.

Полицейские внимательно осмотрели территорию вокруг дома и обнаружили вересковый куст и камень, который, очевидно, и оставил вмятину на топливном баке. В дальнейшем следствие показало, что «бобкэт», вероятно, проехал над камнем дважды: по пути во двор и обратно. Веса двух девушек было недостаточно, чтобы кузов осел и бак зацепился за препятствие, но, когда прибавился вес третьего лица — убийцы, машина могла осесть сильнее и напороться на камень. Наличие всего одной вмятины надежно подтвердило выводы детективов.

Параллельно с криминалистическим исследованием шла обычная полицейская работа: офицеры стучались в двери соседних домов, задавали вопросы. Нужны были любые свидетели событий прошлого вечера. Не видели ли Бьянки или других людей рядом с домом в то самое время, когда здесь были девушки? Не слышали ли криков? Выстрелов? Не замечали ли чего-то подозрительного?

Эта работа была небыстрой, но приносила свои плоды. Одного водителя в этом районе подрезал грузовик, судя по всему, принадлежавший «Береговому охранному агентству». Полицейские выяснили, что вчера вечером на улицах работали три таких грузовика и местоположение двух из них в двухчасовом интервале, когда предположительно произошло преступление, было установлено. Третьим был грузовик, который взял Бьянки.

Келли Бойд, с готовностью сотрудничая с полицией, передала криминалистам одежду, которая была на Бьянки в четверг вечером. На одежде убитых женщин обнаружили пятна спермы, была она и на белье Бьянки. Там же нашли следы менструальной крови; вскрытие показало, что у Дианы Уайлдер на момент убийства были критические дни. Веревка все туже затягивалась на шее Бьянки, который продолжал утверждать, что ничего не знает о преступлении. Он не отказывался от общения с полицией, однако выказывал некоторое недовольство своим арестом и каждый раз смущался, когда ему предъявляли всё новые доказательства его причастности к убийству, число которых неуклонно росло.

В комнате Карен обнаружилась визитная карточка Бьянки. В доме Кена и Келли нашли телефонный номер Карен. Улики по-прежнему оставались косвенными, но их вполне хватало, чтобы убедить большинство присяжных в виновности Бьянки.

Ареал поисков расширялся. Полиция проверила городские свалки в надежде найти принадлежавшие жертвам вещи. К сожалению, объем ежедневно выбрасываемого мусора оказался колоссальным. В итоге пришлось допустить, что кошельки убитых и другие предметы могут оказаться тут, но погребены под тоннами отходов.

Исследовали и прилегающую к причалам территорию, где был арестован Бьянки. Там обнаружилось пальто Дианы Уайлдер. Также осмотрели дно в поисках брошенных в воду предметов, но эти усилия оказались напрасными.

По возможности поисковые операции старались совместить по времени с пресс-конференциями, поскольку иначе репортеры и зеваки, толпившиеся рядом, могли нечаянно уничтожить улики. Избавляясь на время пресс-конференций от лишнего народа, полиция могла спокойно заниматься своим делом.

Тем не менее что-то не складывалось. Полиция все больше убеждалась в том, что девушек убил Бьянки. Однако люди, знавшие Кена, в один голос твердили, что он на это не способен — слишком мягок, слишком совестлив, слишком предан Келли и сыну. Даже его работодатель, сам опытный сыщик, собирался нанять лучших в стране специалистов, чтобы очистить имя Бьянки от подозрений. Казалось, только безумец с раздвоением личности наподобие доктора Джекила мог завоевать такое уважение в городе и при этом оказаться способным на жестокое убийство.

Терри Мэнган и его сотрудники продолжали следствие. Они поговорили с Келли об отношениях с Кеном до того, как пара поселилась в Беллингхеме. Оказалось, что Бьянки жил в Лос-Анджелесе, а до этого — в Рочестере, штат Нью-Йорк, где вырос. Надо было запрашивать информацию из этих городов.

Пока полицейские подступались к выяснению обстоятельств прошлой жизни Бьянки, шеф Мэнган вспомнил об убитой дочери своего давнего знакомого. Он знал, что девочка тоже была задушена и что преступника так и не нашли. В свете нынешнего расследования это выглядело странным совпадением, хотя поначалу у Мэнгана даже мысли не возникло, что Бьянки может быть как-то связан с тем делом.

Примерно в половине третьего ночи в субботу уставшие Терри Мэнган и капитан Телмер Квевен из его управления сидели, потягивая молочные коктейли и обсуждая ситуацию. Во время беседы в памяти Мэнгана всплыла не только смерть ученицы приходской школы, но и гибель Синди Ли Хадспет. Хадспет тоже стала жертвой лос-анджелесского убийцы; ее тело нашли 17 февраля, в день рождения Терри Мэнгана. Только теперь, вспомнив еще одно нераскрытое преступление в Лос-Анджелесе, шеф полиции задался вопросом, не связаны ли беллингхемские убийства с печально известным Хиллсайдским душителем. Ни к каким выводам он не пришел, но в восемь часов утра Дэн Фицджералд из беллингхемской полиции связался с рочестерским, лос-анджелесским и глендейлским управлениями, а также с управлением шерифа в Лос-Анджелесе.

Переезд Бьянки в штат Вашингтон совпал по времени с прекращением убийств в Лос-Анджелесе. Никто пока не понимал, напали они на след или это всего лишь цепь случайных совпадений. Ясно было одно: нужно командировать детективов из Лос-Анджелеса, чтобы они допросили Бьянки.

Глава 2

Полицейский язык точен и бесстрастен — это условный код, применяемый к любому делу, от кражи из кондитерской лавки до самого кровавого убийства. В беллингхемской полиции аресту Кена Бьянки присвоили наименование № 79В-00770, и этот номер значился на всех без исключения вещах подозреваемого. Одежда могла понадобиться в качестве доказательства на суде. А вот, к примеру, бирка № 8 с номером изъятия D7067 была прикреплена к его офицерскому ремню с портупеей и пистолету. Такие предметы, вроде бы не связанные с рассматриваемым делом, обычно возвращают еще до суда.

Беллингхемцам было далеко до бесстрастия, какое хранит полицейская система учета. Погибли два члена городской общины, и никто не знал, пойман убийца или до сих пор разгуливает на свободе. Кен Бьянки счастливо жил с местной женщиной — Келли Бойд. И все же он был чужаком, а жителям города отчаянно хотелось верить, что «наших девочек» лишил жизни пришлый негодяй, хотя все знакомые Кена заявляли, что тот не способен на насилие.

Репортеры «Беллингхем гералд» опросили жителей округи, где произошли убийства. Один из журналистов, Дэн Шоу, в своем материале описал страх, царящий среди населения, и процитировал слова одного родителя: «У меня дочка школьница. Мы организовали автомобильную дружину, чтобы возить детей на занятия. Утром, когда ребята идут в школу, на улице еще темно, а во тьме может всякое твориться…»

Шефу Мэнгану пришлось успокаивать публику. Он заявил газете:

— Мы считаем, что задержали правильного подозреваемого и что все это совершено одним человеком. Поэтому у горожан нет причин тревожиться.

Немногие преступники, даже самые осторожные, способны совершить идеальное преступление и избежать ареста. Доскональное исследование места происшествия, как правило, выявляет микроскопические улики, которые не менее красноречивы, чем показания очевидца. Скрупулезный сбор каждого волоска и каждой ниточки иногда выглядит педантичным до абсурда. Однако кропотливые усилия детективов себя оправдали. Когда тело Дианы Уайлдер было аккуратно вынуто из машины, на подложенную под него стерильную простыню упал лобковый волос. Еще два волоса были найдены в доме Кэтлоу на Бэйсайд-роуд — они лежали на лестнице, ведущей в подвал. На телах обеих девушек, а также на подошвах их туфель обнаружились волокна ковра из дома Кэтлоу. Оставалось только отослать образцы в криминалистическую лабораторию ФБР и исследовать с помощью новейшего оборудования, чтобы связать их с личностью вероятного убийцы. Если улики снова укажут на Кена Бьянки, петля у него шее затянется окончательно.

Следственные действия требуют времени. Лабораторный анализ занимал несколько дней, но полиция не хотела освобождать Бьянки, пока дело не будет полностью завершено. Если Кен уже лишил жизни двух человек, то не остановится перед новым убийством или бегством из города. Но на данный момент ему нельзя было предъявить обвинение в убийстве, поэтому решили подыскать более весомые основания для продления ареста. Их предоставил обыск в доме Бьянки.

Ордер на обыск, полученный детективом Терри Уайтом и подписанный окружным судьей Эдом Россом, был не совсем обычным, поскольку и Бьянки, и Келли Бойд дали разрешение на осмотр жилища. Там нашлось множество любопытных предметов, и ордер давал разрешение на их изъятие. Среди прочего упоминались «четыре кнопочных телефона „Белл систем“» и «одна цепная пила „Хоумлайт“», а также «один телефон „Принцесса“ компании „Белл систем“». Все они были спрятаны в подвале и не принадлежали Кену. Благодаря этой находке задержанному собирались предъявить обвинение в краже: указанные предметы числились пропавшими из тех домов, за охрану которых отвечал Бьянки.

16 января на первой полосе «Беллингхем гералд» была опубликована заметка Меган Флойд. В ней говорилось, что Бьянки задержали за кражу и арестовали, вместо того чтобы освободить под залог в 150 000 долларов, который намного превышал стоимость предположительно украденного имущества. Статья предназначалась для того, чтобы потянуть время, пока в лаборатории ФБР изучают улики с места преступления. Но когда ее опубликовали, горожане выдохнули с облегчением, решив, что убийство Карен и Дианы раскрыто.

А Кену Бьянки по-прежнему не верилось, что все происходящее правда. Он совершенно ничего не знал об убийствах — во всяком случае, так он говорил офицерам, которые вели следствие. Впрочем, Бьянки знал, что обнаружены улики, неоспоримо свидетельствующие о его причастности к смерти девушек. Ему дали ознакомиться с обвинительным актом, и Кен нанял адвоката Дина Бретта, который начал готовиться к защите. Однако, по мнению Бьянки, произошла чудовищная ошибка.

— Письма, которые он писал мне в те дни, были просто душераздирающими, — рассказывала Келли Бойд. — Я уже не знала, чему верить. Газеты выставляли Кена преступником. А Кен писал, чтобы я забыла о газетах. Просил, чтобы я попыталась представить, каково это — лишить человека жизни, и уверял, что не в силах понять, как можно такое совершить. Я знала, что он не святой, да он и сам признавал, что порой впадает в ярость, как и все мы, но продолжал твердить о том, насколько тяжело оборвать чью-то жизнь. Мол, на такое злодейство способен только маньяк, и он молится о том, чтобы Господь простил этого человека, кем бы тот ни был.

Кен рассказал, что многие готовы выступить свидетелями защиты и дать показания о моральном облике обвиняемого. Среди них наши друзья, люди, которых я уважаю. Они вовсе не дураки, и Кен был прав: я знала, что он не способен на убийство.

Еще Кен говорил о своей любви к Шону. Я не сомневалась, что риск никогда больше не увидеть сына удержал бы его от убийства. Кен даже упомянул «шерифский резерв»: он давно подумывал выйти оттуда, потому что все время спрашивал себя, сможет ли при необходимости выстрелить в человека, и каждый раз отвечал на этот вопрос отрицательно. Он в течение двух лет спасал людей, работая на «скорой помощи». И уверял, что не сможет жить в ладу с собой, если ему доведется кого-нибудь убить. Кен напоминал мне, как боялся даже случайно сбить на дороге животное; и действительно, когда мы вместе выезжали за город, он всегда бывал предельно внимателен за рулем.

Келли знала о Кене Бьянки слишком много хорошего, чтобы исключить возможность страшной, трагической ошибки. Депрессия, в которую Кен впал в тюрьме, пугала Келли, и она гадала, сумеет ли он продержаться до того момента, когда очевидная оплошность правосудия будет исправлена.

— Помню письмо, в котором он рассказывал, как плохо ему в тюрьме, — говорила Бойд. — Он жаловался на одиночество, называл его «надоедливой тварью», которая постоянно крутится рядом. Говорил, что курит, слушает радио и играет в карты, когда предоставляется возможность.

Почти все время его держали в большой камере предварительного заключения. По его словам, это помещение размерами семь на семь метров, с двумя длинными столами, унитазом без сиденья, раковиной и душем. Там было холодно, сыро, грязно и полутемно. Камера предназначалась для краткого пребывания, и в бюджете округа вечно не хватало средств на ремонт. Я много слышала о проблемах тюрем, но, судя по описаниям Кена, в реальности дело обстояло еще хуже. Для меня это было время таких страданий и чувства беспомощности, с которыми я прежде никогда не сталкивалась.

В глазах всех, кто ему верил, заключение и разлука с близкими превратили Кена Бьянки в человека, достойного сочувствия. Одна молодая женщина была влюблена в него еще со времен их совместной работы в охранной фирме незадолго до его ареста. По словам хозяина Бьянки, сам Кен и устроил ее в агентство, хотя после первой четырехчасовой смены она больше на работе не появлялась. Эта женщина дошла до того, что попыталась состряпать для Кена алиби на вечер преступления. Однако ее заявление даже не стали проверять, и полиция проигнорировала ее усилия вызволить Бьянки.

Впоследствии Бьянки утверждал, что с его стороны никакого романтического увлечения не было, хотя он находил эту особу чрезвычайно привлекательной и ему был приятен ее интерес. Кажется, он рассчитывал, что если отношения с Келли испортятся, то после окончания всей этой истории, когда настоящего убийцу найдут, а его самого освободят, он сможет встречаться с этой женщиной.

А пока что он находил ее письма со словами поддержки весьма утешительными.

Бьянки получал письма и от других людей. Многие посылали ему религиозные сочинения. Большинство тех, кто лично знал Кена, глубоко сочувствовали отчаянию человека, уверенного в собственной невиновности.

Дин Бретт, адвокат Бьянки, был совершенно сбит с толку. Он знакомился со всеми новыми доказательствами, обнаруживаемыми полицией. Ужасающие подробности гибели обеих девушек были досконально реконструированы. Несчастных, очевидно, связали, заткнули им рот, над каждой по очереди надругались, а потом задушили. Адвокат признавал логику в том, что обвинение пало на человека, который видел их последним. Однако непритворная любовь Бьянки к Келли и Шону опровергала эти обвинения. Бретт верил заверениям подопечного о его невиновности и упорно пытался выяснить, кто мог поджидать девушек в засаде, когда они вошли в дом.

Часть вторая

Кошмары Лос-Анджелеса

Глава 3

Голливуд не верит слезам. Через пару часов головокружительных приключений, запечатленных на цветной пленке и озвученных усовершенствованным в системе Долби стереофоническим аудиорядом, самые тяжкие испытания венчает счастливый конец. Единственное различие между бедными и богатыми заключается в размере бассейнов. Магнетическое очарование этого волшебного места ежегодно притягивает тысячи молодых людей из больших и малых городов страны. Часть из вновь прибывших в Голливуд — красивые девушки и привлекательные мужчины, для которых переезд сюда представляется логичным шагом в карьере, уже отмеченной некоторыми победами. Это те, кто успел блеснуть под гром аплодисментов в любительских спектаклях школьных драмкружков. Даже по выпускным альбомам видно, что эти молодые люди рассчитывают на успех и, одолжив у родичей денег, смело пускаются в путь, в конце которого их наверняка ждут знакомства с миллионерами, слава и контракт на съемки.

Другие отправляются в Голливуд от отчаяния. Они тащатся автостопом или в автобусе через всю страну, по дороге бубня свои унылые истории про разводы, распавшиеся семьи, а то и проще — про опостылевшие метели и пробки, в которых приходится торчать по пути на бесперспективную службу. Для таких эмоциональных калек Голливуд — все равно что Лурд для недужных паломников, жаждущих исцеления.

Реалии столицы американского гламура открываются во всей красе, если прогуляться по Голливудскому бульвару — одной из главных улиц города. Магистраль длиной почти в 20 километров тянется через площадь около 48 квадратных километров, с 1910 года объединяя Голливуд с Лос-Анджелесом. Постоянное население в 170 тысяч многократно увеличивается за счет тех, кто приезжает сюда на день, на неделю, а то и застревает на всю жизнь. Бульвар связывает район многоквартирных и частных жилых домов с торговым кварталом, где рестораны и семейные кинотеатры соперничают за туристские доллары с магазинчиками вроде «Ле секс-шоп», предлагающими порнографическую литературу, фильмы и секс-игрушки.

Большинство людей, посещающих Голливуд в отпуске, считают, что самое шокирующее зрелище, которое может предстать их взорам, — это кинозвезда, которая в тысячедолларовой кокаиновой эйфории лениво нежится в роскошном джакузи с отделкой из красного дерева. А вместо этого натыкаются на заблеванного наркомана, валяющегося в переулке. Проститутки здесь повсюду, хотя чаще всего их можно встретить на улицах, параллельных Голливудскому бульвару и Сансет-Стрип, на границе кинопроизводственной зоны. Свое здание на Сансет есть у «Си-би-эс телевижн»; въезд на парковку «Сансет-Гауэр студио» тоже выходит на бульвар. Всего в главных рассадниках порока за проституцию были арестованы 1914 человек — по мнению экспертов, ничтожная часть тех, кто ею занимается. Неизвестно, какое количество женщин в районе Голливудского бульвара практикует случайные половые связи без оплаты, хотя полиция полагает, что их вдесятеро больше, чем профессиональных проституток.

На перекрестке Голливудского бульвара и Вайн-стрит находится ресторан сети «Говард Джонсон», куда в 1978 году любили заглядывать «ночные бабочки» со своими сутенерами. Здесь девушки заказывали себе гамбургер и чашку кофе, чтобы спокойно перекусить в перерыве между двумя клиентами. Это была нейтральная территория, где проститутки могли затеряться среди обычных людей — туристов с детьми или подростков из «Голливуд хай скул» и близлежащего развлекательного центра «Голливуд энд Хайленд». Тут не снимали шлюх и не вели дела, разве что отдавали сутенеру вечернюю выручку.

Сбежавшие из дома подростки тысячами стекаются в Голливуд со всех концов Соединенных Штатов. Точное число приезжих юнцов неизвестно, поскольку их выживание зависит от того, насколько быстро они затеряются среди прибывших ранее. Многие болтаются у школы «Голливуд хай», смешиваясь с толпой учеников, которые торчат на перекрестках, покуривают марихуану, выпивают или просто болтают. В течение 1978 года в Голливуде был задержан всего 191 несовершеннолетний беглец — малая часть от истинного количества. В основном они стараются одеваться как взрослые, чтобы выглядеть старше. Но даже если подростки не вписываются в окружающую обстановку, полиция не считает их своей главной целью. Если останавливать и допрашивать каждого тинейджера на голливудских улицах, не избежать обвинения в третировании несовершеннолетних. Но при этом невозможно отличить сбежавшую из Кливленда девчонку от дочери кинозвезды-миллионера, не задержав их и не проверив удостоверение личности.

Кен Бьянки тоже мог сойти за беглеца, когда впервые прибыл в Голливуд в возрасте двадцати шести лет. Он, как и многие другие, очутился на этих улицах в погоне за отчаянной голливудской мечтой о счастье. Он слишком далеко зашел, слишком много выстрадал, чтобы потерять веру в мгновенное осуществление всех мечтаний. Голливудская улица была воплощением юношеского представления о рае. Махни пачкой банкнот — и за тобой пойдет хоть женщина, хоть мужчина, хоть мужчина, переодетый женщиной. Любой каприз — только скажи, заплати нужную цену, и твое желание обязательно исполнят. Все, что в Рочестере, где он рос, для Кена являлось табу, словно по мановению волшебной палочки вдруг оказалось дозволено и упало к его ногам. Но самое главное, рядом не было ни матери, ни священника, которые могли пристыдить молодого человека, когда он отваживался на самые пикантные удовольствия.

По прибытии в Калифорнию Бьянки испытывал двойственное чувство. Кузен Кена, Анджело Буоно, разрешил ему пожить у себя. Дом был пристроен к принадлежавшей Буоно мастерской в Глендейле, где перетягивали автомобильные сиденья. Таких жилищ Кен еще никогда не видел. Внутри все перепланировали, сняв двери между комнатами. Кухни не было вообще, потому что Анджело и его взрослый сын, по-прежнему живший с отцом, питались вне дома.

В непривычной обстановке Бьянки чувствовал себя не слишком уютно. Анджело отличался язвительностью, и его колкий юмор поначалу казался Кену обидным. Беспорядочный стиль жизни кузена тоже не устраивал Бьянки. Здесь даже не было традиционного времени обеда. Как только в работе мастерской выдавался перерыв, Анджело тут же отправлялся в ресторан и обычно заказывал печень — свое любимое блюдо.

Такая жизнь заставила Кена скучать по Рочестеру; он понял, что ему необходимо собственное пристанище, где он сможет жить по своим правилам. И все же Бьянки радовался, что уехал из Нью-Йорка. Он наслаждался солнцем, океаном и городом, где машины не гниют от предательских зимних снегопадов и соли, которой посыпают улицы.

Некоторые развлечения, открытые для него кузеном, Кен поначалу находил заманчивыми. Анджело словно переживал вторую молодость. В конце 1975 года, когда приехал Бьянки, его кузену было почти сорок лет; он обожал шататься по ресторанам и барам, где зависала голливудская публика. По словам Кена, он водил компанию с некоторыми проститутками, главным образом молоденькими девчонками, и познакомил с ними кузена. Бьянки, будучи ближе к ним по возрасту, тоже не устоял и несколько раз спал с шлюхами. Проблема была в том, что секс сам по себе не доставлял ему большого удовольствия. Кен мечтал о продолжительных отношениях, где секс будет проявлением настоящей любви, а не просто способом сбросить физиологическое напряжение.

Но даже когда Кен встречался с «приличной» девушкой, с которой можно было рассчитывать на долгие отношения, ему хотелось испробовать и совсем другие радости, впервые ставшие доступными для него, — в частности, наркотики.

Мир наркотиков очень манил его, пока однажды вечером Кен с подругой не пришли на вечеринку к общему приятелю. Тот выдвинул нижний ящик комода и достал оттуда немного марихуаны. Кен пил пиво, когда им с девушкой предложили косячок. Бьянки выкурил четверть, но ничего не почувствовал. Кому-то из гостей стало плохо, их тошнило в ванной, и Кен с девушкой ушли.

Они сели в машину и поехали по улице. Всего через полквартала, возле перекрестка, Кен вдруг увидел прямо перед собой гигантскую вспышку, словно переливающуюся всеми цветами радуги. Испугавшись, он ударил по тормозам. Машина остановилась, Кен выскочил и только тут понял, что на самом деле ничего не было. Никакой вспышки, никакого огня — вокруг стояла тишина. Причиной виде́ния, очевидно, стали галлюциногенные свойства травки. Бьянки раз и навсегда решил, что, даже если позволит себе в будущем пару раз затянуться на вечеринке, по-настоящему никогда не станет курить траву или принимать другие наркотики.

Хотя Кену представилась возможность вкусить некоторых голливудских соблазнов, он понял, что беспорядочная и разнузданная жизнь его не привлекает. Ему хотелось иметь собственный дом — с нормальными дверьми, с кухней, дом, где вовремя садятся за стол и ложатся спать. Ему были необходимы друзья — и не из тех, кто занимается проституцией, шляется по барам или засиживается в ресторанах за полночь, пытаясь свести очередную шлюху с ее потенциальной «жертвой». Но для этого требовались деньги, а чтобы разжиться деньгами, нужна была работа.

По-настоящему Бьянки интересовала лишь одна карьера — полицейская. Он с детства восхищался доблестными копами и потому попытался устроиться на работу в лосанджелесское управление. Однако вакансий было мало, и Кену стало ясно: надо подыскивать что-то другое, иначе он застрянет у Анджело.

В Рочестере ему не раз предлагали работу, причем неплохую. Один раз его звали в компанию «Истмен Кодак», потом на почту. Но каждый раз по знакомству. Теперь он был готов рассмотреть любые варианты карьеры и самостоятельно выбиваться в люди.

Кен ежедневно искал работу. Просматривал газеты, отвечал на рекламные объявления, обзванивал интересующие его фирмы, но большей частью обивал пороги, как тысячи других приезжих. Иногда подрабатывал в обойной мастерской, выполняя простые задания, которые поручал ему кузен. Порой являлся в мастерскую до и после поисков места, мыл полы, помогал с уборкой. Это не была работа в полном смысле слова, скорее способ возместить хотя бы часть денег, которые тратил на него Анджело, пока он пытался встать на ноги.

Постепенно Бьянки начал впадать в уныние. Он мог выбираться в город только раз в два-три дня, остальное же время проводил с кузеном, занимаясь покраской или отгоняя клиентам автомобили с перетянутыми сиденьями. У родственников нашлось мало общего, и постепенно они стали действовать друг другу на нервы. Анджело мечтал, чтобы кузен съехал, а тот чувствовал себя неуютно в чужом доме. Однако идти Кену было некуда, и, поскольку Анджело тоже это понимал, Бьянки надеялся, что его не выселят, по крайней мере, в ближайшем будущем. И все же в доме постоянно ощущалось подспудное напряжение.

Наконец Кен, несчастный и практически обнищавший, отправился в банк, чтобы снять со счета последние жалкие доллары. Там он разговорился о своих проблемах с кассиром — молодой женщиной. Та рассказала, что ее брат работает в компании, занимающейся проверкой прав собственности на недвижимость, и они как раз набирают персонал. Кен ухитрился одолжить на время машину, отправился в эту компанию и в тот же день был принят на работу.

Внезапно мир вновь заиграл всеми красками. Через два дня после устройства на работу Кен подыскал себе квартиру, а первую зарплату потратил на подержанный автомобиль, который купил у Энтони, сына Анджело. Наконец-то у него начало появляться все то, о чем он мечтал, хотя квартплата за два месяца вперед и покупка машины уже с первой получки выдавали в нем человека с безответственным отношением к финансам, что впоследствии заметно омрачало его личную жизнь. Кену недоставало терпения повременить с приобретениями. Квартплата была немалой, и денег на еду, одежду и другие первоочередные нужды уже не осталось. Покупка машины тоже была преждевременной. И все же Бьянки ни разу после переезда в Лос-Анджелес не был так счастлив, и его совершенно не заботило, что в карманах у него нет ни гроша.

Кен начал трудиться в клиентской службе компании «Калифорния лэнд тайтл». У него были собственное жилье, постоянный заработок и перспективная работа. Впервые с окончания школы Кен Бьянки по-настоящему себя уважал.

В каком-то смысле он только теперь стал совершенно самостоятельным. Всего в тринадцать лет потеряв отца, скончавшегося от сердечного приступа, Кен очень страдал. Последние школьные годы выдались непростыми: им с матерью пришлось учиться выживать без главы семьи. У юноши было сравнительно мало друзей, хотя увлечение спортом и симпатичная внешность обеспечивали ему внимание прекрасного пола.

Девушки, с которыми Кен встречался в старших классах, делились на две категории. С одними, «вечными девственницами», можно было ходить на свидания и даже попытаться зайти дальше, но не до самого конца; других парни из школы Гейтс-Чили называли «подстилками». Такие девицы соглашались прыгнуть в постель с кем угодно и когда угодно, служа своего рода полигоном, где неопытные юнцы познавали свою пробуждающуюся мужскую сущность.

Лишь когда Кен познакомился с Лорой, он наконец испытал глубокое физическое и эмоциональное влечение, присущее первой серьезной любви. Но в действительности, похоже, они так и не узнали друг друга по-настоящему. На обоих значительное влияние оказывали матери. Оба имели привычку звонить своим родительницам во время любой ссоры, которые более взрослые пары предпочитают улаживать самостоятельно. Судя по всему, и устремления у них были различные. Кен мечтал работать и копить деньги, чтобы завести детей, обустроить дом, наладить жизнь. Лора, возможно, об этом тоже мечтала, но сначала ей хотелось немного пожить для себя.

Они поженились в 1971 году, вскоре после того как Кен окончил школу. Молодые супруги не были готовы к новым обязанностям и не умели открыто обсуждать свои сокровенные чувства и потребности. Пара постоянно ссорилась. Чтобы смягчить ситуацию, Кен старался подавлять эмоции, не выдавая своих истинных чувств. И не заметил, что его замкнутость подтолкнула Лору к тайным любовным связям. Судя по всему, на протяжении всех восьми месяцев их совместной жизни у нее были романы на стороне, в том числе с человеком, на которого работал Кен.

Бьянки отчаянно пытался сохранить свой брак. Писал Лоре стихи, дарил цветы, окружал ее вниманием. Но она отвергала все его ухаживания, считая их чересчур романтическими. Она воспринимала поведение мужа как признак незрелости — и наконец решила уйти.

— Я знал, что им нельзя жениться, — рассказывал их общий друг. — Стоило им немного поругаться, Лора бросалась звонить маме. Она нуждалась в одобрении, словно маленький ребенок. Она будто играла — играла в семью, в секс, во взрослую жизнь, а потом вспоминала, что мамочка по-прежнему рядом и обязательно спасет ее, когда все пойдет наперекосяк.

Кен был ненамного взрослее, — добавлял знакомый семейной пары. — Похоже, его мать в тот период с ним не особенно нянчилась, так что ему, наверное, было тяжелее. Приходилось полагаться только на себя, но он совершенно не понимал, что делать. Такое ощущение, что они поженились, только чтобы сбежать каждый из своего дома, а как жить дальше, оба понятия не имели. Думаю, они ничем не отличались от остальных подростков, считающих себя достаточно взрослыми, чтобы пожениться сразу после школы. Только эти быстрее разбежались. Другие мои знакомые обычно держались около двух лет.

Казалось, никто из друзей Кена не мог растолковать ему, что его семья разваливается.

— По-моему, он смотрел на свой брак сквозь розовые очки, — говорила одна девушка, знавшая эту пару в те времена. — Ему как будто казалось, что если он устранится от обсуждения проблем и будет тихо заниматься своим делом, то все само собой рассосется.

Но ничего не рассосалось. Однажды, через восемь месяцев после свадьбы, Кен вернулся домой и увидел пустую квартиру. Вещи и мебель были вывезены. Лора забрала абсолютно всё, после чего подала на развод. Кен такого не ожидал и испытал колоссальное эмоциональное потрясение. Ему казалось, что его предали, он страшно злился и при этом был совершенно раздавлен.

Брак — это означало «навсегда». Брак предполагал общий дом, детей и эмоциональную защищенность. Они с Лорой делили постель, но Кену пришлось столкнуться к кошмарной реальностью: это были отношения без любви, полные лжи. Однако молодой человек уже ничего не мог поделать, кроме как пережить ситуацию, которой он явно уже не владел.

— Он часто жаловался, что его обманули, — вспоминал один из друзей. — Ему казалось, что весь мир настроен против него. По-моему, его очень выбила из колеи смерть отца, как будто она случилась в наказание ему. Лора тоже подложила ему огромную свинью, хотя в отношениях с ней он и сам вел себя неправильно. Но по его мнению, все ополчились против него, а сам он ни в чем не виноват. Кен не замечал собственного стремления отгородиться от людей, которое наверняка задевало Лору. Он видел только черное и белое и считал, что Лора его предала.

Кен долго не мог оправиться от развода. Он поступил в «Монро коммьюнити колледж» в Рочестере, прослушал курсы полицейской службы и политологии, посещал другие занятия. Его средний балл — чуть выше «тройки» — и близко не дотягивал до уровня, на который рассчитывал Кен. Ему было трудно сконцентрироваться на учебе, и в конце концов Бьянки решил бросить колледж.

Подумывал Кен и о военной карьере. Он поехал в Баффало, штат Нью-Йорк, чтобы пройти вступительные испытания в военно-воздушные силы. Молодой человек выяснил, что сможет пойти в электронщики, если его это заинтересует. Идея ему понравилась, однако военным он так и не стал.

Потом у него появилась другая работа. Он стал вышибалой в баре, но уволился, после того как применил силу против пьяного посетителя. Мужчина начал буянить, и Кен мощным ударом усмирил его. Ему была невыносима мысль о том, что снова придется кого-нибудь бить, и он решил, что лучше уйти, чем заниматься таким делом.

Лучшей работой на протяжении следующих нескольких месяцев стала должность санитара «скорой помощи». Кен прошел спецкурс оказания первой помощи и научился транспортировать людей, получивших тяжкие повреждения. Сознание того, что он спасает людей и помогает раненым, приводило его в восторг. Подвернись ему в то время программа подготовки фельдшеров или вакансии в полиции, Бьянки мог бы остаться в штате Нью-Йорк. Однако подходящих вариантов не нашлось, а делать карьеру в «скорой помощи» он не хотел.

Все это время в жизни Кена были женщины. Бьянки знакомился с ними на работе, через друзей, в барах. Никто из них его не зацепил, а одна, по имени Ева, даже не на шутку испугала своей ревностью. Узнав, что она вовсе не является «единственной», девушка, очевидно, почувствовала себя обманутой.

— Мы с ней просто встречались, — рассказывал впоследствии Бьянки. — Ничего серьезного. Просто интрижка, а она решила… Увидела меня с другой девушкой, с которой я тоже встречался, и… По-моему, я ничего плохого не делал, но она жутко разозлилась.

Однажды ночью в дверь постучали, я открыл — и тут, как ураган, ворвалась она, Ева. У меня были коллекция старинных кружек и другие дорогие вещицы по всей квартире. Я тогда жил один в городе Грис под Рочестером. Ева прошлась по квартире, как торнадо. Хватала все, что попадалось под руку, и запускала в меня. Я лишился всех своих кружек. А под конец она наткнулась на гаечный ключ и швырнула его мне в голову.

Тогда я подскочил к ней, схватил и повалил на пол. На шум приехала полиция, и мне предложили предъявить Еве обвинение, потому что нашлась пара свидетелей, которые все видели из коридора. Она просто разгромила мою квартиру. Ненормальная!

В конце концов Бьянки решил уехать из Рочестера. Единственные его серьезные отношения закончились разводом, а девушки, с которыми он встречался в последнее время, хотели определенности, к которой он пока не был готов. Кен страстно мечтал создать семью, но не с первой попавшейся женщиной. Он стремился делать карьеру, но должности, на которых он работал или которые ему предлагали, также не приносили удовлетворения. Переезд сулил новые возможности, новые карьерные перспективы, шанс распрощаться с постылыми морозами — и с людьми, которые вечно его подводили.

Удержать его в Рочестере могла разве что мать, с которой он был необычайно близок, особенно после того как в юности лишился отца. Но она снова вышла замуж, жила своей жизнью и уговаривала сына поступить так, как будет лучше для его душевного состояния.

Она напомнила Кену, что его старший кузен Анджело Буоно владеет процветающей мастерской перетяжки автосидений в Лос-Анджелесе. Когда родители Анджело развелись, семьи потеряли друг друга из виду. Однако все они воспитывались в духе родственной взаимопомощи и Кен знал, что может остановиться у кузена, по крайней мере, пока не найдет работу и не встанет на ноги.

Вечер за вечером Бьянки обсуждал с матерью грядущий отъезд из родного города. Расставание пугало ее. В сущности, она не хотела отпускать сына, но понимала, что так надо. Он был молод, страдал и пытался нащупать свой путь. Наверное, Кен не сумел бы найти в Рочестере то, о чем мечтал, поэтому мать благословила его, надеясь, что переезд принесет ему настоящую любовь и счастье.

Кен Бьянки сел в машину и покатил на запад, влившись в многотысячный поток мужчин и женщин, стремящихся в Голливуд и другие гламурные места Лос-Анджелеса. Приехав, он долго кружил по улицам, зачарованный бесчисленными толпами шлюх, сутенеров, наркоторговцев, продавцов сувениров, туристов… Даже кузен Анджело при знакомстве показался ему отличным парнем. Выяснилось, что тот постоянно общается с молодыми женщинами, занимающимися проституцией, и это делало его идеальным компаньоном, во всяком случае на первое время. И даже если Кен устал бы от непривычного окружения, в Лос-Анджелесе было намного больше его одиноких ровесниц, чем в Рочестере.

Келли Бойд сторонилась голливудской уличной жизни. Она жила на Франклин-авеню, в тихом семейном квартале, где обитало преимущественно белое население, средний класс, хотя гламурная жизнь Голливуда протекала совсем рядом. Такие «спальные» районы можно встретить в любом городе страны.

Келли выросла в Беллингхеме, штат Вашингтон, — прибрежном городе в северной части США, неподалеку от канадского Ванкувера. Однажды она поклялась, что проведет на этих пологих берегах всю жизнь, убаюкиваемая криками птиц, которые без устали пикируют на причалы, инспектируя дневной улов. Неустанный ритмичный плеск волн наполнял город ощущением вечного покоя, умиротворяющего, как в утробе матери.

Келли была четырьмя годами младше Кена Бьянки, но жизни их следовали похожим сценариям. Отец Кена умер, когда мальчику было тринадцать; родители Келли развелись, когда она была чуть младше Кена. Вскоре после школы девушка выскочила замуж, но ненадолго, после чего у нее возникли трудности с поиском нового партнера, с которым ей было бы хорошо. Кое-кто из ее родственников перебрался в Лос-Анджелес, и в мае 1976 года Бойд решила присоединиться к ним. Переезд означал радикальную перемену образа жизни, и она была рада этой возможности.

Сначала Келли устроилась на работу в фирму «Пир уан импортс», торговавшую сувенирами и товарами для дома. Потом решила пойти секретарем в компанию «Калифорния лэнд тайтл», где лучше платили и имелись перспективы карьерного роста. Сестра Келли работала там же, только в другом отделе, и работа ей очень нравилась.

К ноябрю Келли работала в офисе «Калифорния лэнд», расположенном в Юниверсал-сити, а ее сестра Линда трудилась в лос-анджелесском подразделении. Туда приняли нового сотрудника, и Линда решила, что они с Келли могут понравиться друг другу. Этим сотрудником был Кен Бьянки.

Кен приглянулся Келли с самого начала — высокий, с темными волосами и усами. Несмотря на впечатляющие мускулы, в целом он был мягким и дружелюбным человеком, всегда готовым прийти на помощь. Например, он провел техосмотр машины Линды перед дальней поездкой и отказался от денег. Но только в конце года, когда Бьянки перевели в Юниверсал-сити, он пригласил Келли на свидание.

В жизни Кена тогда была другая женщина, во всяком случае, так он сказал Келли перед их первым свиданием в канун Нового года. Эта женщина никогда не воспринимала Кена всерьез, как Келли впоследствии узнала от нее самой. Однако Бьянки, видимо, хотел подстраховаться и создать у Келли впечатление, будто у него есть настоящие отношения. Другая женщина обеспечивала предлог для расставания с Бойд, если свидание окажется неудачным. Небольшой обман позволял Кену защититься и от ее возможного отказа.

Пара сходила на две вечеринки, устроенные друзьями Келли. Гости выпивали, некоторые изрядно накурились марихуаны. Кен охотно общался с людьми, но сторонился тех, кто был пьян или под кайфом. Он предпочитал спокойно беседовать с Келли, рассказывая ей про свои мечты о доме и семье.

В сравнении с остальными мужчинами на вечеринках Бьянки показался Келли невероятно привлекательным. У остальных не было ни цели, ни мечты, ни иных мыслей, кроме желания повеселиться, выпив и накурившись травы. Они стремились к удовлетворению сиюминутных прихотей, а не к длительным отношениям, о которых так мечтала Келли. Глупо на первом же свидании ожидать глубокой привязанности, но именно ее сразу же ощутили друг к другу Кен и Келли. Обоим не хотелось, чтобы эта ночь заканчивалась. Раньше каждый из них жил своей жизнью, а теперь они чувствовали, что пути их пересеклись, и надолго.

Кен очень устал, когда они добрались до дома Бойд. И все-таки Келли предложила ему остаться, сама не понимая, зачем она это делает, зная только, что ей не хочется его отпускать. Бьянки согласился, хотя ему тоже было не по себе.

Следующее утро выдалось столь же тягостным, как то вчерашнее мгновение, когда оба решали, стоит ли им проводить вместе ночь. Кена опасался, что Бойд обыкновенная потаскушка, готовая переспать с первым встречным. Ему было невдомек, что Келли никогда прежде так себя не вела, и более того — что она и сама боялась, как бы он не принял ее за шлюху. Каждый надеялся разглядеть в другом подтверждение того, что минувшая ночь и зарождающиеся чувства имеют смысл.

Следующие дни они провели вместе, стараясь получше узнать друг друга. Хотя первоначальная натянутость ушла, каждый по-прежнему со страхом гадал, какой видится ситуация другой стороне. Лишь постепенно Бьянки и Бойд осознали, что у них наконец завязались настоящие отношения, которые устраивают их обоих.

И Кен, и Келли пережили болезненный распад семейной жизни. Оба совершили ошибку, слишком рано вступив в брак, причем не из лучших побуждений. Оба по характеру были людьми спокойными, мечтали о собственном доме и семье. Они стали не только любовниками, но и, что куда более важно, близкими друзьями, родными до глубины души, точно супруги, прожившие вместе целую жизнь. Голливудская сказка превратилась в реальность. Пара обосновалась в тесноватой, похожей на гостиничный номер квартирке Кена на Гарфилд-авеню в Глендейле, чтобы уже никогда не расставаться.

Хотя квартира находилась в городе, на заднем дворе росли деревья, и, если выглянуть из окна спальни, при известном воображении можно было представить, что находишься в загородном доме. А воображением и Кен, и Келли обделены не были. По выходным, когда не надо было на работу, они просыпались в объятиях друг друга и слушали пение птиц за окном. В такие минуты пара грезила о приобретении загородного дома, далекого от мирских тревог и забот. Это было чудесное время нежных прикосновений, ласк, занятий любовью — неторопливых, но волнующих. Келли казалось, что идиллия будет длиться вечно.

Но будни изматывали пару. Оба работали в «Калифорния лэнд», но графики у них не совпадали. Вечерами Кен любил смотреть телевизор, Келли предпочитала книги. Иногда она могла составить ему компанию у телевизора, но чаще всего проводила время за чтением. Бьянки книгами не интересовался, но оба наслаждались близостью, сидя рядышком и занимаясь каждый своим делом.

Кену больше всего нравились фильмы двух типов: мыльные оперы про счастливую семейную жизнь и полицейские сериалы с постоянными героями, но без сквозного сюжета. Если он не смотрел «Восьми достаточно» и «Семью», то увлеченно следил за приключениями «Калифорнийского дорожного патруля». Бьянки всегда восхищался копами, и патрульные из этого сериала полностью соответствовали его представлениям о неотразимых офицерах верхом на мотоциклах, в числе которых он мечтал оказаться.

Правда, счастье влюбленных не было совсем уж безоблачным. Кен, видимо, так и не избавился от страха, что Келли предаст его, как и Лора. Похоже, он не доверял подруге и настолько сомневался в собственной привлекательности, что ревновал Бойд ко всем ее знакомым. Вопреки здравому смыслу Бьянки желал быть единственным мужчиной в ее жизни. Его раздражали коллеги Келли, друзья ее сестры и брата. Он с удовольствием запер бы возлюбленную дома, хоть и понимал, что это не принесет ему счастья.

Когда ничего интересного по телевизору не показывали, Кен отправлялся к кузену Анджело играть в карты. Туда приглашали и Келли, но она всегда отказывалась. С Анджело ей было не по себе: она считала, что он не любит и не уважает женщин. По-видимому, частично это объяснялось большой разницей в возрасте, а частично — итальянским воспитанием Буоно, который рос в обществе, где мужчины общались, а женщины оставались на кухне. Как бы то ни было, Кен не мог не заметить, что Келли и Анджело не особенно нравятся друг другу. Сколько бы он ни предлагал ей пойти к кузену вместе, Бойд всякий раз уклонялась.

— Я хотела показать Кену, что отношения могут строиться на доверии, а не на ревности, — объясняла Келли. — Если ему хотелось играть в карты до двух-трех часов ночи, это не вызывало у меня возражений. Я знала, что нужна ему, и стремилась доказать, что можно обойтись и без взаимных попреков. Мне казалось, что если я не буду пилить его за ночные отлучки, то и он перестанет жаловаться, когда я встречаюсь со своими друзьями без него.

В августе 1977 года Келли и Кен переехали в многоквартирный дом на Норт-Тамаринд-авеню, 1150, в Голливуде, в квартиру с одной спальней на третьем этаже в торце дома, которая была современнее предыдущей, лучше обставлена и значительно больше.

Жилью на Тамаринд-авеню недоставало пасторального очарования маленькой квартирки в Глендейле, зато благодаря простору и толстым стенам пара могла наслаждаться по-настоящему частной жизнью. Здешние обитатели стремились скорее к уединению, чем к общению с соседями. Дом был не из тех, где постоянно затевают общие вечеринки, когда все двери открыты нараспашку и народ свободно бродит из одной квартиры в другую. Тут соседям при встрече вежливо кивали, но не более того.

Чем дольше Бойд жила с Бьянки, тем больше она задавалась вопросом о его зрелости. Кен мог одолжить у Келли машину и кататься по всему городу, а потом вернуть с пустым баком. Вечером, уходя домой, он часто забывал выключить фары. Было не счесть случаев, когда утром в результате его беспечности машина не заводилась, и это страшно возмущало Келли.

Еще одной проблемой стали финансы. Чтобы произвести впечатление на подругу, Бьянки купил «кадиллак», но полностью выплатить его стоимость не смог. Вместо того чтобы во всем признаться и вернуть машину, он просто игнорировал приходившие квитанции, пока автомобиль не изъяли. Не то чтобы Кен стремился сесть ей на шею, но сложившаяся ситуация совершенно не устраивала Келли. У них был общий счет для повседневных нужд, однако каждый раз оказывалось, что Бойд вносит куда больше денег: Бьянки вечно сидел на мели из-за неумения планировать расходы.

Безответственность Кена проявлялась и в других отношениях. Временами он скучал на работе и, по-видимому, не умел с этим мириться. Тогда он отпрашивался по болезни и уходил к Анджело играть в карты.

Келли была гораздо добросовестнее. Она чувствовала свою личную ответственность перед окружающими. Для нее было немыслимо без веских причин пренебречь обязательствами, поэтому она не спешила официально выходить замуж за Кена, надеясь побудить его к более сознательному поведению.

Денежные проблемы выливались в бесчисленные споры. Кен редко впадал в ярость, но если все же злился, то мог разве что погрозить пальцем у Келли перед носом, пытаясь донести до нее свою точку зрения. Обычно он старался поскорее уйти из дому, не давая эмоциям разгуляться.

В мае 1977 года Кен и Келли с друзьями поехали в Лас-Вегас. Им хотелось немного развлечься и провести время вместе. Казалось, безответственность Кена, служившая причиной частых ссор, отошла на второй план. Влюбленные словно переживали медовый месяц; Келли забеременела, хотя они об этом еще не знали.

В августе к Келли в Лос-Анджелес приехала ее подруга Гретхен. В Беллингхеме девушки были очень близки и теперь решили отправиться в путешествие, чтобы отдохнуть и наверстать упущенное за время разлуки. Они планировали ехать на машине, ночуя то в палатке, то в мотелях. Кен вроде бы не возражал, по-видимому, понимая, что уж теперь-то ревность неуместна. Подруги направились на восток и в конце концов добрались до Денвера, где остановились в гостинице «Рамада инн».

Однажды вечером Келли и Гретхен спустились в бар, чтобы выпить и послушать музыку. К ним подсели двое мужчин; дамы не возражали против компании, хотя спать с новыми знакомыми отнюдь не собирались. Однако у мужчин были иные намерения; правда, девушки обнаружили это слишком поздно.

Гретхен понадобилось ненадолго выйти из бара, и один из новых знакомых вызвался ее проводить, оставив Келли наедине со своим другом — высоким, крупным и мускулистым. Весь вечер он больше пил, чем разговаривал, и показался довольно скучным. Спустя какое-то время его грузная туша словно обмякла и навалилась на стол.

Совсем напился, подумала Бойд, когда мужчина уставился на нее полузакрытыми глазами. Он пробубнил, что сейчас отключится, и попросил Келли помочь ему дойти до своего номера, чтобы его не арестовали за пьянство в общественном месте. Гретхен все не возвращалась, и Келли не знала, как поступить. Наконец она решила, что парня действительно могут арестовать, а поскольку он угощал ее выпивкой, придется ему помочь.

Казалось, они никогда не доберутся до номера. Келли пыталась поддержать опьяневшего здоровяка, который навалился на нее всей тяжестью. По пути он время от времени отключался, и девушка не могла дождаться, когда втащит его в номер и спустится обратно в бар, где Гретхен, должно быть, уже ищет ее.

Но как только мужчина ступил на порог своей комнаты, все изменилось. Выпил он и впрямь немало, но благодаря крепкому телосложению был не настолько пьян. Он затащил Келли внутрь, запер дверь и набросился на девушку. Она отбивалась, требуя, чтобы он оставил ее в покое, но мужчина ясно дал понять, что собирается заняться с ней сексом. Она может уступить по доброй воле и остаться целой и невредимой, или же ее изобьют и возьмут силой. Его устроит любой вариант.

Келли надеялась, что Гретхен вскоре вернется в бар, вспомнит номер комнаты, который новый знакомый упоминал при них обеих, и отправится за подругой. Бойд видела, что мужчина не остановится перед любым насилием. Даже сейчас его медвежьи объятия причиняли ей боль. Она решила сделать вид, что согласна, и начала раздеваться как можно медленнее, в тщетной надежде, что в этот самый момент Гретхен подходит к двери.

Квартира в Голливуде, где Келли жила вместе с Кеном, уже стала для нее домом, и она никогда еще так не стремилась вернуться туда, как после кошмарного изнасилования в Денвере. Ласковый, любящий Кен ни разу не применил к ней грубую силу, которую пришлось стерпеть от денверского незнакомца. Счастливая пара отправилась в постель, и Келли забылась в надежных руках Кена. Кошмар остался в прошлом, и она решила ничего не рассказывать. Заявлять в полицию Келли не стала, боясь возвращения недавнего ужаса. Все кончилось, кончилось навсегда, то был лишь страшный сон, который со временем обязательно забудется. Однако она еще не знала, что насильник заразил ее венерической болезнью.

Кен подхватил инфекцию от Келли, и скоро обоим пришлось обращаться к врачу. На приеме выяснилось, что Бойд ждет ребенка.

Мир Кена Бьянки однажды уже пошатнулся. Он хотел верить Келли, когда она рассказала о случившемся, но злился, что она не сделала этого сразу. Ему казалось подозрительным, что не было ни синяков у нее на теле, ни заявления в полицию, которое подтвердило бы ее слова. Он спрашивал себя: а если ему опять изменяют, как изменяла Лора? Эта мысль не отпускала его, хотя он сознавал, что отношения с Келли куда глубже и серьезнее, чем были с женой.

В то же время мысль, что у него будет ребенок — и настоящая семья, — приводила его в необычайный восторг. Может, теперь Келли согласится выйти за него? Может, он наконец заживет в Голливуде той жизнью, которая так предательски ускользнула от него в Рочестере? Случай в Денвере по-прежнему беспокоил его, но ведь теперь Келли носила их общего ребенка.

Для Йоланды Вашингтон улицы Голливуда были не туристским аттракционом: здесь был ее дом, ее работа, средоточие ее существования. Она зарабатывала на жизнь, оделяя страстью любого мужчину, который мог за это заплатить. Офицеры местного отдела по борьбе с проституцией хорошо знали ее — одну из многих молодых женщин, торговавших собой на улицах города.

Йоланда в одиночку растила маленького сына. Она обожала ребенка и хотела быть хорошей матерью. Как впоследствии рассказывали следователям ее знакомые, она была готова взяться за любую работу, лишь бы хорошо платили и оставалось время на малыша. И ее не волновало, что, по сути, вариант только один: идти на панель и, по словам друзей, время от времени приторговывать наркотиками. Значение имело другое: возможность чаще бывать с сыном и вырастить его хорошим человеком, не таким, как его сбежавший отец. Проституция приносила целых 300 долларов за ночь. Несколько часов работы оплачивались не хуже целой смены квалифицированных женщин-специалистов, занятых в законном бизнесе. Точные цифры дохода Йоланды остались неизвестны, но, по оценкам друзей и офицеров полиции нравов, в среднем она, вероятно, получала от 500 до 1000 долларов в неделю.

Йоланду не волновало, что думают о ней окружающие. Она прижилась в Голливуде и наслаждалась всеми выгодами своего ремесла. У нее были неплохие наряды, кое-какие драгоценности (например колечко с бирюзой и золотым листочком, который удерживал камень в гнезде) и вдоволь еды для ребенка.

Никто не догадывался, что мир Йоланды Вашингтон в одночасье рухнет в ночь 17 октября 1977 года. Она работала на улице в районе бульвара Сансет и Висты, высматривая праздношатающихся мужчин, ищущих развлечений. Женщина намеревалась обслужить нескольких клиентов и отправиться домой, к сынишке.

Переговоры завершались быстро. Все потребители услуг лос-анджелесских путан знали порядок. Минимальная такса составляла 25 долларов, даже за экспресс-минет. Если у клиента имелись причуды, цена возрастала. Вопрос был только в сумме, и Йоланда брала деньги с удовольствием. Ей не светило стать элитарной девочкой по вызову, которая работает в отелях, имеет постоянную клиентуру и получает за ночь больше месячного заработка рядовой проститутки. И все же доход у Вашингтон был неплохой, да и клиенты не жаловались. Даже сегодняшняя ночь — если удастся отработать в машине — ожидалась вполне сносной. Не хуже, чем у тех девчонок, чей первый секс случился в автокинотеатре.

А потом Йоланда Вашингтон исчезла. Насколько можно судить, это произошло в одиннадцать вечера. Она уехала с клиентом на черной машине — а может, синей, или красной, или зеленой, европейской, японской, американской, большой, маленькой… Незначительные события в памяти не задерживаются. Прохожие видели, как женщину увозили. Но куда и когда — неизвестно.

Детективам по расследованию убийств, присланным из голливудского подразделения управления полиции Лос-Анджелеса, насильственные смерти были не в новинку. В среднем в службу коронера ежесуточно доставляется 48 тел, по одному каждые полчаса. Бывают случаи естественной смерти при непредвиденных обстоятельствах. Скажем, человек бежит на автобус, внезапно останавливается, хватается за сердце, падает и умирает от инфаркта. Или пожилую женщину в ванне разбивает паралич, и она попросту захлебывается. Вариантов внезапной смерти не счесть, все они происходят без постороннего вмешательства, но каждая должна быть расследована путем вскрытия тела. Крошечная ранка от укола в артерию может превратить сердечный приступ в преднамеренное убийство. Синяки на теле старушки способны привести к алчному племяннику, решившему поторопить уход родственницы, чтобы поскорее получить наследство. Подобные смерти обычно не связаны со столь экзотическими преступлениями, но вскрытие полагается делать всегда.

Расследовать приходится и другие случаи. Суициды, дорожные аварии и прочие виды преждевременного ухода из жизни обязательно изучают, чтобы выяснить, не скрывается ли за ними преступление.

Преднамеренное убийство — явление не столь частое, но ничего нельзя упускать из виду. Каждый случай нужно проверить, поэтому на место обнаружения трупа отправляются следователи. Детективы, специализирующиеся на убийствах, рассеяны по всему городу и работают на спутниковых станциях, а также в Паркер-центре — штаб-квартире лос-анджелесского управления полиции. Они выезжают на место происшествия всякий раз, когда возникает подозрение в насильственном характере смерти. Случай Йоланды Вашингтон не стал исключением.

Почти всегда первыми представителями власти, прибывающими на место обнаружения трупа, оказываются патрульные. Они обязаны изолировать тело и как можно шире оцепить территорию, если смерть выглядит насильственной. Зевак следует держать в отдалении, при этом необходимо опросить всех присутствующих, не знает ли кто-нибудь, что произошло и кто жертва. До приезда детективов, которые займутся осмотром места происшествия, больше ничего сделать нельзя.

Обнаженное тело Йоланды Вашингтон нашли на склоне холма рядом с Форест-Лон-драйв, к югу от шоссе Вентура, близ кладбища Форест-Лон. Как выяснили сыщики, Йоланда работала на бульваре Вентура, так что убийце было нетрудно забрать ее оттуда и вывезти на шоссе, пересекающее местность.

Детективы находились на вершине холма и исследовали территорию вокруг трупа. Следы на траве указывали, что тело выбросили из машины, стоявшей на шоссе Вентура, и оно покатилось вниз по откосу.

Выброшенный из машины труп для полицейских почти всегда представляет головную боль. Гораздо проще раскрыть убийство, если знаешь, где оно произошло. Следы борьбы, стреляные гильзы, забытый нож или другое оружие могут дать ключ к решению. Иногда удается найти обрывки одежды, волосы, сигаретные окурки и многие другие улики, связывающие жертву с убийцей. Чем дольше приходится вычислять место преступления, тем труднее раскрыть дело.

Первый офицер полиции, прибывший на Форест-Лондрайв, следуя вдоль четко обозначенной узкой линии, приблизится к трупу, осмотрит территорию, не затоптав ни единого окурка, колечка от алюминиевой пивной банки или любого другого мелкого предмета. Потом он покажет другим полицейским, куда он ступал, чтобы они двигались по его следам. Дабы не исказить картину преступления, вмешательство в среду стараются свести к минимуму.

Детективы подходят к телу лишь по упомянутому узкому проходу. Технической идентификацией всех следов, установлением причины смерти и другими деталями занимаются криминалисты и судмедэксперт, но сыщики, люди достаточно опытные, зачастую сами способны определить причину смерти по внешним признакам.

На этот раз все было вполне очевидно: женщину задушили с немалой силой. На трупе были и другие отметины, но, судя по всему, они появились, когда жертву сбрасывали вниз с холма. Что бы ни проделывали с несчастной, основной причиной гибели стало удушение.

Первой проблемой являлось местонахождение тела. Второй — отсутствие сумочки и одежды, которые позволили бы установить личность убитой. Судя по всему, с ее руки сняли кольцо, следовательно, она стала жертвой ограбления.

На месте происшествия ничего существенного не нашлось. Тщательное лабораторное исследование могло принести плоды, но на первый взгляд ни один из предметов, обнаруженных на земле, не имел отношения к убийству. Окурки, пивные банки, бутылки, сломанные карандаши и прочий мусор валялись тут годами. Однако все это предстояло собрать, упаковать и проанализировать. Важна каждая мелочь, потому что никто не знает, куда заведет следствие. Пока не установлены точные обстоятельства смерти (которые могут и не проясниться вплоть до поимки убийцы), имеет значение любая деталь.

Следующие действия были очевидны. Судмедэксперт вскроет тело, а детективы и другие полицейские, приписанные к этой территории, начнут стучаться в двери домов, пытаясь установить личность убитой. Они определят ближайшие к месту происшествия дома и начнут с них. Если повезет, жертва окажется здешней или знакомой кого-то из местных. Быть может, через день-два ее найдут в списках пропавших. Если нет, поиск преступника осложнится еще больше.

Пока детективы осматривали холм, судмедэксперт занимался определением примерного времени смерти. Он измерил температуру почвы, затем ввел в тело жертвы специальный зонд, чтобы узнать температуру печени. Зная самую низкую температуру почвы за ночь и температуру печени, можно установить примерное время наступления смерти. Детектив заметил, что перед введением зонда эксперт осторожно провел рукой по коже. Отверстие от термометра может уничтожить мелкие отметины на теле, а ведь даже след укола способен стать зацепкой.

Когда труп осмотрели и сфотографировали, окрестный участок был поделен на квадраты. Сыщики, иногда даже опускаясь на четвереньки, начали исследовать траву в поисках окурков, пуговиц и любых других предметов.

Стандартный обход домов не дал никаких результатов. Задавая обычные вопросы: «Вы не видели и не слышали ничего необычного? Не замечали машину, стоявшую на шоссе достаточно долго, чтобы успеть выбросить тело?» — детективы в каждом доме внимательно следили за реакцией хозяев. Нервозность и другие признаки, указывающие на то, что человек может что-то скрывать, служили основанием вернуться сюда позднее для перепроверки. Впрочем, некоторые вообще боятся иметь дело с правоохранителями, а вот другие могут нервничать потому, что сами причастны к преступлению или опасаются, что в нем замешаны их близкие.

У жертвы сняли отпечатки пальцев, чтобы пробить по полицейской картотеке. Если ранее она подвергалась аресту, работала в секретном учреждении или у нее брали отпечатки по другим причинам, ее личность будет установлена.

Вскрытие тела оказалось более информативным. Следы на шее свидетельствовали об использовании куска ткани. Возможно, жертву задушили ее собственной блузкой. Судя по углу натяжения, женщину могли прикончить на полу автомобиля или в подобном положении, когда убийца находился над ней.

Перед смертью имело место половое сношение; образцы спермы указывали как минимум на двоих мужчин. Один из них отличался так называемым невыделительством (когда в семенной жидкости нет полного набора антигенов, присутствующих в крови); само по себе это могло не влиять на его сексуальную жизнь или способность иметь потомство, но давало весьма специфический признак при химическом анализе. Это была зацепка, реальная зацепка, пусть даже в Лос-Анджелесе проживало несколько тысяч таких «невыделителей», а по всей стране — несколько миллионов. И все же теперь у полиции чуть прибавилось информации.

Однако оставалось неясным, убили ли Йоланду те мужчины, которые вступали с ней сексуальную связь. Отметины на шее указывали, что скорее всего ее задушил один человек, но даже его пол оставался неизвестным.

Детективам не пришлось долго устанавливать личность Йоланды Вашингтон. На нее уже было заведено досье задержаний, изобличавшее в ней одну из проституток с Голливудского бульвара.

Хороший сыщик знает, что некоторые допущения в ходе расследования не нуждаются в подтверждении. Зачастую все очевидно, как в случае с Йоландой. Ее убили во время занятий проституцией. Возможно, попался не вполне адекватный клиент, возбуждающийся от насилия и зашедший слишком далеко. А может, случилась ссора из-за оплаты. Или женщина работала на сутенера, который был на ножах с конкурентом. Этот конкурент мог убить Йоланду, чтобы расчистить территорию для собственных подопечных. Ответы на эти вопросы только предстояло найти, но информация о роде занятий жертвы сужала ареал поисков. Голливудские улицы — вот где все началось.

Редакторы газет вынужденно придерживаются политики ограничений, решая, сколько места отвести той или иной новости. Окажется ли тема достаточно шокирующей, чтобы оправдать кричащие заголовки на первой полосе? Или отвести для нее целый «подвал» на внутренних страницах? А может, это одна из тех историй, которые, хоть и важны, но малоинтересны читателю? Размеры статьи влияют не только на количество проданных экземпляров, но и на значение, которое публика придает материалу.

Лос-анджелесские средства массовой информации сделали из смерти Йоланды Вашингтон те же выводы, что и полиция. Жертва принадлежала к определенной категории, и гибель ее не имела особого значения для тех, кто регулярно покупает газеты. Интересен был лишь сам факт убийства, да и то не слишком, поскольку преступник, вероятно, не представлял угрозы для порядочной публики. Возможно, и эта оценка, и моральное осуждение погибшей несправедливы, однако в итоге новостные издания практически проигнорировали происшествие.

Кен Бьянки и Келли Бойд так и не прочли об убийстве Йоланды Вашингтон, да и вряд ли оно их заинтересовало бы. Им хватало и своих проблем. Келли тяжело переносила беременность, и, даже когда чувствовала себя вполне сносно, чтобы пойти куда-нибудь вечером, тошнота портила ей все удовольствие.

Примерно в то же время, когда произошло убийство Йоланды Вашингтон, Кен с Келли отправились в кино смотреть свежий фильм студии Уолта Диснея «Пит и его дракон». Бьянки обожал рисованные фэнтези-мультфильмы и очень хотел увидеть новинку. Келли не особенно заинтересовалась, но ее умиляла детская радость, с какой Кен воспринимал картину. Наблюдая за ним в кинотеатре, она ощущала еще большую любовь к нему. К сожалению, из-за приступа тошноты Келли не смогла досидеть в зале до конца и провела остаток сеанса в туалете или возле машины. Ей очень хотелось, чтобы Кен досмотрел фильм, хоть она, к своей досаде, и не сумела остаться рядом.

Счастливые времена в жизни Бойд перемежались периодами напряженности и разлада. Она ждала ребенка, которому в будущем понадобятся надежный дом, еда и одежда. Когда Кен работал, то делал это на совесть, он никогда не сидел сложа руки, но его бездумное отношение к своим обязанностям огорчало Келли. Ей хотелось видеть рядом более зрелого партнера, и все же ей импонировали мягкие, спокойные манеры, ранимость и впечатлительность сильного красивого мужчины, с которым она разделила жизнь.

Никуда не делась и ревность Бьянки. Келли никогда не запрещала ему уходить из дому вечером без нее и не спрашивала, где он был. Она верила его объяснениям, что он виделся с Анджело, и в ответ ждала от Кена того же доверия. Однако проблема продолжала существовать и добавляла Келли беспокойства по поводу их отношений.

Когда напряжение становилось почти невыносимым, Кен дарил подруге цветы и писал стихи. Он говорил о своей любви, раскрывая в поэзии самые нежные проявления чувств. Цветы, которые он покупал или собирал для нее, приводили Келли в восторг, но иногда ей случалось даже переезжать к друзьям на пару дней, чтобы эмоционально отдохнуть от партнера. Впрочем, если бы Кен дорос до того уровня, где умение обращаться с деньгами сравнялось бы с его романтической чувствительностью, Келли сочла бы его идеальным мужчиной.

Джудит Энн Миллер была готова к успеху. В пятнадцать лет, устав от школы и скучной домашней жизни, эта девушка уже знала, чего хочет от мира. Она мечтала об интересных знакомствах, о том расслабленном приятном состоянии, в которое приводят травка и «колеса», и о том, чтобы стать кем-нибудь — может, кинозвездой или фотомоделью. Четких представлений о том, как нужно действовать, у нее не было, но, живя в Лос-Анджелесе, Джуди отлично знала, что все вращается вокруг Голливудского бульвара. Может, там на нее обратит внимание крутой продюсер или красавец киноактер. Она уже видела свое имя на сверкающих рекламах, слепящих ее бывших одноклассников из средней школы, где ее когда-то не замечали.

Голливуд обеспечил Джуди Миллер друзьями. Найдя компанию, в ней и остаешься. Ее участники становятся твоими близкими, твоими поставщиками, твоей большой семьей. Среди новых знакомых девушки были и сутенеры, и шлюхи, и наркодилеры, и закоренелые торчки. Но хватало и похожих на нее подростков, стремившихся скорее повзрослеть, или тех, кто начинал как Джуди, но слишком поздно обнаружил, что радужные представления о мире не оправдались. Какой смысл в стремлении к успеху, к любви, к возможности выделиться из толпы, если кругом сплошные бродяги и изгои?

На голливудских улицах царят свои моральные стандарты. Йоланда подрабатывала проституткой с конкретной целью: ради денег. Другие девушки либо спали со всеми подряд, наслаждаясь сексом, либо не умели отказывать. Такие могли брать за свои услуги деньги или подарки, если им предлагали, но чаще удовлетворяли потребности своих друзей-мужчин просто так, задаром.

Джуди принадлежала к категории девушек, которые никогда всерьез не занимались проституцией, но воспринимали секс как неотъемлемую часть уличной жизни. Наверное, она даже не помнила, когда лишилась девственности, но быстро усвоила, что секс — дело пустяковое и с его помощью можно иногда подзаработать. А если друг не мог заплатить, она не настаивала, как выяснили впоследствии детективы. Для чего же тогда нужны друзья? Голливуд тем и хорош, что никто никого не напрягает, зато приятели всегда готовы раскрыть объятия, поделиться любовью и помочь забыть о неприятностях.

В последний раз Джуди Миллер видели живой на углу Голливудского бульвара и Уилкокс-авеню. Это был понедельник, 31 октября 1977 года, и никто не мог сказать, чем девушка занималась. Некоторые утверждали, что Джуди была с клиентом. Другие вообще не знали, что она там делала. Достоверно установили лишь место, где видели девушку, хотя откуда именно ее забрали, оставалось под вопросом.

В следующий раз Джуди Миллер обнаружилась за городом, в районе перекрестка Альта-Террис и Ла-Кресента-авеню. Ее тело швырнули на землю, судя по всему, двое человек, и оно неуклюже приземлилось, после чего застыло без движения.

На этот раз к делу приступили детективы из лос-анджелесского управления шерифа[3]. Учреждение, разместившееся поблизости от Паркер-центра в более старом здании, вечно соревновалось с полицией. Тамошние детективы по расследованию убийств считали себя лучшими в стране, и большинство сотрудников правоохранительной системы разделяли их мнение.

В управлении шерифа группа по расследованию убийств считалась элитой среди сыщиков. В нее отбирали тех, кто отличился на обычной службе и дорос до детектива в отделе ограблений или других серьезных преступлений. Если сотрудник и там показывал выдающиеся результаты, его направляли в убойный. В лос-анджелесском управлении полиции, напротив, патрульный полицейский, переведенный в детективы, сразу мог попасть в отдел по расследованию убийств. В полиции полагали, что их люди, по меньшей мере, не хуже шерифской группы, но среди адвокатов по уголовным делам ходила шутка: если клиенту приспичит совершить убийство, он старается сделать это в черте города, где расследованием будет заниматься только полиция.

Детективы из управления шерифа, как и их коллеги полицейские, выезжали на место происшествия. Сотрудник, первым оказавшийся возле тела Джуди Миллер, сразу увидел, что само убийство произошло не здесь, если только девушку не задушили прямо на дороге.

— Мы тут же решили, что преступников, вероятно, было двое, — рассказывал детектив из управления шерифа. — Труп лежал в характерном положении, как будто его несли вдвоем. При подобных обстоятельствах вполне естественно, когда один человек держит тело за руки, а другой — под колени. Если бы жертву переносил один человек, ему пришлось бы специально укладывать труп, добиваясь именно этой позы, а такого почти никогда не случается. Кроме того, на земле остались следы двух человек. Конечно, вторая пара отпечатков могла принадлежать человеку, который оказался на месте позднее и обнаружил труп, но не сообщил о нем, но это маловероятно. Мы с самого начала предположили, что убийц двое или, во всяком случае, у убийцы был помощник. Также мы предположили, что один из преступников — мужчина, поскольку жертва, похоже, подверглась изнасилованию. Только мы не знали пол соучастника.

Были применены те же методы идентификации личности жертвы, что и в случае с Йоландой Вашингтон. Следы и на этот раз вели в Голливуд, хотя детективы еще не знали о ранее совершенном аналогичном преступлении. Они тоже предположили, что причиной удушения могла стать война сутенеров или ярость клиента.

Сыщиков заинтересовали следы на теле Джуди. В ходе вскрытия были обнаружены остатки липкого вещества на лице, указывающие на то, что рот был заклеен. Следы липкой ленты нашлись также на запястьях и лодыжках. Либо девушку похитили, либо ее обездвижил клиент. Последнее не исключалось. Детективы знали, что связывание в любовных играх часто применяют как обычные пары, так и мужчины, пользующиеся услугами проституток. Алекс Комфорт, Нэнси Фрайдей и другие авторы, пишущие о сексе, часто называют связывание одного партнера другим способом продлить предварительные ласки. Проститутки, опрашиваемые сотрудниками отдела нравов и другими полицейскими, признавались, что связывание клиента по его просьбе или, наоборот, связывание женщины клиентом — случай нередкий.

Проблема таких любовных игр состоит в том, что они могут плохо закончиться, если один из партнеров — садист. В таком случае ограничение свободы используется не для повышения сексуального накала, а для устранения сопротивления жертвы действиям, которые можно приравнять к пытке средней тяжести. Но если бы дело было в этом, на теле остались бы не только следы удушения, а вскрытие их не выявило.

И снова главной проблемой стало отсутствие сведений о месте убийства. Возникали бесчисленные вопросы, а ответом служило только мертвое тело. Кто убил Джуди, где жили преступники и почему выбрали именно ее, оставалось неизвестным.

Джим Митчелл был типичным амбициозным радиожурналистом и пытался добиться известности в крупных городах вроде Лос-Анджелеса, Чикаго и Нью-Йорка. Энергичный репортер-новостник, он работал на радио Кей-эф-дабл-ю-би — такая должность может стать либо кульминацией радиокарьеры, либо первой ступенькой к большому успеху. Вам дают потрясающую свободу в работе при условии, что вы регулярно выпускаете сюжеты, которые становятся «гвоздями» новостных выпусков. Можно работать сколько угодно часов в день, лишь бы выдавать результат. Идеальный вариант для таких людей, как Митчелл, которые живут работой в ущерб личной жизни. Часто он настолько увлекался какой-нибудь историей, что был готов на все, лишь бы найти разгадку.

Внешний вид Митчелла соответствовал напряженному графику работы. Среднего роста, примерно под метр семьдесят пять, худощавый, со светлыми волосами и до крови обгрызенными ногтями. Курит сигарету за сигаретой, не то чтобы прикуривая одну от другой, но никогда не позволяя себе спокойного перекура. Вне эфира говорит быстро, словно его переполняют мысли и чувства, которые так редко удается выразить, что он при любой возможности разражается потоком словоизвержения.

Митчелл считался одним из самых агрессивных репортеров в Лос-Анджелесе. Ему присудили несколько профессиональных наград на радио и после перехода на «Си-би-эс телевижн» продолжали предоставлять длительные эфиры. В те дни, когда были обнаружены первые жертвы, дело Хиллсайдского душителя принесло ему невероятную популярность и колоссальную узнаваемость. Следователи его то хвалили, то проклинали.

Когда появились первые трупы, Митчелл работал журналистом уже десять лет. Убийства не были для него в новинку; за свою карьеру он повидал немало жертв насильственных смертей, самоубийств и несчастных случаев.

Гибель Джуди Миллер стала первым из убийств Хиллсайдского душителя, которое освещал Джим Митчелл.

— Я в жизни не видел такой жуткой жертвы изнасилования и убийства, — признавался Митчелл несколько месяцев спустя после поимки убийцы. — И никогда о таком не слышал. В общем, она лежала на маленьком газончике между проезжей частью и тротуаром.

Она была совершенно голая, — продолжал Митчелл, — и распласталась на траве в такой позе, словно собиралась заняться сексом с мужчиной: колени согнуты, ноги широко расставлены. Руки были подняты и раскинуты под углом сорок пять градусов к телу ладонями вверх, как у распятого на кресте человека, и мне сперва показалось, что передо мной жертва передозировки наркотиков, поскольку, подъехав, я еще не знал, что случилось. Потом увидел, что девушка задушена, и сказал себе: так, погодите-ка, что-то тут не так. Чуть позже я поговорил с одним из детективов и расспросил его.

«Мне такого никогда еще не доводилось видеть», — сказал я. Он ответил, что тоже впервые с таким сталкивается, и я спросил: «Думаете, это дело рук маньяка?» Он сказал, что вполне возможно. Я приступил к репортажу, но о маньяке в нем не было ни слова.

— Мы почти не сотрудничали с прессой, — рассказывал следователь из управления шерифа. — Наша первая обязанность — расследовать дело и поймать убийцу, чтобы защитить население. Ошибочные выводы журналистов даже поощряются. Тогда настоящий убийца, если он признается, обязательно упомянет такие подробности, о которых нигде не прочитаешь.

Репортеры, усматривавшие в положении жертвы глубокое значение, просто не обладали нашим опытом и знаниями. Мы сразу поняли, что поза убитой говорит о наличии двух преступников, хотя обнаженное тело в таком виде выглядит странно, ну и вообще. Эксперт нашел у нее на запястьях два разных вида отметин. Мы предположили, что ее одновременно и заковали в наручники, и связали, но не собирались делиться этими соображениями. Большинство людей выбирает один способ связывания; применение сразу двух давало нам дополнительную зацепку.

Почти микроскопические частицы липкого вещества на лице тоже помогли. Было логично предположить, что ей в рот сунули кляп, а потом залепили скотчем. В основном эти детали обнаружились сразу на месте происшествия, остальные — во время вскрытия. Но опровергать журналистские заблуждения? Вот еще!

Митчелл и еще кое-кто из репортеров были убеждены, что поза жертвы свидетельствует об извращенных сексуальных мотивах, хотя более опытные детективы по расследованию убийств объяснили бы, что это не подтверждается доказательствами.

Журналист отметил расположение ног жертвы: их будто специально поставили так, чтобы нашедший тело сразу уперся взглядом в растительность на лобке. У Митчелла, по-видимому, сложилось впечатление, что убийца намеренно придал трупу позу, имеющую сексуальное значение.

Тогда репортерам еще не удалось выявить похожих новостных сообщений, где упоминалось бы тщательное расположение тела жертвы. Впрочем, публика решила, что преступник совершенно ненормальный: связывает и аккуратно раскладывает обнаженные тела своих жертв на земле после убийства. И каждый задумался: если он проводит сексуальный ритуал после смерти, то наверняка делает нечто подобное и до нее.

Кен и Келли меньше всего думали об убийстве. Они снова сблизились и наслаждались спокойным периодом совместной жизни. Как и остальные жители Лос-Анджелеса, они не особенно интересовались смертью Джуди Миллер. В субботу, накануне Хеллоуина, например, они решили сходить в ночной клуб «Циркус максимус». Его завсегдатаями были преимущественно геи и лесбиянки, хотя громкая музыка и экзотическая атмосфера привлекала и людей традиционной ориентации. Сюда любили заглядывать многие из друзей пары, иногда приглашая их присоединиться.

В тот субботний вечер Кен и Келли нарядились для вечера в «Циркус максимус» в соответствующие костюмы. Они засиделись в клубе допоздна, танцевали, слушали музыку, выпивали и наслаждались развлекательным шоу.

В воскресенье, день убийства Джуди, парочка отдыхала после весело проведенной ночи. Но и в понедельник, когда они вернулись к работе, насилие, творившееся на голливудских улицах, не стало темой разговора.

Джим Митчелл, возможно, был первым, кто связал между собой первые убийства. И уж точно он раньше всех подметил необычное сходство преступлений и понял, что за ними кроется нечто большее, чем соперничество сутенеров.

Сутенерские войны вполне заурядны. Девочки — это товар, способ заработать на жизнь. Убивать их бессмысленно. Можно пригрозить, сломать пару костей, оставить шрам в незаметном месте, чтобы шлюхи знали свою территорию и не лезли на чужую. Убийство тут не годится. Кроме того, все жертвы были найдены на откосах холмов, обнаженные и задушенные, — неподходящий стиль для банальных сутенерских войн.

Третье тело обнаружили в воскресенье, 6 ноября 1977 года. Убитую звали Лисса Тереза Кастин, и в отличие от двух первых жертв она была «примерной девочкой», не проституткой и не наркоманкой. Нашли ее в районе другой юрисдикции — в Глендейле.

Кастин занималась танцами и мечтала соединить классическую балетную структуру с дикими стихийными ритмами диско. Она собрала девичью команду под названием «Эл-эй нокерс» («Лос-анджелесские молотилки»), выступавшую в клубах. Несмотря на шутливое название, группа серьезно работала и добивалась все большего успеха. Сама Лисса много лет занималась балетом, и все ее соратницы старались использовать в своих движениях линии и формы классического танца.

Незадолго до гибели Лисса на время забросила группу. Из-за проблем с весом вследствие гипогликемии она нашла место официантки, подрабатывая в агентстве по недвижимости и строительству, принадлежащем ее отцу. Девушка собиралась продолжить образование в Сан-Франциско, изучая танец, вокал и иностранные языки, после чего вернуться к профессиональной танцевальной деятельности. Ее планам не суждено было сбыться.

Об исчезновении Лиссы Кастин заявили довольно скоро, потому что она была ответственным работником. Когда девушка не вышла в свою смену, начальник связался с ее семьей. Отец проверил квартиру Лиссы и обратился в полицию. Еще по пути к дочери он слушал в машине выпуск новостей по Кей-эф-дабл-ю-би, где говорилось о неопознанном трупе, найденном в Глендейле. По описанию убитая была похожа на Лиссу, но отцу не хотелось даже думать об этом.

Управляющий жилым комплексом, где жила Лисса Кастин, при помощи универсального ключа впустил отца в студию, которую снимала девушка. В комнате не было никаких признаков того, что хозяйка побывала дома. Двуспальная кровать застелена, обстановка не тронута, открытый чемодан на две трети заполнен вещами, собранными перед грядущим отъездом в Сан-Франциско. Пропала только машина, которой не оказалось на парковке перед домом.

С телефона управляющего отец Лиссы позвонил в глендейлское управление полиции. Он рассказал про недавний выпуск новостей и объяснил, что его дочь исчезла. Когда он дал ее подробное описание, не забыв упомянуть, что обе ушные мочки у нее проколоты в трех местах, его попросили подъехать в участок.

Опрос отца Кастин вел детектив отдела по расследованию убийств глендейлского управления полиции Дэйв О’Коннор. Он получил достаточно информации о внешности девушки и убедил мужчину, что неопознанное тело скорее всего принадлежит его дочери. О’Коннор отвез его в морг, где для идентификации использовалась система кабельного телевещания. На лицо жертвы направляли камеру, и посетитель мог видеть его на телеэкране — наименее травмирующий способ опознания.

Идентификация не вызвала никаких сомнений, хотя отцу Лиссы не хотелось верить в реальность происходящего. Он позвонил бывшей жене — матери Лиссы — и попросил ее приехать. Но глубина его потрясения убедила детективов, что повторное опознание матерью ничего не изменит. Личность убитой была определена.

С ростом числа нераскрытых убийств Митчелл начал интересоваться похожими преступлениями.

— Сначала я не обратил особого внимания на глендейлский случай, — рассказывал журналист. — Мне было известно, что по некоторым признакам он совпадает с предыдущими, но подробностей я тогда еще не знал. Думаю, я даже собирался отметить, что преступление напоминает по характеру убийство женщины, найденной в Ла-Кресенте, но так ничего и не сказал. На этой стадии о Душителе еще и речи не было.

Митчеллу не давали покоя обстоятельства обнаружения тел.

— Возможно, были аналогичные случаи… где женщин изнасиловали и задушили, а потом подбросили их обнаженные тела… Положение тела также очень меня беспокоило, поскольку было очевидно, что жертва не сама так упала, — объяснял он. — Труп не просто выкинули из машины на ходу. Мысленно возвращаясь назад, теперь я усматриваю в деле еще один аспект, о котором в то время, пожалуй, не особенно задумывался. Это пришло мне в голову позднее, когда были совершены новые преступления: отличный выбор локации, чтобы избавиться от тела.

В таких местах можно бросить труп незаметно для чужих глаз — тупик, пустынный склон холма. Домов ни дальше по улице, ни на другой стороне нет, окружающие здания сравнительно невысокие, так что человек, случайно выглянувший в окно гостиной, вряд ли мог что-нибудь заметить.

Митчелл продолжал:

— Я в полной мере оценил невероятную сообразительность, проявленную преступниками; а временами, как и большинство полицейских, прямо-таки поражался их находчивости. Потрясающей находчивости…

Служба коронера рекомендовала всем детективам, собравшимся на совещание после гибели Кастин, проверить, не связаны ли три жертвы между собой. Поскольку дела были заведены в трех разных районах и, соответственно, в трех разных организациях (управлениях полиции Лос-Анджелеса и Глендейла и лос-анджелесском управлении шерифа), их представителям пришлось признать, что стандартные следственные процедуры здесь не годятся. Ни в одном из ведомств не сумели установить место совершения убийства. Требовалось больше информации, и все надеялись, что при объединении следственных групп ранее не замеченные закономерности всплывут на поверхность и все станет на свои места. Но это не сработало. Чтобы продвинуться в деле, недоставало улик.

Внутригородские проблемы усугубились внезапным ростом количества найденных трупов. В ноябре 1977 года тела задушенных женщин появлялись как грибы после дождя. Восемнадцатилетняя Джилл Баркомб, которую в последний раз видели на углу бульвара Сансет и Пуансеттия-Плейс, была найдена нагой и задушенной 10 ноября на пересечении Фрэнклин-Кэньон и Малхолланд-драйв. Ранее задержанная за проституцию в Нью-Йорке, в последнее время она жила в Голливуде. Одетое тело задушенной семнадцатилетней Кэтлин Робинсон, которую в последний раз видели на углу бульваров Пико и Оушен, обнаружили 17 ноября. Она также считалась в Голливуде «уличной». Двадцатилетнюю Кристину Уэклер, которая жила в Глендейле и изучала искусство в Пасадене, видели живой у дома 810 по Гарфилд-авеню в Глендейле; ее обнаженное задушенное тело было найдено 20 ноября на перекрестке Рэнонс-авеню и Навона-стрит. Четырнадцатилетняя Соня Джонсон и двенадцатилетняя Долли Сепеда в последний раз были замечены на углу бульвара Йорк и 46-й авеню, близ торгового центра «Игл-Рок»; их тела нашли 20 ноября в районе Лэнда-стрит и Стэдиум-Уэй. Юные подруги были ученицами приходской школы. Джейн Кинг, актриса двадцати одного года, которая изучала сайентологию и время от времени подрабатывала моделью, в последний раз появилась в районе Франклин и Тамаринд-авеню; ее тело было обнаружено 23 ноября в пригороде Лос-Фелис близ шоссе Голден-Стейт. Восемнадцатилетнюю Лорен Вагнер, студентку бизнес-школы, учившуюся на секретаря, видели на Лемона-авеню, 9500. Ее тоже задушили; обнаженный труп нашли на Клифф-драйв, 1200.

Сходство преступлений завораживало. Почти все жертвы раздеты догола, все задушены. В каждом случае наличествовала половая связь, а смерти предшествовало связывание или заковывание в наручники. В большинстве случаев сексуальный контакт происходил с двумя мужчинами, один из которых являлся невыделителем.

В ноябре 1977 года каждый новый труп в прессе уже называли очередной жертвой таинственного Хиллсайдского душителя. Теперь невозможно установить, кто ввел в оборот это прозвище — полиция или пресса. Стало ясно, что в Лос-Анджелесе орудует серийный убийца, и город охватил ужас.

Глава 4

К концу ноября, когда число погибших женщин достигло десяти, в городе царила настоящая паника. Количество прогулов в «Голливуд хай» и окрестных школах выросло. Многие женщины держали под сиденьем машины монтировки и бейсбольные биты. Даже некоторые офицеры полиции ввели в своих семьях обязательные контрольные звонки и условные коды.

— У меня дочь старшеклассница, — говорил один из служителей порядка. — Выйдя из школы, она должна была звонить и сообщать, где находится. Также она отзванивалась, приходя домой или отправляясь куда-нибудь. Жена работала, и ей я велел делать то же самое. Мы договорились о двух типах условных сообщений. Одно — если все нормально, второе — на случай каких-либо проблем. Если меня не было на месте, сообщение принимал один из наших. Мы жили в Глендейле, и жена часто ходила за покупками в тот торговый центр, где пропали две школьницы. За себя — полицейского — я, может, и не волновался, но не мог не беспокоиться о близких.

Страх перед Хиллсайдским душителем сыграл на руку политикам. Чиновники давили на полицию, требуя поскорее раскрыть дело, чтобы поставить окончание жуткого кошмара себе в заслугу. Кандидаты принялись поносить неэффективное управление городом и намекать, что в случае их прихода к власти Душителя чудесным образом тут же поймали бы. Представители кабинета понимали, что все эти заявления не стоят ни гроша и противники просто играют на взрывоопасной ситуации, а публика, охваченная истерией, верит им.

Перед полицией стояла главная задача — задержать Хиллсайдского душителя. Было решено создать объединенную оперативную следственную группу из представителей лос-анджелесского и глендейлского управлений полиции и лос-анджелесского управления шерифа. Это не меняло методов расследования, но позволяло сконцентрировать кадровые ресурсы и ускорить опрос тысяч подозреваемых и предполагаемых свидетелей. В лос-анджелесских управлениях было достаточно сотрудников, так что их офицеры могли полностью сосредоточиться на деле; глендейлцы работали сменами, чтобы справляться с остальной нагрузкой. Однако штат в полиции Глендейла был меньше; одни и те же детективы занимались и убийствами, и кражами; им приходилось вести сразу несколько дел. Частичное переключение сотрудников на самую актуальную задачу привело к тому, что криминальная обстановка была оценена заново и некоторые преступления теперь расследовались не так тщательно, как ранее. На проституцию, например, вообще махнули рукой, если в нее не вовлекались несовершеннолетние и не применялось насилие.

Многие детективы уже отчаялись, когда до них дошло известие об организации оперативной следственной группы по поимке Хиллсайдского душителя. Стоял конец ноября, и политики без устали тормошили полицию, требуя результатов. Общественный резонанс, если он возникает, способен с легкостью создавать и разрушать карьеры, поэтому все были готовы на любые меры, лишь бы избежать критики. Создание опергруппы стало единственным решением: это хорошо звучало, хорошо выглядело, и сыщики понимали, что в их интересах ускорить следствие, иначе не миновать неприятностей.

Лос-анджелессцам, выросшим на комиксах про Дика Трейси и далеких от реальности полицейских сериалах, опергруппа казалась чем-то почти мистическим. Обыватели верили, что полиция располагает не только всевозможным оборудованием, но и волшебными способностями, а также космическими технологиями, которые должны поспособствовать поимке убийцы. А при словах «оперативная группа» в воображении возникали тысячи специальных вычислительных машин, лазеры и прочая электронная техника, находившаяся на вооружении элитарной следственной команды, каждый член которой заткнет за пояс самого Джеймса Бонда.

Однако сыщики понимали, что оперативная группа бесконечно далека от ожиданий публики. Человеческий разум — вот что программирует компьютеры, изобретает сложнейшие лазеры и раскрывает убийства. Детективы имели дело с безрассудным убийцей. Жертв он выбирал случайно; единственной их общей чертой, по-видимому, являлся юный возраст. Возможно, существовала какая-то географическая привязка, но между погибшими девушками не просматривалось никакой явной связи, кроме той, что существовала в голове преступника. Компьютер, созданный для упорядоченного хранения и поиска информации, может выстраивать логические связи, но не способен повторить изощренные мыслительные процессы, происходящие в мозгу человека. Самый действенный инструмент для определения мотивов, заставляющих маньяка вновь и вновь совершать убийства, — это мозг детектива.

Впрочем, опергруппа тоже обладает многими достоинствами, обеспечивая концентрацию людских ресурсов и возможность делиться сведениями. Она позволяет завести отдельный компьютер для хранения данных, составить гигантскую таблицу всех улик и зацепок, развесив ее по всем стенам штаба, организовать центр анализа информации. Все это поможет пришпорить следствие.

Лейтенант Стэн Бахман из отдела по расследованию убийств управления шерифа округа Лос-Анджелес подробно описал деятельность оперативной группы. Он рассказывал:

— В нее вошли наши лучшие люди. Мы освободили их от другой работы и предоставили отдельное помещение с собственными телефонами, которое служило, так сказать, мозговым центром. Любая относящаяся к расследованию информация, любые запросы относительно чего бы то ни было поступали именно сюда, к двум-трем сотрудникам, в задачу которых входило отвечать на звонки. Все без исключения данные заносились в журнал, чтобы можно было в нужный момент их просмотреть. Если по телефону сообщали: «Я видел желтый „шевроле“, такой-то и такой-то, в нем сидели такие-то люди», — можно было пролистать журнал и проверить, поступала ли такая информация ранее, от кого именно и сколько раз.

У нас появилась наглядная схема на бумаге, которая занимала почти все стены. А еще у нас была девушка-компьютерщица, настоящая дока по части составления графиков.

Мы начали с самого первого дня, когда был найден первый труп, — пояснял Стэн. — Внесли имя жертвы и соединяли его стрелками с основными событиями, которые к нему относились: вскрытием, вторым обнаруженным трупом и так далее… В таблицу записывались все трупы, все девушки и все факты, связанные с ними. Если просмотреть схему от одного края до другого, с начала до конца, то уже не надо читать кипы дополнительных отчетов, написанных следователями. Все важное было для наглядности собрано воедино.

Благодаря стрелкам прослеживались возможные взаимосвязи. Скажем, первая и двенадцатая жертвы проживали в одном многоквартирном доме. Это отмечалось на схеме: два имени соединялись линией и условным значком: «Жили в одном доме».

Сверившись с таблицей, можно было сразу получить нужные сведения, а если продираться сквозь сотни поступавших отчетов, обязательно что-нибудь упустишь, — заключал Бахман.

Никакого волшебства, никаких электронных чудес XXI века. Всего лишь мужчины и женщины, которые собирали информацию, стараясь не дублировать действия друг друга, и искали взаимосвязь между жертвами и их образом жизни, которая могла бы привести к убийце. В сложившихся обстоятельствах это был наиболее реалистичный и действенный метод расследования. Однако обыватели этого не понимали. Город был объят паникой, и от полиции требовали вернуть жителям спокойствие, арестовав чудовище, которое продолжает собирать свою адскую жатву.

Но детективы столкнулись с тем, что их личная вера в эффективность оперативной группы не помогает убедить население. Родственники одного из полицейских отказались приехать к нему в гости из Северной Калифорнии. Его жена однажды пришла домой в слезах, потому что друзья, похоже, сочли его неспособность мгновенно раскрыть дело личным позором. По Лос-Анджелесу разгуливали преступники и пострашнее, но никому из них не удалось нагнать на город такого ужаса.

Оперативники пытались сохранять способность к хладнокровному анализу и беспристрастность, несмотря на гнев и отчаяние. Большинство из них захлестывали эмоции, и они не желали признаваться, что беспокоятся за своих близких. Офицеры предпочитали делать вид, что все под контролем и кольцо вокруг Душителя постепенно сжимается. В действительности они тоже были близки к панике, поскольку сознавали свою беспомощность. Чем дальше следствие заходило в тупик, чем больше трупов усеивало улицы, тем неуловимее казались убийцы. Полицейские знали, что рано или поздно поймают их, но какой ценой?

Самыми странными жертвами выглядели две малолетние девочки. Соня была дочерью бухгалтера Тони Джонсона, сотрудничавшего с частной католической школой, директриса которой дружила с Терри Мэнганом. Одна из монахинь, преподававших в школе, даже позвонила Мэнгану в Беллингхем, надеясь, что он поможет отыскать убийцу. Этот шаг был продиктован отчаянием и горем. Шеф полиции отдаленного города ничего не мог сделать, но даже будь он в Лос-Анджелесе, он ощущал бы такую же беспомощность, как и следователи, ведущие дело.

Детективы установили, что в ночь убийства обе девочки не выглядели на свой возраст. Они не были испорченными, но отличались некоторым сумасбродством и очень хотели казаться взрослее. Судя по тому, как они были одеты, при искусственном освещении торгового центра им можно было дать лет восемнадцать-девятнадцать.

Джейн Кинг, напротив, была гораздо старше остальных жертв: ей было двадцать восемь. И снова возникло подозрение, что убийцы избрали какую-то новую тактику. Однако изучение снимков трупа и опрос друзей показывали, что она выглядела намного моложе своих лет.

От трупов избавлялись в случайном порядке. Первым убийством занималось голливудское подразделение лосанджелесского управления полиции, вторым — управление шерифа, следующими — соответственно полиция Глендейла, западное, уилширское и северо-восточное подразделения управления полиции, последние три достались рампартскому подразделению. Чаще всего местом преступления становились Голливуд и Глендейл. Одну из девушек в последний раз видели на Гарфилд-авеню, другую — на углу Франклин и Тамаринд-авеню, третью — на углу бульвара Сансет и Пуансеттия-Плейс, четвертую — на углу Сансет и Висты, и так далее.

Район поисков можно было бы значительно сузить, если учитывать только места, откуда девушек забирали, но даже эта информация не отличалась полнотой. Всех жертв задушили, и полиция была уверена, что следы спермы указывают на двух мужчин. Но какого они возраста? Высокие или низкорослые? Как им удавалось заманить женщин в западню без борьбы? Отсутствие ответов рождало лишь новые вопросы.

Нашлась свидетельница исчезновения Лорен Вагнер, поведавшая неутешительные подробности. Лорен была тихой, серьезной, трудолюбивой молодой женщиной, чья жизнь вращалась преимущественно вокруг бизнес-школы и постоянного бойфренда. Она вернулась от него около десяти вечера, и ее видели беседовавшей с двумя мужчинами. Девушка держалась так спокойно, что соседка ничего не заподозрила. Она была уверена, что Лорен ничто не угрожает и она добровольно ушла с незнакомцами. У свидетельницы сложилось впечатление, что это были офицеры полиции, и поведение жертвы, судя по всему, подкрепляло ее показания.

Жизнь в Лос-Анджелесе казалась Келли Бойд замкнутым кругом эмоциональных крайностей. Всякий раз, когда счастье было уже рядом, что-то обязательно рушило ее мечты. Кен приближался к ее идеалу мужчины, но вспышки ревности и его финансовая безответственность нередко выводили Келли из себя. За любое удовольствие надо платить, в чем Бойд еще раз убедилась, купив двух котят.

Келли обожала животных. Ей нравилась их бескорыстная любовь, бесхитростная радость питомца, считающего хозяина лучшим в мире человеком, что бы ни думали о нем остальные. Поскольку они с Кеном намеревались надолго осесть в квартире на Тамаринд и прожить там не менее нескольких месяцев, она предложила завести животное. Идеальным вариантом она сочла котенка: он может на целый день оставаться один и делать свои кошачьи дела в лоток.

Кену эта идея пришлась не по душе. У него была аллергия на шерсть животных, и врач предупредил, что он никогда не сможет завести кошку или собаку. В то же время молодой человек понимал, что Келли очень хочется котенка. Домашний питомец поможет ей скоротать время, когда она останется дома одна. И Бьянки решил попробовать. В худшем случае котенка всегда можно отдать. Но пока он решил, что возможность порадовать Келли стоит риска.

Несколько дней Келли изучала объявления в «Лос-Анджелес таймс» и «Гералд икземинер». Наконец она нашла то, что нужно: в хорошие руки бесплатно отдавали двух котят. В выходные пара отправилась в Пасадену, чтобы посмотреть животных.

Пара крошечных полосатых короткошерстных котят совершенно покорила сердце Келли. Кен возразил, что хватит и одного, но Келли принялась упрашивала его, как маленькая девочка своего папу. Она уверяла, что котята будут несчастны, если их разлучат, а вместе им будет не скучно дома, когда хозяева отсутствуют. Под таким напором Кену пришлось уступить.

Келли была в восторге. Она посадила котят в машину и позволила им ползать по себе. По пути домой пара заехала в магазин, чтобы купить кошачий лоток, домик, корм и крошечные противоблошиные ошейники.

Через несколько дней Бьянки начал кашлять и задыхаться. Келли поняла, что котят придется отдать, но Кен решил сначала провериться у врача.

Из клиники он вернулся в унынии. По его словам, ему сделали рентген и предположили, что дело не в аллергии. У него заподозрили «новообразование», то есть опухоль. Врачи советовали сделать биопсию.

Перепуганная Келли могла думать только о том хорошем, что между ними было и чего она, быть может, вскоре лишится. В тот день, когда была назначена биопсия, Бойд взяла выходной, собираясь сопровождать Кена в клинику. Однако он решил, что ему проще сходить одному, поэтому ей ничего не оставалось, кроме как убрать в квартире и купить цветов, чтобы сделать дом более радостным. Домашними хлопотами Келли пыталась вытеснить мысли о болезни. Она убеждала себя: биопсия непременно покажет, что опухоль доброкачественная и никакого рака у Кена нет.

Келли думала, что исследование продлится недолго, поскольку Бьянки говорил, это быстрая процедура. Он ушел один, намереваясь узнать новости первым, без нее; к тому же врач сказал, что по окончании биопсии можно без проблем сесть за руль и самостоятельно вернуться домой. Но время текло медленно. К трем часам дня Келли не на шутку встревожилась. Может, Кена решили безотлагательно оперировать? Может, перед процедурой ему дали наркоз, от которого он не до конца отошел и попал в аварию? Может…

Подавленный Бьянки вернулся домой лишь около восьми вечера. Он рассказал Келли, что биопсия прошла быстро, но после он поехал к Анджело играть в карты. И добавил, что новости оказались плохие, поэтому он долго не решался предстать перед Келли. Биопсия показала, что опухоль злокачественная. Он может умереть от рака.

Бьянки бестрепетно произносил термины вроде «химиотерапия» и «лучевая терапия». Спокойно рассуждал о выпадении волос и возможных побочных явлениях. Объяснил, что лечение будет проводиться амбулаторно и он хочет ездить по врачам один. Он сможет добираться сам, или же Келли будет его отвозить и дожидаться в машине. Ему нужна ее поддержка, но пусть он ощущает ее дома. Нет нужды наблюдать за процессом лечения.

Келли Бойд непродолжительное время работала в больнице, когда жила в Беллингхеме, но медицинской подготовки у нее почти не было. Бьянки, напротив, научился оказывать первую доврачебную помощь, когда работал на «скорой» в Рочестере. Келли поверила на слово его рассказу о процессе будущего лечения и согласилась на все условия.

Весь вечер пара провела вместе: они смотрели телевизор, болтали, не отходя друг от друга ни на шаг. Кен вел себя спокойно и мирно. Келли пыталась сдерживать слезы, но чувства брали верх, и она периодически разражалась рыданиями. Она старалась быть сильной, так как понимала, что в будущем ей придется заботиться и о Кене, и о ребенке. Но в данный момент ей самой нужна была поддержка любимого. Всю ночь она крепко обнимала его.

После начала лечения Кен начал пропускать работу. Он говорил Келли, что его все время тошнит, и часто оставался дома. Пропуски были не насколько частыми, чтобы речь зашла об увольнении, однако Кен убедил подругу, что его начальству правда ни к чему. Рак не заразен, но многие думают по-другому. Бьянки опасался, что его уволят, как только ему станет хуже и он не сможет работать. Впрочем, он при первой возможности брал больничный, и Келли начала опасаться заметного сокращения доходов.

Однажды в середине декабря, когда Кен был дома, к ним в квартиру постучали полицейские. Пара знала, что недавно произошло очередное убийство, поэтому ничуть не удивилась. Келли признавалась Кену, что ей страшно, к тому же она ждет ребенка, но Бьянки утешил ее, что на беременных, судя по всему, не нападают. Впрочем, в точности никто ничего не знал, и Кен настоял, чтобы подруга всегда носила с собой сигнальный свисток.

Последнее убийство, как считалось, произошло в том же доме на Тамаринд-авеню, где жил Бьянки, и он это знал. Насколько они с Келли помнили, в тот вечер его не было дома. В здании тонкие стены; звуки борьбы были бы слышны большинству жителей. А Кен как раз из тех людей, кто обязательно выглянет из квартиры узнать, что происходит и не нужна ли кому-нибудь помощь.

Пресса передавала лишь самые отрывочные подробности последнего преступления — гибели Кимберли Дианы Мартин. Полиция постаралась по возможности придержать информацию, потому что надеялась наконец добиться прорыва.

Сыщики по кусочкам собрали историю жизни семнадцатилетней проститутки. Особа закаленная и бывалая, она не понаслышке знала нравы улиц. Она могла работать на сутенера, который взамен обеспечивал бы ей некоторую защиту от клиентов и гарантировал оплату вперед. Но сутенеры бывают не менее опасны, чем клиенты. И Кимберли решила: пока на улицах неспокойно и по городу разгуливает Душитель, она будет работать по вызову через специальную службу.

Служба по вызову девушек на дом часто скрывается под легальным прикрытием, например массажного салона или эротической фотостудии. В массажных салонах проститутки действительно делали массаж, но при этом ласкали интимные части тела клиента, пока тот не возбудится. После чего ему предлагались другие услуги за отдельную плату, размер которой зависел от его пожеланий. Чем глубже контакт, тем выше цена; условия всегда оговаривались заранее. Мужчина не мог сбежать, не заплатив, и «ночным бабочкам» ничто не угрожало.

Сходным образом работали в фотостудиях девочки из модельных агентств, позируя для поляроидных снимков, которые делались на оборудовании студии. Клиент мог получить эротический снимок или, отодвинув камеру, за отдельную плату заняться «моделью». Любой каприз за ваши деньги.

Часто модельные агентства и массажные салоны предлагали «доставку». Иногда проститутки выезжали к клиенту из агентства, а бывало, что и прямо из дома. У многих для связи имелись пейджеры, какими пользуются врачи.

11 декабря 1977 года Кимберли получила работу в компании «Клаймэкс ньюд моделинг сервис»[4], само название которой давало понять, что здесь занимаются не только художественной съемкой. Два дня спустя все страхи девушки относительно опасностей улицы превратились в кошмарную реальность.

Согласно записям, изъятым следователями в компании, вызов поступил в половине девятого вечера. Звонил житель Голливуда, объяснивший, что его жена впервые за два года уехала из города. Он подумал, что хорошенькая белокурая модель в черных чулках могла бы скрасить его одиночество. Мужчина осведомился об оплате и решил, что сорок долларов за «услуги, предоставляемые обнаженной моделью», — это честная цена. Ему обещали, что девушка приедет через пятнадцать минут.

Штат компании «Клаймэкс» проводил серьезную работу по отсеву звонков. Тут умели отличить настоящих клиентов от мошенников, расшалившихся подростков и ненормальных. Этот звонок показался приемлемым, никто и не догадывался, что его сделали с таксофона в районной библиотеке. Когда начали выбирать для клиента девушку, случайно подвернулась Кимберли, которая позвонила без четверти девять вечера, чтобы напомнить о себе. Выслушав пересказ разговора, она решила, что вызов «чистый», и согласилась поехать на Тамаринд-авеню, где требуются ее «модельные» услуги.

Детективы считали, что убийцы имеют какое-то отношение к многоквартирному дому на Тамаринд. Возможно, тут проживал один из них либо оба или же у кого-то из них здесь были друзья. С другой стороны, они могли не иметь никакой привязки к зданию и выбрали его только потому, что на входной двери висел список жильцов, по которому было видно, что в доме есть незанятые квартиры. Тот факт, что в квартиру проникли незаконно и преступники были в перчатках, тоже ничего не доказывал. Любой жилец дома, найдя пустую квартиру, мог сделать то же самое.

Всех проживающих в доме мужчины допросили; сыщики пытались выяснить их алиби на вечер, отследить реакцию на вопросы и найти любые зацепки, которые помогли бы следствию. У большинства жильцов не нашлось твердого алиби, поддающегося проверке. Некоторые конфузились, потому что в тот вечер слышали шум, но ничего не предприняли. Детективов такое равнодушие явно возмущало, что еще больше нервировало опрашиваемых.

Убийцы дожидались Кимберли в пустой квартире. Скорее всего, в конце концов девушка заподозрила неладное, но было уже поздно.

Детективы изучили немногие следы применения насилия, обнаруженные в квартире, а также поговорили с друзьями Кимберли. Судя по всему, она отчаянно боролась, но все же не сумела вырваться. Вероятно, девушку ударили головой о стену, чтобы по пути к машине она вела себя тихо. Поначалу трудно было судить о силе удара, но вскрытие выявило перелом костей черепа и кровотечение из уха. Далее жертву связали, заткнули ей рот кляпом и задушили. И все же в тот день с серийными убийствами можно было бы покончить, если бы жильцы дома на Тамаринд отреагировали на подозрительную возню.

Сыщики, расследовавшие происшествие на Тамаринд-авеню, в тот день ненавидели любого, с кем говорили; каждый мужчина из этого здания казался им потенциальным убийцей. Однако в беседе с Бьянки детективы умерили свой гнев, и его допрос прошел куда спокойнее, чем остальные. Кен не удивился полиции, когда открыл дверь. После того как копы опросили нескольких жильцов, известие об этом быстро разнеслось по дому. Допрос даже заинтересовал Кена: это был новый опыт, а также возможность отвлечься от домашней рутины и постоянных мыслей о болезни.

В тот вечер его не было дома, поэтому он ничего не слышал. Он держался спокойно, с пониманием относясь к необходимой процедуре допроса и сочувствуя адской работе полицейских. Сообщил, что в августе участвовал в программе «Прокатись в полицейской машине», в ходе которой горожанам разрешали проехаться в патрульных автомобилях; рассказал о своих попытках поступить в полицию. И не меньше самих детективов был удручен произошедшим.

Сыщики отнеслись к Бьянки лучше, чем к остальным. Он явно был не из тех, кто отходит в сторонку, когда кто-нибудь попадает в беду. И хотя его опрос оказался напрасной тратой времени, для правильного ведения следствия он был необходим. Хватаясь за любые зацепки, сыщики проверили в общей сложности более десяти тысяч наводок.

Беседа с полицейскими взволновала Бьянки. Он рассказал об их визите Келли, и она нашла это забавным. Вместе с ним опрашивали огромное множество людей, живших в том же районе, и Келли в шутку спросила: может, Кен и есть Душитель? Но его глубоко обидел этот вопрос, как обидел бы любого другого мужчину в городе.

Полицейскими не рождаются. Людей, которые поступают на работу в управление полиции, подвергают психологическому тестированию, и в большинстве случаев оно оказывается эффективным. Однако в Лос-Анджелесе, как и в любом другом городе, случаются кадровые ошибки. Человек может оказаться вором, взяточником и даже убийцей. Следствие по делу Хиллсайдского душителя продолжалось, и постепенно стало ясно, что преступником может оказаться полицейский. Знакомясь с убийцами, жертвы поначалу не сопротивлялись. Казалось, они добровольно уезжали с преступниками. Именно так было с двумя девочками, которых, по-видимому, похитили на автобусной остановке около торгового центра. Если бы они упирались или кричали, кто-нибудь обязательно вмешался бы. Скорее всего, школьницы пошли бы только со знакомыми мужчинами или с вызывающими доверие представителями власти. Так или иначе, версией с участием полицейского пренебрегать не следовало.

Пришлось приступить к внутреннему расследованию, причем действуя как можно незаметнее. Начали с патрульных, которые объезжали районы совершения преступлений. Были проверены служебные журналы, чтобы установить местонахождение каждого из вероятных подозреваемых в те ночи, когда происходили убийства, даже если по документам сотрудники участвовали в других заданиях. Если полицейский был в нужном районе, но не на службе, или сидел дома без определенного алиби, следовала более детальная проверка. Это была важная и крайне неприятная работа.

Еще одну проблему для следствия представляли журналисты, которые пытались самостоятельно раскрыть дело. Полиция предпочитала, чтобы газетчики продолжали оперировать слухами и байками, а не подлинными уликами, что могло помешать поимке преступников.

Джим Митчелл, к примеру, был уверен, что разгадал методику убийств. Позднее он утверждал, что «полтора года скрывал подробности удушения женщин». Радиожурналист рассказывал:

— Для удушения, судя по всему, использовалась очень тонкая проволока. Исходя из следов на запястьях, лодыжках и шее, возникла рабочая гипотеза, что руки и ноги жертв связывали за спиной одним куском проволоки, конец которой обматывали вокруг шеи, так что женщины в конце концов все равно погибли бы от удушья. Разумеется, поскольку в это самое время над ними совершалось физическое насилие, умирали они гораздо быстрее.

Полиция побеседовала с Митчеллом о его догадке.

— Когда они поняли, что мне все известно, то попросили придержать информацию, признавшись, что на данный момент это единственная зацепка в деле, — хвастал он. — Под «зацепкой» подразумевались сведения, которые копам хотелось пока утаить, чтобы отделить настоящих подозреваемых от сомнительных.

Но Митчелл ошибался. Ритуал с тщательным связыванием и удушением, описанный в теории репортера, не имел ничего общего с выводами судмедэксперта. Отметины на телах не соответствовали подобному ритуалу.

Опергруппа продолжала расследование, но безрезультатно. Без обследования мест совершения убийства проводимая работа выглядела совершенно безнадежной.

Между тем в Голливуде проявились первые признаки настоящей паники. К началу декабря известие о серийных убийствах проникло наконец в оцепенелое сознание уличной братии. Проститутки слышали, что жертвами становились и «хорошие девочки» вроде Кристины, но считали это случайностью: либо преступник ошибся, либо сами девочки в действительности не без греха. Как бы то ни было, «ночные бабочки» начали обслуживать только знакомых; если одна девица уезжала с клиентом, то другая записывала номер и приметы машины, чтобы в случае чего быстро ее найти. Кроме того, путаны сообщали обо всех подозрительных личностях.

Сведения опергруппе передавали сотрудники отдела по борьбе с проституцией, неофициально участвовавшие в расследовании. Как-то раз к одному из них подошла избитая девица, проведшая ночь в больнице. Ее клиент управлял трейлером, и она не сомневалась, что водитель и есть убийца. Его прицеп-фургон был оборудован в соответствии с сексуальными предпочтениями хозяина. Среди прочего там имелась особая кровать, привинченная к полу. Привезя снятую им девицу в пустынное место, водитель остановил трейлер, они вышли из кабины, обогнули автомобиль и забрались в прицеп. Он приказал проститутке раздеться, после чего связал ей руки за спиной.

Ничего необычного в этом не было. Как объяснила «ночная бабочка», клиенты часто связывают девушек, чтобы потом отшлепать по заднице. Чем сильнее шлепают, тем больше возбуждаются. Это, конечно, больно, зато и оплата намного выше. Ее это не беспокоило, даже когда мужчина связал ей ноги, а потом заткнул рот — несколько грубее, чем было необходимо. И только когда он взял еще одну веревку, чтобы привязать ее к кровати, она испугалась.

«Все вы, шлюхи, одинаковые, — якобы сказал он девице. — Твари этакие, сначала раздразните мужика, а потом вышвыриваете, как кусок дерьма. Вас нужно хорошенько проучить. Показать, какие вы на самом деле грязные потаскухи».

Мужчина достал опасную бритву. Девица пришла в ужас и решила, что ей пришел конец. Ее будут пытать, а потом задушат и бросят на склоне холма. На следующий день ее фотографию напечатают во всех газетах. Искромсанный труп подвергнут вскрытию, как и остальные тела. Она позволила заманить себя в ловушку, и теперь остается только молиться о том, чтобы поскорее отмучиться.

К удивлению женщины, бритва работала недолго. Мужчина полоснул девушку по спине, поцарапав кожу до крови, причем действовал умело, будто ему не впервой. Боль была как от сотни крошечных порезов бумагой — острая и сильная, но отнюдь не смертельная.

Может, он просто играет с ней, подумалось девице. Может, дальше он будет резать глубже и глубже, пока не зарежет насмерть. Может…

Внезапно все кончилось. Лезвие полетело в сторону, мужчина вскарабкался на нее и вошел сзади. Когда все кончилось, клиент освободил девушку и щедро заплатил. Она оделась, и водитель отвез ее обратно в Голливуд, где высадил на улице.

Проститутка билась в истерике. Она не сомневалась, что столкнулась с самим Хиллсайдским душителем, однако что-то его удержало. Она взахлеб описала клиента полицейскому, и он составил рапорт для дальнейшего расследования.

— Это не Душитель, — заметил более опытный сотрудник полиции нравов, сразу просчитавший ситуацию, едва услышав рапорт. — Парень, конечно, псих, но его тут хорошо знают. Он через неделю вытворяет такое с какой-нибудь шлюхой и даже обзавелся парочкой постоянных подружек, которые соглашаются на его выкрутасы, потому что он хорошо платит. Мы его проверяли, он просто не мог никого убить. Он чокнутый, но не тот, которого мы ищем.

О чем полиция еще не догадывалась, так это о том, что мужчина, резавший проституток бритвой, даже будучи самым странным персонажем рапортов, окажется лишь первым из нескольких тысяч подозреваемых. Город вскоре охватила настоящая истерия, и правоохранителям ничего не оставалось, кроме как продолжать расследование, проверяя каждый тревожный сигнал. Но сколько еще женщин погибнут, прежде чем подозреваемые превратятся в обвиняемых?

Вероятно, необходимо сказать, что в Калифорнии, как ни в каком другом районе страны, считают смерть безусловным врагом и ведут с ней ожесточенную войну. Даже процесс старения, ведущий к естественному концу, считается здесь катастрофой.

Однако к декабрю 1977 года жителям Голливуда, Глендейла и других общин, входящих в округ Лос-Анджелес, пришлось ежедневно встречаться с призраком смерти.

Кен Бьянки и Келли Бойд тоже остро ощущали бренность своей жизни. Каждую минуту им приходилось помнить о том, что Келли, будучи женщиной, может стать мишенью для неожиданного насилия. Поначалу они надеялись, что убийцы не доберутся до их квартала, но, когда на Тамаринд-авеню заявились полицейские, Кена потрясла их с Келли уязвимость. Сама Бойд и ее сотрудницы никогда не выходили на улицу поодиночке или без сигнального свистка, а иногда прихватывали разделочный нож или мелкокалиберное оружие. Стоило присесть отдохнуть перед телеэкраном, как на зрителя неизбежно обрушивались новости расследования.

В декабре Кен еще раз принял участие в программе полиции Лос-Анджелеса «Прокатись в полицейской машине». Все разговоры в патрульных автомобилях тоже вертелись вокруг Душителя.

Казалось, страх обуял всех. Келли старалась вечером не выходить из дома одна.

Некоторые из коллег Бьянки и Бойд пошли еще дальше. Женщины собирались в группы и изучали приемы самообороны. Во многих местных колледжах проводили специальные курсы по защите от изнасилования, и студентки в порыве энтузиазма порой выходили за рамки. Одна девушка не сумела рассчитать силу удара, которому ее только что обучили, и сломала инструктору нос. В другой раз в медпункт доставили скорчившегося от боли мужчину, которому его девушка, посещавшая курсы в Ассоциации молодых христианок, c неожиданным удовольствием заехала в пах. Как он позднее заявил медсестре, они с подругой просто поссорились. А сама девушка уверяла, что все вышло случайно, и только хихикала, пока медсестра перечисляла полученные парнем повреждения.

Келли чувствовала себя в безопасности рядом с Кеном и их друзьями. Но другие женщины считали, что надо пользоваться любыми доступными средствами защиты.

В карманах, сумочках и даже особых кобурах-бюстгальтерах появилось легальное и нелегальное оружие. С полок специализированных магазинов смели все компактное короткоствольное оружие, например 25-миллиметровые автоматические пистолеты. Складные и выкидные ножи стали обязательной частью наряда, надеваемого на работу или на свидание.

Женщины покупали для охраны собак, а когда один бесчувственный домовладелец не разрешил своей квартиросъемщице держать животное, та окончательно поддалась паранойе. Она заявила в полиции, что хозяин дома и есть Душитель, поскольку он не позволил ей завести немецкую овчарку. Однако следователи выяснили, что для враждебности домовладельца имелись иные причины. Собака гадила повсюду: у подъезда, в вестибюле, в лифте. Освежители воздуха, благовония и другие средства не помогали. В доме была только одна собака, так что виновника беспорядка оказалось несложно вычислить.

Женщины старались везде, где только возможно, ходить по двое. Домашние сигнализации раскупались как горячие пирожки. Посетительниц и официанток круглосуточных кафе провожали до машин и дожидались их благополучного отъезда.

В такой обстановке газетчики быстро сообразили, что им подвернулась одна из крупнейших городских сенсаций последних лет. Никто из них не собирался разыгрывать из себя сыщика, но каждый надеялся наткнуться на зацепку, которая поможет раскрыть дело. Любой репортер, отвечая на телефонный звонок, мечтал, что человек на том конце провода окажется убийцей или хотя бы очевидцем одного из преступлений. К сожалению, все предполагаемые свидетели демонстрировали полную несостоятельность.

В тот период даже глендейлское управление полиции произвело арест на основании ложных показаний. С помощью свидетелей был составлен предполагаемый портрет мужчины, которого видели в машине Лиссы Кастин. Его опубликовали в газетах вместе с описанием внешности. Согласно заметке Стива Комуса в лос-анджелесской «Гералд икземинер» от 25 ноября 1977 года, Лиссу увез «мужчина кавказской или средиземноморской внешности, с оливковым цветом лица, на вид около 27–28 лет, ростом около 190 сантиметров, весом около 70 килограммов. Носит густые усы, на левой скуле маленькая черная отметина, по предположениям полицейских — родимое пятно».

Следующие несколько дней журналисты с трепетом отвечали на телефонные звонки. Они надеялись, что убийца, напуганный обнародованием его внешности, сам во всем сознается.

— Я жил этой наивной фантазией, — признавался один колумнист. — Мне доводилось знать людей, действительно говоривших с преступниками, которые боялись полиции и хотели сделать признание журналисту. Я уже писал о Душителе и не сомневался, что парень настоящий псих. А еще я считал, что у меня достаточно хорошая репутация и люди, попавшие в непростое положение, отнесутся ко мне с доверием. К стыду своему, я настолько погрузился в мечты, что оставил в газете телефонный номер, по которому меня можно было застать круглые сутки. Но единственный незнакомец, который беспрестанно мне названивал, хотел всего лишь напомнить о просроченном платеже за машину. Я чувствовал себя полным идиотом.

Результатом опубликования портрета действительно стал арест, но не потому, что кто-то связался с газетами. Полиция задержала Беннетта Меретта, который работал в магазине одежды и проживал в городе Гесперия, и нашла у него в машине женскую одежду.

Репортеры, хотя и разочарованные тем, что не удалось поучаствовать в расследовании, вместе с остальным населением Лос-Анджелеса надеялись, что убийца пойман. Впрочем, детективы сразу предупредили, что не считают арестованного основным подозреваемым. Его задержали для допроса из-за найденной одежды и показаний очевидцев. После доскональной проверки и процедуры опознания мужчину отпустили. Пока он сидел в камере, рейтинги теленовостей зашкаливали, а газеты мгновенно раскупались, но Хиллсайдский душитель по-прежнему хранил инкогнито.

Репортеры тоже не избежали всеобщей истерии. Например, однажды ночью Джим Митчелл вернулся домой намного раньше, чем его ждали. Он собирался работать до часа — двух ночи, и его жена отправилась к подруге. Троих детей она оставила на попечении няни, и Джим, вернувшись около половины одиннадцатого, решил ее отпустить. Наказав старшему из детей присматривать за младшими, он повез няню, жившую в пяти милях от Митчеллов, домой.

Как только машина репортера завернула за угол, вернулась его жена. Старший ребенок уже уснул, и женщине неоткуда было узнать, что произошло. Она поняла только одно: няня пропала!

Митчелл не сразу вернулся домой. Доставив няню, на обратном пути он заехал в круглосуточный магазин, чтобы купить мороженое и кое-что еще. Тем временем его жена решила, что няню похитил Хиллсайдский душитель. Мало того: преступником мог оказаться ее муж! Она знала, насколько он одержим этим делом. Стоило появиться очередному трупу, Джим обязательно выезжал на место происшествия. Она никогда не замечала в муже склонности к насилию, это совершенно не вязалось с его характером. Но ведь Душитель настоящий безумец, и кто знает?..

Вернувшись домой, Митчелл застал жену в слезах. Она набросилась на него с упреками, но репортеру все же удалось убедить ее в своей невиновности. Однако вскоре их брак дал трещину, и они разошлись.

История Митчелла не уникальна. Долгие ожидания и обильные слезы разрушили немало браков в среде офицеров полиции и представителей средств массовой информации. Другим удалось остаться вместе только благодаря помощи психологов. Весь город страдал от загадочного злодея, который разгуливал между простыми людьми, неузнанный и неумолимый.

Детективы продолжали изучать поступающие отчеты. Сверхурочных никто не считал. Полицейские патрулировали улицы, стучались в дома, разговаривали с людьми, работали по наводкам, пока не валились с ног от усталости. Тогда они выпивали чашку кофе и устраивали короткую передышку, «отдыхая» за просмотром свежей прессы про Душителя, которая регулярно приходила в штаб опергруппы.

Например, одна женщина позвонила с заявлением, что Душитель — ее муж. Она проснулась в два часа ночи, в рот ей засунули носовой платок, а муж схватил ее за плечи и неистово тряс. Пара поженилась всего несколько месяцев назад, и женщина опасалась, что вышла замуж за убийцу. Впрочем, не успели офицеры приступить к проверке ее весьма сомнительного заявления, женщина перезвонила:

— Все в порядке. Он не Душитель. Перед тем как сунуть платок мне в рот, он слушал магнитофон. Я… я… я… храплю. Откуда мне было знать? Он признался, что терпел меня месяцами. И что звук такой, будто сидишь в электрогитаре. И… и… боюсь, он прав. Он не хотел меня душить. Просто у него лопнуло терпение. Я уже записалась к врачу и… я… Простите.

Другой звонок поступил от перепуганной проститутки. Она встретила мужчину, бродившего по голливудским улицам. Он только что вышел из тюрьмы и хотел развлечься. Больше всего девицу напугало, что он сидел за избиение бейсбольной битой шлюх, подобранных им на улице. Ни о каких убийствах речь и не шла, но проститутка опасалась, что он мог озлобиться. Впрочем, Душитель женщин не избивал, и подозреваемого после допроса отпустили.

Возможно, самые поразительные и настойчивые обращения поступали от людей, у которых вызывали подозрение офицеры полиции. Истории почти всегда были одинаковые, и участники опергруппы посчитали их весьма зловещими. Одна женщина рассказала:

— Я ехала по бульвару Уилшир, когда в зеркале замелькали проблесковые маячки. С виду это была обычная патрульная машина, а я вроде ничего не нарушила. Я взяла правее, чтобы уступить дорогу, но парень просто поехал параллельно со мной. Он был в форме и знаком велел мне остановиться.

Мне стало не по себе. Не знаю. У меня подруга медиум, у нее вечно возникают предчувствия. Как правило, она ошибается, но на этот раз я, кажется, поняла, чту она имеет в виду. Вроде все нормально, но как-то не так. У него были и значок, и оружие, и синяя форма. Не знаю. Может, он просто не выглядел как профессионал.

Парень вышел из машины с фонариком и планшетом в руках. И начал распекать меня за номер. Машина у меня новая, и номера, ну в общем, не видны. А он раздул из мухи слона. Будто я самая опасная преступница на свете. Начал орать, что упечет меня в тюрьму за небезопасное вождение. Засадит на шесть месяцев. О штрафе можно не мечтать. Меня бросят в камеру, снимут отпечатки пальцев, заставят вносить залог. Господи ты боже мой, подумаешь, нарушение! И вообще, по-моему, я имела право. Придурок какой-то. И тут я подумала: коп-то из Лос-Анджелеса. Все знают, что в городе маньяки. Почему же им не быть копами?

Потом я стала размышлять. В газетах говорилось, что Душитель, очевидно, не встречал сопротивления. Насколько известно, девушки добровольно шли с этим парнем. Вообще-то этот тип меня не тронул, но, господи ты боже мой, а вдруг мне просто повезло?

Истории были как под копирку, разнились лишь нарушения, в которых «обвинялись» женщины, и назидания, которые им приходилось выслушивать. В ходе детального опроса часто выяснялось, что офицеры вели себя «странно», а автомобильные фары или другое оснащение слегка отличались от тех, что обычно используются в полиции. По описаниям, подозрительные копы были различного роста и телосложения, от практически карлика до настолько тучного, что такого никогда не приняли бы на службу.

Детективам и полицейским из всех подразделений было приказано обращать внимание на патрульные автомобили и, по возможности, проверять их. В городе что-то творилось, и надо было реагировать, но никто в точности не знал, что именно происходит. Неужели Душитель и правда работает в полиции, или дело в другом?

Ответы пришли не сразу и привели правоохранителей в ужас. Оказалось, что несколько человек (точное число никто не знал) купили на аукционах государственные патрульные автомобили. Это были черно-белые машины, похожие на стандартные средства передвижения лос-анджелесского управления полиции. Спецоборудование демонтировали, и автомобили, на которых раньше как следует гоняли, уже не годились для дальнейшего патрулирования. Однако они по-прежнему чего-то стоили и потому пошли с молотка прямо в таком виде.

Часть их раскупили подростки, мечтавшие о недорогих, но качественных машинах. Кропотливая возня с изношенными двигателями зачастую возвращала им отличные первоначальные характеристики, благодаря которым их когда-то приобрели для полиции.

Меньшую часть покупателей (но все равно достаточное количество) составляли поклонники полиции. Среди них были несостоявшиеся офицеры, которых не взяли из-за малого роста, ожирения, недостаточной сообразительности или по другим причинам. Были и те, кто никогда не пытался поступить на службу, но хотел выдавать себя за мужественного сотрудника правоохранительных органов. Иные воображали себя тайными мстителями, которые патрулируют опасные городские улицы, вселяют ужас в сердца злодеев и спасают прекрасных дам.

Несостоявшиеся копы любыми способами добывали недостающее спецоборудование. Обычный радиоприемник настраивали на полицейские частоты или даже воровали рации; проблесковые маячки мастерили самостоятельно или покупали подержанные, с настоящего патрульного автомобиля, попавшего в аварию; форму приобретали в магазине карнавальных костюмов; оружие получали легально или приобретали у преступных элементов, которые торговали стволами в злачных местах по всему городу.

Иные лжеполицейские доходили до того, что заказывали в типографии бланки, благодаря которым часть мошенников удалось поймать. По фальшивым бланкам можно было вычислить заказчика: обычно он оставлял в типографии свое имя и номер телефона. Некоторых арестовывали на месте настоящие полицейские. Порой обманщики так заигрывались, что впрямь начинали верить, будто работают на лос-анджелесское управление полиции, и приходили в ужас, когда их заковывали в наручники и препровождали в тюрьму. Всего, согласно официальным данным, было выявлено несколько десятков самозванцев.

Новость о лжекопах дошла до публики и способствовала нагнетанию паники. Лос-анджелесское управление в отчаянии объявило, что каждый, кого захочет остановить на дороге патрульный, может продолжать путь. Увидев мигающие красные огоньки, водитель должен замедлить движение и доехать до относительно безопасного места — хорошо освещенной людной улицы, своего дома или полицейского участка. Водителей предупредили, чтобы они обязательно снижали скорость и давали офицеру понять, что намерены остановиться. В темном пустынном месте человек имел право не подчиняться приказу патрульных.

Детективы отдавали себе отчет в том, что никто не свободен от подозрения. В конце декабря поступило заявление на знаменитого голливудского продюсера. Он путался с совсем юными партнершами, едва достигшими того возраста, который уже не грозил преследованием за совращение несовершеннолетних. Ему нравилось неспешно курсировать по улицам, разглядывая девочек и выбирая подходящих. Нуждаясь в постоянном притоке свежих молоденьких подружек, он часто повторял свой ритуал, когда не работал над очередной кинокартиной. Многим девочкам он находил работу, некоторым платил, но особое удовольствие ему доставляли те, кто просто хотел похвастаться сексом с знаменитостью.

Однажды продюсер одолжил машину у друга, не зная, что тот когда-то обвинялся в изнасиловании, а в «бардачке» машины держал фальшивое полицейское удостоверение. Одному бдительному прохожему, не знавшему продюсера в лицо, показались подозрительными его поведение за рулем и слежка за девочками. Когда продюсер снял девицу, очевидец позвонил в полицию, назвав номер машины и описав ее.

Номер пробили по компьютеру и выяснили, что автомобиль принадлежит человеку, привлекавшемуся за изнасилование. Полицейские тут же решили, что нашли Душителя. Патрульных того района, где видели машину, подняли по тревоге, и они в конце концов разыскали автомобиль с продюсером и насмерть перепуганной девицей.

Полиции в очередной раз оставалось только удивляться странным привычкам жителей Голливуда. Девушка знала, на что идет, а у продюсера было алиби на время совершения убийств.

Еще одна старлетка, ни получившая пока ни одной роли, заявила на человека, подвизавшегося на задворках кинобизнеса. Он провел в Голливуде десять лет, снимаясь в рекламных роликах и мелькая в кино и на телевидении в небольших ролях со словами. Чтобы продержаться, он подрабатывал официантом в ресторанах, продавал аспирин малолеткам, которые считали, что покупают амфетамин у крутого наркодилера. А еще он брал деньги у доверчивых молодых актрис, обещая познакомить их с продюсерами. В действительности же этот плут с раскрученным благодаря телерекламе лицом работал в киноиндустрии не больше пары недель в год.

Старлетка пожаловалась, что мошенник пригласил ее к себе домой, якобы на кинопробы. Он наплел ей, будто проводит кастинг для Сесила Де Милля[5], о котором девушка была достаточно наслышана, чтобы имя произвело на нее впечатление. К несчастью, она и понятия не имела, что Де Милль уже умер и что настоящие пробы проходят по-другому.

— У него были и зеркала, и прожекторы, и даже камера на треноге, — хныкала старлетка. — Он сказал, что картина наделает шуму — вроде взрослой версии «Унесенных ветром», только в Атланту вторгаются русские. Мне предлагали роль Скарлетт О’Хара, а для проб выбрали эпизод, где ее насилует русский генерал. Этот человек показал мне нечто вроде сценария, но для начала надо было поимпровизировать.

Он уложил меня на кровать, а сам оделся в кожу и нацепил фуражку. Включил камеру и начал стегать меня хлыстом. Предполагалось, что я должна возбудиться от порки, но ублюдок действительно делал мне больно! Когда я пожаловалась, он приковал меня наручниками к кровати, зажал рукой рот и велел заткнуться, потому что он, мол, и есть Хиллсайдский душитель.

Я до смерти перепугалась. Попыталась закричать и оттолкнуть его, но он оказался намного сильнее. А в конце объяснил, что про Душителя сказал только для виду, чтобы показать продюсеру, как я умею изображать испуг.

Вот только зря он думал, что я поверю во всю эту историю. Тогда я решила, что он действительно Хиллсайдский душитель и мне просто повезло остаться в живых. Видимо, в тот раз ему не хватило духу, и я постаралась убраться оттуда как можно скорее.

Когда я рассказала про него своей соседке по комнате, она велела мне звонить в полицию. По ее словам, парень скорее всего даже не знаком с Де Миллем и пользуется его именем, чтобы завлекать девушек. Вот тут-то я и сообразила, что он и вправду Хиллсайдский душитель, и сдала его.

Лейтенант Дэн Кук из отдела по связям с общественностью лос-анджелесского управления полиции выступил по телевидению, рассказав про убийства и про меры предотвращения дальнейших преступлений. Было продемонстрировано несколько фотографий с мест происшествий. На экране показали также номера «горячей линии» по делу Душителя, по которым позвонили несколько человек.

Зрительница из Лонг-Бич, видевшая телепередачу, подробно описала внешность «убийцы», вплоть до седых волос. Она сомневалась относительно роста, но лицо не вызывало у нее сомнений. Но как только полицейские увидели нарисованный по описанию портрет, надежда обратилась в недоверие и разочарование. Женщина дала точное описание лейтенанта Кука.

От возрастающей паники страдал весь город. Когда пресса сообщила, что двух убитых девочек в последний раз видели у торгового центра «Игл-Рок», продажи в нем упали. Люди боялись туда ходить после наступления темноты, и многие задавались вопросом: а вдруг маньяк работает продавцом в одном из отделов? Хотя девушек похищали в разных районах, обывателям хотелось приписать убийцу к определенному месту, где он неслышно поджидает жертву в засаде, словно кот, караулящий птичку.

От маньяка с конкретной дислокацией можно спастись, если заранее заметить его и сбежать. Мысль о том, что преступник — обычный мужчина из плоти и крови, который ходит по улицам и наносит удар без предупреждения, ужасала. С классическим чудовищем справиться легче. Больше всего пугает именно неизвестность. А поскольку Хиллсайдский душитель мог оказаться чьим-то отцом, сыном, любовником, все население округа потеряло покой.

Полицейские начали впадать в отчаяние. У них по-прежнему не было ни описания мест преступления, ни серьезных подозреваемых. Положение об оперативной следственной группе давало ей право опрашивать множество людей, задавать множество вопросов, собирать огромное количество информации. Однако качество этой информации удручало. Опросили всех жильцов в домах, где проживали жертвы. Опросили их коллег и друзей. Было доподлинно установлено, что один парень знал трех жертв и работал с четвертой. А другой жил рядом с двумя из них и тусовался в том же клубе, что и третья. Третий общался с двумя погибшими и знал еще двух. Но никто не был связан с таким числом девушек, которого хватило бы для обоснованного задержания. Подозреваемых было много — и ни одного убедительного доказательства для дальнейших следственных действий.

Наконец полиция сдалась. Когда следствие не сумело найти ни одного кандидата на задержание, разыграли арест «лжепреступника» — признавшего свою вину мужчину, который то ли преследовал какие-то свои цели, то ли был не вполне нормален и жаждал славы. Когда задержанный смог представить достаточно информации, чтобы газетчики сочли его серьезным подозреваемым, история попала в газеты. Ненадолго жители Лос-Анджелеса вздохнули свободнее. Но признание оказалось фальшивкой, как вскоре подтвердило растущее количество убийств.

Глава 5

В разгар паники в газетах стали появляться статьи, подобные той, что опубликовала лос-анджелесская «Гералд икземинер» 16 декабря 1977 года, через два месяца после первого убийства. В ней говорилось: «Почему управление полиции Лос-Анджелеса, считающееся одним из лучших в стране, не может раскрыть дело Хиллсайдского душителя?

Организовав оперативную следственную группу из 58 лучших детективов и экспертов, которые круглыми сутками работают в условиях строжайшей секретности, управление полиции все еще не в состоянии обеспечить необходимый для раскрытия дела прорыв.

Неужели один-единственный преступник представляет такую сложную задачу для ведомства, которое занималось делами Мэнсона, Алфавитного убийцы, Вестсайдского насильника и Потрошителя из трущоб, раскрыв каждое из них всего за два месяца?»

Статья дополнялась высказываниями жительниц города и местных чиновников, критиковавших полицию и / или выражавших опасение за безопасность вышеупомянутых жительниц. Другие корреспонденты говорили о смятении, охватившем полицию, и о необходимости усилить оперативную группу. Но подтекст всегда был один: так или иначе, дело надо как можно скорее раскрыть. Газетчики не сомневались, что улики, предоставленные следствию населением, чудесным образом приведут к поимке, хотя в действительности все наводки были неполными или несущественными, а то и попросту ложными. «Горячая» тема материала являлась способом настроить публику на вечерние новости и лишь подливала масла в огонь.

А в начале февраля в канцелярию мэра пришло письмо. В нем, в частности, говорилось:

«Дорогой мистер мэр — ПОЖАЛУЙСТА!!

Паслушайте меня. Я очень болен но не хочу туда возвращаться. Я ненавижу то место. Моя мать приказала мне убить этих плохих злых леди это не моя вина. Изза нее у меня болит голова поэтому я ее убил но я не могу выбросить ее из головы она всеравно приходит я ее ненавижу».

На самом деле шестистраничное письмо пришло несколькими днями ранее, но служащие канцелярии случайно пропустили его. Однако, когда полиция показала послание средствам массовой информации, оно оказалось на первых полосах всех газет.

Детективы опергруппы были недовольны шумихой вокруг письма. Сами они уже ознакомились с содержанием послания и, обсудив его между собой, стали искать информацию об аналогичных признательных показаниях, относившихся к другим преступлениям.

Подобный сценарий типичен для большинства психопатов. Их поведение может быть продиктовано абсурдным видением мира, но о своих действиях они обычно не врут. Человек, делающий признание, всегда описывает преступления, часто оправдывая их довольно нелепым образом. Однако конкретно в этом письме никакой новой информации не содержалось. Тот, кто его написал, не говорил об убийствах, как говорил бы любой другой человек, знакомый с делом хотя бы по газетам, радио и теленовостям. Следователи сделали вывод, что автор письма никак не может быть убийцей, и негодовали на канцелярию мэра и полицейский отдел по связям с общественностью, решивших предать текст огласке.

Кроме того, детективы озаботились необходимостью установить личность автора письма. Был ли он душевнобольным или все же совершил какие-то правонарушения? В округе Лос-Анджелес помимо дела Хиллсайдского душителя оставались и другие нераскрытые убийства. Если девушку находили задушенной, а убийца был неизвестен, газеты без колебаний добавляли ее имя к списку жертв.

Один такой случай произошел в сентябре, и кое-кто из журналистов пытался связать его с Душителем. Жертвой стала Лора Коллинз, двадцатишестилетняя негритянка, которую в последний раз видели в воскресенье, 4 сентября, на пересечении шоссе Вентура и бульвара Лэнкершим, а нашли спустя пять дней между Форест-Лон-драйв и шоссе Вентура. Она была задушена, но не раздета. В том же районе обнаружили и труп Йоланды Вашингтон, и газеты вскоре связали эти два преступления. Позднее в полицейских информационных материалах для прессы Коллинз числилась в ряду прочих жертв Душителя, главным образом потому, что убийцу не нашли. Однако следствие не выявило связи с остальными случаями, и ныне считается, что Йоланда Вашингтон, пропавшая 17 октября, стала первой жертвой Хиллсайдского душителя.

Взаимная враждебность следователей и прессы только усилилась бы, выясни полицейские, что репортеры уже встречали автора письма на месте обнаружения некоторых жертв Душителя. Этого мужчину под тридцать, бывшего пациента психиатрической лечебницы, выпустили из стационара всего несколько недель назад. Психически нестабильный, ненавидевший самого себя, он приставал ко всем, кто готов был его слушать, с рассказами про себя и про свое письмо мэру. Несколько репортеров по очереди подробно расспросили его и отпустили восвояси.

Но на самом деле бывший пациент психбольницы, вероятно, являлся убийцей. Он стал причиной смерти своей матери, страдавшей от астмы и эмфиземы. Днем она дышала с трудом, но самостоятельно. Ночью же, во время сна, ей приходилось подключать кислородный баллон с маской, которая закрывала рот.

Однажды ночью, когда ее сыну было десять — одиннадцать лет, он, видимо, отсоединил трубку и перекрыл доступ кислорода. На следующее утро женщина умерла, хотя точную причину смерти установить не удалось. Ребенку не стали предъявлять обвинения, но чувство вины привело его к полному психическому истощению, и много лет он провел в лечебнице.

Бывший пациент, очевидно, рассматривал лечебницу как тюрьму и хотел вернуться туда в наказание за свои поступки. Он не считался опасным для окружающих, хотя существовала вероятность, что застарелое чувство вины подтолкнет его к самоубийству. Тем не менее ни один журналист, знавший его историю, и пальцем не пошевелил, чтобы помочь несчастному или сообщить о нем в полицию. В газетных публикациях того периода его имя вообще не упоминалось. А версия о том, что он и есть Хиллсайдский душитель, продолжала гулять по городу и пугать жителей.

Обстановка еще больше накалилась, когда официальные представители управления полиции объявили об аресте подозреваемого — актера Неда Йорка. Детектив из убойного отдела управления шерифа позднее прокомментировал:

— Нед Йорк стал трагической ошибкой. Как только он появился, мы сразу поняли, что он не имеет никакого отношения к убийствам. Парень явно был психом, и мы не собирались с ним возиться. Но в управлении полиции полагали, что надо раздуть из его ареста целую историю и тем самым слегка разрядить обстановку. Это было глупо, по парню явно было видно, что он больной, как мы и говорили.

Единственная связь тридцатисемилетнего Йорка с убийствами заключалась в том, что один из его друзей знал Кристину Уэклер. Других доказательств не было.

За последние месяцы актер пережил серию эмоциональных потрясений. Он сыграл в телесериале «Старски и Хатч» сразу две роли — преступника и офицера полиции. Кроме того, Йорк состоял в группе евангельских христиан-баптистов и планировал выступать в спектаклях, которые она ставила. В довершение ко всему его недавно бросила жена, и он страдал от полного физического и нервного истощения.

Никто никогда так и не узнал, почему Нед Йорк, нуждавшийся в психологической помощи, избрал такой нелепый способ обратить на себя внимание — а именно, признался в убийствах, совершенных Хиллсайдским душителем. Это был больной человек, на которого слишком много всего свалилось. В обычных обстоятельствах дело не получило бы огласки, и Йорку предоставили помощь конфиденциально. Вместо этого полиция преподнесла его арест с такой помпой, что СМИ раструбили об этом на всю страну. Статью об актере напечатал даже таблоид «Нэшнл энкуайер». Карьера Йорка была немилосердно и без всякой необходимости принесена в жертву охватившей город истерии.

Кен Бьянки встречал Рождество и Новый год в подавленном настроении. Он приехал в Лос-Анджелес в поисках покоя, счастья и новой жизни. Ему повстречалась Келли Бойд — женщина, которую он по-настоящему любил; он нашел хорошую работу, получил шанс создать семью. Но теперь все катилось под откос. У него был рак, а Келли, испытывая двойной стресс — беременность и его болезнь, — постоянно была на нервах.

Положение усугубляли перебранки из-за денег, которые лишь обострились с тех пор, как он начал пропускать работу. Келли хотела накопить денег на нужды ребенка, которого они ждали. Ее расстраивало, что Бьянки постоянно торчит дома, теряя заработок. Однако пока средств на самое необходимое им хватало. Пусть пара жила от зарплаты до зарплаты, зато никогда не залезала в долги. Кен понимал, что раньше не слишком ответственно относился к финансам, но искал пути повысить доход.

Одна из его идей базировалась на том, что окружающие к нему всегда тянулись. Он был из тех, к кому охотно обращаются за советом в решении своих проблем. Кен умел слушать, явно обладал способностью видеть проблему со стороны и предлагать решение. Может, в отношениях с Келли он проявил себя не лучшим образом, но уж другим-то он точно сумеет помочь.

Вместо того чтобы раздавать советы даром, Кен решил открыть консультационную службу. Он не собирался заламывать цены, тем более что для друзей он раньше делал то же самое бесплатно. В отличие от дорогостоящих врачей он будет брать за услуги всего по несколько долларов. Бьянки снял кабинет на паях с профессиональными врачами в здании на бульваре Лэнкершим. Однако, несмотря на благие намерения и хорошее местоположение службы, клиентов не было, к нему никто не шел. Кен даже распространял рекламные листовки, но лишь зря потратился на типографские расходы.

Время от времени Кен по-прежнему выполнял различную работу для Анджело, например отгонял автомобили клиентам, но теперь бывал у кузена далеко не так часто, как раньше. К Анджело он испытывал смешанные чувства, к тому же Келли недолюбливала его родича.

Однажды ссора из-за денег превратилась в драку. Кен злился, грозил Келли пальцем и кричал, будто рассчитывая переубедить ее за счет громогласности аргументов. Ее взбесило, что он не дает ей высказаться и вообще спорит с ней, когда ей и без того тяжело из-за беременности. Выйдя из себя, Бойд набросилась на него с кулаками. Кен, потрясенный агрессией своей гражданской жены, невольно попытался защититься и толкнул ее. В запальчивости он не рассчитал силу удара и отшвырнул Келли к стене. Женщина упала на пол, изумленная, но вместе с тем смущенная, ведь драку начала именно она.

Бьянки бросился к ней; на лице у него ясно читалось страдание. Его ужаснуло, что он настолько потерял над собой контроль и мог причинить боль еще не родившемуся малышу. В слезах Кен помог женщине подняться на ноги и с облегчением убедился, что она не пострадала.

В те дни Келли и сама была на грани срыва, не зная, куда идти и что делать. Она злилась на Кена за дурацкую задумку с консультационной службой. Келли видела дипломы по психологии, которые Бьянки развесил на стенах кабинета, — дипломы, очевидно, полученные им еще до того, как они познакомились. Но наличие диплома не делало его хорошим психологом; Бойд считала самого Кена слишком незрелым, чтобы давать советы другим. Вся эта затея представлялась ей жульничеством: несмотря на все дипломы, консультант из Кена был никакой.

Мысли об онкологии тоже не выходили у Келли из головы. Было нечто странное в самой болезни, в лечении и поведении Кена. Он злился, когда она предлагала поговорить с врачом, однако рецепты, которые он приносил домой, вроде были настоящие. Правда, Келли не понимала, что там написано, потому что врачи использовали неизвестные ей коды и медицинские термины. Наконец она решила, что просто стала слишком нервной из-за беременности. Откуда ей знать, как развивается рак и какое лечение требуется Кену. Она ведет себя как эгоистка; надо радоваться, что сейчас Кен чувствует себя неплохо.

Но больше всего Келли мучило ощущение безысходности. Она понимала, что не сможет бросить Бьянки, даже если он разболеется. Придется заботиться о нем до самого конца. И хотя Бойд не собиралась отворачиваться от своего партнера, она чем дальше, тем чаще на день-другой уезжала к друзьям или родным, чтобы отдохнуть от ссор. Оба были на грани срыва, а беременность с ее эмоциональными всплесками лишь осложняла дело.

Свое влияние оказывала и общая обстановка в Лос-Анджелесе в связи с делом Хиллсайдского душителя. Все были в напряжении. Друзья Кена и Келли на все лады обсуждали кровожадного маньяка, гуляющего по улицам. Бьянки гнал от себя мысли о психопате. Он понимал, что Келли, как любая другая молодая женщина в округе, находится под угрозой, и всеми силами стремился ее защитить. Однако, даже когда они встречались с друзьями и могли немного расслабиться, Душитель оставался темой всех разговоров.

Может, Кен и Келли вели бы себя по-другому, если бы выросли в Нью-Йорке или другом крупном городе, но оба приехали из относительно небольших городов, где преступность и насилие встречаются редко. Оба страшились происходящего и постоянно были на взводе. Келли права. Возможно, им лучше переехать.

В этот период пара без конца сходилась и расходилась. Келли сбегала к брату. Потом Кен мчался за ней, заваливал ее машину цветами, оставлял любовные записочки и стихи, умоляя вернуться. Они жили то порознь, то вместе, постоянно меняя адреса. Келли некоторое время обитала на Ист-Палмер-стрит и Аделанте-авеню. Потом была еще квартира на Вердуго-роуд, а Кен позднее снял апартаменты на Корона-драйв. Они словно были обречены скитаться с места на место; вдвоем им вроде жилось лучше, чем поодиночке, если бы не беспрестанные проблемы и ссоры.

В конце января 1978 года Келли ушла с работы, поскольку до появления малыша на свет оставалось всего несколько недель. Они с Кеном изучали методику Ламаза[6] и собирались рожать вместе. С приближением срока напряжение в отношениях возросло. Они жили раздельно, и Кен боялся, что в момент появления ребенка его не окажется рядом.

Несмотря на близкие отношения, Келли продолжала сердиться на Кена за отсутствие здравомыслия. К примеру, на Рождество ей хотелось получить только вещи для малыша, ведь их требовалось так много. А Кен потратил деньги на подарки для самой Келли, совершенно ей ненужные, — йогуртницу и электробритву. Она тут же продала их, чтобы купить детскую одежду и пеленки.

И все же, несмотря на трения, по мере приближения родов пара ощущала все более глубокую взаимную привязанность. Утренняя тошнота, слабость, бессонница — все это теперь не имело значения. У них будет ребенок, зримый итог любви. Здоровое счастливое дитя, первый шаг на пути к большой семье, — вот что действительно было важно для обоих.

Сын Бьянки и Бойд, Шон, родился в конце февраля. Последняя неделя выдалась для обоих очень непростой. У Келли начались ложные схватки. Она мучилась от боли и боялась, что вот-вот родит, но тревога каждый раз оказывалась ложной. В это время Бойд жила отдельно от Кена и отчаянно нуждалась в его поддержке, но не находила сил сделать первый шаг и позвать его.

Кен мечтал быть рядом с Келли, но по-прежнему боялся, что его отвергнут в последний момент. Его утешало, что благодаря методу Ламаза он сможет хотя бы присутствовать на родах и эмоционально поддержать любимую. Они забудут о трудностях последних недель, жизнь снова станет прекрасной, а радость совместных родов заслонит все тревоги и разочарования.

Однако мечтам Кена снова не суждено было осуществиться, на сей раз не по вине Келли. Случилось непредвиденное осложнение, и Шон застрял в родовых путях. Медицинский персонал делал все, чтобы спасти мать и ребенка, и Кена вывели из родильной палаты. Он все понимал, однако страшно переживал.

В этот непростой для пары момент газеты сообщили о новой жертве Душителя. 17 февраля 1978 года женщина по имени Синди Ли Хадспет была найдена задушенной и раздетой в багажнике собственной машины. В последний раз ее видели на Ист-Гарфилд-авеню в Глендейле, недалеко от того места, где часто ходили Бьянки и Бойд, направляясь в гости к кузену. Жертвой могла стать и Келли, учитывая место происшествия, и Кен не стал рассказывать ей об этом преступлении. Им надо радоваться, а не расстраиваться.

Кена пустили в послеродовую палату пообщаться с Келли, а потом он отправился домой и принялся обзванивать членов обоих семейств, чтобы поделиться с ними радостью: он впервые стал отцом! На следующий день Бьянки явился в роддом с оранжево-желтым плюшевым слоном, перевязанным широкой оранжевой лентой. Младенец вряд ли мог оценить подарок, но Келли снова вспомнила, каким любящим, ласковым и заботливым умеет быть ее гражданский супруг. В глубине души она понимала, что им надо попытаться снова сойтись. Они уже стали слишком близки, чтобы позволить временным трудностям лишить их общего будущего.

У маленького Шона поначалу тоже было не все гладко: из-за желтухи новорожденных, пусть и в легкой форме, его пришлось оставить в роддоме для обследования. Но Келли несколько раз в день навещала сына и кормила его грудью, так что у ребенка были отличные шансы вырасти здоровым и крепким. Шон выглядел копией Кена на детских фотографиях, которые его мать присылала Бойд. Келли не сомневалась, что Шон обязательно вырастет таким же замечательным, высоким, сильным и красивым, как его отец.

Когда Кен Бьянки вместе с остальными жителями Лос-Анджелеса узнал об убийстве Синди Хадспет, никто еще не догадывался, что трупов на холмах больше не будет. Погибла дюжина девушек, и население округа продолжало жить в неизбывном страхе перед незнакомцем, который, возможно, готовился совершить тринадцатое злодеяние. Публика требовала поимки злодея, и полиция отчаянно хотела выполнить это требование.

История Хиллсайдского душителя получила широкий резонанс во всем мире. Репортеры из Австралии, Англии, Франции, Италии, Германии, Японии и многих других стран делали запросы в управление полиции, брали интервью у людей, причастных к следствию. Газеты по всей стране публиковали новые сообщения информагентств. Неудивительно, что первый прорыв в деле (по крайней мере, тогда так думали) наметился не в Калифорнии, а в Массачусетсе.

Двадцатисемилетний заключенный массачусетской тюрьмы Джордж Шэмшак переживал нелегкие времена. Большинство осужденных его ненавидели, но почему — удалось установить лишь частично. Он утверждал, что предотвратил изнасилование одного заключенного тремя другими обитателями тюрьмы. В таком случае его свидетельство против них действительно могло стать причиной угроз в его адрес. К тому же в тюрьме ходили слухи, что Джордж регулярно «стучит» охранникам, а сидельцы частенько выносили доносчикам смертные приговоры. Как бы то ни было, Шэмшак решил, что наилучший способ выжить — это как можно быстрее оказаться на воле.

24 октября 1977 года он бежал из тюрьмы облегченного режима в Леоминстере, штат Массачусетс. Более трех месяцев он наслаждался свободой, после чего в феврале был снова задержан в Кембридже, Массачусетс. Тут-то бывший зэк и начал рассказывать о своем участии в калифорнийском деле Хиллсайдского душителя, согласившись на сделку со следствием. Сотрудничество с полицией позволяло ему выиграть время, прежде чем снова вернуться в тюрьму. И Шэмшак, судя по всему, оказался достаточно осведомленным по этому делу, чтобы гарантировать себе переправку в Лос-Анджелес для дальнейшего расследования.

— Мы никогда всерьез не рассматривали его как подозреваемого по делу Хиллсайдского душителя, — рассказывал один из детективов лос-анджелесского управления шерифа. — Случаи, которые мы расследовали, совершались одними и теми же преступниками, которых было двое. Первые трупы обнаружили еще до конца октября, то есть до побега Шэмшака из тюрьмы. Не исключено, что на свободе он мог кого-нибудь убить, но к злодеяниям Душителя Шэмшак никакого отношения не имел.

Пресса вовсю трубила о беглом зэке, хотя на этот раз ни полиция, ни репортеры были ни при чем. Шэмшак и сам прекрасно знал, как добиться огласки, так что действовал вполне умело. Он позвонил в лос-анджелесскую «Гералд икземинер» и предложил эксклюзивную запись на аудио-пленке по крайней мере одного из убийств. Сенсационный материал он оценил в десять тысяч долларов, сделав серьезную скидку, поскольку другие газеты уже якобы посулили ему пятьдесят тысяч. Объяснение Шэмшака, что бо́льшую сумму ему предлагали за исключительные права на использование, представлялось маловероятным. Впрочем, если даже он лгал насчет денег, запись у него действительно могла быть.

Перед тем как позвонить в газету, Шэмшак сообщил, что убийства совершал вместе с сообщником — техником из Беверли-Хиллз Питером Марком Джонсом. В конце марта полиция задержала Джонса, а 3 апреля, после четырех дней допросов, отпустила. У следователей не осталось никаких сомнений, что Джонса, знавшего Шэмшака по Массачусетсу, оговорили. У Шэмшака больше не было знакомых в Лос-Анджелесе и его окрестностях, и когда он узнал, что в преступлениях замешаны два человека, то недолго думая показал на Джонса.

Шэмшак утверждал, что убийства совершались в фургоне. Он заявил, что его шантажируют участием в деле («Один простофиля — всего лишь пешка — точил на меня зуб», — пояснил он «Геральд икземинер»). Якобы Шэмшак записывал на магнитофон музыку и случайно запечатлел на пленке убийство одной из жертв. Он принял участие в трех случаях, и одна из трех погибших, прежде чем встретить смерть, сама помогала прикончить двух других девушек.

Чем больше Шэмшак болтал, тем больше скепсиса вызывали его заявления у тех, кто хоть немного разбирался в обстоятельствах дела. Беглый зэк приписывал удушения Джонсу и другим лицам, имен которых не назвал, в то время как улики безоговорочно свидетельствовали, что все преступления совершены не более чем двумя убийцами.

Допросы Шэмшака доказали его непричастность. Он смог опознать всего двух девушек, чьи фотографии появлялись на первых полосах тех газет, к которым был доступ у бывшего заключенного. Описывая действия Джонса, Шэмшак заявил, что одну жертву задушили, другая умерли от ножевых ранений, а третья — от удара по голове. Эти сведения не подтверждались материалами следствия.

Самым печальным во всей этой истории стало ложное обвинение Питера Джонса. В медицинском центре на Саут-Ласки-драйв в Беверли-Хиллз, где работал Джонс, его знали как человека тихого и работящего. Он был нелюдим, но даже это не помешало полностью очистить его имя от подозрений. Арестовали его только для того, чтобы не допустить побега и спокойно допросить. Это была лишь мера предосторожности, а отнюдь не запугивание.

Но лос-анджелесские репортеры не желали выпускать Шэмшака из лап. Некий радиожурналист был убежден, что признания бывшего массачусетского заключенного возникли не на пустом месте. Он попытался связать его имя с одним нераскрытым убийством, жертве которого проломили голову. Дело не имело отношения к Хиллсайдской серии. Журналист уверял, что убийцей был сам Шэмшак, однако обстоятельное расследование показало: беглец из массачусетской тюрьмы не мог совершить этого преступления.

В итоге Шэмшак получил-таки возможность какое-то время держаться подальше от Массачусетса. Оклеветанный Питер Джонс счел свою жизнь разрушенной. Психологическую травму не смягчило даже то, что полиция считала его невинной жертвой лжеца. Джонс не смог больше оставаться в Лос-Анджелесе и потихоньку покинул город. Он стал еще одной косвенной жертвой Хиллсайдского душителя.

Тем временем детективы следственной группы продолжали разрабатывать версию о том, что Душитель имел отношение к правоохранительным органам. Проверка полицейских была делом непростым. Следователи лишь строили догадки. Может, найдутся те, кого обвиняли в слишком тесных отношениях с женщинами при исполнении служебных обязанностей? Или в чьем-нибудь досье остались жалобы на приставания к девушкам? Кто патрулировал улицы в тех районах, где находили убитых? Детективы из отдела по борьбе с проституцией и патрульные полицейские, работавшие в Голливуде, были знакомы с некоторыми девицами.

Проверяли также охранников. Например, в поле зрения полиции попал человек по кличке Жирный Майк: он следил за порядком в ночлежке, где часто останавливались подростки и проститутки. Майк был знаком с тремя жертвами и казался крепким подозреваемым, пока не была установлена его непричастность к убийствам других девушек. Похожая ситуация повторилась со множеством проверенных ориентировок.

С большинства полицейских снимали подозрения после просмотра служебных журналов. Каждый раз, когда сотрудник отвечал на звонок, в журнале фиксировались источник вызова, уровень опасности и время, потраченное на участие в деле. Если офицеру приходилось выезжать на вызов слишком далеко от мест, где нашли тела задушенных девушек, его исключали из числа подозреваемых.

Нашлись и те, кто не смог отчитаться за нужные периоды времени и теоретически мог находиться вблизи от мест преступления. Проверить передвижения полицейских, которые не присутствовали на службе в ночи убийств, было очень сложно. Такими случаями занимались более тщательно, опрашивали соседей, друзей и родных. Кое-кто из копов пытался возмущаться, но такое поведение лишь вызывало дополнительные подозрения. К счастью, большинство опрашиваемых патрульных понимали всю сложность задачи опергруппы и необходимость поголовной проверки. И только небольшая горстка людей противилась разбирательству, которое казалось им абсурдным.

Помимо правоохранителей, проверили журналистов газет, радио и телевидения. В надежде, что убийца, кичащийся злодеяниями, вернется полюбоваться на свою работу, изучили фотографии зевак, толпившихся на местах происшествий. Всё без толку. День за днем поступали наводки: «Это дело рук моего дяди», «Мой муж как-то странно себя ведет», «Парень из круглосуточного магазина на кассе схватил меня за задницу, поэтому я уверена…», «Он снял с меня платье в автомобильном кинотеатре, а когда я не разрешила ему снять остальное, пошел вразнос. Такой вполне мог бы…», «Томми…», «Фрэнк…», «Юстас…», «Марио…», «Хосе…» Все зацепки в лучшем случае оказывались малоубедительными.

Подозреваемые появлялись и отсеивались, но оснований для ареста по-прежнему не было.

К марту 1978 года Келли Бойд и Кену Бьянки стало не до Хиллсайдского душителя, голливудских ужасов и всего того, что творилось в Южной Калифорнии. Отношения пары трещали по швам. Они любили друг друга. Они любили своего малыша. Но все шло наперекосяк. Согласно медицинским справкам, которые Кен приносил Келли, у него была раковая опухоль. Он проходил химиотерапию; Келли довозила его до больницы и ждала в машине. По словам Бьянки, он не хотел, чтобы она видела ужасы лечения или расстраивалась от разговоров с врачами. У нее и без того полно хлопот с младенцем. Келли была не согласна, но не хотела еще больше осложнять отношения бесполезными спорами.

К работе и финансам Кен относился с прежней безответственностью. В очередной раз отпросившись с работы, он бездельничал или играл с Анджело в карты. Денег на выплаты за подержанный «кадиллак» ему не хватало. Бойд надеялась, что появление ребенка сделает ее партнера более целеустремленным, заставит измениться, но напрасно.

Возможно, виноват Лос-Анджелес с его вечной суетой, думала Келли. В здешних людях нет ни глубины, ни устоев, ни цельности. В Кене все это было. И все же, несмотря на чистоту души, он был молод и легко поддавался чужому влиянию. Кен отчаянно нуждался в одобрении, а работа не приносила ему радости. Так или иначе, Келли считала, что пора им убираться из этого города.

Решение напрашивалось само собой. Келли собралась домой, в Беллингхем. Она любила родные края, любила море, птиц, безмятежную смену времен года. Деньги порой доставались здесь с трудом и жизнь бывала нелегкой, но люди принимали себя такими, какие они есть, без искусственной мишуры. Все держались друг за друга; никого не заботило, какая у тебя машина или дом, значение имели лишь душевные качества. Неудачный брак нанес Келли глубокую рану, но теперь это осталось в прошлом. При желании она обязательно найдет кого-нибудь, заведет новых друзей и возобновит прежние связи. У ее ребенка будут любящие бабушка и дедушка. Ее место там.

Решение Бойд переехать ошеломило Кена. Снова его бросали те, кого он любил. Сначала его подвела родная мать, юной девушкой случайно забеременев от мужчины, не хотевшего детей. Потом умер обожаемый им приемный отец. Тринадцатилетнему подростку казалось, что его опять бросили. Умом он все понимал, но не мог забыть дни после похорон, когда убегал на чердак, чтобы плакать и разговаривать с человеком, который уже никогда ему ответит. И наконец, неудачный брак и жена, которая его обманывала.

А теперь Келли с их общим ребенком собирались уехать. Кена отвергли, оттолкнули. Мир снова пошатнулся. Он мечтал любить и быть любимым. Посылал Келли стихи и цветы. Обожал их сынишку, Шона. Он старался… старался как мог…

Но для Келли пути назад уже не было. Она хотела либо настоящую семью, либо никакой. Если Кен хочет остаться с ней, он тоже должен работать, вносить свою лепту в семейный бюджет и помогать строить совместное будущее. Ей не нужен муж, который все время сбегает к кузену играть в карты, вместо того чтобы проводить время с женой. Он должен ответственно относиться к работе, особенно теперь, когда у них ребенок. А Кен продолжает транжирить деньги, врать насчет того, где он проводит время, и вообще вести себя неподобающе для мужа.

У отца и мачехи Келли был просторный дом в Беллингхеме, где хватало места, чтобы приютить их с Шоном на первое время. Отец работал в системе городского хозяйства и зарабатывал достаточно, чтобы содержать дочь и внука в течение нескольких месяцев. Келли получит пособие, потом найдет квартиру, работу и сможет сама обеспечивать себя и ребенка. Будет непросто, зато она перестанет сходить с ума.

В марте, через три с половиной недели после рождения Шона, Келли и ее сестра, заправив топливом бак старенького автомобиля Бойд, покинули Калифорнию. Они двигались на север, всего один раз переночевав в мотеле, чтобы не тратить лишних денег.

В Беллингхем прибыли накануне Пасхи. Келли немного изменила планы и первую ночь провела у матери и отчима. Потом поехала к отцу, но дома никого не оказалось — семья отправилась на пасхальный обед. В доме все было готово к приему Келли и малыша, прибрано и чисто. Наконец молодая мать чувствовала себя дома.

Кен Бьянки возненавидел Лос-Анджелес в ту самую минуту, когда Келли с ребенком покинула город. Он страстно хотел последовать за ними, но в Беллингхеме ему тоже все было чуждо. Если Келли его отвергнет, ему вообще будет некуда деваться. И одиночество замучает его еще больше, чем в Лос-Анджелесе.

Бьянки начал названивать и писать Бойд, умоляя принять его назад, дать еще один шанс для новой жизни на ее условиях, в ее родном городе. Он обещал никогда больше не врать и не ввязываться в авантюры вроде службы психологического консультирования, для которой ему не хватало квалификации. Он клялся, что поступит на работу и будет усердно трудиться. Он станет тем, кто ей нужен, пусть только она позволит ему приехать.

Наконец Келли сдалась. Кен покинул Калифорнию и двинулся на север, чтобы воссоединиться с любимой. Стоял май; он ехал быстро, останавливаясь только на бензоколонках и покупая еду в автоматах, пока машину заправляли топливом. Бьянки прибыл в Беллингхем 21 мая 1978 года, накануне своего дня рождения.

Встреча получилась нежной и радостной. На самом деле Келли и не хотела расставаться с Кеном. Она любила этого человека и радовалась тому, как он обращается с Шоном. По-видимому, уехав из суматошного Лос-Анджелеса, Кен успокоился. В Беллингхеме у него будет реальный шанс проявить себя. Если он усвоил урок, если разлука сделала его более зрелым и внушила желание честно работать, здесь они смогут построить свое будущее. Келли этого очень хотелось, она мечтала о замужестве и спокойной жизни. Проведенная вместе ночь — первая за много недель — оказалась восхитительной.

Лос-Анджелес между тем стремительно превращался в поголовно вооруженный город. Турист из Нью-Йорка, остановившийся в отеле «Мэйфлауэр» в деловой части Лос-Анджелеса, вытащил револьвер и прицелился в перепуганного носильщика, когда тот пошутил, что он Хиллсайдский душитель. Отец одного из государственных защитников держал в семейной машине обломок бейсбольной биты, чтобы жена при случае могла защититься. Не выходила из дому без оружия и работница супермаркета в Пасадене Роксанна Барнуэлл.

У нее было больше оснований опасаться Душителя, чем у большинства женщин. Она не верила в случайный выбор жертв. Дом Роксанны находился поблизости от квартала, где жили Синди Хадспет и Кристина Уэклер. Каждый день по пути на работу и с работы девушка проходила мимо того места, где выбросили тело Джудит Миллер.

Пасадена дрожала от страха. По радио передавали репортажи о следствии, которое явно зашло тупик. На работе только и говорили о том, что кого-нибудь из сотрудниц могут изнасиловать и убить. Роксанна не отличалась агрессивностью, но при необходимости намеревалась сражаться за жизнь, вместо того чтобы покорно дожидаться смерти. Девушка решила носить при себе пистолет.

Однажды в понедельник вечером к белому «тандерберду», в котором ездила на работу Роксанна Барнуэлл, приблизился Ричард Рейнолдс, лаборант кардиологического отделения больницы Лавина в Альтадене. За Рейнолдсом числилась серия сексуальных преступлений, последнее из которых имело место в 1967 году, когда его арестовали за попытку изнасилования. С тех пор он не попадался — а возможно, только теперь решил взяться за старое. Так или иначе, Рейнолдс, угрожая привлекательной девушке пистолетом, уселся в ее машину и велел ехать туда, где он собирался надругаться над ней.

Но Роксанна Барнуэлл была не робкого десятка. У нее имелось оружие, и перед лицом опасности она не побоялась бы пустить его в ход. При этом Рейнолдс считал, что жертва достаточно напугана и не станет сопротивляться.

И тут Роксанна выхватила пистолет, повернулась к Рейнолдсу и выстрелила. Захваченный врасплох негодяй тоже выстрелил — хотя ответный выстрел, возможно, прозвучал уже после его смерти, за счет рефлекторного нажатия на спусковой крючок, ведь Рейнолдс не ожидал, что девушка даст ему отпор. Как бы то ни было, примчавшиеся на место происшествия оперативники нашли в машине два трупа.

Полиция наконец сочла дело Хиллсайдского душителя раскрытым. Мужчина уже был известен как насильник. От него тянулись ниточки к Лиссе Кастин, и в ночь ее убийства алиби у Рейнолдса отсутствовало. Однако по мере расследования его причастность к преступлениям становилась все более сомнительной. По мнению некоторых детективов, для перевозки жертв использовался фургон, и Рейнолдс вроде бы имел доступ к одному фургону, но оказалось, что машина зарегистрирована на имя его брата и вышла из строя несколько месяцев назад.

Кроме того, насильственный увоз жертвы не соответствовал обычному поведению Душителя. А после тщательной проверки местонахождения Рейнолдса в ночи всех убийств у него обнаружились убедительные алиби. Через несколько дней застреленного насильника исключили из числа подозреваемых.

— Мы зашли в тупик, — признавался лейтенант Фил Буллингтон из отдела по расследованию убийств лос-анджелесского управления шерифа. — Ни одна из зацепок не привела к разгадке. Были проверены все мыслимые версии, но не нашлось даже мало-мальских оснований для ареста. Поэтому мы продолжали надеяться, что однажды, как по волшебству, раздастся телефонный звонок и обеспечит нас новыми сведениями, которые в конце концов приведут к убийце.

Долгожданный звонок раздался только в январе 1979 года. Он поступил из Беллингхема, штат Вашингтон, — городка, о котором большинство лос-анджелесских полицейских и слыхом не слыхивали. И лишь тогда началось одно из самых неординарных исследований личности серийного убийцы.

Часть третья

Убийство и личность

Глава 6

После ареста Кена мир Келли Бойд пошатнулся. Ее отец был госслужащим и воспитал дочь в духе уважения к полиции. Даже сам Бьянки не мог отрицать, что по косвенным доказательствам, найденным полицией после обнаружения тел, его следовало задержать как подозреваемого. Однако он продолжал твердить, что не совершал никаких преступлений, и гражданская жена не сомневалась в его искренности.

Первым делом она наняла в адвокаты Кену Дина Бретта. Денег у Бойд не было, а системы государственных защитников в Беллингхеме в то время не существовало. Соглашаясь взять дело неплатежеспособного клиента, адвокат взимал плату с города, округа или штата. Бретта не привлекала такая работа, хотя в прошлом ему доводилось за нее браться. Ему и сейчас совершенно не хотелось заключать соглашение с Келли, поэтому поначалу он пообещал уделить ее вопросу выходные и попросил за это сумму, немногим превышающую предварительный гонорар. Защита обвиняемого в убийстве со всеми апелляциями, проверкой сведений и судебными издержками могла обойтись в сто тысяч долларов. Общая стоимость имущества Бойд и Бьянки, по оценке Бретта, едва приближалась к полутора тысячам, а Келли наскребла всего несколько сотен.

Обеспечив Кена адвокатом, Келли мало что еще могла сделать, кроме как отвечать на бесконечные звонки родных, друзей, репортеров и полицейских. Она была потрясена, узнав, что в Беллингхем из Лос-Анджелеса прилетели детективы, чтобы поговорить с ней о преступлениях Хиллсайдского душителя. Мысль о том, что Кен причастен к этим убийствам, казалась абсурдной, однако несколько дней назад она бы не поверила, что его вообще могут арестовать.

Чего Келли поначалу не знала, так это мнения Терри Мэнгана, который связался с властями Лос-Анджелеса и Рочестера.

— Убийства выглядели слишком продуманными для новичка, — объяснил шеф полиции. — Они были хорошо спланированы и тщательно выполнены. Но преступник допустил ошибки, характерные для человека, не знакомого с отношениями людей в маленьком городке, где все на виду. Соверши он такое убийство в большом городе, вероятно, мы не смогли бы так быстро добраться до места преступления. Логично было предположить, что он уже убивал раньше, и тут я вспомнил про дочку Тони Джонсона — жертву лос-анджелесского серийного маньяка. Мы сочли, что просто обязаны предупредить наших тамошних коллег.

Лос-анджелесская оперативная следственная группа по делу Хиллсайдского душителя не знала, чего ожидать от беллингхемского управления полиции. Сыщики из крупных городов зачастую смотрят на провинциальных полицейских с легким презрением, как на неумелых охранников — неуклюжих мужланов, которые валятся с ног, пытаясь выхватить оружие. Им просто повезло с поимкой Бьянки, и он, конечно, более перспективный подозреваемый, чем были у них до сих пор. Но связан ли он с лос-анджелесскими убийствами, еще неизвестно. Детективы вообще сомневались, стоит ли ехать в Беллингхем, однако все же поехали.

14 января 1979 года Келли Бойд встретилась с лос-анджелесскими сержантами — Дадли Варни из управления полиции и Фрэнком Салерно из управления шерифа. Она согласилась ответить на их вопросы в присутствии детектива полиции Беллингхема Дэйва Макнила.

К моменту допроса было непонятно, какая роль отведена во всем этом Келли Бойд. Что ей известно? Может, она и сама принимала участие в убийствах? Или была жестоко обманута безумцем, повинным в жутких преступлениях, прогремевших как дело Хиллсайдского душителя? А если Бьянки окажется невиновным, не грозит ли полиции иск со стороны Келли, которую также невольно вовлекли в следствие? Сложилась непростая ситуация, и разбираться в ней следовало тактично и грамотно.

Допрос начался с процедуры уточнения личных данных Келли. Родилась 17 августа 1955 года; рост 1 метр 57 сантиметров; вес 57 килограммов; волосы светлые; глаза голубые, и так далее. Цель состояла в том, чтобы успокоить Бойд простыми и понятными вопросами. Кроме того, описание внешности надо было сравнить с показаниями свидетелей предыдущих происшествий. В Лос-Анджелесе убийства совершались двумя преступниками, и вероятность участия женщины пока не исключалась. На всякий случай беседу записывали на магнитофон.

— Где вы познакомились с Бьянки? — спросил у Келли один из офицеров.

— В компании «Калифорния лэнд тайтл», где мы оба работали.

Уже зацепка! Однажды на работу в эту компанию пыталась устроиться Йоланда Вашингтон. Неизвестно, насколько серьезны были ее намерения и долго ли она могла там проработать, и все же это зацепка. Совсем небольшая. Крошечный кусочек головоломки.

— Это в Лос-Анджелесе?

— В Юниверсал-сити.

Рядом с Голливудом! Еще одна ниточка.

— Чем вы там занимались?

— Работала секретарем.

— А Бьянки?

— Он… Сначала он работал в другом отделении, вместе с моей сестрой, а я ездила туда на обучение, понимаете, я же ничего не умела. Там мы и познакомились. Я подумала: какой классный парень! А однажды он помог починить машину… Примерно так мы и познакомились. Позже его перевели в главное отделение, и мы стали работать вместе.

Келли Бойд назвала Кена классным парнем. Опрошенные ранее свидетели характеризовали его похожими словами. Бьянки нравился людям. Впрочем, некоторые считали его чересчур болтливым. Один американский пограничник с канадской границы познакомился с Бьянки, когда тот участвовал в программе «шерифский резерв» округа Уотком. Этот человек рассказывал:

— Кен немножко не от мира сего. Вечно болтал про психологию и всякое такое, но любому было ясно, что он ничего в этом не понимает. А вообще классный парень. Коп из него никакой — я бы не стал на него полагаться. Зато совсем не агрессивный. Просто хороший парень. Слегка того, но не убийца.

Допрос Келли продолжался.

— Где вы жили, когда познакомились с Бьянки?

— На Франклин-авеню в Голливуде.

— Вы знаете, где была его квартира?

— На Гарфилд-авеню в Глендейле.

Кристину Уэклер в последний раз видели на Гарфилд-авеню, Синди Хадспет — на Ист-Гарфилд, Джейн Кинг — на пересечении Франклин и Тамаринд-авеню. Новые связи, новые причины для приезда в Беллингхем и гораздо более тщательной проверки Бьянки.

— Вы когда-нибудь бывали в его квартире?

— Да, я поселилась у него, когда съехала с квартиры на Франклин-авеню.

— Когда это было?

— По-моему, в мае семьдесят седьмого.

— То есть полтора года назад?

Келли показали фотографии. На одной из них был подержанный «кадиллак» Кена, изъятый за неплатежи. На ветровом стекле отчетливо виднелась наклейка с гербом округа Лос-Анджелес. Келли опознала машину, что обеспечило еще одну привязку. Благодаря наклейке у машины был «официальный» вид: окружающие (в том числе будущие жертвы) могли предположить, что она принадлежит офицеру полиции. Наклейка укладывалась в предварительную ориентировку, если учитывать, каким способом предположительно совершались похищения девушек.

У Кена был жетон, похожий на полицейский, добавила Бойд, но она не знает, зачем он ему.

На все вопросы Келли отвечала правдиво и подробно. Она понимала, что единственный путь помочь Кену доказать свою невиновность — ни разу не попасться на лжи. Она должна быть абсолютно честной. А если Кен виновен (чего она втайне все больше опасалась), то правда станет ее прикрытием и защитой. Риска, что ее тоже арестуют, нет. Она продолжит заботиться о Шоне — единственном, кто доподлинно не виноват во всей этой истории.

Разговор перешел на Анджело Буоно. Что ей известно о нем? Что она о нем думает? Что делал для него Кен?

Келли призналась в своей неприязни к Анджело. С ним она всегда чувствовала себя не в своей тарелке и не видела в нем ни доброты, ни искренности, хоть и не пыталась внимательнее вникнуть в его поведение. Насколько она знала, Буоно никогда ни в чем плохом замешан не был, однако Бойд в этом сомневалась. Следуя своим принципам, она не собиралась указывать Кену, с кем водить дружбу, но сама не собиралась тесно общаться с его кузеном.

— У Кена когда-нибудь появлялись крупные суммы денег, которые вам…

— Никаких крупных сумм не было, но несколько раз мы оказывались на мели, и тогда Кен говорил: «Схожу к Анджело. Он одолжит нам деньжат, если они у него есть». А потом возвращался с двадцатью или сорока долларами.

Келли рассказала, что ее гражданский муж часто ходил звонить по телефону из глендейлской библиотеки. Очередная зацепка! Девочку по вызову в «модельном агентстве» заказали именно из библиотеки.

Всплыли и другие интересные факты — не улики, просто неизвестные подробности, которые требовали проверки. Так, Келли рассказала о поисках фотографии бывшей жены Кена, которую попросил показать один из беллингхемских полицейских:

— Я заглянула в нижний ящик комода Кена и увидела, что поверх его белья лежит розовая короткая пижама с трусиками на резинке — не обычными пижамными шортами, а именно трусиками на резинке. Но раньше она никогда не попадалась мне на глаза. Я вытащила ее и показала Дэйву [беллингхемскому детективу], а он говорит: «Да, мы видели ее в ночь после убийства, когда обыскивали дом. Она была свернута и засунута под белье». Пижама не моя. И не моей сестры. Не знаю, чья она, но честно говоря, меня удивило, что она там оказалась.

Женская пижама. Может, она принадлежала одной из жертв Душителя или имела отношение к нераскрытому убийству? Или Кен использовал ее для каких-то других целей? Келли заверила, что он не бисексуал и никогда не переодевался в женскую одежду. В его сексуальном поведении не было никаких отклонений. Так что же все это значило?

Дин Бретт — адвокат, нанятый Келли Бойд для Кена Бьянки, — отличался независимым духом. Он напоминал первопроходца-интеллектуала, который днем возводит себе шалаш, а по ночам при свете костра читает книги. Он считал себя одним из самых либеральных юристов в Беллингхеме и, не будучи адвокатом по уголовным делам, иногда брался за них, поскольку в городе не было системы государственных защитников.

Бретт питал стойкое отвращение к бюрократии государственных структур, а особенно ненавидел поголовную некомпетентность юристов городских и окружных учреждений. Выпускник юридической школы, выступая государственным защитником, или окружной прокурор обязательно получат гонорар, даже если выполнят свою работу из рук вон плохо. Такие люди не сталкиваются ни с испытаниями, ни со сложными задачами, что претило устремлениям Бретта.

Обвиняемый в убийстве имеет право изучить все имеющиеся против него доказательства. Вдобавок его адвокат может рассчитывать на помощь следователей, если потребуется найти или проверить информацию. Однако Бретт сразу настроился докопаться до самой сути. Он хотел составить полное представление о личности Кена Бьянки — человека, которого всё увереннее считали главным подозреваемым не только по беллингхемскому двойному убийству, но и по дюжине лос-анджелесских удушений. Кто таков его подзащитный? Где его корни? Каким было его детство? Почему он оказался в ситуации, когда ему внезапно пришлось сражаться за свою жизнь, упорно отрицая причастность к страшным преступлениям?

Дин Бретт начал устанавливать контакты со всеми людьми и организациями, которые имели отношение к Кену Бьянки на протяжении многих лет. Собранные таким образом сведения составили поразительную историю, которая еще долго будет обсуждаться психиатрами и социологами.

Жизнь редко улыбалась Фрэнсис Буоно, матери Кена. Ее родители, итальянские иммигранты, некогда поселились в городе Рочестере, штат Нью-Йорк. Истовые католики, любые формы предохранения от беременности они считали грехом, а большую семью — даром Божьим. Фрэнсис была одной из восьми детей Буоно.

Свое детство она считала счастливым, хотя жилось им нелегко. Отец Фрэнсис был типичным итальянцем, переселившимся в США на рубеже веков. Он брался за любую работу, стремясь обеспечить своим детям лучшую судьбу. Не важно, что для этого приходилось трудиться буквально сутками напролет, и отец добирался до дому настолько измотанным, что хватало сил только рухнуть на кровать. Значение имело лишь будущее детей и семьи. Отец настоял на том, чтобы все его отпрыски посещали школу, хотя помочь им с уроками был уже не в состоянии. Его жена тоже проводила время в бесконечных хлопотах по дому.

Ценности, привитые юной Фрэнсис Буоно, были довольно просты: брак, дом в респектабельном районе, где проживает средний класс, и большая семья. Муж — добытчик, жена воспитывает детей, в этом и есть залог счастья.

Николас Бьянки происходил из семьи, похожей на ту, в которой выросла его будущая жена. Оба они родились в 1919 году и были американцами в первом поколении, выходцами из итальянских католиков. Николасу в детстве приходилось не так тяжело: его отец работал закройщиком обуви в известной компании «Хики-Фриман». В семье было всего пятеро детей, и заработков квалифицированного ремесленника хватало на вполне зажиточное существование.

Детские годы Николаса Бьянки были омрачены не столько финансовыми, сколько эмоциональными трудностями. Он сильно заикался и подвергался постоянным насмешкам ровесников. Николас старался держаться открыто и дружелюбно, надеясь, что доброта к окружающим возместит трудности в общении. Однако другие дети жестоко дразнили мальчика, он стал замкнутым, робким и в конце концов на второй год обучения в «Джефферсон хай скул» бросил школу. Юноша нанялся разнорабочим на Нью-Йоркскую центральную железную дорогу, где обнаружил, что взрослые куда больше ценят умение трудиться, чем умение говорить.

Николас решил работать над собой. Он попытался поступить на службу в армию, но этому воспрепятствовали трудности личного свойства. Он панически боялся червей и насекомых; эта фобия и другие особенности нервной системы сделали его непригодным к службе.

Перенести отказ было тяжело, тем более что приближалась Вторая мировая война. Но раз уж не удалось послужить своей стране, по крайней мере оставалась возможность получить профессию и укрепить собственное материальное положение. Николас поступил в «Америкэн брейк шу компани», где производили тормозные колодки, и по двенадцать часов трудился в конструкторско-литейном отделении, стремясь побольше заработать и обеспечить себе будущее.

Фрэнсис Буоно тоже покинула школу «Джефферсон хай» на втором году обучения. Они с Бьянки с детства были влюблены друг в друга, и, когда Николас пошел работать, у Фрэнсис не осталось стимулов продолжать учебу. Деньги, которые она могла заработать, пригодились бы и семье, так что родители одобрили ее поступление на службу в «Химчистку Спиди». Девушка трудилась без устали, заслужила уважение начальства и в конце концов получила должность заведующей в отделении на Вест-Мэйн-стрит.

К декабрю 1941 года Николас и Фрэнсис собрались пожениться. Они любили друг друга, усердно трудились на любимой работе и лелеяли общие мечты о будущем. У них будет свой дом и множество детей; молодых людей переполняли чувства, которыми они готовы были щедро делиться. И 27 декабря в церкви Святого Антония Паду-анского отец Майкл Тайдингс обвенчал Николаса Бьянки и Фрэнсис Буоно.

Проходили недели, месяцы… Брак оказался счастливым, молодожены по-прежнему обожали друг друга. Вот только в спальне эмоции накалялись. Оба хотели детей, но ничего не получалось. Наконец пара решила обратиться к врачу. Там выяснилось, что здоровье Фрэнсис под угрозой, и единственная возможность спасти ее — гистерэктомия, удаление матки. Разумеется, операция навсегда лишит ее возможности иметь собственных детей.

Фрэнсис пала духом. Казалось, жизнь для нее кончилась. Молодая женщина потеряла уважение к себе и постепенно превратилась в ипохондрика, который в любом легком недомогании видит признаки смертельного недуга. К тому же она поддалась депрессии и лишилась воли к жизни. Ничто не могло избавить Фрэнсис Бьянки от чувства неполноценности из-за неспособности родить ребенка, о котором они с мужем так мечтали.

Друзья, видевшие, как ласкова Фрэнсис со своими младшими родственниками и соседскими ребятишками, как нежны отношения между супругами Бьянки, считали, что им обязательно стоит завести ребенка; ведь несправедливо, что дети порой рождаются у тех, кому они совсем не нужны. В конце концов пара решила взять приемного малыша, который непременно станет для них родным — и в глазах закона, и по велению любящих сердец.

О родной матери Кена известно не так много. Впрочем, в записях суда по делам несовершеннолетних округа Монро, штат Нью-Йорк, и других учреждений говорится, что она была совсем юной и забеременела от двадцатичетырехлетнего мужчины, происходившего из итальянской католической семьи, как и сами Бьянки. Девушка в то время была не замужем, а впоследствии вышла за другого мужчину, умолчав о своем внебрачном ребенке. Ростом 1 метр 63 сантиметра, с темными волосами и голубыми глазами, она была чрезвычайно привлекательна. Но девушку портила крайняя нервозность: она грызла ногти и беспрерывно курила. Согласно отчету об усыновлении округа Монро, «мать представляется жалкой личностью с ограниченными умственными способностями». Сообщалось также, что с четырнадцатилетнего возраста она вела распутную жизнь и часто попадала в поле зрение суда по делам несовершеннолетних.

Человек, за которого вышла замуж биологическая мать Кена, служил на военной базе Форт-Дикс. В прошлом он перенес нервный срыв и вскоре после свадьбы расстался с женой. Она очутилась в Буффало, штат Нью-Йорк, где познакомилась с сорокатрехлетним мужчиной, видимо, рассчитывая заполучить следующего мужа.

Предположительно мать Кена была алкоголичкой. Достоверно это не установлено, хотя есть свидетельства, что она частенько посещала бары.

Если проанализировать вырисовывающуюся картину, ребенок был зачат в результате полного неведения насчет методов контрацепции, а не по желанию матери. Растущий живот, по-видимому, негативно влиял на личную жизнь молодой женщины, и она наверняка ощущала неприязнь к плоду в своей утробе. Согласно исследованиям, стресс, испытываемый беременной женщиной, и ее личные проблемы способны нанести вред ребенку. Доказано также, что на младенца могут повлиять алкоголь и наркотики, принимаемые матерью.

Пострадал ли Кен Бьянки при рождении? Явных указаний на это нет. Роды прошли при тазовом предлежании, новорожденный был доношен, весил 2 килограмма 800 граммов, что также вполне нормально. Никаких недугов и пороков развития у него не выявили.

Если беспокойство матери нанесло эмоциональную травму плоду, то после рождения неприятности Кена Бьянки лишь умножились. Он был передан во временную приемную семью, где им совсем не интересовались. Немолодая приемная мать на целый день отправляла младенца то к одним, то к другим соседям и забывала про него. Судя по всему, она тоже была горькой пьяницей. Кену подобрали новую приемную семью, но лишь спустя несколько непростых недель.

Здесь снова возникает множество вопросов о том, как печальное начало жизни повлияло на маленького Кена. Родная мать, которой он был не нужен, отдала его другой женщине, которая тоже не заботилась о мальчике, перекидывая его с рук на руки. Специалисты по вопросам жестокого обращения с детьми считают, что подобные ситуации определенно оказывают влияние на младенца. Доктор Пэмела Ригор, психолог из Южной Калифорнии и специалист по проблемам трудного детства, полагает, что эмоциональные последствия в таких случаях варьируются от обостренного чувства собственной беззащитности до умеренно антисоциального поведения. При этом приемные дети, попавшие в благоприятную обстановку, обычно избавлены от будущих сложностей.

Жестокое обращение, если ребенок подвергается ему достаточно долго, может привести к так называемым измененным состояниям сознания. Жестокость — эмоциональная, физическая или их сочетание — способна подталкивать ребенка к насилию, а потом стирать совершенные проступки из его памяти. Доктор Ригор считает, что подобные изменения личности простираются гораздо дальше первых четырех месяцев жизни. Впрочем, поскольку аспекты жестокого обращения с детьми до недавнего времени практически не исследовались, нет и достоверных данных о связи тяжелого детства и склонности к насилию у взрослых.

Фрэнсис и Николаса Бьянки узнали о Кене и той ситуации, в которой оказалась его мать. Они решили, что женщина охотно откажется от ребенка, и обратились к ней с предложением об усыновлении. Договорились об условиях, после чего занялись юридическим оформлением через суд.

Наконец у Фрэнсис Бьянки появилось желание жить. Она ходила в церковь и читала новену (девятидневную молитву) за младенца. Женщина клялась воспитать Кена в правильной вере и отдать в католическую школу, если Господь позволит ей стать его матерью. Она мечтала наполнить жизнь малыша любовью, дать ему все то, чем обделила родная мать. На тот момент Фрэнсис исполнилось тридцать два года, ее мужу — тридцать три. Они были женаты около десяти лет, и сейчас у них впервые появился шанс завести ребенка — возможно, единственный шанс.

Наверное, никто, включая саму Фрэнсис, не сумел бы описать ее чувства, когда трехмесячного Кена передали ей на временное содержание. Наконец-то у нее появилось дитя, настоящий малыш, сын, которого она могла холить, лелеять и воспитывать. Правда, ребенок пока ей не принадлежал. Формально он состоял под опекой суда, хотя Фрэнсис и приняла на себя ответственность за его физическое благополучие. По закону она числилась «временной матерью». Процедура полного усыновления завершилась лишь в 1952 году, когда Кену уже был почти год.

Фрэнсис разрывалась между любовью и страхом. Она отдала малышу сердце и душу, но ужасно боялась, что его в любой момент могут отнять. Если суд решит, что она недостойна его воспитывать, второго шанса ей, наверное, не представится. Она должна сохранить Кена, потому что другого ребенка в ее жизни уже не будет.

Постепенно страхи Фрэнсис перекинулись на здоровье малыша. Она начала таскать его по врачам. У Кена открылась аллергия, вызванная загрязнением воздуха; были и другие адаптационные проблемы. Но приемная мать всегда находила способ их преодолеть. Между 4 декабря 1951-го и 22 мая 1952 года ребенок восемь раз побывал у врачей. Серьезных осложнений у него не выявили. Он хорошо прибавлял в весе, единственным явным недомоганием была респираторная инфекция, которая поддавалась лечению медленнее, чем обычно. И все-таки поддавалась.

Страхам миссис Бьянки за приемного сына не было числа. Она вечно беспокоилась о его здоровье, создав в доме атмосферу постоянной нервозности. Казалось, женщину не отпускает страх, что у нее отнимут единственный шанс на жизненно необходимое ей материнство. И если мальчика не отберет суд, то это сделает некомпетентность медиков.

Тревоги за здоровье малыша усиливались жилищными условиями: семья обитала на Сэкстон-стрит, в квартире на первом этаже, выходившей окнами на улицу. У четы Бьянки не было возможности приобрести дом получше, однако Фрэнсис сумела доказать свое умение создать для приемного сына счастливую семейную обстановку. Отчет об усыновлении гласил: «Это неприглядный жилой район всего в одном квартале от оживленного перекрестка Броуд и Сэкстон-стрит. Здесь нет внутреннего дворика, окна выходят практически на тротуар.

Четырехкомнатная квартира недавно заново отделана. Миссис Бьянки утверждает, что занималась ремонтом сама. У нее своеобразные предпочтения в выборе обоев, зато художественные наклонности налицо: большинство людей вряд ли выберут для гостиной обои с китайским рисунком. В квартире очень чисто, хозяйке удалось создать милую обстановку в столь невзрачном окружении.

У Кеннета собственная спальня, обставленная детской мебелью из клена. В комнате уютно, стены украшены вырезанными из журналов картинками и игрушками, чтобы привлекать внимание малыша».

Вскоре семья переехала на Саратога-авеню в квартиру попросторнее. Новый дом находился в гораздо более привлекательном районе и обладал неоспоримым преимуществом — огороженным двориком. Теперь семейству Бьянки не надо было волноваться, что начинающий ходить ребенок, едва они отвернутся, окажется на проезжей части.

Усыновление Кена изменило жизнь супругов к лучшему. Друзья говорили, что Николас сделал ребенка средоточием своей жизни. Бьянки стал спокойнее и даже меньше заикался, когда рассказывал о прибавлении в семействе.

К оценке семейной обстановки привлекали и медиков. Они проверяли, обладают ли родители достаточной эмоциональной стабильностью, чтобы создать для растущего ребенка подходящую среду. Согласно отчету того периода, приемная мать Кена «с появлением в доме ребенка стала намного меньше жаловаться на собственное здоровье. Он [врач, лечивший миссис Бьянки до усыновления] сообщил, что раньше она очень часто к нему обращалась, но он принимал ее только в случае реальной необходимости. Он считает, что она всегда была легковозбудимой, но не видит в этом вреда для ребенка. По его мнению, ее материнская любовь компенсирует любые эмоциональные расстройства, поскольку чувства миссис Бьянки искренни и непритворны».

Другой врач отметил, что «состояние и эмоциональная устойчивость [миссис Бьянки] могут улучшиться после преждевременного наступления менопаузы, вызванного оперативным вмешательством».

Итак, в жизни Кена Бьянки наконец наступила стабильность. Он больше не переходил из рук в руки, отвергаемый каждой новой приемной матерью. Его усыновила любящая семья. Миссис Бьянки, которая боялась на всю жизнь остаться без детей, теперь могла расслабиться.

Однако Кен расслабиться не сумел. Почти с самого момента усыновления мальчика мучили всяческие недуги. В первую очередь — астма, из-за которой семья на время даже переехала в Лос-Анджелес, надеясь, что ребенку помогут солнце и теплый климат. Но жизнь там не задалась. В январе 1957 года Кен упал с игрового комплекса на детской площадке начальной школы «Сенчури парк», разбив нос и затылок. Он вообще часто падал, и родители выразили персоналу школы недовольство плохим присмотром за детьми.

Кроме того, у мальчика случались легкие припадки и появилась привычка закатывать глаза, когда он бывал чем-то расстроен. Миссис Бьянки не сомневалась, что у него эпилепсия. Врачи же считали, что дело в другом. По их мнению, приступы были обусловлены психологическими проблемами. Позиция медиков выводила мать Кена из себя.

На следующий год, когда Бьянки вернулись в Рочестер, Кена поместили в больницу из-за частого неконтролируемого мочеиспускания. Миссис Бьянки перепробовала все методы наказания, какие только могла изобрести, чтобы отучить сына мочиться в штаны. Согласно отчетам социальных работников, она дошла до того, что шлепала мальчика перед походом в туалет, проверяя, сухие ли у него брюки.

Согласно больничному заключению, «Кеннет Алессио Бьянки, семилетний усыновленный мальчик, направлен доктором Таунсендом в социальную службу. Поступил в клинику 15 декабря 1958 года с диагнозом „расстройство мочеиспускания“. Поставлены следующие диагнозы: 1) дивертикул; 2) подковообразная почка; 3) транзиторная гипертензия. Помимо данных физического обследования, доктор Таунсенд подчеркнул наличие у мальчика психологических проблем. Ребенок измучил все отделение. Днем он чувствовал себя отлично, но как только наступало время посещений и приходила мать, все сразу становилось плохо, особенно по мнению миссис Бьянки. Кен постоянно жаловался, а его мать отвлекала этими жалобами любого врача или медсестру, которые оказывались рядом. Госпитализация ребенка оказалась тяжелым испытанием, и доктор Таунсенд не уверен в адекватности социального и домашнего окружения пациента».

Больничный персонал счел миссис Бьянки слишком эмоциональной и суетливой, а поведение Кена — ненормальным. Однако вопрос о том, что же происходило на самом деле, остается открытым. Возможно, Кен превратился в типичного ребенка-манипулятора, который ладит с медицинскими работниками, потому что они откликаются на его дружелюбие, и при этом постоянно жалуется матери, поскольку ему на руку, когда она злится на окружающих? Так поступают многие дети, причем без всяких отклонений. Как бы то ни было, врачи и привлеченные к делу социальные работники решили, что и матери, и ребенку необходима консультация психиатра. Но они туда так и не попали.

В 1959 году в жизни миссис Бьянки появились новые трудности. Они с мужем решили приобрести дом, о котором всегда мечтали, хоть и не могли позволить такие крупные выплаты по кредиту. Социальные работники, которых вызвала рочестерская больница, полагали, что миссис Бьянки ведет себя «все более и более неразумно». Но так ли уж неразумно, если учесть ее воспитание?

Брак, семья, дом и церковь были для Бьянки основополагающими ценностями; с покупкой дома в Грисе осуществилась их мечта.

Грис, пригород Рочестера, был застроен скромными, не слишком дорогими домами. Это место отлично подходило для воспитания детей и спокойной респектабельной жизни. Супругам Бьянки оно казалось раем на земле.

Но сколько стоит мечта? Какую цену придется заплатить за полное счастье? Дом в пригороде Рочестера стал для четы Бьянки пределом стремлений. Фрэнсис Буоно взлелеяла его в своих фантазиях. Конечно, обойдется он недешево. Все обходится недешево. Выкупить две закладные, даже со всеми сверхурочными Николаса, будет трудно. Но это ерунда. Главное, Кен получит ту жизнь, мечты о которой привели на американскую землю родителей миссис Бьянки.

Неразумно? Возможно. Но тогда столь же неразумно вели себя миллионы иммигрантов и их потомки.

Настоящие сложности вызывал не столько сам дом, сколько напряженность из-за выплат по закладной. Николас Бьянки все время трудился сверхурочно, и Фрэнсис тоже пришлось подыскать работу на неполный день. Возможно, нервозная обстановка сказалась и на Кене, хотя полной уверенности в этом нет. В медицинских заключениях обычно не исключалось, что мальчик просто притворяется. Например, когда Бьянки еще жили в Калифорнии, доктор Ральф Букмен отметил: «Закатывание глаз случается у мальчика в момент испуга, или же, как предполагает доктор Уикс, это выработанная ребенком дурная привычка».

Врач добавлял: «Мать утверждает, что отец позволяет сыну делать все, что он пожелает; вполне возможно, что между родителями существует конфликт в вопросах воспитания ребенка».

В Грисском отделе образования сохранилось досье Кена, где есть и наблюдения, сделанные во время родительского собрания 16 декабря 1958 года: «Присутствует миссис Бьянки. Очень нервная, легковозбудимая особа. В результате Кен тоже стал нервным, мочится в штаны. Проверить его медицинскую карту. Матери необходимо вести себя спокойнее».

По мнению некоторых психиатров и психологов, когда один из родителей доминирует, а другой несколько пассивен, у ребенка по мере взросления могут возникать эмоциональные расстройства. Впрочем, существует столько различных расстройств, что критики этой теории считают ее всего лишь отговоркой, когда не удается установить более конкретные причины нарушений поведения.

Миссис Бьянки производила впечатление доминирующего родителя, но действительно ли это приводило к проблемам? Ее поступки диктовались любовью. 13 сентября 1959 года Фрэнсис даже направила в школу требование, чтобы ее обязательно уведомляли, «если Кеннет упадет или получит травму, вне зависимости от ее серьезности». Она боялась, что будет потеряно слишком много времени, если в школе недооценят тяжесть его состояния, — законные опасения родителя, заинтересованного в благополучии своего ребенка.

Пятнадцатого сентября 1962 года Рочестерское общество по предотвращению жестокого обращения с детьми составило отчет. Ситуация с Бьянки была повторно доведена до сведения органов опеки из-за беспокойства по поводу психологического состояния Кена. В отчете, в частности, говорилось: «Соцработник находит, что мать — личность очень тревожная, озабоченная своим социальным положением, неудовлетворенная, неуверенная, категоричная и излишне осмотрительная. По-видимому, страдает комплексом вины, оттого что не смогла родить ребенка. В 1951 году перенесла гистерэктомию, затем постоперационную депрессию. Женщине предложили усыновление, которое она восприняла с большим энтузиазмом и религиозным пылом как средство борьбы с разочарованием в себе. Соцработник полагает, что с момента усыновления в возрасте трех месяцев мать подавляла приемного сына чрезмерным вниманием к медицинским проблемам и родительской тревожностью».

К тому времени, когда семейством Бьянки заинтересовались общественные структуры, домашние проблемы усугубились. Согласно отчету, «амбициозное стремление матери проникнуть в более высокие социальные слои столкнулось с финансовым крахом. Вскоре после нашего первого контакта с семьей родители лишились частного дома, который намеревались приобрести, и вынуждены были переехать в менее привлекательное жилище. Мать устроилась на работу. Соцработник отметил, что период, когда миссис Бьянки работала, положительно повлиял как на нее, так и на мальчика. Мать неохотно соглашается с тем, что им с ребенком требуется скорее психиатрическая, чем медицинская помощь, и постоянно ищет „подходящего“ врача.

В течение всего времени, пока мы занимались этой семьей, психиатры высказывали мнение, что мать не способна придерживаться плана психологического лечения, выработанного для мальчика».

Далее констатировалось: «Супругам стало ясно, что они больше не могут оплачивать счета и продолжать вносить деньги за приобретенный дом. В сентябре 1959 года семья рассталась с домом и переехала на Вилла-стрит, 59. В это же время мать устроилась на работу в „Белл эйркрафт компани“, чтобы помочь мужу справиться с финансовыми проблемами. За мальчиком согласилась присматривать соседка, и в течение этого периода все шло хорошо. Кеннету стало заметно лучше, энурез исчез. С выходом матери на работу и ее отсутствием дома напряженность в отношениях уменьшилась. Отец, по-видимому, был доволен новым местом жительства и ослаблением материальных затруднений».

Пространный отчет Рочестерского общества по предотвращению жестокого обращения с детьми сосредоточил внимание и на том, что из-за частого мочеиспускания Кена миссис Бьянки неоднократно заставляла его сдавать анализы, в том числе с введением катетера в гениталии. Это вызывало дискомфорт, возможно — унижение, страх и боль, хотя остается неизвестным, какой психологический эффект оказали процедуры. Некоторые психиатры считают, что неоднократное введение катетера может психологически расцениваться как изнасилование. Другие говорят, что участие матери препятствует такому ощущению, поскольку ее благие намерения по отношению к сыну очевидны. И все же нельзя с уверенностью сказать, как это могло сказаться на психике маленького мальчика.

В личном деле Бьянки есть и другие документы. 3 февраля 1959 года госпиталь «Стронг мемориэл» Рочестерского университета составил предварительный отчет о Кене и его матери. В нем отведено немало места враждебному отношению миссис Бьянки к медикам («…чрезмерно подозрительна, ей кажется, что все и всегда против нее…», и далее: «…резко заявила мне, что она такого не потерпит»), а также проблемам Кена с контролированием мочеиспускания. В разделе «Школьная адаптация», в частности, говорится: «Он не посещал школу в течение двух месяцев из-за вновь проявившейся неспособности контролировать мочеиспускание, затем у него начало болеть горло, и мать решила подержать его дома».

В том же отчете госпиталя «Стронг мемориэл» доктор Дэйн Пью писал: «Складывается впечатление, что у самой матери имеется серьезное расстройство; ее рассказы о хождении с ребенком по разным врачам отчетливо указывают на параноидальные наклонности. Очевидно, что она жестко контролировала мальчика, часто забирала его из школы, особенно в последние месяцы, поскольку опасалась ангины и недержания. Неясно, согласится ли мать пройти психиатрическое освидетельствование, но ей необходимо предложить диагностическое обследование, чтобы точнее определить степень личностного расстройства мальчика и возможное воздействие на первичные симптомы эмоциональных компонентов, а также природы семейных взаимоотношений, включая степень личностного расстройства матери».

К тому времени Кен перешел в пятый класс в школе Святого семейства и, по-видимому, постоянно подвергался врачебным осмотрам, анализам и другим процедурам. Его мать редко соглашалась с заключениями медиков, которые зачастую вторили друг другу. Затем, в 1962 году, Кен побывал в клинике Де Поля в Рочестере. В разделе «Проблемы ребенка» медицинского заключения указывалось: «Мальчик страдает непроизвольным мочеиспусканием, нервными тиками, с трудом заводит друзей. Другие дети смеются над ним, а мать очень сердита на учителей за то, что обидчиков не наказывают. Судя по всему, она чрезмерно опекает мальчика. Когда на перемене в начальных классах мальчик упал на детской площадке, она на целый год забрала его из школы».

Сотрудник по фамилии Коннорс, проводивший опрос пациентки в клинике Де Поля, добавил: «Она призналась, что ее раздражают постоянные советы отвести сына к психиатру. По ее мнению, психиатр ему не нужен; ей якобы отлично известно, что докторов в наше время интересуют только деньги, и она им нисколько не доверяет. Она до того подавлена, что постоянно плачет, а недавно сама ходила к психиатру. В первый раз она опоздала на прием, и на разговор с врачом осталось только двадцать минут. В следующий раз у них был целый час, но психиатр только и делал, что ковырял в носу и чистил уши. Это ее страшно разозлило, а кроме того, врач посоветовал сделать Кеннету энцефалограмму и проч., что страшно напугало миссис Бьянки. Она отказалась назвать фамилию психиатра, и у меня сложилось мнение, что она хочет утаить от меня информацию. Я предположил, что она мне пока не доверяет, а в ответ миссис Бьянки заявила, что „незачем ворошить прошлое“ и вряд ли это настолько важно. Я возразил, что это достаточно важно — знать, что ее беспокоит и как она пытается с этим справиться».

Миссис Бьянки без конца спорила с персоналом клиники Де Поля. В заключениях часто проскакивали такие комментарии: «По-моему, на самом деле эта женщина совершенно не настроена помочь себе или сыну, но если в ближайшие годы школа не махнет рукой на этого мальчика, хорошо бы обследовать его у нас в клинике»; «Отчасти мне даже кажется, что она приводит сюда сына только с целью доказать, будто у него все в порядке»; «Мать явно доминирует в семье и производит впечатление женщины, не вполне здоровой психически»; «Миссис Бьянки склонна вымещать свой гнев на врачах и больницах и винит в проблемах ребенка окружающих».

Кена Бьянки обследовали и позднее, когда ему было около одиннадцати лет.

«Доктор Доулинг сообщил, что Кеннет — крайне недружелюбный мальчик, чрезвычайно зависимый от матери. Мать обеспечивает само его выживание, и ребенок прилагает огромные усилия, чтобы подавить и скрыть свою враждебность. Он страстно стремится к другим отношениям и очень часто прибегает к отрицанию, чтобы справиться со своими чувствами. Например, он говорит, что его мать и отец — лучшие родители в мире.

Он очень одинок и мечтает избавиться от материнского контроля. При этом Кеннет очень зависим и боится, что будет страдать, если отдалится от нее. Мать, по-видимому, считает его своим единственным другом на свете. Очевидно, это вносит определенную путаницу в его самоидентификацию. Он изо всех сил старается задобрить мать, но она вечно недовольна. Подводя итог, доктор Доулинг заключил, что Кеннет чрезвычайно подавлен, беспокоен и одинок. Доктор Доулинг считает, что свое сопротивление матери ребенок может выражать только через психосоматические недуги. По мнению доктора, без такой соматической защиты психика мальчика не выдержит».

Когда Дин Бретт и другие участники расследования ознакомились с этими отчетами, начал вырисовываться портрет ребенка, избыточно обожаемого приемной матерью, которая преувеличивала проблемы сына из страха потерять его. По-видимому, ребенок отчаянно нуждался в ее одобрении и в то же самое время испытывал невероятное раздражение от того, как она с ним обращается. Он подавлял свой гнев, отрицал наличие каких бы то ни было проблем, отказывался напрямую говорить врачам что-либо плохое о своих родителях, хотя постоянно твердил о своей подспудной нервозности.

В клинике Де Поля зафиксировали еще один диагноз: «Доктор Салливан сообщил, что Кеннет — очень тревожный мальчик, у которого имеются фобии и контрафобии. Использует подавление и реактивное образование. Очень зависим от матери. Страдает тиками, поскольку чрезвычайно сосредоточен на здоровье. Доминирующая мать потакает ему в собственных целях. Ее тревожность, гиперопека и навязчивое контролирование породили в нем двойственное отношение, но он подавляет свою враждебность и все больше зависит от нее. Доктор Салливан считает, что мальчик очень одинок и сторонится нормальных отношений с ровесниками. Мать, судя по всему, жестко контролирует как сына, так и отца».

30 января 1963 года в клинике описали результаты дополнительных наблюдений: «Он был тревожен, пассивен, контактен и послушен. Тревожность и недоверчивость скрывает. Кажется довольно одиноким ребенком, который скорее запрется дома, чем столкнется с опасностями внешнего мира. Легко поддается угрозам, боится властей и агрессивных людей, которых старается задобрить.

О себе он сообщил, что из-за подковообразной почки иногда мочится в штаны, но уже избавляется от недуга. Бульшую часть времени нервничает. Грустит, когда с ним никто не играет. Сообщил, что боится взрослых, особенно агрессивных. Не знает, кем хочет быть, когда вырастет, но мечтает не ходить в школу и поменьше трудиться, жить вечно и как можно больше наслаждаться жизнью. Обожает играть с друзьями в страшные игры, в которых играет роль монстра».

Ниже отмечалось: «Говорит, что ненавидит школу, потому что учиться трудно, а учитель на него орет. Потом добавил, что учитель не имеет права „срывать зло на детях“. Сказал, что ребята часто обвиняют его в том, чего он не совершал, а учитель им верит. Нервничает, когда надо делать уроки, а у него не получается.

По его словам, мать помогает ему во всем, даже если сама болеет. Она много кричит, и она главная в семье. Она его наказывает. Во время рассказа о матери у ребенка появились навязчивые движения. Он упомянул, что мать командует отцом, который ее слушается.

Отца он считает хорошим и добрым и не сердится на него».

Казалось, чем больше Кен старался отстраниться от матери, тем больше он тянулся к отцу. Тот был фигурой почти мифической, поскольку все время проводил на работе. Впрочем, по мере вступления Кена в подростковый возраст они стали проводить вдвоем гораздо больше времени. Однажды они пошли покупать новые ботинки и вместе радовались тому, что размер ноги у них одинаковый, хотя Кену всего тринадцать. Оба так гордились покупкой, что сын тут же выбросил старые ботинки и остался обладателем двух пар обуви: новых модельных туфель и поношенных теннисок.

Вскоре отец с сыном решили вместе отправиться на рыбалку, и Кен прихватил с собой новые туфли и тенниски. Тенниски лучше подходили для грязных тропинок, и Кен, забыв про новую пару, оставил ее на берегу. Он собирался съездить за туфлями через несколько дней, но еще раньше в дверь дома Бьянки постучались двое полицейских. Отца Кена нашли мертвым на работе; его тело лежало возле телефонной будки, из которой он собирался кому-то звонить. Постоянный стресс и сверхурочные сделали свое дело.

Не ясно, что случилось дальше: воспоминания о тяжелом испытании исказились, прошло много лет. Очевидно, миссис Бьянки зашлась в истерике, и Кен выскочил из комнаты. Очевидец рассказывал, что парень набросился на полицейских, которые якобы обидели его мать; наконец он успокоился и ему сумели втолковать, в чем дело. Другие свидетели утверждают, что мальчик ни на кого не набрасывался, а просто впал в истерику, стонал и плакал, а потом убежал в свою комнату.

В любом случае кончина отца стала подлинной трагедией. Они с Кеном только недавно начали учиться понимать и любить друг друга, и тут Николаса не стало. На протяжении многих дней подросток поднимался по лестнице на темный чердак, где рыдал и вел беседы с умершим отцом. С семьей Кен не общался. Горе его было неизбывно, и юноша пытался справиться с ним в одиночку. Единственным исключением стало его присутствие на похоронах.

Прибыл сотрудник похоронного бюро, чтобы взять одежду для усопшего, и тут Кен вспомнил о потерянных новых ботинках и страшно расстроился, что не сможет надеть их на похороны. Сотрудник бюро выяснил, что Кена такой же размер обуви, как у отца, и предложил юноше взять новые ботинки покойного. До этого им уже предлагали оставить на память что-нибудь из одежды, и сотрудник объяснил, что для похорон сойдут и домашние тапочки. Они все равно будут не видны, даже в открытом гробу, так что пусть Кен смело забирает ботинки.

Мысль о том, чтобы надеть на похороны что-то из личных вещей отца, ужаснула юношу. По крайней мере, так показалось остальным. Впрочем, многие из тех, кто пережил уход близкого человека, говорят, что им очень хотелось оставить что-нибудь из одежды умершего. В дни потрясения и эмоционального накала у них будто остается оболочка родной души, тогда как она сама уже далеко. Эти вещи знакомы, они хранят запах близкого человека, хотя его уже нет рядом. Такая ситуация может сильно осложнить принятие смерти, но случилось ли это с Кеном, неизвестно.

Чем дальше Дин Бретт читал материалы досье, тем больше вопросов у него возникало. В детстве Кену часто доставалось от учителей и соучеников. Его иногда обвиняли в том, чего он не совершал. Свое участие в беллингхемских убийствах он точно так же продолжал отрицать, несмотря на целый корпус убедительных доказательств, свидетельствующих против него. Может, он патологический лжец? Или невинная жертва необъяснимых обстоятельств?

Бретт понимал, что ответы прячутся в самой глубине сущности Кена Бьянки. К защите привлекли Джона Джонсона, социального работника, в прошлом сотрудника Университета Монтаны. Джонсон рассказал, что в университете работала супружеская профессорская пара, изучавшая людей с диссоциативными реакциями — периодами, когда они совершали какие-то поступки, но не помнили их. Профессора использовали гипноз, чтобы помочь субъекту сфокусировать внимание. Бретт решил не ограничиваться предоставленными полицией материалами и попросить о содействии ученых из Университета Монтаны. Однако он не отдавал себе отчета в том, что обычный человек может таить в себе потенциальное зло и оно способно выйти наружу. Адвокат хотел лишь узнать правду о Кене Бьянки, однако реальность оказалась столь же шокирующей, как те преступления, в которых обвиняли подзащитного Бретта.

Глава 7

Предполагалось, что состоится обычный допрос. Управление шерифа зарегистрировало его под порядковым номером 079–16127–2010–999. Присутствовали все необходимые участники: адвокат защиты Дин Бретт, сержант Фрэнк Салерно и помощник шерифа Питер Финниган из отдела по расследованию убийств детективного подразделения лос-анджелесского окружного управления шерифа, профессор психологии Университета Монтаны доктор Джон Дж. Уоткинс и, разумеется, сам подозреваемый, Кеннет Бьянки. Происходящее записывалось на аудио- и видеопленку. Ожидался рутинный допрос подозреваемого в убийстве, хотя на нем присутствовало несколько больше людей, чем обычно. Дело происходило 21 марта 1979 года, и Кен уже ознакомился с заключением клиники Де Поля, так что ему было известно, в каком свете видят его прошлое остальные.

Бьянки нервничал, готовясь к разговору с человеком, получившим общенациональную известность в своей научной области. Доктор Уоткинс в прошлом являлся президентом Общества клинического и экспериментального гипноза и президентом подразделения гипноза Американской ассоциации психологов, был удостоен множества почетных званий. Кен жаждал его одобрения и с первых минут беседы держался необычайно почтительно, одновременно пытаясь как можно подробнее объяснить свои чувства:

— Я думал о своей жизни и могу поклясться чем угодно, что в памяти возникают совершенно безоблачные картины, и вообще…

Далее Бьянки признался, что в заключении клиники Де Поля увидел обратную сторону своих отношений с матерью:

— Вы можете до посинения говорить со мной о матери и пытаться ее дискредитировать. А я упрусь насмерть, я буду цепляться зубами и ногтями… то есть я не соглашусь ни с чем, что вы о ней скажете. Потому что я всегда уважал и… и глубоко любил ее. Но теперь, когда я читаю это заключение, мне ясно, что в одиннадцать лет у меня были проблемы, да еще какие, и они могли привести к чему угодно. А может, и не могли, кто знает?.. В любом случае мне, видимо, требовалась помощь, более профессиональная помощь.

По словам Кена, зачастую он совсем по-другому, чем окружающие, оценивал свою реакцию на стресс.

— Иногда я… мне удавалось справиться с ситуацией, и по-моему, справиться неплохо: я сохранял спокойствие и все такое. И тут слышал мнение третьих лиц, которые были свидетелями, — они говорили: парень, ты перегнул палку. И… Или: парень, ты был неправ, реально неправ. А я снова прокручивал случившееся в уме и понимал, что мне это видится совсем не так.

Через несколько минут беседы доктор Уоткинс сказал:

— Знаете, если вы действительно хотите узнать и понять себя, нужно просто распахнуть дверь и не думать заранее, что за нею обнаружится. Полагаю, гораздо хуже обманывать себя, чем обманывать других насчет того, что творится у вас внутри. Если вы прячетесь от самого себя, если не знаете, какой вы на самом деле, то боюсь, та безоблачная картина, которая сложилась у вас ранее, смахивает на давний самообман.

Бьянки выразил готовность узнать о себе побольше. По его собственному признанию, он и сам подозревал, что всю жизнь отрицал многие стороны своего существования. Возможно, у него больше проблем, чем ему казалось.

На это Уоткинс заметил:

— Полагаю, главная ваша проблема заключается в отрицании некоторых сторон своей личности. Вы даже не хотели признать, что они у вас есть и что вы о них знаете. Если набраться мужества, вы обнаружите в себе нечто такое, о чем даже не подозревали. Но поскольку сейчас вы готовы пойти до конца, полагаю, это само по себе уже проявление мужества, не так ли?

Затем доктор объяснил, что собирается исследовать сознание Кена при помощи гипноза:

— Гипноз — лишь один из способов, помогающих людям выяснить, что происходит внутри них. Он не единственный, однако другие методы требуют гораздо больше времени, например беседы с врачом, на которые уходят десятки, а иногда и сотни часов, прежде чем человек начнет себя понимать. Некоторые из нас — тех, кто занимается этой профессией, — сами прошли через этот утомительный процесс; нельзя сказать, чтобы мы узнали о себе всё, однако кое-что новое все-таки проявилось. Гипноз представляется мне очень естественным феноменом: полагаю, каждый из нас подвергается ему по меньшей мере дважды в день, не осознавая этого. Когда… знаете, когда вы утром начинаете просыпаться и еще дремлете, полуспите-полубодрствуете, и все как в тумане. Может быть, в это время вы помните часть своих снов. Проснувшись окончательно, вы их почти забудете, но не совсем.

Гипноз — это не сон, — продолжал профессор, — и не лишение человека воли, и не обретение власти над ним, вовсе нет. Это вид естественной релаксации, во время которой мы пытаемся помочь людям лучше припомнить некоторые события и переживания, оглянуться вокруг.

Кена заинтересовала методика. Он спросил, до какого периода времени удается добраться при помощи гипноза. Уоткинс объяснил, что в мозгу фиксируются все наши переживания, так что теоретически можно проникнуть в прошлое вплоть до самого рождения. Хотя обычно возвращаются в раннее детство. Очень важно, подчеркнул профессор, что никаких страданий сеанс не приносит. Воспоминания не причинят Кену боль.

Перед погружением в гипноз обычно задают ряд вопросов. Бьянки захотел побеседовать о самых страшных снах, которые он видел в прошлом.

— Когда я был маленьким, мы жили на Клиффорд-авеню, в квартире на последнем этаже, и в моей спальне была дверь, ведущая на чердак. Мне ночь за ночью снился один и тот же сон — помню его, будто это было только вчера. Мне снилось, что дверь… Что я просыпаюсь и зачем-то подхожу к двери. А там — темнота, непроглядная темнота, и я не вижу ни проблеска света. И за дверью пряталось нечто страшное — не спрашивайте, что; я никогда его не видел, не трогал, не ощущал. Но оно вселяло в меня такой ужас, что, помню, я просыпался от собственного крика.

— Сколько вам было лет?

— Тогда я ходил во второй-третий класс. В конце концов этот сон перестал мне сниться, не помню, когда и как. А тогда мы жили в районе Кэмпбелл и Риз-стрит, на верхнем этаже, и у меня была собственная спальня. Мне часто снилось, будто я просыпаюсь, а в кромешной тьме что-то есть. Я не мог закричать, убежать, позвать на помощь, не мог даже двинуться — ничего не мог. Это нечто, чем бы оно ни было, заставляло меня прирастать с месту. И мне было страшно, понимаете, жутко страшно. Я не кричал, но просыпался весь в поту и потом еще долго не мог заснуть. Это продолжалось довольно… довольно долго, и не знаю, когда закончилось. Наверное, просто прошло со временем.

Кен рассказал и о других снах, которые появились после смерти отца. Умерший отец еще два года снился ему почти каждую ночь. Они всегда встречались в этих снах, и Кен признался:

— Мне казалось, будто он говорит: «Я здесь, не беспокойся, все в порядке», и я всегда просыпался утешенный.

Беседа продолжалась. Бьянки рассказал о смерти отца и о том, что на похороны пришли все его коллеги. Он расслабился, стал более откровенен с врачом. Напряжение ушло, и молодой человек почувствовал себя непринужденно. Настало время прибегнуть к гипнозу. Доктор Уоткинс приступил к вводной части — долгому постепенному расслаблению. Он говорил Кену, что его тело тяжелеет, внимание фокусируется на мыслях о расслаблении.

— Вам очень хорошо, потому что не надо думать о разных вещах, можно забыть обо всем и ощущать только тяжесть в руках… Руки становятся тяжелыми. Они будто ветви на стволе дерева. Чувство теплой тяжести растекается по туловищу, переходит в ноги, в ступни; окружающий мир тоже становится теплым и тяжелым. Вы ощущаете глубокое спокойствие, умиротворение, расслабление… В воображении возникают голубое небо, ласковое солнышко, мягкая трава. Тишина и покой. Вы погружаетесь всё глубже…

Дин Бретт и остальные участники допроса наблюдали за происходящим, прислушивались к монотонному потоку слов, всецело завладевших вниманием Кена, погружающих его в состояние абсолютной концентрации, которую мы называем гипнозом, — никакого волшебства, лишь полная сосредоточенность. Хотя наблюдателям было трудно оставаться бодрыми, у них это получилось. Они понятия не имели, что произойдет дальше; казалось, погружение в гипноз будет продолжаться бесконечно.

Наконец Джон Уоткинс приступил к самой противоречивой части пролога. Он попросил, чтобы говорила только одна часть Бьянки, а не вся личность целиком. Профессор сказал:

— А теперь, когда вы полностью расслабились, Кен, оставайтесь в этом состоянии и дальше. Но мне бы хотелось побеседовать с вами. Я уже говорил с Кеном, но, полагаю, существует и другая часть Кена, с которой я еще не общался; часть, которая, быть может, чувствует совершенно иначе, чем та, с которой я уже говорил. Мне хочется встретиться с этой другой частью. Пусть она проявится и поговорит со мной. И когда она придет, левая рука приподнимется с подлокотника, чтобы дать мне сигнал, что эта другая личность уже здесь и я могу с ней побеседовать. Личность, не будете ли вы так любезны явиться, чтобы пообщаться со мной? Другая личность, не та личность Кена, с которой я уже говорил. Вы можете поднять левую руку, чтобы показать, что вы здесь? Отлично. Давайте побеседуем друг с другом и на время забудем про Кена… нам не обязательно разговаривать с Кеном, пока вы и Кен этого сами не пожелаете. Но мне бы хотелось услышать ваш ответ. Не могли бы вы сказать: «Я здесь»? Вы со мной пообщаетесь, личность? Вы скажете: «Я здесь»?

Низкий, невнятный, словно заспанный голос произнес:

— Да.

— Личность, вы то же самое, что Кен, или существуете отдельно от него? Говорите чуть громче, чтобы всем было слышно.

— Я не он, — ответил голос, невнятный и заметно более низкий по тембру, чем обычный голос Бьянки.

— Вы не он. Кто вы? У вас есть имя?

— Я не Кен, — сказал незнакомый голос, шедший из уст Кена.

— Вы не он? Хорошо. Кто вы? Расскажите о себе. У вас есть имя, которым я могу вас называть?

— Стив.

Будто почувствовав удивление Уоткинса, Бьянки с нажимом повторил глубоким голосом:

— Зовите меня Стивом.

Доктор Уоткинс не подал виду, что произошло нечто необычное. Его тон не изменился. Он спокойно произнес:

— Значит, я могу называть вас Стивом? Отлично. Стив, оставайтесь, где сидите, располагайтесь в кресле поудобнее, давайте побеседуем. Вы не Кен. Тогда расскажите мне о себе. Чем вы занимаетесь, Стив?

Голос человека, сидевшего перед профессором, был полон гнева, слова будто выстреливали изо рта:

— Я его ненавижу!

— Что?

— Я его ненавижу!

— Вы его ненавидите. Это вы о Кене?

Человек, сидевший в кресле, застыв в одной позе, медленно, с чувством повторил:

— Я ненавижу Кена!

— Вы ненавидите Кена. Почему вы ненавидите Кена?

— Он пытается быть милым.

Доктор Уоткинс растерялся. Сидевший перед ним человек сообщил:

— Я ненавижу многих людей.

— Значит, вы ненавидите многих людей?

— Он пытается подружиться.

— Понятно. Кого еще вы ненавидите?

— Я ненавижу мать.

— Ненавидите мать. Что она вам сделала, Стив?

— Она не отпускает.

Профессор спросил, кого еще он ненавидит.

— Я ненавижу Кена. — Последовала пауза, после чего человек выкрикнул: — Я ненавижу милых! Ненавижу Кена!

Доктор Уоткинс говорил с Кеном Бьянки — и все же не с ним. Пытаясь разобраться, он спросил, кто же такой Кен.

— Это другой человек.

— Другой?

— Он пытается поступать хорошо.

— Вы про Кена? Значит, вы его ненавидите. И вы ненавидите мать.

— Да, его мать, она…

— Его мать? Значит, вам она не мать?

— Да, мать — в каком-то смысле.

— Что вы имеете в виду? У вас есть еще одна мать?

— Не знаю. Наверное нет.

— Что вы хотите с ней сделать?

— Пусть она исчезнет.

— Как это — исчезнет?

— О, ему… ему нравится, когда она рядом, а я хочу, чтобы она просто исчезла.

— Вы хотите, чтобы она исчезла. Вы злитесь?

— Да.

— Что вы делаете, когда злитесь?

— Все, что могу.

— Например?

— Я заставляю его врать.

— Вот как!

— Мне это нравится.

— Вам нравится мучить других?

— Да.

— Кого вам нравится мучить?

— Ой, всех, кто ведет себя мило с Кеном.

— Значит, всех, кто ведет себя мило с Кеном? В основном мужчин или женщин?

— Не важно.

— Ясно, вы кого-нибудь уже обижали?

— Да, я ему устроил.

— Что вы сделали?

— Я ему устроил. — Стив рассказал о том, как устраивал Кену неприятности. Описав начавшиеся ссоры, он добавил: — Я ему устроил, когда он переехал в Калифорнию.

Доктор Уоткинс спросил Стива, что случилось.

— Не могу сказать, — был ответ. — Не могу. Вы расскажете Кену.

— Он не будет со мной разговаривать, так что можете сказать.

— Однажды ночью я был с ним, — пояснил Стив. — Он пошел к своему кузену Анджело. Анджело был с девчонкой… Кен вошел… вошел, когда Анджело ее убивал.

— Вошел, когда что?..

— Когда Анджело убивал эту девчонку.

Услышав столь ошеломляющее заявление, доктор Уоткинс понял, что надо копать глубже.

— И кто такой Анджело? — спросил он.

— О, один… один придурок, его кузен.

— Кузен?

— Да, и сработало просто замечательно, — заявил Стив и добавил: — Потом я часто заставлял его ходить к Анджело и… и принуждал думать всякие гадости.

— Например?

— Например, что в убийстве нет ничего плохого, потому что это все равно что отомстить матери, и я позаботился, чтобы он ничего не знал о происходящем.

— И многих он убил? — спросил доктор Уоткинс.

— Да, он… Я его заставил.

— Вы его заставили?

— Он думал, что во всем виновата его мать, и считал, что перед ним люди, которых он ненавидит.

— Да уж, вам удалось его одурачить.

— Еще бы, ведь потом он даже не мог понять, чту сделал и зачем.

— То есть… значит, он забывал обо всем, что совершил, так?

— Да, я не разрешил ему запомнить.

Магнитофонные бобины продолжали вращаться, фиксируя разговор, который для доктора Уоткинса стал поразительным свидетельством редкого душевного расстройства, а для наблюдавших за сеансом детективов — возможным примером изощренного мошенничества. При тщательном обыске дома, где жили Кен и Келли, полицейские нашли около полудюжины коробок с книгами по психологии. Раздвоение личности могло оказаться симуляцией, призванной представить подсудимого невменяемым и избежать высшей меры наказания за его деяния. Но даже если это симуляция, новая информация ошеломляла.

— Анджело, его кузен Анджело убивал людей и прежде; я понял, что у него это вроде как потребность.

— Да, но вы заставляли Кена участвовать в убийствах?

— Ну да. Как же я его ненавижу.

— И… и каким образом Кен убивал девушек?

— Ну, он убил всего нескольких, а с остальными помогал.

— Помогал с остальными. Вы хотите сказать, что они с Анджело действовали вместе?

— Да.

— Ясно. И все-таки как же он их убивал? Из пистолета или еще как?

— О, я заставлял его душить их.

— Значит, заставляли душить, ясно.

— Уж я ему устроил. Он даже и не догадывается.

— Он вообще ничего не знает, так что вы действительно его провели.

— Да уж, это я умею.

Уоткинс спросил у Стива:

— Так это дело ваших рук или Кена? Или вы просто заставляли его убивать?

— Я сам убивал, — с гордостью произнес Стив / Кен.

— Вы сами?

— О да, именно я.

Затем Уоткинс упомянул девушку по имени Карен, переводя разговор на убийство Мэндик и Уайлдер. Стив объяснил, что Кен и Карен были добрыми друзьями, и он решил им отомстить:

— Я заставил его замутить это дурацкое дело.

И Стив объяснил, что произошло.

— Я заставил его убить их, — сказал он, имея в виду беллингхемских студенток. — Я ему заявил, что именно из-за них умер его отец, — добавил он, смеясь.

Для полицейских детали преступления пока что выглядели слишком схематично, но дальше Стив заявил:

— Я положил девок… Я убил девок и положил их в багажник машины.

Он объяснил, что перенес их по лестнице наверх, а затем вывез на улицу. Кен вернулся гораздо позже, только когда обнаружил себя прогуливающимся по улице; он не помнил ни убийств, ни того, как он здесь очутился.

Разговор переключился на Лос-Анджелес, и профессор попросил вспомнить одну из убитых девушек.

— Та черномазая, — ухмыльнулся Стив. — Он подобрал ее в городе.

— Где?

— На Голливудском бульваре.

— А кто она такая?

— Проститутка. Шлюха. — Он добавил, что был с кузеном Анджело, они кружили в машине по улицам, пока женщина не перепугалась окончательно. Тогда Анджело велел от нее избавиться. Еще Стив назвал фамилию Анджело Буоно, его глендейлский адрес и род занятий — владелец мастерской по перетяжке автосидений.

— Хорошо вы разобрались с Кеном, — заметил доктор Уоткинс.

Стив рассмеялся:

— Он такой болван. Вот бы от него вообще избавиться. Вот бы избавиться.

— Что вы имеете в виду? Вы хотите существовать отдельно от него?

— Он не отпускает, понимаете? То есть не до конца. Не так, как мне хочется. О да, я очень даже хочу существовать отдельно.

— Как это?

— Тогда я в любое время занимался бы тем, что мне нравится. Я могу… избавиться от него. Он… он такая задница. Он размазня. И не может с этим справиться, понимаете? Он просто… тупица, понимаете, просто полный тупица. Он… до чего же я хочу уйти.

— И что вы будете делать, если уйдете?

— Я убью Кена, — объяснил Стив. — Избавлюсь от него, заставлю его окончательно исчезнуть.

— Кого еще вы убьете?

— Не знаю. Посмотрим. Найду кого-нибудь.

Профессор напомнил, что раньше Стив всегда убивал только женщин. Он спросил, были ли жертвы-мужчины, и Стив ответил отрицательно.

— Должно быть, женщин вам нравится убивать больше, чем мужчин. Почему?

— Потому что Кен ненавидит женщин. То есть это я ненавижу женщин.

— Почему?

— Они могут обидеть…

Стив говорил и о других своих проявлениях. Сообщил, что ненавидит Келли и даже сумел ее ударить, прежде чем Кен ему помешал. По его словам выходило, что в душе Бьянки словно происходило сражение между ним и Кеном, хотя тело у них было одно на двоих. Стив наслаждался насилием, а мягкость Кена, напротив, ненавидел. Если полиция и не поверила большей части услышанного, теперь никто не сомневался, что Кен Бьянки сознался в убийствах и выдал сообщника — своего кузена. Но будет ли такое признание иметь силу?

Когда беседа закончилась, доктор Уоткинс отчетливо представлял, с каким типом личности они имеют дело. Он уже сталкивался с такими индивидами; к счастью, они не были серийными убийцами.

Профессор объяснил Дину Бретту, что у Бьянки расщепление личности. В подобных случаях в одном теле как будто сосуществуют несколько разных человек. В профессиональном смысле этот феномен известен как измененное состояние сознания посредством истерической диссоциации.

У детей с расщеплением личности обычно присутствует несколько общих факторов. Как правило, такой ребенок более чувствителен, чем его ровесники; один из его родителей пассивен, другой доминирует; ребенок чувствует себя отвергнутым одним или обоими родителями; часто подвергается плохому обращению. Наказание, даже заслуженное, может быть чрезмерным — например, жестокое избиение за случайно разлитый стакан молока. Кроме того, наказания могут отличаться непоследовательностью: сегодня за тот же разлитый стакан молока выпорют, завтра — нальют еще молока и угостят печеньем.

Иногда жестокое обращение принимает сексуальный характер: девочку насилует собственный отец или банда мотоциклистов. Мальчика можно третировать другими способами; например, постоянная концентрация на проблемах с мочеиспусканием и неоднократное взятие анализов, необходимое для определения диагноза, могло восприниматься маленьким Кеном Бьянки как сексуальное насилие.

Рано или поздно ребенок начинает реагировать на насилие доступным ему способом. Он может создать одну личность, чтобы давать выход гневу и жестокости, другую — чтобы справляться с нежными чувствами, если ребенок считает неправильным их демонстрировать. Третья личность может вообще ничего не делать, но мастерски умеет заметать следы в случае опасности разоблачения. Четвертая может стать отличным родителем или бизнесменом. Ипостасей (их еще называют эго-состояниями) может быть всего две или множество, в зависимости от степени полученных травм, объяснил доктор Уоткинс Дину Бретту.

Адвокат не знал, верить ли теории профессора, хотя и раньше читал о подобных случаях в книгах «Три лица Евы», «Сибил» и «Пять моих Я». Если Бьянки — того же поля ягода, это объясняет существование Стива. В детстве Стив мог выступать защитником Кена, принимая на себя проявления насилия со стороны матери. Также он управлялся с растущим внутри гневом, который в конце концов вылился в насилие. Кен же оставался лишь частью комплексной личности и вел себя хорошо, чтобы заслужить одобрение матери.

Беллингхемские власти понимали, что к делу необходимо привлечь и множество других доказательств, помимо работы доктора Уоткинса. Было решено, что Бьянки освидетельствуют шесть психиатров и психологов. Уоткинсу и еще одному врачу заплатит сторона защиты; двое будут советниками судьи, то есть беспристрастными наблюдателями, и двух специалистов получит обвинение. Предполагалось, что все психиатры, взвесив свои заключения, согласятся с версией о расщеплении личности, даже если воспринимают первоначальный диагноз скептически.

В случае правоты доктора Уоткинса перед судом и следствием вставала неразрешимая проблема, поскольку деяния одной личности неизвестны другим, пока не проведено лечение. Если жестокая альтернативная личность, Стив, действительно существует, то Кен действительно не понимает, что натворил, как он и говорил полиции. Следовательно, шок при столкновении с кошмарной реальностью может грозить ему серьезной опасностью и даже подтолкнуть к самоубийству. Поэтому доктор Уоткинс перед окончанием беседы решил сделать постгипнотическое внушение, которое наиболее щадящим образом поможет подготовить Бьянки к реальности.

— Позвольте вам кое-что сказать, Кен, — начал профессор. — На протяжении ближайших дней и недель вы постепенно откроете для себя Стива: кто он такой, что он сделал и как это случилось. И в итоге вы увидите, что с каждым днем становитесь все сильнее и сильнее.

Внушение было призвано помочь Бьянки. Если у него на самом деле расщепление личности, то благодаря напутствию профессора Уоткинса произойдет переключение памяти. Кен начнет воспринимать правду о себе, не превращаясь в Стива в те моменты, когда он будет думать о совершенном насилии. Однако изменение сознания преступника изменит и точку зрения других психиатров на его личность. В не столь отдаленном будущем Кен Бьянки превратится в другого человека, и неизвестно, чем это для него обернется.

Глава 8

28 марта 1979 года в Беллингхем из Лос-Анджелеса приехал доктор Рон Маркмен, чтобы освидетельствовать Кена Бьянки. Он прибыл на помощь Дину Бретту и лосанджелесскому отделу общественных защитников, на которых впоследствии предполагалось возложить защиту Бьянки перед калифорнийскими обвинителями.

Маркмен в мире медицины считался человеком необычным: он был и психиатром, и юристом, хотя в то время еще не завершил юридическое образование. Рон широко сотрудничал с судебной системой и обожал вести сразу десяток дел.

Доктор Маркмен изучал последствия жестокого обращения с детьми, поэтому имел представление о прошлом пациентов с расщеплением личности. Однако он повидал столько заключенных-симулянтов, которые пытались оправдать свои преступления душевными расстройствами, что не спешил с постановкой диагноза. Ранее Маркмен принимал участие в разбирательствах по делам «Семьи» Мэнсона и Симбионистской армии освобождения, члены которой похитили внучку миллиардера Патрисию Херст, впоследствии перешедшую на их сторону. Рон показал себя самым неспешным из судебных психиатров, дававших заключения по делам.

Его первая встреча с Бьянки 28 марта обошлась без гипноза. Маркмен считал, что мозг человека запоминает все совершаемые им поступки, как хорошие, так и плохие. Даже самые подавляемые воспоминания пациента с истинным расщеплением личности можно вытащить из него без погружения в транс. Альтернативные личности реагируют на стресс, меняясь согласно субъективным потребностям человека, так что в очередном сеансе нет нужды, даже если случай Бьянки укладывается в теорию Уоткинса. Доктор Маркмен хотел лишь побеседовать с Кеном о его жизни и преступлениях.

Кен начал рассказывать о юных годах своей жизни, в том числе о ранних сексуальных экспериментах. Про достижение половой зрелости и свой первый опыт он говорил:

— Я был в постели и уже наполовину спал и… ну боже мой, просто думал о разных странных вещах, о девочках и всяком таком, о книжках, которые видел у родителей. Там были голые люди, а в некоторых книжках и кое-что покруче. А я тогда все еще был девственником. И в общем… понятное дело… я кончил и… и сам испугался, понимаете? Такого я еще никогда не испытывал. Я толком и не знал, ну, понимаете, все эти разговоры в подворотнях, короче, разговоры «об этом», но на самом-то деле в подробности никто не вникает. И не знает заранее, чего ждать, когда это случится. А тут меня бросило в жар, я слегка струхнул и не сразу сообразил, в чем тут дело.

Маркмен попытался заверить Кена, что испытанные им ощущения вполне нормальны. Однако психиатр не знал, что у Кена и его матери остались различные воспоминания о хранившейся в доме литературе. Бьянки утверждал, что дома у родителей хранились журналы, специализирующиеся на эротике, бодибилдинге и тому подобным вещам. Однако его мать призналась, что Кен тайком приносил к себе в комнату журналы вроде «Плейбоя», в то время как они с мужем подобные издания никогда не покупали. Эта довольно мелкая, но любопытная деталь свидетельствовала о том, что период взросления Кена запомнился матери и сыну по-разному.

Спустя несколько месяцев всплыли новые подробности сексуальной жизни Кена, которые снимали все подозрения с его матери. Как оказалось, юноша постоянно приобретал порнографические материалы в рочестерском книжном магазине для взрослых. Бьянки собрал целую коллекцию порнофильмов, о которой никогда не упоминал родным. Периодически он забирал кинопроектор, чтобы демонстрировать эти фильмы друзьям у них дома, а матери говорил, что показывает старые семейные пленки.

Однажды вечером миссис Бьянки случайно нашла у него несколько пленок. Не зная, что там записано, она прокрутила одну из них. Необычайно расстроившись, мать серьезно поговорила с Кеном. Но даже ее гнев и тревога не остановили молодого человека.

Многие свидетели, привлеченные к следствию, называли мать Кена помешанной. Очень просто было представить ее злобной ведьмой, а сына — сотворенным ее руками монстром. На самом деле все обстояло куда сложнее. Келли Бойд и одна из ее подруг как-то нашли стопку порнографических кассет, которые Кен годами тщательно прятал дома после разговора с матерью в Рочестере. Кроме того, Келли обнаружила старую кроличью шкурку, которая некогда служила декоративной салфеткой: Бьянки использовал ее для мастурбации. Шкурка тоже была припрятана, что свидетельствовало о непрекращающейся тайной сексуальной жизни Кена, которую он хотел скрыть от окружающих. Эти открытия впоследствии заставили Кена сомневаться в представлениях о собственном детстве.

В беседе с Маркменом Бьянки упомянул и о наркотиках. Он иногда покуривал марихуану, но глубоко в наркотическую культуру никогда не погружался. Его эксперименты с наркотиками, по-видимому, не выходили за привычные рамки и не оказали существенного воздействия на его личность.

Наконец разговор подошел к вопросу о родителях Кена. Доктор Маркмен хотел выяснить, что происходило в раннем детстве и как пациент запомнил эти события. Психиатр ознакомился с обследованием, проведенным доктором Уоткинсом, и надеялся глубже понять, как Бьянки относится к своему детству.

— Я всегда считал свою мать чуткой, любящей и заботливой, — заявил Кен. — Она неизменно защищала меня — и очень настойчиво, понимаете, с позиций истины в последней инстанции. Правда, недавно я изменил мнение о матери.

Бьянки пояснил, что после ознакомления с заключением клиники Де Поля, полученным Дином Бреттом, его представления несколько изменились.

— Я все еще люблю ее, но она допустила множество ошибок. Она могла очень жестоко наказать; я, очевидно, постарался забыть об этом, но недавно воспоминания о наказаниях, которые она применяла, опять всплыли в моей памяти. Помню, как она подносила мою руку к огню на плите. Очень часто я действительно нуждался в большей свободе, чем мне давали. А между тем некоторые вещи даже не обсуждались; мне просто говорили, что так поступать нельзя, и отправляли в мою комнату, откуда мне не разрешалось выходить, — так меня обычно наказывали. Теперь я вижу, что мама во многом была не права. Очень во многом. Я даже не осознавал, насколько она ограничивает мое общение с друзьями: мне разрешалось приглашать в гости не больше одного друга зараз. Поначалу я ничего не понимал. А теперь вижу ее в ином свете. Я люблю ее. Пусть по-другому, но все еще люблю. Знаете, она должна была обратиться за помощью, и если у меня действительно такие проблемы с психикой, надо было решать их в самом раннем детстве, а я только сейчас впервые это понял.

— Есть выражение «душить в объятьях», — заметил Маркмен.

— Душить, — откликнулся Бьянки, — вот именно.

— То есть мать вас подавляла?

— Да, подавляла. Абсолютно подавляла. Знаете, она… Одно дело — ограждать ребенка от беды, и совсем другое — ограждать от всего света, понимаете? Никакого взаимодействия, никакого познания мира. По-моему, мне ни разу не дали возможность попробовать то, благодаря чему я стал бы другим человеком. Она в каком-то смысле обладала мною и лепила мою личность согласно своим представлениям, вместо того чтобы позволить мне самому создавать себя при небольшом участии матери. Вместо этого всё решили за меня.

— Вы помните случаи из детства, когда мама казалась вам несправедливой или слишком жестокой, когда вы ее ненавидели, желали ей смерти или… Вы помните какие-то плохие чувства по отношению к ней?

— Думаю, да. Я не вполне уверен. По-моему, в детстве была пара случаев, когда мне действительно показалось, что она управляет моей жизнью. И я ее ненавидел в те моменты. Ненавидел. Конечно, не по-настоящему, но я точно заявил маме, что ненавижу ее, и в результате меня отшлепали…

Бьянки начал рассказывать об отце. Он вспомнил, как впервые попробовал курить:

— Добыв сигару, я лежал в кровати, попыхивая ею. Окно было открыто. Тут я услышал, что родители приближаются к двери. Я выбросил сигару из окна и попытался проветрить комнату. Мама попросила папу зайти посмотреть, как у меня дела, и пожелать мне спокойной ночи. Он вошел и сразу догадался. Велел мне дыхнуть, я задержал дыхание, и он все понял. И говорит: знаю я, чем ты тут занимался. Мол, чтобы больше такого не было, не то будешь иметь дело со мной. Тогда он один-единственный раз был со мной по-настоящему строг. Потом он вышел и ни слова не сказал маме. Мне тогда чертовски повезло. — Кен рассмеялся и продолжал: — Меня просто убивало, что мама вечно орет на него. Она в семье была главной. Помню, пару раз папе приходилось спать в машине. Однажды даже зимой. Только из-за того, что ему нравились скачки и он всегда ставил на лошадей, когда в Штатах проводили бега. У него был свой букмекер. Тогда папа, видимо, поставил с зарплаты слишком много, и это ее разозлило. Помню, они разругались, и отец отправился спать в машину.

— Она ведь была выше его, верно?

— Нет, они примерно одинакового роста.

— Одинакового? Кажется, в одном из заключений я прочел, что она была выше.

— По-моему, нет. Господи, да она же коротышка. Вряд ли папа еще ниже. Он был крупный мужчина. У меня дома хранится его обручальное кольцо, оно мне даже на большой палец велико.

Постепенно беседа перешла на сексуальную жизнь Кена и Келли. Бьянки рассказал, что потерял к Келли интерес, когда она стала кормить грудью, и несколько месяцев не спал с ней. Признался, что в Беллингхеме дважды изменил гражданской жене. Однако он отказался обсуждать необычные улики, изъятые при обыске в его беллингхемском доме: портфель с парой порнографических книжек и несколько пар грязных мужских трусов, а также большое полотенце. И трусы, и полотенце были сплошь в пятнах спермы, что указывало на частую мастурбацию.

Дальше речь зашла о преступлениях — тех, в которых Бьянки уже обвинили в Беллингхеме, и возможных случаях в Лос-Анджелесе.

— Вы способны на то, в чем вас обвиняют? — спросил Маркмен.

— Нет. Я действительно считаю, что не способен.

— Даже в ярости?

— Никакой ярости не хватит, чтобы я кого-нибудь убил. Вообще-то я состоял в байкерском клубе. И работал вышибалой в баре. Я умею вести себя жестко. В баре я за все время участвовал только в одной драке, и мне от этого просто плохо стало — понимаете, мне же пришлось ударить человека! А в клубе байкеров были парни, которые жить не могли без драк. За два года, что я был членом клуба, я ни разу не подрался. Я, собственно, и вышел-то из него потому, что меня это стало напрягать. После нескольких перестрелок с соседними клубами я просто… Не по мне это все. Не мое.

— А что вы почувствуете, если… если улики ясно продемонстрируют вам, что это ваших рук дело?

— Шок, — медленно проговорил Бьянки. Молодой человек не мог всерьез рассматривать вероятность, что он лишил кого-то жизни. — Не знаю.

— Как вы сначала сказали?

— Шок.

— Шок, — спокойно повторил Маркмен.

— Не знаю. Я думал об этом, потому что недавно посмотрел на свою жизнь реалистичнее. Я все еще не могу представить, что кого-то убил, но рассматриваю это как ве… как вполне вероятную возможность. Из-за улик. Не знаю, что случится, действительно не знаю. Не имею ни малейшего понятия. Я чувствую, что стал сильнее. Сильнее, чем был, скажем, пару недель назад. И если бы мне тогда довелось узнать, что я виновен во всех этих преступлениях, я бы, наверное, просто свихнулся. Сейчас… сейчас я, по-моему, действительно сильнее, хотя не знаю… Я… я бы, наверное, держался уже чуть лучше.

Бьянки захотел поговорить о том, чту он понял, читая заключение клиники Де Поля и просто сидя в камере и размышляя о своей жизни. В своем рассказе он упомянул беседу с адвокатом:

— Мы с Дином недавно разговаривали, и [он] предположил, что я, возможно, болен и у меня не все в порядке с головой. Что в принципе такое не исключено. Дин признался, что он не специалист в этой области и наверняка ничего не знает. А я ответил: ну нет! Только не я. Но теперь я думаю иначе. Я свел воедино все, что происходило со мной в прошлом. Припомнил кое-какие вещи. Прочитал заключение из клиники Де Поля о том, какой личностью я был в одиннадцать. Я обдумал все случившееся со мной и осознал, что в моей жизни хватает белых пятен. То есть периодов, которые я должен помнить, а я не помню. Получается, у меня жизни случилось больше всего, чем я сам себе позволяю сознавать. Я действительно чувствую, что со мной что-то не так. Я не… Я ненормальный. Не такой, как нормальные люди. Должна же… должна же быть причина, почему я лгу, должна быть причина, почему я краду. Причина для других моих поступков. — Бьянки подразумевал выдвинутые против него обвинения в краже.

Постепенно стало очевидно: по мнению Кена, в глазах окружающих его жизнь полна лжи. Он утверждал, что у него случаются провалы в памяти, которые он обсуждал с большинством психиатров. По его словам, очень часто он обнаруживал, что бредет по какой-нибудь дороге и совершено не помнит, как он там оказался. Ему не удавалось воссоздать ни единой детали периодов времени длительностью от нескольких минут до нескольких часов. Его давно тревожили такие случаи, потому что у других людей, видимо, такого не бывает. Бьянки снова и снова возвращался к провалам в памяти, однако невозможно было с уверенностью сказать, пытается ли обвиняемый солгать, чтобы избежать наказания за убийство, или действительно существует в кошмарной реальности расщепленной личности.

— Странно, — сокрушался Кен. — Вроде бы не мне, сидя в камере, говорить о том, что красть нехорошо. Но я же сам призывал всех не воровать. То есть у меня была такая работа — ловить воров. Я учил других, что воровать нельзя, учил много лет — и вот сам украл. Но когда я воровал, последствия меня нимало не беспокоили. Я просто не понимаю. У меня нет ни единой причины для кражи. А у меня дома лежат чужие вещи, телефоны например… то есть теперь они там уже не лежат, но эти телефоны… Я не могу понять, зачем мне их воровать. Абсолютно. Мне не нужны четыре телефона. Мне хватало двух. И даже если бы я стащил все телефоны в мире, понимаете, у меня бы просто не нашлось на них покупателей. В голове не укладывается.

Доктор Маркмен перешел к исследованию других аспектов жизни Кена Бьянки. В одной из немногих за долгие годы научных работ, посвященных серийным убийцам, указывается, что всех их в детстве отличали одинаковые поведенческие особенности: они мочились в кровать, играли с огнем и издевались над животными. Маркмен хотел выяснить, наблюдались ли эти особенности у Кена. Сначала он спросил про недержание мочи.

— Помню один случай, когда я обмочился, — признался Кен. — Мне говорили, что у меня есть такая проблема, и помню один случай… Мы были в цветочном магазине, а я обычно носил гигиенические прокладки, потому что писался в штаны. И вот я описался в этом самом цветочном магазине. Вообще-то там была оранжерея… И…

— Сколько вам тогда было?

— Господи, как же мне влетело! Я не знаю…

— Вы и в кровать писались?

— Лет до шести-семи. Где-то так.

— А как насчет жестокости к животным?

— Жестокости к животным?

— Вам нравилось дразнить или мучить животных?

— Не знаю. Я люблю животных.

— Вы их когда-нибудь истязали? Участвовали в травле или… или…

— Никогда! Никогда! Никогда в жизни! — Вопрос возмутил Бьянки. Он рассказал, как однажды, будучи за рулем, сбил кошку и страшно переживал потом. Утверждал, что любит абсолютно всех зверей. Однако впоследствии признался, что как-то в детстве убил кошку и подбросил ее на крыльцо к соседям в качестве проказы на Хеллоуин.

Когда Маркмен спросил про спички, Бьянки не мог припомнить, чтобы он когда-нибудь играл с огнем. Если такое и случалось, следствие об этом так и не узнало.

Наконец психиатр захотел услышать, что Кен скажет о лжи. Вопрос состоял в том, замалчивает ли пациент реальность, или же лжет намеренно.

Доктора Маркмена уже уведомили о том, что у Кена якобы рак. После ареста Бьянки Келли попросила власти проверить его физическое состояние. Она опасалась, что из-за вынужденного перерыва в лечении ему станет хуже. Однако всестороннее освидетельствование показало, что он никогда не болел раком и никакого лечения не проходил.

Неясно, как Бьянки симулировал болезнь. Вероятно, ему удалось похитить медицинские бланки, и он либо заполнял их самостоятельно, либо вписывал свои данные в чьи-то уже оформленные бланки. Когда Бойд сидела в машине, дожидаясь Кена после терапии, он действительно шел в больницу, сидел там и читал или слонялся без дела, а потом возвращался к Келли.

Когда Маркмен завел разговор о лживости, Бьянки сказал:

— Думаю, мне удалось взять ее под контроль. Действительно удалось. Я с этим справился. Есть вещи, которые я… В общем, вещи, про которые… Про которые я врал Келли, например. А дальше приходилось врать про свою ложь. Никакой особой нужды в этом не было. Я просто… Допустим, я говорю ей что-нибудь, но мои слова и то, что есть на самом деле, — это две разные вещи, и я знаю, что вру. Почему — сам не понимаю. А когда я совсем запутываюсь, приходится врать, чтобы скрыть предыдущую ложь. И неправда нарастает как снежный ком. Но теперь, надеюсь, таких проблем не будет, потому что я действительно… я работаю над собой. Неустанно работаю, очень стараюсь говорить правду в любом случае, даже если она горькая. Не важно, чем правда в итоге обернется для меня. Просто надо быть совершенно честным, откровенным и правдивым, каким я еще никогда не был.

— Откуда мне знать, что сейчас вы не лжете?

— Ниоткуда. Придется поверить мне на слово, наверное… Нет, сейчас я действительно чувствую, вполне искренне и твердо, что больше не боюсь последствий. Не боюсь говорить правду. Я… я помню те времена, когда мог солгать, лишь бы избежать наказания.

— То есть вы способны определить, когда лжете? И знаете, что лжете именно вы сами? В тот самый момент, когда вы говорите неправду, вы осознаете это?

— Ну иногда, разумеется. Абсолютно, без всякого сомнения. Я помню множество случаев, когда я отчетливо понимал, что лгу. Почему? Вот хоть убейте, понятия не имею. Иной раз Келли повернется ко мне и скажет: «Помнишь, я спрашивала тебя, где ты был вчера вечером?» Я отвечаю: «Ну, я ходил в гости к такому-то». А она мне: «Нет, ты мне другое говорил. Ты сказал, что был в таком-то месте». Да будь я проклят, если помню, понимаете, что там ей наплел. Можете спросить у нее. Прямо-таки… полная ерунда. И… Понятия не имею. Может, ну я не знаю, у меня просто проблемы с общением. Не знаю. Может, ложь помогает мне их решить. Трудно сказать. Мне действительно непросто сейчас. Я лишь пытаюсь разложить всё по полочкам. Свои проблемы.

Беседа продолжалась, но ничего нового не выявила. Бьянки признался, что был лжецом и даже вором, но, уж конечно, не убийцей. Дин Бретт изучил информацию по делу, возбужденному против его клиента, и понимал, что имеются веские доводы в пользу виновности Бьянки. Вопрос заключался в том, что же на самом деле происходило в голове Кена и почему. А главное — какие еще всплывут сведения относительно убийств.

Перед лос-анджелесскими стражами порядка стояла по крайней мере столь же серьезная проблема, что и перед Дином Бреттом. Они все больше убеждались, что Кен Бьянки вполне может оказаться одним из двух убийц, разыскиваемых по делу Хиллсайдского душителя. Кроме того, показания Бьянки — даже если он и правда страдает расщеплением личности — против Анджело Буоно, судя по всему, соответствовали действительности. Местоположение мастерской, характер ее владельца и взаимоотношения между кузенами делали Буоно наиболее вероятным соучастником.

Снова собрали оперативную группу, чтобы начать тщательное расследование подноготной Буоно, включая наружное наблюдение за его действиями. Полицейские установили, что в его доме часто появлялись девочки-подростки и что хозяин, по-видимому, увлекался и более экзотическими обитателями голливудских улиц. К сожалению, реальные факты, которые подтвердили бы показания Бьянки, еще только предстояло выявить. Для начала же следовало проверить те немногие сведения, которые были получены во время сеанса с доктором Уоткинсом.

В течение первых недель после ареста как о Бьянки, так и о Буоно было известно очень немного. Большинство полицейских считали Кена хладнокровным и крайне жестоким преступником или же человеком, который убивает по неясным мотивам. Буоно представлялся им в ином свете. Если он на самом деле один из Душителей — а других доказательств, кроме слов его кузена, пока не нашлось, — тогда временны́е рамки серии преступлений могли указывать на принадлежность Буоно к тому типу серийных убийц, который иногда называют циклическим.

Первым делом правоохранители неожиданно столкнулись с дилеммой. Показаний Бьянки для ареста Анджело Буоно было недостаточно. Чтобы выдвигать обоснованные обвинения, нужно гораздо больше доказательств. Трудность заключалась в другом: если Буоно действительно виновен и если он совершал преступления на циклической основе — как вытекало из показаний Бьянки, — то он мог в любой момент отнять еще чью-нибудь жизнь. Ни для ареста Анджело, ни даже для наружного наблюдения за ним, которое гарантировало бы безопасность населения, не хватало улик. Оставалось только одно: пустить в народ информацию о возможном участии Буоно в убийствах и надеяться, что люди будут остерегаться его.

Умышленная утечка следственной информации — вещь неприятная. Сыщики опасались разрушить жизнь невиновного человека. За время расследования пострадало уже немало людей. Но разве не стоит риска, включая возможное судебное преследование со стороны Буоно, хотя бы одна спасенная жизнь? Анджело мог оказаться преступником, и если сидеть сложа руки, погибнет еще одна безвинная душа. Полиция решила рискнуть.

Еще до того как опубликовали пресс-релиз властей о причастности Бьянки к лос-анджелесским убийствам, в газетах начали появляться крохи просочившейся информации. Из Лос-Анджелеса поступило сообщение информагентства: Джим Митчелл с католического телеканала «Кей-эн-экс-ти» выяснил, что в квартире на Тамаринд-авеню, куда заманили Кимберли Диану Мартин, нашлись отпечатки пальцев Бьянки. Это сообщение, пусть и не подтвержденное, стало одной из первых заметок о Кене в средствах массовой информации. Однако любые связи между беллингхемскими и лос-анджелесскими преступлениями публично отрицались Терри Мэнганом, который беспокоился о том, чтобы не повредить интересам следствия в обоих городах.

21 апреля, когда не прошло и четырех месяцев со дня ареста Кена, полиция Лос-Анджелеса публично предприняла действия против Буоно. Оперативная группа впервые обыскала его дом.

Последовали новые газетные публикации. В начале марта в штате Вашингтон проводил отпуск психиатр Дональд Ланд из Стэнфордского университета, чья семья проживала в Беллингхеме. Он произвел неофициальное освидетельствование Кена Бьянки и проконсультировал Дина Бретта. Хотя официально его подключили к расследованию позднее, мнение Ланда ценилось очень высоко: он был автором известных книг по психическим отклонениям у убийц.

30 марта газета «Беллингхем гералд» узнала про версию о расщеплении личности и опубликовала статью за подписями Дика Бердсли и Боба Партлоу. В статье говорилось о предъявлении обвинения в суде высшей инстанции округа Уотком судьей Джеком Куртцем, где Кен Бьянки ходатайствовал о признании себя невменяемым. В статье говорилось: «„Доктор Маркмен предположил вероятность височной эпилепсии, которая, насколько я понимаю, представляет собой расщепление личности скорее органического, чем психологического свойства“, — подчеркнул адвокат Бретт в письменном заявлении под присягой, переданном суду.

Среди неврологических исследований, которые потребует провести сторона защиты, — электроэнцефалограмма, рентген черепа, эхограмма мозга и, возможно, люмбальная пункция».

Все они окажутся отрицательными.

Органическое поражение, которое поначалу считалось весьма возможным, сильно сдало позиции после визита доктора Ральфа Эллисона, психиатра из Санта-Круса, штат Калифорния. Пытаясь разобраться в деле, судья Куртц сначала обратился за консультацией к доктору Корнелии Уилбер, психиатру, которая получила известность как лечащий врач знаменитой Сибил — женщины с расщеплением личности. Однако Уилбер практиковала в штате Кентукки и потому порекомендовала вместо себя доктора Эллисона, считавшегося крупнейшим специалистом Западного побережья. Доктор Эллисон руководил семинаром по данной теме на слете Американской ассоциации психологов и много писал о расщеплении личности.

Глава 9

Ральф Эллисон был крупным мужчиной, ростом выше метра девяноста и весом около 115 килограммов, но из-за мальчишеского лица выходца с фермы и щели между передними зубами создавалось впечатление, что он не слишком-то сообразителен. Однако стоило Ральфу заговорить, как тут же проявлялся его блестящий ум. Один из самых передовых теоретиков в области психопатологии и диссоциативных расстройств личности, он применял методы лечения, радикально отличающиеся от традиционно используемых в психиатрии. Как физический облик Эллисона, так и выдающие умственные качества стали для Кена Бьянки сюрпризом.

18 апреля 1979 года Ральф Эллисон приступил к беседе с Бьянки в присутствии адвоката Дина Бретта и социального работника Джона Джонсона. Как обычно, помещение надежно охранялось и предусматривало возможность аудио- и видеосъемки.

Эллисон начал работу с Кеном с разговора о его прошлом и первых годах жизни. Затем психиатр решил применить традиционно терапевтическую технику, предназначенную для выявления источника заболевания. Своими действиями доктор Эллисон, как и профессор Уоткинс до него, стремился помочь Кену поправиться и жить нормальной жизнью. К несчастью, общение с ними начало изменять образ мышления Бьянки и усложнило для других психиатров понимание его личности в течение долгого периода безумия.

Одна из примененных доктором Эллисоном техник известна как возрастная регрессия. Субъект переносится во времени в свое детство, когда он получил первые психологические травмы. Гипнотизер фокусируется на воспоминаниях субъекта, и тот способен заново пережить событие, словно оно произошло совсем недавно.

Введение в состояние гипноза — процесс долгий, но после первого успешного погружения в транс пациент на следующих сеансах довольно быстро впадет в расслабленное суггестивное состояние. Иногда желаемый отклик запускается всего одним кодовым словом; в других случаях сокращается вводная речь, проговариваемая гипнотизером. Поскольку Эллисон понимал, что будет встречаться с Бьянки еще не раз, он надеялся, что в дальнейшем процесс введения в гипноз пойдет быстрее, чем сейчас. Когда пациент наконец погрузился в транс, доктор Эллисон произнес:

— Ладно, Кен. Перед тем как мы сделали перерыв, я просил вас сосредоточиться на указательном пальце, указательном пальце левой руки, как бы подключенном к вашему подсознанию через руку и голову. Глаза можете открыть или закрыть, это не имеет значения. Главное, думайте о пальце, а я буду отсчитывать ваши годы жизни, начиная с нуля. Сколько вам сейчас?

— Двадцать семь.

— Двадцать семь. Хорошо. Итак, я начну считать от нуля до двадцати семи и хочу, чтобы вы подняли палец, когда я назову год, в течение которого случилось нечто важное, тесно связанное с причиной, по которой вы сейчас в тюрьме. Начнем прямо с рождения, затем полгода, год, два, три, четыре, пять… двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь.

Кен поднял палец на слове «девять».

— Оставайтесь в том же состоянии, — продолжал Элли-сон. — Пусть ваше подсознание работает, потому что теперь я начну обратный отсчет, а вы тем временем должны представить, как становитесь все моложе и моложе, а затем, когда я остановлюсь на определенном возрасте, постарайтесь почувствовать себя в этом возрасте. То есть не таким, каким вам следовало быть, и не таким, каким вы хотели бы себя видеть, а таким, каким вы были на самом деле. И тогда вы расскажете мне обо всем, что случилось с вами в этом возрасте, как о совсем недавних событиях, будто я ваш друг и вы со мной советуетесь. Я просто начну медленный обратный отсчет, а вы позволите своему сознанию перемещаться в соответствующие возрастные состояния. Двадцать семь, двадцать шесть, двадцать пять, двадцать четыре… одиннадцать, десять, девять. Я хочу поговорить с девятилетним Кеном, и чтобы вы не стеснялись и не боялись: вам девять лет, вы осознаете мое присутствие, вам никто не мешает и ничто не отвлекает. Станьте девятилетним Кеном и расскажите мне, какие важные события произошли с вами в последние дни. Что случилось, Кен?

— Я играл, я слышал, что мама с папой ужасно ссорятся.

— Из-за чего?

— Она часто меня бьет.

— Мама тебя бьет? Это сильно тебя обижает, Кен?

— Я не хочу, чтобы она меня била. Ей не за что меня бить.

— И как ты с этим справляешься, Кен?

— Я хочу убежать и спрятаться. Я бегу на улицу. Я просто хочу удрать. Я пытаюсь ей угодить. Стараюсь изо всех сил.

— А когда ты изо всех сил стараешься, что происходит?

— Она этого не видит, не ценит.

— А что тебе приходится делать?

— Я делаю все, что мамочка прикажет.

— Какие из маминых приказаний кажутся тебе несправедливыми?

— Убрать в комнате. Но ведь не я устроил весь этот жуткий беспорядок. Я хотел поиграть с ребятами. Ребята больше не придут. Они боятся мамочку.

— Почему же они ее боятся? Чем она их обидела?

— Они видят, что она вечно орет на меня. И боятся ее.

Они не понимают.

— А что, по-твоему, они должны понять?

— Что бояться не надо. Что она их не обидит.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ее бесим только мы с папой. Не знаю. Она… она все время ко мне цепляется. И к папе тоже. Вечно орет и злится. Нормальным тоном она говорить не может. Она… она только орет и вопит.

— Как ты себя из-за этого чувствуешь?

— Я просто хочу умереть. Не хочу, чтобы она была моей мамой.

— И что ты пытаешься сделать? Как справляешься?

— Я… делаю все, что она мне скажет. Не хочу, чтобы она бесилась.

— Но есть, должно быть, какие-то вещи, которые тебе хочется сделать, а мама не разрешает. А тебе все равно хочется. Как ты поступаешь в таких случаях?

— Я не хочу, чтобы меня били. Когда я поступаю по-своему, меня бьют. Я больше не хочу, чтобы меня били. Она бьет папу и меня бьет.

Эллисон стал спрашивать, сколько Кену лет и где он живет. Бьянки назвал улицу в Рочестере и объяснил, что ему только что исполнилось девять. Затем врач поинтересовался, как он отпраздновал свой день рождения.

— Я думал, у меня будет торт и много гостей, а мама разозлилась. Никто из друзей ко мне не пришел. Я хотел праздника, а праздника не было.

— И что ты делал?

— Плакал.

— Тебе стало легче?

— Нет, я все равно хотел, чтобы ко мне пришли друзья.

— У тебя есть особенно хорошие друзья, про которых ты точно знаешь, что они тебя поддерживают и по-настоящему тебе близки?

Бьянки назвал соседского мальчика Билли, которого считал лучшим другом. Мальчики были одного роста и вообще похожи, хотя одевался Билли похуже. Эллисон продолжал:

— В течение этого года случилось ли что-нибудь такое, что облегчило твое положение или помогло тебе продержаться до следующего года?

— Я просто терплю. Мне нравится прятаться. Очень легко спрятаться от всего.

— Где ты прячешься?

— Под кроватью, в своем шкафу, за домом. Лучше всего под кроватью.

— Ты когда-нибудь прячешься у себя в голове? — спросил Эллисон мягко, безо всякого нажима или намека. Множественные личности скрываются в мозге человека, страдающего диссоциативным расстройством, каждая из них является частью фрагментированного сознания и живет своей жизнью. Ответ Бьянки на этот вопрос мог стать ключом к подлинной сути его расщепленной личности.

— Иногда, только чтобы сбежать.

— И что ты там делаешь?

— Разговариваю.

— А там есть с кем разговаривать?

— С моим другом.

— Кто он?

— Стив. Мой второй лучший друг.

— У него есть фамилия?

— Фамилия есть.

— Какая?

— Не помню…

Затем Бьянки назвал фамилию, но так тихо, что разобрать ее не удалось. Эллисон сделал вид, будто расслышал ответ, но впоследствии не мог с уверенностью сказать, действительно ли различил фамилию, или просто не хотел прерывать рассказ Бьянки.

— Почему его так зовут? — спросил Эллисон. — Ты знаешь его родителей?

— Нет у него никаких родителей. Стив одинокий.

— Как ты с ним познакомился?

— Однажды я убежал и спрятался под кроватью. Мамочка так сильно меня избила. И я познакомился со Стиви.

— Как ты впервые его увидел?

— Я закрыл глаза. Я ужасно плакал, и тут вдруг появился он. Он сказал мне «привет», а потом сказал, что мы друзья. Я очень обрадовался, что у меня теперь есть друг, с которым можно поболтать.

— Как он выглядит?

— Не знаю.

— Чем ему нравится заниматься?

— У нас со Стивом много общего.

— Например?

— Мы любим одни и те же игры. Ему тоже нравится прятаться. Вот только одна вещь: он против моей мамочки. Она ему не по душе. Он прав. В чем-то он прав. Он велит мне не бояться. И быть сильным. Мне становится лучше, после того как я поговорю со Стивом.

— Он предлагает тебе что-нибудь сделать?

— Он предлагал мне сбежать. Сбежать из дома. Говорил, чтобы я не поддавался. Что я не обязан терпеть, когда она орет на меня, дерется и кричит на папу.

— И что же ты? Не сбежал, чтобы посмотреть, что из этого выйдет, а? Пока ты прячешься у себя в голове, он говорит тебе, как себя вести?

— Когда мамочка меня бьет, он велит мне ударить ее в спину.

— Ты пробовал ее ударить?

— Нет.

— Почему?

— Потому что она сильнее.

— А ты когда-нибудь делал то, что предлагал Стив?

— Вроде бы.

— Что?

— Не знаю. Я не смог этого сделать. Может, он был прав.

— Чего ты не смог? Чего?

— Я не смог ее ударить. Не смог сбежать. Он знает, что она меня любит. Я люблю ее, понимаете?

— А Стиви ее любит?

— Нет. Он вообще не хотел с ней связываться. Просто сказал, что она плохая.

— А что Стиви думает о твоем папе?

— Стиви его жалеет. Я тоже.

— А с кем-нибудь еще ты познакомился так же, как со Стиви?

— Нет. Стиви мой второй лучший друг.

— Второй лучший друг. Хорошо. Чем вы со Стиви любите заниматься вдвоем?

— Возимся в грязи, играем в прятки, носимся по улице. Часто ходим на детскую площадку. Нам очень весело вместе. Можно делиться секретами.

Ральф Эллисон слушал Кена со все возрастающим пониманием. Воображаемые друзья — это нормальная часть взросления многих детей. Зачастую ребенок пытается вовлечь в свои игры и родителей, требуя один пирожок для себя и один для друга. Или хочет, чтобы у воображаемого товарища было свое место за обеденным столом. В любом случае дети понимают, что все это понарошку. Воображаемый друг никогда не станет настолько реальным, что ребенок будет ощущать его физическое присутствие, как происходит с реально существующими сверстниками.

Некоторые дети, придумывающие себе друзей, чудовищно одиноки. Нередко они подвергаются оскорблениям, как психологическим, так и физическим. Им не разрешают приводить в дом обычных друзей или же устанавливают для гостей чрезвычайно строгие правила поведения. Воображаемый товарищ становится более реальным. Довольно скоро он оживает в сознании ребенка. И часто совершает поступки, которые самого ребенка пугают. К примеру, если отец бьет сына за любовь к цветам, ребенок может превратить воображаемого друга в «реального» мальчика, который восхищается нежной красотой одуванчика или розы. Тогда отец сможет обидеть лишь вымышленного ребенка, но не настоящего.

В некоторых случаях по мере взросления образ воображаемого товарища становится неизменным, застывшим. Постепенно выдуманный друг становится реальной личностью, живущей в голове ребенка. В психологической терминологии это известно как ригидное эго-состояние: отдельная личность с собственными воспоминаниями и собственным моральным кодексом, зачастую совершенно непохожая на создавшего ее ребенка. В детском сознании складывается новая личность. История, которую доктор Эллисон услышал от Кена Бьянки, мысленно вернувшегося в девятилетний возраст, похоже, описывала превращение вымышленного друга во вполне реального.

— У Стиви есть дом? Дом, где он живет? Где этот дом?

— Стиви живет со мной.

— У него есть своя кровать, или одежда, или шкаф?

— Он спит в моей постели. И носит мою одежду.

— В одежде у него не такие вкусы, как у тебя?

— Ага, немного другие.

— И какие же отличия у вас в одежде?

— Он не заправляет рубашку в брюки, как всегда велит нам мама, ему нравится носить навыпуск.

Для доктора Эллисона прозвенел еще один звоночек. Очевидно, Кену приходится быть хорошим мальчиком. А его воображаемый друг — бунтарь. Мама требует, чтобы Кен одевался как положено. А Стиви носит рубашку навыпуск, чего Кен никогда не посмеет сделать. Естественно, мать увидит это и захочет наказать Кена, но он сможет свалить вину на Стиви, вымышленного товарища, который уже ведет собственную жизнь.

— А ты предпочитаешь заправлять? — спросил доктор Эллисон.

— Ага. Так хочет мама. Она всегда говорит: заправь рубашку.

— Хорошо. Чем еще Стиви отличается от тебя?

— Он свободный. Мама не может его и пальцем тронуть.

— Разве мама его когда-нибудь видела?

— Нет, это наш маленький секрет.

— Значит, она никак не может его наказать, верно?

— Никак. Он это тоже знает.

— Еду Стив тоже предпочитает другую? Он ест вместе с тобой?

— Ага, но школу мы оба терпеть не можем. В школе так скучно. Стиву всегда хочется смыться и пойти играть, и мне тоже. Играть куда веселее.

— А играть интереснее с мальчиками или с девочками?

— Мне — с мальчиками.

— Почему?

— Девчонки слишком привередливые. Вообще они ничего, просто очень слабенькие.

Доктор Эллисон заговорил с Кеном о смекалке. Выяснилось, что Стиви сообразительнее Кена. Врач спросил, почему Бьянки так решил.

— Кажется, будто Стив всегда раньше меня знает, что должно случиться.

— Он предупреждает тебя об опасности или неприятностях?

— Иногда. Он может угадать, когда мама начнет злиться.

— А ты не можешь?

— Обычно нет. Я тупица.

— То есть тебя, как правило, застают врасплох, верно?

— Ага, и тогда мне здорово достается.

Заговорили об играх, и Кен упомянул, что Стиви обожает подшучивать над людьми:

— Ему нравится прятаться за деревом вечером, когда уже стемнело. И если мимо проходят какие-нибудь ребята, он выскакивает и пугает их. Совсем чокнутый.

— А тебе это нравится? Ты бы мог устроить нечто подобное?

— Нет, на это интересно смотреть, но сам я не хочу так делать. Пугать людей не так уж весело.

И снова Эллисон отметил, что Кен предпочитает оставаться наблюдателем, а Стиви совершает поступки, которые можно счесть дерзкими или дурными.

— А ребята действительно пугаются, когда он так делает?

— Ну конечно.

— Они ходят к твоей маме жаловаться?

— Нет, никогда.

Затем Эллисон решил вновь переместить пациента во времени, чтобы узнать о травмах, полученных в более позднем возрасте. Из предыдущих заключений он выяснил, что в тринадцать лет Кена сразила потеря отца. Пока Бьянки все еще находился под гипнозом, Эллисон предложил:

— Теперь начинай взрослеть; тебе сейчас девять лет, отсюда я и начну считать: девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать. Сфокусируйся на тринадцати. Я хочу, чтобы ты рассказал все, что можешь, о своих проблемах в тринадцать лет. Где ты, Кен? Где ты живешь? Что ты делаешь?

Кен сообщил, что живет в Рочестере на Джей-стрит. Он только что окончил восьмой класс, но с успеваемостью у него не очень. Врач спросили, что его беспокоит.

— Мама и папа, — признался Кен. — И соседи сверху. Соседи сверху вечно ругаются. И мама с папой тоже. Весь этот дом… все только и делают, что ругаются. Люди сверху постоянно ссорятся с моими родителями.

— Тебя это как-то затрагивает?

— Меня с души воротит. Противно, знаете ли, когда все вокруг беспрестанно собачатся.

Кен рассказал, что во время ссор он тихонько сбегает из дома и отправляется гулять. Ходит в гости к друзьям. Затем доктор Эллисон спросил про Стиви. Когда Кен ответил, что Стиви все еще здесь, врач поинтересовался, как он поживает.

— Он на меня сердит.

— За что?

— Он не понимает, как я все это выношу. Всю эту ругань. И почему я еще не сбежал. Думаю, мы со Стиви теперь уже не лучшие друзья.

— Что же случилось с вашей дружбой?

— Не знаю. Я редко вижусь со Стиви. Мы вроде как разбежались.

— Куда он ушел?

— Далеко.

— У вас была прощальная вечеринка или… он уехал на корабле, в самолете или в машине…

Психиатр пытался выяснить, куда именно исчез Стиви: действительно ли Кен ощущал его физическое отсутствие, или же воображаемый приятель всего лишь удалился в другую часть его сознания? Он не мог задать такой вопрос Кену напрямую, не подведя его к ответу.

— Нет, мы просто разошлись. Я просто… Однажды его не стало, вот и все. Он иногда возвращается, но это уже не то. Мы с ним так дружили…

— Он изменился, и поэтому теперь с ним трудно дружить?

— С ним уже не так весело. Он плохой. Все плохие, и мой лучший друг тоже. Не знаю, почему.

— Тебе тринадцать лет. Ему тоже тринадцать, или он старше либо моложе тебя?

— Тринадцать.

— Он… э… уже интересуется девочками?

— О да.

— В каком смысле?

— Они ему нравятся.

— Так же, как тебе, меньше или больше?

— Мне они нравятся, потому что они девочки. Он мне рассказывает, что ему нравится их обижать.

— Зачем?

— Не знаю. Он ловит кайф. Думает, что это круто. Тут я его совсем не понимаю.

— А как он их обижает?

— Бьет. Он мне рассказывал, как однажды толкнул девчонку, и она упала прямо на тротуар.

Тем, кто незнаком с гипнозом, возрастная регрессия зачастую кажется мифом. А в действительности это лишь способ сфокусировать сознание на узком участке памяти — в данном случае одном годе из жизни человека. Субъект, вспоминающий события своей жизни, нередко говорит так же, как говорил в том возрасте, что показывает, насколько глубоким может быть повторное проживание пережитого. Между тем неоднократные исследования специалистов в этой области доказали, что воспоминания, изложенные подобным способом, истинны. Чувства, испытанные в том возрасте, тоже соответствуют действительности: субъект часто стремится признаться в вызывающих смущение мыслях, которые во взрослом сознании подавляются.

Доктор Эллисон решил перейти к смерти отца Кена. Подросток переживал горе типичным для себя образом: он чувствовал себя покинутым. Первые его слова были:

— Зачем он меня бросил?

— Как он тебя бросил? — уточнил Эллисон.

— Зачем он меня бросил? — продолжал настаивать Кен.

— Сначала объясни, как он тебя бросил.

— Он умер.

— Расскажи, что произошло.

— Он просто ушел на работу и умер.

— Что происходило в то время между тобой и твоим другом?

— Я совсем не виделся со Стиви. Не знаю, куда он делся. Иногда мне казалось, что он вернется, но его не было.

— А когда отец умер, ты видел Стиви?

— Нет.

— Нет?

— Я больше никогда не видел Стиви.

— Как ты думаешь, почему твой отец умер?

— Богу он был нужнее, чем нам. Бог ничего не понимает. Папа был мне действительно нужен.

— Ладно, у Бога, наверное, есть свои причины, но мы их не знаем, правда? Ты стал ужасно одинок, верно? Вы остались вдвоем с мамой?

Рыбалка, на которую ездили Кен с отцом, стала наивысшей точкой их отношений. Мужчина и мальчик остались вместе, наедине и впервые по-настоящему говорили друг с другом. Даже забытые новые ботинки Кена не омрачили им удовольствия. Ведь через несколько дней можно было вернуться и забрать их.

Когда отец снова пошел на работу, теплота недавно испытанной родственной близости по-прежнему согревала Кена. Дома в Рочестере они мало общались из-за занятости отца, но Кен уже предвкушал новые совместные поездки. Это лишь усилило потрясение подростка, когда он узнал, что отец скончался на работе от сердечного приступа, и надежда на продолжение отношений рухнула в одночасье.

Беседа продолжалась; Кен сокрушался, что Стиви тоже его бросил. Затем он рассказал о своих чувствах к матери:

— Она хочет, чтобы я сидел дома. А я не папа. Я постоянно твержу ей, что я не папа. Я всего лишь мальчик.

— То есть она пытается добиться от тебя того же, чего требовала от твоего отца? Она перестала тебя бить и указывать, что тебе делать?

— Нет, по-прежнему бьет. И указывает, что делать. Без ее разрешения мне даже на улицу не выйти.

— Появился ли у тебя еще один друг вроде Стиви? — задал вопрос Эллисон. Если у Кена действительно расщепление личности, как подозревал психиатр, то, возможно, в результате потрясения образовалась новая личность, призванная облегчить стресс от потери отца.

Эллисон решил переключить сознание пациента на настоящее время и попросить разрешения поговорить со Стивом. Однако сначала ему хотелось успокоить тринадцатилетнего Кена, который переживал горе утраты, как любой другой ребенок.

— Твоего папы больше нет, — сказал доктор Эллисон, — но он очень тебя любил. И сейчас любит. Я уверен, Господь позволяет папе присматривать за тобой и помогать тебе всеми возможными способами. Он только начал становиться для тебя настоящим отцом и, несомненно, скучает по тебе не меньше, чем ты по нему. Возможно, ты сумеешь его услышать. Думаю, он явится тебе, чтобы немного поболтать. Может, он поделится с тобой толикой мудрости и здравомыслия, толикой своего умения справляться с трудностями, кто знает. Ведь я уверен, что он тоже по тебе скучает.

Перемещая Кена в более позднее время, доктор Элли-сон оставил тринадцатилетнего мальчика плакать и тосковать по отцу, который уже никогда не вернется. Но в процессе переключения сознания Кена на нынешнее время случилось то, чего никто не ожидал. Врач попросил у Кена разрешения поговорить со Стивом, и вдруг Бьянки вскочил с места и бросился на Джона Джонсона — социального работника, который также управлял видеооборудованием.

Шокирующая перемена! Разница между Стивом и Кеном была примерно такой же, как между Кларком Кентом и Суперменом. Стив / Кен заорал:

— Ты! Ублюдок, ты добиваешься, чтобы я оставил его в покое!

Поскольку субъект находился под гипнозом, доктору Эллисону все же удалось сохранить контроль над ситуацией. Твердым, повелительным тоном без тени паники он произнес:

— Не смей.

Про себя врач молился, чтобы внушение сработало, иначе мог серьезно пострадать человек.

— Козел! — выкрикнул Стив, возвращаясь на место.

Приказ Эллисона и присутствие в комнате нескольких мужчин возымели свое действие.

— Как ваша фамилия?

— А твое какое дело?

— Просто пытаюсь выяснить, с кем я говорю. Вы знаете, кто я? Сколько вам лет, Стив? — Несмотря на внутреннюю дрожь, психиатр сохранял спокойный тон.

— Что ты пишешь? Чертову книжку? — Голос Стива звучал враждебно, дерзко. Однако физически он расслабился.

— Нет, заключение для судьи. Он попросил меня побеседовать с вами.

— В задницу! Его и спрашивай, сколько мне лет.

— Я знаю, что Кену двадцать семь.

— К черту этого урода. Пошел он…

Кен никогда не сквернословил; его мать этого не одобряла. Стив же ругался буквально через слово.

Несколько минут собеседники препирались. Наконец Стив отпустил реплику, за которую Эллисон мог зацепиться, чтобы продолжать выяснять его настроения.

— Ну его на хрен… И мамашу его туда же. Чертова сучка.

— Та еще ведьма, правда? — подзадорил Эллисон Стива / Кена.

— Чертова сучка, вот она кто. Понимаете, он… он до сих пор лебезит перед ней, лижет ей задницу. Понимаете, суть в том, короче, что я не могу выйти наружу, но я же вижу, что он делает, — блин, приятель, пора уже ему прозреть, знаете ли. Он просто… Я хочу уйти, смыться, пошло все на хрен — и точка. Просто я лучше него.

Эллисон чуть было не рассмеялся, услышав последнюю реплику. Если Кен Бьянки действительно заслуживает обвинения в беллингхемских и лос-анджелесских убийствах, то именно личность Стива за последние несколько лет совершила множество жутких злодейств.

Но желание смеяться тут же пропало. Эллисон опасался и дальше настраивать против себя Стива / Кена. Он предположил, что Стив сам навлек на себя неприятности, на что тот возразил:

— Это Кен попал в переделку. Ну да… я, блин, убил тех баб. Понимаете? Чтобы проучить их, чтобы показать ему, что он не может мной помыкать.

— Каких баб?

— Да тех двух потаскушек, белобрысую и брюнетку.

— Здесь, в Беллингхеме?

— Ну да.

— Зачем?

— Ненавижу чертовых шлюх.

— Почему именно этих? Ведь вы с ними даже не знакомы.

— Он их знал.

— Да? Я думал, он знал только одну, и то немного.

— Он знал одну. Другая просто под руку подвернулась.

Эти шлюхи жутко тупые. Вам не понять.

— Я как раз пытаюсь понять.

Эллисон стал расспрашивать, как Стив их убил, поскольку врача попросили не только проконсультировать судью, но и собрать факты. Эти беседы были призваны помочь Дину Бретту лучше понять своего подзащитного и решить, как лучше вести дело.

— Задушил, — был ответ.

— Чем?

— Ясно же, чем.

— Чем? — повторил Эллисон.

В уголовном деле признание стоит немногого, пока подозреваемый не опишет подробности, которые не появлялись в прессе.

— Я задушил их чертовым проводом. Легко.

— Вы принесли провод с собой или нашли там?

— Не-а, принес с собой.

— Где вы его взяли?

— У себя в подвале.

— Почему вы привезли девушек именно туда? Как вы их заманили?

— Ой, да это фигня, приятель. Понимаете, он же такой недоумок. Я просто… Он ушел — я пришел. Всем позвонил. Узнал ее номер, позвонил Карен. Договорился, чтобы она взяла с собой подружку.

— Сколько вы им предложили?

— Пару сотен баксов.

— Оплата довольно высокая.

— Это была приманка, сечете? Платить-то я не собирался.

— Не собирался? Вот почему друзья удивлялись, что девушкам предложили столько денег. Почему именно тогда вы пошли на убийство?

— Потому что я пытался… изо всех сил пытался вырваться, уйти к себе, ясно? Понимаете вы это?

— Куда «к себе»?

— К себе. Кен пропащий. А я ухожу к себе, в мир, где я, блин, смогу делать, что захочу.

— А что скажете насчет его подруги и ребенка?

Стив заявил, что презирает все, что имеет отношение к жизни Кена. По мере того как доктор Эллисон продолжал задавать вопросы, Стив дал еще одно указание на то, что он может являться одной из личностей расщепленного сознания. Зачастую у индивидов с подобным расстройством жестокая личность не отличается реалистическим взглядом на мир. Ей кажется, что жизнь бесконечна, и если уничтожить другую, истинную личность, то можно обрести бессмертие. Эта убежденность проявилась и у Стива, когда доктор Эллисон спросил:

— Чего вы надеялись достичь убийством девушек?

— Убрать его с дороги!

— И что же потом случилось?

— Ничего, блин, со мной не случилось.

— Как вы надеялись избавиться от Кена? С помощью смертной казни? Или он должен был исчезнуть по-другому?

— Он исчез бы по-другому.

— А вам не приходило в голову, что это тело по закону могут предать смертной казни? За убийство первой степени?

— Ну и что?

— Но ведь тогда его жизнедеятельность прекратится, разве не так?

Очевидно, мысль о том, что в случае уничтожения тела он и сам перестанет существовать, застала Стива врасплох.

— Пожалуй, — медленно проговорил он.

— Вы думали об этом, прежде чем убили девушек?

— Да какое там, на хрен!

— Как по-вашему, правильно или нет было убивать их? Что вы об этом думали?

Дин Бретт весь обратился в слух, ожидая ответа. Один из аспектов ходатайства о признании невменяемым заключается в том, понимает ли подсудимый разницу между «правильно» и «неправильно». Доводы в пользу защиты увеличились, когда Стив произнес:

— Как же, на хрен, неправильно? Разве неправильно расправиться с парой грязных шлюшек?

— Почему вы считали, что это правильно?

— Да потому что мир станет чище.

— Вы понимали, что закон запрещает убивать девушек?

— К черту закон. Закон — бумажка, которой только подтереться.

— А вы понимали, что в этой бумажке прописана смертная казнь за убийство?

Стив / Кен устало ответил:

— Я знаю.

— Вы это знали?

— Бред собачий.

— Вы знали, что в штате Вашингтон существует закон, запрещающий убивать девушек?

— К черту. Нет! Довольны вы теперь?

— Я просто задал вопрос.

По мере продолжения разговора вопросы злили Стива все больше и больше. Затем Эллисон вернулся к теме Лос-Анджелеса и Анджело Буоно. Про кузена Бьянки заявил, что «ему такие по нутру», и психиатр поинтересовался, почему.

— Просто он… Плевать ему на жизнь. Это круто. То есть на жизнь других людей. Ему начхать. Круто. Так и надо.

— Угу… Он кого-нибудь убил?

— Да…

— Многих?

— …да, убил. Пять девчонок.

— Вы видели, как он их убивал?

— Ну еще бы.

— Вы уверены, что это он убил тех пятерых?

— Без всякого сомнения.

— А вы кого-нибудь там убили?

— Да.

— Скольких?

— Четверых.

— Ладно, всего девять. Может, там был еще один убийца?

Бьянки ответил, что не было, а потом начал припоминать события того года, когда происходили преступления. Он упомянул, что убийства начались, когда он съехал от Анджело. Также он объяснил, что провода, которыми душили жертв, они клали в пластиковые пакеты и выбрасывали на помойку.

Хотя на первом сеансе с доктором Эллисоном Бьянки рассказал лишь о девяти убийствах, последующие его показания в полиции свидетельствовали, что он принимал участие во всех десяти преступлениях, совершенных в Лос-Анджелесе Хиллсайдским душителем. В некоторых случаях имелись неопровержимые улики — сохранившиеся вещи жертв, например кольцо Йоланды Вашингтон. Показания Бьянки по другим жертвам подтверждались лишь косвенными доказательствами. В конце концов в Калифорнии Бьянки могли обвинить только в пяти убийствах, за которые ему грозили пять пожизненных сроков.

Поговорив о роли Бьянки в преступлениях, Эллисон сменил тему и спросил, каким образом к убийствам оказался причастен Анджело Буоно.

— Откуда мне знать, приятель. Понимаете, он ведь… ну… из тех, кого легко пустить по заданной программе, врубаетесь? Я подбросил ему идею, и он принялся за ее выполнение. Мне такие ребята по нутру.

— Ладно, как вы с ним задумали первое убийство?

— Просто сидели однажды, трепались. Я и спросил, убивал ли он когда-нибудь. Он-то считал, что говорит с Кеном. Да он вообще об этом не думал. Отвечает: не знаю, а зачем тебе? Я говорю: ну интересно же, на что это похоже. А он: понятия не имею. Я говорю: знаешь, надо как-нибудь попробовать. Он отвечает: ладно, конечно. Вот мы и попробовали.

— Скоро?

— Через неделю-полторы.

— Кто и кого убил?

— Первую бабу прикончил я.

— Кто она была такая?

— Какая-то черномазая потаскушка. Не помню, как звали. Кому, на хрен, нужны эти имена.

— Где вы ее подобрали?

— В центре.

— Как вы с ней познакомились?

— Она была проституткой. Анджело катался по району и снял ее. Я ждал на улице. Он подвез ее к тому месту, где я стоял, и я сел в машину. Мы поехали на шоссе. Я ее трахнул и убил. Мы выкинули тело, вот и все. Фигня.

Эллисон понял: они только что услышали признание в убийстве Йоланды Вашингтон. Затем он спросил, кто убил вторую жертву.

— Анджело.

— Вы были с ним?

— Он и сам отлично справился.

Эллисон начал расспрашивать о деталях и многое узнал о калифорнийских жертвах: как девушек сначала заставляли раздеваться, а затем насиловали и убивали. Бьянки описал убийство Дианы Уайлдер и Карен Мэндик, пояснив, что разлучил подруг, затем убил каждую по очереди, а когда все было кончено, отнес тела в машину. Все детали совпадали с тем, что уже было известно полиции.

Наконец мучительная беседа со сквернословящим на каждом шагу Стивом осталось позади. Доктор Эллисон получил достаточно информации для постановки предварительного диагноза — расщепление личности — и достаточно доказательств, чтобы убедить Дина Бретта: его подзащитный действительно виновен во вменяемых ему преступлениях. Психиатр вывел Бьянки из гипноза.

Кен ничего не помнил, но очень удивился, что у сигарет, которые он курил, оторваны фильтры. Стива, заядлого курильщика, фильтры раздражали. Кен, напротив, не выносил сигарет без фильтра. На протяжении всего сеанса Стив, перед тем как закурить очередную сигарету, отрывал у нее фильтр. Кроме того, Стив передвинул пачку с того места, где Кен оставил ее в начале введения в гипноз. Шок, вызванный оторванными фильтрами и перемещением пачки сигарет, стал новым доказательством провалов в сознании. Однако пока доктор Эллисон решил не посвящать Кена в подробности разговора со Стивом.

Беседа Эллисона с Бьянки продолжилась на следующий день, 19 апреля 1979 года. Кен плохо спал ночью и рассказал врачу о своем сне, который он записал, когда проснулся:

— Я играл со своим близнецом. Не похожим на меня. То ли на Равена-стрит, то ли на Вилла-стрит. Мы носились по улице, играли, смеялись. Отлично проводили время. Мы были еще маленькие. Наша мама вышла на наше крыльцо и позвала меня домой. А брата не позвала. Я вошел и попытался объяснить, что он все еще внутри… снаружи. Она не дала мне закончить. Влепила пощечину и отправила меня в комнату.

Бьянки добавил, что называл своего близнеца по прозвищу — Стикс. И признался, что сам не понимает, почему. Затем Кен сообщил, что уже видел его в других снах. Обычно во сне они были детьми и играли друг с другом. Не то чтобы они были друзьями, но и не врагами. Потом Бьянки описал сны, которые повторялись в последние годы:

— Когда я вижу папу, он настолько реален, что когда я… просыпаюсь, мне чудится, будто все это было на самом деле. Словно память о том, что ел на ужин вчера вечером. Сон настолько реален, что это будто действительно было, понимаете?

В общем, как и с вчерашним ужином, вы будто знаете, что это по-настоящему. Но именно такое чувство у меня и было. И с ним же я проснулся сегодня утром. Я сделал то, что вы мне велели. Вчера вечером положил блокнот у кровати, перед тем как лечь спать… Я всегда кладу его рядом с кроватью, чтобы, когда проснусь, можно было сразу записать сон. Я могу прочитать, что написал, а потом мы это обсудим.

Доктор Эллисон согласился, и Бьянки начал читать:

— Я поднимался по лестнице в доме. В большом доме. На верхней площадке была дверь. Я потянулся к ручке, дверь неожиданно распахнулась, и там стоял мой близнец. Он бросился на меня. Мы начали драться. Мне удалось свалить его на пол и сесть сверху. Я велел ему убираться из моей жизни. Почему он вечно ко мне лезет? Он ответил, что хочет поговорить. Я не спешил. Он заверил меня, что постарается быть благоразумным. Мы взяли стулья и сели. Ноги у него дрожали. Я спросил, кто он такой. Старый друг, ответил он. Я сказал, что он мне не друг. Он возразил, что мы давние друзья, но я, наверное, забыл об этом. Я спросил, как его зовут. Он сказал: Стив. Стив, а фамилия? Уокер, ответил он. Ноги у него по-прежнему дрожали. Я спросил что-то вроде: зачем он меня так достает? Он заявил, что я его разочаровал. Не понимаю, ответил я. Он сказал: мы столько лет были вместе. А теперь ему все это надоело, особенно моя мама. Я возразил: она и твоя мама тоже. А он: ну вот еще, вовсе нет. Он сказал, что мне следовало дать ей сдачи много лет назад. Я ответил, что не могу. Только не маме. Он начал злиться. Я сказал: лучше не надо. Я его больше не боялся. Мне было его жаль.

Он сказал: мое спокойное отношение его так бесит, что мы с ним перестали быть друзьями много лет назад. И добавил, что с тех пор изредка возвращается, а как только ему удастся, он сразу меня прогонит. Сначала, по его словам, он приходил мне помочь, но потом так разозлился, что не раз пытался прогнать меня. Но не сумел, поэтому решил делать все возможное, чтобы меня прогнали другие люди.

Я ответил, что не понимаю, как он собирается меня прогонять. Стив сказал, что может занимать мое тело на какое-то время: на минуту, на день. Так он и делает, и совершает разные ужасные поступки, а потом уходит, чтобы подставить меня.

Я поинтересовался, какие такие поступки он совершает. Он встал и начал расхаживать по комнате. Подошел и положил мне руку на плечо. Она была холодной. Он сказал: парень, тебе с этим не справиться. Я ответил, что могу справиться куда лучше, чем он думает. Он походил еще немного. Потом потребовал, чтобы я ушел. Я сказал ему, что не уйду, пока он не расскажет, а уж потом я подумаю, уходить мне или нет. Он сказал: жизнь не такая, какой я себе ее представляю. В ней нет никаких правил. Надо всегда поступать по-своему. Он сказал, что хочет изолировать меня от людей, к которым я обращаюсь за помощью. Если впредь я буду его слушаться и позволю ему помогать мне, мы снова станем друзьями. Он расхаживал с правой стороны от меня. Сказал, что не обидит моего ребенка. Я разозлился, вскочил и схватил его. Я заявил, что он мне не нравится. Потом толкнул его, и Стив оказался на свободе. Я бросился за ним, хотел было снова схватить, и вдруг он исчез. Я ощутил легкий прохладный ветерок, который постепенно становился теплым. Тут я проснулся. Это… к окошку подошел Ларри и сказал мне, что завтрак…

— И все это было очень реальным?

— Да, таким же… таким же реальным, как мои сны про папу.

— Что вы сами об этом думаете?

Бьянки немного помолчал.

— Я бы сказал, что встретился с врагом — с личностью, которая мне противостоит. Я… я уже говорил вам, что эта… этот человек из второй части сна, который я описал в утренних заметках… Мне кажется, судя по всему, и в первой части сна, и во второй ко мне приходил один и тот же человек, хотя во второй раз он был старше. И еще… только в первом сне у нас были хорошие отношения, а дальше началось жестокое противостояние.

Беседа, которую доктор Эллисон провел с Кеном Бьянки, была обычным делом в его практике; психиатр не раз слышал подобные вещи, когда наблюдал пациентов с расщеплением личности. Полученная информация лишь подтверждала диагноз. Но когда записи попали в руки лос-анджелесской полиции, детективы тут же заинтересовались именем и фамилией, которые упомянул Бьянки, — Стив Уокер. Как известно, большинство людей берут вымышленные имена из реальной жизни и собственного опыта. Многие используют имена членов семьи или вариации собственного имени. Если «Стив Уокер» окажется реальным человеком, имеющим какое-либо отношение к жизни Кена Бьянки, тогда в глазах сыщиков подозреваемый превратится в симулянта и будет не бедолагой, страдающим диссоциативным расстройством личности, а чрезвычайно умным и уверенным в себе преступником. Полиция еще ранее заподозрила, что Бьянки изучал истерическую диссоциацию, или расщепление личности, по имевшимся у него книгам по психологии, а затем разыграл спектакль, пытаясь убедить окружающих, что в убийствах повинен недуг.

Прошло несколько недель, прежде чем детективы сумели добыть доказательства, опровергающие выводы доктора Эллисона. Прорывом стало обнаружение настоящего Стива Уокера. Это был молодой магистр психологии, который работал на Фермерском рынке, поскольку не сумел найти работу по специальности. Уокер откликнулся на поданное Кеном Бьянки объявление в газете: «Требуются психологи для работы в клинике».

Детективы сумели по кусочкам собрать всю историю: Бьянки выдал себя за врача, набирающего персонал для работы в клинике. Одно из заявлений поступило от Стива Уокера, психолога по образованию. К резюме прилагалась копия диплома колледжа, где было достаточно данных, чтобы Бьянки смог обратиться в это учебное заведение, выдав себя за Стива Уокера.

Согласно материалам следствия, руководству колледжа Кен сообщил, что он («Стив Уокер») выжил после ужасного пожара. Ему удалось выбраться из дома целым и невредимым, но, к несчастью, диплом сгорел. Бьянки запросил дубликат, но без имени и фамилии. Поскольку оригиналу все равно присвоены уникальные данные, объяснил он, ему бы хотелось, чтобы «копию» заполнил профессиональный каллиграф. Эта просьба отнюдь не являлась из ряда вон выходящей: выпускники часто запрашивали дубликаты дипломов — как правило, их вешали на стену в кабинете. Поэтому желание заполнить документ каллиграфическим почерком не выглядело странным. Дубликат выслали без вопросов.

Вписав в диплом собственное имя, Бьянки повесил его в кабинете своей консультационной службы.

По мнению следователей, эти факты опровергали историю, которую Бьянки изложил Эллисону. Еще одним доказательством могли служить заглавия книг по психологии, найденных в беллингхемском доме Бьянки: «Справочник по общей психологии», «Психоанализ и поведенческая психотерапия», «Современная клиническая психология», «Диагностическое психологическое тестирование», «Лечение шизофрении у молодых мужчин» и другие.

Впрочем, многим не верилось, что Бьянки мог «разыграть» расщепление личности благодаря изучению книг. Ни один даже самый талантливый актер не сумел бы двадцать четыре часа в сутки притворяться, что у него диссоциативное расстройство. Реакции Бьянки на различные стрессовые ситуации за последние несколько лет фиксировались со всей возможной полнотой, и крайне неправдоподобно, чтобы человек с неизменным успехом вводил в заблуждение окружающих на протяжении столь долгого срока.

У экспертов-психологов, беседовавших с Бьянки, нашлись и свои сомнения. Доктор Уоткинс, выступавший автором раздела одной из вышеупомянутых книг по психологии, считал, что Бьянки не понимает сути текста. Более того, коэффициент интеллекта (IQ) у Бьянки составлял примерно 116 — то есть выше среднего. Согласно исследованию, проведенному среди студентов-психологов, этот показатель значительно ниже, чем минимально необходимый для успешного освоения курса психологии на уровне колледжа.

Вероятно, более всего дискредитировали версию «притворства по учебникам» показания Келли Бойд о читательских привычках ее гражданского мужа. Она сообщила, что на протяжении всего времени их совместной жизни он ни разу не держал в руках книжки. Келли считала, что книги по психологии — это его старые учебники, по которым он занимался еще до знакомства с ней. Впрочем, поскольку убийства в Лос-Анджелесе начали происходить, когда Бьянки уже жил вместе с Бойд, логично предположить, что Кен изучил бы эти книги еще до подготовки к убийствам, если заранее собирался создать себе алиби посредством симуляции душевного расстройства или расщепления личности.

Многие репортеры считали, что версию еще значительнее дискредитирует книга о шизофрении — недугу, который часто называют раздвоением личности. На самом деле шизофрения вызвана химическим дисбалансом, заставляющим больного неадекватно реагировать в различных обстоятельствах. Шизофреник слышит голоса, но он скорее допустит, что они исходят с Марса, а не звучат в его собственной голове; бывают и другие проявления болезни. Часто симптомы исчезают после применения лекарственной терапии, способной компенсировать нарушенный химический баланс в организме. Поведение Бьянки резко отличалось от симптомов шизофрении, описанных в вышеупомянутой книге. Однако репортеры, как и многие другие, попросту перепутали шизофрению с расщеплением личности.

Проводя беседу с Бьянки, Ральф Эллисон ничего не знал про Стива Уокера. Он не думал ни о расследовании, ни о его перспективах. Психиатр сочувствовал сидящему перед ним молодому человеку с тяжелым душевным расстройством. Он хотел дать Кену Бьянки шанс на нормальную жизнь, даже если он проведет оставшиеся годы за решеткой. В результате врач предпринял терапевтические меры, из-за которых перед другими специалистами впоследствии представал совсем не тот человек, каким Бьянки был при аресте. Душевное состояние Кена стало совершенно иным, соответственно чему менялись и диагнозы, которые ставили ему после Эллисона.

Единственный способ вылечить пациента с расщеплением личности — разрушить стену между нормальными эго-состояниями, которые превратились в ригидные (застывшие) отдельные личности из-за ужасов, пережитых больным в детстве. Одна из техник заключается в том, чтобы научить пациента на практике общаться с самим собой. Тогда Кен встретится со Стивом, чему доктор Эллисон и решил поспособствовать. Также он постарался объяснить Бьянки суть расщепления личности, что позднее вызвало нарекания других врачей: они сочли, что Ральф закрепил это представление в сознании Бьянки, хотя диагноз был неточен. Как бы то ни было, доктор Эллисон руководствовался исключительно благом пациента, невзирая на возможные проблемы с законом.

— Вы должны осознать главное: что вы… в общем, вы сами создали его [Стива] в качестве воображаемого друга, — объяснял доктор Эллисон. — Я установил это из нашей вчерашней беседы. Потому-то вас и беспокоил именно тот дом, именно тот возраст [девять лет], что тогда это все и случилось. И совершенно ясно, что мы получили идеальное описание условий появления Стива. Вы спрятались под кроватью, мать кричала на вас, била, и вам некуда было бежать, кроме как в собственный разум. И вот вам на помощь явился друг. Поэтому он стал вашим приятелем, вашим спутником, вашим защитником и предлагал вам свои способы противостоять матери. Однако вам ни один из этих способов не подходил. По крайней мере, с вашей точки зрения.

Эллисон продолжал:

— Он сделался вашим тайным другом, который мог подкидывать вам идеи, хотя ни одну из них вы не могли реализовать. Так продолжалось все детство. Никаких проблем не возникало, и ваша мать не замечала ничего странного.

— Да, не замечала, — подтвердил Бьянки.

— Понимаете, его присутствие никак не влияло на вашу жизнь. У вас был воображаемый друг, что, в общем-то, совершенно нормально: дети часто выдумывают себе приятелей, а когда психологические проблемы проходят, исчезают и вымышленные друзья. Но в вашем случае мать никуда не делась и не изменилась.

— Она осталась прежней.

— И вы не изменились. Затем, когда вам было тринадцать, умер ваш отец — это следующий возраст, который вы [под гипнозом] отметили движением указательного пальца. В результате ваши взаимоотношения с матерью трансформировались: она стала еще больше подавлять вас. А Стив с того момента еще сильнее невзлюбил ее, но вы ничего не могли с этим поделать. О более поздних событиях я судить не могу, потому что не вдавался в подробности последующей жизни и не знаю, за счет чего он приобрел такую силу. Позднее вы в любое время сможете сами разобраться. Но Стив продолжает существовать, превратившись из вашего воображаемого друга в того, кто совершил все эти ужасные преступления, на которые вы не пошли бы.

— Словно Джекилл и Хайд.

Детективы кипели от злости, слушая запись вышеприведенной беседы. Доктор Эллисон попросту предоставил Кену Бьянки краткое руководство, как притвориться душевнобольным и получить законное оправдание своим злодействам. Пусть у Бьянки и в самом деле расщепление личности — полицейские в этом сомневались, но все же допускали такую возможность. Однако с того самого момента, когда доктор Эллисон вышел от Бьянки, достоверное освидетельствование стало невозможно. Если Кен симулянт, он взял на вооружение еще больше уловок, чем знал прежде. Если же он и впрямь страдает диссоциативным расстройством личности, то доказать это в суде отныне будет крайне затруднительно.

Эллисон между тем продолжал:

— Вы должны помнить одну вещь. Поскольку вы сами создали Стива, значит, вы сильнее него. Создатель всегда сильнее своего создания. Но только в том случае, если вы выбьете почву у него из-под ног. И Стиву это тоже известно, даже если он не хочет признавать вашу силу.

— Он понимает, что я сильнее. Поэтому он и… и появился, чтобы поговорить со мной.

— Он не победит вас, если вы сами ему не позволите. В ваших силах начать войну. Он ее не выиграет, потому что по природе своей он слабее… Вы единственный источник его силы. Если вы не будете питать его энергией, а сами заберете энергию у него, он сдуется как воздушный шарик. Вы перекроете кислород — и ему нечем будет дышать.

— Знаете, когда все это началось, мне и в голову не приходило, что я сам его создал. Конечно, тогда я не…

— Тысячи детей придумывают себе друзей. В большинстве случаев через год-другой вымышленные спутники исчезают сами собой. Но если ситуация в семье не улучшится, вы будете по-прежнему в нем нуждаться, и он останется.

Беседа продолжилась, и Кен узнал, как напрямую разговаривать со Стивом. Наступление на ригидное эго-состояние продолжалось.

Наконец первая встреча подозреваемого и психиатра закончилась. Правильно ли поступил доктор Эллисон, нет ли, это необратимо изменило ход дела.

20 апреля в Беллингхем вернулся доктор Уоткинс. Кен уже добился большого прогресса в понимании себя, и ему был предложен тест Роршаха — известная методика исследования личности по ассоциациям, которые вызывают у испытуемого симметричные чернильные пятна на специальных карточках. Хотя профессиональная интерпретация теста Роршаха требует длительного анализа, выявить ключевые элементы в ответах Бьянки способен даже неспециалист. Стив и Кен (которых посредством гипноза тестировали по отдельности) дали совершенно разные ответы. Версия о расщеплении личности подтвердилась. Например, на двух из предложенных карточек Стив рассмотрел «шлюх, лежащих рядом» и «кошку, сбитую автомобилем». Кен же видел людей, танцующих на дискотеке, «двух собак над одной косточкой» и т. п.

Еще один любопытный эксперимент заключался в том, что Стиву дали просмотреть фотографии большого количества женщин, в том числе жертв. Он стал идентифицировать их по специфическим признакам, знать которые мог лишь убийца. Одна из женщин, по его словам, брила волосы на лобке, — это была Йоланда Вашингтон. Затем Стив начал указывать, каких девушек убил он сам, а каких — предположительно Анджело. Он по-разному характеризовал снимки, благодаря чему Уоткинс получил полную картину смерти каждой из жертв. Это было очередное доказательство расщепления личности, однако оставалось еще множество вопросов.

Глава 10

С момента ареста Кена Бьянки лос-анджелесские полицейские трудились не покладая рук. Теперь, с появлением новой информации, можно было более подробно восстановить картину жизни, которую Бьянки вел в Лос-Анджелесе. Помимо прочего, его подозревали в причастности к сутенерству и вымогательству.

Следствие вышло на двух местных девушек-подростков, Бекки и Сабру, которые рассказали, что работали на Кена и, видимо, на Анджело. По меньшей мере одна из девиц состояла в любовной связи с Анджело, и они согласились работать на него в качестве проституток. Кен предположительно искал для девушек клиентов, в основном действующих и бывших глендейлских чиновников и крупных предпринимателей.

В ходе бесед полицейских со знакомыми Анджело Буоно всплыли эксцентричные подробности его жизни. Единственный сын Анджело родился в браке, расторгнутом в день заключения. Причиной развода в 1963 году стало причинение физических страданий. Нынешней супруге Буоно, с которой они поженились 29 марта 1978 года, на тот момент был двадцать один год, тогда как ему — сорок три. Она была студенткой из Гонконга, приехавшей по обмену; после того как предполагаемая преступная деятельность Буоно получила огласку, его жена переехала к родителям.

Клиенты мастерской Буоно характеризовали его как высококвалифицированного и старательного мастера. У себя дома, где не было ни кухни, ни дверей, он тоже поддерживал безукоризненную чистоту. Питался Анджело в столовых и порой откалывал сомнительные выходки вроде демонстрации случайным посетителям порнографических фотоснимков женщин, с которыми он встречался. У него вечно толклись молоденькие девицы; некоторые из них, по-видимому, время от времени жили под его крышей.

Автомобильную наклейку с гербом округа Лос-Анджелес Бьянки, по-видимому, достал с помощью окружного чиновника. Последний заявил, что Кен выпросил ее, чтобы наилучшим образом представить банку свою подержанную машину. Наклейка позволяла парковаться в неположенных местах без риска получить штраф. Впрочем, другие свидетели утверждали, что наклейка появилась после посещения этим чиновником вечеринок с участием двух вышеупомянутых проституток.

В другой раз Бьянки и, предположительно, Буоно подсунули шестнадцатилетнюю путану некоему юристу, а потом принялись шантажировать его. Вместо того чтобы заплатить, юрист нанял несколько крепких ребят из мотоциклетной банды, чтобы те пригрозили вымогателям. Байкеры произвели нужное впечатление, и попытка шантажа провалилась.

Некоторые подробности раскрывал сам Бьянки во время бесед с психиатрами и психологами, привлеченными к делу. В мае 1979 года он встретился с доктором Мартином Орном с факультета психиатрии Пенсильванского университета — известным специалистом по гипнозу, который, помимо прочего, привлекался в качестве эксперта со стороны обвинения к делу Патрисии Херст.

Во время общения с Орном Бьянки начал рассказывать о калифорнийских убийствах. Он упомянул девушку, пришедшую в мастерскую Буоно, чтобы что-то купить:

— Кажется, она присматривала чехол для сиденья или что-то в этом роде, потому что машина у нее была довольно новая. Маленькая такая… оранжевая или красная, по-моему, «датсун». День уже заканчивался. Явился Стив, поздно, после ужина, что ли. Анджело как раз разговаривал с девушкой. Она, по-видимому, искала работу, вот он и говорит: могу вам помочь. Я вошел… схватил ее… Я вошел и схватил… ничего не говоря… схватил за горло… Анджело встал… сходил за веревкой… связал ее, вставил кляп… — Он заговорил тише, медленнее: — Мне в самом деле очень тяжело. — Потом вздохнул. — А мне обязательно… Обязательно все это?..

— Можете хотя бы попытаться?..

Последовал тяжелый вздох, после чего Бьянки продолжал:

— После того как ей вставили кляп и завязали глаза, руки, наоборот, развязали, и ей… ей было велено раздеться, что она и сделала. Так поступали со всеми девушками и их одеждой; все вещи собирали, складывали в мешок и выкидывали в мусорный бак. Всех девушек, за исключением первой, всех девушек… насиловали.

— Вы сказали «насиловали»? Разве девушки не становились сговорчивее, после того как им завязывали глаза и затыкали рот?

— Только две.

— Ну, а эта? Ведь она разделась, когда вы ей приказали.

— Да. Я вот думаю: почему она не побежала? Должно быть, когда глаза завязаны, человек не понимает, что происходит. Я сказал «насиловали», потому что этот термин использовала полиция. С ней вступили в половые сношения…

— Но я подразумевал… На самом деле я спрашивал о…

— О, я… Знаете, я тут… я тут вспомнил: борьба была, кажется, но не особенно яростная, нет.

— Было бы удивительно, знаете, если…

— Но мы были… мы были в запасной спальне… между ванной и комнатой Анджело… После… после того как Стив и Анджело, то есть я и Анджело… мое тело и Анджело… совершили с ней половое сношение, она… Ей перед этим освободили руки, а теперь снова связали и… и… ноги тоже… На шею… набросили веревку и… и задушили. Потом ее развязали…

— Развязали…

Тут Кен, тихо обращаясь к самому себе, почти шепотом произнес:

— Какая жестокость.

— Значит, потом вы ее развязали? И у вас был совершенно нагой труп девушки?

— Да, ее положили… не на заднее сиденье… Ее… положили в багажник ее машины… Я сел за руль… Анджело ехал следом в другой машине. Автомобиль отогнали по шоссе Анджелес-Крест и… сбросили вниз по откосу.

— А тело?

— Что — тело?

— Вы оставили его в багажнике?

— Тело было в багажнике, да. Не помню, чтобы я вытаскивал его, так что… Знаете, я помню, что мы положили ее в багажник… Она все еще там.

— То есть вы не… значит, в тот раз вы не укладывали девушку особым образом на откосе?

Бьянки продолжал рассказывать, как избавлялись от личных вещей жертв. Он уверял, что ничего не сохранилось, хотя при обыске в его беллингхемском доме были конфискованы подозрительные драгоценности. Полиция уже связала одно кольцо с Йоландой Вашингтон.

Беседа с доктором Орном дала необычные результаты: хотя психиатр не сомневался, что Кен Бьянки не страдает расщеплением личности, он выявил еще две составляющие сознания убийцы. Одну из личностей звали Билли; другая, появившаяся лишь ненадолго, принадлежала перепуганному девятилетнему мальчику.

И вновь трансформация была ошеломляющей. Сначала психиатр разговаривал со Стивом. Темная сторона сознания Бьянки, как обычно, поражала своей самобытностью. Рассуждая о Кене, Стив сказал:

— Он, знаете ли, чересчур мягок с бабами. Он… просто… С ними надо пожестче.

— Понятно. А Кен пожестче не умеет?

— Точно.

— Вы когда-нибудь встречались с девушкой?

— Я? Да на хрена мне!

— Вы предпочитаете отношения на одну ночь?

— Точно.

Позже Стив поведал, что с годами он изменился:

— Давным-давно, приятель, когда я был славным парнем, мне нравилось быть хорошим… Все было по-другому. Все было по-другому, потому что мы с ним держались вместе, мы дружили. Пока он не начал со мной бороться.

— Кен даже не знал о вашем существовании.

— В детстве я был его лучшим другом. Правда был. Он этого не понимал. Я мог ему помочь. Помочь отделаться от его старухи.

— У него была трудная жизнь.

— Это точно. Точно.

— Кстати. Когда вы были ребенком — вы, а не Кен, — вам доводилось убивать кошек?

— А как же, приятель. В подвале у Дэвида Мейсона. А как же! Это было круто. В Хеллоуин подбросил ее на крыльцо к одной старушке.

— Как… чем вы ее убили?

— Ножом. Просто взял нож и… готово.

— Вы всадили его в сердце, перерезали ей горло или…

— Нет, приятель, все очень просто: проводишь ножом между лап и вспарываешь. Кошка подыхает.

— А других животных убивали?

— Крыс — постоянно. Однажды собаку прикончил.

— Тоже ножом?

— Не-а, приятель, гребаной палкой. Треснул суку, треснул эту гребаную суку один раз, потом другой, потом еще, и еще, и еще, и еще… Пока не подохла. Эта сука хотела меня укусить… Ах ты вот так, значит…

Орн заставил пациента успокоиться. Внезапно в Бьянки произошла какая-то перемена. Врач попросил:

— Расскажите мне о себе. Вы Стив? Вы знаете Стива? Вы знаете Кена? Расскажите мне о себе. Как вас зовут?

Мужчина, сидевший перед доктором Орном, съежился, точно испуганный ребенок, пытающийся спрятаться.

— Не знаю, — тихо проговорил он.

— Все хорошо. Говори. Сейчас все запуталось, но ты можешь внести ясность. Очень важно, чтобы ты со мной поговорил.

Мужчина заплакал:

— Вы ведь не будете меня бить, нет?

— Нет, я не собираюсь тебя бить. Все хорошо. Я не твоя мать. Она часто тебя бьет?

— Да.

— И ты всего на свете боишься, верно?

— Да.

— Ты живешь вместе с Кеном и Стивом? И ты видел, что с ними происходит. Знаю, тебе страшно. Я дам тебе бумажный носовой платок. Бояться — это нормально. Ты можешь рассказать мне обо всем. Сколько тебе лет?

— Девять.

Впоследствии в медицинском заключении доктор Орн утверждал, что у Кена не было расщепления личности и что он в этот момент не находился под гипнозом. Врач был готов свидетельствовать в суде, что проверил Бьянки на симуляцию гипноза. Как Орн объяснил шефу Мэнгану, после просмотра видеозаписей собственных бесед и тестов у него как у специалиста сложилась уверенность в том, что Бьянки симулировал состояние гипноза. Доктор Орн считал, что Кен обманул доктора Уоткинса и других психиатров, применявших к нему гипноз.

Утверждения Орна горячо оспаривались Уоткинсом и его коллегами. На их взгляд, те же самые видеозаписи, как и их собственные познания в области внушения, указывали, что Бьянки действительно находился под гипнозом. Впрочем, доктор Уоткинс пошел еще дальше и поставил под сомнение заключение доктора Орна по поводу взаимосвязи гипноза и расщепления личности.

Расстройство идентичности является результатом стресса. Индивид переключается с одной личности на другую без гипноза. Гипноз лишь помогает психиатру контролировать процесс исследования воспоминаний пациента. Поскольку для диагностирования диссоциативного расстройства внушение не является обязательным, доктор Уоткинс и его коллеги сочли, что чрезмерное внимание доктора Орна к истинности гипноза носит отвлеченный научный характер и не соотносится с реалиями дела.

Бьянки был известен своей лживостью. Это продемонстрировала история с реальным Стивом Уокером и использованием его диплома по психологии. Тем не менее спор о гипнозе не помог решить основной вопрос: есть ли у обвиняемого диссоциативное расстройство идентичности.

Видеозаписи показывают, что доктора Орна явно сбило с толку появление маленького испуганного мальчика. Психиатр разговаривал с Бьянки так, будто тому действительно было девять лет. Это был единственный способ успокоить девятилетнего ребенка, казалось не понимавшего, где он и зачем он здесь.

— Тебе девять лет? И ты не становишься старше? — спросил врач сидевшего перед ним мужчину. Затем, обращаясь к Дину Бретту, попросил: — Будьте добры, передайте бумажные платки. — И снова заговорил с Кеном: — Значит, ты не взрослеешь? Вот, пожалуйста, держи. Все в порядке. Вытри глаза. Все хорошо. Скажи, как тебя зовут?

— Кен, — был ответ. На сей раз пациент не подвергался возрастной регрессии, как на сеансе у доктора Эллисона. Девятилетний ребенок, видимо, был еще одной личностью Бьянки.

— Тебя зовут Кен? Ты напуган, но теперь все будет хорошо. Тебе сейчас ничто не угрожает. Все в порядке. Тебя никто не побьет, обещаю. Никто не будет тебя бить. Так как тебя зовут?

— Кен. Меня зовут Кен.

— Тебя зовут Кен. А фамилия?

— Не знаю.

Снова был применен гипноз, на этот раз — чтобы успокоить перепуганного ребенка. Однако вместо взрослых Кена или Стива на этот раз объявился некто новый. Его звали Билли.

История Билли, которая постепенно выплыла наружу, несколько обескураживала. Согласно одному объяснению, впервые Билли появился после смерти отца тринадцатилетнего Кена, когда подросток не мог свыкнуться с мыслью о похоронах. Он создал Билли, чтобы пережить этот удар.

Второе объяснение относит время создания Билли к более раннему времени: возможно, Кену тогда было девять. По словам миссис Бьянки, в детстве сын часто лгал, и некоторые врачи полагают, что в роли лжеца мог выступать Билли, а следовательно, впервые он появился еще до подросткового периода. Билли знал Кена и Стива, тогда как Кен не подозревал о существовании Билли. Загадка осталась непроясненной даже после многомесячной терапии и допросов.

— Хорошо, Билли, расскажите, что вы знаете о Кене?

— О Кене? Я его не знаю.

— Ладно. Как ваша фамилия?

— Не знаю.

— А что насчет Стива?

— Стива я знаю.

— Вам нравится Стив?

— Он мерзавец.

— Мерзавец? И как вы с ним ладите?

— Он не лезет в мою жизнь, а я не лезу в его.

— Кен про вас знает?

Врач спросил, когда Билли обычно появляется.

— Когда уходит Стив, — был ответ.

— Вы появляетесь после Стива. И что вы делаете? Какова ваша функция?

— Мне просто нравится веселиться.

— У вас бывают неприятности, как у Стива?

— Нет. Я остаюсь ненадолго.

— Понятно.

Билли стал рассказывать о своих разногласиях со Стивом:

— Понимаете, ему… ему просто невдомек, что женщина — не кусок дерьма, понимаете? Он… он вечно портит отношения с девушками и, вместо того чтобы сбавить обороты и попытаться исправить дело, просто изливает гнев и досаду на тех, кто рядом.

— То есть обороты не сбавляет. Наоборот, злится все сильнее.

— Да.

— Значит, с женщинами у него не ладится?

— Ну да.

— Потому что он не знает, как с ними обращаться?

— Ну, дело… дело не столько в этом. Кажется, у него… сексуальные проблемы, понимаете?

— То есть у него не стоит?

— Ну да, с женщинами ему трудно. И он… он чего только не вытворяет, чтобы… чтобы получить удовлетворение.

— Например? Каким образом он достигает возбуждения?

— Ну, например, он убил всех этих девчонок. Понимаете, он… для него единственный способ кончить — это убить девушку после акта или хотя бы знать, что он ее убьет; а единственный способ добиться эрекции — связать жертву, понимаете, лишить свободы или приковать.

— Но неужели он не мог найти девушку, которой нравятся такие игры?

— Знали бы вы Стива — ну какая девушка на такое согласится?

— А как насчет Кена? У него меньше проблем с женщинами?

— Кен… Кен…

— Вы поняли — тот, другой… который живет в том же… теле. Ладно, расскажите мне о себе. Все равно что. Просто… вы мне открыли нечто важное насчет Стива. Теперь поведайте что-нибудь важное о себе. У вас-то с девушками ладится?

— Нет, я с ними не общаюсь.

— Они вам не нравятся?

— Да нет, нравятся. Просто я, понимаете, не общаюсь с ними. Я занимаюсь своим делом, они ко мне не лезут, и я не лезу к ним.

— Да, но как же вы тогда развлекаетесь?

— О, я ворую. Знаете, проблема в том, что… понимаете, богатые все богатеют, а бедные беднеют.

— Да.

— А проблема в том, что, понимаете ли, когда богатые богатеют, у них всего становится больше, чем требуется. Так почему бы чуток не позаимствовать?

— Действительно! И вы, значит, пытаетесь восстановить справедливость.

— Точно.

Билли объяснил, как он распоряжается украденными деньгами, потом упомянул, что появился одновременно со Стивом. Он рассказал о начале своего существования, после чего доктор Орн заговорил о матери Кена:

— Какой была ваша мать? Вы ее помните?

— Я помню женщину… Понимаете, это… Погодите-ка… Знаете, когда я… я начал появляться… то спрашивал себя: кто был этот мужчина? Я начал приходить, когда умер отец Кена.

В конце июня в Беллингхем вернулся Ральф Эллисон, чтобы еще раз побеседовать с Кеном. Он изучил записи разговоров Бьянки с доктором Орном и твердо решил найти ответы на остававшиеся вопросы. И тут ему могла помочь та часть сознания Кена, которая говорила абсолютную правду.

Здесь Бьянки не был исключением. В каждом из нас есть составляющая — назовите ее совестью, внутренним голосом или любым другим определением, — которая видит все переживаемое нами в истинном свете. Теоретически, если опрашивающий обратится к этой части сознания, он узнает всю правду. К сожалению, никогда нет полной уверенности в том, что ответы даются именно «правдивой» стороной. Чтобы добраться до этой части сознания Бьянки, доктор Эллисон применил гипноз, и вот какой диалог получился в результате.

— Действительно ли существует другая личность по имени Стив?

— Да.

— Зачем он был создан?

— Чтобы сбежать от Фрэнсис Бьянки, которую теперь зовут Фрэнсис [он назвал ее фамилию во втором браке], это не моя мама.

— В каком возрасте появился Стив?

— Примерно в девять-десять лет. Это всего лишь вымышленный друг. Он ушел, когда… умер мой папа.

— Чем он занимался в Лос-Анджелесе?

— Убивал девушек.

— За что?

— За проституцию. Он убивал не только ради сексуального удовлетворения, хотя это обостряло ощущения, возбуждало. Убивал он главным образом потому, что убийства были ему необходимы.

— То есть жертв мучили и душили, потому что только так Стив мог ощутить, что они в его власти?

— Именно. Вряд ли он действительно наслаждался, истязая девушек. Хотя не думаю, чтобы его это особенно мучило.

Разговор перешел на двух несовершеннолетних путан. Все психиатры были осведомлены о подробностях прошлой жизни Кена и о том, что его обвиняли в вовлечении в проституцию.

— …Кстати, на кого работали те две девушки, когда он… то есть, вы понимаете, когда ваше тело находилось в Лос-Анджелесе?

— На Стива.

— И он уже тогда их бил?

— Я знаю. Жаль, что мне в то время не удалось вмешаться.

— Скажите, как он с ними обращался?

— Ну, просто заставлял их работать, знаете, посылал по вызовам или… устраивал для них свидания с клиентами. И обязательно проверял, что они обслужили клиента, и… когда они делали что-то не то… а знаете, даже странно. Он только однажды ударил одну из них…

— Да.

— Даже странно для него, вы ведь знаете, какой он. Хотя Стив… ни разу не спал ни с одной из них.

— Вот как? А Кен?

— НЕТ!

— А вы?

— Я тоже. Такое не по мне.

Билли рассказал, как Стив однажды избил Сабру завязанным в узел полотенцем. Он ударил ее несколько раз, чем сильно напугал.

Затем Билли изложил историю консультационной службы, пояснив, что ее созданием занимались преимущественно они со Стивом. Тому хватило наглости обратиться за дубликатом диплома, в котором позднее проставил фальшивое имя. Очевидно, Стив выполнил всю подготовительную работу, хотя идейным вдохновителем был Билли, и он же собирался принимать клиентов службы, если бы они появились.

Чуть позже Билли спросил врача, знает ли тот, как он, Билли, получил свое имя.

— Однажды Стив шел в магазин, — объяснил Билли, — и тут решил появиться я. И как раз в тот момент мимо проходил какой-то парень, который, обознавшись, назвал меня Билли. Мне это понравилось. Знаете, имя-то хорошее… Билли.

— С тех пор вы и стали Билли?

— Да, я решил впредь называться так. Да, хорошее имя. Такое звонкое. Билли.

— А если бы он назвал вас Билли Джонсом, вы стали бы Билли Джонсом?

— Ну да. А вообще мне нравится просто Билли.

Разговор продолжался еще несколько минут, хотя никакие новые темы уже не поднимались. Самой важной частью беседы стали знакомство с Билли и новая информация, которую он дал.

Полицейские, просматривавшие записи, по-прежнему видели в поведении Бьянки возможную симуляцию. Они считали вполне вероятным, что под нажимом обвиняемый ищет способ сознаться в своих преступлениях, а затем обеспечить себе алиби, которое спасет его от серьезного наказания. То есть Кен попросту использовал трюк с расщеплением личности, чтобы избежать смертной казни, а врачи снабдили его информацией об этом расстройстве, которая лишь укрепила его познания.

Глава 11

Пока большинство психиатров пыталось как можно больше узнать о лос-анджелесских преступлениях, один врач интересовался главным образом беллингхемскими убийствами. Это был доктор Чарлз Моффетт из Беллингхема, советник судьи Куртца. Он уже виделся с Кеном в конце апреля и около трех недель спустя прислал судье свои наблюдения.

Основная часть беседы Моффетта с Бьянки касалась уже знакомого материала. Однако были относительно глубоко исследованы и две новые темы. Первая касалась жестокого обращения: Кен утверждал, что припомнил давние происшествия, которые гораздо нагляднее объясняли его страх перед материнским наказанием.

— Мать… держала мои руки над зажженной газовой конфоркой, — рассказал Бьянки, оговорившись, что не уверен, происходило это во сне или наяву. — Мне… мне иногда снились такие вещи… Очень правдоподобные… Я… я пытался их осмыслить и… и думал об этом сне, и мне чудилось, будто такое на самом деле случилось вчера… могло случиться со мной и мамой. Я… я вижу, как она тащит меня за руки через столовую в кухню… Она уже избила меня деревянной ложкой, а я что-то сделал не так, и она… она собирается… она включает газ и собирается поднести мои ладони к конфорке, а я боюсь огня. Сейчас я огня уже не боюсь, а в детстве почему-то очень боялся. И хотя в итоге я не обжегся, она держала мои руки над конфоркой, а до этого несколько раз чуть не обожгла меня… А я… кажется, она наказывала меня за то, что я унес из дому какую-то ее вещь или что-то сломал, не знаю. Не могу вспомнить. Но маму я помню очень живо. Вижу, как она тащит меня через всю столовую; могу описать всю мебель в комнате, картину на стене. И возвращаясь к той, другой личности… Я перечитал свои заметки и… Проблески, которые у меня были, сны — они до сих пор у меня в голове. Имя Стив кажется мне знакомым. Знакомым, но чужим. Как я уже говорил. И я действительно чувствую, что внутри меня есть другой человек…

Далее Бьянки пояснял:

— Почему я вспомнил, что мать держала мои руки над огнем, а перед тем отхлестала меня веником? Кое-что случилось; я размышлял о нашей жизни на Вилла-стрит, потому что… старался соблюсти хронологическую последовательность, хотя она и не строгая. Я пытаюсь осмыслить разные события. И вспоминаю дальнюю комнату и кое-что… Помню, один раз мать начала швырять в отца тарелки. У нас там была лестница… Они повздорили, и в итоге, помню, у него пошла носом кровь и он лежал наверху, на кровати. Но меня это тоже касалось. В доме существовало противостояние, к которому был причастен и я. Я знаю. И тогда знал. Я это чувствовал, но в точности понять не умел. Просто чувствовал. Тот сон и все, что тогда происходило, — благодаря этому я сумел ухватить воспоминание, которое пытался восстановить. Вот так все и было. Мама наверняка наказала меня по конкретной причине — причина всегда была, — и вот теперь я вижу, как она тащит меня через столовую в кухню, к плите. А сначала я забыл об этом. В том доме — знаю, что вспомнил о Вилла-стрит неспроста, — в том доме существовало противостояние, оно там крепко засело. Будто слово, которое знаешь и оно вертится на языке, а вспомнить никак не можешь.

— Но вы помните, что отец вступился за вас в тот… поэтому ее гнев перекинулся на него, она начала швыряться тарелками и так далее?

— Нет, его не было дома. Отец…

— Так это два разных эпизода…

— Да. Отец был азартен — он любил играть на скачках. И вообще, на похоронах ему в гроб положили лошадку, ну да, и до кучи букмекерскую таблицу. И родители… временами он ставил слишком много. Ничего такого — просто хотел подзаработать, понимаете, но вечно проигрывал. И вот папа… наверное, они повздорили из-за ставок: помню, он спускается по лестнице, а в него летят тарелки. Я стоял между гостиной и столовой. Увидев, что творится, я отступил назад, в гостиную. Помню, когда все закончилось, я тихонько поднялся наверх; папа лежал на кровати, на спине, и прижимал к лицу платок, потому что у него шла носом кровь. Может, в него угодила тарелка, или он сильно разволновался, — не знаю.

— Если говорить о гневе, то ваша мать, судя по всему, вымещала его, не задумываясь.

— Да, я… Если вы ознакомились с текстами бесед, которые со мной проводили, когда началась вся эта история, меня уже просили дать описание матери, и я дал верное, честное и откровенное описание. Я много перечувствовал, пока читал, чту о ней написали, вспоминал ее поступки. Она могла быть очень безрассудной, очень раздражительной. Да, очень. Знаете, я даже не понимал. Наверное, не хотел понимать.

— Как же вы могли этого не понимать, Кен?

— Видите ли, иногда родители, даже зная… Получается вроде как перемена ролей. Иногда родители, даже зная, что их сын разорил птичье гнездо, увидев это собственными глазами, не хотят верить, ведь их сын никогда такого не сделает. Понимаете… мне и в голову не приходило, что мать может быть плохой. Мама плохая? Никогда! Я не видел в ней личность. Я видел только маму. Теперь, когда я начал смотреть на нее как на друга и на личность, как на живого человека, такого же, как все мы, я вижу ее недостатки. Теперь я куда яснее понимаю, что временами она бывала несправедлива и безрассудна.

Потом Бьянки стал рассказывать о своем отношении к смерти отца и о желании бросить школу:

— Да, я хотел заниматься чем-то другим. Не учебой. Ну да, особенно после того как не стало отца. Свобода для меня значила больше всего остального, и просиживание штанов в классе не входило… в мои представления о правильном времяпрепровождении. К тому времени, когда папа умер, мы только начали узнавать друг друга как отец и сын. Словно впервые выползли из своих коконов. Кстати, мама тогда осталась дома, она работала, а мы с папой, мои дядя, тетя и двоюродный брат отправились в Олд-Орчард-Бич в штате Мэн за пару месяцев до его смерти. Папа умер в июле, а мы ездили туда в начале июня, на неделю-две. Тогда я впервые проводил время вдвоем с папой. И это было круто. Я только начал с ним сближаться. А потом мы вернулись, и его вдруг не стало.

Знаете, что самое смешное? Папа умер на работе. И к нам… к нам пришли двое полицейских. До нас пытались дозвониться, но мать, видимо, «висела» на телефоне, поэтому они явились лично. Когда они пришли, я с друзьями играл на крыльце в карты. Услышал, что мать плачет, понял, что дело плохо, пошел в дом, мне всё рассказали, и я… Помню свое горе, помню, каким потерянным, каким несчастным я себя почувствовал. Мать говорит… мать говорит, что я стоял и орал, орал, орал. Не помню, чтобы я орал. По-моему, я ушел к себе в комнату, немного поплакал, после чего за очень долгое время, до самых похорон и после них, не проронил ни слезинки. И потом тоже не плакал. Даже когда видел, как плачут другие. Пару лет после этого я просидел дома, никуда не выходя, ну, кроме школы.

После школы сразу шел домой, в свою комнату, и запирался там. Просто… я очень переживал, понимаете? Бедный папа по-прежнему очень много для меня значил. О нем ведь до сих пор говорят с уважением, потому что он много сделал для других людей — совершенно бескорыстно. И у меня от этого тепло на душе. Понимаете, его до сих пор помнят. И вот, перед тем как уехать в Калифорнию, я… Помню, там было снега по пояс. Но меня это не остановило. Кладбище, где он похоронен, большое, акров восемьдесят-девяносто. Просто огромное. Называется кладбище Гроба Господня. На участке, где лежит отец, одни только плоские могильные плиты. Я взял машину у мамы, сказал ей, что мне надо кое-куда съездить. Подъехал к кладбищу как можно ближе, припарковался на обочине, потом почти полмили прошел пешком, перемахнул через бетонную ограду примерно вот такой вышины и очутился перед бескрайней снежной пустыней. Не спрашивайте, как мне удалось отыскать могилу. Я просто пошел вперед и, когда решил, что уже хватит, повернул направо, чуток попетлял и — в точку! — нашел папу. Смахнул снег… и… и встал на колени, прочел молитву, поговорил с ним, ну, понимаете, и ушел. Пару лет мне снились сны.

Далее Бьянки стал пересказывать содержание снов про отца:

— В них всегда была доброжелательная атмосфера, понимаете? Он сидит в кресле, я вхожу, устраиваюсь рядом, мы молчим, но мне кажется, будто мы разговариваем, понимаете, и я ощущаю особенную близость к нему. Он говорит мне, что все будет в порядке. Мне долго такое снилось, года три, а потом перестало.

Затем Кен с врачом поговорили о жизни до ареста, после чего перешли к убийствам. Сначала, признался Бьянки, его изумили предъявленные обвинения, а потом, вроде бы не переключаясь на другую личность, он довольно ясно стал припоминать смерть жертв. Однако по-прежнему ничего не понимал.

— Если бы вы знали, сколько раз я твердил себе: почему, почему я? Почему я здесь? За что? Я могу просмотреть полицейские рапорты — они все у меня есть. Доказательства и всякое такое. А я все равно не могу поверить, понимаете? Мы с Дином все думаем и думаем целыми днями, потому что это в голове не укладывается — такое просто невозможно. Должна… должна быть какая-то еще причина. Я… Понимаете, теперь… я допускаю, что мог сотворить с этими погибшими девушками нечто такое, чего не осознавал. Мне по-прежнему не верится, что я лишил кого-то жизни, но сейчас я столько всего узнал, что уже готов допустить это. Не могу представить, чтобы я был с этими девушками, чтобы я их убил, но на это указывает множество фактов, и я вынужден признать вероятность случившегося. Понимаете, мне ведь есть что терять. У меня семья, сын, хорошая работа. Неужели я способен на такую… такую отвратительную вещь, как убийство? Понимаете, жизнь слишком драгоценна. Не знаю. Я… я просто… я все еще не верю, что сижу за решеткой. Просыпаюсь ночью и думаю, что я дома. А потом, знаете, как обухом по голове: господи, я ведь в тюрьме! За что мне все это?

Отрицание. Это был единственный пункт, в котором медики сходились с правоохранителями, смотревшими записи бесед. Кен Бьянки не хотел признавать свое участие в преступлениях, хотя с тех же самых губ, которые твердили слова отрицания, слетали воспоминания об убийствах. Прежде чем доктор Моффетт закончил, Кен все же рассказал о беллингхемском преступлении:

— Помню, как я вышел из дома. Я не собирался идти на собрание [ «шерифского резерва»]. Просто хотел проехаться.

— Вы должны были присутствовать на собрании?

— Да. Я вышел из дома, сел в машину и подъехал к офису. Следующее, что…

— Какое у вас было настроение?

— Хорошее. Я устал. У меня… у меня выдалась трудная неделя. Мне просто хотелось побыть одному, понимаете? Просто собирался проехаться; я часто так катаюсь. Вот и в тот раз мне захотелось уйти, чтобы побыть в одиночестве. Настроение было хорошее, просто немного устал. Выдохся. Следующее, что я помню, — это тупик на Уиллоу-роуд, возле которого я очутился. Такое случалось и раньше. В общем, я поехал прокатиться, завернул по пути в офис. Поехал к дому Кэтлоу [месту преступления], девушки были там. Судя по рапортам и прочим данным, звонок и договоренность о подработке… Я не сомневаюсь, что так все и было. В основном, исходя из прочитанных отчетов и смутных обрывков воспоминаний. Эта часть картины до сих пор не до конца мне ясна.

— Постарайтесь ограничиться исключительно собственными воспоминаниями о мыслях, чувствах и поступках. И сейчас не важно, если вам легче думать как Стив, или как Кен, или как кто-нибудь еще.

— Я… я не могу думать как Стив.

— Хорошо. Попробуйте думать как он, если удастся.

Сымитируйте его настроения.

Доктор Моффетт позволял Бьянки высказываться любым, наиболее подходящим для него образом. Сам психиатр не жаждал общаться со Стивом и не пытался подтвердить или опровергнуть версию о расщеплении личности. Моффет стремился вытащить наружу воспоминания Кена и предположил, что механизм отрицания позволяет Бьянки рассуждать об убийствах только в роли Стива. Однако врач ошибался: Кен и сам сумел вспомнить почти полную картину преступления. Впрочем, оставалось неясным, насколько повлияли на Бьянки усилия Уоткинса и Эллисона по разрушению стены между различными эго-состояниями.

— Я поехал к дому Кэтлоу, — начал Кен.

— Дальше.

— Девушки сидели в машине на улице перед домом. Я махнул им, чтобы они подъехали, и они припарковались у крыльца. Мы вошли внутрь. Я провел их по дому, показал нижний этаж. Простите, вы только… поймите правильно: это мое тело показало нижний этаж. Так… э… значит, мы внизу. Кое-что у меня до конца не складывается, потому что я знаю, что пистолет в кобуре лежал у меня в шкафу. Я мог бы поклясться, что он остался там. И вдруг воспоминание: пистолет у меня в руках и направлен на девушек. Им приказывают лечь на пол. Обеих связывают. Это ужасно. Карен Мэндик ведут… в жилые помещения, в спальню, ванную, подвал… Диана Уайлдер остается в ванной… сидеть на полу. Карен Мэндик кладут… кладут в спальне на кровать. Из ее кармана что-то вынимают. Что же вынули из кармана? Из кармана вынули газовый баллончик…

— Газовый баллончик?

— Да. Очень тяжело. Не понимаю, почему. Девушек развязали и велели раздеться, потом снова связали. Над девушками надругались. А почему не нашли свидетельств — потому что использовались средства защиты.

— Презерватив.

— Да. Девушки оделись в том же порядке, как раньше. Одну развязали, она оделась, потом ее опять связали. Другую… знаете… знаете… я не чувствую никакого возбуждения.

— Когда вспоминаете об этом?

— Да-да. А ведь должен чувствовать.

— Пожалуй.

— Когда девушки уже оделись и лежали лицом вниз, Диану Уайлдер за… задушили первой. А потом Карен Мэндик.

— Чем?

— Каким-то белым проводом или веревкой. Полагаю, бельевой веревкой, нет, вряд ли. С виду толще бельевой веревки.

— Не проводом, какой вы обычно приносили с собой?

— Не похоже. Не знаю, откуда он взялся.

— Вы можете представить его себе?

— Я пытаюсь представить, чтобы объяснить вам. Дальше девушек вынесли наверх.

— Уже мертвых?

— Положили на заднее… сиденье машины. Почему-то Стив, или мое тело, или я — в общем, не важно, — сел в грузовик и отогнал его к… там неподалеку есть школа… вылез из грузовика и вернулся к дому Кэтлоу. Так или иначе, никакого смысла тут нет. Очень странный поступок.

— А трупы остались в машине на улице.

— Они все еще лежали на заднем сиденье машины. Вернулся к дому Кэтлоу, сел в их машину, отвез ее в этот тупик, припарковал… А еще до того, когда девушек только отнесли наверх, прежде чем я сел в грузовик, когда они уже… когда они уже были в машине, их книги, сумочки и все остальное сложили в какую-то емкость. Кажется, пластиковый пакет. Вроде бы желтый.

— Зачем?

— Не знаю. И даже не знаю, где этот пакет. Я… не могу… я не знаю, где пакет. Там… там их книги…

— Его так и не нашли?

— Нет, не нашли.

— Предметы представляли какую-то личную ценность?

— Не думаю… или… может быть…. Мне кажется… Судя по картине, которая у меня сложилась из обрывков воспоминаний и описанных фактов… которые мне описывали… судя по всему этому, Стив очень умен.

— Надо думать.

— Потому что я размышлял, зачем это нужно; я пытался понять, где книжки, сумочки и все остальное и зачем понадобился пакет. Когда… когда я думал об Анджело и Лос-Анджелесе, я припомнил, что после убийства девушки все ее вещи складывали в пакет и выбрасывали в мусорный бак… в его мусорный бак. А там же улики, понимаете? Книжки и сумочки — это улики.

После этого Бьянки рассказал, как отвез тела девушек туда, где их нашли:

— Я вылез из машины, прошелся по тупику, развернулся и направился на Уиллоу-роуд, и тут Стив исчез, а я появился.

— Значит, вы вернулись именно в этот момент? Как вы себя ощущали по возвращении?

— Будто только что подрался, понимаете? Я имею в виду, что устал еще сильнее, чем в начале. Были растерянность, легкий испуг — я не понимал, как здесь очутился. Первое, что я… что я увидел… я повернулся и увидел парк… парк Фэйрхейвен? Это он? Сначала я увидел… парк, и арку, и все остальное. И при этом — вот честно, так и было, — я… ужасно странно, потому что я не просто стоял, а шел, и вроде как оглянулся на ходу, и тут заметил арку — вход в парк, и продолжал идти, пытаясь сообразить, что я здесь делаю и как меня сюда занесло, но так и не понял. Тут меня уже начало серьезно потряхивать. Я наткнулся на свой грузовик. И не помнил, чтобы оставлял его там. Брюки у меня были порваны — я запомнил, потому что вдруг почувствовал, как потянуло холодом, и посмотрел вниз, а штанины с внутренней стороны разошлись.

— Как вы порвали брюки?

— Не знаю. Они… если на мне в ту ночь была та пара, о которой я думаю, то там уже была небольшая прореха. Шаговый шов там очень хлипкий. Может, он разошелся, когда я переносил тела. Думаю, всему виной движение, когда я наклонился, чтобы поднять тело, и материя натянулась. Но это всего лишь предположение.

— То есть именно шов разошелся, а не ткань порвалась?

— Да, просто шов. Тут я тоже только предполагаю, потому что вроде не слышал треска рвущейся ткани. Я сел в грузовик и уехал домой.

— Рассказывая о надругательстве над девушками, вы заметили, что воспоминания о нем вас не возбуждают. Почему вы считаете, что они должны вас возбуждать?

— Потому что я… я никогда… я никогда не участвовал в… э… Я занимался сексом лишь по взаимному согласию, и я… я возбуждаюсь. Меня это заводит, понимаете?

— С партнершей, которая согласна.

— Действительно, это… знаете, это на самом деле прекрасно. Даже когда… даже в тот единственный раз, когда я спал с проституткой, — всего однажды… Даже тогда, хоть ощущения были другие, эмоциональное и физическое возбуждение было просто невероятным, понимаете, это же так по-человечески… А при мысли об убитых девушках ничего такого нет.

Подробности. Бьянки подтвердил ход событий, установленный полицией в ходе следствия. Он излагал информацию от собственного лица, не превращаясь в Стива. Но что это значило?

Чарлз Моффетт оспаривал версию о расщеплении личности еще и потому, что Стив и Кен выглядели не столько реальными личностями, сколько надуманными карикатурами на плохого и хорошего человека. Также психиатр полагал, что Стив отдает Кену приказы и может даже довести до самоубийства. По мнению доктора Моффетта, проблема лежала куда глубже и у Кена, возможно, присутствовал психотический бред.

Официальный комментарий звучал так: «Бьянки следует поставить диагноз „психопатия, вероятная шизофрения недифференцированного типа“». Моффетт также отмечал, что Бьянки «следует признать невменяемым. Хотя рассудком он отличает хорошее от плохого, сочетание сильнейшего альтер-эго, психического расстройства и недостаточного осознания жестоких черт собственной личности не позволяют ему полноценно контролировать себя и руководить своими действиями».

Психиатр делал следующий вывод: «Сущность этого в высшей степени уникального психиатрического случая, по моему мнению, в том, что нельзя быть наполовину убийцей, наполовину невменяемым, а пациент сочетает обе ипостаси».

Однако остальные не разделяли мнения Моффетта. Бульшую часть дня Бьянки сидел в одиночестве. К нему захаживали посетители — полицейские эксперты, адвокат и Джон Джонсон, — и все же Кен проводил наедине со своими мыслями гораздо больше времени, чем обычный человек. Доктор Уоткинс запустил процесс осознания совокупности воспоминаний, а доктор Эллисон научил Кена вести диалог со Стивом. К тому моменту, когда с обвиняемым увиделся доктор Моффетт, симптомы расщепления личности заметно ослабли. Бьянки уже был не тем человеком, что при аресте. Как это выразить на точном языке диагнозов, никто не знал. Но главное — беллингхемская полиция получила дополнительную информацию для признания Кена виновным.

Глава 12

1 июня по поручению судьи с Кеном Бьянки встретился психиатр Сол Фэрштайн из Беверли-Хиллз. Доктор Фэрштайн не поддерживал версию о расщеплении личности и считал Бьянки абсолютно вменяемым. Как и в беседах с доктором Моффеттом, разговор коснулся убийства двух женщин в Беллингхеме, а также подростковых переживаний Кена.

Бьянки опять рассказывал, как боялся матери, любил отца и подвергался унижениям. Говорил он и о своих первых сексуальных опытах. По его словам, он потерял девственность в шестнадцать лет с разбитной старшеклассницей:

— Она была худющая как спичка, но притом со здоровенными буферами, понимаете, прямо-таки… У нее была куча знакомых, и она спала почти с… Вот честно, просто чудо, что она оказалась не заразной. Я от нее ничего не подцепил, но она была первой, кого… первой, кто мне дал, понимаете?

— Каким же был первый раз?

— Все шло… по порядку, — усмехнулся Бьянки. — Целая очередь выстроилась. Кажется… дело было то ли у нее, пока родители отсутствовали, то ли в… в «клубе», который соорудили рядом с Кортрайт-лейн, где я тогда жил. Когда мы туда переехали, на другой стороне и дальше по улице был лес. Теперь там все застроено. А тогда был лес. Ребята построили там домик на дереве, куда она часто забиралась. Но она же была… подстилкой.

— Для вас это был приятный опыт?

— Ну да.

— Вы сказали: чудо, что вы ничего от нее не подцепили. Вы использовали «резинку»?

— Ах да, вот почему! Ну и глупость я сморозил! Да, с ней я всегда… всегда надевал «резинку».

— Вы сморозили глупость?

— Ну, когда сказал, что ничего не подцепил… Ведь ничего и не подцепишь, если пользуешься «резинкой». Правильно?

— Так вы всегда пользовались «резинкой»?

— Ну да. Как и все… У нее даже был свой запас.

— Очень предусмотрительно.

— Да уж. Тут она молодец. В самом деле. Понимаете, ей просто нравилось этим заниматься, и… она… В школе дура, в постели умница — вот из таких.

Бьянки продолжал рассказывать о своем сексуальном опыте. По словам Кена, половое образование, причем довольно консервативное, он получил главным образом на улице. Кроме того, он признался, что дома разглядывал фото в журналах.

— Вы разглядывали фото, покупали журналы, ходили в кино?

— А то как же! У меня постоянно стоял. У родителей дома повсюду валялись журналы и я… я, можно сказать, случайно на них натыкался. Отец с матерью плохо прятали такие издания, и я время от времени их находил. И это меня возбуждало. Понимаете, у меня… Я ведь ничего об этом не знал. Вы должны понимать… Эти «мокрые сны», когда я еще был ребенком… они меня испугали. Понимаете, ведь рядом не нашлось никого… никого, к кому я мог обратиться и спросить: эй, слушай, тут такое дело, ты не знаешь, что это было? Богом клянусь, я помню ту первую ночь, и когда я проснулся, то подумал: что-то не так. Меня это напугало. Раньше такого не было, и я не понимал, в чем дело.

Единственным важным дополнением, которое сделал Бьянки в беседе с Солом Фэрштайном, были существенные подробности беллингхемского двойного убийства. Он изложил эту информацию без гипноза. Сначала речь зашла о веревке, которой связывали жертв.

— Кажется, это был какой-то шнур — белый шнур, — который хранился у меня дома. Такие применяют на вытяжке. В больницах, когда люди лежат на вытяжке после переломов. Он очень прочный. Он… знаете, подходит почти для всего. По-моему, его и использовали. Я почти уверен.

— Вы захватили его из дома вместе… одновременно с пистолетом?

— Нет; под сиденьем грузовика лежал желтый пакет. И тут я не понимаю… Мне трудно сказать, как он там очутился. В пакете уже было все необходимое — эластичные бинты, та веревка, «резинки»… презервативы… Они были в том желтом пакете.

Бьянки раскрыл жуткие подробности преступлений: как совершал насилие, как использовал разные презервативы и потом смыл их в унитаз. Описал комнаты, где находилась каждая из девушек, пока он занимался сексом с другой. Упомянул, что Диану Уайлдер изнасиловал на коврике в ванной комнате, — полиции еще раз предстояло проверить образцы волокон коврика из ванной.

По словам Кена, длинный шнур он разрезал на части специально для удушения. Убийства совершались в недостроенном подвале.

Бьянки признался, что во время убийств испытывал невероятный гнев. Ярость была направлена не на девушек, это было всеобъемлющее, неконтролируемое, животное неистовство.

— Животное — потому что руки у меня просто… В общем, тряслись и… я как будто… я видел, как костяшки пальцев все больше белеют, и в общем, я обмотал шнур вокруг кисти, и он затягивался все туже и туже.

— Вы находились позади жертв?

— Ну да. Шнур шел как бы сбоку. Они лежали лицом вниз.

— То есть вы нависали над ними?

— Точно. Да.

Затем Бьянки рассказал, как собрал вещи в пластиковый пакет, отогнал грузовик к школе и выкинул пакет в мусорный бак.

— Вы помните, что именно вы положили в пакет?

— Да, там были эластичные бинты, которыми связывали девушек. И шнуры, которыми их задушили. Веревки, которыми им связали руки и ноги, когда я снова спустился вниз за пакетом. Еще у меня был пистолет.

— А что вы с ним сделали?

— Оставил его в грузовике.

— Значит, в том желтом пакете лежали шнуры и эластичные бинты?

— Еще книги и сумочка Карен Мэндик. А, и… фольга… упаковка из-под презервативов.

— Зачем вы сложили все это в пакет и взяли с собой?

— Чтобы избавиться от вещей, а не оставлять их там.

— А почему их нельзя было оставить? Кто-нибудь мог догадаться или…

— Ну да. Я… я так и подумал, поскольку в пакете лежала сумочка Карен.

— По которой можно опознать жертву.

— Верно.

— И которая может вывести на вас?

— Вовсе нет. Вовсе нет.

— Вы помните, зачем вы собрали вещи и взяли с собой?

— Нет, у меня только… мне только запомнилось, знаете, что… это было вроде как обычное дело, понимаете… просто избавиться от всех вещей, ничего после себя не оставлять, понимаете, чтобы дом выглядел как раньше… до того как я туда вошел.

Бьянки рассказал, как он расправил покрывало на кровати, спустил воду в туалете и проверил, все ли в порядке. Доктор Фэрштайн уточнил:

— Может, какая-либо одежда или вещи девушек все же остались в доме или у них самих, помимо книги и сумочки?

— …Теперь я знаю, что… Кажется, перед тем, как… Я не уверен насчет времени, насчет последовательности. Перед тем как я сел… в грузовик с пакетом, я еще раз вернулся в дом — там остались пальто и шарф Дианы Уайлдер. Я бросил их в кабину за сиденье. Оно… сиденье отодвигается. Я бросил их в кабину за сиденье.

— Почему вы не убрали их в желтый пакет?

— Они… они бы не поместились.

— Они не помещались в пакет?

— Да. И вот еще что… Когда я выбрасывал желтый пакет в мусорный контейнер, то пальто и шарф не захватил. Но вместо этого получилось, что… В пятницу… Я собирался на Южный терминал и, когда остановился прямо перед ним, оказался почти у самого караульного поста. И в памяти оставалось белое пятно, понимаете… вроде отсутствующего звена в моем… представлении о том, что случилось в ту пятницу, когда меня взяли. Теперь я вспомнил, что пальто и шарф припрятаны рядом с одним из кирпичных строений. Думаю, за какими-нибудь трубами или вроде того.

— У караульного поста?

— Да. Не понимаю, почему это случилось в пятницу, а не в четверг вечером. Ну, знаете, почему их не выбросили в мусорный контейнер вместе с остальными вещами.

— Вы помните, как положили пальто и шарф рядом с трубами? У кирпичного…

— Теперь да. Отлично помню. Так, будто это было вчера.

— Расскажите, что вы об этом помните, о чем вы тогда думали?

— Ни о чем не думал… Вижу… вижу, как я хожу там, просто хожу. Выпрыгиваю из грузовика, лезу за сиденье, достаю пальто, сую его за трубу, отхожу и направляюсь на территорию поста. Не знаю, о чем я думал.

Снова подробности. Дело подкреплялось множеством признаний. Сомнений в том, что Бьянки повинен в беллингхемских убийствах, уже не осталось. Обилие доказательств могло обеспечить обвинительный приговор и без признаний, но приведенные Кеном подробности говорили сами за себя: об этом мог знать только убийца, так что даже Дин Бретт признал виновность своего подзащитного.

Нерешенным оставался один вопрос: состояние рассудка Бьянки. Доктор Фэрштайн заключал: «Обвиняемому невозможно поставить один психиатрический диагноз. У него проявляются симптомы и поведение, характерные для нескольких категорий душевных расстройств. У Кеннета Бьянки диагностированы личностное расстройство с чертами социопатии, импульсивность и нарциссизм. Также у него наличествует расстройство сексуальных предпочтений с чертами полового садизма и насилия. Использование психологической защиты в виде вытеснения из сознания и отрицания с раннего детства проявлялось в изоляции и расщеплении аффекта, соматизации и явлении, которое сам пациент называет амнезией».

В конце своего медицинского заключения доктор Фэрштайн затрагивал тему мотивации Бьянки и его давнего интереса к полиции. Некоторые из тестов, которые Кен проходил в детстве, предполагали рисование картинок, и мальчику всегда нравилось изображать офицеров полиции.

«Я хотел бы добавить одно суждение, — продолжал доктор Фэрштайн, — которое может пролить свет на мотивы данных преступлений. С ранних лет Кеннет Бьянки восхищался сотрудниками правоохранительных органов и мечтал вступить в их ряды. В детском тесте „Нарисуй человека“ он изобразил фигуру полицейского. В двухгодичном колледже занимался по предмету „полицейская служба“. Пытался устроиться в правоохранительные структуры в штатах Нью-Йорк, Калифорния и Вашингтон, но ему всегда отказывали. Возможно, он видел свою цель в некой победе над матерью, на которую тоже смотрел как на обладательницу власти. Отказы, полученные при попытке трудоустройства в органы, ожесточили его. Длинной вереницей совершенных им убийств обвиняемый демонстрировал, что все же освоил полицейскую науку и оказался на голову выше любого полицейского. Он не оставил улик; его не могли вычислить больше года. Таким образом, в процессе достижения победы над обладательницей власти посредством уничтожения ее „заместительниц“, он попутно взял верх и над представителями власти мужского пола, ускользнув от полицейских, шерифов и детективов».

Глава 13

Беллингхемское дело было закрыто. Осталось лишь провести слушание по вопросу вменяемости Бьянки, намеченное на октябрь. Однако по требованию суда Кена должны были освидетельствовать шесть психиатров, поэтому в июле ему предстояло встретиться еще и с доктором Дональдом Ландом из калифорнийского Стэнфордского университета — экспертом по психическим отклонениям у убийц. Он провел тот же предварительный разбор дела, что и остальные специалисты, после чего сосредоточился на подробностях калифорнийских преступлений. После суда в Беллингхеме Бьянки собирались экстрадировать, и сведения, полученные при нынешнем освидетельствовании, могли послужить большим подспорьем в лос-анджелесском процессе.

Первое потрясение случилось в ходе довольно продолжительного собеседования. Бьянки признался, что изначально выбрал в качестве жертвы не проститутку, а дочь знаменитого киноактера Питера Лорре. По иронии судьбы, Питер Лорре играл в кино свирепых безумцев. Ланд уточнил, рассматривались ли другие кандидатуры на роль жертвы, прежде чем началась расправа.

— В жертвы намечалась дочь Питера Лорре. Странно… Я разговаривал об этом с Дином… Кажется, я писал ему о ней. Дочь Питера Лорре была… могла стать жертвой; не знаю, почему… но все-таки ее известность… ее происхождение… понимаете, дочь Питера Лорре… в общем, все застопорилось… Не знаю, почему… но ее кандидатура почему-то запечатлелась у меня в сознании, как нечто важное. Но я помню, как она показывала фотографии, где сидит на коленях у отца. И еще она просто его копия.

— Где вы с ней познакомились?

— В центре Лос-Анджелеса — прямо на улице.

— Как это произошло? То есть я имею в виду, как вы… как вы ее подцепили?

— Нет… дело в том… дело в том, что хиллсайдские убийцы… выдавали себя за офицеров полиции… так ее и остановили. Были и другие девушки.

— То есть… она была за рулем, вы хотите сказать?

— Нет, она просто шла, ее остановили на улице. Всех девушек останавливали на улице.

— Значит…

— Я об этом раньше не думал, я просто… всех девушек останавливали на улице, ни одна не сидела за рулем.

— Понятно…

— Ого, и правда странно. Извините, продолжайте. Это не приходило мне в голову… раньше.

— Вы с Анджело представлялись офицерами полиции?

— Нет, по очереди… Оба — ни разу. Это естественно… естественно: когда один представляется офицером, люди сразу думают, что другой тоже полицейский.

— Значит, этот другой был рядом, а не прятался на заднем сиденье или еще где-нибудь?

— Именно так.

— А машина? У вас же явно был не полицейский автомобиль. Его… его пытались замаскировать под полицейский?

— Было несколько машин. Видите ли, в Лос-Анджелесе, надо сказать, машины без опознавательных… полицейские машины ездят без опознавательных знаков. То есть они… они не такие, как здесь… Машины без опознавательных знаков, с небольшими поворотными фарами по бокам. Что-нибудь вроде «шеви» пятьдесят седьмого года… «универсала»… да вообще какой угодно машины.

— То есть, по задумке, вы якобы работали под прикрытием?

— В гражданской одежде.

— Возвращаясь к дочери Лорре: итак, вы подошли к ней и… показали ей жетон?

— Да…

— И что при этом сказали?

— «Привет, мы офицеры полиции. Не могли бы вы подойти к машине?» Она подошла. «Удостоверение личности у вас при себе?» И когда она предъявила удостоверение, там была ее фотография с отцом.

— Ладно, что было дальше?

— Просто поговорили: «Ух ты, кроме шуток — это действительно ваш отец? Ну ладно, будьте осторожнее, не ходите одна по вечерам». Она собиралась зайти за мужем. Шла к нему на работу.

— Вечером выбиралось определенное время, или мог быть любой час вечера или ночи?

— Это другое дело… Как правило, всех девушек подбирали между одиннадцатью и двумя часами ночи; не думаю, чтобы когда-нибудь…

— Девушка обычно была… одна?

— Да.

— А если взять этот конкретный случай, вы с Анджело разговаривали с ней оба или кто-то один?

— Именно с… именно с этой девушкой?

— Давайте возьмем только эту.

— Оба. Но мы не всегда говорили вдвоем…

— И как же тогда — как вы решили, что… ну, понимаете, решили, что не будете ее… я имею в виду, вы обсудили это между собой, или решили заранее, или договорились на месте так, чтобы она не могла подслушать, — может, обменялись какими-нибудь тайными знаками, или…

— В этом конкретном случае… Анджело дернул меня за руку, [я] сел в машину, и он говорит: знаешь, забудь. Пусть идет. Он закончил с ней разговор, посоветовал быть осторожнее и ну, просто потянул меня за руку. Мы сели в машину, он сказал: забудь. И мы уехали.

— Но ваша готовность начать — это было сознательно принятое вами решение, то есть результат обсуждения… например: «Ладно, вечером идем на дело», — или все получилось само собой?

— Не знаю… С… с первой девчонкой, черной, все началось с разговора о том, убивал ли он когда-нибудь. С разговора об убийстве. Потом… я не уверен на сто процентов, чья была идея прикинуться полицейскими, но тогда все и началось.

Бьянки рассказал, как полицейское прикрытие использовалось для заманивания жертв. Например, вот как разворачивался инцидент с актрисой Джейн Кинг:

— Тут полиция действительно «постаралась»… Джейн Кинг ждала автобус. Снова появились лжеполицейские. Но теперь по-другому… Я знаю, как все было на автобусной остановке… Хотя не совсем уверен, какой разговор этому предшествовал. Вот что там произошло: мы предложили ее подбросить. Появился Анджело… Я стоял на остановке, меня там заранее высадили, как договорились… не знаю. Но… мы предложили ее подбросить, она слегка засомневалась, но ей сказали, что… что мы полицейские, она сразу прониклась доверием, и мы пошли. Она села в машину, и мы уехали, и… частично помню, о чем говорили, — Анджело вроде сказал: простите, мне надо домой. Не будет ли она возражать, если мы сначала завезем его, а потом я подброшу до дома ее, а она сказала: конечно. Доехали до Анджело. Когда мы остановились… Естественно, она сидела между нами… и… я схватил ее за одну руку, а Анджело за другую, ее заковали в наручники, велели молчать, вытащили из машины и отвели в дом.

Далее последовали подробности того, как обращались с женщинами после «ареста». Большинство девушек задерживали за «преступление». Бьянки пояснил:

— Вашингтон — за проституцию; Миллер — за проституцию; Кастин — чтобы допросить по поводу ограбления, случившегося по соседству; Уэклер позвали на вечеринку; Кинг собирались подбросить до дома; Вагнер — для допроса, не помню, по какому поводу; Хадспет… предложили работу; Мартин — за проституцию; Джонсон и Сепеду… я не уверен… за то, что гуляли одни поздно вечером.

Самым жестоким из преступлений оказалось убийство Кристины Уэклер. Она была единственной из жертв, которую истязали; этот случай вызвал у Бьянки затруднения.

— Кристина Уэклер, что ж… Почему не использовалось полицейское прикрытие, я не знаю. Как познакомились и зашли к ней, не помню. Ее… пригласили на… вроде бы пригласили на вечеринку; помню, как мы подходим к ее дому, и она… она берет пальто, вещи, выходит из дома, садится в машину с Анджело и… это какая-то ерунда, потому что мы с ней даже… мы едва были знакомы… я не знаю эту девушку… я едва обменялся с ней парой слов… за все то время, пока жил в том доме. Полная ерунда. Я не настолько близко с ней знаком…

— Вы помните, что заехали за ней?

— Да…

— И она собиралась идти вместе с вами?

— Да, совершенно непонятно.

— Она жила по соседству? Или как вы с ней познакомились?

— Нет, она… она жила в доме, где я снимал квартиру.

Она не… я жил не там, когда ее…

— Это не на Тамаринд?

— …когда ее убили. Нет, это…

— В Глендейле?

— Да, в Глендейле.

— Ладно, значит, вы сами заехали за ней, но Анджело тоже там был?

— Да, он ждал в машине.

— И когда девушка его увидела, что… что она сказала?

— Я не могу разобраться… здесь… что-то здесь не так. Не понимаю, во-первых, почему она пошла со мной, а во-вторых, почему ничего не сказала, когда увидела Анджело. Не могу вспомнить, о чем мы говорили… Когда она села в машину, мы тут же поехали к Анджело и… она вошла, и когда она вошла… Я схватил ее за одну руку, Анджело за другую, мы подвели ее к… к креслу, велели молчать, заткнули ей рот кляпом и завязали глаза.

— На нее… на нее надели наручники в машине?

— Нет, наручники не надевали… пока не пришли к Анджело.

Поговорили о других жертвах, потом все же вернулись к Уэклер и нечеловеческим мучениям, которые ей пришлось вынести.

— Мне говорили, что… поначалу полиция ничего не понимала, поэтому я решил, что мне надо как следует постараться вспомнить, — сказал Бьянки. — У девушки нашли следы от иглы. Это было… это было отступление. А на самом деле у Анджело появилась мысль не задушить ее, а убить как-то иначе. Он откуда-то притащил иглу… шприц. И…

— Что было в шприце?

— Анджело… Кажется, он говорил… Его мать тогда лежала в больнице; наверное, он стащил его из больницы. Я вообще понятия не имел, чем его наполнили… Я просто видел внутри какую-то жидкость и…

— Не подействовало?

— Нет.

— Ладно, это объясняет, откуда взялись следы от уколов.

— И еще мне кажется… Я не уверен… не могу сказать в точности, кто… но кажется, именно эта девушка умерла не от удушения. Ее не… не задушили. Она умерла от отравления газом.

— Как? Почему? Как это случилось?

— О боже, надо рассказывать? Ее… ее перенесли на кухню и положили на пол, на голову надели пакет и… от недавно установленной плиты, еще не полностью установленной, отсоединили шланг, сунули его в пакет и пустили газ. На шее могли остаться следы, потому что пакет сверху обмотали проводом и для надежности затянули.

— Сколько же потребовалось времени, то есть…

— Я не…

— Несколько часов?

— Прошло довольно много, возможно… возможно, час, полтора.

Жуткие подробности перемежались воспоминаниями о жизни с Келли Бойд: Бьянки рассказывал, как играл с Шоном, кормил его, гулял с ним по улицам Беллингхема, занимался всем тем, чем отец занимается с подрастающим малышом. Кен поведал и о своих отношениях с Келли: как они ходили в кино, в гости, проводили вечера с ее родными. Он вышел из себя только раз, когда говорил о венерическом заболевании и изнасиловании, которые она пыталась от него утаить.

Искренняя нежность в голосе Кена, когда он вспоминал о своей обычной жизни, усугубляла ужасы, с которыми пришлось столкнуться полиции. Этот человек был чьим-то мужем, чьим-то отцом. И он же временами впадал в такую ярость, что отнимал жизнь у других людей. Он мог выйти вечером из дому, изнасиловать и задушить женщину, а потом вернуться к Келли таким же ласковым и нежным, как всегда.

Перечисление подробностей лос-анджелесских убийств продолжалось. Перед полицейскими разворачивалась повесть о страхе, насилии и бесчеловечной жестокости. Теперь детективы, которые месяцами выслеживали Бьянки и видели тела погибших женщин, еще больше ненавидели человека, обвиняемого в убийствах. Им приходилось выслушивать такие заявления:

— Когда она умерла, тело осталось валяться. Привели другую девочку с завязанными глазами, она спросила, где ее подруга. Ей сказали, что она скоро с ней увидится.

— Что касается убийств, то никакой подготовки не было. Просто я заходил к нему и говорил: давай поедем попробуем кого-нибудь подцепить, а он: ладно, давай; шел собираться, менял рубашку, и мы ехали.

— На Миллер надели наручники, как только она села в машину на заднее сиденье.

— Старался… пока Анджело… пока Анджело, ну, знаете, не занялся с ней оральным сексом.

Убийства, предположительно происходившие в доме Анджело, совершались в одной и той же комнате:

— Всегда в запасной спальне. Всегда на полу.

— Я… я всю голову себе сломал, пытаясь понять, что на самом деле происходило и по какой причине… в общем, какие были мотивы действий и эмоции, которые при этом ощущались. Меня всегда душила сильная ярость… то есть действительно глубокая, страшная, всепоглощающая ярость… Мне кажется, я… я определил причины убийств и событий до них и во время… и разделил их на три категории. Первая причина — встряхнуться; вторая — получить возбуждение от… от занятий сексом, когда знаешь, что все это закончится убийством… которое само по себе тоже возбуждает; и третья, наряду с остальными, до которой я додумался недавно, третья основная причина — это… Просто кошмар… я не хочу проявлять неуважение к девушкам, но мертвые не говорят. Никаких свидетелей.

Но не думаю, что последняя причина была главной. Тут скорее главенствовал колоссальный всплеск гнева.

Бьянки рассказал о первых двух расправах, которые вызывали самый сильный интерес у прессы, — убийствах Йоланды Вашингтон и Джуди Миллер. Одно практически не освещалось в средствах массовой информации, другое заинтересовало журналистов главным образом из-за странного положения трупа. Бьянки описал убийство Йоланды Вашингтон и объяснил, что ее подобрал Анджело, когда ехал в машине один:

— Ее снял Анджело, он занимался с ней сексом… Потом он отвез ее к… к тому месту, где его ждал я, у заправки. Он остановился, и я… Она сидела на переднем сиденье. Он остановился и… Я подошел к машине, открыл дверцу, забрался внутрь и… Мы разыгрывали офицеров полиции. Я не уверен… Какой-то кусок выпал. Помню, что мы с ней оказались вдвоем на заднем сиденье, но точно не знаю, в какой момент она очутилась сзади — тогда же или в другом месте. Я занялся с ней сексом, — продолжал Кен. — А потом, пока мы ехали по… по автостраде, задушил ее прямо на полу машины… После этого снял с нее все украшения, и… мы были рядом с каким-то жилым комплексом у автострады… Его еще не заселили… Украшения выбросили в кусты. Наверное, там была площадка для стоянки или съезд с автострады; и… здесь с нее сняли одежду и… положили на переднее сиденье. Я тоже перебрался на переднее сиденье. Потом тело перевезли — я уже про это рассказывал… И тогда был единственный раз, когда все происходило не у Анджело. В общем, тело перевезли на Форест-Лон, на Форест-Лон-драйв… и там выбросили.

Также Бьянки рассказал о смерти Джуди Миллер, чья смерть почему-то очень угнетала его — как угнетала и тех, кто видел труп девушки. Кен начал объяснять:

— Только в случаях Миллер и Вашингтон… только с ними двумя меня не было в машине, когда их сняли.

— Где вы находились, когда Миллер… Вы были дома у Анджело?

— Нет, когда Миллер… Я стоял на углу бульвара Сансет. Помню, что именно Сансет, потому что вижу его здания.

Доктор Ланд продолжил обсуждение:

— Ладно… Анджело подцепил Миллер, а потом подобрал вас на перекрестке. И ей сразу же заткнули рот кляпом и надели наручники — верно?

Бьянки ответил:

— Миллер надели наручники, как только она села на заднее сиденье.

— А кто обычно… не знаю, придерживались ли вы привычных схем, — обычно кто-то один был за рулем, а другой?..

— Нет.

— Вы менялись? Хорошо, кто надел наручники в тот раз?

— Я.

— Что еще? Кляп? Повязка на глаза?

— Нет… нет, пока не приехали к Анджело, кроме наручников, ничего не было… ничего.

— Ладно, что вы ей сказали?

— Просто… что идет борьба с проституцией. Вы же знаете, проституция незаконна.

— То есть вы опять изображали полицейских?

— Мы изображали полицейских почти каждый раз.

— Понятно, выходит, наручники…

— Были в тему.

— То есть после объяснения у них складывалось впечатление, что их везут в участок, так?

— Так.

Бьянки объяснил, что Джуди Миллер вставили в рот кляп, после чего довольно надолго сняли наручники, чтобы она разделась. И продолжал:

— Анджело занялся с ней сексом. Самое обычное сношение. Еще у них был… оральный секс. Я… имел с ней обычное сношение, а потом ей позволили одеться. Сразу после этого она пошла… она ходила в туалет, перед тем как одеться.

Доктор Ланд спросил, как вела себя Джуди Миллер во время изнасилования.

— Не помню, чтобы она отбивалась… кажется, была пассивна; просто лежала как бревно.

Джуди Миллер разрешили сходить в ванную. Во рту у нее по-прежнему был кляп, но наручников не было. Когда она вернулась, убийцы уже приготовили веревку.

— Какую-то белую веревку. Какую именно, сказать не могу, не знаю. Кажется, из мастерской Анджело.

— Бывало ли, что помимо наручников, жертвам связывали руки и ноги?

— Да.

— С какой целью связывали ноги?

— Я… позвольте мне… Насколько я могу судить, единственной целью было не дать девушке сбежать — чтобы она не сбежала. Если ее… ну, знаете, ненадолго оставляли одну, чтобы собрать вещи, сложить в пакеты, убедиться, что не осталось следов, и все такое… И тогда девушке связывали ноги.

Джуди Миллер оставили лежать на спине и наблюдать, как Бьянки готовится ее убить. Ужас в ее глазах выбил его из колеи. Кен припомнил, что видел по телевизору рисунки, сделанные перед казнью, — наброски портретов приговоренных, привязанных ремнями к электрическому стулу и ожидающих смерти. По его словам, тот же ужас он наблюдал и у Джуди Миллер.

— Она понимала, что происходит… Я видел наброски с того парня — глаза у него расширились, потому что он понял: конец близок… У нее, знаете, было почти то же самое… Я это увидел, и в голове у меня что-то щелкнуло, и мне действительно… действительно стало от этого плохо. Я не мог разобраться… Понимаете, я долго размышлял и наконец понял, какие испытываю чувства насчет… всех этих убийств, но вот взгляд Миллер — его я совсем не мог выдержать…

Кен Бьянки смолк, погрузившись в воспоминания. Он не хотел смотреть в лицо той реальности, которую старался забыть. Ему не верилось, что он убивал невинных женщин. Он никого не хотел лишать жизни и даже вышел из «шерифского резерва», когда понял, что оружие ему выдали не для внушительности, а для убийства, если оно потребуется. И все же он преступил свои нравственные нормы. Он убил, и не единожды, а много раз.

Временами Бьянки рыдал у себя в камере, а потом стыдился своих слез. Дважды он пытался совершить самоубийство: один раз, в Беллингхеме, он даже смастерил петлю из одежды и пытался повеситься на решетке. Оба раза ситуацию удалось взять под контроль посредством гипнотического внушения доктора Уоткинса: Бьянки одумался, а затем обратился за помощью, чтобы справиться с жесточайшей депрессией.

Чем больше расспрашивали Кена, тем большее отвращение он испытывал к тому, о чем говорил. В конце концов мозг взбунтовался. Несколько месяцев спустя, после экстрадиции в Лос-Анджелес, он уже рассказывал о преступлениях отчужденно. Сознание уподобилось видеомагнитофону, где Кену, словно на телеэкране, показывали убийства. Он видел себя совершающим ужасные деяния, но по сути он не принимал участия в убийствах.

Обычный человек помнит, что с ним происходило. Когда вы срываете розу, осторожно держа стебель, чтобы не уколоться, а затем подносите ее к носу, желая насладиться ароматом, вы запоминаете положение руки, вид цветка, запах, а также испытанное удовольствие. Память субъективна. Вы переживаете событие заново, испытывая те же ощущения, что в первый раз.

Согласно выводам психиатров, Бьянки обладал «объективной» памятью на убийства. Он помнил случившееся так, словно смотрел видеозапись, где его тело приближалось к цветку, срывало его и нюхало. Но теперь Кен не переживал заново свои чувства, не ощущал аромат. И поскольку Бьянки обладал обычной, субъективной памятью на рядовые события своей жизни и только убийства помнил «объективно», сознание в некоторой мере освобождало его от ответственности. Он не ощущал эмоциональной вовлеченности в преступления. Информация о них была будто подсознательно внедрена в его разум. Таким способом помутившийся рассудок Бьянки справлялся с несоответствием убийств его собственным нравственным нормам.

Однако существовала и та часть Кена, которая знала правду. Часть его сознания подавляла память о тех чувствах, которые могли заставить его снова пережить кошмарный срыв, ощутить под собой безгласные тела насилуемых им жертв. Часть Бьянки помнила, как напрягались мускулы, когда он затягивал удавку на шеях женщин; помнила, как он тащил обнаженные, недвижные, одеревеневшие трупы. И когда эта часть сознания выдавала даже фрагментарные воспоминания, он в ужасе отшатывался от самого себя.

В такие моменты непритворного ужаса, когда Кену, пусть надолго, в полной мере открывалась чудовищность содеянного, он думал о Келли и Шоне. Разумеется, Келли могла изменить имя, снова выйти замуж и никогда не рассказывать Шону о его настоящем отце. Она обещала, что не бросит Кена, но ему почти хотелось, чтобы она исчезла — умерла или навсегда ушла из его жизни. Ему нужен был только Шон и возможность его растить, с Келли или без нее. Но было уже слишком поздно. Часть Бьянки цеплялась за жизнь, а часть жаждала умереть, чтобы избегнуть позора и моральной ответственности. Жизнь Кена превратилась в беспрерывный кошмар, которому не было конца.

Поскольку еще существовали сомнения в причастности к делу кузена Бьянки, доктор Ланд с удовольствием покончил с жуткими историями о мучениях и убийствах. Он уже провел значительную работу для полиции Лос-Анджелеса, однако решил пойти еще дальше и попросил Бьянки рассказать об устройстве дома Буоно. Таким образом можно было выяснить достоверность обвинений в адрес кузена Бьянки, а также установить, могли ли вообще эти убийства происходить там. Естественно, детективам предстояло проверить дом, чтобы убедиться, что он соответствует описанию. Бьянки начал набрасывать план:

— Здесь ванная, здесь запасная спальня… Здесь теперь комната отдыха. Это гостиная. Тут столовая. Это спальня Анджело… Здесь просто маленький сквозной закуток со стиральной и сушильной машинами… Выходите сюда, тут лестница, машину обычно ставят перед ступеньками или чуть дальше… там, где мастерская; потом идете туда, где темнее, там большой навес над мастерской, которая уходит вглубь.

— Там есть… есть что-нибудь наподобие высокой ограды или деревьев, которые заслоняют дом? — спросил доктор Ланд.

— Да, вот здесь… здесь теперь кованая ограда… а тут крыльцо. А заслоняет дом здание стекольной компании неподалеку, оно расположено ближе к улице. Дом Анджело в глубине квартала… Вот это, к примеру, улица, а тут тротуар. Его дом в глубине квартала, а стекольная компания рядышком, вот так.

— Вход здесь, правильно?

— Да. Дело в том, что рядом автомойка. Рядом автомойка; а с этой стороны стекольная компания… Так что получается очень удобно… понимаете, там… там действительно не…

— Можно было выглянуть и проверить, нет ли кого на улице, пока тело находилось в машине, или?..

— Да, Анджело мог подойти к двери… к двери или к окну, чтобы посмотреть, не едет ли кто. Обычно все это происходило поздно ночью, и машин было очень мало.

— И что он тогда говорил? «Все чисто» или что-то вроде этого?

— Да, — кивнул Бьянки. Потом подтвердил: — Там в это время никого не бывало — ни прохожих, ни машин.

На этом психиатр наконец завершил опрос. Доктор Ланд проделал большую работу, помогая лос-анджелесской полиции обосновать обвинение против Бьянки, а также предоставил беллингхемским властям дополнительную информацию о психическом состоянии подсудимого.

В заключении, составленном психиатром для судьи, помимо прочего, говорилось: «По моему мнению, Кеннет Бьянки страдает диссоциативной реакцией, крайне тяжелой, граничащей с психозом. Это состояние проявлялось у него с девяти лет и выражается периодами, в течение которых подсудимый не осознает своих действий, а впоследствии их забывает в результате амнезии. В процессе некоторых периодов больной проявляет чрезвычайно сильную неосознанную (подавляемую) враждебность по отношению к женщинам. Наилучшую демонстрацию вышеописанного можно увидеть на некоторых видеозаписях, сделанных, когда Бьянки находился под гипнозом и выступал в качестве совершенно иной личности, называющей себя Стивом. Действительно ли Бьянки страдает расщеплением личности, на мой взгляд, вопрос спорный, но, несомненно, психологическая динамика сильно расстроенной структуры его личности схожа с описанной динамикой расщепления личности, являющегося подвидом диссоциативной реакции. Вопрос о симуляции подсудимым симптомов диссоциативной реакции (напр. амнезии) я довольно подробно рассмотрел в прошлом месяце».

Далее доктор Ланд прокомментировал попытки Бьянки выдать себя за психолога: «Мои собственные наблюдения свидетельствуют, что подсудимый не настолько подкован в психологии и не настолько умен, чтобы сконструировать изощренную историю, которая обеспечила бы ему невменяемость. Более того, тогда пришлось бы предположить, что Бьянки начал замышлять стратегию совершения убийств, а заодно и свою защиту в девять лет, поскольку именно в этом возрасте впервые проявились симптомы душевного расстройства. Бьянки страдает не просто „удобными провалами в памяти“. По-видимому, у него действительно имеется амнезия на события различной давности, которая подтверждена документально и не связана ни с нынешними уголовными обвинениями, ни вообще с какими-либо уголовными обвинениями».

Итак, многостороннее психиатрическое освидетельствование завершилось. Следующим важным событием стал суд над Бьянки, повлекший многочисленные последствия для родных, близких и всей правовой системы в целом.

Теперь сомнения оставались лишь у Келли. Кен часто писал ей — то были письма любящего человека, а не безумца.

— Кен рассказывал мне о своей чувствительности, о своем понимании того, что я тоже могу быть эмоционально уязвима, — признавалась Келли. — Он говорил, что его сердце разбито, что каждый новый день для него тяжелее предыдущего. Камера будто сжималась вокруг него, заключение подавляло все чувства, кроме любви, которую он испытывал ко мне и Шону.

Кен написал и Шону, — добавила Келли, — хотя пройдут годы, прежде чем наш сын сможет прочесть это письмо. Кен говорил, как ему стыдно и как сильно он любит нашего малыша. Сказал Шону, что постоянно думает о нем и мечтает когда-нибудь снова обнять сына и стать ему настоящим отцом, а не воспоминанием. В послании Кена было столько любви и столько муки, что я не могла читать его без слез.

Часть четвертая

«Я признаюсь»

Глава 14

На пятницу 19 октября 1979 года было назначено слушание по вопросу о вменяемости Кена Бьянки в суде округа Уотком. Оно обещало стать крупнейшим судебным разбирательством в Беллингхеме, и интерес публики к нему был велик. К половине девятого утра собралось около пятидесяти человек, включая нескольких старшеклассников, изучающих психологию, и парочку влюбленных, забредшую сюда потехи ради. Пока полиция и сотрудники управления шерифа проверяли всех пришедших металлодетекторами, парочка прямо в очереди начала целоваться и обниматься. Для влюбленных слушание ничем не отличалось от очередного свидания — все равно что в пятницу вечером сходить в кино на «ужастик» с монстрами, только сегодня монстром был психически нестабильный человек по имени Кен Бьянки.

Сначала в зал впустили репортерский корпус. Единственный среди них фотограф из «Беллингхем гералд» должен был делать снимки, которые собирались разослать в газеты и журналы по всей стране. Радиожурналист вооружился портативной полицейской радиостанцией и широковещательным передатчиком, чтобы при первой возможности выйти в прямой эфир. Велась аудио- и видеозапись, хотя прямую трансляцию слушания запретили.

Журналистов разместили на скамье присяжных, поскольку разбирательство проводилось только для судьи Джека Куртца. Один из присутствующих заметил, что репортеры будто судят и обвиняемого, и зрителей.

Члены семьи Бьянки, включая Келли Бойд и священника, близкого друга их обоих, — сидели впереди. Присутствовали и родственники жертв, хотя они не проявляли явной враждебности ни к Келли, ни к Кену. Тем не менее Бьянки попросили надеть под костюм-тройку пуленепробиваемый жилет, а по периметру зала суда выстроились бойцы отряда быстрого реагирования. Помещение опечатали, и во время заседания суда никому не разрешалось ни входить, ни выходить.

Освещала разбирательство лишь одна ежедневная газета — «Беллингхем гералд», и срок сдачи материала совпадал с окончанием слушания. Редакция заранее заготовила две статьи: в одной сообщалось, что Бьянки признан виновным, в другой — что он невиновен. По закону штата Вашингтон Кена могли объявить виновным прямо на слушании и вынести приговор без формального судебного процесса. Полиция согласилась передать прессе решение по делу Хиллсайдского душителя, так что газета рассчитывала на правдивую информацию. Журналист, который должен был уведомить редакцию об итогах слушания, стоял за дверью зала суда: если бы он находился внутри и наблюдал за происходящим, ему не позволили бы выйти, чтобы сделать звонок.

Келли Бойд, сидевшая на скамье, нервничала и время от времени поглядывала на репортеров. Она решила не проявлять эмоций. Ей хотелось, чтобы весь мир знал: вне зависимости от того, что натворил Кен, ей не в чем себя упрекнуть. Она любила все хорошее в этом человеке и продолжала любить. А еще она боялась незнакомой темной стороны Кена, которая заставляла его убивать снова и снова. После ареста гражданского мужа Келли всеми силами избегала журналистов и всяческой публичности, но сегодня она решила, что обязана присутствовать в зале суда.

Дин Бретт достиг договоренности относительно своего клиента с судебными органами Лос-Анджелеса и Беллингхема. Кен Бьянки признает себя виновным и согласится свидетельствовать против своего кузена в обмен на тюремный срок вместо смертного приговора. Он получит по пожизненному за каждое убийство и гарантированно останется за решеткой до конца своих дней. Кроме того, он публично назовет кузена своим сообщником, после чего в Лос-Анджелесе Анджело Буоно сразу же предъявят ордер на арест. Полиция готовилась ворваться к Буоно в тот самый миг, когда из Беллингхема придет уведомление, что Бьянки назвал имя кузена на открытом судебном заседании. Без этого заявления они не могли быть уверены в том, что Кен будет свидетельствовать против Анджело.

Кен Бьянки едва мирился с необходимостью признать себя виновным и практически не говорил об этом с Келли. До самого дня слушания она понятия не имела, что он заключил сделку с судом. Дин Бретт был почти в том же положении, потому что Бьянки с большим трудом принимал мысль о своей виновности.

«Это руки убийцы», — без конца повторял Бьянки перед слушанием и смотрел на собственные руки. Такое упражнение посоветовал Джон Джонсон, чтобы помочь Кену осознать правду. «Это руки убийцы». Бьянки произносил заученную фразу каждый день, но не желал верить в ее истинность. В четверг обвиняемый и его адвокат работали до позднего вечера, обсуждая грядущее слушание. Бьянки хотел бороться. Невзирая ни на какие улики, он считал себя невинной жертвой обстоятельств, а не преступником.

Бретт прошелся по всем доказательствам. Вина выглядела бесспорной. Лобковые волосы, волокна ковра и прочие многочисленные улики — все это полиция проанализировала и установила прямую связь с Бьянки. По сути, именно неопровержимость доказательства вины и задевала Кена. Он и хотел бы всё отрицать, однако не было смысла. Он виновен, и этого факта не избежать. К одиннадцати часам вечера даже Кен вынужден был согласиться, что самым правильным будет признать вину и понести наказание.

В начале слушания Бьянки пришлось выслушать полицейский рапорт о его преступлении. В рапорте детально излагались обвинения против него, перечислялись подробности раскрытия дела. Во время описания убийств Кен то и дело заливался слезами, не в силах справиться с эмоциями.

Затем, все еще всхлипывая, он произнес:

— Не нахожу слов, чтобы выразить, как я терзаюсь содеянным. Мне никогда не возместить страданий, которые я причинил людям, и не вымолить у них прощения.

В глазах тех, кто сочувствовал этому человеку из-за его больной психики, Кен Бьянки стал жертвой себя самого, поскольку уже в штате Вашингтон его приговорили к двум пожизненным заключениям. По мнению других, слезы, которые проливал Бьянки, свидетельствовали вовсе не о раскаянии. Скорее, это были слезы отчаяния: он попался, не успев совершить новое убийство. Так или иначе, Бьянки уже не суждено было свободно разгуливать по улицам. В течение суток после слушания его отправили в Лос-Анджелес, где в следующий понедельник приговорили еще к нескольким пожизненным заключениям в обмен на свидетельство против Буоно согласно достигнутой договоренности. По решению суда Кен должен был провести в калифорнийских тюрьмах тридцать пять лет, после чего его переведут в штат Вашингтон для отбытия наказания там.

Не прошло и часа после выдвижения обвинения против Анджело Буоно в Беллингхеме, как подельника Хиллсайдского душителя арестовали. Кузен Бьянки заявил о своей невиновности, но полицейские не сомневались, что упекли за решетку истинного соучастника убийств. Преступления совершались именно этими людьми, ведь Бьянки сам указал на Буоно; остальные подозреваемые были проверены и оправданы, убийства прекратились. Вину или невиновность Буоно определит суд, и тогда все вопросы будут решены.

Полиция Беллингхема прекрасно понимала, каково психическое состояние Кена Бьянки. Было сделано все возможное, чтобы не дать ему сорваться и выпасть из реальности. Его убедили сознаться и принять их с сообщником деяния как данность, у него появился новый шанс выжить, и притом никто не думал манипулировать его чувством вины.

Прежде у властей Лос-Анджелеса не было времени познакомиться с Бьянки поближе. Те, кто хоть сколько-нибудь его знал, видели в нем только убийцу. Они были свидетелями хладнокровно совершенного зверства, и оно повергало их в ужас. Некоторые ненавидели этого человека, другие считали, что он не стоит даже их презрения. Ничтожество, жалкая букашка, которую следует раздавить, поместить в наглухо запечатанную банку в назидание потомкам, и постараться забыть о нем, потому что теперь, когда Душитель пойман, он уже не имеет никакого значения. Никто не видел в Бьянки доброго и нежного мужчину, обычного человека из плоти и крови, чья изломанная психика толкнула его на чудовищное насилие.

Из-за враждебного отношения к Бьянки власти Лос-Анджелеса мало заботило, что он нуждается в эмоциональной поддержке. Они могли понять стремление обвиняемого отрицать реальность, но решили заставить его прямо взглянуть на свои злодеяния путем постоянного возвращения к ним. Следователи снова и снова обсуждали с ним убийства, требуя всех мыслимых подробностей. Дошло до того, что ночью Кена под усиленной охраной вывезли из тюрьмы и устроили ему «экскурсию» по всем местам преступлений, чтобы он физически пережил содеянное.

Постепенно Бьянки снова скатился к отрицанию реальности своих поступков. Он не мог никого убить. Надо переложить вину на кого-нибудь другого. Он невиновен.

Первый срыв произошел в октябре в лос-анджелесской окружной тюрьме, когда Бьянки начал отрицать свою причастность к беллингхемскому делу. Он убедил себя, что единственное его преступление, если таковое вообще было, заключалось в присутствии при смерти обеих женщин. Он выдвинул версию о «втором человеке», которую изложил в письме.

В письме говорилось, что Кен «вспомнил», будто бы в ночь убийства Карен и Дианы был не один. Он заявил, что вошел в комнату и увидел двух молодых женщин, повешенных на балках. Увиденное его ужаснуло, а поступок мужчины, который находился там вместе с ним, привел в ярость.

Не меньше беспокоила Бьянки собственная реакция на убийства, очевидцем которых он стал. Он признался, что внутри него прячется другая личность — вуайерист. Кена шокировало удовольствие, которое доставило ему зрелище смерти, и воспоминания об этом удовольствии продолжали преследовать его.

Это было сенсационное заявление: оказывается, есть и другой человек, подлинный убийца, а вина Кена состоит лишь в том, что он наблюдал, не пытаясь предотвратить преступление. Однако версия не выдерживала критики. Отметины на шеях свидетельствовали, что девушек не повесили, а удавили, поскольку следы удушения были недостаточно глубоки, чтобы появиться под действием всей тяжести тела. К тому же в беллингхемском доме не было балок, на которых можно повесить человека.

Вторым слабым местом версии о «втором человеке» стал лобковый волос. Если Бьянки в присутствии женщин не обнажался, как его волосок мог запутаться в лобковых волосах одной из жертв? Версия была полностью сфабрикована и не имела под собой реальных оснований.

В продолжении письма Бьянки говорил о своей непричастности к лос-анджелесским событиям. Якобы он, отчаявшись найти сочувствие у полицейских, расследовавших дело, сознался в преступлениях, которые в действительности совершил Анджело.

Бьянки утверждал, что в Лос-Анджелесе он тоже лишь присутствовал при убийствах. Однако, будучи хорошо знакомым с полицией этого города, сразу понял, что его попросту высмеют, если расскажет копам правду о случившемся. Кен снова признавался, что часть его наслаждалась зрелищем истязания других людей, хотя сам он никогда в нем не участвовал.

По словам Бьянки, в своем признании он подтасовал факты. В действительности убийства были делом рук Анджело, а он лишь наблюдал. Подтверждением якобы служили его оговорки в свидетельских показаниях: когда он говорил: «их убили», подразумевалось, что это сделал Анджело. Однако, добавлял Бьянки, тогда он поправил себя и заявил, будто сам убивал жертв: ему казалось, что такому признанию поверят скорее, чем правде, которая состояла в том, что он ничего не делал. По мнению Кена, его вина заключалась лишь в том, что он был свидетелем преступлений и не остановил их.

11 декабря Бьянки назвал имя второго человека, якобы причастного к беллингхемским убийствам. В очередном письме он рассуждал о сексуальных отношениях, известных под названием БДСМ, — разновидности садомазохизма, где человек получает сексуальное удовлетворение от связывания партнера, избиения, порки и разнообразных истязаний. Физическая боль — важная часть подобных отношений, но иногда они приводят к смерти. Кен отметил, что интересовался БДСМ, после чего перешел к беллингхемскому делу.

В качестве своего подельника он указал некоего Грега. Тот уже был известен беллингхемской полиции, а после письма Бьянки его еще раз тщательно проверили. Полиция установила, что в ночь убийства Грег находился далеко от места преступления. Это безусловно свидетельствовало, что он непричастен к преступлению и что вся эта история от начала до конца сфабрикована.

Бьянки рассказал, что «Стив» часто беседовал с Грегом о БДСМ. Он будто бы считал, что интерес Грега сугубо умозрительный. Но когда Грег якобы встретился с ним в доме Кэтлоу, то, согласно Бьянки, предложил обеим женщинам заняться с ним сексом в стиле «бондаж и доминирование». По словам Кена, сам он вышел из дома, как только Грег завел разговор с девушками. А когда вернулся, девушки называли Грега наглецом и грозились заявить на обоих мужчин в полицию. Грег, по-видимому, потерял голову, испугавшись, что огласка навредит его семье, и убил девушек, после чего сбежал с места преступления.

«Второго человека» Бьянки выбрал удачно: Грег к тому времени был мертв — разбился на мотоцикле в том же районе, где были найдены трупы. Возможно, Кен, изо всех сил пытаясь откреститься от преступления, вовремя вспомнил о знакомстве с человеком, которого вдобавок уже не было в живых, и решил состряпать новую версию.

Далее в своем письме Бьянки выражал беспокойство, что доказательства не всегда совпадают с истиной, какой она ему видится. По словам Кена, когда полиция Лос-Анджелеса возила его по местам преступлений, он с трудом припоминал события тех вечеров, во время которых машину вроде бы вел Анджело. У него в памяти сохранились подробности лишь тех ночей, когда за рулем предположительно сидел он сам, а остальное было как в тумане.

Затем Бьянки вернулся к истории с Грегом. Он писал, что перед уходом из дома Кэтлоу отдал своему другу сумку с эластичными бинтами и веревкой. В то время он полагал, что это лишь реквизит для взаимоприятных сношений, а не орудия смерти, как впоследствии охарактеризовала их полиция.

Однако Грег, поразмыслив, видимо, понял, что его семья и личная свобода в опасности. Бьянки предположил, что именно страх вынудил Грега лишить жизни женщин, угрожавших привлечь его к ответственности за приставания.

Содержание писем, в которых Кен описывал инцидент с Грегом, менялось. Ранее, 10 ноября, он писал про своего мнимого соучастника совсем другое: будто бы Билли (одна из его личностей), прикинувшись Кеном, позвонил Карен и Диане насчет работы, хотя в действительности хотел не нанять их, а устроить для себя с Грегом свидание вслепую. Кену вполне хватало Келли, но Билли, по-видимому, хотелось разнообразия, и он считал себя вправе назначать свидания и обладать другими женщинами.

Согласно письму, именно Билли встретился с Грегом в доме Кэтлоу, а потом ушел в магазин. Когда Кен / Билли вернулся, связанные и с заткнутыми ртами девушки сидели на стульях с веревками на шеях. Грег якобы заявил, что наказал девушек за отказ заниматься с ним сексом. Когда Грег выдернул из-под них стулья, петли на шее затянулись и жертвы были задушены.

Билли впал в ступор, и вместо него якобы явился Стив. Он заявил, что сам избавится от трупов, если Грег поможет перенести их в машину. Стив понимал, что у Грега проблемы, и хотел ему помочь. В письме утверждалось, что остальная информация следствия, включая дальнейшее перемещение трупов, верна, но сам Бьянки в убийствах неповинен.

Остаток письма был посвящен сомнениям Кена. Он не мог понять, откуда на одежде жертв взялась сперма, хотя предполагал, что это сперма Грега, забравшегося на одну из связанных девушек. Кроме того, Бьянки упоминал, что узнал о неожиданной гибели Грега в дорожной аварии уже после ареста. Авария, случившаяся в том же районе, где произошли убийства, навсегда уничтожила шанс доказать «правду» с помощью Грега.

В течение следующих месяцев Бьянки продолжал враждебно реагировать на оказываемое давление. Он неустанно высказывал сомнения в уликах и требовал найти журналиста, который пообщается с ним в тюрьме, чтобы разобраться в противоречиях беллингхемского дела. Поскольку перед допросами Кену разрешили ознакомиться с полицейскими рапортами по делам, он считал, что позднее принял изложенную в них информацию за свои личные воспоминания.

Вообще такое возможно, но не в случае Бьянки. Во-первых, сведения, которыми он делился во время допросов, были гораздо многообразнее всех отчетов вместе взятых, к тому же он сообщал подробности, которые теоретически мог знать лишь убийца. Во-вторых, оставался лобковый волос, обеспечивший неопровержимое доказательство его участия. В-третьих, свидетель видел грузовик, принадлежавший охранному агентству, в восьмидесяти пяти милях от места преступления. Это случилось другой ночью, о чем Кен не упомянул. Бьянки смог отчитаться за два других грузовика, использовавшихся в ночь преступления, и предполагалось, что за рулем третьего сидел он сам. Машины действительно не было рядом с домом, где произошли убийства. Но Бьянки не удалось объяснить и то, что грузовик видели в восьмидесяти пяти милях оттуда через сутки после убийств. Даже те зацепки, на которые опирался сам Бьянки, в итоге приводили к заключению, что убийцей должен быть именно он.

Давление усиливалось. Кен часто разговаривал с матерью, одобрения которой всегда добивался. Миссис Бьянки отчаянно хотела верить в его невиновность и была глубоко уязвлена заявлениями относительно тяжелого детства сына. Вместе с новым мужем она перебралась в Калифорнию, чтобы быть поближе к Кену и избежать огласки после статей в газетах Рочестера. Мать жаловалась сыну на финансовые затруднения, и он чувствовал себя виноватым, поскольку не мог ей помочь. Это была очередная причина, чтобы с новой силой отрицать всякую возможность своего участия в убийствах.

Еще одним поводом открещиваться от сотворенного стал Шон. Мальчик был единственной радостью в беспросветном нынешнем существовании, и Кен боялся лишиться сыновней любви. Келли показывала ребенку фотографии отца, чтобы поддерживать в сыне живую память о нем. Но Шон общался с Кеном лишь в младенчестве. Ребенок быстро рос и переставал понимать, что такое настоящий отец. Кен знал, что не пройдет и нескольких лет, как Шон самостоятельно прочтет о нем в газетах и, вероятно, проникнется отвращением к нему. Бьянки хотел любви и уважения сына, и в то же время он понимал, что мальчик не сможет любить серийного убийцу.

Арест Анджело Буоно не улучшил дела. Анджело в некотором роде заменял Кену отца. Какие бы преступления Анджело ни совершил, в основу обвинения легли именно свидетельские показания Бьянки. Осознание этого мучило Кена, он винил себя за то, что выступил против кузена.

Тем временем Келли начала встречаться с другим, и Кен это знал. Он понимал, что однажды она найдет себе мужчину, и ненавидел саму мысль о том, что она уже не приедет в Лос-Анджелес поддержать его, а после окончания суда не поселится где-нибудь поблизости от тюрьмы, которая станет его последним пристанищем. Бьянки предпочел бы, чтобы Келли «исчезла» и больше не травила ему душу. Он хотел отречься от любви, избавиться от чувства вины за нынешнюю ненависть к прежде любимой женщине.

Даже те, кто вроде бы проявлял участие, причиняли только боль. Одна молодая красавица, бывшая сотрудница «Плейбоя» и подруга телерепортера, переписывалась с Бьянки и навещала его в тюрьме. Казалось, девушку искренне заботило тяжелое существование Кена, хотя она скрывала от него свою фамилию, называясь лишь именем. В итоге выяснилось, что она работала по заказу, намереваясь завоевать его доверие и выудить информацию для эфира.

Мотивы девушки так и не прояснились окончательно, но ей запретили дальнейшее общение с Бьянки. Однако она обнародовала историю о посещении Кена матерью, когда он впал в такое бешенство, что пришлось на время обездвижить его, поместив в специальное кресло. Сюжет появился в выпуске новостей на телеканале, где работал друг девушки. Правда, никто из тюремных охранников той смены не помнил такого эпизода: по их словам, несмотря на россказни девушки, Бьянки никогда не выходил из себя после визитов матери.

Нервировали и судебные отсрочки, а также бесконечная смена адвокатов у Буоно. Стоило Кену подготовиться к даче показаний, как слушание переносили на следующую неделю. Бьянки звонил матери и рассказывал о деле, на ходу выдумывая новые «факты». Он допытывался у Келли, почему она ему не верит, хотя все его заявления неизменно оказывались лживыми. Он мог сказать одному охраннику одно, а другому — совершенно противоположное. Если спросить у шестерых его посетителей, чту Бьянки говорил на конкретную тему в конкретный день, каждый из них процитировал бы совершенно разные фразы, но все шестеро не сомневались бы в абсолютной нормальности обвиняемого.

К середине 1980 года Бьянки, казалось, совершенно сдал. Он не мог смотреть в лицо правде. Родным и друзьям он рассказывал о «настоящем» убийце, которого когда-нибудь обязательно поймают. Твердил о деньгах, которые потратил на частных детективов, проверяющих «неувязки», призванные доказать его невиновность. Он так упорно отрицал реальность, что почти лишился доверия как свидетель. Если бы Бьянки привели в суд давать показания против кузена, заявления его были бы непредсказуемы. Ситуация весьма беспокоила сторону обвинения, но выхода не было.

Ко времени написания этой книги Кен Бьянки по-прежнему не мог принять на себя ответственность за совершенные преступления. Он отчаянно пытался найти виноватого. Твердил о дополнительном расследовании, о надеждах на новые улики, о неувязках в беллингхемском деле, о полицейских, которые стремятся его «упечь». Убийца не находил в себе сил смириться со своим прошлым, несмотря на все доказательства против него, включая его собственные признания, записанные на аудио- и видеопленки.

Мать Кена Фрэнсис сменила фамилию и живет со вторым мужем недалеко от места заключения сына. Она любит его, полностью принимая все хорошее и все дурное в нем. Фрэнсис потрясена свершившимися злодеяниями, но постепенно смирилась с тем, что это дело рук ее сына. Она читала о том, как проводился допрос под гипнозом, и не считает, что Кена принуждали к ложным показаниям.

Больше всего мать Кена угнетает тень ответственности за совершенные сыном убийства, которую поспешили косвенно возложить на нее. На допросах женщину обвиняли в жестоком обращении с сыном; опубликованное заключение клиники Де Поля также свидетельствовало против нее. Однако жестокое обращение, по сути, не подтверждалось никакими документами. Достоверно известно лишь одно: врачей и социальных работников, по-видимому, раздражали поступки миссис Бьянки и ее тревога за своего ребенка. Когда она совершенно естественно пыталась жить по христианским законам, заботиться о сыне и растить его в более благополучном районе, ее называли безрассудной. В действительности же она просто стремилась к тому, чего ищет любая женщина из ее культурной и этнической среды. Главенство матери в доме считается обычным для итальянской католической семьи. Муж, как правило, отходит на второй план и не вмешивается в воспитание, пока ребенок не становится подростком. Именно так и произошло с Кеном и его отцом.

Миссис Бьянки предполагает, что свою роль могли сыграть гены. Биологическая мать ее сына была алкоголичкой, и Кен стал нежеланным ребенком. Могло ли это навредить ему? Могло ли подтолкнуть к извращенному поведению? С уверенностью сказать невозможно.

Через несколько месяцев после изучения личности Кена Бьянки и знакомства с его семейной историей доктор Джон Уоткинс и другие специалисты выдвинули теорию, которая предлагала ответ на вопрос, почему Кен Бьянки стал именно таким. Аргументация психиатров подкрепляет мнение миссис Бьянки о несправедливости обвинений против нее. Кроме того, теория отражает многие современные представления о патологическом развитии детской психики.

Доктор Уоткинс подчеркнул, что Кен был лишь обузой для своей биологической матери. Его подкинули соседке, которая, в свою очередь, пустила ребенка по рукам, оставляя его с любым, кто соглашался взять его хотя бы на день. Младенца только кормили, меняли ему пеленки, присматривали за ним; его никто не ласкал, не брал на руки, что так важно для формирования эмоциональной привязанности. Впервые Кен узнал, что такое настоящая любовь, когда его усыновили супруги Бьянки, — через четыре месяца после рождения.

Что происходит с малышом, которого не держат на руках, не целуют, не одаривают любовью сразу после появления на свет? Исследования, которые проводились в нью-йоркских родильных домах почти тридцать лет назад, свидетельствуют: когда ребенка не передают матери сразу же после рождения, это часто приводит к смерти. В исследуемых роддомах младенцев помещали в стерильное помещение, вместо того чтобы положить рядом с матерью или отдать педиатрической сестре, которая держала бы ребенка на руках и ухаживала за ним. Могло пройти несколько часов, прежде чем к младенцу прикоснулись. Показатели детской смертности в таких учреждениях были ошеломляюще высоки, но значительно снизились, когда новорожденных стали сразу же класть рядом с матерью или передавать в руки медсестре.

Кен Бьянки был слишком крепок, чтобы умереть. Отвергнутый родной матерью, надолго лишенный тесного эмоционального контакта с какой-либо другой женщиной, Кен мог получить эмоциональную травму еще до усыновления. Даже в таком возрасте ребенок способен проникнуться страхом к постоянным переменам в семейной жизни. Каждая новая «мать», присматривавшая за малышом, в конце концов отвергала его.

Ко времени усыновления Кену, возможно, уже был нанесен такой ущерб, что любое, даже самое обычное наказание в его глазах превращалось в предательство. Если его ругали за опрокинутую во время игры лампу, он мог испытывать бессознательную боязнь, что приемная мать, которая по-настоящему любила сына, собирается его отвергнуть. Ему внушала страх обычная дисциплина, которую прививает ребенку любая хорошая мать. Мнимые «ужасы воспитания» могли восприниматься им как жестокое обращение, хотя, по сути, они порождались его сознанием из-за отсутствия нормальной семейной жизни в младенчестве. Благодаря приемной матери Бьянки все же узнал подлинную родственную привязанность, однако вред, нанесенный ему за первые четыре месяца жизни, вынуждал его считать, что в детстве с ним дурно обращались.

Келли Бойд живет в страхе перед тем днем, когда ей придется рассказать Шону об отце. Она не из тех женщин, которые скрывают от детей правду. И не из тех, кто позволит ребенку ненавидеть своего отца. Она хочет, чтобы Шон понял Кена и по возможности полюбил его или хотя бы проявил гуманность к отцу.

Келли пострадала и в другом отношении. Она боится привязанности к мужчинам. Ей казалось, что она хорошо знает Кена. Она любила его и была уверена в его нормальности. Проблемы порождались его безответственностью, а вовсе не склонностью к насилию. Но если она так легко могла ошибиться в мужчине, который убил стольких женщин, что сулит ей будущее? Сумеет ли она вновь полюбить и при этом чувствовать себя в безопасности? Она этого не знает и не позволяет себе проникнуться к кому-нибудь серьезным чувством. Келли надеется, что однажды преодолеет страх и боль, но сейчас она разрывается между любовью и отвращением. Эту рану залечит только время, хотя пока оно течет слишком медленно, и кошмару не видно конца.

Анджело Буоно сидит в лос-анджелесской окружной тюрьме, в разумном удалении от своего младшего кузена. Он яростно отстаивает свою невиновность, в то время как психическое состояние Бьянки ставит под сомнение его свидетельство против Анджело. Однако психиатры, судя по всему, солидарны друг с другом в том, что версия о сообщничестве Буоно похожа на правду, а доказательств того, что преступления в Лос-Анджелесе совершались сразу двумя серийными убийцами, предостаточно. Проблема в объективности присяжных. Прислушаются ли они к фактам, основывая свои решения на уликах и свидетельских показаниях, или будут «голосовать сердцем», ведомые «интуицией» и психическим состоянием Бьянки? Буоно вполне может оказаться тем самым вторым человеком, которого разыскивает полиция. Впрочем, в той же вероятностью он подходит на роль очередной жертвы Хиллсайдского душителя. Самое печальное, что при любом вердикте присяжных истина может так и остаться неустановленной.

В будущем Кена Бьянки ждет череда тюремных заключений, перемежающихся психиатрическим лечением. Однако в чем будет заключаться это лечение? Страдает он расщеплением личности или нет? Доктор Уотсон и доктор Эллисон уверены, что в период совершения преступлений подсудимый им страдал. В отличие от остальных, психиатры видели его другие ипостаси, и гипноз привел к трансформации памяти Бьянки. Следовательно, его можно вернуть в нормальное состояние, ибо расщепление личности поддается лечению.

А может, Кен — убийца-психопат, безжалостно губивший женщин? Многие полицейские предпочитают именно такое объяснение. И в этом случае лечение не поможет.

Какова бы ни была правда, Лос-Анджелес она уже не тревожит. Хиллсайдский душитель сидит за решеткой и не выйдет оттуда до конца жизни. Голливуд вновь бурлит причудливой жизнью, которая здесь считается нормальной. Горожане предаются новым излишествам и страшатся новых чудовищ. Репортеры вроде Джима Митчелла устремились к очередным достижениям и очередным сенсациям. Полиция вернулась к обычному патрулированию улиц. Суды, которые еще идут, уже мало кого интересуют. Воспоминания о Хиллсайдском душителе померкли, превратившись в ночной кошмар, о котором никому не хочется вспоминать.

А Бьянки, раскаявшийся убийца, продолжает сидеть в камере, твердя о своей невиновности.

Эпилог

Пока Анджело Буоно готовился к предварительному слушанию дела по обвинению в склонении к проституции, вымогательстве и других преступлениях, состояние его младшего кузена существенно ухудшилось. К ноябрю 1980 года Бьянки настаивал на своей полной непричастности ко всем убийствам, как в Лос-Анджелесе, так и в Беллингхеме. Он очень хотел давать показания на суде Буоно, но все утверждения Кена сводились к тому, что он ничего не сделал, а вся вина лежит на кузене.

— Мы считаем, что суд присяжных не поверит его словам, — отмечал Роджер Келли, тогдашний обвинитель на процессе.

Если Бьянки заявит, что они с Буоно оба невиновны, у присяжных его слова вызовут обратную реакцию: раз уж против Кена имеются неопровержимые доказательства, то и Анджело виновен. Но пока Бьянки отстаивает свою невиновность и сваливает убийства на Буоно, присяжные могут счесть ложью все слова Кена. И тогда Анджело в их глазах окажется чист, несмотря на прочие доказательства.

В прокуратуре считают, что дело против Буоно сильно лишь обвинениями в проституции и вымогательстве. Обвинение в убийствах основывалось на ключевых показаниях Бьянки, все остальные улики были косвенными. В едином комплексе доказательства выглядели неопровержимыми. Если же брать их по отдельности, то большинство улик, не считая показаний Бьянки, подходили и к другим вероятным подозреваемым.

Сейчас, когда пишется эта книга, суд над Анджело Буоно еще продолжается. Джералд Челефф, адвокат Буоно, отказывается комментировать обвинения в убийстве. Работа адвоката — защищать своего клиента, пока присяжные не вынесут вердикт, к тому же любой вердикт может быть оспорен.

Пока показания Бьянки являлись ключевыми для обвинения, Роджеру Келли и его помощникам приходилось туго. Состояние Кена стало ухудшаться, и прокурору сообщили, что обвиняемый каждый день рассказывает своим посетителям противоречащие друг другу истории. К Бьянки пригласили психиатра, но все усилия оказались тщетными. Теперь дело Кена радикальным образом отличается от предполагавшегося изначально, сразу после ареста Бьянки, и неизвестно, чем оно закончится.

Рассудок Кена так и не сумел свыкнуться с мыслью, что он повинен в преступлениях, осквернивших его личный моральный кодекс и воспитанные родителями представления. Главные доказательства против Бьянки касались беллингхемского двойного убийства, поэтому он сосредоточился на этом деле. Кен взял на вооружение два метода: логические рассуждения и спорную попытку доказать, что истинный убийца все еще на свободе. И в поисках «настоящего виновника» неожиданно оказалась замешана двадцатичетырехлетняя начинающая актриса и драматург Вероника Линн Комптон, арестованная в Карсоне, штат Калифорния, 2 октября 1980 года.

Комптон обвинялась в попытке удушения некой Ким Брид — жительницы Беллингхема и сотрудницы городского департамента парков и мест досуга. Когда Веронику арестовали и начали изучать ее недавнее прошлое, внезапно обнаружились параллели с рассуждениями Бьянки.

Аресту Комптон предшествовал ряд необычных обстоятельств. Во-первых, участники расследования получили необычные посылки: там были кассеты с записью мужского голоса, обладатель которого брал на себя ответственность за беллингхемские убийства. Одна запись пришла в полицию, другая — доктору Эллисону, третья — священнику. Посылки отличались друг от друга. К примеру, в той, что была адресована Эллисону, содержалась просьба о психиатрической помощи, а еще туда зачем-то положили бюстгальтер. Возможно, подразумевалось, что его сняли с жертвы, хотя никаких намеков на его значение не обнаружилось.

На слушании Бьянки признавался, что убил двух девушек из Беллингхема, когда те лежали связанными и с кляпом во рту на полу подвала. Голос на записи утверждал, что задушил их, когда они спускались в подвал по лестнице. Это не противоречило следам удушения на шеях жертв, но не объясняло, откуда тогда взялся лобковый волос Бьянки. Вещественные доказательства были слишком красноречивы.

Голос на записях показался прослушавшим его детективам неестественным. Опытные копы за долгие годы службы повидали множество исповедей, и мужчина скорее напомнил им никудышного актера, читающего по бумажке, чем преступника, сознающегося в самом страшном из злодеяний.

На пленке, присланной священнику, содержалось следующее послание: «Отец, я хочу попросить у вас отпущения грехов. Я хочу вам признаться. Мне были нужны деньги, и в Калифорнии я познакомился с этим парнем, который… В общем, на мне лежит вина за убийство Дианы Уайлдер и Карен Мэндик.

Вместе со мной в убийстве участвовал Хардвик, тамошний коп. Еще в Калифорнии, когда мы с Анджело начинали, я понимал, что поступаю плохо. Те другие девчонки на самом деле не имели значения.

Прошу отпустить мне грехи. Я знаю, что попаду в ад. Там мне и место. Мне и впрямь очень жаль. Отец, пожалуйста, молитесь за меня».

Обыскав трейлер Вероники Комптон, полиция нашла еще одну кассету с тем же мужским голосом. Судя по всему, это была пробная запись. Видимо, Комптон записала голос мужчины, читающего по бумажке, чтобы перед отправкой послушать, как будет звучать «признание».

Было ясно, что Вероника помогает Бьянки, оставался один вопрос: зачем? После проверки почты Бьянки, а также списка его посетителей наметились некоторые предположения.

Вероника заявила властям и прессе, что знакома с Бьянки с 1977 года, хотя в то время она знала его как Стива Уокера. Сомнительная фамилия «Уокер» уже всплывала, когда доктор Эллисон пытался узнать у Бьянки полное имя Стива. Впрочем, как выяснилось впоследствии, очень маловероятно, что до беседы с доктором Эллисоном у Стива существовала фамилия.

Вероника сообщила, что у нее был роман со Стивом Уокером; он спал с ней в те ночи, когда в Лос-Анджелесе происходили убийства, в которых обвинялся Бьянки. По ее словам, во время ареста Кена и последующих слушаний она находилась за границей и вернулась только сейчас, узнав о случившемся. Комптон предъявила различные документальные доказательства, которые ныне, на момент написания эпилога, датируются временем после января 1980 года, а не более ранним периодом, как утверждала Вероника.

Следователи выяснили, что актриса, в чьих драматургических опытах часто затрагивались садомазохистские темы, начала переписываться с Бьянки в январе. Обвинитель Келли отмечал, что подсудимому предоставили значительную свободу в переписке и приеме посетителей. Телефонные звонки и разговоры с гостями не прослушивались. В тюрьмах существует цензура для осужденных уголовных преступников, но Бьянки, хотя и являлся таковым, пользовался некоторыми привилегиями в окружной тюрьме, где его содержали, пока он не дал показания против Буоно. Таким образом, контакты заключенного с внешним миром могли развиваться без чьего-либо ведома.

В июне Вероника Комптон начала регулярно посещать Кена и его мать. Очевидно, адрес и телефонный номер Фрэнсис она получила от ее сына; девушка уже звонила миссис Бьянки, чтобы рассказать о своей любви к Кену и сообщить о появлении новых доказательств, благодаря которым он через два месяца выйдет на свободу. Кроме того, Вероника сумела добиться для себя и своего семилетнего сына приглашения на ужин к матери Кена.

Остается множество нерешенных вопросов относительно действий Вероники в этот период. По одной версии, она была каким-то образом связана с друзьями Буоно, которые, по сути, подставили ее. Это они подговорили девушку навестить Кена в надежде на новый срыв, который заставит суд еще сильнее усомниться в достоверности показаний Бьянки. Согласно предположению полиции, Вероника написала несколько пьес, главной темой которых был секс с применением насилия; считалось, что ее могла привлечь жестокая составляющая личности Душителя. Однако это лишь предположение.

Известно одно: Вероника и Кен, похоже, полюбили друг друга. В июле Кен звонил сестре Келли — спросить, не знает ли она какого-нибудь юриста по сделкам с недвижимостью: он якобы собирается продать трейлер Вероники и купить дом, когда его выпустят из тюрьмы (в чем он не сомневался).

Увлекшись Вероникой, Бьянки перестал звонить и писать Келли Бойд. Будучи по своей сути однолюбом, он всецело посвящал себя избраннице. Если бы Кен увлекся Комптон в то время, когда жил с Бойд и терроризировал улицы Лос-Анджелеса, он бросил бы Келли и проводил все свое время с Вероникой. А поскольку он оставался с Келли на протяжении всего периода совершения преступлений, а потом, когда к нему в тюрьму начала ходить Вероника, прервал всякие контакты с прежней возлюбленной, полиция сочла свидания с Вероникой в Лос-Анджелесе плодом фантазии.

Неизвестно, знал ли Кен Бьянки о планах Вероники попытаться освободить его. В противном случае его заявления о невиновности обесцениваются предпринятой попыткой нового убийства. Впрочем, его не обвиняли в соучастии, поскольку беллингхемские власти посчитали инцидент затеей самой Вероники.

19 сентября 1980 года, согласно заявлениям несостоявшейся жертвы и беллингхемской полиции, Вероника пыталась совершить убийство через удушение по образцу произошедших в Лос-Анджелесе и Беллингхеме. Полиция утверждала, что она остановилась в мотеле в центре Беллингхема, зарегистрировавшись под именем Синди Вассер из Далласа, штат Техас, и отправилась в бар, где познакомилась с двадцатишестилетней Ким Брид. Девушки разговорились, и «Синди Вассер» рассказала, что она актриса из Далласа и ждет ребенка. На ней были парик с длинными волосами пепельного цвета, солнечные очки, светлое платье свободного покроя и синие шлепанцы.

Ким Брид ничего не знала о женщине, которая представилась ей именем Карен. Вдвоем они сходили за продуктами, после чего зашли домой к Брид, которая накормила детей и вернулись в мотель: «Карен» сказала, что кое-что там забыла.

Очутившись в номере, Комптон, согласно обвинениям, выдвинутым против нее в Беллингхеме, ухитрилась связать Брид руки белым проводом, похожим на тот, который использовал Бьянки во время двойного убийства, и стала ее душить. Девушка уже начала терять сознание, но сумела справиться с нападавшей. Работа в департаменте парков и мест досуга сделала Ким довольно сильной, и ей удалось вырваться. Брид выбежала из номера и бросилась к своему приятелю. Они вместе вернулись в номер, чтобы схватить преступницу, которая к тому времени уже исчезла. Впрочем, следствие собрало достаточно доказательств, чтобы в следующем месяце потребовать ареста Комптон.

В ноябре Вероника Комптон была экстрадирована в Беллингхем, чтобы предстать перед расширенной коллегией присяжных и выслушать вердикт о привлечении к уголовной ответственности за покушение на убийство. Уильям Джонстон, адвокат Вероники, очень беспокоился, что пресса связывает имя Бьянки с его клиенткой, которую до суда следовало считать невиновной.

Вероника Комптон провела день в суде, была осуждена за покушение на убийство в Беллингхеме и получила пожизненный срок. Один из офицеров, расследовавших дело, сообщил — возможно, в шутку, — будто Вероника позднее призналась ему, что никогда не любила Кена Бьянки. Якобы девушку привлекал другой лос-анджелесский убийца, которого полиция прозвала Убийцей с Сансет-Стрип.

Бьянки, потрясенный приговором Комптон и отчаянно не желающий смириться с собственным участием в преступлениях, написал мне письмо 24 ноября 1980 года, непосредственно перед дачей показаний против Буоно на закрытом судебном заседании. Послание стало очередным доказательством того, что в качестве свидетеля Кен может вызвать серьезные проблемы. Однако обвинение продолжало работать с ним в прежней манере, которая в конце концов радикально изменила ход дела.

В письме Бьянки объяснял мне свое крайне неоднозначное отношение к выдвинутым против него обвинениям. Он пытался перебрать в памяти все события своей жизни в Лос-Анджелесе и Беллингхеме, надеясь выяснить, что он делал и чего не делал, а также что он знает об Анджело.

Кен писал о проблемах с памятью, которые преследовали его всю жизнь. Он признавался, что мог бы копаться у себя в голове хоть всю оставшуюся жизнь, и все равно остались бы пробелы. Тем не менее он уверял, что заявления о собственной невиновности, сделанные им на протяжении последних девятнадцати месяцев, соответствуют истинному положению дел.

В письме выражалась обеспокоенность ходом расследования. Бьянки считал, что некоторые улики могли быть подброшены или неверно интерпретированы. Вместо убедительных контрдоказательств он ссылался на потерю памяти, но при этом подчеркивал, что его собственные ощущения говорят: он никогда не смог бы совершить убийство.

Далее Бьянки рассуждал о своих признательных показаниях — возможно, самом неопровержимом свидетельстве против него, где он раскрывал подробности, известные лишь настоящему убийце. Но Кен предпочел проигнорировать факты, взамен снова козыряя проблемами с памятью. По словам Бьянки, сознаться было самым логичным, поскольку его судили за убийство, а признание спасало ему жизнь. Кроме этого, на тот период он числился первым по счету подозреваемым, а ведь первый не обязательно виновен в преступлении.

После уплаты чудовищной эмоциональной дани делу Хиллсайдского душителя и многомесячных попыток доказать свою невиновность Бьянки занялся следственными «нестыковками». Во-первых, вариантами объяснения обнаружения лобкового волоса, которые полиция уже рассмотрела и опровергла. Во-вторых, показаниями мнимых свидетелей, которые вновь проверили и тоже отмели. Наконец, Кен даже обвинил в обмане очевидцев, утверждавших, что он звонил Карен.

В тоне письма сквозило недоверие ко всему: к доказательствам, работе полиции, воспоминаниям свидетелей. Бьянки ставил под сомнение достоверность найденных улик и время обнаружения некоторых предметов, в том числе пальто одной из девушек. Он приводил в пример совершенно другое дело, которое вел его адвокат: там при обыске машины беллингхемская полиция не сумела найти большое количество марихуаны, спрятанной в багажнике. Этим Кен пытался доказать, что полиция могла просмотреть какие-то улики.

Бьянки заявлял, что не помнит подробностей, о которых говорил во время записанных на пленку бесед. На сеансах с психиатром пальто и другие зацепки относились на счет «Стива» — значит, «Стив» и подбросил предметы, неизвестные Кену.

Поднимаемые Бьянки вопросы были существенны, но все они уже нашли решение в ходе расследования или во время допросов самого Кена. Неоспоримые вещественные доказательства включали биологический материал, обнаруженный на его одежде. Телефонный номер Карен Мэндик был в доме Бьянки, его визитная карточка имелась у Карен. Тот факт, что Диана никому не рассказала о подработке, — на что Кен также указывал, — не имел особого значения, поскольку она согласилась поехать с Карен, можно сказать, в последнюю минуту. Официально на работу наняли одну Карен.

Еще Кен сомневался во всех своих признаниях, но его письмо ничего не стоило против видеозаписи, где ясно видно, что он говорит по своей воле.

По мнению доктора Джона Уоткинса, который настаивает, что во время его сеанса с Бьянки тот страдал расстройством идентичности, больной мог создать новую личность или вернуть к жизни старую, чтобы справиться со стрессом в тюрьме. Кену пришлось лицом к лицу столкнуться с теми проявлениями в себе, которые он ненавидел, а в таких случаях механизм отрицания всегда переключал его на другую личность. Если так и случилось, то личность, писавшая мне, вполне могла быть невиновна: она никаких преступлений не совершала. А присутствие всех этих личностей в одном теле — лишь логическое допущение, которое не обязательно означает истинное расщепление личности.

Доктор Уоткинс ознакомился с адресованным мне письмом Бьянки, после чего прислал мне обстоятельный ответ. Вот что, в частности, он писал: «Я всегда говорил, что если бы его [Бьянки] диссоциативное расстройство действительно исчезло и он „осознал“ свои преступления, то ему грозил бы психоз». Такое состояние иногда сопровождают признаки, которые воспринимаются окружающими как нормальные проявления. Например, источники из тюремной системы упоминали, что Бьянки как будто ушел в себя после ареста Вероники. Если Кен действительно дошел до психоза, то вместо погружения в горе он действительно мог впасть во временный кататонический ступор. Он легко прошел бы незамеченным для окружающих: кататония слишком напоминает здоровую реакцию в виде шока и горя, для того чтобы вызвать подозрения.

Доктор Уоткинс продолжал: «Ныне он спас себя от психоза, вернувшись к полной диссоциативной реакции. Он снова там, где мы остановились в феврале 1979 года, когда Кен не подозревал даже о самом существовании Стива, не говоря уже о его преступлениях. Стив в его письме ни разу не упоминается, и я не могу лишь гадать, помнит ли он вообще о беллингхемских беседах с психиатрами, или они перешли в сферу, которую он называет „проблемами с памятью“. Я предвидел возможный срыв в психоз, но не возвращение к полной и практически „образцовой“ диссоциа-тивной реакции. Я никогда прежде не наблюдал расщепления личности со столь мощными и непроницаемыми стенами диссоциации. Но в то же время различие между личностями Кена и Стива делает столь сильную диссоциацию необходимой, если ему предстоит пережить полноценный приступ психоза. „Кен“ просто не может принять, понять, вспомнить или поверить, что он (хороший мальчик) оказался способен на такое злодеяние. Следовательно, Стива необходимо полностью устранить из сознания. Очевидно, в настоящий момент Стив „прячется“, поэтому все силы Кена сконцентрированы на поисках (почти параноидальных) другого объяснения тому тяжелому положению, в котором он оказался. Если диссоциацию не преодолеть, он может провести всю жизнь в попытках понять, почему его, „невиновного“, осудили за преступления, которых „он“ (Кен) не совершал.

Стива, разумеется, можно вытащить с помощью гипноза — хотя по-видимому, теперь Кен будет избегать сеансов. Впрочем, опытному практику вполне по силам преодолеть его сопротивление. Вероятно, также можно переключить личность на Стива с помощью амобарбитала или пентотала натрия[7] — и, разумеется, он способен в любой момент проявиться самостоятельно. Мы можем узнать о таких случаях, если Кен будет и дальше жаловаться на провалы в памяти. Для обвинителей Буоно Кен бесполезен, потому что теперь он (Кен) ничего не знает о преступлениях. Появись еще раз Стив, он мог бы стать свидетелем, но он, полагаю, напуган и упорствует. Если бы сторона обвинения согласилась с диссоциативным диагнозом и правильно обращалась с Бьянки, сейчас у суда был бы заслуживающий доверия свидетель против Анджело.

Когда я читал письмо Кена, мне в голову пришла одна мысль. Он описывает два инцидента „запоздалых улик“: когда полиция обыскала место вокруг грузовика и не обнаружила пальто девушки, а нашла его на следующий день, и тоже появившуюся не сразу пропавшую учетную карточку на дом Кэтлоу. Будет любопытно узнать у Стива, возвращался ли он к грузовику, чтобы положить рядом с машиной пальто и подбросить учетную карточку. Поскольку ему хотелось, чтобы в убийствах обвинили Кена, не исключено, что на следующий день Стив отнес пальто к грузовику, чтобы подставить своего врага.

Знаете, Тед, пока Кен, полиция, обвинители и все остальные сосредоточены на проверке мелких деталей и нестыковок, сомнениям не будет конца. Как только они признают, что у Кена самое настоящее, полноценное расщепление личности, любые вопросы исчезнут, а противоречия прояснятся. Якобы непредсказуемое поведение Бьянки вполне оправданно. Однако закон не знает, что делать в таких случаях (как я отмечал в своих статьях по эго-состояниям в журнале „Психиатрия и право“). Все эти преступления совершила вторая личность Кена — Стив, а Кен страдает нестабильным диссоциативным фоном и представляет угрозу, особенно для женщин, если останется на свободе. Его следует постоянно содержать в заключении, и только очень сложное высококвалифицированное лечение способно избавить его от диссоциативной реакции и предотвратить психоз, лечение которого общество и закон вряд ли ему обеспечат. И даже если обеспечат, успех не гарантирован: очень немногие психиатры и психологи в стране разбираются в этом заболевании и умеют его лечить.

Между прочим, если Кен (в его нынешнем состоянии) будет свидетельствовать против Анджело Буоно и утверждать, что видел его преступления, он солжет. Возможно, по просьбе обвинителей или чтобы получить обещанную выгоду. Но нынешний Кен (который написал вам письмо) знает о злодействах Буоно не больше, чем о преступлениях Стива. Защита с легкостью опровергнет его показания, поскольку он не сумеет привести точные подробности».

Слова доктора Уоткинса оказались пророческими. Закрытые слушания по делу тянулись не один месяц, а источники, знакомые с ситуацией, сообщали о расхождениях в показаниях Бьянки, который менял их по два раза за день. Признаваясь в преступлениях, Кен твердил, что Анджело Буоно был его сообщником, но иногда вообще отрицал, что ему что-либо известно. Прокурор Роджер Келли прекрасно видел затруднения суда, однако даже не предпринимал попыток найти другие подходы к Кену и помочь ему стать честным, заслуживающим доверия свидетелем. Методы работы с источником ценной информации явно оказались неудачными.

Несмотря на проблемы предварительных слушаний, было принято решение провести судебное разбирательство по Буоно. Однако 6 июля 1981 года Кен Бьянки на открытом судебном заседании полностью отрицал свою причастность к убийствам в Лос-Анджелесе. В тот же день Бьянки вернулся на место для дачи свидетельских показаний и начал похваляться убийствами: в подробностях описал каждое из них и указал Анджело в качестве сообщника. Он говорил отстраненно, как ранее на сеансах доктора Дональда Ланда в Беллингхеме.

Расхождения в свидетельских показаниях одного человека всех поразили, зато высветили проблему, которую Роджер Келли раньше не предавал огласке. Нежелание отыскать новый подход к свидетелю проявилось не далее как тремя неделями ранее, перед слушанием 6 июля, когда доктор Джон Уоткинс написал Роджеру Келли, предложив обвинению свою помощь. Тщетно. Ни Келли, ни его сотрудники попросту не ответили на письмо доктора Уоткинса.

Помог бы другой подход добиться от Бьянки большей стабильности, неизвестно. Ясно одно: нежелание менять тактику привело к провалу. Спустя семь дней после фиаско свидетеля Роджер Келли попросил отвести от Анджело Буоно обвинения в убийстве. Он объяснил, что в основу дела легли свидетельства Бьянки, который из-за смены показаний не заслуживает доверия.

В добавление к тому, что открылось во время дачи показаний в суде, Келли рассказал и об иных проблемах, информация о которых впервые опубликована в данной книге. В том числе речь шла о письмах Бьянки доктору Ральфу Эллисону, где Кен пытался свалить вину за беллингхемские убийства на другого, отрицая собственное активное участие в них. Снова прозвучало и утверждение, что Бьянки якобы симулировал перед доктором Уоткинсом состояние гипноза, поэтому первое упоминание имени Анджело Буоно в связи с убийствами не заслуживает доверия.

В то же время изучение жизни Кена Бьянки в Рочестере свидетельствовало, что истинное количество убитых им женщин могло быть и больше. А что, если он причастен к трем убийствам, которые прозвали алфавитными?

Кармен Колон была осыпана всеми дарами судьбы, за исключением разве что ума. Коэффицент интеллекта этой жизнерадостной, активной десятилетней девочки, которую любили и ученики, и учителя, равнялся 70, тогда как у обычного человека, согласно той же шкале, он составляет 100–110 баллов. Однако Кармен вполне хватало способностей помогать родным. 16 ноября 1971 года девочка вышла из своего дома на Браун-стрит в Рочестере и отправилась в клинику «Буллсхед плаза», находившуюся в двух кварталах оттуда. Мама Кармен заболела, и девочку попросили забрать выписанные врачом лекарства.

Медикаменты ей вручили примерно в половине пятого пополудни. Через час в десяти с лишним милях оттуда на федеральной автостраде автомобилисты заметили почти обнаженного ребенка, выскочившего из автомобиля, который последовал за ним задним ходом. Машина, номер которой очевидцы не записали, была того же цвета и марки, что и один из автомобилей Кена Бьянки. Впрочем, никто из следователей и свидетелей ни в то время, ни много лет спустя об этом не знал.

По оценкам полиции, мимо проехала почти сотня машин. Обнаженная девочка явно была напугана, но никто не остановился, чтобы ей помочь. Позднее автомобилисты обратились в полицию, но в тот момент никому из них не пришло в голову выяснить, что происходит. В результате два дня спустя тело девочки нашли близ Стернз-роуд в городке Рига. На ней были фиолетовый свитер, носки и теннисные туфли. Ребенка изнасиловали, избили и задушили. На вскрытии выявили перелом черепа и многочисленные повреждения.

Город кипел. Девочка проживала в пуэрто-риканском районе Рочестера, что обычно снижает общественный резонанс. Однако гибель невинного, доверчивого, дружелюбного ребенка возмутила всех. Газеты метали громы и молнии. Обыватели требовали найти виновного, словно стремясь загладить неловкость от того, что никто не пришел на помощь перепуганной девочке, но напрасно. Бесконечные обходы населения, десятки часов переработки — все эти усилия не дали результата. Дело осталось нераскрытым.

Прошло полтора года. Однажды в понедельник одиннадцатилетняя Ванда Валкович отправилась в кулинарию за три квартала от дома, чтобы купить тунца и хлеба. Она заплатила за купленные по просьбе родителей продукты (которые тогда стоили дешевле, чем теперь) 8 долларов 52 цента; сумка была очень тяжелая. В половине шестого девочка, еле таща свою ношу, вышла из магазина. Домой она так и не вернулась.

На следующее утро труп изнасилованного, задушенного, но полностью одетого ребенка был обнаружен на откосе у трассы 104. Это было второе из трех убийств.

Сходств между первым и вторым случаями нашлось не слишком много. Оба раза шел небольшой дождь, днем небо было затянуто облаками. У обеих девочек в руках были сумки — возможно, их предложили подбросить до дома. Причины смерти были идентичны, а разница в возрасте между жертвами не составляла и года. Однако на этом параллели заканчивались.

Ванда считалась сорвиголовой. Невысокая, ростом всего метр двадцать и весом тридцать килограммов, в школьной драке могла одержать верх над мальчишками старше ее. Родители считали, что она ни за что не села бы в машину к незнакомому человеку. Однако всех ее знакомых исключили из числа подозреваемых. Значит, ее подобрал либо незнакомец, возможно, в форме (полицейского, пожарного или водителя «скорой»), с кем она чувствовала себя в безопасности, либо все-таки знакомый, ускользнувший от внимания следствия, — владелец магазина, рассыльный и т. п.

Опять начались интенсивные поиски. И снова безрезультатно, даже хуже: очевидцев на этот раз не нашлось.

26 ноября 1973 года погибла последняя из трех жертв. Звали девочку Мишель Маэнца, но теперь у следствия как будто появилась зацепка. У Мишель Маэнца были инициалы ММ, у Ванды Валкович — ВВ, у Кармен Колон — КК. Убийство по буквам. Впрочем, здесь мог быть как умысел, так и случайность.

Мишель — толстушку-пятиклассницу, изгоя в своем классе — высмеивали, травили на школьном дворе, дразнили ровесники. Устроить ее похищение было легче всего, так как она могла пойти с любым, кто проявит доброту к ней. Незнакомец мог угостить девочку, предложить подвезти, потому что опять шел дождь, а Мишель, как и других жертв, послали в магазин.

Разница между случаем Мишель и остальными убийствами заключалась в том, что она еще только шла в супермаркет, а не возвращалась домой. В субботу мать Мишель забыла в супермаркете сумочку и отправила дочь за ней. В последний раз девочку в такой же одежде видели днем, в половине четвертого, но вещи, которые были на Мишель, купили на большой распродаже в местном универмаге. Многие местные дети были одеты точно так же, поэтому показания очевидца ненадежны.

Через два дня полностью одетую, но изнасилованную и задушенную Мишель нашли. На этот раз, однако, в иных обстоятельствах. На шее у девочки остался отпечаток запястья убийцы. Чтобы снять его, эксперты рочестерской полиции использовали специальный метод.

Эта зацепка, хранившаяся в тайне восемь лет, считалась главной. Согласно сведениям экспертов ФБР и других специалистов, отпечаток запястья при правильной идентификации так же уникален, как отпечаток пальца. Когда в наше время обнаруженный след сравнивают с отпечатком запястья подозреваемого, это дает возможность определить его причастность к преступлению. Однако с возрастом запястья меняются и становятся не такими, как были десять лет назад, хотя и через десять лет они все так же уникальны.

А вот отпечатки пальцев с возрастом не меняются. Таким образом, с их помощью подозреваемого можно осудить или оправдать и через много лет после совершения преступления. Отпечаток запястья может использоваться как доказательство лишь относительно недолгий период времени.

В распоряжении следствия оказалось много зацепок, потому что возмущение общественности достигло пика. Власти обещали вознаграждение за информацию и организовали анонимную телефонную линию для возможных очевидцев. Однако большинство звонивших не могли сообщить ничего, кроме того, что они знали об убийствах.

Полицейские не верили, что одинаковые инициалы имеют какое-то отношение к преступлениям. По их мнению, если бы жертв подбирали по инициалам, убийства были бы умышленными. Следовательно, преступник какое-то время выслеживал девочек. Но тогда его непременно заметили бы прохожие, поскольку в жилых кварталах не только незнакомец, но даже местный житель привлек бы к себе внимание столь странным поведением. А здесь никаких подозрительных людей никто не видел.

Некоторые офицеры даже задавались вопросом, связаны ли вообще эти три случая между собой. Лишь первая смерть, помимо надругательства и удушения, сопровождалась физическим насилием. Считалось, что вторую и третью жертву могли уговорить, тогда как первую взяли силой. Однако такое же право на существование имела и версия, согласно которой преступнику пришлось так долго возиться с первой жертвой, что в дальнейшем он сменил тактику.

Судебно-медицинский эксперт округа Монро составил своего рода психологический портрет убийцы. Помимо прочего, там утверждалось, что преступник страшно боится быть отвергнутым женщиной. По мнению эксперта, ответственность за все три убийства лежит на одном и том же человеке и убийства были умышленными. По его мнению, мужчина, возможно, работал в департаменте социальных услуг и хорошо знал окрестные трассы. Через несколько лет полиции стало ясно, что под портрет подходит Бьянки.

Ходило много слухов о том, что могло случиться во время расследования в Рочестере. Правда же в том, что Кен Бьянки никогда не числился в подозреваемых. Он не попал в поле зрения следствия, хотя неудавшаяся личная жизнь и работа на «скорой помощи» должны были обратить на него внимание. Сегодня известны причины, позволяющие связать его с «алфавитными» убийствами: служебная машина; наличие времени, чтобы совершить преступление и не попасться; эмоциональный сбой и злость на первую жену; и, возможно, отпечаток запястья. Но дело осталось «глухарем» — незакрытым расследованием, которое полиции очень хотелось завершить.

Поговаривают, что внутриполитическая обстановка в управлении полиции заставила следователя обвинить в убийствах пожарного, ранее замеченного в противоправных сексуальных действиях. Однако пожарный не мог оправдаться, поскольку его уже не было в живых. Доказательства являлись в лучшем случае косвенными и впоследствии были признаны ненадлежащими. Ныне имя этого человека очищено от подозрений, а вышеупомянутый следователь ушел в отставку.

Данность такова, что изо всех людей, которые могли совершить тройное преступление, Кен Бьянки остается самым крепким подозреваемым. Некоторые эксперты-психиатры, например доктор Джон Уоткинс, полагают, что в определенных обстоятельствах Бьянки мог бы признаться в этих убийствах, если он действительно виновен. По мнению Уоткинса, с Бьянки следует общаться как со «Стивом», поскольку преступником был именно Стив. Даже те детективы, которые уверены в симуляции Кеном расщепления личности, считают, что можно добиться от него признания, вызвав из глубин сознания его темную личность. Они видели, как Бьянки, называясь Стивом, похвалялся своими злодействами, и не сомневаются, что должным образом проведенный допрос о событиях в Рочестере даст ответы, которых они ищут.

Правда, представители рочестерских властей неофициально дали понять, что не слишком жаждут заниматься Бьянки. Гораздо больше им хочется закрыть дело. Поскольку Кен все равно не выйдет из тюрьмы, то даже в случае его виновности нет особого смысла проводить дорогостоящее судебное разбирательство. Впрочем, если Бьянки невиновен, детоубийца может нанести новый удар — в Рочестере или в любом другом городе.

Вопрос об отпечатке запястья всплыл во время лосанджелесского судебного разбирательства в августе 1981 года. Адвокат Буоно Джералд Челефф предложил проверить отпечаток запястья Бьянки. Нельзя сказать наверняка, изменился ли он за прошедшее время, но прямая привязка имени Кена к рочестерским убийствам могла сыграть важную роль. Из нее вытекало бы, что Бьянки в одиночку совершил три убийства в Рочестере и два в Беллингхеме. Тогда логично предположить, что и в Лос-Анджелесе он мог орудовать один. Убийцы часто следуют шаблону.

Полиция же напирала на то, что некоторые из лос-анджелесских преступлений были совершены двумя мужчинами. Прослеживается сходство всех случаев в отношении изнасилований и удушений. Не так уж важно, что Бьянки работал то в одиночку, то с сообщником: преступники не всегда воспроизводят шаблон с доскональной точностью. Чаще совпадает определенное количество факторов: в данном случае — изнасилование, удушение, брошенный на дорожном откосе труп. Однако другие обстоятельства — например, способ знакомства с жертвой, задействованная машина и количество преступников — могут широко варьироваться.

У адвокатов Буоно нашелся еще один аргумент для оспаривания показаний Бьянки. По утверждению Бьянки, Йоланда Вашингтон была его первой жертвой. Если удастся доказать обратное, появится очередная причина считать его лжецом.

Полицейские снова выступили с опровержением. По их словам, Бьянки, как и любой другой преступник, не станет совершать глупость и сознаваться в злодеяниях, о которых ничего не известно. Его причастность к гибели Вашингтон доказана, а к более ранним убийствам — нет. Даже человек с расщеплением личности способен понять, что подобные откровения могут довести до суда, а то и до казни. Пока Кену удалось избежать смертного приговора. Но ко времени начала возможного суда в Рочестере высшая мера наказания в штате Нью-Йорк, где будет вестись новое судебное разбирательство, превратится в реальную угрозу.

Когда в июле 1981 года все эти проблемы всплыли на поверхность, судья высшего суда Роналд М. Джордж отказался прекратить разбирательство дела по обвинению Анджело Буоно в убийстве. Роджер Келли составил пространную записку своему начальнику, окружному прокурору Джону ван де Кампу. В ней отражались многочисленные расхождения в показаниях Бьянки, полученных во время допросов в Беллингхеме и Лос-Анджелесе. В том числе — кто именно был за рулем, когда преступники подобрали двух школьниц у торгового центра «Игл-Рок». Также, по имеющимся сведениям, Кен говорил одному из обвинителей, что симулировал расщепление личности. Он заявил, что никогда никого не убивал и не присутствовал при убийствах. Однако судья счел, что вопрос о виновности или невиновности Анджело Буоно должен рассматриваться в суде общей юрисдикции.

Конфликт разрешился в августе 1981 года, когда в дело вмешалась генеральная прокуратура Калифорнии. Заново рассмотрев все обстоятельства, включая возражения Келли, генеральный прокурор Джордж Дюкмейджен заявил, что собрано достаточно убедительных доказательств для судебного разбирательства. Было объявлено, что штат, несмотря на противодействие округа Лос-Анджелес, намерен подвергнуть Анджело Буоно уголовному преследованию.

Для Кена Бьянки и Анджело Буоно финальная глава истории о Хиллсайдском душителе не будет написана никогда. Поскольку суд идет в Лос-Анджелесе, вынесение удовлетворительного решения по делу весьма сомнительно. Возможно, Анджело Буоно виновен. Возможно — нет. У него нет алиби на те периоды времени, когда совершались убийства, — как и у сотен тысяч других людей. Нашлись очевидцы, заявившие, что Буоно способен на криминальные поступки, но их слова опровергаются свидетельствами тех, кто характеризует Анджело как работягу, умелого мастера и добропорядочного гражданина. Показания Кена Бьянки изобличают его как преступника, но они постоянно меняются. Неизменно лишь одно: Бьянки всегда называет кузена своим сообщником. Таким образом, осуждение или оправдание Буоно нельзя считать окончательно установленной истиной. Присяжные рискуют отправить в тюрьму невиновного, руководствуясь тем, что он возможный убийца и способен взяться за старое. В противном случае — отпустят на свободу преступника на основании разумных сомнений в его виновности. Так или иначе, исход гадателен.

Дело о рочестерских убийствах также не найдет удовлетворительного решения, если убийца — будь это Бьянки или кто-либо другой — не раскроет подробности, которые может знать только истинный виновник. Если Кен Бьянки виновен, он вряд ли сознается в этом. А пока надлежащих доказательств недостаточно для осуждения и даже ареста. И с каждым днем шансы найти более убедительные улики тают.

Келли Бойд обнаружила в себе больше внутренней силы, чем предполагала прежде. Они с Шоном какое-то время жили на пособие, но Келли ненавидит подачки. Она устроилась на работу в больницу, хотя это повлекло за собой сокращение доходов и отказ от детского сада. Келли и несколько ее подруг, скооперировавшись, по очереди присматривают за детьми в свободное от работы время.

Помимо этого Бойд планирует как можно скорее продолжить учебу. Она работала секретарем, но теперь хочет стать дипломированной медсестрой.

Всякая любовь или сочувствие, которые Келли когда-то испытывала к Кену Бьянки, остались в прошлом. Она ненавидит этого человека за то, что он сделал, и за отказ сознаться в своих преступлениях и попытаться получить психиатрическую помощь в тюрьме. Дело Вероники Комптон нанесло ей последний удар, и Келли никогда не позволит Бьянки увидеться с сыном. Она надеется в будущем сменить имя и переехать, чтобы растить ребенка в нормальном окружении.

Поначалу Келли было трудно наладить личные отношения с мужчинами. Ее продолжал терзать страх неизвестности. Однажды она уже совершила ошибку. А вдруг она ошибется снова? Кен Бьянки был нежным любовником, замечательным отцом — и одновременно насильником и убийцей. Заметит ли она потенциальную проблему? Сумеет ли отличить инфантильность от психотического поведения? Те, кто знает Бойд, полагают, что ей это удастся. Она стала старше, рассудительнее, несколько жестче, чем раньше, однако готова рискнуть ради семейного счастья.

Келли снова встречается с мужчиной. Она мечтает о браке, о нормальной жизни, об отце для Шона. Она знает, что сумеет обнаружить проблему, прежде чем сделается ее жертвой, однако на душе у нее по-прежнему неспокойно. Жизнь продолжается и со временем становится лучше. Но пока что каждый новый день дается Келли не без труда.

Мать Кена по-прежнему ранит все, что касается ее сына. Она любит Кена, несмотря на все его грехи. Он уверяет ее, что невиновен, и Фрэнсис хочется ему верить, хотя она страдает из-за выпадов в свой адрес, обусловленных рассказами о детстве Кена.

Однако правда о Кене Бьянки состоит в том, что, невзирая на все жизненные обстоятельства, которые сделали его таким, какой он есть, он осознавал свои действия. Он понимал, что у него огромные проблемы, однако даже не попытался получить психиатрическую помощь. У него, как у взрослого человека, была возможность выбора. Он знал, что убивать нельзя. И расщепление личности здесь не оправдание: психиатры усматривают в диссоциативном расстройстве не душевную болезнь, а механизм психологической адаптации проблемного ребенка.

Улики против Кена Бьянки неопровержимы. Сомнения касательно личности его сообщника не снимают ответственности с него самого. Его страдальческие мольбы и гневные выпады против тех, кто не соглашается с его системой ложных убеждений, не умаляют вещественных доказательств его вины.

Главнейший из оставшихся вопросов касается будущего тех мужчин и женщин, чьи инфантильные представления о жизни могут породить серийных убийц завтрашнего дня. Кен Бьянки был чрезвычайно проблемным ребенком. Врачи и социальные работники уже много лет назад зафиксировали в своих заключениях тревогу за будущее мальчика. Выдвигались различные версии касательно того, почему Кен совершает ненормальные для ребенка поступки. Однако не было предпринято ни одной попытки достучаться до него, помочь трудному ребенку лучше освоиться в мире. Люди, облеченные полномочиями, составляли заключения и отчеты, отправляли их в архивы и возвращались к более важным делам. А проблемный мальчик превратился в душевнобольного взрослого — человека, который убивал снова и снова.

Одно из возможных решений заключается в том, чтобы помогать детям находить свое место в жизни при поддержке специально обученных учителей и врачей. Однако существует опасение, что родители будут подавать на таких специалистов в суд. Нередко считается, что проблемные дети появляются вследствие жестокого обращения, однако на самом деле трудности могут возникнуть и в благополучной семье. Детские представления о жизни иногда отличаются от реальности, однако без консультации со специалистом этого не выяснить. Найдись хоть у кого-нибудь из взрослых время, чтобы по-настоящему заняться развитием Кена Бьянки, его жертвы могли бы жить до сих пор.

Трудный ребенок способен найти решение навалившихся на него проблем. Немало таких детей превратились в здравомыслящих взрослых, которые не измываются над собственными отпрысками; трудные подростки сумели проанализировать свои поступки, измениться и теперь ведут нормальную жизнь. Но не всем проблемным детям хватает внутренней силы и собственных ресурсов. Они нуждаются в регулярной поддержке извне, и не важно, насколько благополучна их семья. Кен Бьянки такой поддержки не получил. Нет никаких сведений, что ему пытались протянуть руку помощи, хотя все специалисты признают: «Что есть Дитя? Отец Мужчины»[8].

Кен Бьянки рос сам по себе, никто не научил его познавать мир правильным образом. Теперь его жизнь кончена, он проведет остаток своих дней за решеткой. Скольких еще детей ждет та же участь, потому что в юные годы им не протянули руку помощи? Мы рискуем получить ответ лишь после очередного потрясения вспышкой бессмысленного насилия.

Завершение истории

Взгляд через двадцать лет

Сломя голову я несся через вестибюль отеля «Хилтон», вниз по эскалатору, к билетной стойке ближайшего аэропорта О’Хара. Было позднее утро, я только что вернулся из района Ист-Чикаго-Хайтс, который, по моим представлениям, должен был находиться в нескольких минутах от центра города Чикаго-Хайтс. Однако, как мы с таксистом выяснили, нужная мне улица сначала действительно проходила через центр, но затем миновала окраины и далее пролегала по сельской местности. Наконец мы добрались до радиостанции, где я провел целый час, беседуя с ведущим и отвечая на вопросы звонивших слушателей, после чего помчался обратно, чтобы успеть на свой рейс до Лос-Анджелеса.

— Мистер Шварц, это же вы! — воскликнул билетный кассир. — Я видел вас в понедельник в шоу Тома Снайдера!

Поклонник! Я провел в разъездах почти три недели, рекламируя книгу, которую вы сейчас читаете, и вот меня впервые кто-то узнал. Удивительно, ведь была среда, а шоу Снайдера «Завтра» вышло в эфир в понедельник в час ночи. Возможно, кассиру просто недоставало событий в жизни. И все же мне захотелось с ним поговорить, чтобы насладиться хотя бы маленькой толикой популярности, на которую я претендовал. Впрочем, если часы не врали, последнее приглашение на посадку, вероятно, уже прозвучало. Даже если бежать со всех ног, скорее всего придется запрашивать место на следующий рейс.

— Не беспокойтесь! — улыбнулся кассир. — Мы задержим ради вас рейс.

Ага, как же!

Я схватил сумку и помчался по коридору на контроль ручной клади. Когда я ставил сумку на ленту рентген-аппарата, один из сотрудников службы безопасности кивнул мне:

— Не волнуйтесь, мистер Шварц. Рейс задержан ради вас.

Я улыбнулся, пробормотал «спасибо», снова схватил сумку и понесся по проходу. Хотел было запрыгнуть на электрокар, но бежал я даже быстрее него. Водителям электрокаров мешали пассажиры, то и дело загораживавшие проезд. А я прокладывал себе путь, как полоумный футболист, обходя любителей долгих прощаний, скучающих детей, сидящих на полу с игрушками, призванными скрасить утомительное путешествие, старичков и старушек с палочками и на инвалидных креслах и студентов с огромными рюкзаками. Даже если самолет уже выруливает на взлетную полосу, я все-таки, задыхаясь, приползу к выходу — авось персонал аэропорта сжалится надо мной и пристроит на следующий рейс до Лос-Анджелеса.

Наконец я добрался к выходу; дверь на поле действительно была закрыта, а в зале ожидания толпился народ. Но прежде чем я спросил, куда идти, чтобы зарегистрироваться на более поздний рейс, бортпроводница улыбнулась и сказала:

— Не беспокойтесь, мистер Шварц. Мы задержали рейс.

Я протянул ей посадочный талон, не веря своему счастью. Сначала открылись двери. Я прошел по движущемуся трапу к широкофюзеляжному DC-9. Дверь снова открылась, и я очутился в забитом почти под завязку салоне самолета, где отправления ожидали две с лишним сотни пассажиров. Некоторые поглядывали на часы, явно беспокоясь о назначенных в Лос-Анджелесе встречах или предстоящих пересадках. Другие, откинувшись на спинку кресла, снимали или надевали очки, в зависимости от своей близорукости или дальнозоркости, пытаясь определить, видели ли они меня раньше.

Я прошел на свое место в самом дешевом туристическом классе, расположенном в хвосте самолета. Единственной роскошью оказалось расположение у прохода. Значит, толкать меня локтем под ребра во время полета будет всего один сосед. Едва ли это место подходило тому, ради кого экипаж задержал вылет рейса, и все же меня удостоили такой чести. Не успел я устроиться в кресле, как подошли стюардессы, чтобы попросить автограф и предложить напиток в подарок.

Сидевшие вокруг пассажиры таращились во все глаза. Кто же я: один из них — тех, кто не может позволить себе лететь первым классом, или настоящая знаменитость, которая стремится быть ближе к народу? Так или иначе, меня презирали. Но все же… на один ничтожный миг я получил славу — какую-никакую!

Слава! Тысячи часов следствия, миллионы долларов сверхурочных, выплаченных следователям, — и вот серийный убийца приобретает известность. Ужасы, пережитые жертвами, мало что значат для досужих обывателей, когда-то следивших за громким делом в газетах, журналах, по радио и телевидению.

Родители, братья, сестры, друзья и любимые жертв Бьянки и Буоно остались горевать в одиночестве, покойные пополнили страшную статистику, а их лица, их надежды и мечты были преданы забвению. Родственники офицеров полиции, днем и ночью бившихся над раскрытием дела, устали выслушивать истории о том, чего навидались эти мужчины и женщины, когда переходили от трупа к трупу, от откоса к откосу. В газетах ничего не говорилось о посттравматическом стрессе, который заставляет одних обращаться к врачебной помощи, а других — к алкоголю.

Слава — вот что теперь имело значение.

Среди тех, кто занимался делом Хиллсайдского душителя, были и журналисты вроде меня. Я совершил трехнедельный тур по стране, переезжая из города в город, перемещаясь с одной программы на другую. Я узнал, за какое время можно вычистить костюм. Я узнал, когда пора отдавать его в химчистку, а когда достаточно постирать белье в раковине гостиничной ванной. А еще я узнал, что значит мелькнуть на телевидении и услышать, как вокруг твердят твое имя.

Детектив, привлекший внимание и журналистов, и телевизионного руководства, признался, что собирал сведения о мастерской Анджело Буоно, где произошло несколько убийств, с помощью собственной жены. Пара действовала на свой страх и риск, добывая информацию, которая могла вывести на кузена Бьянки. Дело в том, что записи перехваченных телефонных разговоров в период между арестом Бьянки и задержанием Буоно, служили единственным источником информации. И сведения совпали с тем, что якобы было «подслушано» отчаянной парочкой.

Чтобы продолжать мелькать в вечерних новостях, телерепортеры углубились в анналы. Единичным убийствам в округе Лос-Анджелес, как правило, не придают большого значения. Этими рутинными происшествиями зачастую и занимались начинающие журналисты и бывшие сотрудники радио, переметнувшиеся на телевидение, где больше платят, да и работа престижнее. Порой им доставались несколько секунд эфирного времени и драматичный комментарий ведущего. Порой материал отбраковывался, если ближе к эфиру случалось что-нибудь поважнее. Однако с появлением Хиллсайдского душителя для этих репортеров вдруг пробил звездный час. Убийства стали тем коньком, на котором они надеялись добраться до славы и успеха, практически царя в эфире, пока преступления в Лос-Анджелесе не прекратились. Тогда криминальным журналистам удавалось сбывать свой «товар» публике не чаще раза в неделю — но лишь до ареста в штате Вашингтон.

Некоторые получили второй шанс добиться славы, когда наконец началось судебное разбирательство; других оттеснили на задний план ловкие коллеги. Кое-кто перешел на более перспективную работу; иные, не умея с уважением относиться к своей профессии, часто поверхностной и построенной на «горячих» материалах, отчаянно пытались сохранить за собой эфирное время.

Нередко журналисты в погоне за славой умышленно вводили зрителей в заблуждение. Однажды вечером в Лос-Анджелесе я видел по телевизору новостной сюжет, где репортер сделал «шокирующее открытие», будто у лосанджелесского управления полиции имелись основания проводить расследование в отношении Кена Бьянки за несколько месяцев до его ареста. На экране продемонстрировали компьютерную распечатку, доказывающую, что в полицейских досье зафиксированы контакты Бьянки с четырьмя из двенадцати жертв. Если бы полиция делала свое дело как следует, лицемерно сетовал репортер, некоторые девушки могли бы остаться в живых.

После окончания выпуска я позвонил этому человеку.

— Я знаком с данными, о которых вы говорили, — объяснил я. — Но вы несправедливы к полиции. Следствие велось грамотно. С помощью компьютеров они определяли, сколько известных контактов мужчины из различных районов имели с жертвами. У кого-то насчитали один или два. У Бьянки — четыре. У некоторых людей — восемь и больше, и вдобавок криминальное прошлое, которого не было у Бьянки. Подозреваемых из списка исключали по одному, но начали-то с тех, у кого оказалось больше контактов. К тому времени, когда почти добрались до Бьянки, он уже уехал в Беллингхем. Только разузнав о прошлом Кена, шеф Мэнган сделал соответствующие выводы. Лос-анджелесские копы нарушили бы свой долг, вздумай они начать с парня всего с четырьмя контактами, когда у других, в том числе одного бывшего зэка, сидевшего за изнасилования, контактов было гораздо больше.

— Я знаю, — ответил мне репортер. — Но мне ведь надо выслужиться перед боссом.

— Вы ни за что оскорбили офицеров полиции, проделавших огромную работу, — сказал я. — Да еще, возможно, запугиваете публику на будущее.

Но ему было плевать. Он получил свое эфирное время. Получил шанс на более высокооплачиваемые задания. Получил славу.

А еще были поклонницы — дамы, зачастившие с визитами в тюрьму, куда надежно упрятали Кена и Анджело. Были писатели вроде меня, чьи лица замелькали в выпусках новостей и ток-шоу по всей стране. Были священники, обеспечивавшие своим церквям аншлаг, приплетая Кена Бьянки и Анджело Буоно к Армагеддону, апокалипсису и всем возможным грехам, которые особенно раздражали их в данный момент. Были телерепортеры, специализирующиеся на журналистских расследованиях. Хладнокровно взирая на место преступления, они достигали таких высот в демонстрации пяти главных внешних черт своей профессии — шока, скорби, тревоги, надежды и утешения, — что сумели выбиться в ведущие новостей в более высоком ценовом сегменте. Газетчики доросли до колумнистов. А полицейские чиновники, давно позабывшие, что такое оперативная работа, получили повышения или оставили службу ради политической карьеры.

Тем или иным способом на славе Хиллсайдского душителя поживились слишком многие из нас.

В моем случае перелет из Чикаго в Лос-Анджелес стал ключевым моментом, однако не единственной моей встречей с последствиями славы. Ко мне подошла администратор одной из лос-анджелесских телепередач и призналась, что мечтает со мной познакомиться. Эта симпатичная молодая женщина с британским акцентом сообщила, что она поклонница моих сочинений. Она прочла все мои книги и со знанием дела высказалась об их достоинствах.

— Ваш «Хиллсайдский душитель» меня напугал, — заметила она. — Я живу одна, и, когда я его читала, рядом никого не было. Я живу совсем одна, — повторила она и дала мне свой адрес.

Тут только до меня дошло, что она меня клеит. Эта особа прочла мою книжку, потом познакомилась со мной лично и стала заигрывать.

Не знаю, чем кончилось бы дело, но на тот момент я только что вступил во второй брак и не хотел его разрушать. Впрочем, это совсем не мешало моему воображению.

В одних фантазиях я ужинал с ней, потом мы шли к ней или в гостиницу и предавались безумной страсти, утром она уезжала на работу, а я возвращался к своим делам. Под конец мы в слезах расставались навек, но я не выдерживал, собирал вещи и мчался в Лос-Анджелес, чтобы воссоединиться с ней.

В других фантазиях, на этот раз кошмарных, роман начинался точно так же. Потом, где-то между первым поцелуем и перемещением в спальню, она рассказывала, каким способом убивает своих жертв. И предлагала мне написать о ней книгу, а прежде поприсутствовать при заклании следующей жертвы, чтобы уловить все нюансы ее метода.

Поскольку все это происходило только у меня в голове, мне не пришлось принимать во внимание реальную угрозу подцепить венерическое заболевание или столкнуться с полным отсутствием общих интересов, кроме моих книг. Мне не пришлось вспоминать, что Лос-Анджелес настолько сейсмоопасен, что в некоторых здешних садиках родителей просят помимо карандашей, фломастеров и носовых платков закупить подходящие по размеру пластиковые мешки для трупов.

В фантазиях мы с хорошенькой администраторшей либо наслаждались началом шикарного романа (и тяжелого развода), либо я оказывался героем «ужастика» в духе книг Стивена Кинга. А в реальности, проявив куда большее благоразумие, чем мне самому хотелось бы, я поблагодарил ее, принял участие в телешоу, а потом уехал в гостиницу — в гордом одиночестве.

Вот такая она, слава.

Но если серьезно, история Хиллсайдского душителя вызывала такие эмоции и жизненные перипетии, которых я никак не ожидал, а зачастую и не хотел.

Например, пока я работал над книгой, Вероника Комптон проходила через собственный ад. Ряд психологических травм вкупе с работой и социальным положением, которые открывали легкий доступ к алкоголю, наркотикам и другим разрушительным порокам, постепенно опустошали ее. Наконец женщина оказалась в больнице Доброго Самаритянина, страдая от расстройства сна, панических атак и других биохимических реакций, отягощенных эмоциональными проблемами, по поводу которых она еще только собиралась проконсультироваться. Вероника начала подозревать у себя душевное расстройство, тогда как Кен Бьянки казался ей единственным человеком, который ее понимает.

«Кен меня успокаивал, — писала она впоследствии. — Обещал, что будет удерживать меня в реальности и защищать от чудовищ. Временами меня охватывал леденящий ужас: мне казалось, что за мной явился призрак; я не могла избавиться от ощущения, что за мной следят. Призрак казался совершенно реальным, он прятался за спинкой кресла в машине, у меня в шкафу, под кроватью, в душевой кабинке. Он хотел моей крови, а спасти меня мог только Кен. У Кена были сила и власть. Он обещал, что, если я позволю ему контролировать мою жизнь, призрак меня не тронет. Просто надо делать так, как велит Кен. Он сказал, что нужно больше кокаина, таблеток, больше виски. Надо было просто слушаться его и думать о том, как он защищает меня».

Вероника превращалась в эмоциональную развалину. Некогда красивая, яркая женщина, она происходила из весьма уважаемой семьи. Если там и были какие-то грязные тайны, то их хорошо скрывали. Комптон не привыкла просить совета, она считала себя сильной и справлялась со своими проблемами сама или с помощью своего тогдашнего мужа. Но тут справиться не смогла. И никто не смог бы. Вероника постоянно слушала плеер в наушниках, чтобы музыка заглушала голоса, которые звучали у нее в голове.

«Когда сюрреалистический мир сливался с сумбурными голосами, они сообща захватывали власть над тонкими энергиями, — объясняла Комптон. — Сознание все больше опустошалось, заполняясь мыслями других. Жизнь казалось бесцельной; вокруг царила магия. В жизни не осталось выбора, только пассивный сон похищенного сознания. Полуослепшая, с истерзанной душой, я перемещалась из одного зрительного и звукового кошмара в другой. Мне не хватало сил, чтобы остановить наступление на привычный мир. Его вырвали из глаз, ушей и тела, и никто не мог дать ответ, что мне делать… никто, кроме Кена. Таблетки, инъекции, опять таблетки, кокаин, алкоголь и разговоры. Посещения превратились в исповеди».

В июле 1980 года Вероника довела себя до предела. Она была измотана и принимала наркотики, чтобы избавиться от кошмаров, терзавших ее сознание. У нее появился наркотический психоз, но этого никто не замечал. Никто не протянул ей руку помощи. Она уже не могла общаться с окружающим миром. Женщина писала: «Кен — всё для меня; он знает каждый мой шаг. Он следует за мной. Когда я на яхте в море, его голос звучит по радиосвязи. В ресторане отеля „Беверли-Хиллз“ телефон приносят к моему столику. В кабинете на бульваре Робертсон телефон звонит, когда я вхожу в приемную. Он встречает меня в доме отца; потом, когда я еду домой в лимузине, он звонит в машину. Говорит, что через полчаса позвонит мне домой. Опять виски, кокаин, таблетки. Спрятаться негде и незачем. Встречать безумие в одиночестве? Опять таблетки, кокаин, виски.

Муж не в силах помочь; я должна справиться сама. Когда я умоляла его упрятать меня в психушку, прежде чем я начну убивать людей, он расплакался и отказался. Может, я зря беспокоюсь. Что еще я могу сделать? Доктора знают, что я теряю контроль над собой, но меня ведь пока не упекли. Что происходит? Что правильно и что неправильно? Что хорошо и что плохо? Не знаю. Не знаю ничего, кроме Кена, и Кен — это Бог. Кен мой спаситель и спасение. Он знает, что нет такой реальности, которую мы не сумеем преодолеть. Опять таблетки, кокаин, виски».

Веронику можно счесть и добровольной пособницей Хиллсайдского душителя, и его последней жертвой. Она пыталась убить ради Бьянки, но то ли не сумела, то ли раздумала и сбежала. Как бы то ни было, Вероника во время приступа безумия собиралась освободить Кена.

Согласно плану, Вероника должна была связать и задушить случайно выбранную жертву, а потом обставить дело так, чтобы стало ясно: Хиллсайдский душитель снова взялся за старое. Она по собственной воле взяла у Кена сосуд с его спермой. Образец, впрыснутый во влагалище будущей жертвы, должен был «доказать» невиновность Бьянки, ведь он сидел в тюрьме под надежной охраной. Вина Комптон в покушении на убийство бесспорна, однако женщина погружалась в безумие и не могла отвечать за свои действия.

Появление на месте свидетеля во время суда над ней сработало против Вероники. На записях она производит впечатление человека заносчивого и лживого.

Защищал Комптон адвокат Билл Джонстон, обвинителем выступал Дэвид Макэкран. Приведенные ниже свидетельские показания были получены на судебном заседании 18 марта 1981 года.

Д ж о н с т о н: Не могли бы вы немного рассказать о своем образовании?

К о м п т о н: Ну, последние шесть лет… теперь уже почти семь… я занималась в театральном институте Ли Страсберга, а два года назад меня приняли на курс самого Ли. Там учились Дастин Хоффман, Марло Томас — вот какие люди окончили курс Ли Страсберга.

Д ж о н с т о н: Кроме того, вы писали пьесы и книги?

К о м п т о н: Ах да, я написала несколько пьес и три сценария. В том числе для мюзиклов…

Д ж о н с т о н: Какие темы затрагивались в ваших книгах и пьесах?

К о м п т о н: Политика, любовь, музыка, разные комические ситуации, старинная проза, которая существовала в семнадцатом веке… убийство, история, разные «страшилки», психологические драмы… Я очень увлекаюсь психологией и психологическими драмами… Что касается книг, то я сейчас я завершаю работу над автобиографией. Ах да, еще новеллы. Все они об убийствах.

Д ж о н с т о н: Вы не могли бы немного рассказать о своем прошлом?

К о м п т о н: Ну, я выросла в телевизионных павильонах и на вернисажах, среди артистов, выступающих в ночных клубах, в судебных палатах (потому что в моей семье весьма интересовались политикой, и вообще политики и судьи — лучшие друзья моего отца) и в университетских кампусах.

Д ж о н с т о н: Давайте поговорим о писательском ремесле в Лос-Анджелесе. Как можно добиться известности в этой сфере?

К о м п т о н: Ну, у писателей есть поговорка: дурной славы не бывает. Слава — это всегда хорошо. Не существует плохих рецензий, главное — попасть в газету. Так и зарабатывают деньги; так добиваются известности. Так получают признание. Это один из способов постижения ремесла.

Д ж о н с т о н: Ладно, спасибо. У меня вопросов больше нет.

Дальше пришла очередь обвинителя.

М а к э к р а н: Вы ежедневно встречались с Кеннетом Бьянки?

К о м п т о н: Да, сэр.

М а к э к р а н: Вы говорили многим людям, в том числе журналисту из «Беллингхем гералд», что любите Кеннета Бьянки и ради него даже готовы сесть в тюрьму. Верно?

К о м п т о н: Ну да, но это говорилось в определенном контексте.

М а к э к р а н: Но вы не отрицаете своего утверждения.

Ко м п т о н: Это было сказано с умыслом.

М а к э к р а н: …То есть цель состояла не в том, чтобы доказать невиновность Кеннета Бьянки в лос-анджелесских удушениях?

К о м п т о н: Нет, сэр.

М а к э к р а н: Вы не считали, что, если здесь обнаружат задушенное тело, а почерк будет тот же, что в преступлениях, за которые осудили Кеннета Бьянки, его признают невиновным в тех убийствах?

К о м п т о н: Сэр, я не предвидела, что тело обнаружат.

В свидетельских показаниях Вероники фигурировали сведения о том, что она навещала Кена Бьянки в тюрьме и брала у него интервью для рассказа, который писала. Она настаивала на том, что также беседовала с детективами по расследованию убийств, назвав некоторые имена, например Эда Хендерсона, входившего в оперативную следственную группу по Душителю.

— Будучи неизвестным автором, я мечтала о славе, — объясняла Комптон. — Ради нее я ухватилась за самое сенсационное уголовное дело, потому что недавно написала пьесу об убийстве, которую считаю очень яркой и динамичной. Мне хотелось ее продать.

Я сочла, что наилучший способ — привлечь людей из «убойного», устроить большой скандал, а потом сказать: «Знаете, на самом деле людей душил не убийца, разгуливающий на свободе. Просто одна писательница сделала глупость».

На другом заседании Вероника призналась, что никогда не любила Кена Бьянки. Все это было затеяно ею ради славы. Она кричала обвинителю:

— Я пыталась вам втолковать, ребята, что невиновна, но вы мне не поверили! Идея была в том, чтобы воспользоваться ситуацией… Я подумала: какого черта! Играть — так играть до конца.

Во время суда нападкам подвергалась и Ким Брид, несостоявшаяся жертва. Помимо прочего, Вероника утверждала, что Брид снабжали кокаином, чтобы та рассказала полиции, будто два человека, похожих на Бьянки с Буоно, пытались задушить ее в мотеле. Но когда Комптон затянула на горле Ким петлю, используя узел, которому научил ее Кен, Брид спьяну не сообразила, что Вероника лишь хочет оставить на шее следы веревки, которые не исчезли бы до прибытия полиции. В конце концов подсудимая сообщила, что планировала три похожих нападения: в Беллингхеме, Орегоне и Техасе.

Присяжные пришли к нескольким выводам. Они признали, что жертва, вероятна, была пьяна и растеряна, отчего и не заявила о покушении сразу после того, как вырвалась от Комптон. Кроме того, основываясь на показаниях экспертов, присяжные сочли, что к моменту появления полиции отметины на шее Ким Брид были слишком глубокими и указывали на подлинное покушение на убийство.

Позднее Билл Джонсон из «Беллингхем гералд», бравший у Вероники интервью, цитировал ее слова: «Я играла жизнью Ким Брид не больше, чем ребята из „Скрытой камеры“[9] играют жизнями героев шоу. Они постоянно издеваются над людьми.

Ввязываясь в это дело, я просто хотела добиться известности и не пыталась всерьез разыграть из себя убийцу. Мне и в голову не приходило, что я могу понести ответственность за препятствование правосудию, если Ким заявит в полицию. Знай я тогда то, что знаю теперь, я бы этого не сделала».

Джонсон подтверждал, что Вероника хотела прославиться своими поступками. Он приводил ее слова: «Я отличный писатель, я очень нравлюсь себе, очень. Просто обожаю себя — я крайне нарциссична. Поверьте, надо иметь колоссальное эго, чтобы пойти на такое».

В действительности же эго Вероники пошатнулось. Психически нездоровая молодая женщина стала добровольным орудием в руках еще более нездорового мужчины.

Приговор принес Комптон пользу. Тюремное заключение помогло ей измениться. Отсутствие доступа к алкоголю и наркотикам оздоровило организм, а окружающим было наплевать на ее хорошее происхождение и благополучную жизнь, когда Веронике пришлось надеть тюремную робу и приспосабливаться к тюремному режиму. Единственное, что не утратило значения, — образование. Она смогла работать с сестрами по несчастью, у которых после освобождения не было бы никаких перспектив, если бы они не научились грамоте и не овладели другими полезными навыками, необходимыми для приличной работы. Когда сознание Комптон прояснилась, она записалась на психологические консультации, индивидуальные и групповые, которые помогли ей излечиться. И пока Вероника познавала себя и постепенно нащупывала пути к изменению, она старалась помогать другим. В заключении она обрела важную цель и добилась успехов благодаря тому, чем пренебрегала «на воле», как выражаются осужденные.

Не то чтобы Вероника была образцовой заключенной. Она и после выздоровления осталась бунтаркой и даже устроила непродолжительный побег.

Но Комптон повезло встретить мужчину, который сотрудничал с тюрьмой. Этот высокообразованный, честный и трудолюбивый человек, снискавший уважение в ученом мире, разглядел внутри затвердевшей раковины женщину, почти раздавленную наркотиками и психозом. Они полюбили друг друга, поженились и в конце концов получили разрешение на супружеские посещения, в результате которых появилась на свет их дочь, в которой оба души не чают и которую воспитывает муж Вероники, ожидая ее освобождения.

По иронии судьбы, Комптон могла и не добиться счастья, если бы не Кен Бьянки. Он стал частью ее безумия, доведя Веронику до того предела, когда окружающим пришлось обратить на нее внимание. Конечно, было бы лучше, если бы первый муж положил ее в психиатрическую лечебницу. Было бы лучше, если бы насильственное вмешательство со стороны вынудило женщину отказаться от наркотиков и алкоголя, а затем получить психологическую помощь. Но ни друзья, ни близкие, ни коллеги в полной мере не понимали, что происходит. А сама Вероника зашла слишком далеко, чтобы осознать серьезность своих проблем, не говоря уже о том, чтобы справиться с ними.

Вероника стала последней жертвой Кена Бьянки. По иронии судьбы, именно его вмешательство наполнило ее сегодняшний мир теплом, любовью и подлинным счастьем.

История Комптон, сколь ужасающей она ни была для всех ее участников, — это лишь повествование об искательнице славы, которая по глупости связалась с серийным убийцей. Что потрясло меня гораздо больше, так это количество женщин, составлявших окружение знаменитых насильников и/или убийц, которые терроризировали большие и малые города Соединенных Штатов. Некоторые из этих женщин страдали от одиночества, но либо не могли завязать отношения с мужчиной, либо боялись повторения предыдущего неудачного любовного опыта. Другие чувствовали себя потерянными. Кое-кто, как и Комптон, стремился прославиться за счет причастности к чужой «славе». Казалось, они не видели разницы между славой и позором, между заслуженным восхищением и всеобщим порицанием. Они паразитировали на эго эмоционально неблагополучных и склонных к насилию индивидов, которые, в свою очередь, получали от таких отношений свои преимущества.

Мое первое знакомство с женщиной, которая предпочитала «смертников» свободным мужчинам, произошло через сестру одного серийного насильника, отбывающего пожизненный срок в тюрьме строгого режима штата Калифорния. Сестру не привлекали насилие и преступники. Она работала в музыкальном бизнесе. Я познакомился с ней, когда пришел брать интервью у ее босса для журнальной статьи. Ей стало известно о моих разговорах с Бьянки и о женщинах, которые выстраивались в очередь в окружную тюрьму, чтобы повидаться с ним. Она заметила, что шок, испытанный мной при виде фанаток убийц, ее удивляет. Ей попадались женщины, пытавшиеся связаться с ее братом, который отбывал пожизненное заключение за серийные изнасилования.

Жизнь этого человека пошла наперекосяк после первого преступления. Он повел свою коллегу на свидание в закусочную; по его словам, она согласилась переспать с ним, но потом передумала. Адвокат уверял присяжных, что девушка зашла слишком далеко и что действия подсудимого, в техническом смысле являвшиеся изнасилованием, стали результатом молодости и незрелости обеих сторон.

— Она была девственницей, училась в местном колледже, преподавала в юношеской воскресной школе при церкви, которую посещала, — рассказывала мне его сестра. — Я знала, что брат виновен в предумышленном изнасиловании, и от этого меня прямо с души воротило. А адвокат пытался представить жертву как бывалую «динамщицу», которая сама напросилась.

Во втором случае колебаний уже не было. Брат ударил женщину, сломав ей челюсть. На этот раз он провел в тюрьме несколько месяцев, выйдя досрочно за хорошее поведение.

— Не знаю, изменилось ли что-нибудь, отсиди он больше, — говорила его сестра. — Вряд ли. Никто не обратил внимания на то, что в тюрьме, где он сидел, работало очень мало женщин. У него почти не было возможности излить свою ярость.

Наши родители погибли в автоаварии, когда ему было семь, а мне четыре. Никто из родственников не пожелал взять нас к себе, и мы оказались в «групповых домах» — это что-то вроде приютов для детей, чьи родители плохо с ними обращаются или тяжело больны. Брату не повезло с «групповым домом» — там над детьми издевались, и в конце концов все выплыло наружу. Учреждение было закрыто, хотя я сомневаюсь, чтобы кто-нибудь проследил за судьбой тамошних воспитанников. Мне известно, что брата насиловали и били. Теперь это крупный мужчина, но вымахал он поздно — ему было уже почти шестнадцать, а раньше он выглядел как четвероклассник.

Мне тоже пришлось непросто, но все же легче, чем ему. Супруги, которые большей частью за нами присматривали, были религиозными фанатиками и верили, что страдают только те дети, которые грешат. Женщина говорила, что мы, должно быть, очень рассердили Боженьку, раз Он отнял у нас родителей, а если виноваты не мы, то родители заплатили за собственные грехи. Эти люди были уверены, что тяжкий труд и суровая дисциплина спасут нас от жизни, о которой я ничего не знала.

Я вышла замуж в старших классах школы, только чтобы сбежать оттуда. Слава богу, не забеременела. Брак продлился ровно столько, сколько обычно длятся подростковые браки, но в конце концов мне повезло, я выучилась, вышла замуж за прекрасного человека, и теперь у меня есть семья, о которой я забочусь. А брат… Я с ним почти не общалась в течение многих лет, пока он не попал в тюрьму. Оттуда он уже не выйдет, и, хотя мне неприятно так говорить, ему там самое место. Вот почему я не могу понять этих женщин.

Брат моей собеседницы начал совершать преступления еще в подростковом возрасте и с годами только ожесточился. Он подобрал на дороге девушку, путешествующую автостопом, затащил ее в лес, а когда все было кончено, бросил там, обнаженную, истекающую кровью, со связанными за спиной руками. Бедняжка добралась до шоссе, где ее обнаружил проезжавший мимо водитель и отвез в больницу. Адвокат пытался представить дело как случай жесткого секса, вышедшего из-под контроля, однако полиция установила, что в пикапе насильника пассажирская дверь была устроена так, что ее нельзя было открыть изнутри. Но и на этот раз он отсидел относительно немного.

Прежде чем преступник наконец получил пожизненное, он успел натворить много бед, от надругательства над продавщицей, которая шла с работы, до по меньшей мере одного насильственного вторжения в квартиру в доме близ окружного больничного комплекса. Как правило, изнасилование бывало жестоким, но довольно быстрым: злодей успевал скрыться, прежде чем окружающие успевали понять, что случилось несчастье. Однако в конце концов он решил продлить мучения двух жертв, которых похитил и увез в лесок рядом с небольшим студенческим общежитием. Насильник связал девушек, заткнул им рот кляпом и привязал к разным деревьям. Нападение, по-видимому, не было запланировано, поскольку, приведя несчастных в беспомощное состояние, он отправился за орудиями, с помощью которых собирался истязать их.

Пока от отсутствовал, на связанных девушек наткнулся бывший преподаватель колледжа, вышедший на пенсию, — он любил гулять с собакой в этом леске. Мужчина освободил пленниц, обратился в полицию, и помощники шерифа дождались возвращения насильника. В его машине были найдены веревки, отвертки, канцелярские ножи со сменными лезвиями и заправленный бутаном портативный паяльный пистолет, который используют для сильного нагрева небольших поверхностей. На этот раз преступник признался в своих планах и отправился в тюрьму до конца жизни.

Дело получило довольно широкую огласку. Преступник передвигался по территории нескольких округов. Работавшие и жившие здесь женщины понятия не имели, кто он, как выглядит и каким образом выбирает жертву. Все были напуганы, многие девушки постоянно носили при себе пистолеты, ножи или другие средства самообороны, вроде небольших бейсбольных бит и газовых баллончиков.

Приговор должен был положить конец истории. Средства массовой информации утратили к ней интерес — тут обошлось без свирепых маньяков, которые пленяют воображение издателей, специализирующихся на документальных расследованиях. Сестра насильника навещала его, ведь она с мужем и детьми были единственными близкими ему людьми. Женщина решила показать, что ей не наплевать на родного брата, хотя его злодеяния вызывали у нее отвращение, а мысль о том, что он никогда не выйдет на свободу, — облегчение. И вот во время одного из телефонных разговоров он начал рассказывать сестре о письмах, которые получал в тюрьме строгого режима.

— Брат переслал их мне, — поведала мне собеседница. — Они были написаны на дешевой бумаге или разлинованных тетрадных листках, будто позаимствованных на работе. Некоторые были напечатаны на машинке, другие нацарапаны карандашом или ручкой, печатными буквами или практически неразборчивыми каракулями. Были полуграмотные записки и послания, свидетельствующие об образованности автора. И во всех содержались просьбы о помощи: либо во взаимоотношениях с мужчинами, либо в сексуальных практиках, либо в общении с подраставшими дочерьми.

Автор одного из писем рассказывала, что ее дочь-подросток предается разврату со своим дружком. Женщина просила преступника, осужденного за изнасилования, помочь исправить ситуацию. «Муж бросил нас несколько лет назад, — писала она. — Сильный мужчина уберег бы дочь от беды».

Некоторые предлагали насильнику рассказывать подросткам о сексе. Были вопросы про романтические отношения и брак. Многие женщины признавались, что они не замужем (одиноки, овдовели или разведены) и нуждаются в советах опытного мужчины по воспитанию детей.

Большинство вопросов скорее укладывалось в программу специальных семейных курсов для родителей, какие существуют в нашей церкви и в государственной и приходской школах, которые посещали мои дети. Такие темы вполне уместны для матерей, чьи дети вступают в пубертатный период: менструация, свидания, время, после которого подростку полагается быть дома, бунтарские высказывания и поступки. Подобные вопросы могут появиться у любой матери, однако ответы на них лучше искать в более подходящих местах — например, местной библиотеке. Почти повсюду в Америке есть школьные психологи, священники, организации вроде Семейной социальной службы и Ассоциации планирования семьи. Жестокий насильник, осужденный за надругательства над женщинами и похищение двух девушек с намерением их пытать, — неподходящий источник информации. Однако большинству авторов писем он представлялся олицетворением сильного мужчины, к которому они шли за советом.

Через сестру насильника я обратился к нему и попросил разрешения связаться с одной из писавших ему женщин. Но когда я упомянул, что написал книгу о Хиллсайдском душителе, он пришел в ярость и обозвал меня бессовестным прихлебателем. Его возмутило, что мне хватило наглости похваляться перед ним своей книжонкой. Мне не просто запрещали писать той женщине и общаться с ним самим, но и посоветовали заняться настоящим делом, а не выезжать на таких знаменитостях, как они с Кеном Бьянки. Насильник облил меня презрением, точно рок-идол, выставляющий вон льстивую фанатку, которой вздумалось, будто секс со звездой имеет какое-то отношение к любви, обязательствам и человеческим отношениям.

Я обратился к чиновникам пенитенциарной системы за разъяснениями по поводу контактов заключенных с внешним миром. По моему мнению, преступники не имеют права получать такие письма, однако все оказалось по-другому: пока заключенный не совершает преступлений в стенах тюрьмы, он волен переписываться с кем угодно.

— Методы, с помощью которых мы можем защищать граждан от преступников, ограничены, — объяснил один чиновник из Флориды. — Тюрьма — это закрытое сообщество, где количество заключенных намного превышает штат. У нас сидят старики, которые хотят одного: чтобы их оставили в покое и дали им спокойно умереть. У нас сидят молодые правонарушители, которые отличаются чрезвычайной жестокостью и жаждут доказать, что здесь, за решеткой, они такие же крутые, как и на воле. У нас сидят душевнобольные, хотя нам не позволено их так называть. Они понимают разницу между плохим и хорошим, почему и угодили в тюрьму, а не в психиатрическую лечебницу, но это правовые нюансы. Эти ребята — чокнутые, они могут внезапно психануть, покалечить себя, наброситься на сокамерников или на охрану.

Мы никогда не рубим сплеча. Большинство наших подопечных надеются когда-нибудь выйти на волю. Мы обязаны удостовериться, что у них есть аттестат о среднем образовании и определенная профподготовка, ведь, если им не удастся найти работу, они возьмутся за старое. Впрочем, публика не хочет ничего знать. Народу важно наказать преступников, а не дать им бесплатное образование. Поэтому мы вечно вынуждены объясняться, особенно когда нам требуется техническое оборудование, например компьютеры. Заключенным, которым мы доверяем, предоставлен ограниченный выход в Интернет, хотя в некоторых тюрьмах осужденным закрыт доступ к любым устройствам, с которых можно выйти в Сеть. Но основы компьютерной грамотности необходимы этим мужчинам и женщинам не меньше умения писать и считать, — чтобы работать за кассой, на стройке, чтобы научиться общаться с потенциальным работодателем.

То же самое с письмами и телефонными разговорами. Мы их проверяем, но, если нет ничего противозаконного, что тут сделаешь? Среди тюремных священников, которых мы допускаем в исправительные учреждения, попадаются самозванцы или чудаки, но, если они честны с заключенными, действительно проводят службы и занятия по изучению Библии, мы их не трогаем, потому что правила соблюдены и некоторые преступники в самом деле исправляются. Вот так же с письмами и звонками. Случается, завязываются настоящие романы и заключенные обращаются за разрешением на брак. К некоторым после предварительного досмотра пускают посетителей. Большинство женщин, повстречай они этих парней на улице, с воплями убежали бы прочь, а тюремные романы обычно заканчиваются через пару недель после освобождения заключенного. Но это опять-таки вопрос оценки рисков.

Хочу ли я, чтобы моя дочь переписывалась с арестантом? Разумеется, нет. Хочу ли я запретить заключенным переписку с незнакомыми женщинами? Нет, потому что мне не нужен бунт в тюрьме.

Разговаривая с одной женщиной, которая завязала отношения с серийным убийцей, прочтя о суде над ним, я упомянул, что этот человек совершал преступления по одному образцу. Сначала он накрепко связывал свою жертву и вставлял ей в рот кляп. Потом часами насиловал ее, всегда находя повод, чтобы избить. Если она хоть как-то сопротивлялась, он впоследствии объяснял полиции: «Эта сучка решила, что она слишком хороша для меня, и ее пришлось проучить». Если жертва надеялась, что покорность спасет ей жизнь, он рассуждал так: «Она всего лишь потаскушка, которая делала вид, будто ей страшно, а в действительности ей самой этого хотелось. Нечего было врать, что она меня не хочет, когда она просто не могла мной насытиться». Какое бы оправдание ни приводилось, жертву все равно избивали.

Подруга преступника хихикнула, выслушав мои объяснения, и заявила:

— Я была бы не против, чтобы он меня связал и обработал как следует.

— Но несколько женщин в результате погибли, — напомнил я ей. — А остальные оказались в больнице с переломанными костями.

Тут она разозлилась и стала угрожать мне судебным преследованием, если я раскрою ее личность или распространю «ложь» о ее «возлюбленном». Она отказывалась верить в его жестокость.

— Все это придумала полиция, — заявила она. — Он сам мне рассказывал, что те женщины погибли случайно, а он никогда мне не врет, поэтому я ему верю.

— А как насчет тех, которые попали в больницу?

— Жесткий секс, — отрезала она. — Не в моем стиле, но у меня есть друзья, которые пробовали. Со мной он так не поступил бы. Ему просто хотелось доставить удовольствие тем девчонкам. Он ведь очень старается всем угодить. Поэтому и попал в беду. Мужчины, которые бьют женщин, знают, насколько далеко можно зайти, поэтому не оставляют следов и всегда выходят сухими из воды. А он такой чуткий — делал, что попросят, хоть и не умел. Вот почему в итоге они очутились в больнице. Я поклонница более романтического секса, поэтому со мной такого никогда не случится.

Социально-экономический статус женщин, влюбляющихся в серийных насильников и убийц, может быть различным. Алисия, школьная учительница, не желая замечать подлинную суть преступника, с которым дружила, приводила аргумент:

— Я бы тоже не хотела копаться во всех подробностях своего прошлого.

Себя она описала как типичную представительницу среднего класса: за сорок, муж и дети. Алисия написала убийце, так как на нее произвело впечатление, что он честно и без всяких сожалений сознался в содеянном. И это несмотря на то что за предыдущие 25 лет он всякий раз после досрочного освобождения совершал новые акты насилия против женщин. И не отрицал, что опять возьмется за старое, если окажется на свободе.

Порой отрицание действительности теми женщинами, которые переписываются с осужденными серийными убийцами, шокирует. Одна из них писала, что при мысли о преступлениях, за которые посадили ее корреспондента, «меня будто вышвыривают из уютного славного гнездышка, которое я свила в мечтах для нас с тобой».

Другая, Эми, упорно не замечала истинной сущности человека, с которым переписывалась: «Я не могу вообразить, чтобы ты такое совершил [изнасилования и убийства]. Это совсем не похоже на человека, которого я успела узнать».

А Линда наговаривала на себя, преуменьшая ужасы содеянного своим приятелем-заключенным: «Я совершала такие вещи, в которых никогда не смогу признаться ни тебе, ни другим. Да и кому какое дело. Мне страшно повезло, что мы познакомились и у нас нашлось так много общего».

Конни зашла чуть дальше. Переписываясь с серийным насильником, который в случае освобождения обещал убивать следующих жертв, чтобы не возвращаться в тюрьму, она ответила: «Судя по тому, что ты рассказывал о своих подругах, у тебя одна проблема: мечтая о понимании и любви, ты выбираешь не тех женщин».

Еще одна женщина, рассуждая о человеке, которого она знала только по письмам из тюрьмы, пришла к такому выводу: «Ты по-прежнему видишься мне маленьким мальчиком (дело совсем не в незрелости — ты просто большой ребенок, одинокий и потерянный). И я молюсь, чтобы ты отыскал в себе этого ребенка — и увидел совершенно особенного мужчину».

Эми — той, что не позволяла истинной сущности серийного убийцы заслонить светлый образ, созданный ее воображением, — пришлось очнуться от своих грез после многомесячной переписки с двумя серийными убийцами. Одному из них предстояло слушание об условно-досрочном освобождении, и Эми сообщила второму, у которого не было шансов когда-либо выйти на волю, что выйдет замуж за первого, если его выпустят из тюрьмы. Впрочем, еще до того как стало известно, что слушание по УДО — лишь формальность и отказ предопределен заранее, Эми пересмотрела свои взгляды. Ей, матери-одиночке, пришлось после тяжелого развода самой пробиваться в жизни. Она начала с низкооплачиваемых должностей, повышая квалификацию в различных фирмах, пока в конце концов не заняла руководящую позицию — и как раз тогда было назначено слушание. Эми сообразила, что испортит себе жизнь, если станет женой убийцы. Ее либо уволят, либо начнут коситься на нее с подозрением. К тому же ее будущий «жених» рассчитывал на половые отношения, тогда как она была не готова к сексу с ним.

В конце концов Эми еще раз написала обоим. Она порвала отношения с тем, который мог выйти из тюрьмы, а другому сообщила, что он и есть ее истинная любовь. У нее годами не было секса, и она вполне может прожить без него. Зато она сохранит верность маньяку, который до конца дней останется за решеткой.

Нехватка самоуважения у женщин, входящих в «окружение» серийных убийц, просто поражает. Одна из этих несчастных признавалась: «Мне пришлось жить вместе с матерью, которая с садистским удовольствием ругалась и орала на меня, а временами и поколачивала, из-за чего меня душила ярость на грани самоуничтожения».

Среди самых леденящих душу историй, которые мне довелось услышать, была исповедь женщины, которая общалась с Кеном Бьянки и еще двумя — тремя серийными убийцами. Она получила хорошее образование, была хороша собой и успешно занималась бизнесом в районе Голливуда.

— Началось с секса по телефону, — рассказывала она мне. — Он говорил, где хочет меня потрогать, и я ласкала себя, представляя в уме его образ. Сначала было приятно. В подростковом возрасте я время от времени мастурбировала, но на сей раз все было по-другому. Закрыв глаза, я слушала мужской голос, рука находилась там, где была бы сейчас его рука, будь у нас настоящее свидание. Я просто не думала о том, что он звонит из окружной тюрьмы, а я сижу в своей квартире. Я прислушивалась к его словам и ласкала себя.

Потом он велел мне усилить нажим, и я послушалась. Мне стало больно, но я словно не могла остановиться без его разрешения. Он велел сильнее работать рукой, засовывая ее как можно глубже.

Помню, что из глаз у меня покатились слезы. Я хотела, чтобы он перестал. Но он по-прежнему приказывал работать рукой, и я мучила себя. Он словно насиловал меня при помощи моей же руки. Мне казалось, что я уже не смогу остановиться. Я и не думала, что сумею просто притворяться, я просто выполняла его приказания. У меня будто не осталось собственной воли.

Так и было на самом деле. Я годами посещала психолога и знаю, что у меня низкая самооценка и психологическая травма из-за домогательств родного дяди. Я уже не та, что была когда-то, и должна сама отвечать за свои действия. Кен сидел в тюрьме и не имел никакой возможности дотронуться до меня. Однако я позволила ему изнасиловать себя, подчиняясь его воле.

Большинство женщин, с которыми я беседовал или чьи письма оказались в моем распоряжении, объединяло одно: все они бесспорно находились в безопасности. Они могли воображать серийного убийцу кем и чем угодно. «Я всегда знаю, где будет ночью спать мой мужчина», — гордо заявила одна корреспонденток. Она видела в осужденном маньяке мужчину, который не изменит ей, поскольку находится за решеткой. Для нее он был суженым, добровольно ушедшим в монастырь, чтобы избежать искушения другими женщинами. Их любовь была целомудренной, зато «вечной».

Кен Бьянки тоже в конце концов женился на своей корреспондентке. Переписка между ними завязалась в 1986 году, когда он отбывал наказание в исправительном учреждении «Валла-Валла». Ширли Джойс Бук в одиночку воспитывала сына-подростка. Ей было тридцать шесть лет, когда тридцативосьмилетний Бьянки сделал ей предложение. В течение двух лет они обменивались письмами и записанными на магнитофон посланиями, наслаждались бесчисленными телефонными разговорами — звонки, как принято в большинстве тюрем, оплачивала Ширли. Потом Кен послал ей кольцо.

Свадьба состоялась 21 сентября 1989 года. На пятнадцатиминутной церемонии присутствовали лишь родители, сопровождающий сотрудник и двое заключенных из числа друзей Бьянки. Молодые планировали провести медовый месяц в трейлере на территории тюрьмы — женатым осужденным в качестве поощрения разрешались супружеские встречи. Однако, хотя пара заключила официальный брак, печальная слава Бьянки — человека, причастного к по меньшей мере двенадцати убийствам, большинство из которых сопровождалось изнасилованиями, — перевешивала любые возможные послабления.

Перед церемонией состоялось знаменательное событие: жениху во взятом напрокат смокинге и невесте в традиционном белом платье разрешили полчаса побыть наедине. Тогда они увиделись впервые.

Ширли Бьянки переехала в штат Вашингтон, чтобы быть ближе к своему новому мужу. Позднее с женщиной побеседовала журналистка Диана Олбрайт, но интервью касалось не Бьянки, а ее первой любви — покойного серийного убийцы Теда Банди, казненного в штате Флорида. Банди дал подробные признательные показания по многим из убийств, в которых его обвиняли, но для Ширли это не имело значения.

— Они убили его, невинного человека, — заявила она журналистке. — Те, кто с ним так поступил, недостойны называться христианами. — И Ширли добавила: — Я и сейчас была бы с ним, если бы его не сожгли на электрическом стуле.

Вот только она не упомянула, что с Банди, в отличие от Бьянки, она ни разу не общалась; все попытки связаться с ним были отклонены то ли пенитенциарной системой штата Флорида, то ли самим Банди.

Попадались среди любительниц арестантов и религиозные идеалистки, например те, кто полагал преступника излечившимся, если он толковал о Боге сообразно их верованиям.

— Он признался мне, что «говорил иными языками»[10], — рассказывала одна экзальтированная дама из Аризоны.

Эта привлекательная и образованная женщина, специалист по работе с клиентами, знавала тяжелые времена. Ее сестра, страдавшая душевным расстройством, совершила убийство. Сама она изменила мужу, после чего пустилась во все тяжкие. Растеряв все ориентиры, несчастная женщина обратилась к религии и благодаря всесторонней поддержке пятидесятнической церкви начала новую жизнь.

— Там никого не волнует, кто ты и что совершил. Пусть мир тебя не прощает, а Бог простит. Павел был поражен слепотой на пути в Дамаск[11], а потом из рьяного гонителя ранних христиан превратился с Божьей помощью в основателя церкви и распространителя Христова учения.

Общение с заключенными являлось частью просветительской деятельности, которую церковь вела в тюрьмах. Строго говоря, этот арестант не был серийным убийцей. За выходные, устроив ряд ограблений, он расправился с несколькими очевидцами, которых нельзя было оставлять в живых. Вопрос о его невиновности даже не ставился: на суде они с сообщником взяли ответственность на себя. Их приговорили к смертной казни, хотя оставался шанс на ее замену пожизненным заключением без возможности условно-досрочного освобождения.

Женщина завязала дружбу с преступником, который потянулся к миссионерам-пятидесятникам. Вспышка насилия была краткой, мотивы убийцы ясны. Душевная болезнь исключалась, мужчина в высшей степени четко обозначил свою позицию. Не считали его и мошенником — в отличие от обитателя той же тюрьмы для смертников, который, как будет рассказано ниже, вместе со своей сестрой, находившейся на воле, организовал целый бизнес.

Пока адвокат этого афериста занимался подачей апелляций, сам он проводил время в трудах, которые, по их с сестрой задумке, должны были рассматриваться как «благое дело» и одновременно коммерческое предприятие. И никакого нарушения тюремных правил.

В качестве «благого дела» выступали аудиозаписи обращений к детям с целью удержать их от криминального пути. Заключенный вещал из собственной камеры, иногда меря шагами крошечное помещение, где находился почти круглыми сутками, и описывая обстановку (койка, раковина, унитаз без сиденья и т. д.). Порой он рассказывал о тюремных буднях: о пище, которой здесь кормили, о вынужденном безделье, об одиночестве и боли. Он уговаривал ребят слушаться маму, избегать наркотиков, табака и алкоголя. Периодически его сестра за стенами тюрьмы записывала голоса детей, которые обещали вести себя хорошо, а потом вставляла их в записи. Звучали эти обращения не особенно убедительно.

Кроме того, выпускались записи, посвященные супружеским отношениям. Сиделец рассуждал о способах стать примерным мужем или женой. Советовал, как улучшить секс, чтобы спасти брак или укрепить связь между мужчиной и женщиной. По-видимому, эти сведения он черпал из редких бесед с другими заключенными, пользуясь их «коллективной мудростью».

Третий тип записей носил сугубо порнографический характер. Они распространялись «только в развлекательных целях» и предназначались исключительно для взрослых.

Очевидно, сестра рассылала этот товар почтой или реализовывала через всевозможные торговые точки. Неизвестно, как продвигался ее бизнес и какой план она придумала на тот случай, если смертный приговор приведут в исполнение.

Заключенный, попавший под крыло церкви, всецело презирал подобные аферы. Он стремился к честной жизни, пока его не угораздило ступить на скользкий путь, приведший к грабежам и убийствам. Он внимательно изучал все религиозные трактаты, которые ему посылали, и в конце концов тоже начал записывать обращения. В них содержались ответы на вопросы членов церкви. Он рассказывал о том, как проводит дни в молитвах и чтении Библии. Однако в беседах с теми, кто не принадлежал к церкви, он признавался, что далек от того, каким его видят пятидесятники.

В конце концов у этого человека обнаружилась последняя стадия рака. Он знал, что умрет в тюрьме, и хотел только одного: перевода в камеру менее строгого режима, к обычным заключенным, где больше льгот и можно чаще бывать на воздухе. Испытывая чувство вины перед пятидесятниками, он попытался аккуратно объяснить, что они видят его в ложном свете. По его словам, при необходимости он снова пошел бы на убийство. Поблагодарив церковь за заботу, он признался, что чуда исцеления все-таки не произошло.

Однако в глазах женщины, которая с ним переписывалась, его признание имело прямо противоположное значение. Не может нераскаявшийся убийца говорить с такой искренностью. Ей казалось, что Господь тронул его сердце, перевернул всю жизнь и благословил тем душевным покоем, которым он наслаждался в свои последние дни.

Невозможно сказать, кто из них был прав. Подлинный духовный переворот в тюрьме встретишь нечасто; большинство арестантов лишь притворяются такими, какими их хотят видеть те, кто пытается им помочь. Разумеется, есть и раскаявшиеся грешники. В высшей степени уважаемые миссионерские организации Чака Колсона[12] — абсолютное тому доказательство. И возможно, женщины, которые протянули руку дружбы заключенным, заслуживают звания «избранных сосудов Божьих».

В то же время между многими женщинами, которые используют веру или религиозные приманки, «помогая» серийным убийцам, прослеживается определенное сходство. Часто они состоят в группах, практикующих экзальтированное отправление обрядов: пение, стихийные танцы, страстные восхваления и «говорение на иных языках», например на языке ангелов, который зачастую внезапно начинает переводить другая прихожанка, которой тоже коснулся Бог. Это и физическое, и эмоциональное переживание.

В прошлом у таких женщин обязательно просматривается неудачный брак или отношения. Все они подвергались эмоциональным и/ или физическим издевательствам, нередко у них было тяжелое детство. Они никогда не прибегали к помощи психолога или же получали поддержку в таких религиозных кружках, где единственным ответом является молитва. Многим запрещали разводиться, поскольку браки совершаются на небесах, и если муж мучает жену, на то есть причины. Есть и последовательницы теологической доктрины преуспевания, которая была весьма популярна в процветающих сообществах несколько лет назад. Доктрина гласит, что Господь всегда вознаграждает людей за их добродетели. Если человек богат, значит, он угодил Богу. А бедный, больной, калека или несчастный Господу не угоден. Это порочная, пагубная концепция, однако верующие укрепляют ее своим одобрением или неодобрением ближних.

Преступник кажется им средством заслужить милость Господа. Наградой за их усилия будет его «любовь». Он может стать для них вторым (третьим и т. д.) шансом на счастье, чудом в их жизни. Как бы то ни было, нередко сотрудники тюрем видят совсем не того человека, каким он представляется женщине с воли, признающейся ему в любви.

Ричард Рамирес, вошедший в книги по уголовной истории как Лос-Анджелесский ночной охотник, родился в районе Ледо техасского города Эль-Пасо. Он всегда был одиночкой, интересовался боевыми искусствами, однако предпочитал практиковаться у себя на заднем дворе, вместо того чтобы поступить в секцию или тренироваться с друзьями. Он зачитывался страшными историями и статьями о музыкантах и обожал тяжелый рок. Позднее пристрастился к наркотикам.

В 1984 году, когда Рамирес переехал в Лос-Анджелес, произошла серия ограблений жилых домов. Сначала их не связывали друг с другом, пока не случилось убийство 79-летней Дженни Винкоу, которой перерезали горло. Впервые появились полноценные улики, позволяющие привязать по-прежнему неизвестного преступника к предыдущему убийству.

Рамирес предпочитал грабить в Аркадии, Бербенке, Даймонд-Баре, Глендейле, Монровии, Нортридже и Сан-Вэлли. Казалось, он намеренно врывался в те квартиры, где вместе с женщиной находился ее муж или любовник. Мужчину преступник убивал, над женщиной издевался, как правило, связав ее веревкой или надев наручники. От женщин он также требовал клясться в любви к Сатане, что первоначально заставило следователей думать, будто Рамирес состоит в оккультной секте. В действительности он использовал сатанизм лишь для оправдания своей жестокости.

Судя по всему, ограбление для него служило второстепенным мотивом после насилия, и с увеличением количества происшествий проявились определенные закономерности. Налеты, судя по всему, планировались заранее; злоумышленник предусматривал пути отступления. Жертв, очевидно, выслеживали; столь же очевидно было, что их выбирали наугад в одном из вышеназванных районов.

В конце концов совокупность факторов, включая образцы ДНК и отпечатки пальцев, привела к установлению личности Рамиреса. В газетах были опубликованы его фотографии.

31 августа 1985 года Рамирес вернулся в Лос-Анджелес из Феникса, штат Аризона, куда ездил за наркотиками. Он вошел в магазин и увидел свои фотографии на первых полосах газет.

Убийца выскочил из магазина, но на него снова и снова обращали внимание окружающие. В отчаянии он мчался по городу, преследуемый все возрастающим количеством людей, которые сочли его поведение подозрительным или узнали в нем разыскиваемого преступника. Наконец Рамирес оказался в латиноамериканском квартале на Хаббард-стрит, где перемахнул через ограду и приземлился на заднем дворе у Луиса Муньоса, жарившего на гриле ребрышки и гамбургеры. На вопрос хозяина, в чем дело, Рамирес не ответил, и Муньос, опасаясь нападения, ткнул в незнакомца длинными щипцами для барбекю.

Рамирес бросился к соседнему дому, где жил Фаустино Пинон, и попытался угнать его машину, но врезался в ограду, а затем, сдав назад, уперся в стену гаража. Пинон вытащил преступника из автомобиля, но Рамиресу удалось вырваться.

В считаные секунды на улицу выскочили соседи и пустились в погоню за преступником. В конце концов Мануэль де ла Торрес, вооруженный железным прутом, свалил Ночного охотника ударом по голове. Убийца серьезно не пострадал, но погоня окончилась. На место прибыл помощник шерифа Андрес Рамирес (однофамилец) и забрал Ричарда в тюрьму.

И снова появились женщины. Судебные заседания регулярно посещали девочки-подростки и молодые женщины. Они слышали материалы дела и знали о бесчеловечной жестокости подсудимого. Однако большинству из них было все равно. Правде, которая была у них перед глазами, они предпочитали собственные фантазии.

Ричард Рамирес превратился для них в нечто вроде Кена, спутника куклы Барби. Глядя на его фотографию, женщины включали воображение, чтобы одеть его по своему вкусу и наделить той жизнью, которая ему подошла бы, повернись их судьбы по-другому. Например, беседуя во время суда с репортером Ассошиэйтед пресс, Бернадетт Бразаль призналась:

— Я так ему сочувствую! Когда я смотрю на него, то вижу красивого парня, который просто взял и разрушил свою жизнь, потому что рядом не нашлось того, кто направлял бы его.

Девушка сообщила, что она 23-летняя студентка Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Рамирес напоминал ей кинозвезду. Еще до суда Бернадетт отправила ему 50 писем и фотографий. Он не ответил ни разу.

Однако Бразаль нашла ответ. По ее словам, главная проблема Рамиреса в том, что он слушает плохую рок-музыку.

Самой необычной из поклонниц Рамиреса стала Синди Хэйден, которая переехала поближе к тюрьме, чтобы навещать любимого дважды в неделю. Она появилась в очень популярном тогда ток-шоу Фила Донахью, чтобы объявить о своей любви во всеуслышание. Кроме того, она заявила, что против убийцы использовались подложные свидетельства и что по некоторым из выдвинутых обвинений он невиновен. Так что же в ней необычного? Дело в том, что Синди Хэйден являлась одной из присяжных на процессе Рамиреса.

Была еще Кристин Ли — очаровательная девушка, которая твердила, что помолвлена с Ночным охотником, хотя в приватных разговорах она признавалась, что это неправда. Она общалась с убийцей, но в реальной жизни встречалась с помощником шерифа.

— У моих родителей куча денег, — рассказывала Кристин. — Он [ее отец] часто ставил мне фингал под глазом, и я шла в школу… Тогда о таком не заявляли, понимаете, о чем я? У тети есть домашнее видео, где мне шесть лет и у меня по синяку под каждым глазом, а когда я ей жаловалась, она такая: «Ой, да заткнись, врунья!» Понимаете, о чем я? Теперь я с ними даже не разговариваю. Просто перестала общаться пару месяцев назад.

Кристин не оспаривала право отца применять насилие, приучая детей к дисциплине. Будь она мальчиком, все было бы правильно. Но дочь — совсем другое дело. В итоге девушка пришла к заключению, что семья приносит только боль, и главной причиной тому был отец.

— Мне казалось, что так нельзя [о том, что отец ее третировал]. Мне было тринадцать, и я обо всем рассказала тете, а она только: «Ну да, как же! Хватит врать». И передала мои слова отцу. В итоге стало только хуже: он двинул мне в лицо.

Сразу после этого я бросила школу, забеременела, а потом решила: надо бежать от этих людей. Я ведь была вроде как отличницей.

А теперь, когда я с Ричардом, я их [родителей] вроде как позорю, и мне это нравится! Понимаете, о чем я?

Обожаю их позорить. У них хорошая работа и куча денег, а я их втаптываю в грязь, и мне это нравится.

Я побывала на всех ток-шоу, кроме «Опры», на некоторых даже по три раза, по два — три. На «Злобе дня» три раза, на «Оборотной стороне»…

Кристин Ли не питает иллюзий в отношении Рамиреса. Она охотно допускает, что Ричард настоящий зверь. И смеется: пусть только попробует ее ударить, охрана тут же схватит его и убьет.

Как ни странно, при всей объективности и честности, в глубине души Кристин, похоже, трудно смириться, что она связалась с настолько опасным человеком.

— Вообще-то, — рассуждает она, — я питаю отвращение к серийным убийцам и никогда не думала о Ричарде как об одном из них. В то же время я рассматриваю его как оружие, тычу им в лицо своим родителям и смеюсь. Понимаете, о чем я?

Даже не верится, что все это на самом деле.

Впервые я увидела его четыре года назад [в 1989 году]. Мой муж был… просто… просто скотиной. Я бросила его и уехала в Калифорнию с двоюродной сестрой. — Кристин была замужем всего год и оставила мужа вскоре после родов. — На следующий день после свадьбы он совершенно изменился. Раньше он был душкой… А как только поженились, стал совершенно другим человеком. Настоящей скотиной. Он меня бил, однажды запустил в меня пепельницей, прямо в лицо, и она раскроила мне голову, просто кошмар. Тогда я, типа, была на первом месяце, но он меня всю беременность бил. Постоянно.

Настоящая скотина. Мы поженились в ноябре. В декабре я забеременела. А родила в августе. А потом с сентября по… какой там месяц, декабрь или ноябрь… следующие три месяца мне пришлось копить деньги, чтобы вернуться в Калифорнию и свалить от него. А потом я переехала поближе к Ричарду и провела с ним четыре года. А теперь мне все говорят: «Да ты просто искала прибежища».

Он [Рамирес] на самом деле был классный, когда я с ним только познакомилась, ну, в первый год. Когда я впервые увидела его по телику, он показался… не знаю… он почему-то показался мне знакомым. Не знаю почему.

Так бывает: знакомишься с человеком и сразу будто сто лет его знаешь, хотя на самом деле ничего подобного. Вот так и у меня с ним было. Не знаю почему.

Я увидела в новостях, что он в тюрьме Сан-Квентин, а до нее от нашего с кузиной дома всего час езды. А потом я встретила подругу, свою подругу из Нью-Джерси. Она тоже сюда приехала. Однажды мы вместе с ней просто пошли туда. Но я-то думала, что только разок взгляну, а ходила четыре года.

Он был на самом деле классный, и мне стало его жалко. Потом я познакомилась с его адвокатами, и один из них говорит мне: «Он невиновен. Он ничего не совершал. Навещайте его и дальше», — объясняла Ли.

На самом деле адвокат знал о виновности Рамиреса. Тот оставил в живых слишком много свидетелей. У защиты могли возникнуть трудности только в том случае, если прокурор попытался бы повесить на Ночного охотника другие дела. Однако, насколько известно, он не только не сделал этого, но даже не собирался.

Многие адвокаты предпочитают, чтобы с насильником работала женщина-юрист либо чтобы в зале суда ежедневно присутствовала его близкая знакомая. Сексуальное насилие не имеет ничего общего с сексуальным желанием. Многие убийцы и насильники, совершив злодеяние, возвращаются домой, к любящим, нежным женщинам, которые понятия не имеют, чем занимается их партнер. И в залах суда бытует убеждение, что обвиняемого в изнасиловании мужчину, которого поддерживает неравнодушная к нему женщина, скорее посчитают невиновным.

— Все говорили, что мое присутствие принесет ему пользу в суде, — продолжала Кристин, — ведь у меня двое детей, а если у человека жена и двое малышей, он наверняка нормальный. Этого-то и хотел его адвокат.

Однажды появились газетчики, меня сфотографировали, и снимок поместили в «Ю-эс-эй тудэй» на второй странице. Мы тогда всего год как познакомились. На следующий день после выхода статьи мне начали беспрерывно названивать со всех телешоу. С телешоу, из журналов и всяких таких мест. С тех пор я только и бегала по разным шоу. Все хотели, чтобы я пришла и рассказала о наших с Ричардом отношениях. И каждый твердил, что мои внешние данные помогают поддерживать интерес к его делу.

Рамиреса осудили, а Кристин продолжала жить по-прежнему. Но реальным мотивом, заставившим ее ввязаться во все это, для нее были отношения со своими родителями: «Я их втаптываю в грязь, и мне это нравится».

— Я кое-что поняла, прочитав вашу книгу, — сказала мне одна дама, когда я раздавал автографы в торговом центре города Юма, штат Аризона. — Дети не железные. Если причинить ребенку боль, рана не заживет, пока кто-нибудь из взрослых не попытается залечить ее.

— Как-то не думал об этом, — соврал я. — Но вы правы. Если врачи или социальные работники протянули бы подрастающему Кену руку помощи, возможно, он не превратился бы в такое чудовище.

— Наверняка, — заявила она. — Странно, что вы не подчеркнули эту мысль в своей книге.

Подобные рассуждения я слышал в Вустере, Чикаго, Вашингтоне и других городах. Иногда от мужчин, иногда от женщин, а то и от нескольких человек сразу. Каждый раз я делал вид, что удивлен, про себя же радовался.

Я не «идейный» писатель, что бы это ни значило. В моих книгах нет ни масштабных тем, ни глубокомысленных посланий, которые можно поместить на обложке какого-нибудь философского издания. Я рассказываю истории, и не важно, вымышленные они или подлинные. Когда сюжет основан на реальных событиях, я стараюсь излагать материал интересно и правдиво, чтобы читателю не пришлось сожалеть о покупке. В то же время, чем дольше я работал над «Хиллсайдским душителем», тем больше меня волновало детство Кена Бьянки. Младенец был рожден юной безалаберной матерью, отдан на усыновление (после череды приемных семей) и воспитан эмоционально неустойчивыми родителями. Всякий раз, когда подрастающий мальчик нуждался в помощи, он ее не получал.

Мне очень хотелось донести до сознания читателей, что Кен Бьянки тоже жертва. Да, он убивал. Да, однажды он рассматривал вопрос о лечении, но отказался него, по-видимому, боясь услышать то, чего не хотел знать. Разумеется, это было осознанное решение уже взрослого человека, отвергнувшего единственное средство, которое могло предотвратить первые убийства. Бьянки им не воспользовался и вскоре уже не мог справиться с яростью, что привело к изнасилованиям и убийствам.

А как же другие страдающие дети? Как же те, кто еще не достиг точки невозврата? Дети, чье будущее еще можно спасти?

Я не хочу сказать, что любовь и психологическое консультирование обязательно направят человека по верному жизненному пути. Это ерунда. Ни один родитель не в состоянии создать такую среду, чтобы впоследствии, став взрослым, ребенок всегда поступал правильно.

Родительская задача проще, и в то же время сложнее. Родитель обязан продемонстрировать разные варианты поведения, чтобы ребенок сумел понять, что такое хорошо и что такое плохо. Мать с отцом не виноваты, если ребенок собьется с пути; настоящая родительская неудача — это когда ребенок не различает добро и зло.

Я говорил об этом со своей женой. Она работала учительницей, любила детей и знала, с какими эмоциональными проблемами им приходится справляться. По мере сил жена старалась помочь одному трудному ребенку, который оказался в ее классе. Иногда у нее получалось, но иногда мальчик не поддавался, и ей так и не удалось выяснить, что с ним в конце концов сталось.

Шли месяцы, годы. Я продолжал писать книги; часть из них была основана на реальных событиях, другие нет. Некоторые задевали читателей за живое и обретали большую популярность; другие продавались хуже, чем я рассчитывал.

Временами я возвращался к проблеме жестокого обращения с детьми и его влияния на последующую жизнь людей, подвергшихся в ранние годы психологическому и/или физическому насилию. Я разговаривал со многими из них, а также с теми взрослыми, которых тиранили собственные дети. Я знакомился с мужчинами и женщинами, страдавшими от истерической диссоциации, которая явилась результатом сильной психологической травмы, нанесенной в возрасте до семи лет. Для состояния, которое обычно называют расщеплением личности, трудное детство является непреложным условием.

И меня не отпускала мысль, что здесь необходимо своевременное вмешательство извне.

Сам я не хотел иметь детей. Нам с моей первой женой Нэнси было хорошо и без них. Она происходила из большой семьи, где хватало «скелетов в шкафу». Детство Нэнси не было безоблачным; будучи старшей из пятерых детей, она уже успела внести свой вклад в воспитание юного поколения. Мы жили насыщенной, полной жизнью, и в конечном счете каждый выбрал свой путь, не пытаясь тянуть за собой другого. Разошлись мы без сожалений, оставшись друзьями. И разумеется, нам и в голову не пришло завести ребенка, чтобы укрепить брак, распавшийся накануне тринадцатой годовщины свадьбы.

Моя вторая жена Лесли была прирожденной матерью и очень хотела детей. Но и со мной она тоже хотела быть, что и доказала, неожиданно переселившись ко мне однажды вечером. Впрочем, я рассчитывал, что у женщины, которая серьезно относится к материнству и с которой я подробно обсудил свои воззрения на этот вопрос, прежде чем завязать мало-мальски глубокие отношения, не должно быть иллюзий насчет детей в этом браке.

Прошло несколько лет, и я по-прежнему был уверен, что мы обойдемся без потомства. Конечно, жена все еще хотела детей, но на словах соглашалась со мной, понимая, что отцовство меня не привлекает. Вот почему я никак не мог ожидать, что в один прекрасный день жена объявит мне, что беременна. Первый триместр отдавал сюрреализмом: я знал о ребенке только со слов жены, плод был еще слишком мал, чтобы произвести заметные изменения в ее фигуре. Зато произошли психологические перемены со мне самом: я начал размышлять о грядущем родительстве и о том, как оно отразится на всех сторонах нашей жизни. И вдруг в конце первого триместра, когда я уже начал предвкушать будущее, о котором прежде не задумывался, у Лесли случился выкидыш.

Мы сдали анализы на фертильность и выяснили, что сперма у меня здоровая и отлично подходит для отцовства, а вот Лесли вряд ли сможет доносить ребенка до конца беременности. Любая беременность, даже такая, которая закончилась для нас столь трагически, была бы почти чудом.

— Думаю, надо усыновлять, — сказала жена.

И тут я вспомнил про Хиллсайдского душителя.

При усыновлении есть несколько вариантов. Можно выбрать ребенка публично или негласно, у себя в стране или за ее пределами. Многие предпочитают международное усыновление, но не учитывают, что такие дети часто становятся сиротами из-за войн и политических катаклизмов. У всех без исключения малышей есть пробелы в семейной истории, сведения о которой могут понадобиться в отдаленном будущем при возникновении медицинских проблем. Многие дети истощены, потому что в разоренных странах приюты не в состоянии снабдить каждого ребенка качественным питанием. Будущие родители нередко считают, что уменьшат риск, взяв грудного младенца. Но существует бесконечное количество неизвестных факторов, к тому же цена усыновления варьируется от двадцати пяти тысяч долларов до шестизначных сумм. Хуже того: несмотря на искренний альтруизм основной массы международных усыновителей, часть из них старается выбрать ребенка того же расового и этнического происхождения, что и родители. То есть детей принимают в семью, исходя из предрассудков, а не разумных предпосылок.

Частное усыновление[13], казалось бы, предоставляет отличный шанс спрогнозировать желаемый цвет кожи, наследственность и даже умственные способности и прочие факторы, имеющие значение для родителей. Такое усыновление обычно осуществляется через адвоката, хотя некоторые агентства тоже предлагают подобную услугу. Иногда приемные родители знакомятся с биологической матерью; в других случаях им предоставляют полный отчет о происхождении, генетических заболеваниях, состоянии здоровья и даже результатах теста на интеллектуальное развитие биологических родителей. Идея заключается в том, чтобы купить идеального, в представлении приемной семьи, ребенка. А правда в том, что эти малыши столь же непредсказуемы, как и дети неизвестного происхождения. Серьезный генетический сбой может произойти даже у «отборных» родителей, и наоборот, у матери с нежелательными особенностями иногда появляется дитя, чьи интеллектуальные способности и эмоциональная устойчивость намного выше, чем у приемной семьи.

Мы с Лесли обратились в наше местное окружное агентство и попросили ребенка с особыми потребностями — такого, от которого большинство откажется. Единственным критерием было отсутствие у него серьезных отклонений, которые требуют пожизненного специального ухода. В то время нам было уже под пятьдесят, и мы считали, что ответственность за больного малыша может взять на себя лишь пара на поколение моложе нас. А все остальное нас не пугало.

Обращение в государственное агентство по усыновлению оказалось совершенно оправданным. Стоимость минимальна, издержки после завершения процедуры компенсируются. Каждый ребенок обслуживается по программе государственной бесплатной медицинской помощи; и детям, и родителям доступны разнообразные службы психологического консультирования. Мы также получаем всю информацию по медицинской и семейной истории ребенка, которая имеется в распоряжении окружного агентства. Наша задача лишь в том, чтобы создать для малыша благоприятную среду.

Мы дали согласие на усыновление троих детей, хотя собирались начать с одного. Кроме того, мы согласились принять в семью ребенка, от которого действительно отказались все остальные.

Дети, которых деликатно называют «особыми», подразделяются на несколько категорий. Чаще всего пишут о малышах с синдромом приобретенного иммунодефицита, рожденных от ВИЧ-инфицированных матерей и заразившихся еще в утробе. (Не у всех детей ВИЧ-инфицированных матерей есть СПИД.) Их матери умерли или настолько больны, что не в состоянии заботиться о ребенке, а иногда им приходится отказываться от младенца из-за неподходящих жилищных условий или неуверенности в своих силах. Никто не знает, сколько проживет такой ребенок, но маловероятно, что он дотянет до подросткового возраста.

Некоторые родители сознательно усыновляют младенца со смертельным заболеванием. Они стараются радоваться жизни, пусть даже недолгой. Однако большинство людей стремятся взять ребенка, который их переживет.

Еще одна категория «нежелательных» детей — те, кто страдает серьезными церебральными нарушениями (поражением головного мозга), требующими нахождения в специальном учреждении. Часто такие врожденные нарушения являются следствием родительского алкоголизма и / или наркомании.

Следующая категория — дети с дефектами развития, физическими или интеллектуальными. Они зачастую кажутся непривлекательными и нуждаются в особом уходе: например, придется приспосабливать жилище под инвалидную коляску или отдавать ребенка в спецшколу. В любом случае такие дети представляют собой «проблему», решать которую многие приемные родители не готовы.

Затем следуют дети с тяжелым прошлым. Это мальчики и девочки, пережившие сексуальное насилие, страдающие от посттравматического стресса из-за неожиданной гибели родителя у них на глазах (в результате убийства, несчастного случая, смертельного приступа болезни) или имеющие иные психологические проблемы вследствие ненадлежащего обращения. Некоторые принимают в штыки любого взрослого, прежде чем научатся правильно себя вести в безопасной среде, и приемным родителям следует принять такую реакцию и уметь с ней справляться. Другие просто нуждаются в психологическом консультировании, часто на протяжении долгих лет, прежде чем они смогут вести здоровую полноценную жизнь. У всех этих детей есть шанс на прекрасное будущее, но они требуют от новой семьи дополнительной работы. Таким ребенком был и Кен Бьянки.

Наконец, есть дети, вся «особость» которых состоит в предвзятом отношении общества. Например, когда мы усыновляли нашего первого ребенка, всех чернокожих мальчиков, включая совершенно здоровых и очень смышленых, в агентстве относили к категории «особых». А все потому, что среди приемных родителей нашего округа существовало предубеждение, будто все они (но не чернокожие девочки и не латиноамериканские дети) впоследствии присоединяются к молодежным бандам. При этом усыновители из соседнего округа знали, что это полная ерунда. Зато там не сомневались, что потомки латиноамериканцев, особенно с примесью черной крови, поголовно становятся бандитами с ножами за пазухой.

Предвзятость в мире усыновителей не подчиняется никакой логике. В итоге я стал шутить, что с переездом в Аризону придется заново учиться ненавидеть. В Кливленде, где я жил раньше, от меня ждали ненависти к черным и любви к мексиканцам и индейцам. Затем я переехал в город Тусон на юге Аризоны. Здесь следовало обожать черных, ненавидеть мексиканцев и хорошо относиться к индейцам. В конце концов я обосновался на севере штата, во Флагстаффе, где предписывалось любить черных и мексиканцев, но ненавидеть индейцев. Вопреки местным правилам, я ко всем относился одинаково, хотя куда легче было бы разделить общие предрассудки.

В число детей с «особыми потребностями» в нашем округе включают и тех абсолютно нормальных малышей, которых можно взять только вместе с братьями или сестрами в одну приемную семью, а также всех ребят старше трех лет.

Мы с Лесли дали согласие на усыновление ребенка с особыми потребностями, после чего в течение года социальные работники оценивали и проверяли нас, чтобы удостовериться: мы понимаем, с чем можем столкнуться, и готовы справляться с трудностями. Наконец нам разрешили приступить к выбору.

Рахима мы присмотрели по его личному делу. Есть много способов выбрать приемного ребенка. Некоторые государственные и частные агентства доходят до того, что устраивают совместные вечеринки, где взрослые могут поиграть с детьми, а самые удачливые — уехать домой уже с приемышем. Ни дать ни взять раздача щенков, которые организуют в торговых центрах приюты для животных. Страдания детей, оставшихся без внимания, невозможно себе вообразить, но они наверняка способны привести к пожизненному ощущению собственной ущербности. Возможно, именно такие страдания испытал Кен Бьянки сразу после появления на свет, когда его перебрасывали из дома в дом, не давая ни к кому привязаться.

Рахим побывал по меньшей мере на одной из таких вечеринок «для будущих родителей». Кроме того, он несколько раз гостил в семьях, интересовавшихся его усыновлением. У некоторых пар Рахим бывал так часто, что уже начинал считать их мамой и папой, всякий раз веря, что это «навсегда».

Временные опекуны мальчика, казалось, хотели отделить каждую следующую пару возможных усыновителей от предыдущей, меняя Рахиму имя. Насколько мы знаем, его по очереди звали Робином, Майклом и Мэттью. И тем не менее потенциальные родители снова и снова отвергали Рахима под любым именем. Он ни разу не прошел негласного, однако совершенно очевидного «теста на умиление».

Особенно удручает здесь смена имени. Ведь оно не только служило единственной константой в жизни мальчика, но и красноречивее всяких слов говорило о его происхождении и предназначении. В исламе Рахим — одно из 99 имен Аллаха; по-арабски оно означает «милостивый» и «благословленный Богом».

Возможно, отказы были обусловлены семейной историей Рахима. Плод межрасового союза с преобладанием негритянской крови, он с рождения страдал зависимостью от восьми видов наркотиков. Его биологическая мать не хотела ребенка и подписала отказ прямо в роддоме. Через полгода ее убили, скорее всего из-за сорвавшейся сделки с наркотиками. Биологический отец мальчика умер от передозировки.

Чтобы вылечить Рахима от врожденной наркозависимости и выписать из больницы, ушло полгода, после чего он попал в программу опеки младенцев, которую вела группа католических монахинь. Малыш не говорил, хотя мог издавать звуки, и проблемы с речью не исчезли, когда его отдали в патронатную семью постоянного пребывания для детей с особыми потребностями. Прежде чем он стал нашим сыном, его тринадцать раз пытались отдать на усыновление, однако считалось, что мальчика никто не возьмет. За плечами у него была врожденная наркозависимость, а психологическое тестирование, проведенное накануне его двухлетия, выявило задержку развития и отсутствие речи. В патронатной семье заботились именно о таких детях, и среди прочих там воспитывался мальчик-аутист, которому на момент знакомства с Рахимом было 17 лет.

Рахиму предстояло пройти программу, с помощью которой отсталых детей готовят к взрослой жизни, обучая несложным профессиям вроде мойщика посуды или уборщика. В стране существует сеть ресторанов «Деннис», куда нанимают таких людей, чтобы помочь им приносить пользу обществу, а взамен получают надежных, безотказных сотрудников на низкооплачиваемые должности. Их также берут уборщиками в нашу окружную больницу. Предполагалось, что однажды Рахим пополнит ряды честных и полезных обществу граждан, которые никогда не поступят в колледж, довольствуясь в лучшем случае профтехучилищем с облегченной учебной программой.

Когда мы с женой просмотрели личное дело чернокожего (мы сами белые) немого мальчика с задержкой развития, родившегося с зависимостью от восьми видов наркотиков, первым нашим побуждением было сразу сказать: берем! С фотографии на нас смотрел хорошенький трехлетний карапуз, в глазах которого светилось любопытство. Снимок противоречил личному делу, и мы усомнились в наличии настоящей задержки развития. Впрочем, это не имело значения. Рахиму были нужны родители. Нам был нужен ребенок. Какая бы жизнь ни ждала нас в будущем, мы встретим ее все вместе.

В ту минуту, сидя в кабинете социального работника, я был уверен, что никогда не научусь любить детей. Однако я знал, что Лесли заочно уже обожает нашего сына. А еще я знал, что всегда буду заботиться о нем. Он никогда не узнает, что я его не любил. Он не узнает, что я просто старался залечить его раны и обеспечить ему ту жизнь, которой он достоин. Я дам ему все, в чем он нуждается, ни на минуту не забывая о ранних годах Кена Бьянки, насущными потребностями которого так часто пренебрегали.

А потом мы познакомились с Рахимом. Первая встреча началась в «Макдоналдсе», потом мы отправились в местный детский музей, где малыш играл с гигантским строительным конструктором. Нам дали всего пару часов, прежде чем социальный работник должна была отвести его обратно в патронатную семью.

— Своди-ка его в туалет, — сказала Лесли, когда подошел срок возвращения соцработника, и я тут же запаниковал.

Я в жизни не водил в туалет маленьких детей. Мне ни разу не приходилось менять подгузники и вообще иметь дело с трехлетним мальчиком с задержкой развития и отсутствием речи, которому, вероятно, нужно «кое-куда». Теоретически я знал, как все это происходит, вот только плохо понимал, что делать.

К счастью, Рахим оказался опытнее меня. Он уже давно обходился без подгузников. Я направил его к писсуару, которые в детском музее подходят по высоте для самых маленьких. Он подошел, сполоснул в писсуаре руки, спустил воду и гордо воззрился на меня. Я потащил Рахима к раковине, вымыл ему руки с мылом, высушил и отвел его назад к Лесли. О случившемся я ей рассказал, только когда мальчик ушел с соцработником. Жена лишь вздохнула:

— Надеюсь, сиденье у нее в машине отмоется.

Во второе посещение, пару дней спустя, мы забрали Рахима из дома, где он жил с патронатной семьей, съездили в торговый центр, а потом отвезли мальчика обратно. Но еще перед выездом я попросил опекунов предварительно сводить его в туалет, что они и сделали. Проблема была решена.

В третий раз мы забрали мальчика к себе на ночь. У него была пижама-комбинезон с разрезом сзади для естественных надобностей. Я подоткнул ему одеяльце в кроватке, поцеловал на ночь и понял, что моя жизнь уже никогда не будет прежней. С утра мы повели его в кафе, и тут чаша впечатлений Рахима окончательно переполнилась, и он расплакался. Слезы текли у него по щечкам, но с губ не слетело ни единого слова. Я обнял его, поцеловал в макушку и, тоже прослезившись, шепнул:

— Я люблю тебя, Рахим.

Это были не просто слова. Я провел с малышом всего три дня — и он мне уже был не чужой. Рахим стал моим сыном.

Усыновление прошло без проблем, и вскоре мы поняли, что Рахим вовсе не немой. Психолог, поставивший диагноз, то ли ошибся, то ли был полным идиотом. Рахим умел говорить, но при этом ему хватило ума понять: люди не ждут от него слов и вполне довольны, когда он объясняется мычанием и жестами. Вот он и стал делать то, чего от него хотели. Но как только мы с Лесли попросили его изъясняться словами, малыш быстро начал разговаривать и доказал, что на редкость умен: по результатам тестов на интеллектуальное развитие он шел впереди всего класса.

Я решил, что теперь все наладится. Рахим рос и развивался на глазах. От детских сериалов «Барни» и «Могучие рейнджеры» он перешел к комиксам с короткими репликами, а затем и к обычным книгам, которые иногда читал сам, а иногда ему читали мы.

В это время я получил от Кена Бьянки довольно странное письмо. Он узнал, что я беседовал с Вероникой Комптон, которая звонила мне из тюрьмы, как обычно, за счет вызываемого абонента. Кену тоже разрешалось звонить, однако он предпочел написать. В его послании говорилось, что в тюрьме он прошел юридическую подготовку и рассматривает возможность подать на меня в суд по неким туманным причинам, которые вроде бы имели отношение к моему разговору с Вероникой.

Как выяснилось впоследствии, существует целая меж-тюремная субкультура: самые известные серийные убийцы, по-видимому, делятся друг с другом информацией как напрямую, так и с помощью своих подруг по переписке. Попав в тюрьму, Вероника общалась не с одним из таких убийц, хотя эту информацию невозможно подтвердить. Сама Комптон отрицала всякую связь с подобными кругами и ко времени нашего разговора была уже совсем не той женщиной, которую некогда осудили за покушение на убийство с целью освободить Бьянки. Впрочем, в силу своей нестабильной психики серийные убийцы иногда верят в то, чего на самом деле не случалось.

Как бы то ни было, я ответил Кену письмом о своем сыне и рассказал о том, как пришел к выводу, что дети могут погибнуть без поддержки взрослых. Если мы хотим обеспечить ребенку безопасную и благополучную жизнь, надо вылечить его травмы, как явные, так и скрытые.

К этому времени мы уже усыновили близнецов, которым «повезло» чуть больше. Это были «кокаиновые дети», родившиеся на два с половиной месяца раньше срока у матери-наркоманки; потенциальные усыновители отказывались от них двадцать раз. Везение заключалось в том, что на момент усыновления — когда мы их взяли, мальчикам не было и двух лет, — дети были слишком маленькие и не понимали смысла отказов. Они попали к нам из патронатной семьи и ничего не помнили о своей прежней жизни.

Рахим тем временем дорос до пятого класса и стал меняться — так неуловимо, что этого никто не заметил. Он начал безостановочно болтать — иногда к месту, иногда нет (например, на уроках или в воскресной школе). Он уверял, что может и помолчать, но не мог остановиться. Поскольку голос у него довольно тихий, мальчик явно не пытался бунтовать или привлечь к себе внимание. Он просто говорил и говорил, не в силах закрыть рот.

Через несколько часов его начинало заносить. То он становился величайшим баскетболистом своей эпохи. То тратил миллионы, заработанные в профессиональном спорте. Он часто рассуждал о своих детских мечтах, но при этом доходил до крайностей. В беседах ведущая роль всегда принадлежала ему. Он никому не давал и слова вставить. Похоже, Рахиму было необходимо находиться в центре внимания.

Иной раз в его болтовне проскальзывала злоба. Вспоминая давнишние инциденты в школе или на детской площадке, Рахим все больше раздражался, снова и снова мусоля мелкие обиды, и наконец совершенно выходил из себя: огрызался на тех, кто пытался его урезонить, раскидывал вещи или в ярости колотил кулаками по кровати.

Первый психолог, к которому мы обратились, посоветовал отправить Рахима на занятия по управлению гневом. Кроме того, врач заподозрил гипогликемию, чего мы и сами боялись. Мы решительно ограничили потребление сахара и внимательно следили за питанием сына. Ему как будто стало лучше, хотя по-прежнему бывали дни, когда за приступами «тарахтенья», как это у нас называлось, следовали вспышки маниакального возбуждения или гнева.

Психолог решил, что Рахим, которому уже исполнилось тринадцать, должен учиться самоконтролю по «методу баскетбольной команды»: мальчик действительно увлекался этим видом спорта, а психологу нравились спортивные метафоры. Врач предложил Рахиму набрать «команду» людей, с которыми можно поговорить по душам: директор школы, любимый учитель, тренер, рассудительный друг, мы с Лесли и так далее. И если мальчик не сможет совладать с эмоциями, ему надо было обратиться к тому члену своей «команды», который лучше подходит в данной ситуации. Общими усилиями Рахим и его «команда» сумеют справиться с пограничными состояниями.

Идея была отличная — пока Рахим не набросился на меня с кухонным ножом.

В тот день очередное «тарахтенье» усугублялось множеством мелких бед. Рахим плохо спал. Из-за баскетбольной тренировки он не успел вовремя поесть, и поздний ужин подстегнул гипогликемию. А еще сын лишился любимого CD-плеера: его украл мальчик, которого Рахим прежде считал своим другом.

Потеря плеера представлялась не самой главной проблемой. Это недорогое устройство Рахим, скопив денег, сам приобрел в магазине уцененных товаров. Я обещал купить ему другой, но только в конце недели. У меня было много работы, я очень уставал и не мог отвезти его в магазин раньше четверга или пятницы. Но к выходным он обязательно получит новый плеер.

До вечера все было прекрасно. Я долго работал и поздно сел ужинать. Рахим устроился рядом, болтал со мной и вдруг потребовал купить ему плеер.

— Он нужен мне прямо сейчас! — твердо заявил сын.

— Знаю, — ответил я. — Плохо, что старый украли, еще хуже, что вором оказался друг. Я постараюсь выбраться в магазин в четверг, во всяком случае не позднее пятницы.

— А я хочу сейчас! — повторил Рахим, начиная раздражаться.

— Послушай, — возразил я, — уже без четверти десять, и все магазины, которые еще открыты, успеют закрыться.

— Поехали в «Таргет»[14] прямо сейчас!

Даже язык тела Рахима говорил о крайнем гневе: кулаки сжались, плечи напряглись.

— «Таргет» уже закрывается, — ответил я, удивленный.

Мы никогда ничего там не покупали, ближайший супермаркет сети находился почти в получасе езды от нашего дома. Наверное, Рахим видел рекламу магазина в воскресной газете, но сам он там ни разу не бывал.

Парень кипятился все сильнее, хотя я напомнил ему о нашей договоренности.

— Понимаю, ты расстроен, — сказал я, — но потерпи всего несколько дней, как мы и условились. Сегодня уже поздно…

— А я хочу сейчас! — заорал Рахим, хватил со стола нож и кинулся на меня.

Все произошло внезапно, и результат был непредсказуем, поскольку я уже несколько лет как забросил занятия единоборствами. Я схватил сына за запястье, обезоружил и решил, что теперь он успокоится.

Явно смутившись, Рахим убежал в свою комнату. Мы с женой позвонили одной знакомой — профессиональному психологу-консультанту, которая возглавляла психиатрическую клинику по соседству. Она объяснила, что ни в коем случае нельзя просто забыть об этом инциденте. Если сын снова попытается напасть, надо позвонить в полицию и отправить его в детское психиатрическое отделение нашей университетской больницы. Кроме того, психолог велела нам втолковать это Рахиму, чтобы он постарался взять себя в руки.

— Надеюсь, такого больше не случится, — сказала она, — но вы должны предупредить его о последствиях подобного поведения. А если вспышка все-таки повторится, последуйте моему совету.

Рахим вернулся в столовую; он явно успокоился. Я предложил ему лечь спать, поскольку было уже поздно, а завтра мы посмотрим, удастся ли выкроить время до выходных. И тогда он снова набросился на меня.

Я прижал Рахима к полу и спокойно говорил с ним. Лесли набрала 911 и объяснила ситуацию. Ее спросили, принимает ли он какие-то лекарства, и она ответила, что не принимает. Она назвала имя психотерапевта, и через несколько минут к нам прибыли два офицера полиции.

Пока мы ждали, я объяснил Рахиму, что мы его любим, но не позволим причинять нам боль. Сейчас он поедет в больницу. Его отвезут полицейские, но я поеду за ними. Я по-прежнему продолжал крепко держать сына.

Полицейские оказались просто замечательными. Они сообщили Рахиму, что отвезут его в больницу. Наручники ему не надевали и не хватали его за руки. Пока он ведет себя спокойно, объяснили офицеры, все будет хорошо. К счастью, мальчик послушался их, и я поехал за полицейским автомобилем. Сына повезли не в университетскую больницу: офицеры были обязаны доставить его в ближайший пункт оказания экстренной помощи, который находился в окружной больнице, прекрасном лечебном учреждении — несколькими годами ранее тамошние врачи спасли жизнь Лесли, у которой обнаружилась доброкачественная опухоль мозга. Я был рад, что мы попали именно сюда, потому что доверял здешним специалистам.

Медсестра пункта экстренной помощи занялась первичным обследованием. Рахиму сделали биохимический анализ крови: в первую очередь врачи опасались гипогликемической реакции. Мальчику дали выпить яблочного сока, чтобы повысить уровень сахара в крови. Когда полицейские уедут, объяснили нам, пациента поместят в особую закрытую палату.

Пока делали анализы и готовили перевод на отделение, медсестра предложила нам с Рахимом посидеть там; дверь не будет заперта. Если же сын не захочет, чтобы я находился рядом, я могу остаться снаружи и наблюдать за ним через окно, но в этом случае дверь запрут. Я могу понадобиться, если ему потребуется выйти в туалет или он захочет, чтобы персонал открыл дверь. Из соображений безопасности дверь с обеих сторон открывалась только с помощью ключа.

Рахим злился на меня за то, что я отправил его сюда. Ему казалось, что достаточно было бы немного отдохнуть перед школой. Он даже не помнил, как напал на меня, хотя говорил об этом с перевозившими его полицейскими. Сын велел мне выйти из палаты, после чего дверь заперли, а он улегся на кушетку и уставился в стену.

Не прошло и часа, как Рахиму понадобилось в туалет. Кроме того, он попросил меня посидеть с ним в палате. Дверь была открыта, и я оставался рядом с сыном, пока невыспавшийся психиатр-интерн наконец не выкроил минутку, чтобы поговорить с нами и просмотреть анализы. Затем врач предложил перевести пациента в больницу для подростков, находившуюся в получасе езды. Чтобы выяснить, что происходит с Рахимом, предстояло провести серию медицинских анализов и психологических тестов.

Домой я вернулся совершенно вымотанный. Лесли встретила меня у двери, и когда мы обнялись, я не сдержался и расплакался. Я испытывал ужас и одновременно облегчение. Однако медицинский персонал обоих учреждений каким-то образом сумел убедить меня, что с мальчиком все будет в порядке.

Первые два-три дня ничего не решили. Рахим уверял врачей, что не сделал ничего плохого и проблем у него нет. Это я ни с того ни с сего набросился на него. Я сам виноват, а он только рад, что его увезли из дома.

А потом вернулась болтливость. Следующие два дня Рахим пребывал в постоянном возбуждении, временами впадая в ярость. Но ему, к нашему огромному облегчению, наконец поставили диагноз.

Рахим страдал так называемым биполярным расстройством второго типа с быстрой сменой циклов. Несмотря на название, это заболевание имеет мало общего с тем, что сейчас называют биполярным расстройством первого типа, а раньше именовали маниакально-депрессивным психозом. При традиционном биполярном расстройстве один цикл сменяется другим через долгое время. Некоторые больные переходят от нормального к депрессивному состоянию и обратно; другие — от нормального к маниакальному; у третьих нормальное состояние может сменяться как маниакальным, так и депрессивным. Но цикл всегда продолжается несколько дней.

При расстройстве с быстрой сменой циклов состояние «скачет» ежедневно и даже ежечасно. Некоторые психиатры сомневаются в обоснованности данного диагноза, однако медицинский персонал психиатрических клиник и отделений знаком с ним по опыту. К счастью, расстройство поддается лечению. Рахиму прописали препарат зипрекса, который следовало принимать по пять миллиграммов один раз в день. Лекарство обеспечивало ему полный контроль над собой; оно не притупляло чувства, не оказывало нездорового влияния на личность, чем грешат некоторые психотропные препараты. Наш сын ничем не будет отличаться от окружающих. Он сможет вступить в брак, воспитывать детей и выбрать любую карьеру. А главное, лекарство даст ему власть над собственными эмоциями, которая доступна большинству людей.

Помимо этого, Рахим посещал консультации психолога. С ним занималась Андреа Омерца — миниатюрная женщина с восхитительным чувством юмора, десять лет проработавшая в закрытых детских психиатрических отделениях и лечившая подростков с похожими заболеваниями. Она была не понаслышке знакома с трудностями: ей нередко приходилось во время приступов собственноручно усаживать в специальное кресло, ограничивающее свободу движения, юных пациентов размером с Рахима (который в тринадцать лет вымахал до метра восьмидесяти). Одно только это сразу заставило нашего сына зауважать ее. Но главное — Андреа гордилась тем, что помогала страдающим детям учиться различать добро и зло и справляться с подростковыми проблемами при контролируемом заболевании.

Мы узнали, что расстройство Рахима — генетическое. Им страдала биологическая мать мальчика, очевидно пытавшаяся самостоятельно избавиться от этого бремени с помощью наркотиков и алкоголя. Рахим рискует передать этот недуг и своим детям, но когда он будет готов к браку, они с женой смогут либо прибегнуть к усыновлению, либо с самого рождения сотрудничать с врачами, чтобы обеспечить малышам надлежащее лечение и с раннего возраста научить справляться с эмоциональными проблемами, обусловленными биохимическими процессами в организме. Без психологического консультирования и лекарственной терапии, без быстрого и безопасного купирования приступов возбуждения Рахиму грозили травмы или даже гибель. Его невинными жертвами могли стать учитель, другой ребенок или случайный прохожий, который вздумал бы его отчитать. Или же мальчик обратил бы ярость на самого себя, вплоть до смертельного исхода.

Какое-то время все шло нормально. Однако мы не учли, что Рахим быстро растет. С момента постановки диагноза он прибавил в росте и весе, да еще добавился гормональный всплеск. А ежедневная доза зипрексы по-прежнему составляла пять миллиграммов.

Он пережил вторую насильственную госпитализацию, хотя на этот раз нападение только планировалось.

— Как думаешь, зачем ты здесь? — спросила его дежурный интерн в пункте оказания экстренной помощи больницы для детей и подростков «Рэйнбоу».

— Я пробуду здесь пару часов и вернусь домой, — довольно спокойно ответил Рахим. Я стоял в дверях, о чем ему было хорошо известно. — Но я не буду жить с этим ублюдком. Заберу свои вещи и перееду к другу.

— А что ты собираешься делать потом?

— Вернусь и убью его.

— А план у тебя есть? — спросила интерн. Ни выражение ее лица, ни тон голоса не указывали на то, что обсуждается нечто из ряда вон выходящее.

— О да, план есть! Но я вам не скажу, потому что вы передадите ему, он сообщит в полицию… — Пауза, горестный вздох. Затем сын чуть печально добавил: — А они мне не дадут.

Врач улыбнулась, вышла вместе со мной из палаты и сказала:

— В клинику «Лорелвуд».

Рахима перевели в психиатрическую лечебницу для подростков, где назначили новое лечение наряду с интенсивным консультированием. Дозу зипрексы увеличили до 20 миллиграммов в день и добавили препарат концерта, чтобы прояснить мысли. Когда через неделю Рахима выписали, я вновь обрел сына. Он радостно болтал, с удовольствием заглянул в «Макдоналдс», мечтал поскорее вернуться в школу, хотел рисовать, писать, читать и был счастлив снова оказаться дома, вместе со мной.

Не избежали мы и третьей принудительной госпитализации, на этот раз совсем недолгой. Мы отвезли Рахима в клинику после необычной вспышки ярости и попытки выскочить из машины прямо посреди дороги. Сын кричал:

— Я тебя ненавижу! Я всегда тебя ненавидел, и Лесли тоже, и близнецов. Ты меня просто не слышишь!

Так что теперь по утрам он принимает концерту, пять миллиграммов зипрексы и 300 миллиграммов лития, те же дозы лития и зипрексы днем и 20 миллиграммов зипрексы — вечером. Одновременно мы работаем над тем, чтобы Рахима приняли в специализированную школу, персонал которой работает с одаренными детьми с генетическими заболеваниями. Там знают подход к биполярным детям вроде Рахима, у которых крайняя незрелость и необычайная проницательность сочетаются с трудностями во взаимодействии с окружающими.

К нашему великому сожалению, Рахим отказался от сеансов с Андреа. Теперь он участник местной программы, которая призвана объединить все аспекты лечения и поддержки как родителей, так и ребенка. Мы живем сегодняшним днем, и хотя подспудное напряжение нас не покидает, но и надежда тоже остается.

Разумеется, не исключено, что однажды Рахим угодит в закрытую лечебницу, где его просто изолируют от общества, не разбираясь в причинах его состояния. Как предупредил нас психиатр, именно такая судьба ожидает сына, если он, став взрослым, бросит принимать препараты. Но стабильность, которой Рахим уже достиг, и коррекция лечения по мере физического взросления позволяет нам надеяться, что он примет свою болезнь как данность, будет продолжать прием лекарств и сможет сполна наслаждаться жизнью.

В настоящий момент, благодаря пережитому испугу и той помощи, которую мы получили, Рахим ведет активную религиозную, спортивную и социальную жизнь, в качестве волонтера помогает рабочим сцены в местном театре. Рахим симпатичный, вежливый и всеми уважаемый парень. Проблемы, с которыми мы сейчас сталкиваемся, — а их немало — в основном обусловлены трудностями общения с ранимым юношей. Такое знакомо родителям любого подростка. Это нормально и со временем проходит. Если Рахим и ведет себя неправильно, то лишь в силу юношеской наивности и незрелости, хотя выглядит он гораздо старше своего возраста.

Его генетическое заболевание, мы надеемся, поддается контролю. И хотя я не смогу принимать решения за сына, когда он станет взрослым, у меня есть еще года четыре, прежде чем он получит законное право жить отдельно. И это время я потрачу на то, чтобы помочь ему понять себя и научиться контролировать поведение. Даже если Рахим сделает неверный выбор, я буду знать, что моей вины здесь нет. Мне лишь будет очень горько. Но если я не сумею внушить ему ответственность за собственные поступки, — вот тогда я потерплю неудачу.

И в глубине души я всегда буду знать: мы протянули Рахиму руку помощи и продолжаем ему помогать. Если бы в свое время такую помощь получили Кен Бьянки и огромное множество других молодых людей!..

В какой-то степени я рассматриваю Рахима как наследство, завещанное мне «Хиллсайдским душителем». Конечно, мой сын жертва генетики, а Кен Бьянки — нет. Душевные травмы Бьянки вытекали из внешних обстоятельств, и срыв можно было предотвратить, если бы медики-профессионалы, распознав проблемы ребенка, не махнули на него рукой. И хотя дети вроде Рахима способны на насилие, необходимо помочь им преодолеть обстоятельства, которые с рождения сделали их жертвами. Если бы мы не усыновили Рахима, если бы не ждали от него большего, чем те, кто занимался с ним до трех лет, — возможно, он тоже превратился бы в заблудшую овцу наподобие Хиллсайдского душителя, одновременно и жертву, и мучителя.

Мысль об этом неотступно преследует меня. Надеюсь, мои читатели поймут, насколько хрупки дети. Проблемы первых лет жизни могут иметь долгосрочные последствия. Недостаток ласки, жестокое обращение и / или равнодушие, отсутствие своего дома, семейные неурядицы, когда даже любящие родители не умеют правильно воспитывать детей, и многие другие испытания наносят юной душе незаживающие раны. И надо стараться излечить их как можно раньше.

Рахим, как и Кен Бьянки, был усыновлен. Оба мальчика не избежали трудностей с принятием в семью. Обоих с раннего возраста наблюдали социальные работники и медики. Оба в юном возрасте имели поведенческие проблемы. Однако нашлись люди (приемные родители, врачи, психологи и учителя), которые протянули Рахиму руку помощи. И каждый раз, когда в жизни проблемного ребенка появляются такие люди, появляется и надежда.

От всех приемных детей в прошлом отказывались. Начать с того, что их покинули биологические родители: из-за гибели, болезни, нарушения закона, нежелания или неспособности заботиться о ребенке и по тысяче других причин, которые у взрослых считаются вескими.

Ребенок не понимает разницу между зависящими и не зависящими от нас обстоятельствами. Так, например, дети разведенных родителей верят, что если бы они вели себя по-другому, то могли бы волшебным образом восстановить ту семью, в которой когда-то появились на свет. Сыну или дочке не верится, что к разводу приводят исключительно противоречия между родителями. Точно так же они не сознают, что раздельная жизнь папы с мамой ничуть не уменьшает любви каждого из них к ребенку, пусть и на расстоянии. Развод может даже облегчить ребенку жизнь в зависимости от того, какими были прежде взаимоотношения родителей и внутрисемейная атмосфера.

Усыновление поднимает и похожие, и более сложные вопросы. Родители Рахима умерли, их пристрастие к наркотикам и разгульной жизни оказалось сильнее любви к малышу, которого они произвели на свет. Рахим не мог отменить эту реальность, как не мог заставить свою мать отказаться от наркотиков во время беременности. И хотя ему не запомнилось время, проведенное в патронатной семье, осталась смутная боль отказов, подробностей которых он не знает. Ныне все это сказывается в его каждодневном взаимодействии с друзьями, учителями, а потом проявится на рабочем месте и в отношениях с женщиной, с которой он пожелает связать жизнь.

Но с момента усыновления у Рахима были солидарные друг с другом родители, а также психологи-консультанты. Он учится понимать, что попросить содействия в трудную минуту — это нормально. Что принимать помощь от окружающих — не стыдно. И что внутренних демонов, которые могут причинить много страданий любому из нас, можно подавить, что любви, радости, покоя и счастья в жизни гораздо больше, чем гнева и боли.

Кен Бьянки, Хиллсайдский душитель, научил меня, что каждый должен помогать нашим страдающим детям, хотя судьбе и Господу пришлось пару раз как следует встряхнуть меня, пока я не понял, что этот «каждый» — я сам.

В свою очередь, Рахим показал мне, как я ошибался, думая, будто не смогу полюбить ребенка. Теперь я вижу, что помогает именно безусловная любовь, вне зависимости от обстоятельств и мнения окружающих. Благодаря сыну я не только познакомился с жестокостью, которая прячется внутри даже самого нежно любимого проблемного подростка, но и воочию убедился, что лечение вполне реально, что можно обратиться за профессиональной поддержкой специалистов и помочь ребенку превратиться в нормального взрослого. Бывают моменты ярости, сомнения в собственных силах, но если собраться всем миром, то жутких историй, происходивших со многими детьми в прошлом, удастся избежать. Даже Рахим, столкнувшийся с наследственной болезнью, знает, что ее можно контролировать, все равно как проблемы с щитовидной железой или диабет в легкой форме, которые не лишают людей долгой жизни, благополучия и успеха в любой избранной профессии.

Можно ли было помочь Кену Бьянки, ныне уже перевалившему за середину жизни, если бы окружающие протянули ему руку помощи? Как знать. Ведь даже получив помощь, он все равно мог выбрать насилие в качестве способа справиться с непреодолимым гневом. В жизни нет никаких гарантий, но если мы, взрослые, не протянем детям руку, то не останется и надежды.

Каков же конец этой истории? Для кого-то — родителей, детей и близких жертв — это жизнь, полная боли, едва затянувшаяся рана, которую легко разбередить знакомой песней, фотографией или мыслью о том, как все могло бы обернуться.

Сын Кена Бьянки также входит в число его потенциальных жертв. Когда я в последний раз общался с мальчиком, он был чуть старше Рахима к моменту усыновления. Я сидел за кухонным столом, держа Шона на коленях; перед ним стояла тарелка зеленой фасоли с кленовым сиропом. Малыш играл с липкими стручками, выстраивая из них поезд. А когда почувствовал минутную усталость, потер ладошкой голову, оставив на волосах гадкую кляксу, знакомую всем родителям, чьи дети любят поиграть с едой.

И отец, и мать обожали Шона. А еще он был очень похож на маленького Кена.

Знает ли мальчик, кто его папа? Понятия не имею. Я много лет не встречался с его матерью: вряд ли ей хочется видеть человека, который напомнит ей о месяцах ада, когда ее возлюбленный внезапно превратился в маньяка, насильника и душителя.

Будет ли сын Бьянки бояться себя самого? Надеюсь, что нет. Шеф Мэнган, который после выхода на пенсию продолжает возглавлять полицейское управление в Спокане, штат Вашингтон, предлагал семье любую помощь, какая только понадобится, и я уверен, что он не откажется от своих слов и теперь. Нуждался ли в этой помощи Шон? Искала ли ее Келли? Или мальчик ничего не знает о жутком прошлом своей семьи?

Пожалуй, это не имеет значения — пока не найдется глупец, который объявит сына подобием отца. Но прошлое Кена и Шона совершенно различно. Им довелось перенести разные испытания. И все же потеря биологического отца, человека, который по-настоящему его любил, сделала мальчика еще одной жертвой Хиллсайдского душителя.

Женщинам, добивавшимся расположения Кена, как и других серийных насильников и убийц, нельзя помочь повысить самооценку, пока они сами не поймут своих ошибок. Они взрослые люди, хоть и выставляют себя на посмешище. Их положение печально, но ведь у них есть выбор. Они живут в свободном мире. Всегда существует возможность обратиться за помощью. Даже если они годами жили в кошмаре и подвергались насилию, теперь они могут решать за себя сами.

Анджело Буоно, кузена Бьянки, принявшего участие примерно в десятке убийств, сначала отправили в тюрьму Фолсом, а позднее — в исправительную колонию штата Калифорния. Всю свою взрослую жизнь он был трусом и предпочитал улизнуть от ответственности, вместо того чтобы встретить ее лицом к лицу. И если когда-то, еще до того, как он открыл собственное дело, Анджело удалось обмануть своих работодателей, которые уличили его в краже инструментов, то теперь ему было не отвертеться.

Через много месяцев после начала суда над Анджело Буоно я предстал на заседании в качестве свидетеля защиты. Я должен был рассказать, что мне известно и о чем мы говорили с Бьянки. До сих пор не понимаю, почему меня вызвала сторона защиты, ведь мои показания подтверждали версию о виновности Буоно.

В зал судебных заседаний я вошел с опаской. Процесс освещался средствами массовой информации всего мира. В то время в Калифорнии не было смертной казни, так как Верховный суд США ранее признал прежний закон неконституционным, а новые нормы еще только составлялись. Однако я понимал, что Буоно светит пожизненное, а я один из тех, кто поможет отправить его за решетку. Решение, пусть и правильное, ложилось тяжким бременем на совесть.

Я ждал, что Анджело будет смотреть на меня с ненавистью или с робкой надеждой на свободное будущее, которая еще брезжила перед ним. Однако в течение всех шести часов, что я провел на месте для дачи свидетельских показаний, Анджело Буоно сидел сгорбившись, устремив взгляд в пол и не проявляя никаких эмоций.

Меня удивила и внешность подсудимого: худенький маленький человечек со средиземноморскими чертами. Я ни разу не видел его в полный рост, но он выглядел именно маленьким, как Волшебник страны Оз, когда Дороти с друзьями отдернули занавеску и оказалось, что все его «чудеса» созданы с помощью дыма, зеркал и механических приспособлений. Анджело напоминал жучка на тропинке, который даже не понимает, что его могут в любой момент раздавить башмаком. Вряд ли без младшего кузена ему хватило бы смелости похищать, насиловать и убивать женщин, хотя я не сомневался, что рядом с сообщником Буоно наслаждался ужасом своих жертв.

Первое время после осуждения Анджело сидел в одиночной камере — боялся, что его начнут травить. Другие заключенные обычно презирают насильников, хотя, если публичные угрозы и были, СМИ об этом не сообщали.

В заключении Буоно познакомился с женой другого преступника, в начале 1983 года осужденного на пять месяцев за вооруженное нападение. В мае 1983 года пара развелась. Затем бывшая жена этого человека, Кристин Кизука, инспектор лос-анджелесского отделения государственного департамента по поддержке наемного труда, постепенно сблизилась с Буоно. В то время у нее было трое детей.

В 1986 году Кристин и Анджело поженились. Для нее это были надежные отношения, хотя Буоно все равно держали в «одиночке» даже после перевода в тюрьму Калипатрия. 21 сентября 2002 года Буоно был найден мертвым в своей камере. Смерть наступила по естественным причинам, вероятно, вследствие давнего сердечного заболевания. Ему было 67 лет.

Ныне об этом деле мало кто помнит, хотя ход расследования и выводы из него до сих пор рассматриваются студентами, которые изучают полицейскую службу, уголовное право и психопатологию. Судебное дело стало классическим примером, где присутствуют душевная болезнь, проблемы воспитания нежеланных детей и безупречная полицейская работа.

Убийства и последующие аресты напоминали булыжник, брошенный в середину пруда: спокойные воды вздыбились, словно океанский прибой, вызванный внезапным летним штормом. Эта зыбь и поныне продолжает свой бег, становясь все тише и незаметнее, если не вглядываться в поверхность. Последствия тех событий и сейчас, поколение спустя, влияют на жизни людей и, возможно, будут влиять на еще не родившихся потомков. Видимо, такова природа зверства, наследие жестокости, итоги осмысления трагедии. И как бы ни изменилась наша жизнь, когда волнение утихнет и поверхность воды снова станет гладкой как стекло, она и будет окончательным завершением истории Хиллсайдского душителя.

Благодарности

В основу проекта легла информация из нескольких источников, не считая частных лиц, чьи рассуждения цитируются в книге. Доктор Памела Ригор (Ньюпорт-Бич, штат Калифорния) предоставила всесторонние сведения о вопросах жестокого обращения с детьми и причинах эмоциональных расстройств у взрослых, которые в детстве подвергались насилию. Доктор Джон Уоткинс (Мизула, штат Монтана) обеспечил общую информацию по проблемам расщепления личности и насилия над детьми. Доктор Ральф Эллисон (Дэвис, штат Калифорния) выступил техническим экспертом в области жестокого обращения с несовершеннолетними и расстройств идентичности. Также выражаю признательность Дэвиду Сайнсу (Тусон, штат Аризона), без поддержки которого книга не состоялась бы.

Примечания

1

Трасология — раздел криминалистической техники, изучающий следы. — Здесь и далее примеч. пер.

2

От hillside — склон, откос вдоль автострады (англ.).

3

Лос-анджелесское управление шерифа считается самым крупным в США. Его правоохранительная деятельность во многом схожа с деятельностью управления полиции, отличаются лишь зоны юрисдикции.

4

Climax — оргазм, nude modeling — обнаженные модели (англ.).

5

Де Милль Сесил Б. (1881–1959) — американский режиссер и продюсер, лауреат кинопремии «Оскар» за картину «Величайшее шоу мира» (1952).

6

Методика безболезненных, психологически комфортных родов, разработанная французским врачом Фернаном Ламазом (1891–1957).

7

Амобарбитал — седативно-снотворное средство; пентотал натрия — так называемая сыворотка правды.

8

Строка из стихотворения У. Вордсворта (пер. А. Ларина).

9

Американское телешоу с розыгрышами, появившееся в 1948 году и существовавшее на протяжении многих десятилетий.

10

Дар языков, глоссолалия — религиозное понятие, способность говорить на незнакомых проповедующему языках. Особое значение имеет в пятидесятничестве — одном из направлений протестантизма.

11

Деян. 22: 11.

12

Колсон Чарльз Уэнделл (1931–2021) — американский общественный и религиозный деятель, основатель нескольких христианских организаций для заключенных.

13

Усыновление ребенка, которого приемные родители уже знают или который должен родиться у известной им биологической матери; как правило, происходит частным образом, а не через специальное агентство по усыновлению.

14

Одна из крупнейших сетей супермаркетов в США.

Content

Тед Шварц
Хиллсайдский душитель

Часть первая Арест

Глава 1

Глава 2

Часть вторая Кошмары Лос-Анджелеса

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть третья Убийство и личность

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть четвертая «Я признаюсь»

Глава 14

Эпилог

Завершение истории Взгляд через двадцать лет

Благодарности

Примечания