Андреас Эшбах

Субмарин

Originally published under the title Aquamarin by Andreas Eschbach

© 2015 by Arena Verlag GmbH, Würzburg, Germany. www.arena-verlag.de

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2019

1

Я больше не понимаю, где я, откуда я и куда хочу попасть. Я гребу всё медленнее. Наконец я просто зависаю в расплывающейся лазурной бесконечности: надо мной светло, а внизу так темно, что я больше не вижу морского дна. И рыб вокруг меня нет ни одной.

Я больше не двигаюсь, и меня охватывает ужас. Однажды со мной такое уже случалось. В одно из моих первых погружений. Незадолго до того, как появилась акула и напала на меня. Тогда океан вокруг тоже вдруг стал безжизненным. Тогда? Сейчас мне кажется, что это было много лет назад, но на самом деле с того дня прошло не больше четырех недель. А с тех пор как я нырнула в море с пирса в порту Сихэвэна, будто бы минули годы. Хотя всё случилось сегодня. Неужели сегодня? И я всего каких-то пару часов назад отправилась на поиски отца? Моего отца, который, может быть, живет где-то в океане и о котором я не знаю ничего, кроме его имени: Выходит-Наверх.

Сейчас мне кажется, что глупее этой затеи нет ничего на свете.

Я замираю, затем, еле заметно подгребая, поворачиваюсь вокруг себя и озираюсь по сторонам. Никаких акул. По крайней мере, пока.

И тогда я кричу.

Звук разносится под водой втрое быстрее, чем в воздухе. Большая удача! Так у меня есть хоть какой-то шанс, что мой вопль настигнет того, кому он предназначался: Плавает-Быстро, который обещал помочь мне с поисками отца. К тому же он сказал, что будет защищать меня, – но, похоже, снова забыл, что я не такая быстрая, как он. Сразу после моего рождения врачи по просьбе мамы удалили мне перепонки между пальцами на руках, но, даже если бы они этого не сделали, мне всё равно было бы не угнаться за парнем, который рассекает воду как ракета.

Я жду. Через пару мгновений мне удается рассмотреть темную точку в синей бесконечности далеко впереди, точка движется и, к моему облегчению, превращается не в акулу, а в Плавает-Быстро. Он нагло усмехается, уже в третий раз за сегодня.

– Прости пожалуйста, мне очень жаль, что так получилось, – говорят его руки, хотя его ухмылка утверждает обратное.

– Нисколечко небе не жаль, – возражаю я резкими жестами. Я уверена, что мои глаза сверкают от ярости. – А что если бы приплыла акула? Ты бы даже и не заметил, что она меня сожрала!

– Нет здесь никаких акул, – беспечно заявляет он.

– С чего ты взял?

– Я знаю.

– Нет. Ничего ты не знаешь, только делаешь вид, а на самом деле ты просто забыл про меня. Снова.

Он пожимает плечами, оглядывается с невозмутимым видом. Ему приходилось защищать меня от акулы. Я не осталась в долгу и спасла ему жизнь несколько дней спустя. Тогда он вел себя куда уважительнее!

Что бы там ни случилось с ним в плену, похоже, это не оставило никаких следов. Он всё такой же высокий и мускулистый, у него длинные струящиеся волосы и, конечно же, бледная кожа, как у всех субмаринов. На нем нет ничего, кроме набедренной повязки, и жабры у него на груди трепещут в такт дыханию. Когда всё осталось позади, мы отыскали его костяное копье и пояс с мешочками, в которых он носит с собой кучу загадочных предметов, так что теперь он выглядит в точности так же, как в день нашего знакомства.

Я поднимаю руки, чтобы напомнить ему, как они выглядят, и потом объясняю:

– Я Плавает-Медленно! Пожалуйста, помни об этом.

Он снова смеется.

– Да нет же. Ты Посредница между мирами, которая была нам обещана в пророчестве, – говорят его жесты.

Он смотрит на свои руки и, кажется, становится несколько серьезнее. Повторяет, что ему жаль, и объясняет:

– Осталось немного, скоро приплывем.

– Ты всё время так говоришь, – возражаю я, но исключительно для того, чтобы еще чуть-чуть оттянуть момент, когда мне придется плыть дальше. Я никогда в жизни не плавала так далеко без остановки. И никогда так долго не была в воде, и уж тем более под водой.

Если быть совсем честной, я и нырнуть-то впервые решилась всего пару недель назад.

Плавает-Быстро кивает и ухмыляется.

– Ну я ведь не знал, как медленно ты плаваешь!

На этот раз он действительно старается не уплывать от меня. Он заплывает чуть вперед, неспешными изящными движениями, а мне кажется, что каждый его гребок – это два моих.

Свою маму я не виню. С перепонками моя жизнь стала бы куда сложнее. Хватило мне и жабр – раньше я думала, что это незаживающие раны.

Впереди появляется стайка серебристых, похожих на маленькие стрелы рыбок, но, едва заметив нас, поворачивает в сторону. Это выглядит как мерцающий занавес, который колышется в толще воды. Вокруг уже не так темно и смутно. Я снова вижу морское дно. Понятия не имею, куда мы плывем. Не знаю, как Плавает-Быстро удается здесь ориентироваться, но выглядит он очень уверенно. Надеюсь, он и правда знает, куда плывет.

Я по-прежнему не могу поверить, что покинула Сихэвэн всего каких-то пару часов назад. Сначала морское дно было ровным и по нему ползли толстые кабели и трубы, громоздились непонятные устройства, но всё это давно осталось позади. Мы в открытом море, по крайней мере, по моим представлениям.

Еще два месяца назад я боялась воды!

А теперь я плаваю так, словно делаю это всю жизнь. Словно здесь мой дом.

Хотя – кто знает? Может, так оно и есть?

Я погружаюсь в свои мысли, ритмично работая ногами и руками. Теперь я вижу, что продвигаюсь вперед, но, должна признаться, это стоит мне огромных усилий.

Плавает-Быстро, напротив, двигается изящно и легко.

Он плывет подо мной, и я вижу, как играют его мускулы. За спиной на тоненьком плетеном ремешке он носит длинное, вырезанное из кости копье. Даже странно, что оно ему не мешает.

Впрочем, маленький рюкзачок из парасинта, в котором я прихватила с собой самые необходимые вещи, тоже не особо мне мешает. Возможно, это благодаря его треугольной форме и удобным лямкам, продавщица была права.

Я концентрируюсь на дыхании. Запах у воды – или следовало бы сказать, вкус? – не знаю, как еще говорить о воде, которую не пьешь, а вдыхаешь. Словом, она свежая и приятная. Но так было не везде: бывало, что мы ощущали в воде привкус сточных вод и грязи, затхлый, удушливый, мерзкий, а в другой раз нам пришлось проплыть через место, где ужасно пахло химией.

Но сейчас, далеко в открытом море, вода именно такая, какой и должна быть.

А вот мой план по-прежнему кажется мне полнейшим безумием.

Это всё Плавает-Быстро, он заразил меня своей уверенностью. Когда я заявила ему, что хотела бы познакомиться со своим отцом, он ответил: конечно, почему нет, он поможет его отыскать. Это, мол, его долг передо мной. И так посмотрел на меня, что я сразу ему поверила.

Но, может быть, он просто немного наивен?

Я так уж точно наивная. Разве я не знала, что океаны ОГРОМНЫ? Они покрывают семьдесят процентов поверхности Земли. Это более 360 миллионов квадратных километров. Площадь Австралии даже до восьми миллионов не дотянет, и я за всю свою жизнь видела всего-то пару уголков. А хорошо знаю один только Сихэвэн, в котором и четырех квадратных километров не наберется.

Всего четыре!

Безнадежно. Даже хорошо, что я не подумала об этом раньше, иначе я бы наверняка никуда не собралась. С другой стороны, могла ли я поступить по-другому? Раз уж мне выпал шанс, я просто обязана была его использовать. Я не простила бы себе, если бы даже не попыталась.

А потом еще миссис Бреншоу. Она член «Гипъюн Чингу», тайной организации «Друзья глубин», которые защищают субмаринов с тех пор, как те появились.

– Даже если ты не найдешь своего отца, – сказала она мне, – всё, что ты после возвращения сможешь рассказать нам о субмаринах, – как они живут, о чем думают и мечтают и чего боятся – всё это будет бесценно. Мы так мало о них знаем. Мы знакомы с ними лишь по коротким встречам, видим их только через маску для ныряния. А ты сможешь жить рядом с ними – уникальный шанс!

Это меня убедило.

– Самое важное, – внушала мне миссис Бреншоу, – и дальше сохранять в тайне существование субмаринов. Просто представь себе, что будет, если все узнают, что на планете живет еще одна разновидность людей – да еще и искусственно выведенная! – которая может дышать под водой. Начнется настоящая охота!

– Но что я могу сделать? – спросила я.

– Ну, для начала, держись подальше от кораблей. И попробуй убедить субмаринов перестать портить трубопроводы и воровать оборудование с подводных рудников. Это слишком рискованно. Мы дадим им всё, чего они захотят! Правда. Деньги не играют роли. Единственное, чего нам не хватает, – это способа, которым они могли бы сообщить, в чем они нуждаются и как им это передать.

Я пообещала сделать всё, что смогу. Если Плавает-Быстро прав и я Посредница между мирами, может, мне наладить что-то вроде службы доставки?

В любом случае, теперь я прекрасно понимаю, почему моя мама старалась скрыть от всех мое происхождение. В свободных зонах и раньше встречались генетически модифицированные люди, и дискуссии о них велись такие же напряженные, как и сейчас. Но синяя кожа или светящиеся в темноте волосы – это всего лишь несущественное изменение генетического кода. Никакого сравнения с тем, что сделал более сотни лет назад профессор Ён Мо Ким: он создал совершенно новый вид, гибрид человека и рыбы. Моя мама ничего об этом не знала. Она просто хотела, чтобы я росла спокойно и понимала, что без маскировки и тайн тут никак не обойдешься. Если бы она не умерла так рано, она бы наверняка когда-нибудь рассказала мне о том, что мой отец был субмарином. Но она умерла, а меня воспитывала ее сестра, тетя Милдред, которая хранила эту тайну, пожалуй, слишком долго!

Тетя Милдред, если поразмыслить, играет в этой истории едва ли не самую важную роль. Родись она здоровой, меня бы вообще не было на свете.

Но тетя Милдред родилась глухой. Обычно эту проблему удается решить вскоре после рождения при помощи операции – установить имплант или пересадить нерв, – но в случае тети Милдред это оказалось невозможно. И хотя встречается такое довольно редко, названий для этого состояния придумали множество. В неотрадиционалистских зонах таких, как тетя, называют «глухонемыми», что, на мой взгляд, хорошо передает суть, ведь из-за того, что она не слышит, она так и не научилась говорить. В других зонах используют термины «глухой», «тугой на ухо» или «безухий» (вообще не про то). А еще «некорректируемый» (можно ли придумать что-то более невнятное?), «акустически особенный» или просто «неслышащий».

В зоне концерна, где родилась тетя Милдред, официально говорили о сенсорном врожденном пороке № 21 и обучили ее старинному языку жестов. Ну и остальных членов семьи тоже.

Поэтому моя мама владела языком жестов. И он пригодился ей, когда на побережье одного из индонезийских островов она встретила человека, который жил под водой и не умел говорить. Он тоже знал язык жестов, и так эти двое сумели разговориться, влюбиться друг в друга и… Да-да, в результате появилась я: гибрид, существо, которое может дышать и воздухом, и водой. Если верить ребятам из «Гипъюн Чингу», я такая одна. Первая в истории.

И раз уж меня вырастила тетя, языком жестов я, конечно, владею в совершенстве. Для меня это, по сути, второй родной язык, ведь по-английски последние десять лет я говорю, только когда я не дома. Иногда мне даже сны снятся на языке жестов! Но всё-таки мне кажется, что я не совсем понимаю, что говорит Плавает-Быстро.

Как меня примет его племя? Субмарины прячутся от людей вот уже больше ста лет, и у них есть для этого все основания. Обитатели суши не только сваливают в океан свой мусор, прокладывают по дну кабели и трубы и добывают под водой полезные ископаемые, причем делают это, особо ни о ком не заботясь, – некоторые из них еще и охотятся на субмаринов!

А тут появляюсь я. Да, я наполовину субмарина, но ведь раньше я жила на суше. Как они меня примут? Мне было бы куда спокойнее, если бы я знала это заранее.

Я плыву и плыву, и тут происходит нечто загадочное. В какой-то момент я забываю обо всем и просто скольжу в толще воды, рассекаю синеву и больше не думаю о том, что делаю. Со всех сторон меня обступает волшебный подводный мир. Стайками мерцающих драгоценных камней снуют вокруг меня рыбы, внизу, на песчаном дне, колышутся длинные водоросли, то тут, то там покачиваются невесомые медузы, от которых мы стараемся держаться подальше.

Совершенно другой мир, нисколько не похожий на тот, из которого я пришла, к которому я привыкла. Я всегда была частью этого удивительного мира, но открываю его только сейчас.

Я ловлю себя на мысли, что из двух миров этот мне нравится гораздо больше.

Мы пересекли пустое пространство и снова видим заросли кораллов. Наверное, здесь начинается Большой Барьерный риф.

Это название указано на человеческих картах, но здесь, внизу, оно совсем ничего не значит. Здесь всё это великолепие цветов и форм – просто место, где живут рыбы, крабы и прочая живность.

И мы. Субмарины.

Плавает-Быстро оглядывается на меня и делает знак рукой. Я не сразу понимаю, что он имеет в виду, – его язык жестов отличается от того, которым владею я. А как могло быть иначе? С тех пор как субмарины выучили этот язык, прошло уже лет сто, не меньше. Удивительно, что я вообще понимаю их диалект, и довольно сносно.

Я начинаю догадываться, что он хочет сказать: мы почти на месте.

На меня снова наваливается волнение. Радость, удивление, восторг – всё отступает на второй план. Чудесный мир вокруг меня блекнет. Сейчас всё случится. Я встречусь с целым племенем субмаринов.

У меня с собой подарки, всё как полагается: несколько ножей с ножнами из пластика, чтобы их можно было носить на поясе, а еще куча пестрых бусин, которые так нравятся их женщинам. По крайней мере, так говорят люди из «Гипъюн Чингу». И Плавает-Быстро подтвердил их слова, когда я расспрашивала его в начале нашего путешествия.

Волноваться мне как будто не о чем.

Но я волнуюсь.

Я пытаюсь держаться поближе к Плавает-Быстро, но это не так просто, потому что сейчас, когда до цели осталось всего ничего, он опять летит вперед так, что мне его не догнать. Как я ни стараюсь, он ускользает от меня и исчезает за резко выдающимся краем рифа метрах в пятидесяти впереди.

Наверняка он отличный гонец, быстрый как стрела. Но вот проводник из него никудышный.

Я делаю широкие, быстрые гребки и удивляюсь самой себе: откуда только у меня берутся силы? Я и не подозревала, что я такая выносливая. Я с тоской вспоминаю школьную физкультуру. Ненавижу бегать. На суше я всегда задыхаюсь от бега, и у меня ужасно болит правый бок. А здесь, под водой, со мной ничего такого не происходит. Да, мои мышцы дрожат от напряжения, но вода струится через мои трепещущие жабры, и я получаю всё, что мне нужно.

Наконец я тоже добираюсь до края рифа и огибаю его мощным гребком. Я сразу же вижу Плавает-Быстро: он парит у самого дна и озирается.

Кроме него здесь больше никого нет. Никакого племени.

Я ловлю его взгляд и сразу понимаю: что-то не так.

2

Я замираю и медленно опускаюсь на глубину.

– Что случилось? – спрашиваю нетерпеливыми жестами.

Плавает-Быстро отмахивается. Место, где мы сейчас находимся, естественная низинка, напоминает мне фотографии древнегреческих амфитеатров из учебника истории. Плавает-Быстро дотрагивается до камней, оглядывается по сторонам, движения его рук ни о чем не говорят мне. Я понятия не имею, что он делает и что всё это значит.

– Я думала, твое племя здесь… – говорю я. Он бросает на меня хмурый взгляд.

– Они были здесь, – отвечает он. – Но теперь их нет.

Нет? Что это значит? Я опускаюсь еще ниже, но все же держусь от Плавает-Быстро на расстоянии. В этот миг он кажется мне еще более чужим, чем когда-либо.

– Эй! – кричу я.

Плавает-Быстро смотрит на меня едва ли не с ужасом. Ну конечно, мне же говорили, что субмарины издают звуки только в момент опасности. Пусть так, но я ведь только наполовину субмарина. Ему придется привыкнуть к моим особенностям.

– Что случилось? – спрашиваю я снова.

– Здесь был наш лагерь, – объясняет он и обводит рукой низинку.

– А теперь? – Я всё еще не рискую приближаться. – Ты сказал, что мы плывем к твоему племени.

Он кивает, вид у него озабоченный.

– Они уплыли, – объясняет он. – Сегодня рано утром. Сюда пришли люди с аквалангами. – Они испугались, что их могут найти.

– Откуда ты это знаешь? – спрашиваю я.

Так говорят камни, отвечает он.

Я внимательно рассматриваю дно. Теперь я замечаю, что камни лежат так, словно рисуют на песке узор. Это что-то вроде письменности? Знаки, чтобы оставлять сообщения? Похоже на то. Вот только понять эти знаки я, конечно, не могу. Видимо, субмарины придумали их сами.

– И что там написано? – спрашиваю я. – Где они теперь?

Он делает пару жестов, которые я не понимаю, и добавляет:

– Туда нам сегодня уже не добраться. По крайней мере, до темноты.

И при этом смотрит на меня так, что во взгляде его я легко читаю: уж точно не с той, кто так медленно плавает.

Я поднимаю глаза. Действительно, стало темнее. Поначалу я подумала, это из-за того, что мы погрузились глубже. Но я различаю серебристую поверхность моря и вижу на дне блики от косых солнечных лучей. Мы скорее на мелководье. А темнее становится, потому что наступают сумерки, а за ними ночь.

Мне становится не по себе.

– Мы переночуем здесь, – заявляет Плавает-Быстро, и по его жестам видно, что он считает себя главным. – Это хорошее место.

Я ещё ни разу не ночевала под водой. Не то чтобы я совсем об этом не думала, но подготовиться к такому повороту точно не успела. Где-то глубоко внутри меня снова шевелятся сомнения: смогу ли я дышать под водой во сне?

Как вообще спят под водой? На чем лежат? Чем укрываются? Как сделать так, чтобы тебя никуда не унесло? Особенно в пасть к проплывающей мимо акуле?

И как будто бы мало мне всех этих забот, первую ночь под водой мне придется провести наедине с чужим мужчиной! Выбора у меня, как назло, нет никакого. Вернуться назад я сегодня уже не смогу. До Сихэвэна – полдня пути, а ночь уже на носу.

Меня охватывает паника.

Ночью можно путешествовать, если луна светит ярко, объясняет мне Плавает-Быстро, беззаботно втыкая копье в песчаное дно и снимая пояс, но лучше этого не делать. В темноте плыть тяжелее. И в ночном океане полно опасностей, которые днем тебе не угрожают.

Я всё еще дрейфую на некотором расстоянии от него, где-то в метре над дном, и мне кажется, что я больше никогда не смогу пошевелиться. Откуда люди, всю жизнь живущие под водой, знают о луне, размышляю я, чтобы занять себя каким-нибудь вопросом, который никак не связан с моими страхами. Ответ находится легко: им об этом рассказали. Их создатель вырастил первых субмарин и многому их научил. Наверняка он не забыл упомянуть о солнце, луне и звездах.

Плавает-Быстро открывает один из своих мешочков, достает оттуда что-то и зовет меня к себе. Я поначалу сомневаюсь, но потом покоряюсь судьбе и подплываю к субмарину одним коротким гребком.

На раскрытой ладони он протягивает мне длинную черную полоску. По ощущениям, резиновую. Себе Плавает-Быстро достает такую же и демонстративно отправляет ее в рот. Он старательно двигает челюстями и жестами показывает мне, чтобы я сделала так же.

Я с сомнением беру протянутую им полоску. Откусить не удается, она слишком жесткая, поэтому я следую примеру Плавает-Быстро и засовываю ее в рот целиком.

– Что это? – интересуюсь я с набитым ртом. Эта штука жесткая и соленая, ощущение такое, будто я жую кусок резинового пожарного шланга с какого-нибудь затонувшего корабля.

Плавает-Быстро снова показывает незнакомый жест. Заметив, что я его не поняла, он повторяет медленнее, и теперь я узнаю комбинацию из двух знаков – «путешествовать» и «есть».

Провиант для путешествий, перевожу я для себя самой.

– Его делают из водорослей, – объясняет он.

Ясное дело. Из чего же еще.

– Оно долго не портится, – продолжает он. – И придает сил!

Звучит не слишком убедительно, но от голода у меня так свело живот, что я толком не могу сказать, голодна я или нет. Должна быть голодной, после такого-то заплыва! Я за всю жизнь не плавала столько, сколько проплыла сегодня. Но голода я, как ни странно, не чувствую – так силен страх, охвативший меня.

Зачем я вообще всё это делаю?

Чтобы найти отца.

Надеюсь, он стоит этих усилий!

Мы съедаем по три черные штуковины. К необычному вкусу я быстро привыкаю. И с удивлением понимаю, что наелась.

Я оглядываюсь и вижу, что синева вокруг нас превратилась в тусклую черноту, в которой я с трудом различаю очертания рифа – и то благодаря лунному свету. Тьма сгущается, и моя тревога растет. Мы с Плавает-Быстро уже почти не можем разговаривать, потому что я больше не вижу его жестов.

Я вся съеживаюсь. Вдруг он хватает меня за локоть и тянет за собой.

Мы спускаемся в самую глубокую часть низины, к подножию вертикально торчащего обломка скалы. Там Плавает-Быстро наконец отпускает меня, хлопает рукой по песчаному дну и объясняет мне широкими, медленными жестами: спать. Потом он ударяет себя в грудь, показывает на песок в паре шагов в стороне и повторяет: спать. Он кладет копье так, чтобы можно было схватить его в любой момент, а сам ложится рядом, спиной ко мне.

Ах вот как. За спиной у меня скала, впереди устроился Плавает-Быстро. Я под надежной защитой. Похоже, я напрасно паниковала.

Я тоже ложусь, пытаюсь устроиться поудобнее.

Очень непривычно ложиться спать, ничем не укрываясь, но мне, на удивление, почти не холодно. Я, помнится, волновалась, что во сне меня может куда-нибудь унести течением? Теперь я понимаю, что это полная чушь: достаточно выпустить из легких весь воздух, и я становлюсь тяжелой как камень.

Но уснуть у меня, конечно же, не получается, хоть я и ужасно устала. В голове целый рой мыслей, да и темнота вокруг тоже не успокаивает. Стоит мне задремать, и я чувствую, что совсем рядом хищно щелкает клешнями краб или еще кто-то, кто хочет напасть на меня. Но каждый раз выясняется, что это вода вытекает из моих жабр и завихряется от течения песок.

Я не знаю, куда девать голову, – мягкая подушка мне бы сейчас не помешала. Думаю улечься на небольшой плоский камень, но он для меня слишком жесткий. Сгребаю в кучку песок, который через некоторое время становится таким же твердым, как камень, да еще и песчинки постоянно лезут в нос. Поворачиваюсь то так, то эдак, пытаюсь подложить под голову руку, но она, конечно, почти сразу затекает.

У Плавает-Быстро таких проблем, по всей видимости, нет. Не проходит и пяти минут, как он уже спит глубоким и крепким сном. Прекрасный охранник, нечего сказать! Лежит как мешок с песком, положив голову на согнутую руку, а через некоторое время и вовсе начинает издавать странные звуки, напоминающие тихое жужжание: вот, значит, как звучит подводный храп?

Я снова и снова задаюсь вопросом, зачем я вообще ввязалась в эту авантюру. Лежа на морском дне, на глубине десяти или двадцати метров, я чувствую себя самым одиноким человеком на свете. Неужели я и правда только сегодня утром покинула знакомый мне мир? Только сегодня оставила позади Сихэвэн, тетю Милдред, моего лучшего друга Пигрита, школу?

Ну ладно, пытаюсь успокоить я себя, если во время приключения случается только хорошее – это и не приключение вовсе. Именно о таких моментах, как сейчас, – когда всё идет не так, когда накатывают страх и отчаяние – потом будет интереснее всего рассказывать.

Если, конечно, я вообще выживу.

Плавает-Быстро то и дело ворочается во сне, и каждый раз, когда он это делает, я вздрагиваю.

Я уже знаю, что сегодня не сомкну глаз. Уснешь тут, как же.

А что если, думаю я, лежа на песке и вглядываясь в беспросветную подводную ночь, мимо проплывет голодная акула? Акулы никогда не спят, это мы в школе проходили. Им постоянно нужно быть в движении, иначе они задохнутся, а те, кто всё время двигается, должны всё время хотеть есть…

Потом я вспоминаю о том, что Плавает-Быстро прочитал по камням: здесь были ныряльщики, люди с аквалангами, от которых и сбежало племя субмаринов! Что если они вернутся и найдут нас?

Я подумываю о том, чтобы растолкать Плавает-Быстро и расспросить его, но, прежде чем я успеваю на это решиться, я проваливаюсь в сон.

3

Когда я просыпаюсь, вокруг светло и прямо мне в глаз смотрит любопытная рыбка в желтую и синюю полоску. Я в ужасе подскакиваю, рыбка, испуганно двигая хвостом из стороны в сторону, уплывает прочь. И тут на меня волной накатывают воспоминания. Я под водой! Я спала на дне Тихого океана!

Невероятно. И в то же время страшно. Но разобраться в своих чувствах я не успеваю. Потому что вдруг осознаю: что-то не так. Категорически не так, как должно быть.

Я совершенно одна. Плавает-Быстро исчез.

Как это понимать? Я дотрагиваюсь до песка в том месте, где он спал. Ничего не видно: ни отпечатков, ни вмятин, ни следов.

Делаю глубокий вдох, позволяю ребрам раскрыться, чтобы грудная клетка наполнилась воздухом, который поднимет меня со дна. Плыву наверх и оглядываюсь.

Плавает-Быстро нигде нет. Тогда я кричу. Безрезультатно.

Вдруг с ним что-то случилось, а я этого даже не заметила? Или он забыл обо мне и дальше поплыл один? Что мне делать? Смогу ли я хотя бы найти дорогу назад?

Я замечаю вдалеке какое-то движение: это неторопливо приближается Плавает-Быстро.

– Доброе утро, – сигнализирует он издали.

Я испытываю облегчение, но сердце все еще колотится.

– Где ты был? – Жесты у меня выходят чересчур резкими.

– Я раздобыл нам завтрак. – Он поднимает над головой огромную серебристую рыбину.

– Мог бы предупредить, – с укором замечаю я, хотя мой желудок радостно бурчит в предвкушении завтрака.

– Ты так хорошо спала, а я не хотел упустить эту рыбу, – не меняясь в лице, выдает Плавает-Быстро.

Мы выбираем на дне местечко поуютнее, потом Плавает-Быстро достает свой новый нож и начинает разделывать рыбу. Нетрудно заметить, как он гордится новым ножом. Управляется он с ним более чем умело, счищает с рыбы чешую, разрезает мясо на аппетитные кусочки и жестом приглашает меня угощаться. Я беру кусочек, кладу его в рот и…

О! Божественно! Может быть, всё дело в том, что я ужасно голодная, но я так не думаю. От этого вкуса – он такой насыщенный, он вобрал в себя всё, что есть в море! – меня накрывает с головой. Я всегда любила суши, которые по большей части состоят из сырой рыбы, но с этим никакие суши не сравнятся!

– Вкусно? – спрашивает Плавает-Быстро свободной рукой.

– Очень! – уверяю его я и беру следующий кусок.

Плавает-Быстро приятно, что мне так нравится его добыча. И действительно, это сразу же со всем меня примиряет. После второго кусочка голубая бесконечность вокруг меня больше не кажется угрожающей, наоборот, она снова полна удивительных возможностей.

Мы не спешим. При разделывании тушки в воду попало немного крови, она привлекает других рыб, но прогнать их не составляет труда.

– Можно не торопиться, – объясняет Плавает-Быстро, – племя не успело уплыть далеко, мы найдем их уже сегодня.

Это радует – после вчерашнего марш-броска я, честно говоря, несколько разбита.

– Надеюсь, тебе у нас понравится, – говорит он.

– Не сомневаюсь. – В этот момент я и сама в это верю.

– Я буду рад, когда наконец вернусь и… – добавляет Плавает-Быстро, но вдруг его руки резко замирают.

– Что такое? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня с сомнением:

– Тебе это вообще интересно?

– Ну конечно, – отвечаю я. – Почему же нет?

– Ты Посредница, обещанная нам в пророчестве, – объясняет Плавает-Быстро и отводит взгляд. – Разве тебя могут интересовать заботы простого разведчика?

Я закатываю глаза. С тех пор как мы познакомились, я уже раз десять объясняла ему, что думаю по поводу этого его «Ты обещанная нам Посредница» (это полная чушь), но он опять за свое.

– Просто расскажи, – говорю я. – Если что-то будет не по мне, молчать не стану.

Плавает-Быстро ухмыляется.

– Верно, – замечает он. – Молчать ты не будешь.

И он издает звук, отдаленно напоминающий мой крик «Эй!».

– Вот именно, – соглашаюсь я.

Плавает-Быстро делает несколько сумбурных жестов, и я отшатываюсь, потому что он всё еще держит в руке острый, как бритва, нож из лучшей, не ржавеющей в морской воде стали.

– Я ужасно хочу познакомить тебя с Всегда-Смеется, – воодушевленно заявляет он. – Надеюсь, она хорошо себя чувствует. Я просто немного волнуюсь, понимаешь?

– Кто это, Всегда-Смеется? – спрашиваю я.

– Моя жена, – отвечает он. – Она беременна. Это наш первый ребенок. Белый-Глаз говорит, что ждать осталось недолго. Надеюсь только, что у него будет дыхание…

Как раз в такие моменты мне и кажется, что язык жестов субмаринов слишком далеко ушел от того языка жестов, которому научили меня. Вот, например, что он хотел сказать этим «будет дыхание»?..

Я моргаю.

– А Белый-Глаз – это кто?

– Наша старейшина. Всё племя слушается ее. Она родила семерых детей, так что она знает, о чем говорит.

Ага, значит, кто-то вроде предводительницы. Может быть, я всё-таки понимаю его, хотя бы немножко.

– Наверное, Всегда-Смеется пришлось тяжело, когда тебя поймали, – предполагаю я. Мне не терпится взглянуть на женщину, которую он выбрал. До сих пор Плавает-Быстро казался мне одним из тех, для кого семейные узы – не повод пренебрегать остальными женщинами.

– О да, – кивает он и широко распахивает глаза. – Она была очень рада, когда я вернулся. И сказала, что больше всего хотела бы сама отправиться за мной на сушу! – Он смеется. – Представляю себе, как это было бы, с ее огромным животом…

– Она может выходить на сушу? – спрашиваю я. Способность дышать воздухом среди субмаринов выражена очень по-разному. Мой отец мог находиться на суше около полутора часов, так записала в дневнике моя мама. Плавает-Быстро, напротив, весь посинел, пока мы вели его к морю из аквариума, в котором его держал Джеймс Тоути, а путь занял всего-то минут пять.

Плавает-Быстро качает головой.

– Ненадолго, как и я. Однажды она вышла на берег и сорвала с дерева какой-то плод… – Он пытается описать этот фрукт, и я думаю, что он имеет в виду яблоко. – У него был очень странный вкус, слишком сладкий!

Это ни о чем не говорит. Субмарины живут в соленой воде, так что в сладостях они не очень разбираются.

Мы практически справились с рыбой. Плавает-Быстро протягивает мне рыбью голову и спрашивает:

– Хочешь глаза?

Я с содроганием отказываюсь. Пока я наблюдаю, с каким наслаждением он высасывает из рыбьей головы глаза, мне приходит на ум вопрос.

– Эти ныряльщики, от которых сбежало племя, – чего они хотели? Вдруг они вас преследуют? Вдруг они еще вернутся сюда?

Плавает-Быстро смотрит на меня так, будто не сразу может сообразить, о чем это я. Потом качает головой, похоже, мой вопрос его развеселил.

– Они были не опасные, – отвечает он беспечно.

– Тогда почему племя бежало?

Он пожимает плечами и выбрасывает остатки рыбы.

– Это правило, – говорит он. – Великие Родители учили нас прятаться от людей воздуха. И мы прячемся.

Великие Родители? Я смотрю на него с удивлением. Похоже, у субмаринов есть что-то вроде собственной мифологии, объясняющей их происхождение. Великие Родители – это наверняка профессор Ёнг Мо Ким и женщины, которые участвовали в его экспериментах.

Мы отправляемся в путь, и мне есть над чем поразмыслить, пока я следую за Плавает-Быстро. Время от времени он уплывает слишком далеко, и мне приходится кричать, чтобы напоминать о своем существовании.

До места, где расположилось племя, мы добираемся ближе к обеду.

Плавает-Быстро слышит их раньше, чем я, – ничего удивительного. К тому же он ведь уже знает, куда они перекочевали. Он поворачивается ко мне, делает быстрый жест, который я не понимаю. Я прислушиваюсь и тоже слышу: светлые, звонкие крики. Я еще ничего не вижу, но вода, как известно, разносит звук далеко.

Кажется, там переполох. Я начинаю беспокоиться, но Плавает-Быстро беззаботно движется к племени, а я следую за ним. А что мне, собственно, остается?

Наконец я их вижу. Субмарины, не меньше трех десятков. Они разбили лагерь на залитом светом песчаном дне под защитой возвышающейся над ними скалы. Половина из них – маленькие дети, они и подняли весь этот шум. Мельтешат как бледные, длинные рыбешки, носятся друг за другом и верещат.

Разве это не опасно? Разве своими криками малыши не могут привлечь опасных животных, например акул? По всей видимости, нет, потому что никто не запрещает им шуметь. Может, всё наоборот и эти вопли отпугивают хищников? Как много всего о жизни под водой мне еще только предстоит узнать!

Теперь пришла очередь Плавает-Быстро кричать. У него получается низкий, протяжный звук, что-то вроде «Уа-а-а-а-уа-а-а!». Его крик действует как заклинание. Все лица поворачиваются к нам, и в следующее мгновение субмарины уже мчатся сюда, вопя от радости и размахивая руками. Этих рук так много, что я не понимаю ни жеста. Они налетают на нас, Плавает-Быстро заключают в объятия, а меня окружают и с любопытством рассматривают.

– Это Посредница, которая была обещана нам в пророчестве, – представляет меня Плавает-Быстро. Опять он за свое! Но, с другой стороны, как еще он может объяснить, кто я такая? По крайней мере, он произносит эти слова без благоговейного ужаса. Остальные субмарины смотрят на меня с еще большим любопытством. Мне кажется, они настроены дружелюбно. Похоже, мне рады. Плавает-Быстро продолжает, обращаясь уже ко мне:

– Это Всегда-Смеется. Моя жена.

Прежде чем я успеваю понять, о ком это он, мне на шею бросается женщина. Ее руки крепко обхватывают меня, а водопад ее волос заслоняет мне лицо. Она с такой силой раскачивает меня туда-сюда, что мы в конце концов совершаем кувырок. Звуки, которые издает женщина, похожи одновременно и на смех, и на плач. Кажется, отпускать меня она не собирается.

Когда она всё же выпускает меня из своих объятий, я вижу перед собой похожую на шар субмарину с длинными кудрявыми волосами, веселым лицом, круглым, как полная луна, внушительной грудью и еще более внушительным животом.

– Спасибо, – говорит она еще раз, на этот раз жестами. – Спасибо, что спасла его.

Я смущенно пожимаю плечами и отвечаю:

– Это была счастливая случайность.

Боюсь, она не поняла, что я хотела сказать. Может быть, это еще один случай, когда жесты, которые знаю я, не совпадают с теми, которыми пользуются субмарины. Но ее это, похоже, не особо волнует, потому что она решительно заявляет:

– С этого момента мы подруги.

Я смеюсь:

– Хорошо.

– Меня зовут Всегда-Смеется, – продолжает она. – А тебя?

– У меня есть имя, – отвечаю я, – но я не знаю, как его назвать. Это имя из звуков, – пытаюсь объяснить я, но Всегда-Смеется ничуть не смущается.

– Мы найдем для тебя имя, – заявляет она.

Мы выплываем на место, которое племя выбрало для стоянки. Оно похоже на то, где мы были вчера, только здесь повсюду лежат какие-то свертки и мешки – имущество субмаринов, которое они таскают с собой.

Дети возбужденно снуют рядом, смеются, когда кто-нибудь из них протягивает руку, чтобы дотронуться до меня, – похоже, они пока не очень понимают, что я такое. Старшие бурно дискутируют, издают булькающие и скрипящие звуки, очень похожие на дельфиньи. То и дело кто-нибудь хватает меня за руки, как будто хочет их пожать, но что происходит на самом деле, я понимаю, только когда Всегда-Смеется говорит мне:

– Мне кажется, они сходятся на том, чтобы назвать тебя Без-Перепонок.

Я отшатываюсь с отвращением, так внезапно, что дети в ужасе бросаются врассыпную. Без-Перепонок? Ни за что! Не хочу, чтобы меня так звали! Тут мне в голову приходит мысль.

– Пришла-Сверху! – заявляю я жестами, которые невозможно не заметить, и при этом медленно вращаюсь вокруг себя. – Называйте меня Пришла-Сверху! – И добавляю: Моего отца зовут Выходит-Наверх, кто-нибудь его знает?

Они обмениваются вопросительными взглядами, качают головами. Хотя бы этот жест у них такой же, как у людей на суше. Зато никто больше не говорит о моих отсутствующих перепонках. Кстати, о ныряльщиках, от которых вчера бежало племя, тоже никто не говорит. А Плавает-Быстро ничего об этом не спрашивает. Похоже, это вполне обычная встреча. Может, это были спортивные ныряльщики или туристы, которые хотели пофотографировать кораллы.

Субмарины больше не выпускают меня из своего круга. Они тащат меня за собой в центр лагеря и рассаживаются вокруг.

Пора дарить подарки, которые я принесла. Я пытаюсь выпутаться из лямок рюкзака. Процедура довольно трудоемкая, субмарины завороженно следят за каждым моим движением. Рюкзак очень удобный, он плотно прилегает к спине, и я почти не замечаю его, когда плыву. Но снять его – это как исполнить акробатический трюк.

Наконец рюкзак оказывается у меня на коленях. Я достаю из внешнего кармана сверток с ножами и протягиваю Плавает-Быстро.

– Раздай их ты, пожалуйста, – прошу я его.

Он радостно кивает, берет сверток и слегка покачивает его в руке, как будто пробуя на вес. Плавает-Быстро открывает упаковку, прочный пластиковый пакет, и пересчитывает ножи. Это не составляет для него труда, замечаю я. Значит, субмарины умеют обращаться с числами. Кое-кому на суше будет интересно об этом узнать.

Их десять штук, и это лучшие ножи для подводного плавания, какие только можно купить за деньги. Я не смогла бы позволить себе и одного такого, но миссис Бреншоу купила их и отдала мне от имени «Друзей глубин», а для них деньги не имеют значения. Плавает-Быстро смотрит на соплеменников и уверенной рукой раздает подарки. Его решения ни разу не подвергаются сомнению – до тех пор пока он не пытается отдать последний нож крепкой поджарой девушке. Тут руку поднимает пожилая женщина с пушистыми седыми волосами и левым глазом, затянутым серебристой пеленой. Она делает пару быстрых жестов, после чего нож отходит худосочному мужчине, который всё это время тихо держался позади всех. Он явно впечатлен своим новым имуществом и смущенно кивает мне.

Я толкаю локтем Всегда-Смеется, мою новую подругу, указываю на старуху и спрашиваю едва заметными жестами:

– Кто это?

– Белый-Глаз, – так же украдкой отвечает она мне. – Мы ее слушаемся.

Выходит, это и правда старейшина племени. Буду знать.

К моему удивлению, пластиковый пакет, в котором лежали ножи, тоже обретает нового хозяина. Он достается мужчине с лысиной. Я наблюдаю, как он складывает его так и сяк, проверяет материал на прочность. Похоже, он очень доволен.

Теперь приходит очередь разноцветных бусин. Стоит мне достать пакетик, как всеобщий ажиотаж начинает бить через край. Я хочу поручить Всегда-Смеется раздать бусины так, чтобы было по-честному, но она со смехом отказывается: в конце концов, это же мои бусины!

И что же мне теперь делать? Раздавать бусины мне неловко, поэтому я просто протягиваю всю упаковку не спускающим с нее жадных взглядов девочкам и женщинам. Пусть они сами возьмут то, что им по вкусу. Но они не понимают, чего я хочу, и лишь показывают жестами.

– Раздавать! Раздавать!

Пройдет пара дней, и я пойму, как это устроено у субмаринов. Если кто-то, скажем, поймал рыбу, он всегда делится ею с остальными. Но это всё равно его рыба, его имущество, а значит, только он вправе решать, как с ней быть. Другие правила действуют только для металлических предметов – вещей из надводного мира, которые необходимы для выживания племени.

Ну хорошо. Я достаю первую бусину – из зеленого стекла, с толстым колечком и множеством граней – и вкладываю ее в ближайшую протянутую ко мне руку. Следующая бусина, красного цвета, отправляется к другой женщине. И так далее. Только Всегда-Смеется качает головой, когда я предлагаю бусину ей. Я замечаю, что наибольшим спросом пользуются синие и сиреневые бусины, а красные скорее считаются утешительными призами. И всё же мои подарки охотно разбирают, а пластиковый пакетик и на этот раз находит счастливого владельца. Девушки сразу же начинают вплетать бусины в волосы, хотя там и без них полно всяких украшений: всевозможные ракушки, стекляшки, а кое-где еще и колечки от алюминиевых банок.

После этого мне, редкой гостье из земель, которые они себе даже и представить не могут, приносят угощение – кусочки водорослей, рыбы и прочие лакомства. Иногда я даже не могу предположить, что я кладу в рот, но всё очень вкусное. Ну, почти всё: содержимое маленькой конусообразной ракушки, которую мне впихивают под конец, когда я уже неоднократно заявила, что сыта, жуется с большим трудом. Хотя так, наверное, и должно быть: это что-то вроде жвачки, средство для чистки зубов.

Пока все вокруг меня жуют, приходит время отвечать на вопросы.

Субмарины невероятно любопытны, они расспрашивают меня о самых неожиданных вещах.

– Правда ли, что в воздухе нельзя плавать, – интересуется одна девочка.

– Да, – отвечаю я, на что она удивляется:

– А как же тогда перемещаются воздушные люди?

– Они ходят, – объясняю я, и пальцы моей правой руки маршируют по тыльной стороне левой ладони – субмаринам это кажется невероятно смешным.

Дети начинают бегать по морскому дну, что, конечно, выглядит куда более странно, чем если бы они делали это на суше, и хохочут от всей души.

Но не всем так смешно. Кое-кто из взрослых не смеется. Например, Плавает-Быстро.

Потом мне приходится объяснять, где живут люди воздуха (в пещерах, которые сами себе строят), что они едят (это сложно, потому что знаки, обозначающие овощи и фрукты, большинству субмаринов ничего не говорят) и что это за темные штуки, которые то и дело с шумом проплывают по небу… По небу? Мне требуется некоторое время, чтобы сообразить, что они имеют в виду: поверхность воды! И я пытаюсь объяснить, что такое корабли. С ума сойти, думаю я при этом. У меня школьные каникулы, и чем я занимаюсь? Играю в учительницу!

Но я прилежно отвечаю. И мне нравится, с каким любопытством они смотрят на меня и с каким воодушевлением реагируют на всё, что я рассказываю. Еще никогда в жизни мне не случалось так долго «говорить» руками.

Я всё еще отвечаю на вопросы, когда наступает ночь и темнота прячет мои жесты. Время ложиться спать. Всегда-Смеется берет меня под руку и тянет за собой. Меня ждет еще один сюрприз: женщины и дети устраиваются спать все вместе, в самой глубокой точке лагеря. С одной стороны их защищает большая скала, а с другой – мужчины, которые ложатся полукругом к нам спиной. Они располагаются на некотором расстоянии, копья и ножи держат под рукой.

И вот, прежде чем я успеваю понять, что происходит, я уже лежу среди других субмаринов: голова на бедре девочки примерно моего возраста, за спиной огромный живот Всегда-Смеется, а с боков ко мне притерлись двое детей. Мне становится не по себе. Я к такому не привыкла! Я ведь уже давно не младенец и всегда сплю одна, в собственной постели, под теплым одеялом. Мне хочется вырваться на свободу и лечь отдельно от всех, но я сдерживаю себя.

Что-то есть в том, чтобы лежать здесь вместе со всеми. Женщины и девочки продолжают ворочаться в поисках позы поудобнее и при этом издают тихие булькающие звуки… Я, конечно, не сомкну глаз, но ощущения всё равно приятные. Не могу представить себе более милого способа показать кому-то, что ему рады.

Становится всё темнее, и наше лежбище постепенно затихает. Я прислушиваюсь к сердцебиению девочки, на бедре у которой лежит моя голова, смотрю во всеобъемлющую тьму и жду, что ночь будет длинной.

4

Следующее, что я вижу, – множество голых тел, которые мельтешат вокруг меня. Уже рассвело, и какое-то время я не могу взять в толк, где нахожусь и что происходит. Но память возвращается ко мне, и я понимаю, что всё-таки уснула.

Передо мной возникает улыбающееся круглое лицо. Это Всегда-Смеется, которая хочет быть моей лучшей подругой.

– Доброе утро, – говорят ее руки. – Хорошо спалось?

Я киваю:

– Да.

Более того, я вынуждена признать, что так хорошо я не спала уже давно!

Но мне срочно нужно по-маленькому. Теперь, когда вокруг меня столько людей, это стало проблемой. В надводном мире, где я провела все шестнадцать лет своей жизни, я бы просто спросила, где здесь туалет. Когда я делюсь своими переживаниями с моей новой лучшей подругой, она не может понять, в чем, собственно, проблема, и говорит:

– Ну да, мне тоже надо. Пошли вместе!

Забавно, что девочки под водой тоже так делают, думаю я, и отправляюсь за Всегда-Смеется. Признаюсь честно: тут главное следить за течением. Отходы нашей жизнедеятельности не должно отнести к лагерю. По дороге обратно Всегда-Смеется говорит:

– Плавает-Быстро сказал, что ты Посредница, которая была обещана нам в пророчестве. Это правда?

Они снова за свое!

– Я не знаю, – отвечаю я. – А кто вообще это напророчил?

– Одна мудрая старая женщина, давным-давно, – объясняет Всегда-Смеется. – Ее звали Знает-Всё.

Я не могу сдержать смеха: какая нелепица!

– Ну, тогда это должно быть правдой!

Всегда-Смеется пожимает плечами – жест, общий для людей воды и людей воздуха.

– Это не важно. Мне куда важнее, что ты спасла моего мужа. Плавает-Быстро всё нам рассказал. Ты победила злого человека воздуха, который хотел его убить.

Я смущенно киваю. Это хорошая формулировка. На самом деле Плавает-Быстро был не единственным, кого хотел убить «злой человек воздуха», и об этом мне теперь часто снятся кошмары. Но я не буду рассказывать об этом беременной женщине, которая просто радуется скорому появлению своего малыша.

Племя снова собирается в центре лагеря. По кругу пускают плетеные корзины с собранными водорослями, каждый берет себе столько, сколько хочет, все жуют и обсуждают, каким будет этот день. Нет, жуют не все. Самые маленькие дети прижимаются к груди своих мам и спокойно сосут молоко. Это зрелище поначалу приводит меня в замешательство. Нет, в Сихэвэне тоже можно увидеть кормящих матерей, но так много – никогда. По-моему, это очень удобно – еда всегда под рукой. И все эти червячки, которые тянутся к своим мамам, выглядят ужасно мило.

Я жую водоросли, мечтаю о кофе и пытаюсь следить за разговорами окружающих. Они решают, кто сегодня пойдет на охоту. Похоже, здесь водится рыба какого-то вида, которую они не хотят упустить, но я не понимаю, какую именно. Когда мы проходили австралийских рыб в школе, я, как назло, слушала не особенно внимательно. Помню только, что их бесконечное количество, – так что названия вроде «Шустрый», «Красный», «Полосатый» мне ни о чем не говорят.

Всегда-Смеется опускается рядом со мной, я двигаюсь, чтобы хватило места и ей, и Плавает-Быстро, который тоже присоединяется к нам.

– Мы с тобой в любом случае останемся здесь, – говорит мне Всегда-Смеется.

– А я в любом случае поплыву с ними, – добавляет Плавает-Быстро.

– А когда мы будем искать моего отца? – спрашиваю я.

Он задумчиво кивает:

– Я не забыл об этом.

При этом он так на меня смотрит, что я понимаю: задать этот вопрос было глупостью. Ну конечно, для начала мне нужно освоиться. Прижиться. Как я собираюсь искать отца, если не понимаю, как устроен мир субмаринов?

Я знаю, что очень нетерпеливая. Я не понимаю, кто я на самом деле, какому миру принадлежу, где мое место. Поэтому я так жду встречи с отцом. Я надеюсь, что он всё прояснит и мне… ну не знаю, станет лучше?

Высокий мужчина широкими жестами рассказывает о том, как он и некий Слышит-Хорошо нашли неподалеку отсюда «поток», причем «восхитительно сильный». Мы все можем покататься на нем, предлагает он.

Понятия не имею, что он имеет в виду, но вижу, что его предложение всем очень нравится.

– О да! – восклицает симпатичная девушка примерно моего возраста, у которой с правой стороны живота растет странная узкая полоска шерсти. – Мы так давно этого не делали!

Всегда-Смеется толкает меня в бок.

– Это Полоска-на-Животе, – объясняет она. – А это ее дети. – Она указывает на двух мальчишек, которые сидят в центре круга и дразнят краба. – Одного из них зовут Послушный-Послушный, а другого Большой-Мужчина.

Я смотрю на мальчишек. Послушный-Послушный кажется мне довольно наглым парнем, а Большой-Мужчина еще совсем карапуз. Кажется, Полоска-на-Животе должна была быть не старше двенадцати, когда у нее появился первый ребенок. К этой мысли надо привыкнуть, особенно если вспомнить, какой в этом возрасте была я.

Племя по-прежнему обсуждает тот самый загадочный «поток»: всем не терпится на нем «покататься», что бы это ни означало. Всегда-Смеется продолжает называть мне имена сородичей. Того долговязого, который заговорил о «потоке», зовут Двенадцать-Жабр, и, рассмотрев его хорошенько, я вижу, что с каждой стороны у него по шесть жаберных щелей, а не по пять, как у всех остальных.

Женщину рядом с ним зовут Непослушные-Волосы, это имя ей подходит и легко запоминается. Есть еще Ныряет-Глубоко, Короткий-Нос, Длинная-Женщина, Ест-Много и Умелый-Плетельщик, но тут в моей памяти заканчивается свободное место. Имена я запоминаю плохо. Чтобы запомнить, как зовут моих одноклассников в сихэвэнской школе, мне потребовалось два месяца.

Маленькая девочка отрывается от материнской груди, подплывает ко мне и усаживается у меня на коленях, как будто мы знакомы с ней всю жизнь.

– Привет, – говорят ей мои руки. – А тебя как зовут?

– Умная-Женщина, – отвечает она, а потом засовывает в рот большой палец и склоняет голову ко мне на живот.

Я в замешательстве обнимаю ее, и меня это удивительным образом успокаивает. Я ей чужая, я к тому же еще и полукровка – принадлежу одновременно и воде, и воздуху. Почему же эта малышка мне доверяет? Я не могу этого постичь.

Я вижу, как Белый-Глаз, седая предводительница племени, которая до сих пор сидела не шелохнувшись, поднимает руку. И в тот же миг все разговоры прекращаются, а все лица поворачиваются к ней.

– Сначала охота, – командует она. – А когда у нас будет достаточно рыбы, мы покатаемся на потоке.

Ее слова вызывают немое воодушевление. Лица сияют, руки пляшут в радостном согласии.

А меня, наоборот, охватывает очень неприятное чувство. Страх. Я боюсь, но чего именно и почему – не могу понять. Просто – мне страшно.

К моему удивлению, на охоту отправляются не только мужчины. До сих пор уклад жизни субмаринов казался мне очень патриархальным, но за костяные копья хватается каждый, кто достаточно молод и быстр. Среди охотниц я вижу и Полоску-на-Животе. Она мне симпатична, хотя мы с ней даже словом не перекинулись.

Те, кто остался на стоянке, занимаются хозяйством. Вот чинит рыболовные сети пожилой мужчина – так это он Умелый-Плетельщик? Конечно, а кто же еще? Остальные готовят из водорослей, моллюсков и остатков рыбы какие-то штуки, которые потом можно есть. Им приходится готовить без огня, зато у них есть камни и ножи, с помощью которых они разрезают, перетирают и перемешивают пищу.

Те, у кого руки ничем не заняты, общаются или играют. В первую очередь, конечно, дети. Они без устали носятся туда-сюда, салят друг друга и прячутся. Всегда-Смеется, которая взялась приглядывать за детьми Полоски-на-Животе, пытается усмирить буйного Послушного-Послушного, который, гоняясь за остальными, то и дело выходит из себя.

– Послушный-Послушный! – убеждает она его широкими жестами. – Перестань хватать за ноги тех, кто быстрее тебя! Так делать нельзя!

Послушный-Послушный старается не смотреть в ее сторону и отпихивает девочку, которая проплывает мимо него и хочет его обогнать.

– Он отлично понимает, что я слишком медленная, чтобы догнать его, – объясняет мне Всегда-Смеется. – Я думаю, нам придется звать его Послушный-Послушный-Послушный!

Я наблюдаю за происходящим. Теперь дети ссорятся, они не хотят больше играть с Послушным-Послушным.

– У всех детей такие неподходящие имена? – интересуюсь я.

– Сначала имя должно говорить человеку, каким он должен стать, – объясняет она. – А уже потом оно расскажет всем, каким он получился. В детстве меня звали Шустрая-Девочка, потому что я была слишком спокойной.

Я смотрю на нее и пытаюсь разглядеть в ней малышку по имени Шустрая-Девочка.

– Наверху люди всю жизнь носят одно и то же имя, – рассказываю я ей.

– Правда? – Она удивляется. – Какой в этом смысл?

Я не знаю, что ответить. Так уж повелось. Раньше я никогда об этом не задумывалась.

Играют не только дети. Я вижу пожилую пару – мужчину и женщину, которые перекладывают с места на место ракушки на песчаном дне. Похоже, что у игры есть какие-то правила, но я ведь просто наблюдаю и пока не могу разобраться. Это что-то среднее между нардами и шашками, но всё же нечто совсем другое.

Всегда-Смеется не единственная беременная в племени, но она на самом позднем сроке. Мне кажется, рожать ей уже очень скоро, но, когда я говорю ей об этом, она отмахивается:

– Да ну что ты, нет, ждать еще долго.

При этом она плетет длинные шнуры из каких-то неизвестных мне волокон. Их еще много у нее в корзине.

– Что это? – спрашиваю я.

Она пытается мне объяснить, но я почти не понимаю. Кажется, это какая-то подводная трава.

– Ее всегда не хватает, – рассказывает Плавает-Быстро. – Мы из нее делаем всё – сети, пояса, бусы, набедренные повязки…

– Научи меня, – прошу я. – Я хочу тебе помочь.

Оказывается, это совсем не сложно: берешь три или четыре волокна, связываешь концы и сплетаешь из них что-то вроде косички. Самое хитрое – вплести новое волокно, когда предыдущее заканчивается, причем сделать это так, чтобы всё не развалилось.

Я в жизни ничего не плела, но постепенно начинаю понимать принцип. С этого момента мы сидим рядом, Всегда-Смеется и я, на залитом светом морском дне, и дружно плетем из темных длинных стеблей длинные косы, и теперь мне действительно кажется, будто мы всю жизнь были лучшими подругами.

Чуть позже, днем, до нас докатывается волна радостного беспокойства. Все поднимают головы. Что это? Никто не выглядит удивленным, значит, нет причин беспокоиться. И действительно, вскоре появляется группа охотников, и на копьях у них насажено столько рыбин, что я удивляюсь, как они вообще смогли их унести. Охотники смеются и выписывают в воде залихватские спирали, похоже, они отлично провели время. Когда входят в лагерь, их руки начинают двигаться так быстро, что я не могу за ними уследить. Они говорят о рыбах: как подкрались к ним, как окружили их и гнали друг на друга. О ловких ударах копьями, о стремительно раскинутых сетях. Полоску-на-Животе постоянно хвалят, похоже, она чаще всех попадала в цель.

Она сияет от гордости, показывая всем свою добычу, не менее шести толстых красноватых рыбин.

Пару рыб тут же разделывают те, кто поймал, и раздают всем остальным: это обед. Я угощаюсь вместе со всеми, и мне снова кажется, что я никогда в жизни не ела ничего вкуснее. Пока я жую, я замечаю, что Полоска-на-Животе украдкой смотрит на меня. Забавно, похоже, мы нравимся друг другу.

– Отличный улов, – говорю я ей: как раз от рыбы, которую она поймала, я и пришла в такой восторг.

Она сияет.

– Спасибо!

Вокруг царит дружелюбная неразбериха из сияющих глаз, рук, тянущихся за куском, и пальцев, быстро рисующих жесты. Мы много смеемся, чаще всего беззвучно, но бывает, что раздается и бульканье. То и дело между нами проскакивают маленькие рыбешки и пытаются стащить что-нибудь из добычи, те кусочки, которые ускользают из наших рук.

Как хорошо просто сидеть здесь, просто есть, просто быть. Моя прошлая жизнь, когда я переживала из-за оценок по китайскому, из-за того, где я дальше буду учиться и как буду платить за учебу, кажется мне полузабытым сном.

Когда все сыты, оставшуюся рыбу собирают в большие корзины и каждый, кто может, закидывает такую за плечи. Даже мне доверяют одну. Внезапно всех охватывает чемоданное настроение. Пожитки, которые остаются лежать то тут, то там, собирают и подвешивают к поясам или перебрасывают через плечо. Дети толпятся около матерей, шалости временно забыты. Даже Послушный-Послушный затихает и внимательно следит за происходящим.

Всегда-Смеется с любопытством наблюдает, как я надеваю свой рюкзачок из парасинта.

– Красивый, – замечает она. – И практичный. У всех людей воздуха есть такие?

– Нет, – отвечаю я. – Он у меня недавно.

Я купила его для этого путешествия, но сильно сомневаюсь, что смогу объяснить Всегда-Смеется, что значит «купила».

И мы трогаемся с места. Есть что-то первобытное в том, чтобы отправиться в путь вместе с большой группой людей. Десятки рук и ног совершают мощные гребки. Малыши держатся за своих мам и пап. Дети постарше стараются не отставать от взрослых. Это словно древний караван, который ползет по бескрайней пустыне.

Впереди плывет тот великан, Двенадцать-Жабр. Я вижу, как он говорит:

– Давайте прокатимся на потоке!

И наконец понимаю, о чем речь. Школьная программа мгновенно всплывает в моей памяти. География. «Поток», о котором говорит Двенадцать-Жабр, – это, похоже, не что иное, как Восточно-Австралийское течение, быстрое морское течение, которое омывает всё восточное побережье Австралии и направляется дальше к югу, до самой Сиднейской метрополии.

Так вот чего я боялась всё это время. Восточно-Австралийское течение, как нас учили в школе, еще исстари считалось одним из сильнейших и опаснейших. В то время как другие течения ослабли в ходе изменений климата – например, Гольфстрим, который обеспечивал мягкий климат в Европе, – Восточно-Австралийское течение стало еще сильнее и опаснее. Парусники стараются его избегать. Моторные суда пересекают его на полном ходу и с большой осторожностью. В нем не раз тонули подводные лодки.

И этого монстра собрались оседлать субмарины?..

5

Я стараюсь не отставать от Всегда-Смеется, которая, несмотря на свой огромный живот, всё равно двигается быстрее меня. Всё-таки перепонки на руках очень важны для плавания!

Когда мне наконец удается поравняться с Всегда-Смеется, я легонько дотрагиваюсь до ее плеча и быстро спрашиваю:

– Вы часто так делаете? Катаетесь на потоках?

Она кивает. Ее глаза лучатся радостным предвкушением.

– При каждой возможности. Но, к сожалению, они выпадают редко.

– Вы знаете, что это за поток?

– Нет, – отвечает она. – Мы впервые в этих местах.

Такой ответ заставляет меня беспокоиться еще сильнее, но продолжать разговор мы не можем, иначе отстанем от остальных. Я гребу изо всех сил и стараюсь не думать о фотографии с искореженной американской подлодкой из учебника географии.

Меня обгоняет Послушный-Послушный, и не похоже, чтобы он прикладывал особые усилия. На его лице я читаю такое же радостное предвкушение, как и у Всегда-Смеется. Кажется, все ждут не дождутся, когда же мы наконец доберемся до потока.

Как странно быть частью племени. Я плыву, и мне кажется, что мои ноги и руки двигаются синхронно с руками и ногами остальных субмаринов, как детали единого механизма. Как будто нас уже несет мощный поток. Все движутся в одном направлении, создавая своего рода течение, благодаря которому мне легче выдерживать общий темп. Они несут меня с собой. Племя – это не просто слово, это явление, и я его часть.

Это чертовски непривычно. За всю свою жизнь мне еще никогда не доводилось быть частью чего-то. Наоборот, я всегда была аутсайдером, той, кому приходилось со всем справляться в одиночку. Бороться за то, чтобы меня не трогали. Чтобы оставили в покое и не замечали. А теперь я принадлежу племени так же, как капля принадлежит морю. И от мысли об этом у меня внутри всё переворачивается.

Я по-прежнему боюсь Восточно-Австралийского течения, которое перемалывает в щепки подводные лодки и грузовые суда. Оно такое сильное, что противостоять ему не смог бы ни один корабль. Меня охватывает страх – или лучше сказать «трепет»? «благоговейный ужас»? – перед этим потоком, но, если все остальные бросятся в него, я тоже это сделаю. Я преисполнена решимости.

Постепенно я чувствую, что мы всё ближе. Или это только мое воображение? Вода уже не такая спокойная, как раньше. Осталось совсем не далеко, скоро всё начнется. Будь что будет. Я даже радуюсь – мои мышцы уже болят от напряжения, а ведь они еще понадобятся мне, когда мы начнем… кататься на потоке.

Теперь все останавливаются, собираются в тени поросшей кораллами скалы. Красноватые ветви горгонарий клонятся под напором постоянного течения, сине-желтые полосатые рыбки держатся у дна или возле кораллов, которые тянутся за пищей крошечными лапками.

Что теперь будет? Мы кучка бледнокожих тел, мы парим в воде близко-близко друг к другу, и то же течение, которое заставляет клониться ветви кораллов, а рыб прижиматься ко дну, играет нашими волосами. Бусины в волосах женщин поблескивают. Я вижу Двенадцать-Жабр, он парит впереди, одной рукой держась за камень, а другой переговариваясь с Белый-Глаз. То и дело он оглядывается по сторонам, наверное, чтобы удостовериться, что все доплыли.

Я доплыла. Я готова.

Только у меня душа в пятках.

Внезапно рядом со мной возникают Плавает-Быстро и Всегда-Смеется.

Они обмениваются взглядами, которые, как мне кажется, говорят больше, чем можно объяснить за полчаса разговора на языке жестов, а потом Плавает-Быстро хватает меня, прижимает к себе, и, прежде чем я успеваю понять, что, собственно, происходит, начинается что-то невообразимое. Все приходят в движение, взмывают ввысь, Плавает-Быстро не отпускает меня, а, наоборот, держит крепко, как в тисках, пока мощные движения его ног уносят нас вверх, как выпущенные из лука стрелы.

А потом я оказываюсь внутри мощнейшего вихря, хаоса, который увлекает нас за собой. Наверное, похожее чувство должно возникнуть, если запрыгнуть на ходу в гиперзвуковой поезд. И всё же Плавает-Быстро, несмотря ни на что, не выпускает меня из рук. Я сама уже не гребу, это невозможно, да и вряд ли у меня получилось бы что-то кроме беспорядочного барахтанья, потому что ощущения у меня такие, как будто я оказалась внутри стиральной машинки, причем в режиме полоскания. Удивительно, но я по-прежнему вижу рядом с нами Всегда-Смеется, ее лицо сияет. А вот остальных не разглядеть в беспорядочном мельтешении ног и рук, струящихся волос и корзин, полных рыбы. Подо мной и рядом со мной пролетают коралловые заросли, острые, как ножи, скалы и подводные сады невообразимых цветов и размеров. Но мы несемся с такой скоростью, что рассмотреть что-либо я не успеваю.

Плавает-Быстро вдруг отпускает меня. Всё затихает. Остальные тоже перестали грести, собрались вместе, как боевой отряд на отдыхе, широко расставили руки… И всё же мы летим дальше, нас несет могучее течение, которое теперь немного успокоилось и присмирело. Как будто мы сидим на невидимой ленте транспортера, который проносит нас над невероятными ландшафтами Большого Барьерного рифа.

Я не могу поверить глазам. Что произошло? Выпрямляю руки, делаю один гребок, другой, без усилия скольжу вперед рядом с Всегда-Смеется, которая продолжает лучиться счастьем.

– Ну? – спрашивает она. – Здорово, да?

Да. Это не просто здорово. Это настоящее чудо.

Пара гребков, и рядом с нами оказывается Плавает-Быстро.

– Это лучший поток из всех, которые нам попадались. – По его жестам видно, как он доволен.

Всегда-Смеется согласно кивает.

– Нужно катиться в нем, пока он не кончится, – считает она.

Я знаю, где он кончится, – возле Сиднея. Это две тысячи километров или около того, в любом случае невероятно далеко.

Но как мне объяснить им, что такое Сидней?

Вокруг нас возникают всё новые кораллы самых умопомрачительных форм и цветов. Они проносятся мимо с не менее умопомрачительной скоростью. Леса водорослей и стаи медуз. Появляются даже дельфины, которые тоже не прочь покататься на течении. Они приплывают навестить нас, к радости детей, которые тут же хватаются за их спинные плавники и катаются внутри течения туда-сюда. Через какое-то время дельфины бросаются наружу через бурлящие края потока и отправляются по своим делам.

Мы дрейфуем дальше. То есть нет, мы не дрейфуем, мы несемся сквозь толщу воды, нас несет поток, и это просто не может наскучить! Мы парим в спокойной сердцевине течения, нас проносит мимо потрясающих подводных ландшафтов. Это похоже на сон, на наваждение. И дело даже не в том, как много прекрасного мы видим по пути, скорее все дело в движении, в невероятной скорости, которая просто сводит с ума. Я никогда в жизни не пробовала алкоголь, но, мне кажется, то, что я чувствую сейчас, похоже на опьянение.

Так и проходит весь день – как наваждение. И как быстро он проходит! Несмотря на то что мы провели многие часы в этом невидимом водяном поезде, все расстраиваются, когда Белый-Глаз объявляет, что пора выходить. Высадку организуют Плавает-Быстро и Двенадцать-Жабр. Они собирают всех вокруг себя, заботятся о том, чтобы дети крепко держались за родителей, и дают знак выпрыгивать наружу. С этой процедурой все знакомы. Я держусь за Всегда-Смеется и по команде гребу изо всех сил. Я больше не боюсь. От страха не осталось и следа. За этот день я превратилась в фанатку потоков, и этот последний прыжок кажется мне отличным завершающим аккордом.

Какое наслаждение! Меня мотает из стороны в сторону, кружит, весь мир исчезает, я не знаю, где верх, где низ, я пробиваюсь дальше вперед, наружу, и не могу вспомнить, когда я получала такое удовольствие от чего бы то ни было.

Пожалуй, мне повезло, что Белый-Глаз выбрала местность, где нет никаких опасных скал. Меня относит немного в сторону, и я не совсем понимаю, куда гребу. Но я такая не одна. Проходит довольно много времени, прежде чем нам удается собраться вместе. А меж тем Плавает-Быстро и Двенадцать-Жабр уже нашли место для лагеря. Мы направляемся туда, всё племя в невероятном возбуждении: похоже, остальным тоже не каждый день приходится испытывать нечто подобное. Повсюду я вижу руки, повторяющие:

– Завтра надо обязательно повторить.

Наша стоянка представляет собой наполовину открытую пещеру, над которой нависают скалы, пестро расцвеченные всевозможной растительностью. Очень уютно.

Всегда-Смеется плюхается рядом со мной и гладит свой огромный живот.

– Малыш тоже в полном восторге, – смеется она. – Я чувствую, как он пинается.

Я смотрю на нее, и мне так хочется ее обнять и сказать ей, какая она классная, какое всё здесь классное, но я не решаюсь. Мне больно от того, как плохо мне даются подобные вещи. Я ведь только наполовину субмарина. Вторая моя половина по-прежнему Саха из Сихэвэна. Саха, которая забивается в самый дальний угол класса и радуется, когда никто ничего от нее не хочет. У меня никогда не было подруги. Я не знаю, как это.

– Было круто, – говорю я, и от того, что не могу выдавить больше ни слова, чувствую себя совершенно беспомощной.

Но Всегда-Смеется это нисколько не мешает. Она буквально окутывает меня своим хорошим настроением, дотрагивается до моих волос и говорит:

– Надо бы и тебе вплести в волосы что-нибудь красивое. Пару ракушек. Ты все свои бусины раздарила?

– Да, – отзываюсь я. У меня нет настроения украшать себя. Я чувствую себя… даже не знаю как. – Все.

– Ты очень щедрая.

Я смотрю на нее, и мне хочется одновременно и плакать, и смеяться. Я? Никакая я не щедрая. Это миссис Бреншоу щедрая. А я просто девочка, которая не понимает, за что ей всё это. Чем она заслужила столько доброты.

– Пришла-Сверху? – Всегда-Смеется приобнимает меня и смотрит озабоченно. – Ты чего?

Только тут я замечаю, что всё-таки плачу. Всхлипываю по-настоящему.

– Ничего, – сигнализирую я, но при этом меня трясет. Не знаю, что мне с собой делать.

Я боюсь. Боюсь, что скажу или сделаю что-нибудь не то и снова окажусь изгоем. Я не понимаю, почему они ведут себя так, будто я одна из них, а ведь я приплыла к ним только вчера, мы провели вместе всего один день, к тому же я пришла сверху, я из людей воздуха, опасаться которых им завещали Великие Родители!

Всегда-Смеется не настаивает, она просто обнимает меня крепко-крепко, и под защитой ее рук и ее украшенных ракушками и бусинами длинных волос я могу спокойно плакать сколько захочу.

Позднее, когда мы сидим все вместе и едим рыбу и водоросли, я пытаюсь объяснить ей, что чувствую.

– У вас так хорошо. И потом мы катались на потоке… Кажется, для меня это слишком.

Всегда-Смеется жует и кивает.

– Да. Иногда жизнь так прекрасна, что хочется плакать. А иногда так ужасна, что хочется плакать.

– Да, так и есть, – соглашаюсь я. И это я, которая раньше так редко плакала, а если уж плакала, то только в полном одиночестве, наедине с собой.

Неужели и Всегда-Смеется приходится иногда плакать? Представить это себе совершенно невозможно.

Мой взгляд падает на Полоску-на-Животе, которая сидит между своими двумя детьми. Мальчишки пытаются убедить ее снова покататься завтра на потоке, но она отвечает им только:

– Надо посмотреть, чего захотят остальные.

– Но мы же можем и одни пойти, разве нет?

Наши глаза вдруг встречаются. Она улыбается. Я невольно улыбаюсь в ответ.

– Дети! – говорят ее руки.

Мне становится смешно.

– Я тоже хочу завтра снова покататься на потоке, – признаюсь я.

Она в ответ со смехом закатывает глаза. Послушный-Послушный, заметив наш диалог, начинает с новой силой трясти маму за руку. Кажется, только что он впервые обратил на меня внимание.

Всё это так удивительно. Похоже, субмарины ни о чем не тревожатся. Если проголодались – ловят рыбу и собирают водоросли, и вот проблема уже и решена. Если устали – ложатся в какую-нибудь ложбинку на морском дне и спят. Всё остальное время они просто развлекаются. Неужели жизнь может быть такой простой? Я до сих пор даже и представить себе такого не могла, да и сейчас, в общем-то, не могу.

Спать, есть, развлекаться – звучит как описание отличного отпуска, не правда ли? Не то чтобы мы с тетей Милдред ездили когда-нибудь в отпуск, но я слышала рассказы одноклассников об отдыхе «всё включено» в зонах на Филиппинах или в Новой Гвинее – приблизительно так это и звучало.

А субмарины, похоже, живут так постоянно.

Я не решаюсь снова начать разговор о моем отце, которого я вообще-то хочу разыскать. Для этого явно придется прилагать существенные усилия, а мне и самой этого пока не хочется. Все, чего мне хочется, – чтобы мы снова улеглись спать вповалку, а завтра рано утром вернулись в поток.

С ума сойти. На мгновение я смотрю на себя со стороны и сама себе удивляюсь. Я обязательно займусь поисками отца, уверяю я себя. Со временем. В глубине меня еще есть тоненький голосок, который похож на здравый смысл, и мысль об этом действует на меня успокаивающе.

Становится темно, но не мрачно: сегодня полнолуние и на нас льется загадочный лунный свет. Он заставляет всё вокруг выглядеть еще более нереальным. Цвета исчезают, лица бледнеют. Но сегодня, похоже, ни у кого нет настроения идти спать.

Наоборот, повсюду царит какое-то на удивление возбужденное состояние.

– Что происходит? – спрашиваю я Всегда-Смеется едва заметными жестами.

Она гладит меня по руке, а потом объясняет:

– Мы сейчас устроим Вместе-Вместе.

Я понятия не имею, что она хочет этим сказать. От Плавает-Быстро я узнала, что жестом «вместе» субмарины обозначают свое племя. Жесты, обозначающие «стая» или «группа» (для которых нужно две руки), они используют только для косяков рыбы. Для себя я перевожу этот жест как «племя» исключительно потому, что «Друзья глубин» используют это слово.

Но что же такое Вместе-Вместе? Мне очень любопытно.

Внезапно я замечаю, что все вокруг зашевелились. Это Белый-Глаз поднялась со своего места и теперь скользит на середину лагеря. Она опускается на дно, закрывает глаза и раскидывает руки. Те, кто сидят рядом, берутся за ее ладони и протягивают руки другим. И вот уже мы все держимся друг за друга.

А потом… кто-то начинает напевать.

Сначала я уверена, что это мне кажется, но постепенно остальные присоединяются к общему хору и звуки становятся всё громче, мощнее. Вскоре мне ничего не остается, как тоже начать петь, стать частью этого «маятника», который подхватывает нас всех, делает нас одним целым. Я закрываю глаза и слушаю, как звучит мой собственный голос и как он сливается с голосами других, а когда я снова открываю глаза, мне кажется, что мы сидим под невесомым куполом, сотканным из звука.

Это волшебство. Это невероятно. И это только начало.

Голоса разделяются, более высокие звуки наслаиваются на более низкие. Я слышу что-то вроде мелодии, и всё же это что-то другое, что-то, для чего я не знаю названия. То, что начиналось как общее гудение, превращается в концерт, в музыку сфер, хор ангельских голосов.

Чем дольше это продолжается, тем больше меня охватывает ощущение, что я растворяюсь в этом общем звуке. И сама становлюсь им. Ноты, которые я беру, поднимаются наверх и становятся частью аккордов, общей мелодии. Я единое целое с водой, с субмаринами, с моими собственными родичами, с племенем.

Я больше не я. Я – частичка большого Мы – это одновременно ужасно и прекрасно, это одновременно пугает и наполняет неведомым доселе счастьем. Я наконец-то не одна. Наконец-то не одинока. Наконец, наконец я оказалась там, где мне и надлежит быть. И в этот момент я легко могу представить себе, что больше никогда не вернусь в Сихэвэн.

Мысли сами возникают у меня в голове, я только внимаю им и во всём с ними соглашаюсь. Я полностью занята звучанием, пением, своим вкладом в это невидимое здание из звука, которое мы возводим здесь на морском дне.

Я не знаю, как долго мы так сидим и звучим. Я думаю, прошло несколько часов, но они показались долгими, как годы, как маленькая вечность, к тому же мне, в общем-то, всё равно. Это волшебство длится столько, сколько длится, а потом наступает такая глубокая тишина и такой покой, каких я еще никогда не испытывала. В какой-то момент наши руки размыкаются, мы сползаем в самую глубокую точку стоянки, молча и осторожно прижимаемся друг к другу, и в тот миг, когда я засыпаю, я чувствую себя счастливее, чем когда бы то ни было.

6

Я просыпаюсь внезапно и с ужасом обнаруживаю себя среди бледных трясущихся тел. Что происходит? Вокруг совершенно светло и царит паника. Дети вцепились в матерей, их глаза широко распахнуты от ужаса, головы втянуты в плечи.

Я оглядываюсь в поисках Всегда-Смеется и нахожу ее среди других женщин, испуганно жмущихся друг к другу. Потом я вижу мужчин, парящих в воде с копьями в руках, на страже и в полной боевой готовности. И вижу огромные темные тени, они внезапно выныривают из окружающей синевы и нападают.

Акулы!

Их много, штук шесть, не меньше, они стремительны и голодны. Двенадцать-Жабр попадает копьем в одну из них, молодую тигровую акулу, и наносит ей рану, которая заставляет акулу отступить, но в то же время злит ее еще сильнее.

Теперь я тоже дрожу. Я невольно отгребаю назад, жмусь к остальным женщинам, и, когда ко мне подползает Умная-Женщина, я изо всех сил прижимаю ее к себе.

Акулы окружают мужчин, окружают нас, огромные, злобные силуэты в глубокой синеве. Они пытаются схватить мужчин, которые отбиваются костяными копьями. Эти твари быстрые, чертовски быстрые и изворотливые…

Вот! Одна из акул прорывается сквозь защитников и несется к нам, ее ужасная пасть распахнута и полна зубов. Но тут Плавает-Быстро выстреливает вперед, как стрела из лука, и бьет акулу копьем в нижнюю челюсть. Мгновение – и он оказывается с другого бока и вонзает острие в нос чудовища. Акула издает жутковатый звук и ретируется.

Умная-Женщина пихает меня в живот, потому что я от ужаса слишком сильно прижала ее к себе.

Теперь нападают две акулы сразу, одна большая, вторая маленькая. Ныряет-Глубоко и Двенадцать-Жабр бросаются наперерез, снова и снова делают выпады копьями, и, когда маленькая акула поворачивается, Двенадцать-Жабр удается вонзить копье ей в брюхо. Вода наполняется кровью, это темный рубиновый поток, который сводит других акул с ума: они бросаются на раненую и разрывают ее на части. Мужчинам приходится отплыть назад, пока акулы пируют мясом своей соплеменницы, – так неистово лупят по сторонам их хвосты.

Зато они на время забывают о нас. Лица мужчин серьезны и напряжены.

– Нам нельзя здесь оставаться, – объявляет Двенадцать-Жабр широкими жестами. – Они вернутся за нами.

Все взоры устремляются на Белый-Глаз.

– Да, – соглашается она. – Мы вернемся в поток.

Ни секунды промедления. Руки молниеносно хватают корзины и сети с припасами. И вот уже мы снова в пути, как облако постоянно гребущих рук и ног. Я еле успеваю надеть свой рюкзак, так быстро мы срываемся с места. Корзину, в которой я накануне несла пойманную рыбу, перебрасывает через плечо Плавает-Быстро, потом он хватает меня за руку и тащит за собой. И это хорошо, потому что сегодня все так торопятся, что мне точно за ними не угнаться.

Мне больно от того, как крепко он меня держит, я гребу ногами и свободной рукой, но я балласт для него, правда, такой балласт его не сильно напрягает – мы совершенно не отстаем от остальных. Плавает-Быстро не зря носит свое имя.

О чем я мечтала вчера вечером? О том, чтобы остаться здесь, под водой, где жизнь так проста и беззаботна? Ну, похоже, что не так уж она проста. И она уж точно куда опаснее, чем в Сихэвэне. По крайней мере, для такого медленного пловца, как я.

Несмотря на то что вокруг нас безумное бурление, я чувствую, как мы приближаемся к потоку. Я внезапно вспоминаю, как много лет назад мы были с тетей Милдред в Мельбурне на станции метро, как я заглядывала в темную трубу туннеля и вдруг почувствовала, как на меня движется воздушный поток, тот воздух, который толкает перед собой несущийся поезд. Так же и сейчас – только мы не ждем, пока поезд остановится и откроет двери, а просто запрыгиваем на ходу. Мы прорываемся сквозь водяные вихри и снова оказываемся в спокойной середине, где кажется, что морское дно уносится из-под ног куда-то очень далеко.

Плавает-Быстро отпускает меня и улыбается.

– Сюда они за нами не полезут, – говорит он.

Я задаюсь вопросом, откуда он это знает, но не спрашиваю его. Плавает-Быстро всю жизнь живет в океане и наверняка разбирается во всём лучше меня. Это мне надо слушать и учиться, даже если я здесь всего на пару недель.

Всегда-Смеется подгребает к нам. Я снова удивляюсь тому, как грациозно она двигается, несмотря на свой круглый, как шар, живот. Может быть, под водой беременность переносится легче, потому что ребенок ничего не весит, приходит мне вдруг в голову. Надо будет при случае спросить ее.

– Вот это был ужас сегодня утром, да? – спрашивает она. – Ты в порядке?

– Теперь да, – признаюсь я.

Она смеется.

– Ну хорошо. – Потом, взглянув на Плавает-Быстро она добавляет: – Я на время украду у тебя своего героя.

Прежде чем я успеваю понять, о чем речь, она подплывает к Плавает-Быстро, обнимает и целует его, а потом эти двое скользят прочь, не переставая миловаться. Я тактично отворачиваюсь и смотрю в другую сторону, например на проплывающие мимо кораллы и поблескивающие среди них стайки рыб. Эх, любовь! Вот область, в которой я смыслю даже меньше, чем в океане.

Умная-Женщина призывно машет мне. Все остальные собрались в круг, передают друг другу корзины с едой: завтрак! Прямо посреди самого быстрого и опасного морского течения в мире! Если это не экзотика, то что же? Я присоединяюсь к остальным, получаю мешочек с водорослями и налегаю на них. Светло-зеленые, они мне нравятся больше всего, к тому же я после всего пережитого так проголодалась! Остальные, похоже, уже давно пришли в себя.

– Часто такое случается? – спрашиваю я старичка по имени Умелый-Плетельщик. – Ну, в смысле, часто ли акулы нападают, – добавляю я в ответ на его удивленный взгляд.

Он отмахивается.

– Это произошло, потому что женщины загрустили, – объясняет он.

Теперь моя очередь удивленно смотреть на него.

– Загрустили?

Он кивает, не переставая жевать.

– Ну да. Звери это чуют. Мы в такое время особенно внимательно следим. – Он на минуту задумывается и добавляет: – Но сегодня их было и правда много. Больше обычного.

В моем животе еще трепещет эхо того ужаса, который я пережила. В школе нам говорили, что нигде в мире акулы так часто не нападают на людей, как вокруг Австралии, и что никто не знает почему. Я предпочла бы обойтись без этого знания.

– Вы отлично защищали нас, – хвалю я его и пытаюсь изобразить смелую улыбку.

– Да, это было непросто, – признаёт он. Он принюхивается и спрашивает: – Но ты-то не грустишь?

– Нет, – озадаченно отвечаю я. – Я просто испугалась.

Он смеется, как над удачной шуткой.

– Иногда женщины начинают грустить все разом, вот в чем проблема. – Он пожимает плечами. – Так уж получается.

Тут до меня наконец начинает доходить, о чем это он: ночью у многих женщин племени начались месячные! А некоторые животные реагируют на такие вещи, в школе нам про это тоже говорили. Поэтому я перед отплытием из Сихэвэна ждала, когда пройдут месячные, – они у меня очень короткие, чему всегда завидует тетя Милдред, – а на следующий раз прихватила с собой менструальную чашу вроде тех, которыми пользуются аквалангистки в подводной добывающей промышленности.

Интересно, что субмарины называют это «грустить». Это что, один из тех многочисленных случаев, когда их жест имеет несколько непривычных мне значений? Или же тут заложен прямой смысл – грусть из-за того, что беременность не наступила? Не знаю. И спрашивать сейчас не хочу. Может быть, в другой раз.

Тем временем парочка влюбленных снова возвращается к нам. Всегда-Смеется отказывается от мешочка с вкусными водорослями.

– А мидий у нас больше нет? – интересуется она. – Малыш так хочет мидий!

Все смеются, а у кого-то находятся в корзинке пара устриц. Всегда-Смеется с наслаждением их уминает.

– Я всё время хочу есть, – объясняет она мне между делом. – С тех пор как забеременела – всё время голодная.

При этом она смеется. По ней прямо видно, как она радуется будущему малышу.

Мы проводим в потоке весь день, лениво нежимся в воде, пока мимо нас проплывают невероятные пейзажи рифа. Я снова рассказываю о пещерах, которые люди строят на суше, а еще про корабли и самолеты. Меня удивляет, что субмарины в принципе знают о самолетах – судя по всему, они когда-то проплывали вблизи большого аэропорта, построенного прямо у воды, – может быть, это был Сингапур, – высовывали головы на поверхность и смотрели, как самолеты взлетают и садятся.

Поэтому я рассказываю всё, что знаю, хотя сама я никогда в жизни не летала. Идея, что при помощи техники можно путешествовать по чуждой для тебя стихии, завораживает их. Для них любая техника – «металл». Им очевидно, что самолет состоит из металла, но в то же время эта мысль внушает им благоговейный ужас: так много металла! Они-то радуются каждому маленькому предмету: ножу, гвоздю, скрепке, да даже куску жестяной банки.

В этот вечер мы не устраиваем Вместе-Вместе, а просто ложимся спать и просыпаемся следующим утром. На этот раз никакие акулы к нам не приплывают, и, когда я спрашиваю, выясняется, что большинство женщин больше «не грустят». Похоже, моя короткая менструация – это наследство по линии субмаринов.

За завтраком все говорят, что хотят и дальше следовать за потоком. Им интересно посмотреть, куда он приведет. Я знаю, куда он приведет, но – что я знаю об этом на самом деле? По сути, Сидней и для меня только название на карте. Однажды мы с тетей Милдред проезжали Сидней на поезде, но мне тогда было всего девять лет.

После обеда охотники вдруг приходят в возбуждение. Полоска-на-Животе разглядела что-то вдали и подает знак Двенадцать-Жабр. Он, в свою очередь, быстро перекидывается с Белый-Глаз парой жестов, она кивает, и тут начинается суета: нам всем нужно покинуть поток, как можно скорее!

Я понятия не имею, что происходит, поэтому просто пугаюсь и думаю об акулах. И всё же мне удается своими силами покинуть течение, а после этого у меня даже получается плыть наравне со всем остальным племенем, которое довольно вальяжно следует за охотниками.

Похоже, это всё же был не сигнал тревоги. Когда мне удается наконец спросить Всегда-Смеется, что, собственно, случилось, она объясняет, что охотники увидели Сеть-Много-Рыбы, а мимо такого проплыть никак нельзя.

Что еще за Сеть-Много-Рыбы?

Вскоре я вижу всё собственными глазами: перед нами висят пять огромных воронкообразных сетей, в которых в ужасной тесноте плавает по кругу несметное количество рыб.

Это рыбоводческая ферма!

Когда я понимаю, что вижу перед собой, меня пронзает ужас. По всей видимости, это рыбоводческие фермы Куктауна! Дальше на север таких ферм нет, откуда-то я знаю.

Куктаун! О господи! Это мы уже забрались так далеко на юг?

Получается, что, если я захочу вернуться в Сихэвэн, мне придется проплыть весь этот путь назад – только без помощи течения!

От этой мысли у меня слабеют руки и ноги. Всегда-Смеется по-прежнему скользит рядом и излучает хорошее настроение.

– Сегодня мы будем есть, пока не лопнем! – радуется она.

Я невольно ухмыляюсь. Да, рыбоводческие фермы сервируют еду для субмаринов, так сказать, в готовом виде. Всё, что им нужно сделать, – это проделать дыру в сети, и можно угощаться.

Я наблюдаю, как Ныряет-Глубоко и Плавает-Быстро приближаются к первой сети с ножами наготове. Остальные охотники с копьями наперевес следуют за ними на некотором расстоянии. Но тут первые двое останавливаются. Они переглядываются и обмениваются парой быстрых знаков, которые я на таком расстоянии прочесть не могу. Что происходит? Теперь уже все останавливаются, зажимают носы и качают головами.

– Плохо пахнет, – сообщает наконец Плавает-Быстро широкими жестами. – Рыба испорчена.

Это сигнал для Белый-Глаз, и она направляется к ним. Плавает она медленно и степенно, примерно с такой же скоростью, как я, и все, словно зачарованные, следят за тем, как она подплывает к группе охотников и тоже начинает принюхиваться. Вместе с Двенадцать-Жабр она подплывает к сети так близко, что может потрогать ее, потом долго и с чувством смотрит на рыбу.

Наконец она отворачивается от сети и коротким жестом показывает, что согласна с мнением охотников.

– Рыбы больны, – объясняет Плавает-Быстро, когда снова возвращается к нам. – Внизу много мертвых рыб. Их есть нельзя.

– Жаль, – говорит Всегда-Смеется. – Я такая голодная.

Он с любовью гладит ее по голове.

– Это малыш голоден. Наш ребенок будет обжорой.

Какое-то время мы плывем дальше, бесцельно, как мне кажется, но в конце концов останавливаемся. Мы доедаем оставшуюся рыбу, а потом Плавает-Быстро и другие снова идут на охоту. Всегда-Смеется и еще пара беременных и пожилых остаются следить за детьми, пока все остальные собирают водоросли. Я тоже отправляюсь собирать, вместе с Непослушные-Волосы, чтобы она научила меня, какие водоросли съедобны, а какие нет. Мы заодно находим пару моллюсков, которых используют в качестве жевачки для чистки зубов.

Непослушные-Волосы на пару лет старше меня, и сначала мне кажется, что она меня терпеть не может. Но через какое-то время я понимаю, что она просто очень спокойная и мало говорит, особенно если говорить особо не о чем. Она рассказывает мне то, что я должна знать о водорослях, и, когда мы возвращаемся в лагерь, она признаётся, что хотела бы такой же рюкзак, как у меня.

Могу ли я пообещать ей, что раздобуду для нее такой же? Это, похоже, не так просто, как кажется. Для этого мне нужно вернуться назад в Сихэвэн, купить рюкзак, а потом разыскать племя в океане…

Но пока я размышляю об этом, ей приходит в голову мысль.

– Я попрошу Умелого-Плетельщика сплести мне такой, – заявляет она, сияя от радости.

Это решение полностью удовлетворило ее, но не меня. Что же я за Посредница, если не в состоянии выполнить даже такое простое желание? Пожалуй, мне стоит как следует подумать о том, как всё организовать.

Этим вечером субмарины снова поют, но на этот раз пение служит сопровождением для сложного танца, который исполняют Длинная-Женщина и Двенадцать-Жабр. Как мне объясняет Всегда-Смеется, они изображают Великих Родителей в момент, когда они решают создать людей воды. Я смотрю, не отрывая глаз. Я не в силах понять всего, но благодаря тому, что мне известно об истории субмаринов, я кое-что всё же понимаю. Я вижу Великого Отца: как он смотрит на бушующее море и в нем крепнет желание населить его людьми; как он делится своей задумкой с Великой Матерью и получает ее согласие. Я вижу, как они трудятся вместе (и могу при этом представить себе лабораторию гораздо лучше, чем все остальные зрители), как они выгораживают под водой вольер, как им постоянно приходится быть начеку, чтобы их не обнаружили. И, наконец, Большая Мать рождает первое водное дитя – существенное упрощение: судя по тому, что нам известно о работе профессора Ён Мо Кима, в проекте был задействован не один десяток суррогатных матерей. Скорее всего, женщин в крайне тяжелом материальном положении. Это, кстати, одно из обвинений, которое потом выдвигали против ученого в суде.

Удивительно быть здесь и наблюдать, как Всегда-Смеется и остальные ее соплеменники, которые наверняка видели этот танец бессчетное количество раз, заново переживают всю эту историю. Еще удивительнее, что деятельность Ён Мо Кима преступна как по нынешним законам, так и по законам его времени – однако же субмарины прославляют его. В их глазах он был благодетелем, подарившим им жизнь. И это ощущается с потрясающей ясностью: они любят жить.

В один из последующих дней охотник по имени Маленький-Палец возвращается с известием, что он обнаружил неподалеку Найти-Много.

Это вызывает радостный переполох. Все, за исключением совсем древних стариков, самых маленьких детей и беременных женщин, отправляются в путь – я тоже, потому что хочу посмотреть, что же такое Найди-Много.

Плавает-Быстро, конечно же, тоже плывет с нами, и меня не покидает ощущение, что он следит, чтобы я не отставала. Он мог бы плыть намного быстрее и быть впереди всех, но он никуда не торопится.

Ну и отлично. Лучше поздно, чем никогда. Если бы он так же вел себя по дороге от Сихэвэна до лагеря, нам бы не пришлось так много выяснять отношения. Маленький-Палец ведет нас в глубину. Мы проплываем мимо острых осколков скал и крутых осыпей, вокруг становится всё темнее.

Впереди и чуть сбоку от меня плывет Полоска-на-Животе. Я смотрю, как ее красивые длинные волосы, украшенные множеством разноцветных бусин, струятся в воде. И по мере того, как мы погружаемся всё глубже, я начинаю понимать, почему субмаринам больше всего нравятся синие и сиреневые бусины: эти цвета можно различить даже на большой глубине! Первым делом исчезает красный цвет. У Полоски-на-Животе в волосах целая нитка красных бус, но стоило нам опуститься метров на двадцать, как они превратились в темно-серые шарики. Следующими после красных исчезают желтые.

Но вот мы и приплыли.

Оказывается, Найти-Много – не что иное, как подводная свалка человеческого мусора. Отвратительное зрелище. Тысячи пустых, по большей части разбитых бутылок. Горы изъеденных ржавчиной консервных банок любых размеров. Строительный мусор. Старый холодильник. Мешки и сети, в которые напихан непонятный хлам. Лучше не знать, что в них. И от всего этого вода приобретает жуткий привкус, от которого щиплет нос и вяжет рот.

Но субмарины с воодушевлением отправляются на поиски различных предметов, которые могли бы им пригодиться.

Больше всего их интересует металл – гнутые гвозди, болты и шайбы, раздавленные алюминиевые банки и прочее в таком духе.

Я ничего не собираю, плаваю вокруг и не знаю, куда деваться от стыда за то, что я наполовину человек воздуха. Мне становится по-настоящему плохо, и я не могу понять, это от ужасного вида свалки или от ядовитых веществ, которые она испускает.

Мой взгляд падает на гору огромных цилиндрических предметов.

В сине-серой бесцветной полутьме я не могу разглядеть, что это. Я подплываю ближе, отчасти чтобы чем-то себя занять, отчасти из любопытства.

Это пластиковые бочки. Судя по всему, синего цвета. У них металлические крышки, похоже, уже изрядно проржавевшие, и на одной из бочек я обнаруживаю наклейку.

Крупными буквами написано длинное, сложное слово – наверно, название химиката. Под ним дата – август 2095, – а рядом нарисован череп с костями.

Эти бочки валяются здесь уже больше полусотни лет и в них яд!

Я в ужасе бросаюсь назад. Читать, что написано мелким шрифтом, я уже даже не пытаюсь, при таком слабом освещении мне всё равно ничего не разобрать. Я нахожу Плавает-Быстро и рассказываю ему о своей находке.

– Нам нужно скорее уплывать отсюда, – заключаю я.

– Яд? – переспрашивает он. – Откуда ты знаешь?

– Там написано, – еще раз объясняю я.

Он приподнимает брови.

– Ты умеешь читать буквы людей воздуха? – удивляется он. – Ну конечно, умеешь, как же иначе!

Он издает предостерегающий крик. Когда все поворачиваются к нему, он широкими жестами объясняет им, в чем дело. Но вместо того, чтобы поскорее уносить ноги, они все подплывают к бочкам и с интересом их рассматривают. Их завораживают буквы, и еще больше их впечатляет то, что я умею их читать. И теперь они хотят знать, что конкретно может произойти. Поэтому мне не остается ничего иного, как подплыть поближе и прочитать предупреждающие надписи.

«Едкое вещество. Избегать контактов с глазами и слизистыми», – удается разобрать мне. При переводе я ничего не говорю про слизистые, понятия не имею, как объяснить им, что это такое. И как перевести «едкое»? Может быть, им хватит того, что это опасно для глаз?

Субмарины молча кивают и переглядываются, похоже, они впечатлены. Но не более того.

Я перехожу к следующей строчке. «При контакте с водой взрывоопасно». Вот замечательно!

Когда я это перевожу, у них расширяются глаза. Огонь? Под водой? Они явно напуганы. Внезапно все соглашаются, что уже нашли достаточно полезных вещей и теперь самое время покинуть Найти-Много. И мы сваливаем так быстро, что я едва поспеваю за остальными. Я удивлена: откуда люди воды могут знать, что такое огонь?

Вернувшись в лагерь, я спрашиваю их об этом, и они мне всё объясняют: кое-где под водой есть горы, на вершинах которых из земли вырывается огонь, там горячо, очень светло и неприятно пахнет, а кто дотронется до огня – сгорает. Подводные вулканы, догадываюсь я. Об этом часто говорили в школе. Ныряет-Глубоко рассказывает, что племя его предков потеряло нескольких охотников, когда внезапно появился такой огонь, а один-единственный выживший получил потом имя Кожа-в-Шрамах.

Ах, ну да, вспоминают они, еще люди воздуха. Они тоже делают огонь, когда оказываются под водой. Светлый огонь из металлических прутьев делает больно глазам и шипит. Сначала это звучит очень странно, но потом до меня доходит. Это они про электросварку конструкций, строящихся на морском дне, например метановых электростанций.

– Мы не останемся здесь, – заявляет позднее Белый-Глаз решительными жестами. – Завтра мы вернемся в поток.

Он унесет нас еще дальше на юг. А людей там еще больше, чем на севере, а значит, и промышленности тоже больше. Я сомневаюсь, что там нам будет лучше, – но свое мнение оставляю при себе.

7

Итак, мы отправляемся дальше на юг вслед за течением.

Плыть в потоке становится привычкой, более того: есть что-то гипнотизирующее в том, чтобы, не прилагая никаких усилий, часами парить над кораллами и скалами, коврами из водорослей и песчаными дюнами, проплывать мимо стаек пестрых и серебристых рыб.

Меня уже не особо волнует, что с каждым днем я всё дальше удаляюсь от Сихэвэна. Я ведь остаюсь недалеко от побережья. В худшем случае я могу просто выйти на берег и поехать обратно на поезде. А вот если бы поиски отца действительно увели меня куда-нибудь в глубины Тихого океана… ну, это была бы уже совсем другая история.

На самом деле вообще не похоже, чтобы Плавает-Быстро в принципе собирался помогать мне в поисках. На мой вопрос, когда и как эти поиски должны продолжиться, он отвечает лишь, что мне надо набраться терпения.

И я терплю. Я ведь здесь всего неделю, говорю я себе, а что вообще такое одна неделя? По сути, я еще ничего не знаю. И отправляться в путь самостоятельно – плохая затея, это я уже сейчас понимаю.

Спустя два дня, вскоре после того как мы разбили лагерь под защитой пары скал, ко мне подплывает Белый-Глаз и жестом приглашает следовать за ней. При этом она машет мне строго, как старая школьная учительница провинившейся ученице. Всегда-Смеется нигде поблизости не видно, поэтому я следую за Белый-Глаз с неприятным чувством, которое всё усиливается, по мере того как мы удаляемся от лагеря. Невольно я начинаю вспоминать, что я такого делала и говорила сегодня, что из этого оказалось неуместным.

Когда мы уплываем из зоны видимости, она останавливается возле роскошной стены из кораллов. Ее слепой перламутровый глаз поблескивает, когда она машет мне рукой, чтобы я подплыла поближе.

– Мне очень жаль, если я нарушила какой-то ваш закон, – говорю я жестами. – Это было не нарочно.

Она качает головой.

– Дело не в этом. Не переживай. Я хотела поговорить с тобой, потому что ты пришла к нам от людей воздуха и вот уже какое-то время живешь с нами. Я бы хотела знать, как тебе нравится у нас.

Я почему-то не могу поверить своим глазам. До сегодняшнего дня она не удостоила меня ни одним взглядом.

– Мне очень хорошо у вас, – уверяю я и говорю чистую правду. – Все очень милы со мной. Мне кажется, что здесь я больше дома, чем там наверху, откуда я пришла. И я узнаю очень много нового о жизни в море.

– Мне кажется, все очень рады, что ты с нами, – с достоинством отвечает она. – И я думаю, что дело совершенно не в том, что, ты по их мнению, обещанная нам Посредница. Это может быть правдой или нет, мы ведь не знаем, что она за человек.

Я склоняю голову на бок, жест, которому я научилась здесь, среди субмаринов. Так они говорят: «Раз ты так говоришь, я не буду спорить».

– Так считает Плавает-Быстро, но я не знаю, что это значит, – признаюсь я. – Вообще-то я просто девочка, которая ищет своего отца.

Белый-Глаз задумчиво смотрит на меня.

– Наверняка с тех пор, как ты приплыла к нам, ты многое узнала о том, как живет твой отец и как он рос, и теперь можешь лучше представить его себе, не так ли?

– Да, конечно, – торопливо соглашаюсь я. – Но я хочу не только представлять его себе. Я хочу встретиться с ним наяву.

– Если этому суждено произойти, это непременно произойдет, – отвечает она небрежными жестами, как будто для нее это не особенно важно. – Но тебе следует задуматься и о том, что ты будешь делать после.

Да уж. Если бы я это знала. Мои руки замирают в нерешительности.

– Сейчас я и правда еще не готова дать ответ на этот вопрос, – начинаю я медленно. – Например, я боюсь, что из меня никогда не выйдет охотницы.

Белый-Глаз пожимает плечами.

– Это не страшно. Есть много других вещей, которые можно делать на благо племени. – И тут она спрашивает: – Ты когда-нибудь думала о том, чтобы завести детей?

– Простите? Если честно, – как будто сами по себе отвечают мои руки, – я сама еще чувствую себя ребенком.

Она лишь усмехается.

– Всем так кажется до тех пор, пока у них не появляются дети. Как бы то ни было, ты как раз в подходящем возрасте. Ты могла бы проявить благосклонность к кому-либо из мужчин и предоставить всё дальнейшее судьбе. Как насчет Ныряет-Глубоко?

Я совершенно растеряна.

– Ныряет-Глубоко?

– Я знаю его с детства, – говорит она. – И я знаю, что ты пришлась ему очень по душе. Но он робеет, потому что считает тебя обещанной нам Посредницей.

– Я думала, у всех в племени уже есть пара, – озадаченно признаюсь я. – Плавает-Быстро и Всегда-Смеется, Двенадцать-Жабр и Длинная-Женщина…

– О нет, – качает она головой. – Это совершенно не так.

Разговор принимает такой поворот, какого я себе в жизни не могла представить, но в чем-то она права: если я действительно рассматриваю вариант покинуть людей воздуха и остаться с субмаринами, мне следует задуматься о том, что будет через год, два или три, а не только в ближайшие пару недель или месяцев. Мне необходимо отдавать себе отчет в том, какой в таком случае могла бы быть вся моя дальнейшая жизнь.

– Эта мысль пугает меня, – признаюсь я наконец. – Моя мама была человеком воздуха, мой отец – человеком воды. Я не знаю, что будет, если у меня родится ребенок. Сможет ли он вообще жить под водой.

Она понимающе кивает.

– Никто никогда не знает заранее, будет ли у ребенка дыхание. Такова жизнь.

Я не понимаю, что она хочет этим сказать, но то, что она вопросительно смотрит на меня и так терпеливо ждет, что я найду ответ внутри себя, и правда помогает мне найти его.

– Нет, – отвечаю я, – для начала я в любом случае хочу отыскать отца. А потом уже посмотрим. Но не раньше, чем я найду его.

Белый-Глаз задумчиво смотрит на меня, а потом произносит:

– Хорошо отдавать себе отчет в том, чего ты хочешь, а чего нет. Сейчас закончим на этом наш разговор. Когда произойдет то, чего ты желаешь, вспомни, что мы были бы рады тебе.

И с этими словами она отпускает меня.

Когда я возвращаюсь в лагерь, там никого нет, кроме детей и Полоски-на-Животе, которая за ними приглядывает. Она с любопытством смотрит на меня, и я снова чувствую между нами что-то, какое-то притяжение или напряжение, и я снова не знаю, что сказать.

Она, видимо, тоже не знает. Она лишь улыбается и смотрит в сторону, но потом поворачивается ко мне и спрашивает:

– И? Досталось тебе?

Ага, значит, такого рода беседы со старейшиной иногда бывают и нравоучениями!

– Нет, – отвечаю я. Потом подгребаю поближе, опускаюсь на песчаное дно рядом с ней и добавляю: – Она спросила, не хочу ли я выбрать себе мужчину.

Полоска-на-Животе беззвучно смеется.

– Это хорошая идея.

Снова молчание. Мы наблюдаем, как Послушный-Послушный, который сегодня действительно очень послушен, увлеченно играет с другим малышом в ракушки.

– Сложно было завести детей? – спрашиваю я и при этом чувствую себя невероятно глупо. Но ведь я действительно хотела бы это знать.

Полоске-на-Животе мой вопрос, похоже, совсем не кажется глупым.

Она пожимает плечами и отвечает:

– Мне повезло.

Я слегка сжимаюсь.

– Я не знаю, как это, – признаюсь я. – Ну, в смысле, любовь и всё такое.

Она снова смеется и качает головой.

– А что тут знать? Любовь – это просто. Если тебе кто-то нравится, ты ему говоришь об этом. Если ты нравишься ему тоже, то дальше всё ясно. Если нет – ищешь кого-нибудь другого.

Так мне этого еще никто не объяснял. Я смотрю на нее озадаченно. Я была бы рада относиться к этому так же просто, как она.

– Но отец твоих детей..? – начинаю я.

Она делает жест, как будто от чего-то отмахивается.

– Он уплыл к другому племени. Сначала всё было хорошо, но потом мы с ним стали ссориться. Терпеть это дальше было невозможно.

Я смущенно киваю.

– Мне очень жаль.

– Ой, брось. Я тогда была слишком молода, чтобы надолго оставаться с кем-то одним. Он тоже.

– А дети?

Она снова пожимает плечами.

– Это не проблема. Если у тебя есть дети, любое племя примет тебя с удовольствием. Без детей тоже, но с детьми еще охотнее, конечно.

Мне это не понятно, но я верю ей на слово. Я уже заметила, что дети у субмаринов – это дети всего племени. А еще я наконец понимаю, что так привлекает меня в Полоске-на-Животе: она практически полная моя противоположность.

Я всю жизнь была скорее боязливой, а она, наоборот, беззаботна. Я одиночка, а она, наоборот, всегда в гуще событий. Я ищу свое место в жизни, а она не забивает себе голову всякими глупостями: ее место там, где она в данный момент находится.

Будь то во время совместных приемов пищи или на Вместе-Вместе – я теперь все время втихаря слежу за Ныряет-Глубоко и ищу знаки того, что он влюблен в меня. Вот только я их не нахожу. Может быть, дело во мне?

Или Белый-Глаз нарассказывала мне сказок?

Не могу сказать, что я этим разочарована. Ныряет-Глубоко, без сомнения, милый парень. Ему, наверное, лет двадцать, он немного младше, чем Плавает-Быстро. У него рыжеватые волосы, глаза слегка навыкате, и, несмотря на все свои мускулы, он кажется довольно худым. Он скорее из тех, кто предпочитает больше наблюдать и меньше говорить, по крайней мере, в этом мы с ним похожи. А еще он один из лучших охотников.

Когда я смотрю на него и представляю, что мы бы с ним… ну, в общем, что он мог бы стать отцом моих детей, я не испытываю ровным счетом ничего. А это явно не то, на что можно решиться только из-за того, что тебе это посоветовала одна старушка.

Я всё еще придерживаюсь романтических представлений о том, что, когда встречаешь любовь всей своей жизни, чувствуешь это сразу. Просто знаешь, что это он. Что в момент этой встречи между вами пробегает искра, ударяет молния – называйте как хотите.

И вот с Ныряет-Глубоко этого нет. Скорее наоборот, если бы Белый-Глаз не обратила на него моего внимания, я бы даже ничего и не заметила.

Я выжидаю момент, когда мы остаемся наедине с Всегда-Смеется, и спрашиваю у нее, как всё было у нее и Плавает-Быстро. Как она поняла, что это тот мужчина, от которого она хочет детей.

– Я это сразу поняла, – уверяет она и при этом вальяжно поворачивается вокруг собственной оси. Мы как раз снова дрейфуем в потоке, который, как мне кажется, становится всё быстрее, по мере того как мы продвигаемся дальше на юг. – Я тогда еще жила с мамой в другом племени и вообще не интересовалась мужчинами. Пока в один прекрасный день не появился он. Он был разведчиком. Я увидела его и сразу поняла, что хочу его. Его и никого другого.

– А он? – спрашиваю я потрясенно. – Он тоже сразу понял?

Она заливисто смеется.

– Мужчины этого никогда не знают, – отвечает она. – Но постепенно я его воспитала.

Мне вспоминаются разговоры моих одноклассниц, которые мне случалось иногда слышать, потому что многие из них вообще не говорили ни о чем, кроме парней. Похоже, у женщин возникают одни и те же проблемы с мужчинами вне зависимости от того, по какую сторону от морской поверхности они живут. Что, конечно, не особо помогает мне в нынешней ситуации. Может быть, говорю я себе, всё изменится после того, как я встречусь с отцом.

В тот же вечер я спрашиваю Плавает-Быстро, как, собственно, он представляет себе дальнейшие поиски. Но он снова отвечает, что мне следует набраться терпения.

Да, мне не терпится, это правда. Но, с другой стороны, я ведь не прожила среди субмаринов еще и двух недель и, по сути, мало что знаю о жизни под водой.

Так что я запасаюсь терпением.

8

Через пару дней мы впервые встречаем другое племя. Это одновременно и случайность, и в то же время нет.

Всё начинается с того, что один из тех разведчиков, которые всегда исследуют окрестности, прежде чем племя встает лагерем, возвращается с известием о другом племени, остановившемся по соседству. Субмарины приходят в возбуждение. Все руки говорят одновременно, жестов больше, чем я успеваю прочесть.

Разведчики снова отправляются в путь и возвращаются в сопровождении чужого субмарина, разведчика другого племени. Его зовут Косые-Глаза, сообщает он, а другое племя – это племя Негнущаяся-Коленка. После недолгих споров о том, чей лагерь лучше годится для встречи двух племен, Белый-Глаз решает, что это мы отправимся в гости к другому племени. Поэтому мы заново собираем все наши пожитки и отправляемся в путь вслед за разведчиками. Путь оказывается не самый близкий. Я удивляюсь, как это племена не разминулись.

– Разведчики умеют читать знаки, – объясняет Всегда-Смеется, когда я спрашиваю ее об этом.

Второе племя по численности приблизительно такое же, как наше, но их стоянка красивее, и места там больше. Они возвращаются на север, и поэтому им уже знакома местность, в которой мы оказались впервые. Разведчики усаживаются вместе, рисуют на песке грубые карты и обмениваются опытом.

Когда два племени перемешиваются, я стараюсь держаться возле Всегда-Смеется. Нам предлагают еду, мы тоже достаем свои припасы. Большая кормежка идет полным ходом. Мне кажется, что все остальные сто лет друг с другом знакомы, но потом Всегда-Смеется говорит мне, что два племени действительно встретились впервые. Конечно, очень быстро кто-то рассказывает о том, что я обещанная в пророчестве Посредница, и вот уже я нахожусь там, где я чувствую себя хуже всего, – в центре всеобщего внимания.

– Раньше я ничего не слышала о пророчестве, – объясняю я всем направленным на меня глазам. – Моя мама была человеком воздуха, мой отец – человеком воды. Вот всё, что я знаю. – И, воспользовавшись удачным стечением обстоятельств, я дополняю: – Кстати, моего отца зовут Выходит-Наверх. Вдруг кто-нибудь его знает?

Все качают головами. Ну что ж, попробовать все равно стоило.

Вскоре интерес ко мне сходит на нет, и разговоры переходят на новые темы. Другому племени на пути встретились тралы рыболовного флота, что, ясное дело, довольно опасно, ведь они огромные.

Почти всё племя оказалось внутри прямо в тот момент, когда корабли начали вытаскивать сети. Было непросто вовремя успеть разрезать сети и освободить всех субмаринов, счет шел на секунды.

Все соглашаются, что совет Больших Родителей держаться подальше от людей воздуха был мудрым. Что может быть в головах у людей, которые строят такие коварные машины? Этого никто не поймет. Я втягиваю голову в плечи и тихо надеюсь, что никто не вспомнит, что я как раз человек воздуха, пусть и наполовину. Ну какая из меня Посредница? Это просто смешно. Последнее, чего мне хочется, – что-либо объяснять и растолковывать.

Большой круг распадается на множество маленьких, в которых идет общение на самые разные темы. Ужасно забавно, как мало субмарины в своем поведении отличаются от людей на суше. Мужчины рассказывают друг другу о подвигах, которые они якобы совершили. Девушки обмениваются бусинами или браслетами. Матери говорят о детях, а дети просто играют друг с другом.

И только я не нахожу никого, с кем могла бы поговорить, и снова чувствую себя так, как чувствовала себя всю жизнь: лишней. Я наблюдаю, как Ныряет-Глубоко спорит с охотницей из другого племени о том, как лучше всего поддерживать костяное копье острым. Я смотрю, как Умелый-Плетельщик объясняет нескольким субмаринам свой метод плетения более прочных повязок.

Мой взгляд вновь и вновь привлекает Полоска-на-Животе, которая сидит чуть поодаль с мужчиной из другого племени. Они сидят рядом, разговаривают совсем мелкими, тихими жестами, которые издали не разберешь, а головы они склонили так близко, что их волосы переплетаются.

Они там что, целуются? Отсюда не видно. Меня это, конечно, не касается. И все же помимо собственной воли я снова и снова смотрю туда.

Всегда-Смеется замечает это и весело толкает меня в бок.

– Эй, не смотри так, – говорит она. – Пойди лучше сама себе найди мужчину!

Я отмахиваюсь и запрещаю себе дальше смотреть на Полоску-на-Животе, хотя в этот момент мужчина, кажется, дотронулся до ее груди, и мне стало очень любопытно, действительно ли это так.

– Единственный мужчина, которого я сейчас ищу, это мой отец, – заявляю я Всегда-Смеется.

Мой ответ явно веселит ее.

– Одно другому не помеха! – смеется она, а потом втихаря показывает мне на широкоплечего мужчину с волнистыми светлыми волосами, который жутко напоминает мне Джона Бреншоу. – Вон тот, например. Он всё время смотрит на тебя, ты разве не заметила?

Нет, я не заметила. У меня до сих пор как-то не было случая научиться замечать такие вещи. Если бы я его и правда интересовала, так же втихаря отвечаю я ей, он бы не только смотрел.

Всегда-Смеется пожимает плечами.

– Мужчины стеснительны, – говорит она, а потом добавляет: – Вот Ныряет-Глубоко, например. Он влюблен в тебя с того момента, как ты у нас появилась, но до сих пор не решился даже заговорить с тобой. Мужчина, который ныряет глубже всех остальных, сражается с акулами и ядовитыми медузами, представь себе!

У меня внутри всё опускается. Получается, что это очевидно всем – кроме меня!

Тут к нам подплывает Полоска-на-Животе, машет, привлекая внимание Всегда-Смеется, и просит:

– Можешь присмотреть за моими детьми? Мы с Поет-Красиво отплывем ненадолго.

Всегда-Смеется добродушно кивает.

– Наслаждайся!

Полоска-на-Животе широко улыбается и, изящно развернувшись мощным гребком, возвращается к своему поклоннику. После чего они оба исчезают. Я не могу перестать смотреть на ту скалу, за которой они скрылись. Чем они там занимаются?

Всегда-Смеется буквально складывается вдвое от смеха, глядя на мое недоумение.

– Действительно, чем же они могут заниматься, – прыскает она.

Значит, эти двое поплыли не на прогулку. Кажется, я краснею. Какое счастье, что красный цвет под водой виден хуже всего. Проходит не меньше часа, прежде чем они возвращаются. И за этот час ни один из тех мужчин, которые якобы интересуются мной, даже не пытается обменяться со мной ни единым жестом.

Оба они, а особенно Полоска-на-Животе, выглядят растрепанно, но при этом просто бесстыже счастливыми. Они держатся за руки, гребут только ногами и, демонстрируя окружающим глупейшие улыбки, направляются к камню, на котором восседают старейшины обоих племен, Белый-Глаз и Негнущаяся-Коленка.

– Этого я и боялась, – говорит Всегда-Смеется едва заметными жестами, адресованными лишь мне.

– Чего? – спрашиваю я, как обычно ничего не понимая.

– Она уплывет от нас. Полоска-на-Животе. Она присоединится к другому племени.

Всегда-Смеется протягивает руку и прижимает к себе Послушного-Послушного, который находится в таком замешательстве, что проходит не меньше пары секунд, прежде чем он предпринимает попытку высвободиться из неожиданных объятий. – Мне будет ее не хватать.

Тут до меня наконец доходит. Полоска-на-Животе и этот мужчина – Поет-Красиво – так понравились друг другу, что хотят остаться вместе. Сейчас они сообщат о своем желании старейшинам, а те решат, кто из них должен будет перейти в другое племя.

– Так, может, это мужчина присоединится к нам? – предполагаю я.

Всегда-Смеется качает головой.

– У нас слишком много женщин, а в том племени слишком мало. Тут и обсуждать нечего.

– Неужели это так просто? Уйти из одного племени в другое?

Всегда-смеется смотрит на меня так, как она всегда на меня смотрит, когда вспоминает, кто я такая и откуда взялась.

– Этому нас научили Великие Родители, – объясняет она. – Нехорошо все время оставаться в одном племени. Нужно меняться, и самый лучший повод для этого – любовь.

Я киваю. Логично. Наверняка это правило было придумано, чтобы избежать близкородственного скрещивания. Мы писали контрольную по биологии на эту тему, года два назад, кажется. Совершенно логично, что профессор Ён Мо Ким оставил своим созданиям такой завет.

Всегда-Смеется оказывается права: вскоре Белый-Глаз объявляет, что Полоска-на-Животе и ее дети Послушный-Послушный и Большой-Мужчина переходят в племя Негнущаяся-Коленка. Разворачивается настоящая драма. Дети рыдают, когда Белый-Глаз благословляет их, и до них наконец доходит, что происходит. Полоска-на-Животе тоже получает благословение, потом подплывает к каждому и прощается, одновременно и плача и смеясь. Ее обнимают, ей желают счастья, снова обнимают, обмениваются воспоминаниями – «а помнишь, как тогда …», – в третий раз обнимают и больше не хотят отпускать.

Она подплывает даже ко мне. Обнимает меня, и, хотя я вообще не из тех, кто обнимается, с ней обниматься так приятно, будто мы знакомы уже сто лет. Мне вдруг приходит в голову, что, будь у меня была сестра, по ощущениям это было бы почти так же.

– Всего тебе хорошего, – говорит она, выпуская меня из объятий. – Жаль, что мы так мало говорили друг с другом. И я надеюсь когда-нибудь узнать, к чему привели твои поиски. Она испытующе смотрит на меня. Ты Посредница, я это точно знаю. Верь мне.

Я не особо верю, но сейчас не тот момент, чтобы спорить. К тому же я чувствую, что вот-вот разревусь, поэтому я просто отвечаю: «Я постараюсь». А потом еще раз прижимаю ее к себе, что вообще не похоже на ту меня, которую я знаю.

Прощание длится вечно. После того, как Полоска-на-Животе обнялась с прежним племенем, ей нужно подплыть по кругу к каждому из новых соплеменников, которые тоже обнимают ее, принимая в свои ряды. Между тем Поет-Красиво проделывает такой же круг почета у нас. Все наставляют его любить и беречь Полоску-на-Животе и ее детей. От некоторых ему достается мрачный взгляд или даже удар кулаком в плечо за то, что он забирает ее у нас. Он выносит всё это стоически и вновь и вновь заверяет всех, что это большая любовь, тут ничего не поделаешь, и в конце концов все это понимают и признают.

Ко мне он тоже подплывает, чтобы сказать, что для него большая честь познакомиться с Посредницей, которая была предсказана в пророчестве.

– Хотя сам я в эти древние пророчества совсем не верю, – признаётся он с нерешительной улыбкой.

– Все в порядке, – заверяю я его. – Мне бы хотелось, чтобы как можно больше народу перестало верить во всё это.

Темнеет, и, когда всеобщее возбуждение немного спадает, мы начинаем праздновать всё, что случилось. На этот раз субмарины не устраивают Вместе-Вместе, а начинают своего рода певческий поединок: Длинная-Женщина поет за нас, а Поет-Красиво – за своих.

И его пение меня действительно впечатляет. Может быть, дело в том, что он влюблен, но из его тела льется такой полный, насыщенный и живой звук, что я не верю своим ушам. Певцы постоянно сменяются, подкалывают друг друга, и иногда мне кажется, что этих двоих слышно за тысячи километров – и что любой, кто их услышит, должен опуститься на колени, потрясенный.

На следующее утро из другого племени к нам переходит немолодой охотник. Его зовут Сильная-Рука, он существенно старше всех остальных охотников, но на вид он просто невероятно силен. Его прощание с соплеменниками выглядит гораздо более сдержанно, да и, когда он по очереди обнимает нас – так здесь, похоже, принято, – ощущается некоторая неловкость. Сдается мне, он тот еще брюзга.

Но он знает местность, куда мы движемся. Все остальные считают, что это хорошо.

– Пусть только попробует тут нам побрюзжать, – едва заметными жестами говорит Всегда-Смеется.

Наступает время последнего прощания. Все по очереди обнимаются друг с другом, а учитывая сколько нас, объятий получается огромное количество. Некоторым и того мало, они обнимаются во второй и в третий раз. Все желают друг другу попутных течений, богатой добычи и безопасных стоянок, после чего мы уплываем в одну сторону, а второе племя – в другую.

Но если их племя своими силами продвигается на север, то мы снова ныряем в поток, и он стремительно уносит нас дальше на юг.

9

Так проходят дни, недели, я уже потеряла счет времени. Я плыву вместе с племенем, ем водоросли и сырую рыбу, сплю в ложбинках на песчаном дне. Я вплетаю ракушки себе в волосы, учусь плести сети и узнаю, где искать устриц. Я провожу время с детьми, они показывают мне, как играть в ракушки и еще в одну игру, что-то вроде ладушек. Я мастерю бусы и пою вместе с остальными на Вместе-Вместе.

Но я начинаю чувствовать скуку.

Я в этом, конечно, никому не признаюсь. Я даже самой себе не готова в этом признаться. Но какой бы экзотической и странной ни была жизнь субмаринов – каждый день здесь похож на предыдущий!

Я хотела бы снова пройтись пешком. Поглазеть в витрины магазинов. Поговорить с кем-нибудь голосом, а не жестами. Послушать музыку, в которой звучат ударные. Видеть фасады домов, машины, пляжные зонтики. Почитать книгу.

Как бы я ни любила сырую рыбу, постепенно мне начинает хотеться чего-нибудь жареного, вареного или тушеного. Или просто кусок хлеба. Яблоко. Чего-нибудь с соусом и лапшой. Да, и газировку со вкусом манго! За стакан газировки я бы душу продала!

Мне нельзя даже думать об этом.

Поэтому я думаю о том, что, собственно, привело меня сюда, о той цели, к которой я так и не приблизилась ни на шаг. Я наконец призываю Плавает-Быстро к ответу. Я напоминаю ему о его обещании помочь мне найти отца. И что он сделал для этого? Ничего.

Я вываливаю на него всё это, и хорошо, что никто не попадается мне под руку, пока я жестикулирую, потому что, попадись кто, у него были бы синяки. Похоже, со стороны я кажусь совершенно разъяренной, по крайней мере, Плавает-Быстро смотрит на меня испуганно.

– Как ты можешь говорить, что я ничего не сделал? – защищается он. – Мы все что-то делали. Разве мы не пели и не танцевали практически каждый второй вечер?

Я смотрю на него, не веря своим глазам. Какое это вообще имеет отношение к моему отцу?

– Танцы и пение, – наставляет меня Плавает-Быстро, – создают гармонию со Вселенной. А когда гармония достигнута, все проблемы разрешаются сами собой.

У меня такое чувство, как будто мне с размаху дали в лоб. Этого же не может быть, правда? Не может быть, чтобы Плавает-Быстро имел в виду что-то в этом духе, когда говорил, что поможет мне?

– Но это же бред, – возражаю я.

– Нет, – отвечает он. – Так устроена жизнь.

Ну нет, так просто он от меня не отделается.

– В Сихэвэне тебя держали в клетке, – напоминаю я ему и от переполняющей меня ярости показываю название по буквам, забыв, что эти жесты он не понимает. Вспомнив об этом, я добавляю: – В городе над водой, откуда я родом. Тебя там держали в бассейне, в клетке и хотели тебя убить. Разве там тебе помогли бы песни и танцы?

Плавает-Быстро опускает голову.

– Ну, для танцев там было слишком тесно. Но я пел. И конечно же, это мне помогло – в конце концов пришла ты со своими друзьями и спасла меня!

Мы под водой, в мире, где всё невесомо, но у меня все равно падает челюсть.

– Тебе просто повезло, – возражаю я.

– О да, – соглашается он. – Мне очень повезло.

Он не понимает, что я имею в виду. Или не хочет понять.

– Я хочу сказать, что с пением это всё никак не было связано, – объясняю я.

Плавает-Быстро смотрит на меня как на непроходимую тупицу.

– Ну как же, – говорит он. – Я пел, и ты пришла. Если бы я не пел, ты бы не пришла.

Мда. Что можно противопоставить такой логике? Я в растерянности.

– Тебе нужно набраться терпения, – советует мне Плавает-Быстро и ласково хлопает по плечу. – Вот увидишь, стоит тебе отказаться от своего нетерпения, как всё начнется.

И я отказываюсь. Отказываюсь от попыток его переубедить. Мое нетерпение никуда не денется, оно будет только расти, и в один прекрасный миг я просто отправлюсь на поиски сама. Одна. В конце концов, я привыкла быть одна.

Спустя пару дней мы снова остаемся весь день на одном месте, потому что наши запасы иссякли. Охотники отправляются за добычей, а все остальные, и я в том числе, собирают водоросли. Здесь такие буйные поля водорослей, что стоит только руку протянуть – и корзина уже полна.

Но это меня не радует: а чем же мне тогда заниматься весь оставшийся день? Мне уже порядком надоело просто сидеть на месте.

Возвращаясь в лагерь, я замечаю, что некоторые коралловые рифы, мимо которых я проплываю, поднимаются до самой поверхности воды и даже выше. Это значит, что мы находимся вблизи какой-то лагуны или, может быть, рядом с островом, каких вдоль Большого Барьерного рифа огромное множество.

В голову мне приходит мысль.

Оказавшись в лагере, я сгружаю свою добычу рядом с Всегда-Смеется, которая сидит в окружении малышни, как толстый круглый Будда. Я хватаю свой рюкзак и, надевая его, объясняю ей, что собираюсь на небольшую прогулку. Может, не такую уж и небольшую.

– Но до вечера я обязательно вернусь, – обещаю я ей.

Она смотрит на меня большими глазами.

– На прогулку? Но куда?

Я вздыхаю и показываю наверх.

– На воздух, – отвечаю я.

Ее глаза распахиваются еще шире.

– Но почему? – Ее руки начинают дрожать. – Ты же не покидаешь нас, правда? Вот так вот вдруг!

– Ну что ты, нет, – уверяю ее я. Я была бы рада сказать ей, что отлучусь всего на пару часов, но это субмаринам ни о чем не говорит. Они знают только утро, день и вечер.

– Меня только днем не будет. Наверное.

В ее глазах все еще сомнение, почти обида. Я следую довольно нетипичному для меня порыву, отталкиваюсь от дна, проплываю над разлегшимися вокруг нее детьми и обнимаю ее. А потом, глядя ей прямо в глаза, объясняю:

– Я ни за что не уйду, не попрощавшись как следует. Это я тебе обещаю.

С ее лица тут же исчезает вся тревога, которая, надо сказать, выглядела совершенно неуместно. Она снова смеется.

– Ну хорошо, – говорит она. – Я скажу остальным.

– И вы будете меня ждать?

– И мы будем тебя ждать, – обещает она.

Я дотрагиваюсь до ее плеча, этот жест, как я заметила, субмарины часто используют, чтобы успокоить друг друга, поднимаюсь чуть выше и уплываю.

Как приятно, когда у тебя наконец-то снова есть цель. Даже если цель довольно бесполезная, это все равно цель, и я плыву к ней.

Я не создана, чтобы проводить свои дни, болтаясь без цели и смысла. Идея просто жить и радоваться жизни в долгосрочной перспективе меня не радует. Даже странно, если задуматься. Хотя я ведь всегда была такой. Часами валяться на солнце или сидеть в кафе и есть мороженое – всегда было не по мне.

Я плыву. И сейчас не важно, что по сравнению с субмаринами плаваю я медленно: мне нравится моя скорость. Ко мне присоединяется рыба-наполеон, дружелюбный гигант размером с велосипед. Он переливается всеми оттенками зеленого и с любопытством разглядывает меня своими маленькими глазками. Какое-то время мы мирно плывем бок о бок, потом он, видимо, вспоминает, что у него есть дела поважнее, и ускользает куда-то в сторону.

Я плыву дальше по направлению к острову – так мне кажется.

Подо мной покачиваются нежно-желтые щупальца анемонов, про которые даже самые маленькие дети субмаринов знают, что они ядовиты. Что-то делает здешнюю воду мутной. Наверное, это планктон, потому что меня окружают крошечные разноцветные рыбки, жадно его хватающие.

Но вот я наконец добираюсь до отвесной скальной стены и плыву вверх вдоль нее. Надо мной мерцает солнечный свет, играющий на поверхности воды. Я вдруг понимаю, что взволнована. Я провела под водой четыре недели, не поднималась на поверхность, дышала только водой, жила жизнью субмаринов – а смогу ли я вообще дышать воздухом? Я так мало знаю о своем даре. Вдруг его можно потерять, проведя под водой слишком много времени и отвыкнув жить на суше?

Ну, это мы сейчас узнаем.

Граница между океаном и атмосферой надвигается на меня как стена сияющего света. Я создала внутри себя кислород, такое количество, какого я давно не производила, и чувствую, с какой силой он выталкивает меня наверх. Скорость, с которой я взлетаю, почти пугает меня.

Мгновение паники. На секунду перед моим внутренним взором встает пробка, вылетающая из-под воды и танцующая на волнах. Пробка, которая больше не может погрузиться. И тут я сама пробиваю поверхность воды.

Я изо всех сил выдуваю воду из легких – и вдыхаю воздух. Облегчение. Это по-прежнему работает.

Голова всё же чуть-чуть кружится, и я рада, что до земли не далеко. Пара гребков, и я могу поставить ноги на твердый камень и вскарабкаться на скалистый берег. Сначала мне приходится сесть. После такого долгого пребывания в невесомости моря я отвыкла чувствовать свой вес. Я лезу дальше вверх, но ноги мои кажутся мне резиновыми.

Островок крошечный – одинокий клочок скалы посреди океана, на котором не растет ничего, кроме пары лишайников. Здесь можно было бы разместить пару домов, не больше, да и те с трудом. Но зачем?

Я карабкаюсь, пока мне не попадается нависающая скала, под которой я нахожу тень. Тень мне необходима, потому что моя кожа стала совсем белой. Подводный мир – всё же не совсем то место, где можно обзавестись красивым загаром.

Кстати, о моей коже. Меня уже довольно давно не покидает ощущение, что она изменилась, но я не обращала на это внимания, потому что под водой всё кажется не таким, как я привыкла. И вот теперь, при свете солнца – прямо скажем, совершенно безжалостном – я вижу, что ощущение меня не обмануло: моя кожа действительно стала другой. Толще, что ли. Как у тюленя. Как будто под ней образовался слой жира. А что? Очень может быть. Я вспоминаю, что поначалу иногда мерзла, но в последнее время перестала. Я ощупываю свою кожу. Она кажется прочной, как необходимая надежная защита от морской воды.

Изменение не настолько заметное, чтобы я не смогла спокойно находиться среди людей. В смысле, среди людей воздуха. Просто кожа теперь… другая. У меня под рукой нет зеркала, но, мне кажется, теперь я выгляжу немного более пухлой, чем обычно.

Удивительным образом это нисколько меня не беспокоит. Наоборот, кажется мне хорошим знаком. Значит, мое тело в состоянии эффективно и незаметно приспособиться к изменившейся среде. И почему-то я уверена, что получу назад свою привычную кожу и привычный внешний вид, как только снова надолго останусь на суше.

Чего я не планирую. По крайней мере, сейчас.

Я снимаю рюкзак и достаю планшет. Планшеты, которые нам выдают в школе, вроде бы должны быть устойчивыми к ударам и царапинам. А еще – водонепроницаемыми на глубине до 30 метров. Я на всякий случай обзавелась защитным чехлом, из которого свой планшет мне теперь приходится выковыривать. Хотя здорово, что он всё же есть. Я думаю о той свалке, к которой мы тогда ныряли. Глубина там была порядочная, но я вообще не помню, был у меня с собой рюкзак или нет.

Когда я включаю планшет, экран ненадолго загорается, но на нем появляется только красный символ зарядки – и тут же снова исчезает. Села батарея – как это может быть? Я же полностью зарядила планшет перед выходом и с тех пор не включала!

Ну да не важно. Я кладу гаджет чуть поодаль на солнцепеке, чтобы он зарядился, а сама заползаю обратно в прохладную тень и жду. Это даже хорошо, что у меня есть время перевести дух.

Оглядываюсь по сторонам. В первый миг вокруг было слишком светло, слишком ослепительно ярко, но постепенно глаза привыкают. И дышать воздухом теперь не так уж и непривычно. Это по-другому, но тоже прекрасно. Вода протекает сквозь меня. С каждым вдохом я качаю ее движениями грудной клетки через рот и нос внутрь тела и через жабры снова наружу. А воздух я вдыхаю и снова выдыхаю, жабры в этом никак не участвуют. И воздух меня не охлаждает, наоборот, он горячий и наполненный всевозможными запахами, совсем не такими, как те, что я ощущаю под водой.

На горизонте я вижу силуэт корабля, слишком далеко, чтобы меня могли с него заметить. Это грузовое судно, по крайней мере, так мне отсюда кажется. Я снова в мире людей воздуха, а люди воздуха постоянно работают.

А вот снова привыкнуть к силе тяжести, которая теперь постоянно давит на меня, мне пока не удается. Дело не в том, что я стала слабее, но для жизни на суше нужны другие мышцы, не те, что для жизни под водой.

Я выбираюсь из-под нависшей скалы и делаю пару шагов. Камни колют ноги, приходится следить, чтобы не споткнуться обо что-нибудь, но с каждым шагом становится все легче. Четыре недели в мире подводных людей не сделали меня неспособной жить на суше.

Иными словами, мое тело не дает мне ответа на вопрос, где мое место в жизни. Оно приспосабливается ко всему, куда бы я ни направилась. Мне вспоминается Полоска-на-Животе и то, как я восхищалась ее беззаботностью, но ее пример мне никак не поможет. Так уж вышло, что вопрос о моем месте в жизни меня волнует, и делать вид, что это не так, – не выход.

Мне придется найти ответ.

На солнце жарко. Я спасаюсь бегством обратно в тень. Там я прислоняюсь к прохладной скале и думаю, думаю, незаметно начинаю дремать и просыпаюсь от металлического звука «пинг!». Я подскакиваю, сначала не понимаю, где я и что происходит, но потом вижу лежащий на солнце планшет. Сигнал показывает, что батарея снова заряжена и что планшет нашел сеть.

10

Я включаю планшет, но солнце светит так ярко, что на экране ничего не видно. Поэтому я возвращаюсь в тень, там находиться гораздо приятнее, и проверяю настройки.

Ага, видимо, когда я упаковывала планшет, я забыла полностью его выключить. То есть всё это время он тщетно пытался найти сеть под водой.

Ничего удивительного, что батарея разрядилась.

Ну хорошо. Первым делом я смотрю, где я вообще нахожусь.

Ничего себе!

Скала, на которой я сижу, – это Нейрс Рок, то есть я в семистах пятидесяти километрах от Сихэвэна! Скальная вершина, возвышающаяся над горизонтом на севере, по всей видимости, находится на острове Холборн. Я сейчас точно не помню, к какой зоне принадлежат эти острова, но по всем признакам позади осталась не только Неотрадиционалистская зона, но и еще две другие.

Планшет здесь ловит хорошо, даже так далеко в море. Я звоню тете Милдред. Как же мне приятно снова увидеть ее! Она сначала всплескивает руками. В принципе, с самого начала было понятно, что выходить на связь я буду не часто, но она, конечно же, всё равно волновалась. Так уж она устроена.

– Прости, что я так долго не появлялась, – говорю я руками. – Раньше не получилось.

Она стоически кивает, старается не подать виду, что волнуется, и выглядеть как можно беззаботнее.

– Все хорошо? – спрашивает она. – Ты нашла отца?

Я качаю головой.

– У меня все отлично. Но вот поиски отца… это оказалось совсем не так просто, как я думала.

– Океан большой, – говорит она, и ей впервые удается улыбнуться так, чтобы это не выглядело натужно. – Если честно, я надеялась, что ты вернешься до начала нового учебного года.

Я спохватываюсь. Ах да, точно! В растерянности я открываю календарь, и там меня ждет следующее потрясение. Сегодня вторник 18 января. То есть школа начинается завтра! И, будем честны, пойти туда я никак не смогу. Вот ведь как глупо вышло! Жизнь под водой полностью отключила мое чувство времени. А школа… да я совершенно забыла про нее!

Может, это знак? Если я и дальше буду жить среди субмаринов, то, в принципе, не важно, выгонят меня из школы или нет.

– Миссис Ван Стин попросила, чтобы я передала тебе – если ты выйдешь на связь, – что она держит для тебя место в классе, – говорит тетя Милдред. – Тебе, конечно, придется наверстать всё, что ты пропустишь, но, если твои поиски потребуют больше времени, это ничего страшного, так она сказала.

Вот это прямо удивительно. Директриса нашей школы миссис Ван Стин, которая из-за склонности бурно выражать свои эмоции получила прозвище Паровая Машина, известна многими качествами, но уж точно не мягкостью, снисходительностью и пониманием. А уж я у нее сейчас на особом счету.

Всё это может означать только одно: кто-то оказывает на нее давление. Кто-то, кто на моей стороне и обладает влиянием. Описание, под которое подходит, по сути, только миссис Бреншоу.

Я киваю. Да, сейчас, когда я снова вижу тетю, я понимаю, что не могу просто нырнуть под воду и исчезнуть. Даже если бы я решилась навсегда остаться с субмаринами, мне пришлось бы вернуться в Сихэвэн и обсудить мое решение с ней. И потом всё равно то и дело выходить на связь.

Но сейчас я и сама не знаю, чего хочу, и не могу вывалить на нее весь груз моих сомнений, поэтому я отвечаю лишь:

– Я пока не знаю, сколько мне еще понадобится времени. Но завтра утром я точно не смогу оказаться в школе.

– А где ты сейчас? – спрашивает она.

Я отмахиваюсь.

– Где-то на Большом Барьерном рифе. А чего нового у тебя?

– Ах, у меня все по-старому, – отвечает она. – Я буду рада, когда начнется школа и постоянная работа. Отпуск – это хорошо, но сейчас я уже достаточно отдохнула.

Тетя Милдред моет школьные туалеты. Я думаю, что это денег ей не хватает, а не работы.

– Ты общаешься с Норой?

Она кивает и улыбается.

– Она чертовски хорошо играет в го. Мне приходится очень стараться! И мы часто вместе готовим. Это очень весело.

Как хорошо, что моя тетя наконец-то нашла себе подругу. Нора Маккинни тоже член «Гипъюн Чингу» и говорит на языке жестов.

Я вижу, что тетя Милдред посматривает на часы.

– Она как раз должна прийти с минуты на минуту, мы договорились готовить вместе, – говорит она. – Может, ты хочешь с ней поговорить?

Нет, этого я точно не хочу. Нора неминуемо захотела бы знать абсолютно всё о моей жизни с субмаринами, а я сейчас не чувствую себя в силах рассказывать. Поэтому я придумываю отговорку:

– Не получится, планшет садится. Передай ей привет и скажи, что я как-нибудь сама ей позвоню.

– Жаль, – говорит тетя Милдред. – Она бы наверняка обрадовалась. Так ты еще не знаешь, когда вернешься?

Я даже не знаю, вернусь ли вообще, но этого я ей, конечно, не могу сказать, поэтому отвечаю:

– Нет, но я дам знать заранее.

После этого я просто прерываю звонок, чтобы было похоже, как будто у меня села батарейка.

Для начала мне нужно всё обдумать.

Ну что же, значит, завтра утром начинается школа. Выпускной класс, самый важный из всех. Невероятно. Стоит поторопиться с решением. Если я останусь жить с субмаринами, мне не нужны будут ни аттестат, ни учеба, ни профессия. Мне не придется подписывать гражданский договор, как только мне исполнится восемнадцать, мне не понадобится ни удостоверение личности, ни счет в банке, налоги мне тоже не нужно будет платить. Я буду просто собирать водоросли, растить детей и петь.

Проблема в том, что мне эта перспектива кажется довольно скучной.

Не так уж и плоха современная жизнь. Она, конечно, достаточно сложна, что есть, то есть, но зато жить ею интересно.

Можно читать книги, кататься на велике (если он у тебя есть), носить красивые платья (если ты можешь их себе позволить), и, хотя рыба, которую можно купить на суше, не идет ни в какое сравнение с той, что едят субмарины, выбор вкусной еды всё равно в тысячу раз больше, чем под водой! От одной мысли о том, что моя тетя будет сегодня потчевать свою подругу жарким из ягненка, у меня потекли слюнки.

Я снова беру планшет и изучаю карту окрестностей. Предположим, завтра утром я попрощаюсь с Всегда-Смеется и со всем племенем и поплыву на берег.

Это около двадцати пяти километров. Наверное, к вечеру я бы добралась. Я бы вышла из воды в окрестностях Боуэна, а в Боуэне есть вокзал, на котором два раза в день останавливается поезд береговой железной дороги, идущий на север. Утром – в 41 тик – это около десяти утра по неотрадиционалистской системе – и вечером – в 70 тиков, то есть около шестнадцати часов. Даже если я не буду никуда торопиться, я окажусь в Сихэвэне на выходных, а в первую неделю учебы, которая и так короткая, ничего важного не произойдет.

Планшет наливается весом в моих руках. Я просто не знаю, как мне быть дальше. Тут я вспоминаю, кому еще хотела позвонить. Я откашливаюсь, для проверки произношу вслух несколько слов вроде «привет», «добрый день» и «как дела». Ощущения непривычные, еще более непривычные, чем сила тяжести: я за четыре недели не произнесла ни слова!

Ну хорошо, сейчас всё наладится, говорю я себе и звоню Пигриту. На экране загорается индикатор звонка. Он горит довольно долго, пока наконец вместо него не появляется лицо. Но вместо лица моего лучшего друга я вижу лицо Сюзанны Кирк, с которой он теперь встречается.

– О, привет, Саха, – говорит она. А мне ужасно странно слышать ее голос, человеческий голос, который произносит слова и предложения.

– Привет, Сюзанна, – с трудом произношу я. – можешь Пигрита позвать?

– Да, погоди.

Она несет меня, а вернее, планшет, по комнате, и, когда на секунду мне на глаза попадается скелет, я понимаю, что это комната Пигрита. Сдается мне, что в эти четыре недели ему было чем заняться, кроме как штудировать латинские названия костей.

Наконец на экране появляется хорошо знакомая темнокожая физиономия с широким носом и сияющей улыбкой: Пигрит, который помог мне разобраться с загадкой моего происхождения.

– Привет, Саха! – кричит он. – Рад тебя видеть! Ну что, до тебя уже дошло, что завтра начинается школа?

Я вздыхаю.

– Нет, я совершенно об этом забыла. Я сейчас звонила тете, и она мне напомнила.

– Ну и как? Где ты сейчас?

– Я сижу на острове Нейрс Рок, если тебе это о чем-то говорит.

Пигрит щурится и задумывается, а потом издает короткий свист изумления.

– Ого! Это же Гибридная зона, да? Боуэн, Просерпайн, острова Уитсандей и всё такое. Ничего себе, как ты далеко забралась.

– Ну, у меня же тоже было целых четыре недели, – говорю я. – Мы путешествовали на Восточно-Австралийском течении.

– Что, правда?

– Было офигенно. – Так приятно видеть его, да и Сюзанну, которая выглядывает у него из-за плеча. – Ну а у вас что? Что творилось в Сихэвэне, пока меня не было?

Пигрит морщит лоб.

– Хм… дай-ка подумать…

– Понимаю, – подкалываю я его. – Вы провели все каникулы в постели и вообще ничего вокруг не замечали.

Сюзанна хихикает.

Мне не видно, покраснел ли Пигрит, у него слишком темная кожа, но, похоже, он несколько смущен.

– Ну не совсем так…

– Ну да, – соглашается Сюзанна, – пару раз мы были на Малом пляже.

Похоже, эти двое по уши влюблены. Мне становится завидно. Я вспоминаю Полоску-на-Животе и как она мне объясняла, что любовь – это очень просто. Похоже, так оно и есть – для всех, кроме меня.

– Нет, если серьезно, – говорит Пигрит, и внезапно голос его и правда звучит совершенно серьезно, – главная новость – это то, что ты, Саха, теперь знаменитость.

– Знаменитость? – повторяю я удивленно. – Разве я и так не была ею?

Мои действия на Дне основания, когда я спасла жизнь Джону Бреншоу во время турнира ныряльщиков, вызвали немалый переполох, но я, если честно, рассчитывала на то, что всё давно улеглось.

Пигрит трет подбородок.

– Дело в том, что запись слушания твоего дела в Городском совете разошлась по средствам массовой информации. В особенности то высказывание доктора Уолша, где он говорит, что ты гибрид. – Он всё не прекращает тереть подбородок. – Помнишь историю про родителей, которые вживили своему ребенку гены гепарда и за это их изгнали из Зоны?

– Ну конечно, – говорю я.

Кто же не помнит, тогда из-за этого было столько шума. Супруги Тейлор, оба известные спортсмены – Джордж Тейлор – чемпион Австралии по бегу на дистанции более 1000 метров, Пэрис Тейлор – олимпийская чемпионка по бегу на 100 и 200 метров, – имплантировали своему сыну гены гепарда, чтобы сделать его лучшим бегуном всех времен и народов. И этого, наверное, даже никто бы не заметил, если бы они еще до его рождения не записали сына в спортивную школу-интернат.

– Они заявили, что подадут в суд на Совет зоны, чтобы оспорить решение об их депортации, – продолжает Пигрит. – Из-за тебя.

11

– Но… – начинаю было я и замолкаю на полуслове. Ясное дело, для этих Тейлоров всё выглядит так, будто Совет зоны руководствуется двойными стандартами.

– То есть про субмаринов никто не знает?

Пигрит качает головой.

– Это по-прежнему самая тщательно охраняемая тайна в мире. И Бреншоу из кожи вон лезут, чтобы так всё и оставалось.

– Ну тогда не так уж всё и страшно, разве нет?

Он вздыхает.

– Проблема в том, что Совет зоны ни в коем случае не может допустить, чтобы Тейлоры вернулись. То, что они сделали, – такое вопиющее нарушение Принципов неотрадиционализма, что с этим никак нельзя смириться. С другой стороны, Бреншоу настаивают на том, чтобы сохранить в тайне существование субмаринов, даже если для этого придется проиграть процесс в Верховном суде.

Семейству Бреншоу принадлежит важнейшее предприятие всей Зоны, так что их слово имеет невероятный вес.

– Это неразрешимый конфликт, – констатирую я.

Пигрит склоняет голову набок.

– К сожалению, не совсем. Есть одно решение.

– И какое же?

– Они подумывают о том, чтобы депортировать и тебя тоже.

– Что?!

– Для проформы. Они бы компенсировали тебе ущерб. Собственная квартира в любой свободной зоне по твоему выбору, стипендия, финансовая поддержка и всё такое.

Слышать такое – как удар под дых.

– Они не могут так поступить! – Впрочем, я тут же понимаю, что очень даже могут.

Совет зоны на настоящий момент принял решение только по делу Джеймса Тоути, а относительно меня пока нет.

– Почему тетя Милдред мне ничего об этом не сказала?

– Да она сама еще не знает, – отвечает очень серьезный Пигрит. – Это всё пока обсуждается только в узком кругу.

Значит, сам он узнал об этом от своего отца. Планшет вдруг кажется мне таким тяжелым, что я еле удерживаю его в руках.

– То есть возвращаться мне смысла нет, да?

Пигрит пожимает плечами и вдруг становится очень грустным.

– Ну, в долгосрочной перспективе скорее нет, ты права, – говорит он.

Именно поэтому я считаю его лучшим другом: то, что он говорит, часто бывает неприятным. Но я могу быть уверена, что он говорит чистую правду.

– Кстати, папа считает, что такой процесс может сильно затянуться, – продолжает он. – Очень может быть, его можно растянуть так, что ты успеешь закончить школу.

– С Джеймсом Тоути всё получилось очень быстро.

– Там всё было несколько иначе. Его же поймали буквально с поличным. Но в твоем случае они хотят оттянуть принятие решения. Поручили папе написать экспертное заключение, а он сказал, что у него сейчас нет времени, он должен готовиться к конференции в Сиднее. Тогда они ответили, что не проблема, он может спокойно отложить это дело на полгода или даже дольше.

Это не сильно меня успокаивает.

– Заключение? Что еще за заключение? – Отец Пигрита вообще-то не биолог и не медик, а историк. Пускай и самый знаменитый в Австралии, но всё же именно историк.

– Они хотят детального изложения позиции неотрадиционализма по отношению к генной инженерии, – объясняет Пигрит, – что, конечно, уже не просто заключение, а на целую книгу тянет.

Я не хочу жить в свободных зонах и уже точно не хочу жить там против собственной воли. Но больше всего я не хочу, чтобы тете Милдред пришлось уехать из Сихэвэна, места, где она впервые в жизни чувствует себя счастливой.

– А когда эта конференция в Сиднее? – спрашиваю я просто так, потому что чувствую, что нужно что-то сказать, но не знаю, что именно.

– В третьи выходные февраля, – отвечает Пигрит. По движению его руки я вижу, что он открыл календарь, чтобы посмотреть. – Девятнадцатое и двадцатое. Мы с Сюзанной туда поедем. Нас даже освободили от школы с четверга по понедельник.

– Освободили? И Паровая Машина это разрешила?

– Ее не узнать, – говорит Пигрит. – Стала совершенно ручной, так сказать.

– Там наверняка будет круто, да? – Я честно пытаюсь порадоваться за этих двоих.

Если уж мне самой радоваться нечему.

– Дождаться не могу! – встревает Сюзанна. – Я еще никогда не была в Сиднее.

– Заявилось втрое больше участников, чем ожидали организаторы, – рассказывает Пигрит. – Поэтому конференцию перенесли в «Океанский Купол». Все университетские помещения оказались недостаточно велики. – У него загораются глаза. – В «Океанский Купол», Саха. В огромный зал с панорамным аквариумом! Это же просто космос!

– Круто. – Я стараюсь звучать как можно более воодушевленно. Я, конечно, видела фотографии этого зала – а кто не видел? Ты как будто сидишь внутри огромной ракушки, которая открывается прямо в море. Что на самом деле, конечно, не так, там просто края купола опираются на огромный аквариум, полный тропических рыб. Аквариум полукругом обрамляет трибуны, сквозь него снаружи проникает солнечный свет. На картинках это выглядит грандиозно, но все, кто там был, в один голос утверждают, что в реальности всё еще круче.

Вот только мое настроение сейчас этим вряд ли поднимешь.

– А еще, – добавляет Пигрит, – уже решено, что WorldNet будет транслировать всю конференцию в прямом эфире.

– WorldNet? – повторяю я. WorldNet – крупнейшая в мире телекоммуникационная сеть, с чего это их вдруг интересует историческая конференция?

– Да, – подтверждает Пигрит. – Это будет важнейшая конференция по вопросам морского права за последние тридцать лет. Приедет куча политиков со всего мира. Все члены Всемирного Морского совета и много кто еще. И все они будут слушать, что мой папа расскажет об истории морского права за последние двести лет.

– Захватывающе, – говорю я, хотя вряд ли сейчас что-то может волновать меня меньше, чем морское право. – Ну что же, тогда я в любом случае желаю вам отличной поездки в Сидней.

Пирит морщит лоб.

– Но ты же до того момента уже вернешься, правда? Ну, в смысле, школа и всё такое…

– Поглядим, – отвечаю я и вдруг чувствую себя ужасно усталой. – Это довольно далеко, к тому же в обратную сторону нет течения, которое бы меня отнесло.

– Понимаю, – говорит Пигрит. – Но ты там давай, береги себя!

– Я, может, еще выйду на связь, – говорю я и отключаюсь.

Теперь я уже точно не знаю, куда мне податься. Я кладу планшет обратно на солнце, сворачиваюсь калачиком под нависающим камнем и плачу, пока не засыпаю.

Когда я снова просыпаюсь, солнце стоит уже довольно низко, планшет полностью зарядился, а я проголодалась. Самое время вернуться к племени.

Если, конечно, они за время моего отсутствия тоже не решили от меня избавиться.

На этот раз я внимательно слежу за тем, чтобы выключить планшет, прежде чем упаковать его. Затем я надеваю рюкзак, слезаю со скалы вниз к воде и ныряю. Позволяю всему воздуху выйти из моих легких и снова дышу водой, свежей, мягкой морской водой.

Чувство такое, будто я вернулась домой. Я плыву назад быстрыми, сильными гребками. Чем дольше я плыву, тем больше растет во мне злость на людей в Сихэвэне, на Совет зоны, да на всех людей воздуха вместе взятых. Да пусть они делают что хотят! Пусть засунут себе свои ах, такие благородные принципы понятно куда! Я от них не завишу. Я могу просто прыгнуть в море, и всё, нет меня! Всё, что мне нужно, – немного еды и место для сна – я прекрасно найду себе сама, если понадобится.

Я удивляюсь, что помню дорогу, и, не блуждая, добираюсь до лагеря.

Субмарины всё еще здесь. Но кругом царит странная взбудораженность, я их такими еще никогда не видела. Они здороваются со мной, но лишь коротким кивком, как будто я отлучилась за угол в туалет и вот вернулась. А некоторые смотрят на меня так, словно только сейчас заметили, что я наполовину человек воздуха, а людей воздуха они терпеть не могут.

Я озираюсь в поисках Всегда-Смеется, но ее нигде не видно. Зато я натыкаюсь на Длинную-Женщину.

– Что случилось? – спрашиваю я быстрыми движениями рук.

– К нам приплыла разведчица, – отвечает она серьезно. – И она утверждает, что знает твоего отца.

12

Я смотрю на нее и не могу поверить, что правильно ее поняла. Поэтому еще раз переспрашиваю.

– Пойдем, – говорит она. – Я тебя к ней отведу.

Я следую за ней как во сне. Неужели это правда? Именно сейчас, когда я была так близка к тому, чтобы отказаться от поисков?

Субмарины отплывают в сторону, дают нам дорогу и смотрят на меня во все глаза. Да что там субмарины! На меня пялится даже пара рыб-клоунов, плавающих тут же неподалеку. А потом я вижу ее. Белый-Глаз сидит на камне, а рядом с ней – женщина, которую я раньше никогда не видела. И Всегда-Смеется, которая вся сияет от радости. И Плавает-Быстро, с мрачным взглядом.

Что здесь происходит?

– Наконец-то ты появилась, – приветствует меня Белый-Глаз. А потом она представляет меня гостье: – Это Пришла-Сверху. Пришла-Сверху, это разведчица Шрам-на-Подбородке.

Я делаю приветственный жест, но мне по-прежнему кажется, что я вижу сон. Шрам-на-Подбородке? Это, должно быть, шутка! У этой женщины шрамами покрыто всё тело! Она выглядит так, будто каждую неделю сражается с акулами – и получает от этого удовольствие!

– Здравствуй, Пришла-Сверху, – говорят ее руки, пока она внимательно изучает меня с ног до головы.

У нее неприятно пронзительный взгляд, но, может, такой взгляд и должен быть у разведчицы? Я тоже смотрю на нее. На шее она носит ожерелье из акульих зубов и вообще выглядит довольно лихо. У нее серо-голубые глаза, непослушные каштановые волосы коротко острижены.

У нее мускулистые руки и огромные перепонки между пальцами, прямо как у Плавает-Быстро.

– Это правда, что ты знаешь моего отца? – спрашиваю я. – Выходит-Наверх?

Она кивает.

– Он одно время жил в моем племени, – объясняет она. Пока ее руки говорят, она, похоже, внимательно изучает все мои реакции. – Куда он отправился, я не знаю. Меня не было, когда он покинул нас. Но я могу отвести тебя к нашему королю. Он должен это знать.

Меня удивляет, что она действительно использует жест «король» (растопыренная рука сзади головы, пальцы изображают корону), знак, напротив которого в моем словаре было написано: «Устаревшее, используется только для пересказа старых сказок. Не использовать для обозначения избранных глав правительств или их представителей!»

Ну и больше всего меня поражает то, что Плавает-Быстро оказался прав. Мы пели и танцевали, и вот приплыла эта разведчица. Проблема поиска моего отца разрешается сама собой!

– Хорошо, – говорю я. – Тогда отведи меня к твоему королю. – И добавляю: – Пожалуйста.

В следующее мгновение Плавает-Быстро хватает меня за руку и куда-то тащит. Как только мы оказываемся на некотором расстоянии от всех остальных, он начинает говорить торопливыми, мелкими жестами:

– Подожди. Не торопись. Мне всё это совершенно не нравится.

– Почему? – удивляюсь я. – Мы ведь как раз чего-то такого ждали! Разве нет?

К нам подплывает Всегда-Смеется, круглая и необычно сердитая на отца своего ребенка.

– Пришла-Сверху права, – говорит она. – Это знак судьбы. Для этого мы и пели.

Плавает-Быстро издает булькающий звук. Всё племя с любопытством наблюдает за нами, но он на них не смотрит. Он объясняет мне как можно более мелкими и невнятными жестами так, чтобы кроме нас никто не увидел:

– Это было бы прекрасно, если бы речь не шла о Серых Всадниках!

Я вижу, как Всегда-Смеется невольно кивает в ответ на это довод.

– Выбирать не приходится, – считает она.

Речь, похоже, идет о племени с не очень-то хорошей репутацией.

– А что не так с этими Серыми Всадниками? – спрашиваю я такими же маленькими жестами.

Плавает-Быстро становится еще мрачнее, чем был до этого.

– Было неосмотрительно рассказывать этой женщине всё про Пришла-Сверху и ее отце, – обращается он к Всегда-Смеется. Потом снова поворачивается ко мне и продолжает: – Серые Всадники – это ужасно властолюбивое племя. Они хотят, чтобы все присоединялись к ним и делали то, что они скажут. Вернее, что скажет их старейшина. – Тут он качает головой и поправляет себя: – Нет, не старейшина. У них есть предводитель, за которым они следуют.

Похоже, он не может заставить себя использовать жест «король». Хотя, может быть, всё дело просто в том, что это невозможно сделать незаметно.

В любом случае ясно одно: Плавает-Быстро не имеет ни малейшего желания иметь дело с Серыми Всадниками.

– Пусть так, – отвечаю я. – Но какое это имеет отношение ко мне и моему отцу? Я просто хочу узнать, где мне его искать. Для этого совершенно не обязательно присоединяться к Серым Всадникам.

Всегда-Смеется кивает, глядя на Плавает-Быстро.

– Тут она права.

– Хорошо, – соглашается он. – Я просто им не доверяю. Серые Всадники – это коварная банда. Кто знает, может, их разведчица просто врет? Ты же облегчила ей задачу, – снова упрекает он Всегда-Смеется.

– А зачем ей об этом врать? – возражает мать его ребенка.

Плавает-Быстро пожимает плечами.

– Понятия не имею. Я не могу залезть им в голову. Да и не хочу.

Нас заставляет обернуться лающий звук. Его издала Белый-Глаз, и теперь она жестами подзывает нас к себе. Мы повинуемся.

– Пришла-Сверху, – начинает Белый-Глаз медленно, – разведчица Шрам-на-Подбородке вызвалась отвести тебя к своему племени. Это то, чего ты хочешь?

Я колеблюсь.

– Я хочу найти своего отца.

Шрам-на-Подбородке смотрит на Белый-Глаз, потом окидывает взглядом всех собравшихся и говорит:

– У нас ты своего отца уже не найдешь. Но ты найдешь того, кто сможет сказать тебе, куда он отправился.

– Как давно он покинул ваше племя? – спрашиваю я.

Она задумывается. Пока она размышляет, я осознаю, что это вообще-то довольно глупый вопрос, потому что я всё еще практически не имею представления о единицах времени, которыми пользуются субмарины.

– Одна из женщин моего племени была беременна, когда Выходит-Наверх покинул нас, – говорит Шрам-на-Подбородке. – И она всё еще не родила.

Иными словами, это было меньше 9 месяцев назад. Скорее, даже не более полугода.

Я чувствую, что мое сердце от волнения начинает стучать быстрее.

– Тогда я хотела бы отправиться с тобой.

Это мой шанс. Лучшего, возможно, мне уже никогда не предоставится. И не важно, какие там у Плавает-Быстро проблемы с Серыми Всадниками.

В следующее мгновение он оказывается рядом со мной, так неожиданно, что я вздрагиваю. Он поднимает руку, требуя слово, и Белый-Глаз кивком разрешает ему говорить. Тогда он объясняет широкими, решительными жестами:

– Я не верю разведчице. Всем известно, что Серые Всадники хотят всех заманить к себе в племя. Шрам-на-Подбородке не рассказала нам о Выходит-Наверх ничего такого, чего она сама до этого не узнала бы от нас.

Разведчица лишь презрительно ухмыляется и отвечает:

– О нас ходит много слухов, потому что мы могущественны и многие завидуют нам. Конечно же, мы уважаем свободу других племен. Мы просто предлагаем защиту всем тем, кому угрожают вдыхатели воздуха.

Ее слова звучат ужасно неискренне. Что-то в ней напоминает мне моего заклятого врага Карилью, которая тоже всегда была омерзительно слащава, когда собиралась превратить чью-нибудь жизнь в ад. Чаще всего – мою.

И все же я решаю отправиться с разведчицей.

Единственный способ разобраться с Карильями в этом мире – не позволить им запугать тебя.

– Мы не станем присоединяться к Серым Всадникам, – заявляет Белый-Глаз, обращаясь к Шрам-на-Подбородке, – и нам не нужна защита от вдыхателей воздуха. Готова ли ты, несмотря на это, помочь Пришла-Сверху в поисках отца?

– Естественно, – тут же отвечает разведчица.

Плавает-Быстро взволнованно размахивает руками.

– Пришла-Сверху – обещанная нам Посредница между мирами. Она до недавнего времени жила среди вдыхателей воздуха, и у нее мало опыта жизни под водой. Я обещал помочь ей в поисках, и она доверила мне защищать ее…

– Это же так просто, – вмешивается Всегда-Смеется. – Ты просто отправишься с ними и позаботишься о Пришла-Сверху!

Все вокруг согласно кивают. Мне тоже эта идея очень даже нравится.

А вот Плавает-Быстро – нет.

– Наш ребенок должен появиться на свет со дня на день, – протестует он. – Я хочу присутствовать при этом событии!

Всегда-Смеется с улыбкой качает головой, и я вижу, что даже Белый-Глаз смеется.

– Ой, ну что ты, – отмахивается Всегда-Смеется. – До этого еще полно времени.

Белый-Глаз поднимает руку, привлекая всеобщее внимание, и говорит:

– Так мы и поступим. Если Пришла-Сверху захочет, она отправится с Шрам-на-Подбородке к племени Серых Всадников, и Плавает-Быстро будет сопровождать ее.

Она вопросительно смотрит на Шрам-на-Подбородке, которая небрежным жестом выражает свое согласие.

– Ну что же, – продолжает Белый-Глаз, – теперь давайте есть, петь и танцевать!

13

Сегодня сказочно ясная ночь. Свет почти полной луны спускается на нас сверху, набрасывает чары на всё вокруг, серебрит кораллы, а рыб превращает в сказочных существ.

А мне он не дает уснуть. Я не танцевала, потому что не умею танцевать, но я звучала вместе со всеми изо всех сил, со всей болью расставания и теперь должна была бы устать, расслабиться и уснуть как дитя. Но я не могу, не этой ночью. Я лежу, как обычно, среди всех остальных, они все спят, с открытыми ртами, иногда ворочаются. То здесь, то там в воде шевелятся как анемоны их невесомые руки, я смотрю наверх на серебристую границу между водой и воздухом, где на волнах покачивается лунный свет.

Поэтому я и замечаю, что Шрам-на-Подбородке выплывает из лагеря с одним из мужчин нашего племени, затягивает его в тень поднимающихся ввысь кораллов и обвивает его руками, прежде чем они исчезают из виду в густой темноте. И я всё еще не сплю, когда они возвращаются. Оба довольно улыбаются, и тут я узнаю мужчину: это Ныряет-Глубоко!

Разве все не говорили, что Ныряет-Глубоко влюблен в меня? Даже если это полный вздор, я всё равно испытываю острый укол ревности. Я, правда, никогда ничего подобного не замечала, но то, что он по-быстрому спутался с этой накачанной исполосованной шрамами теткой, все равно почему-то меня возмущает.

Наверное, поэтому я и засыпаю – от возмущения. Когда я снова открываю глаза, вокруг светло. Наступил день нашего отплытия.

Конечно же, мы отплываем не сразу. Сначала мы завтракаем, а пока все жуют, женщины рассказывают мне, как ужасно им будет меня не хватать, чем я, признаться, порядком ошарашена, потому что совсем не привыкла к тому, что мне говорят такие вещи. В моей прошлой жизни единственной, кому меня могло не хватать, была тетя Милдред, но даже в ее случае, как показал наш последний разговор, это не переходит границ разумного.

Мужчины тоже подплывают ко мне – практически все, – чтобы пожелать счастливого пути и успеха в поисках отца. Подплывает и Ныряет-Глубоко, робкий как всегда, как будто прошлой ночи не было и в помине. Мне же это не приснилось, правда? Я вдруг понимаю, что не могу быть полностью в этом уверена.

Всегда-Смеется не ограничивается добрыми пожеланиями, а обнимает меня так крепко, словно решила всё-таки никуда меня не отпускать. И я, хоть и не назову себя большой любительницей всяких объятий, поцелуев и тому подобного, неожиданно наслаждаюсь тем, что чувствую рядом с собой ее полное, живое тело, и не хочу, чтобы эти объятия заканчивались.

Но они, конечно же, заканчиваются. Плавает-Быстро вместе с другими охотниками перемещает на морском дне камни и ракушки, так они договариваются о возможных местах встречи. Теперь, когда он знает, где потом искать племя, он готов отправляться в путь.

Шрам-на-Подбородке тоже. Она уже давно парит над лагерем, сложив руки на груди, нетерпеливо шевеля ногами. Если бы она дышала воздухом и стояла на земле, мы бы наверняка всё это время слушали ее нервное топ-топ-топ.

Наконец появляется Белый-Глаз, кладет мне руку на лоб и на мгновение закрывает мне глаза. Я помню по церемонии прощания с Полоской-на-Животе, что это благословение от Великих Родителей, заботе которых она меня вверяет. И – удивительное дело – хоть я и знаю, что Великий Отец – это корейский ученый, проводивший запрещенные эксперименты, благословение мне приятно. Может быть, главное не слова, а тот, кто их произносит.

Плавает-Быстро оглядывает племя, поднимает руки.

– Пока мы снова не встретимся.

– Пока мы снова не встретимся, – отзываются остальные.

Всегда-Смеется героически улыбается, но я вижу, что ей это дается нелегко. Может быть, она даже плачет, но в море не видно слез.

А потом мы уплываем.

Я просто следую за Шрам-на-Подбородке и Плавает-Быстро. Знает ли он, куда мы плывем? Я вот понятия не имею, к тому же я слишком занята тем, чтобы не отставать. Я настоятельно просила их не забывать, что плаваю я не так быстро, но сильно сомневаюсь, что они об этом вспомнят.

Поначалу мне удается поспевать за ними. Но очень быстро наступает расплата – я чувствую нарастающую боль в руках. На каждый гребок моих спутников мне приходится делать два. И хотя я понятия не имею, куда мы плывем, я замечаю, что движемся мы перпендикулярно маршруту племени, прочь от континента, другими словами – в открытый океан.

Вот он, один из тех моментов, когда задаешь себе вопрос: «Да что же это я такое делаю?» До сих пор я еще ни разу не отплывала от берега так далеко, чтобы до него нельзя было доплыть за один, максимум два дня. Но теперь передо мной тысячи километров, где нет почти ничего, кроме воды, – островов у нас на пути меньше, чем понадобилось бы, чтобы составить площадь одной маленькой Австралийской зоны. Мне это только кажется или вода действительно становится темнее? И холоднее?

Шрам-на-Подбородке плывет впереди, Плавает-Быстро держится рядом с ней. Между ними чувствуется такое напряжение, что, кажется, в любой момент может сверкнуть молния. Наверняка они хотели бы узнать, кто же из них плавает быстрее, но из-за меня это невозможно, вот они и злятся. Но что же я могу поделать? Так уж вышло, что я не ракета, а водно-воздушный гибрид без перепонок на руках.

Я решила не делать этого без крайней необходимости, но крайняя необходимость возникает еще до середины дня: мне приходится крикнуть, потому что эти двое исчезают где-то в бесконечной синеве Тихого океана передо мной. Дело вот в чем: здесь, в открытом океане, есть акулы. И другие, не самые безобидные животные. Животные, которых могут заинтересовать существа, издающие звуки.

Ничего удивительного, что мне не приходится ждать так долго, как в начале, когда мы путешествовали вдвоем с Плавает-Быстро вблизи побережья, где работают устройства для отпугивания акул. Не успел мой крик стихнуть, а мои спутники уже несутся ко мне, и на этот раз они всё-таки плывут наперегонки!

Плавает-Быстро приплывает первым.

– Прости, – показывает он жестами, но в то же время с триумфом смотрит на Шрам-на-Подбородке.

– Мы продвигаемся вперед медленнее, чем я рассчитывала, – с хмурым видом объясняет она.

Я поднимаю руки в выразительном жесте и при этом растопыриваю пальцы.

– Ничего не могу поделать. И я предупреждала заранее.

– Да, она предупреждала, – подтверждает Плавает-Быстро.

Шрам-на-Подбородке отмахивается.

– Ну тогда не будем дальше терять время, – говорит она, невероятно ловко поворачивается на месте и плывет дальше. Но, по крайней мере, не с той сумасшедшей скоростью, что раньше.

Где-то в середине дня мы делаем небольшой привал и съедаем по паре кусочков нашего странного провианта. Мы едим, паря в толще воды, – морское дно теперь глубоко, там было бы слишком темно, чтобы разговаривать. Правда, мы особо и не разговариваем, если не считать пары скупых фраз про наш дальнейший маршрут. Шрам-на-Подбородке, судя по всему, старается сохранить его в тайне.

Во второй половине дня я уже почти не чувствую усталости. Может, дело в том, что мои спутники приспособились к моему темпу, а может, я нашла удобный для меня ритм плавания. Мне всегда говорили, что у меня крепкая конституция и сильные мышцы. И действительно, мне сейчас кажется, что я могу плыть вечно, если нужно, поплыву хоть в Южную Америку.

Но стоило мне наконец войти во вкус, и Шрам-на-Подбородке вдруг останавливается.

– Что такое? – спрашиваю я.

Она молча пробегает по мне взглядом и говорит, обращаясь к Плавает-Быстро:

– Перед нами бездна. И я сомневаюсь, что мы успеем переплыть ее до наступления темноты.

– Насколько она широка? – спрашивает Плавает-Быстро.

Она объясняет ему при помощи единиц измерения, которые ни о чем мне не говорят.

Он думает какое-то время, потом качает головой.

– Нет. Не успеем.

– Значит, нам нужно переночевать на этой стороне, – считает она.

Плавает-Быстро делает недовольное лицо.

– Прямо сейчас? Но до вечера еще далеко.

– Мы можем пока поохотиться, – предлагает Шрам-на-Подбородке. – Тогда у нас будет свежая рыба, а не только водоросли.

Я наблюдаю за этим разговором с нарастающим удивлением.

– А в чем проблема? – спрашиваю я. – Почему мы не можем плыть дальше?

Шрам-на-Подбородке смотрит на меня с раздражением.

– Потому что перед нами бездна. Там лагерь для ночевки на разобьешь. Придется либо плыть всю ночь, либо спать прямо в воде, а я не думаю, что тебе под силу что-либо из этого.

Я растерянно моргаю.

– Почему? Разве у бездны нет дна?

– У нее нет дна, которого мы могли бы достичь, – возражает Шрам-на-Подбородке. – Поэтому она и называется бездной.

Тут вмешивается Плавает-Быстро.

– Ты когда-нибудь проверяла, как глубоко ты можешь нырнуть?

– Нет, – признаюсь я. – А что?

– Мы не можем погружаться бесконечно, – терпеливо объясняет он. – Некоторые могут нырнуть глубже, чем остальные. Как ты думаешь, почему Ныряет-Глубоко получил свое имя?

На лице Шрам-на-Подбородке появляется едва заметная улыбочка, улыбочка, которая говорит о приятных воспоминаниях. А я снова чувствую укол нелепой ревности. И злюсь сама на себя.

– А что произойдет, если нырнуть слишком глубоко? – спрашиваю я Плавает-Быстро.

Он пожимает плечами.

– Будет больно. Если не повернешь обратно – заболеешь. Или умрешь.

– И эта бездна слишком глубока для нас? – на всякий случай переспрашиваю я.

– Слишком глубока, да, – подтверждает он.

– А что если и правда поспать прямо в воде..?

Он качает головой.

– Это можно делать, если нет другого выхода. Одному придется бодрствовать и охранять остальных. Нести вахту. Но это тяжело. Мы проснемся с утра совершенно разбитыми и вряд ли уплывем далеко.

Я смотрю на Плавает-Быстро, на Шрам-на-Подбородке и чувствую себя совершенно беспомощной. Они оба опытные разведчики, а я здесь, в океане, – как несмышленое дитя.

Поэтому я покорно пожимаю плечами.

– Ну хорошо. Делаем так, как вы говорите.

Шрам-на-Подбородке кивает и уходит на глубину. Мы следуем за ней. До дна здесь не далеко, и, когда мы его достигаем, я, честно сказать, по-прежнему не вижу никакой бездны.

Однако же легко заметить, что мы уже далеко уплыли от Большого Барьерного рифа. Дно здесь безжизненно, если не считать пары одиноких водорослей, склоняющихся вслед за мягким течением, и длинной отливающей серебром рыбы, недоверчиво проплывающей мимо нас по дуге. Вокруг только песок, камни и – то там, то тут – мусор из мира людей воздуха: ржавые железяки, осколки стекла и взорвавшаяся батарейка.

Шрам-на-Подбородке плавает туда-сюда, что-то ищет, трогает рукой песок и наконец показывает на определенное место, на мой взгляд, ничем не примечательное.

– Вот здесь хорошо, – сигнализирует она решительными жестами.

Плавает-Быстро не возражает, только спрашивает:

– Что будем делать? Сначала на охоту?

– Да, – говорит Шрам-на-Подбородке и отстегивает копье, которое носит на спине на перевязи. – Посредница пусть подождет нас здесь.

Мне становится не по себе. Я где-то посреди Тихого океана, а эти двое собираются оставить меня совершенно одну? Прекрасная перспектива. Но я не намерена показывать, что мне страшно, поэтому согласно киваю. Впрочем, мои жесты выходят такими невнятными, что они, похоже, их даже не замечают.

Как бы то ни было, Плавает-Быстро отвязывает от пояса один из мешочков, кладет его на то место, где предполагается ночевка, и говорит:

– Ты же посторожишь?

Я лишь киваю и смотрю, как он берет в руку копье и уплывает вместе с разведчицей. Без меня им больше нет нужды грести вполсилы. Один миг – и они как две стрелы исчезают в глубокой синеве.

Я опускаюсь на песок и стараюсь не чувствовать себя такой бесконечно одинокой. Я пытаюсь отвлечься и вспоминаю, что мне только что объяснил Плавает-Быстро: субмарины не могут нырять сколь угодно глубоко.

Интересно, на какой глубине я сейчас сижу? Это сложно прикинуть на глаз. Я еще могу различить зеленые полоски на браслете, который мне подарила Всегда-Смеется, а вот желтые уже не видны, значит, я сейчас где-то метрах на пятнадцати.

Это не много. Из школьных уроков (где я слишком часто хлопала ушами, когда речь шла о море) я смутно помню, что глубина океана по большей части колеблется в диапазоне от двухсот до шестисот метров. Так мелко, как здесь, бывает только на шельфе, то есть на материковом склоне, который окружает любой континент и большинство островов. Обычно шельф довольно узкий – это своего рода ступеньки, которые постепенно ведут вниз, в область глубокого моря.

Более широкие зоны шельфа есть лишь в нескольких местах на планете, например, между Австралией и Новой Гвинеей, в Южно-Китайском море между Борнео, Суматрой и Таиландом – отличный широкий шельф тянется вдоль китайского побережья наверх в Желтое море, то есть до самой Кореи, и, судя по всему, именно этот путь выбрали в свое время беглецы субмарины.

Если субмарины не могут опускаться ниже, скажем, двухсот метров, то Ён Мо Ким явно недостаточно хорошо продумал свою концепцию заселения морского дна. С другой стороны, если бы не он, в мире не было бы Всегда-Смеется.

Да и меня вообще-то тоже, вспоминаю я вдруг. По крайней мере, такой, какая я есть. Сейчас, когда я знаю, как это – дышать под водой, я бы ни за что на свете не согласилась отказаться от этой способности.

Не так уж просто дать оценку деятельности профессора. К тому же теперь уже нет никакой разницы, как оценивать его поступки: получилось так, как получилось, и теперь придется как-то с этим жить.

Я оглядываюсь по сторонам. По-прежнему никого не видно. Может быть, эти двое сейчас плавают наперегонки, а обо мне и думать забыли. Я расширяю грудную клетку, создаю внутри немного кислорода и позволяю своему телу подняться чуть выше. Пара легких, приятных гребков, и я плыву в том направлении, куда мы двигались весь день.

Далеко плыть не приходится. Метров через двести внизу возникает темная полоса, я аккуратно приближаюсь к ней и вижу, что это линия обрыва, за которой дно отвесно уходит вниз в беспросветную бездонную пропасть, от одного вида которой по спине бегут мурашки.

14

Я возвращаюсь на место стоянки. Мешочек Плавает-Быстро по-прежнему лежит на дне, я сажусь рядом на песок и жду.

Проходит немало времени, прежде чем они снова появляются. Но когда Плавает-Быстро и Шрам-на-Подбородке наконец возникают из синевы, я вижу, что они несут странное животное, что-то вроде каракатицы. Только на тех каракатиц, которых мне случалось видеть на рынке в Сихэвэне, она совсем не похожа.

Плавает-Быстро очень воодушевлен, и это несмотря на то, что убила этого зверя Шрам-на-Подбородке.

– Это невероятно вкусно, – обещает он мне. – Такая добыча попадается очень редко.

Даже Шрам-на-Подбородке не скрывает радостного предвкушения. Она так торопливо разделывает добычу, что попадает в чернильную железу[1] и на мгновение, пока течение не уносит краску прочь, оказывается в плотном синем облаке.

– Не вздумайте смеяться, – предупреждает она, не выпуская ножа из рук, что делает ее жесты не слишком понятными. Но тут начинает смеяться сама. – Со мной такого еще никогда не случалось. – Она кивает на Плавает-Быстро. – Это всё он виноват. Он совершенно сбил меня с толку во время охоты!

– Я? – возмущается Плавает-Быстро. – Нет, это всё ты! Это ты сбила меня с толку! Иначе бы я сам уложил эту тварь.

– Ты? Да ты бы ее упустил. Ты слишком медленный.

– Я медленный? А по-моему, ты…

– Смотри не сболтни лишнего. – Шрам-на-Подбородке протягивает ему здоровый кусок мяса, часть отрезанного щупальца. На это Плавает-Быстро уже ничего не отвечает, а просто берет кусок и начинает жадно его поглощать.

Я тоже получаю свою порцию. Это и правда восхитительно вкусно – нежное, сочное мясо, тающее на языке и оставляющее необычное послевкусие. Как всё же странно сидеть здесь и не видеть вокруг себя ничего, кроме пустынного морского дна и бездонной синевы. Не знаю, смогу ли я здесь заснуть. Мне даже есть здесь неуютно. Ощущение такое, как если бы мы были единственными гостями в ресторане размером со стадион.

После того, как мы расправляемся с каракатицей, Плавает-Быстро и Шрам-на-Подбородке усаживаются точить острия копий и делают это с полной самоотдачей.

– А как вообще вы ориентируетесь в море? – интересуюсь я, глядя в бесконечную синеву вокруг нас.

– Нужно знать, где находишься, – отвечает Шрам-на-Подбородке скупыми жестами. – И нужно знать, куда хочешь попасть. Всё остальное приложится.

Мда, чрезвычайно полезное объяснение!

Плавает-Быстро более разговорчив. Может быть, ему просто скучно, потому что до наступления темноты еще куча времени. Как бы то ни было, он откладывает точильный камень и говорит:

– Мир имеет форму шара, и большая часть его поверхности – вода. Шар крутится – так получаются день и ночь. Но если шар вращается, – продолжает он, и его руки очерчивают форму шара и показывают его вращение, – значит, есть две неподвижные точки. Одна из них называется Северный полюс, а вторая – Южный.

Я киваю и не могу сдержать ухмылку – он явно считает, что рассказывает мне что-то, чего я не знаю. Пожалуй, я не буду говорить, что люди воздуха узнают всё это еще детьми.

Он пространно объясняет мне, как ориентироваться исходя из направления на север, но в какой-то момент мне всё же приходится его перебить:

– Ну хорошо, но откуда ты знаешь, где север?

Он обменивается взглядами с Шрам-на-Подбородке, которая поначалу выглядит такой же озадаченной, как и он. Примерно как если бы меня спросили, откуда я знаю, где верх.

– Мы просто знаем это, – заявляет наконец Плавает-Быстро.

– Откуда? – спрашиваю я.

Он продолжает удивленно смотреть на меня, а потом показывает куда-то рукой и говорит:

– Север там.

– Но почему ты так в этом уверен? – продолжаю выспрашивать я.

– Поплыли.

– Куда?

– Просто поплыли. Я тебе покажу.

Понятия не имею, что он собирается мне показывать, но, прежде чем стемнеет, нам еще нужно убить немного времени, поэтому я безропотно следую за ним.

Мы отплываем довольно далеко. Достигнув невидимой и ничем не примечательной точки, Плавает-Быстро останавливается и говорит:

– А теперь закрой глаза и вытяни руки по швам.

– Это еще зачем? – удивляюсь я.

– Затем, что я буду вращать тебя, пока ты не потеряешь ориентацию, – объясняет он. – Потом я тебя остановлю – но ты глаза не открывай. Когда я дотронусь до твоей головы, ты сама начнешь медленно вращаться и почувствуешь, что одно из направлений ощущается иначе, чем все остальные. Это и будет север.

– Что, правда? – переспрашиваю я и не могу отделаться от ощущения, что он меня разыгрывает.

– Давай, – требует он. – Руки по швам, глаза закрыты.

Я со вздохом вытягиваю руки вдоль тела, вытягиваюсь сама – я кажусь себе копьем – и закрываю глаза. Тут же я чувствую, как руки Плавает-Быстро хватают меня и кружат в разные стороны, пока я наконец и правда не забываю, где был зад, а где перед.

Он останавливает меня, ставит на ноги и дотрагивается до макушки, как и обещал. Ну хорошо. Я поиграю в эту игру. Я начинаю поворачиваться направо крошечными движениями. И, конечно же, не чувствую никакой разницы.

То есть …

Да. Всё-таки да!

Я замираю и поворачиваюсь немного назад, налево. Интересно, я это выдумываю или я и правда что-то чувствую? Что-то едва уловимое… Что-то похожее ощущаешь, когда проводишь пальцем по зеркально гладкой стене и внезапно натыкаешься на место, где в краске засох волос.

Я останавливаюсь, показываю рукой в этом направлении, открываю глаза и второй рукой спрашиваю:

– Там?

Плавает-Быстро просто кивает, словно в этом нет ничего удивительного.

– Правда? – переспрашиваю я. – Это и правда север?

– Ну я же тебе сказал, – говорит Плавает-Быстро. – Ты просто знаешь, где он, и все.

Я потрясена.

– Людям воздуха, чтобы узнать, где север, нужен компас, – говорю я. И тут же поясняю, потому что жест «компас» ему ничего не говорит: – Это такое устройство, оно всегда показывает на север.

Он удивленно поднимает брови.

– Странно. Великий Отец учит нас, что эта способность есть у всех людей. Даже у вдыхателей воздуха.

– Нет, – возражаю я.

– Может, они просто забыли про нее, – предполагает Плавает-Быстро. – Как бы то ни было, у тебя она есть. Тебе только нужно немножко поупражняться.

Этой ночью мне всё же удается заснуть, лежа между двумя разведчиками. Они оба повернулись ко мне спиной, копья наготове. Я, правда, еще довольно долго размышляю о своей новой (или старой?) способности. Как же ее назвать? Магнетическое чутье? Надо будет поручить Пигриту разузнать, действительно ли у человека есть или хотя бы был когда-то такой орган чувств. На этой мысли я засыпаю.

На следующее утро Шрам-на-Подбородке будит нас, едва во тьме начинают проступать первые очертания окрестностей, и поторапливает в путь. Мы не рассиживаемся, быстро собираем вещи и выплываем.

Сегодня мои спутники не играют в игры, не устраивают гонок и не забывают обо мне. Я четко ощущаю: причиной тому бездна, эта темная пропасть под нами. Шрам-на-Подбородке и Плавает-Быстро не сговариваясь поставили меня в середину, сами держатся по бокам, так мы и пересекаем пропасть, плывя рядом, равномерными гребками.

Темнота под нами и у меня вызывает что-то похожее на уважение или благоговейный страх. Мне кажется, что я чувствую, как далеко вниз она уходит, – кто знает, может я и это могу? Если есть магнетическое чутье, то почему бы не быть и чутью, которое определяет массу давящей на тело воды?

Как бы то ни было, глубина словно притягивает к себе. Одна мысль о том, что мы сейчас плывем над дном на такой же высоте, как летящий по небу самолет – над землей, так высоко, что, если выпустить из груди весь воздух, будешь погружаться все глубже и глубже, заставляет мурашки бегать по спине.

И дело тут не только в разыгравшемся воображении – вода стала прохладнее. Не настолько холодной, чтобы это было неприятно, скорее наоборот: в прохладной воде плыть легче и можно не беспокоиться, что вспотеешь. Но температура воды и правда опустилась на пару градусов.

Так мы плывем и плывем, время от времени залезаем в сумки за кусочком провианта и плывем дальше, пережевывая пищу.

Вдруг Шрам-на-Подбородке поднимает руку в предостерегающем жесте и замирает.

– В чем дело? – спрашивает Плавает-Быстро.

Разведчица втягивает воду расширенными ноздрями и делает жующее движение нижней челюстью.

– Нам надо проскочить, – объясняет она и оглядывается по сторонам.

– Проскочить? – повторяет Плавает-Быстро. Ему приходится повторить несколько раз, прежде чем она снова оглядывается на него. – Что там такое, что нам нужно проскочить?

– Вулкан, – коротко отвечает Шрам-на-Подбородке и начинает двигаться, сильно отклоняясь от того направления, в котором мы плыли раньше.

Может, она и не тот человек, с кем хотелось бы дружить, но ходить с ней в разведку точно стоит: проходит совсем немного времени, и я тоже ощущаю что-то неприятное – запах серы, тухлых яиц, резкий металлический привкус. Похоже, под нами и правда прячется подводный вулкан, изрыгающий ядовитые пары, которые поднимаются наверх.

– Скорее! – подгоняет Шрам-на-Подбородке. Она хватает меня за правую руку ниже плеча, делает знак Плавает-Быстро, чтобы он так же подхватил меня слева, и вдвоем они со страшной скоростью увлекают меня вперед.

Очень вовремя. Уже в следующую секунду я вижу, как из глубины поднимается что-то невообразимое, жуткая тень, угрожающе клубящийся и мерцающий пузырь размером с городской район. Пузырь, который приближается с завораживающей скоростью и при этом неумолимо растет. И вот он настигает нас, тянется к нам, обжигает ноги, пытается схватить нас и погрузить в свои ядовитые, зловонные пары. И только благодаря тому, что Шрам-на-Подбородке и Плавает-Быстро гребут изо всех сил, нам удается вырваться, кашляя, задыхаясь, ощущая, как по телу разливается отвратительный зуд.

– Едва успели, – говорит Плавает-Быстро, когда мы оказываемся в безопасности, и с уважением кивает Серой Всаднице. – Хорошо, что ты вовремя забила тревогу.

По лицу Шрам-на-Подбородке пробегает что-то похожее на тень улыбки.

– Мне это место еще в прошлый раз показалось подозрительным, – объясняет она.

– Тепло, – кивает Плавает-Быстро.

– Именно, – соглашается она. – Он не так часто извергается, но он почти всегда горячий. И сразу чувствуется, что это не какое-нибудь новое течение, а что-то снизу.

Я растерянно перевожу взгляд с одного на другого, толком не понимая, о чем они говорят. Из школьных уроков я знаю, что на морском дне много вулканов и все они очень разные. Некоторые постоянно изрыгают горячую воду, полную солей серы. «Черные курильщики» – так их окрестили – ядовиты как для людей, так и для большинства животных, но являются средой обитания для множества видов, приспособившихся к ядам. Другие вулканы мирно булькают себе до тех пор, пока в них не поднимется давление, и тогда случается взрыв: извержения вроде того, которое мы наблюдали только что, поглощают целые корабли.

Меня охватывает запоздалый ужас.

– Спасибо, – сигнализирую я Шрам-на-Подбородке и в этот миг очень радуюсь тому, что мы общаемся на языке жестов. Слова, произнесенные вслух, сейчас едва ли могли бы передать, что у меня на сердце.

Мы плывем все дальше, и дальше, и дальше, до тех пор, пока глубоководная впадина наконец не оказывается позади и под нами снова не проступает морское дно. Здесь оно глубже, чем на той стороне, так глубоко, что цветов уже не различить, только черный и белый, и это несмотря на то, что день еще в разгаре.

Мы пока никуда не торопимся. Для этого нет причин. Если не считать бегства от вулкана, мы весь день плывем в таком темпе, с которым я справляюсь довольно неплохо, а разведчики и вовсе почти не напрягаются: Плавает-Быстро гребет одними ногами и при этом плывет с той же скоростью, что и я. Когда он так делает, я предпочитаю на него не смотреть.

Наконец наступает вечер, пора искать место для ночевки. Мы добрались до местности, изрезанной трещинами и пещерами. Я наблюдаю, как Плавает-Быстро переплывает от одной темной впадины к другой, засовывает голову в каждую из них и издает странные щелкающие звуки.

Наконец я дотрагиваюсь до его плеча, чтобы обратить на себя внимание, и спрашиваю:

– Что ты там делаешь?

– Ищу пещеру, не слишком большую и не слишком маленькую, – отвечает он.

– Нет, я имею в виду звук.

Он повторяет его у меня на глазах: звонкий щелчок языком.

– Попробуй сама, – говорит он.

Еще один урок подводной жизни. Я пытаюсь подражать своему спутнику, засовываю голову в пещеру и щелкаю. И действительно – я слышу, нет, я чувствую эхо, которое возвращается ко мне со всех сторон и загадочным образом складывается в картину. Я почти вижу очертания окружающих меня каменных стен. Своего рода эхолот, который показывает мне… ну, скажем так, он дает мне понять, что за этой дырой находится огромная неуютная пещера, в которой обитает море всякой живности.

Плавает-Быстро находит пещеру, которая подходит нам идеально. К тому же тут нет никого, чье соседство было бы нежелательным для нас, это он проверяет отдельно. Его явно переполняет гордость, что он нашел пещеру первым. В тот самый момент, когда он хвастается этим перед Шрам-на-Подбородке, мимо проплывает здоровая рыбина, и разведчица тут же бросается за ней вдогонку.

Плавает-Быстро скептически машет рукой.

– Ей ни за что ее не поймать, – считает он.

Но не проходит и десяти минут, как Шрам-на-Подбородке возвращается с рыбой на поясе.

– Ну что, кто проголодался? – спрашивает она, с улыбкой победительницы, и я замечаю, что Плавает-Быстро сильно впечатлен, но старается не подать виду.

Мы едим. Я устала и хочу только одного – спать. Но сначала я уже в полудреме отплываю за угол, чтобы спокойно справить нужду. Когда я возвращаюсь назад, я вижу, как Шрам-на-Подбородке говорит:

– Разведчики почти всё время проводят в одиночестве, это в нашем деле тяжелее всего. Тебе так не кажется?

На что Плавает-Быстро резко бросает:

– Выкинь это из головы.

Что же это, женщина из племени Серых Всадников пытается соблазнить Плавает-Быстро? Я не знаю, верна ли моя догадка, к тому же я так хочу спать, что мне нет до этого никакого дела. Я забираюсь в пещеру, устраиваюсь поудобнее и через мгновение уже проваливаюсь в сон.

На следующее утро наши сборы проходят в молчании. Они что, поссорились ночью? Такое вряд ли возможно: когда я уходила спать, уже было слишком темно для разговоров.

Однако Плавает-Быстро явно напряжен куда сильнее, чем раньше. Я бы даже сказала, что он с подозрением поглядывает на Шрам-на-Подбородке. Мы плывем над унылым серым дном к цели, которая известна только ей.

Вдруг – где-то незадолго до полудня – до нас доносятся звуки, которые мне до этого ни разу не приходилось слышать под водой. Как будто где-то рядом без устали скрипят и стучат гигантские древние ткацкие станки. Я представляю, как они превращают водоросли в ткань для платьев. Много-много ткани.

– Нас ожидают, – сигнализирует Шрам-на-Подбородке. – Значит, остаток пути мы преодолеем быстро.

Мы подплываем ближе, и я наконец вижу, кто издает эти звуки. Это, конечно же, вовсе никакие не машины – это киты. Вернее, кашалоты. В школе мы так подробно изучали китов – и вымершие виды, и живущие ныне, – что ошибки быть не может.

Всего их трое, один гигантский, один помельче и один детеныш, все они внимательно нас рассматривают, пока мы подплываем всё ближе и ближе. Так же внимательно, как и мужчины, сидящие на их спинах в своего рода седлах, закрепленных на гигантских телах кашалотов при помощи плетеных ремней.

И тут я наконец понимаю: так вот кто такие Серые Всадники!

15

Когда мы приближаемся к кашалотам, мне становится не по себе. Эти животные больше грузовика, кожа у них как у слонов, а маленькие глазки на их огромных головах разглядывают нас с таким любопытством и вниманием, что я пугаюсь.

Мужчина, сидящий верхом на большом кашалоте, поднимает руку. Шрам-на-Подбородке перестает грести и приветствует его в такой манере, какую мне еще никогда не случалось видеть: она кладет правую руку на середину груди, потом поднимает ее выше, как бы рисуя полукруг так, чтобы тыльная сторона ладони коснулась лба, а потом поднимает руку вверх.

– Ты опоздала. – Резкие жесты мужчины говорят о его недовольстве. У него белесые волосы, на затылке заплетенные в косу.

– Да, это так, – признаёт Шрам-на-Подбородке. Затем она покорно склоняется – мы еще никогда не видели ее такой! – но не перед мужчиной с белесыми волосами, а перед юношей, оседлавшим самого маленького!

– Я привела вам Посредницу, о которой мы слышали, – говорит она и указывает на меня. – Вот она. Ее имя Пришла-Сверху, потому что большую часть своей жизни она прожила среди вдыхателей воздуха. Ей пришлось пожертвовать перепонками на руках, чтобы они приняли ее. Поэтому она плавает очень медленно, и мы опоздали.

Юноша никак не реагирует на ее приветствие и поклон, просто смотрит на нее не шевелясь. Должно быть, он ненамного старше меня, и я не понимаю, почему все взоры внезапно обращаются к нему.

Он кивает, когда Шрам-на-Подбородке заканчивает свой рассказ, а потом поворачивается ко мне.

Его взгляд пронзает меня. Я смотрю в его голубые глаза и читаю в них грусть, одиночество, меланхолию… и неприязнь. Мне слишком хорошо знаком этот взгляд. Он смотрит на меня и хочет, чтобы меня не было. Я понятия не имею почему, но, в чем бы ни было дело, меня этим не задеть. Я шесть лет выносила ядовитые взгляды Карильи Тоути и пропускала мимо ушей ее злобные выпады. Если я чему и научилась в Сихэвэне, так это жить вопреки неприятию.

Так что я спокойно выдерживаю его взгляд. Даже выпрямляю спину, чтобы он видел, что я его не боюсь. К тому же я Посредница. Ну, может быть. Что бы это ни означало.

В конце концов он сдается и первым отводит взгляд. После чего подает сигнал мужчине с бесцветными волосами.

– Мы рады приветствовать у нас Посредницу, – заявляет тот, обращаясь к Шрам-на-Подбородке. – Но кто этот мужчина?

Плавает-Быстро, похоже, не очень-то хочет, чтобы его представляла разведчица, и поднимает руки.

– Меня зовут Плавает-Быстро. Я разведчик племени Белый-Глаз и сопровождаю Посредницу для ее защиты.

– А Посредница нуждается в твоей защите? – интересуется наездник.

Тут Плавает-Быстро не сразу находит, что ответить, поэтому вмешиваюсь я.

– Да. Я не знаю всех опасностей моря, и поэтому мне нужна его защита.

Мужчина обменивается взглядами с юношей и снова кивает.

– Тогда будь нашим гостем и ты, Плавает-Быстро, – провозглашает он. – Мое имя Волосы-как-Пепел, и ты можешь ехать вместе со мной. – Затем он указывает на другого мужчину, оседлавшего кита поменьше и до сих пор не проронившего ни слова. – Шрам-на-Подбородке поедет вместе с Широким-Носом. Посреднице же подобает сопровождать принца.

Принца? Этот юноша, выходит, сын одиозного короля Серых Всадников, о котором говорила Шрам-на-Подбородке. Неплохое начало.

Принц. Что за глупости. Лет сто назад или около того на земле еще правили настоящие короли – то есть люди, которых другие люди считали таковыми, почему – нам сегодняшним уже не понять. Даже Австралией до народных восстаний правил король, который к тому же жил не на нашем континенте, а в Европе, в Англии, если я правильно помню.

Может, и не зря Плавает-Быстро относится к этим Серым Всадникам столь скептически. В любом случае я рада, что он со мной. Но правильно ли я поняла, что они сказали? Эти люди ездят верхом на кашалотах и, судя по всему, остаток пути мы преодолеем именно таким образом? Ну что же, я не против. За последние три дня я достаточно наплавалась.

Шрам-на-Подбородке, которой все это, конечно, совершенно привычно, уже садится рядом со всадником, которого зовут Широкий-Нос – с такого расстояния трудно судить, насколько это имя подходит его владельцу. Пока она устраивается в седле, они обмениваются парой быстрых жестов, слишком быстрых, чтобы я могла разобрать, о чем речь.

Плавает-Быстро колеблется. Подплывая к большому кашалоту, он несколько раз оборачивается ко мне, а я пока не двигаюсь с места.

– Давай, ты тоже, – подгоняет он меня.

– Да ясное дело, – отвечаю я.

Но так и не решаюсь подплыть ближе. Я парю в воде перед тремя гигантскими животными, вокруг меня только безжизненное морское дно и смутная густая синева океана, и больше всего мне сейчас хочется ущипнуть себя, чтобы удостовериться, что это не сон.

Ну хорошо. Я, значит, должна ехать с принцем. Именно с принцем. Я предпочла бы поменяться с Плавает-Быстро, но, скорее всего, отказываться от такой чести неразумно. Серые Всадники – это ниточка, ведущая к моему отцу, и я сделаю всё, чтобы не упустить ее. Я решительно устремляюсь к киту. И почти физически ощущаю пренебрежение, с которым смотрит на меня принц. По сравнению с изящными движениями разведчиков мои гребки, должно быть, смотрятся как барахтанье маленького ребенка.

Подплыв, я приветствую принца, и он тут же отвечает на мое приветствие. Выглядит всё очень вежливо.

– Меня, кстати, зовут Шесть-Пальцев, – говорит он и демонстрирует мне свои руки. И правда – у него по шесть пальцев на каждой руке! Сразу я этого не заметила.

– Меня зовут Пришла-Сверху, – отвечаю я несколько ошарашенно. И тут же злюсь сама на себя: он ведь уже знает, как меня зовут, Шрам-на-Подбородке ему сказала! – Люди воздуха называют меня другим именем, но я не могу назвать его под водой, – продолжаю я.

Он кивает так, будто знает, о чем я. И тут я понимаю, что волнуюсь. С чего бы? Потому что он принц, а принцы существуют только в книжках со сказками? Нет, скорее дело в том, что он весьма хорош собой. А я всегда волнуюсь, когда приходится общаться с красивыми парнями. Принц стройный, я бы даже сказала, худой, но жилистый и сильный на вид. У него темно-русые волосы, которые он, как и другие Всадники, носит заплетенными в косу. Похоже, это своего рода знак отличия.

– Вот. – Он протягивает мне петлю из плетеного шнура, часть упряжи, которая выглядит прочнее других плетеных вещей, которые мне доводилось видеть под водой. – Привяжи себя вот этим.

Он изучает меня ледяными голубыми глазами. Сначала он замечает трусики от купальника, так не похожие на повязку, которую носит он сам, потом его взгляд устремляется к рюкзаку из парасинта. Четко очерченные брови поднимаются.

– По тебе видно, что ты сверху, – говорит он.

Было ли в его тоне презрение? Понятия не имею. Как бы то ни было, я не позволю этому выбить меня из колеи. Я просто киваю и с головой ухожу в решение главной проблемы: как при помощи петли привязать себя к киту. Правда, как? Наверное, нужно обвязать ее вокруг талии, решаю я. Но как ее затянуть?

Тут принц жестикулирует:

– Нет, нет. – И показывает, как петля надета на нем самом: выше груди, так, чтобы ремень проходил поперек спины и подмышками, а узел был спереди.

Ну хорошо. Довольно непривычно, но спорить я не стану. Я поднимаю ремень наверх до подмышек, сзади засовываю его под рюкзак – очень удачно, так он лучше держится. После я усаживаюсь по-турецки на голове кита рядом с принцем и оглядываюсь по сторонам.

Ого. Похоже, все ждали только меня: я вижу Шрам-на-Подбородке рядом с Широким-Носом, Плавает-Быстро рядом с Волосы-как-Пепел, и все они смотрят на меня с явным нетерпением.

– Извините, – торопливо показываю я. – Если все ждали только меня, мы можем отправляться.

Шесть-Пальцев ничего не отвечает, только дает Серым Всадникам знак двигаться. Потом он наклоняется вперед, кладет руку киту на лоб, закрывает глаза и начинает нежно похлопывать по серой, лоснящейся коже.

Животное словно пробуждается от глубокого сна. Странно, ведь до того оно рассматривало меня с любопытством. Только сейчас я понимаю, каким неподвижным оно было всё это время, – удар огромного хвоста отправляет маленького кашалота в полет, одновременно с двумя другими, взрослыми китами.

Это действительно похоже на верховую езду. Огромная туша подо мной поднимается и опускается, нас мерно покачивает. В то же время я чувствую невероятную мощь, таящуюся в этом звере, мощь, которой людям нечего было бы противопоставить, если бы киты не согласились подчиняться им добровольно.

Всё происходящее кажется мне невероятным. Мое сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Больше всего мне хочется издать вопль восторга.

И именно в это мгновение я замечаю, что принц Шесть-Пальцев внимательно за мной наблюдает. Я тут же зажимаюсь. Что это значит? Этот испытующий взгляд – от него у меня по телу бегут мурашки.

Но я стараюсь не подавать виду и просто киваю ему без всякого выражения. Не подавать виду – в этом я очень преуспела. Принц странно улыбается. Его голубые глаза светятся так, будто в них спрятаны лампочки. Тут он снова протягивает руку, отвешивает кашалоту мощный шлепок и издает резкий крик.

– AИ-И-И-И!

В тот же миг кит выстреливает, как выпущенная из лука стрела. Вода с такой силой устремляется вдоль его гигантского корпуса, что мне не удается противостоять ее напору. Меня срывает с места – если бы не петля на груди, меня бы неминуемо утащило потоком.

А так я плюхаюсь животом на спину кита, панически размахивая руками. Наконец мне удается ухватиться за упряжь, и я вцепляюсь в нее намертво.

Вот это скорость!

С Шесть-Пальцев, конечно же, произошло то же самое, только он был к этому готов, в нужный момент широко расставил ноги и грациозно распластался на животе. Мог бы и предупредить меня, гад такой!

Я решаю не обращать внимание на принца и просто наслаждаться путешествием. После того как я несколько дней подряд с утра до ночи гребла что есть сил, я особенно хорошо могу оценить возможность мчаться сквозь толщу воды, не прилагая никаких усилий. Скакать на кашалоте – это (если на секунду забыть о том, что рядом со мной сидит весьма привлекательный парень, который, судя по всему, терпеть меня не может) даже круче, чем путешествовать внутри Восточно-Австралийского течения.

Интересно, а я смогла бы этому научиться? Ну, в смысле, смогла бы я стать Серой Всадницей?

Я подставляю лицо мощному потоку воды и не могу представить себе что-то более прекрасное, чем это.

16

Но вот после восхитительно долгого полета кит замедляется. Я поднимаю голову и вижу скалы, которые тянутся к поверхности воды и собирают солнечные блики. Между скалами суетится больше субмаринов, чем я когда-либо видела.

Это лагерь Серых Всадников. Мы с Шесть-Пальцев приплыли. И мы первые. Другие киты остались позади, чем принц, похоже, немало гордится.

Я в полном восторге. Скачка на ките – самое потрясающее, что мне когда-либо случалось переживать.

Сейчас, когда кит медленно и мягко скользит в толще воды, я снова могу сесть прямо. Шесть-Пальцев продолжает подавать киту сигналы, поглаживая его. Зверь останавливается. Принц освобождается от своей петли и, заметив, что у меня ремень застрял под рюкзаком, помогает мне.

– Ну? – спрашивает он. – Как тебе понравилось?

В том, как он чертит жесты под водой, сквозит столько его собственного восторга, что я просто не могу ответить ничего другого, кроме как:

– Потрясающе! Это было что-то!

Шесть-Пальцев коротко улыбается, потом соскальзывает вниз вдоль китовьего бока и кладет ладонь возле его глаза. Эти два существа – таких разных – долго смотрят друг на друга. Я завороженно наблюдаю за тем, что происходит между ними. Они общаются! Но я понятия не имею как.

Наконец принц поворачивается ко мне и объясняет:

– Я называю его Маленькое-Пятнышко. Видишь там, наверху? – Он указывает на участок темной кожи на боку кита, напоминающий шрам от старой раны. – Вот из-за этого. Сами киты называют друг друга своими именами, но мы их не понимаем.

Я киваю.

– Ты о звуках, которые они издают?

– Это их язык, – объясняет принц. – Так они могут общаться на огромном расстоянии. Иногда они передают послания для нас, это очень удобно.

Маленькое-Пятнышко открывает пасть, как будто понимает всё, о чем мы говорим, и ухмыляется. Я невольно вздрагиваю. Его зубы больше моей ладони. Одно дело – прочитать в школьном учебнике, что зубы кашалотов достигают в длину двадцати сантиметров, и совсем другое – находиться от них в непосредственной близости.

– Но нужно быть осторожными, – продолжает Шесть-Пальцев. – Эти щелкающие звуки могут быть опасными. Если кит щелкнет в полный голос, сила звука может убить того, кто находится слишком близко.

Маленькое-Пятнышко, похоже, ничего такого делать не собирается. Он снова закрывает пасть, слегка поворачивается и трется о Шесть-Пальцев. Выглядит это пугающе – вообще-то кит весит раз в сто больше, чем его всадник, – но на деле в его движениях однозначно есть что-то игривое.

Эти двое закадычные друзья, тут не может быть сомнений.

Мой взгляд падает на странный продолговатый клубок на упряжи, который бросился мне в глаза еще раньше. Он состоит из десятков переплетенных между собой ремней и может находиться на левом или на правом боку кита, но я понятия не имею, для чего он нужен.

Недолго думая, я дотрагиваюсь до плеча Шесть-Пальцев и тут же пугаюсь, потому что он буквально подпрыгивает от моего прикосновения.

Я тут же поднимаю руки вверх.

– Прости.

Может быть, принцев нельзя трогать?

– Ничего, – отвечает он. – Я… – Но он не заканчивает предложение. – Что случилось?

– Я просто хотела спросить, что это такое? – осторожно объясняю я, указывая на клубок.

Мой вопрос заставляет его расхохотаться.

– Это дополнительные петли. Десятки петель. Чтобы перевозить разные вещи. Или людей.

– А, понятно, – отвечаю я.

– А еще эти ремни усиливают упряжь в том месте, где она особенно легко рвется, – добавляет Шесть-Пальцев.

И тут я неожиданно для себя отваживаюсь: я протягиваю руку и кладу ладонь на китовий бок неподалеку от глаза. Он не отстраняется, просто смотрит на меня внимательно. На какое-то удивительное мгновение меня охватывает чувство, что я ему тоже нравлюсь.

– А сложно этому научиться? – спрашиваю я. – Ездить на ките?

Шесть-Пальцев понимающе улыбается, можно подумать, он может читать мои мысли. Чувствовать то же, что и я. Ощущать мое страстное желание. Возможно, потому что это желание ему знакомо.

– Ну, это как посмотреть, – отвечает он. – Легко научиться тому, чему можно научиться. Трудности возникают с тем, чему научиться нельзя.

Я удивленно поднимаю брови.

– Это как?

– Ты не можешь выбрать себе кита. Это киты выбирают тебя.

– А, понимаю, – разочарованно сигнализирую я.

Внезапно я снова слышу щелкающие звуки, они доносятся откуда-то с другой стороны лагеря, и на это раз их намного больше.

– У вас есть еще киты? – спрашиваю я.

Принц качает головой.

– Они не принадлежат нам. Они с нами по своей воле. Но – да, их довольно много.

Тут наконец приплывают киты, которых мы так сильно обогнали. Их всадники не уделяют своим зверям такого трогательного внимания, как Шесть-Пальцев. Они просто останавливают китов, спрыгивают с их спин и плывут дальше.

Я вспоминаю, что вообще-то ищу отца.

– А правда ли то, что рассказывала Шрам-на-Подородке? – спрашиваю я принца. – Что с вами до недавнего времени жил Выходит-Наверх?

Все оживление исчезает с лица Шесть-Пальцев как по мановению волшебной палочки.

– Ты только ради этого приплыла? – спрашивает он и тут же снова становится тем высокомерным принцем Серых Всадников, которого я увидела вначале.

Я развожу руками.

– Он мой отец, – объясняю я. – И я ищу его.

Шесть-Пальцев холодно кивает.

– Я знаю. Мой отец расскажет об этом больше. Сегодня же вечером. На пиру.

– Пиру? – удивляюсь я.

Он насмешливо склоняет голову набок.

– В твою честь, Посредница.

К нам приближается Плавает-Быстро. Похоже, ему поездка не особо понравилась.

– С тобой всё в порядке? – спрашивает он, оказавшись рядом.

Я киваю.

– Круто прокатились.

Он с сомнением приподнимает брови и смотрит на принца так, словно подозревает, что тот приставал ко мне по дороге. Если Шесть-Пальцев и замечает это, виду он не подает. Он показывает в сторону стоянки и предлагает:

– Вы можете спокойно отправляться в лагерь. Шрам-на-Подбородке покажет дорогу. Вас уже ждут.

– Да, – торопит меня Плавает-Быстро. – Поплыли уже!

Я еще раз поворачиваюсь к Шесть-Пальцев.

– Спасибо за поездку.

Он лишь кивает и снова принимает такой мрачный вид, будто только и мечтает, чтобы я оказалась где-нибудь подальше. Откуда ни возьмись появляется Шрам-на-Подбородке и ждет на почтительном расстоянии.

Мы отправляемся в лагерь, оставив принца позади.

То, что я вижу, не имеет ничего общего с теми лагерями, которые обычно разбивает на стоянках племя Белый-Глаз. Это скорее похоже на подводный город, причем город, который еще только строится. Начнем хотя бы с того, какое невообразимое количество субмаринов здесь живет. Сразу понятно, что Серые Всадники – это не просто одно из множества похожих друг на друга племен. Племена субмаринов, которые я видела до сих пор, состояли из двадцати – тридцати взрослых и примерно такого же числа детей. Здесь я даже не пытаюсь считать. Счет шел бы на сотни, а может, даже и на тысячи.

И всё же у меня не возникает ощущения хаоса. Кажется, всё отлично организовано. Люди плавают туда-сюда и усердно занимаются какими-то делами, но при этом вокруг нет неразберихи, напротив, город похож на часовой механизм с множеством шестеренок. Честно говоря, механические часы я видела только в старых фильмах. Идея, что когда-то таким образом измеряли время, кажется мне довольно странной, но что-то в этом есть. И здешние субмарины не просто снуют из стороны в сторону. Они строят что-то, все вместе. Они строят город.

Да, по сравнению с городами на суше это просто палаточный городок: полукруглые конструкции из сурового полотна, натянутого на согнутые в дугу и воткнутые в песчаное дно стойки. Перед палатками играют дети, рядом сидят женщины и плетут сети. Я даже вижу несколько субмарин, работающих на настоящих ткацких станках.

Я замечаю, что почти все здесь одеты одинаково. Большинство женщин носит полосатые, золотые с фиолетовым, набедренные повязки, мужчины за редким исключением – набедренные повязки из серой кожи с черными полосками. Отличаются только бусы, которые носят на шее, и украшения на руках и в волосах.

Наше появление вызывает переполох. Как только люди нас замечают, они тут же бросают на землю то, что держали в руках, и пихают тех, кто еще не обратил на нас внимание. После чего они все спешат к нам, радостно и торопливо гребут и смотрят на нас сияющими глазами.

– Это она? – спрашивают бесчисленные руки, и Шрам-на-Подбородке отвечает:

– Да, это она. Это Посредница, о которой все говорят.

Я невольно съеживаюсь, ощущая на себе их, прямо скажем, слишком благоговейные взгляды. Что мне делать? Не могу же я при всех этих людях начать обсуждать с разведчицей, что я, возможно, не та, о ком говорилось в старом пророчестве. Поэтому я просто поднимаю руки и отвечаю всем:

– Привет.

Множество глаз становятся круглыми от ужаса. Все они сразу заметили, что у меня нет перепонок. Это открытие заставляет многих из них согнуться в поклоне, что, во-первых, смотрится очень странно, а во-вторых, я к такому совершенно не привыкла. В моей прошлой жизни мне никто не кланялся – да что уж там, зачастую я радовалась уже тому, что меня просто никто не шпыняет. А теперь такое.

И ведь я всего лишь хочу, чтобы ко мне относились как к нормальному человеку. Замечает ли Шрам-на-Подбородке, что мне не по себе от такого поклонения? Возможно. По крайней мере, она командует остальным:

– Возвращайтесь к своей работе. Посредница – гостья короля. У вас еще будет достаточно возможностей поговорить с ней.

Наконец мы оказываемся около пустой палатки. Шрам-на-Подбородке бросает на Плавает-Быстро многозначительный взгляд, который я не понимаю как трактовать, потом указывает на палатку и объясняет:

– Вот здесь вы можете ночевать, пока гостите у нас. – Она приподнимает украшение, колышущееся у входа в палатку, – три длинные полоски фиолетовой ткани. – Это покои для гостей короля.

Я киваю:

– Спасибо.

– Сегодня вечером будет пир в твою честь, – продолжает Шрам-на-Подбородке. – За вами пришлют кого-нибудь, кто вас проводит.

Она коротко прощается с нами и тут же уносится прочь с такой скоростью, какой я ни разу не видела за время нашего путешествия. Плавает-Быстро делает круг вокруг палатки, заглядывает внутрь, осматривается и констатирует:

– Мне не нравится. Напоминает твой город над водой. Тоже сплошные постройки кругом. – Он на секунду замирает, вытягивает пальцы перед собой и меняется в лице. Наверняка ему вспомнилось время, проведенное в плену.

Я пробую на ощупь ткань и гибкие стойки. Интересно, откуда они их берут?

– Серые Всадники всегда здесь живут? – спрашиваю я. – В смысле, всегда на одном месте?

– Нет, – отвечает Плавает-Быстро. – Но у них есть киты, поэтому они могут таскать с собой больше вещей.

Это многое объясняет. Я оглядываюсь по сторонам. По мне, город Серых Всадников совсем не похож на Сихэвэн. Мне нравится, как он выглядит: пестрые пузыри палаток смотрятся весело, а множество взрослых субмаринов, занятых своими делами, и детей, играющих друг с другом, производят мирное и уютное впечатление.

– А мне нравится, – признаюсь я.

И этим Плавает-Быстро, конечно же, тоже недоволен.

– Пещера из ткани? – возмущается он. – Что за бред, она же ни от чего не защищает. Акула прокусит ее как нечего делать. – Он еще раз заглядывает внутрь, а потом указывает на место у входа.

– Ты можешь спать внутри. А я лягу здесь и положу перед собой копье.

– Мне кажется, – возражаю я, – Серые Всадники выставляют на ночь стражу. – Я не знаю, делают ли они это на самом деле, но это кажется мне логичным при таком количестве народу.

Он качает головой.

– Не важно. – Его палец снова указывает на место у входа в палатку. – Здесь. Я буду спать здесь.

– Но сначала, – я пытаюсь как-то утихомирить его, – будет пир.

17

И действительно, через какое-то время за нами приплывает женщина, вся в роскошных украшениях. В ее волосы вплетены многочисленные перламутровые колечки, на предплечьях красуются браслеты, а на кожу нанесен замысловатый узор – по всей видимости, водостойкими красками.

– Вот, – она протягивает нам две нитки бус из крошечных ракушек, – наденьте это.

Я беру одну из них, разворачиваю во всю длину. В одном месте на ней закреплены три фиолетовых клочка ткани.

– Зачем это? – спрашиваю я.

– Это указывает на то, что вы гости короля, – объясняет она.

Я обмениваюсь взглядами с Плавает-Быстро, он равнодушно пожимает плечами и надевает бусы. Ну хорошо, почему бы и нет? Я следую его примеру.

– Плывите за мной, – приглашает нас женщина.

Когда мы добираемся до места, отведенного для пира, я понимаю, что в празднике будет принимать участие не всё племя Серых Всадников, а лишь избранная его часть.

Вокруг большой плоской скалы на дне установлены подставки, на которых покачиваются искусно сплетенные изображения, похожие на гербы. На чистой каменной поверхности стоит длинный ряд низких столиков, ровно такой высоты, чтобы за ними можно было сидеть по-турецки. Мы не первые прибывшие гости, примерно половина мест уже занята.

– Прошу сюда, – зовет сопровождающая нас женщина. – Она указывает Плавает-Быстро, куда ему сесть, делает мне знак следовать за ней и показывает другое место, примерно в четырех столах от него.

– Нельзя ли посадить нас рядом? – спрашиваю я.

– Так не положено, – отвечает она несколько растерянно и снова указывает мне на то место, где, по ее мнению, мне следует сидеть. Я сажусь и оглядываюсь по сторонам. Принца нигде не видно. Неужели он не будет принимать участие в пиршестве?

Постепенно темнеет. Пожалуй, им не стоит затягивать с началом, скоро ничего не будет видно. Но в тот самый миг, когда мне в голову приходит эта мысль, я вижу приближающуюся цепочку огней. Что это? Я щурюсь и наклоняюсь вперед, чтобы лучше разглядеть.

Сюда плывут люди с огромными корзинами на головах, из этих корзин пробивается свет, бледное зеленовато-желтое свечение. Они расставляют корзины вдоль столов, и, когда одна из корзин оказывается около стола, за которым сижу я, я понимаю, в чем секрет: в корзинах теснятся флуоресцентные рыбки глофиш[2]!

Я не знаю, плакать мне или смеяться. Знают ли субмарины, что рыбки глофиш – генетически модифицированные существа, такие же, как и они сами? Мы проходили их в школе, даже контрольную про них писали. Этих рыбок вывели более ста лет назад в Америке. Если я правильно помню, взяли ген светлячка и встроили его в ген аквариумной рыбки, таким образом получились рыбки, которые светятся в темноте. Это были первые генетически модифицированные живые существа, поступившие в свободную продажу, и вскоре они уже плавали в миллионах аквариумов. И, конечно же, произошло то, что не могло не произойти: в один прекрасный день рыбки глофиш попали в дикую природу. Может быть, их по ошибке спустили в канализацию, может, кто-то, думая, что выражает так любовь к животным, из лучших побуждений выпустил их в ручей или пруд, а может быть, они были на борту какого-нибудь затонувшего корабля – как бы то ни было, но в конце концов рыбки добрались до океана.

Поначалу все считали, что эта проблема разрешится сама собой, потому что рыбки светились в темноте, а значит, были легкой добычей для хищников всех мастей. Однако, как это часто бывает, всё вышло совсем не так: похоже, остальные рыбы боялись этих светящихся пришельцев, и в результате со временем глофиш размножились сверх всякой меры. Сегодня огромные стаи светящихся рыб в прибрежных водах – привычное явление.

Отсюда, по мнению наших учителей, следовал вывод, что никогда нельзя предвидеть, какие отдаленные последствия будет иметь вмешательство в генетический код живого существа.

Да уж, то, что светящиеся рыбки будут использоваться в качестве украшения на пиршественном столе у короля подводных людей, – это как раз одно из тех последствий, которые тогда вряд ли кто-то мог предвидеть.

Свободные места за столами постепенно заполняются. У всех гостей на шее одинаковые бусы с фиолетовыми лентами, те из них, кто проплывает мимо меня, кивают в знак приветствия. Слева от меня сидит пожилой довольно мускулистый мужчина, который уважительно здоровается со мной и представляется: Убивает-Акул. Поодаль суетятся другие субмарины, похоже, они заняты последними приготовлениями к празднику.

И тут… появляется он. Король Серых Всадников.

То есть сначала появляются четыре пловца, несущие на длинных древках что-то вроде знамен, узкие полоски белой ткани, которые выписывают невероятные узоры в серебристой темнеющей воде. Когда все взгляды устремляются на них, знаменосцы ускользают в разные стороны, двое влево, двое вправо. И на освободившемся пространстве возникает человек, плывущий вперед медленными величественными движениями. Он то и дело останавливается, чтобы кому-то помахать, перекинуться с кем-то парой слов, в общем, из простого процесса перемещения к своему месту за столом он создает настоящее действо.

Его имя, Высокий-Лоб, идеально ему подходит. Ростом он выше большинства субмаринов, может быть, даже выше, чем Двенадцать-Жабр, и у него огромная голова, самая большая из тех, что мне случалось видеть у людей. Нет, он при этом не выглядит безобразно или пугающе, просто при виде его сразу же думаешь: ничего себе, какая огромная голова! И лоб у него, соответственно, очень высокий. Кажется, что его лицо в принципе состоит из одного лба, который то покрывается задумчивыми морщинами, то удивленно разглаживается, то неодобрительно хмурится – смотря что более соответствует моменту. Этому королю корона не нужна. С таким лбом у него есть кое-что получше.

Я сижу и завороженно наблюдаю. И каково же мое удивление, когда я вдруг осознаю, почему место справа от меня до сих пор пустует: это место, где будет сидеть король! Но он не просто садится. Нет, он подплывает, обращает на меня все свое королевское внимание, улыбается мне так, как будто всю жизнь ждал этой встречи. А потом берет мою руку, подносит ее к губам и… едва заметно дует на нее, что, конечно, не может быть ничем иным, кроме как подводной версией поцелуя!

Я видела, как женщинам целуют руки – в фильмах настолько старых, что, когда их смотришь, кажется, что планшет покрывается пылью. Но я еще никогда не видела, чтобы кто-нибудь делал так, как Высокий-Лоб.

– Добро пожаловать, Посредница, – провозглашает король изящными, аккуратными жестами. – Мы наслышаны о тебе.

Я в полном шоке. До такой степени, что, ни на секунду не задумываясь о приличиях, переспрашиваю:

– Слышали обо мне? Но от кого?

Ну правда: когда и от кого он мог обо мне слышать? С тех пор, как я встретила Плавает-Быстро, прошла какая-то пара недель. А ведь именно он начал всю эту историю, про то, что я вроде как Посредница.

Улыбка короля становится еще шире.

– Я считаю очень важным быть в курсе всего, что происходит в морском царстве, – отвечает он. – А что может быть важнее появления Посредницы, которая так давно была обещана нам в пророчестве?

Я смотрю на него и не понимаю, что мне на это отвечать. Мои руки безжизненно застыли в воде. Наконец мне удается заставить их произнести:

– В любом случае благодарю за приглашение.

– Это я должен выражать благодарность, – возражает король. – В первую очередь Шрам-на-Подбородке, которая привела тебя к нам. – Он поворачивается к разведчице, которая сидит за столом чуть поодаль и отвечает на слова своего короля глубоким поклоном.

И тут наконец наступает долгожданный момент: Высокий-Лоб отточенным элегантным движением опускается на свое место рядом со мной, оглядывает всех присутствующих и поднимает руки.

– Ну что же, начнем! – сигнализирует он. – Наслаждайтесь пиром в честь нашей гостьи, Посредницы!

Все сидящие за столами тоже поднимают обе руки и начинают дико трясти ими. При других обстоятельствах я, возможно, нашла бы это довольно забавным. Но сейчас вместе с глубоким низким гудением, раздающимся из множества глоток, эта картина заставляет холодный пот выступить у меня на спине.

А потом начинается пир. Те, кому было поручено подавать блюда, плывут к нам со всевозможными емкостями, по большей части – из стали, которая так ценится у субмаринов, и ставят их перед нами на столы.

Мой взгляд упирается в предмет, оказавшийся на столе передо мной. Да ведь это же ланчбокс, такие используют рабочие на подводных рудниках! Мне кажется, я уже видела их в Сихэвэне в магазине спортивного снаряжения на бульваре Свободы.

Но Серые Всадники вряд ли купили их там. Скорее всего, они украли их из лагеря при метановом месторождении. Забавно. Для метанодобывающей компании потеря небольшая, такой контейнер стоит от силы десять крон, их выбрасывают каждые пару месяцев и покупают новые. Если бы они только знали, что здесь ланчбоксы становятся королевской посудой!

Все ждут, когда король откроет крышку своего контейнера, но сперва он благосклонно кивает двум мужчинам, сидящим напротив со странными предметами в руках. Эти двое почтительно склоняются в ответ на его жест и начинают… играть!

У одного в руках металлическая пластина с двумя деревянными ручками по бокам. Она сильно напоминает старомодную пилу, которую я как-то раз видела в музее в Карпентарии. Музыкант выгибает эту пластину то в одну сторону, то в другую, орудуя при этом чем-то вроде скрипичного смычка, и издает таким образом загадочные, протяжные звуки, которые наполняют пространство вокруг, как если бы их впитывала и отражала каждая молекула воды.

Другой музыкант дергает за струны, натянутые на металлическом корпусе. Я как-то раз видела такой инструмент в одной передаче, но не помню, как он назывался. Это точно не арфа, в этом я уверена. Цитра, может быть? Понятия не имею. Как бы то ни было, музыкант, который сразу же ушел с головой в свою мелодию и, похоже, не замечает ничего вокруг, действительно умеет играть на этой штуке. И еще как! Он извлекает из нее потрясающие мелодии, которые неожиданным образом перекликаются с теми звуками, которые издает его коллега, но в то же время они не похожи ни на что из того, что мне когда-либо доводилось слышать.

– Тебе нравится? – интересуется король.

Я восторженно киваю.

– Еще бы!

– Это Раздвоенная-Губа и Широкая-Рука, самые талантливые музыканты из всех, когда-либо рожденных подводным народом, – с гордостью заявляет Высокий-Лоб. – По крайней мере, мое мнение таково.

– Они играют просто великолепно, – подтверждаю я.

– Истинно так. Однако же не будем более морить гостей голодом, – заявляет король и снимает крышку со своего контейнера.

Все остальные следуют его примеру, как будто всё это время только ждали этого момента. Под крышкой оказывается удивительная смесь из разных кусочков рыбы, водорослей и – фруктов! Я опознаю тоненькие ломтики яблока и манго и какие-то горьковатые ягоды. Откуда они у Серых Всадников? По крайней мере, я пока еще ничего не слышала о яблонях, растущих под водой. Может, они тайно торгуют с какими-нибудь фермерами на отдаленных островах и эти фермеры держат язык за зубами?

За столом у короля руками, конечно же, никто не ест. В металлическом контейнере лежит тоненькая вилочка с двумя зубцами, которую каждый присутствующий послушно и умело использует, чтобы отправлять кусочки в рот. Сами кусочки погружены в желеобразный соус, совершенно безвкусный, зато клейкий – таким образом он не дает еде просто уплывать из тарелки.

Даже Плавает-Быстро, как я вижу, подчиняется местным порядкам, хоть и с заметной неохотой. По его виду похоже, что у него довольно паршивое настроение, он сидит там между двумя женщинами и вынужден смотреть, как они переговариваются друг с другом через него.

– Я надеюсь, тебе понравится у нас, – говорит Высокий-Лоб.

– А правда ли, что у вас жил мой отец? – задаю я свой самый насущный вопрос. – Выходит-Наверх?

Высокий-Лоб кивает.

– Да. Какое-то время он служил мне.

– И куда он отправился?

Вместо того чтобы ответить, Король наклоняется вперед, насаживает на вилку кусочек яблока и начинает с наслаждением жевать.

– Мне грустно осознавать, что пир в твою честь так мало значит для тебя, – сообщает он затем величественными жестами. – Мы все очень счастливы принимать тебя у нас. Я думаю, ты сегодня увидишь это своими глазами. Однако же всё, о чем ты думаешь, – как бы поскорее снова нас покинуть.

Его упрек заставляет меня втянуть голову в плечи, и я рада, что бледный свет флуоресцентных рыбок не позволяет увидеть, что я покраснела.

Он прав, я ужасная гостья.

– Я прошу простить меня, – растерянно отвечаю я. Что еще я могу сказать? Что это тот вопрос, который в данный момент занимает меня больше всего? Не самая лучшая идея.

Настоящая Посредница, та, о которой говорилось в пророчестве, наверняка знала бы, что нужно говорить и делать в такой ситуации. Вот только я этого не знаю.

– Может быть, – аккуратно пытаюсь объяснить я, – всё дело в том, что я совершенно потрясена таким приемом. Еще никогда в мою честь не устраивали пиров, да я и не была никогда раньше на таком грандиозном пиршестве, как это.

Похоже, такое объяснение его удовлетворяет. По крайней мере, он улыбается.

– Я мог бы многое рассказать тебе о твоем отце, – говорит он. – Но тебе придется предоставить мне право решать, когда придет время для этих рассказов.

– Как вам будет угодно, – соглашаюсь я и думаю о том, что, может быть, у субмаринов так принято – заставлять ждать тех, кто чего-то очень сильно хочет. В конце концов, Плавает-Быстро поступил точно так же. Он только объяснил это по-другому.

– Я делаю это не для того, чтобы удержать тебя или помешать тебе найти отца, – продолжает Высокий-Лоб. – Но есть вещи, которые тебе нужно понять, прежде чем ты услышишь то, что я расскажу тебе о Выходит-Наверх. Это о нас, о людях воды в целом и о нас, Серых Всадниках, в частности.

– Что же это может быть?

Он задумчиво улыбается.

– Наслаждайся праздником. В последующие дни у нас будет достаточно времени, чтобы поговорить.

18

Когда я на следующее утро высовываю голову из палатки, к нам с Плавает-Быстро со всех сторон бросаются субмарины из племени Серых китов, чтобы пригласить нас на завтрак. Вскоре после этого мы сидим с ними в кругу, уминаем водоросли и ароматную свежую рыбу и отвечаем на бесчисленные вопросы.

То есть отвечает в основном Плавает-Быстро, спрашивать меня они не решаются. Его просят рассказать о своем племени, о том, что он повидал, когда путешествовал как разведчик, и от этих разговоров он, похоже, немного оттаивает. Рассказывая о Всегда-Смеется и малыше, которого они ждут, он даже начинает улыбаться.

Но когда его спрашивают, хочет ли он присоединиться к племени Серых Всадников и не за этим ли он приплыл сюда, улыбка моментально исчезает с его лица.

– Нет, – отвечает он решительными жестами. – Я приплыл сюда только для того, чтобы защищать Посредницу.

Все благоговейно смотрят на меня. Я растерянно улыбаюсь и еще сильнее, чем обычно, чувствую себя самозванкой.

– Мое племя совершенно не планирует присоединяться к Серым Всадникам, – добавляет Плавает-Быстро.

– Но почему нет? – спрашивает кто-то другой. – Вместе мы сильнее. Посмотри, как нам хорошо живется!

Плавает-Быстро обрушивает на него испепеляющий взгляд.

– Нам тоже неплохо живется, – заявляет он. – Но при этом мы свободны.

Свободны – это слово не вызывает у Серых Всадников никакой реакции. Они дружелюбно кивают, переглядываются, пожимают плечами. И мирно продолжают есть.

Вскоре после этого приплывает гонец: меня зовут к королю. Он ожидает меня возле своей палатки, она больше всех остальных, ее охраняют два мощных субмарина с копьями. Однако после роскоши вчерашнего пиршества она выглядит довольно скромно. Убранство королевских покоев состоит из спального места не толще плетеной циновки, клетки с рыбками глофиш и трех деревянных сундуков, украшенных резьбой.

– Присаживайся. – Высокий-Лоб указывает на глинистое дно, рядом с собой.

Я опускаюсь на пол и решаю рискнуть еще разок.

– Сейчас – один из тех моментов, когда вы хотите рассказать мне о моем отце? – спрашиваю я.

– Да, – к моему удивлению, совершенно дружелюбно отвечает Высокий-Лоб. – Именно это я и хочу рассказать. По крайней мере кое-что. Все не так просто, как тебе кажется.

– Хорошо. – Я не буду его злить. – Я, правда, не могу этого понять, но рада любой информации. Король задумчиво смотрит куда-то в сторону и какое-то время молчит. Его лоб покрывается глубокими морщинами. Потом он начинает:

– Твой отец мог удивительно долго находиться на суше. Многие вдыхатели воды могут какое-то время дышать воздухом, одни дольше, другие меньше, но твой отец с этой точки зрения был уникален. Он был знаком со многими вдыхателями воздуха.

Я киваю.

– Например, с моей мамой.

Снова улыбка.

– Об этом он никогда не рассказывал, – говорит король, – но, по всей видимости, так оно и было.

– Как долго мой отец жил у вас? – спрашиваю я.

– Долго, – отвечает Высокий-Лоб. – Ему нравилось у нас. У нас почти всем нравится. Мы большой народ, и от того, что нас так много, мы сильны.

Теперь моя очередь хмурить лоб.

– Тогда почему же он покинул вас?

– Это, – отвечает Король, – одна из тех вещей, которые не так-то просто объяснить. Мне придется еще раз попросить тебя набраться терпения.

– Ну хорошо. Как скажете, – сдаюсь я.

Высокий-Лоб снова погружается в раздумья. Кажется, по его лбу можно наблюдать, как он вытаскивает на поверхность старые воспоминания.

– Твой отец многое рассказал нам о мире людей воздуха, – говорит он. – Удивительные вещи, которые мы не всегда были в силах понять. Я думаю, ты бы смогла рассказать нам еще больше о жизни наверху. И сделать это так, чтобы мы поняли.

Он предлагает мне сделку? Информация в обмен на информацию? Я осторожно киваю.

– Да, очень может быть.

Он внимательно смотрит на меня.

– Где ты уже успела побывать? На суше, я имею в виду.

Ох, вот одно из моих слабых мест. Тут я мало что могу ему предложить.

– До сих пор я путешествовала довольно мало, – признаюсь я. – По большей части я жила в одном-единственном городе. – Я показываю направление и надеюсь, что мое чутье меня не слишком подвело. – Он называется Сихэвэн. – название мне приходится показывать по буквам, от чего Высокий-Лоб удивленно поднимает брови. – К сожалению, – объясняю я, – я никак не могу показать это по-другому.

– Не беспокойся, – отмахивается он, – я его прекрасно понял. Подожди-ка. – Он подплывает к одному из сундуков, поднимает крышку и что-то достает. К моему огромному изумлению, это планшет!

– Когда-то его принес твой отец, – объясняет король, возвращаясь на свое место. – Он нашел его на суше, и я научился читать ваши значки.

Он протягивает мне планшет. Я беру его, на автомате нажимаю на кнопку включения – и удивительным образом экран загорается!

– Но ведь это было давно, – говорю я. – Шрам-на-Подбородке сказала, что мой отец уплыл больше полугода назад. Почему он всё еще работает?

Король кивает.

– Я отдаю его своим Серым Всадникам, чтобы они подержали его для меня на солнце. Каждый раз, когда значки исчезают.

Я открываю библиотеку, просматриваю книги, сохраненные на планшете. Это гремучая смесь: старые романы, технические инструкции к метановым насосам, буровым установкам высокого давления и системам управления шлюзовых камер, газеты за 2146 и 2147 годы, пара учебников истории. Утверждение, что мой отец этот планшет «нашел», кажется мне откровенно сомнительным. Модель слишком громоздкая для устройства, которым пользуются обычные люди. И простой планшет без защиты на такой глубине получил бы повреждения. Он скорее похож на те планшеты, которыми пользуются работники рудников. Этим объясняются и технические инструкции в библиотеке.

– Меня интересует мир людей воздуха, – объясняет Высокий-Лоб. – Я хотел бы лучше понимать его. Чтение ваших книг очень в этом помогает, но многие из них приносят больше вопросов, чем ответов.

Я киваю. Интересно: из всех книг чаще всего он читал биографию французского короля Людовика XIV. Не из нее ли Высокий-Лоб почерпнул свои представления о том, что такое король?

– Охотно верю, – отзываюсь я. – Это действительно не так просто.

Он даже и не подозревает, что всё может быть еще сложнее: хозяин планшета наверняка заявил о его пропаже. Это значит, что, если он когда-нибудь снова поймает сеть, всё, что на нем есть, тут же исчезнет.

Высокий-Лоб величественно жестикулирует.

– Я бы хотел, чтобы все люди моего королевства умели читать и писать. Взрослым это тяжело, но дети легко учатся, так сказал Выходит-Наверх. И да, у нас есть краски, которые держатся на коже, но, к сожалению, кожи у нас мало и ее трудно добывать. Под водой мало животных, кожа которых годится для этого.

Я возвращаю ему планшет и вспоминаю о дневнике моей мамы.

– Раньше для письма люди воздуха использовали бумагу. К сожалению, вам бы это не слишком помогло, бумага в воде намокает и разваливается на части.

Я не уверена, что он понял жест «бумага», но он кивает:

– Я знаю. Но бывают такие листы, которые не растворяются. Их используют вдыхатели воздуха, работающие под водой. Нам нужно только придумать, как их раздобыть.

Я вспоминаю про миссис Бреншоу. Ее муж руководит компанией, снабжающей подводную промышленность всем необходимым для работы. Наверняка они поставляют на рудники и пленку для письма, или по крайней мере он знает, где ее взять.

– Возможно, я могла бы помочь с этим, – осторожно говорю я.

– Наверняка, – соглашается Высокий-Лоб. – Ты могла бы выходить на сушу и добывать для нас вещи, которых нам не хватает. Тебе это не составило бы труда. Может быть, тебя потому и называют Посредницей.

Ну вот, мы опять пришли к тому, с чего начали: в конечном счете вся эта история с «предсказанной нам Посредницей между мирами» сводится к службе доставки для субмаринов.

– Возможно, – соглашаюсь я.

Король смотрит на меня серьезно.

– Я помогу тебе найти отца.

– За это я была бы очень благодарна, – послушно откликаюсь я.

– А ты поможешь нам, – продолжает он. – Мы поможем друг другу. Как и должно быть.

Меня внезапно посещает чувство, что я ввязываюсь во что-то куда более масштабное, чем кажется сейчас. Надо быть очень осторожной, не обещать слишком многого. Поэтому я отвечаю:

– Я помогу вам как смогу.

– На это я и надеялся, – говорит Высокий-Лоб.

С этим он меня отпускает. Объясняет мне, что у него еще очень много дел, но вскоре мы снова встретимся. После чего гонец провожает меня обратно в лагерь.

Днем за нами снова приходят и зовут разделить с ними трапезу, на этот раз это другая группа субмаринов. Похоже, их уже предупредили, что Плавает-Быстро легко разозлить, поэтому теперь они концентрируются на мне. Меня спрашивают, кто самый могущественный король людей воздуха, и очень скептически воспринимают мой ответ о том, что у людей воздуха уже очень давно нет никаких королей.

Затем меня просят рассказать о моей жизни на суше. Интереснее всего им кажется такое явление, как школа. Они уже наслышаны, что их король хочет устроить для них что-то подобное, но пока не поняли, как к этому относиться. Вот только я не совсем тот человек, кого стоит об этом спрашивать. В школе мне часто было скучно, и я не понимала, для чего мне зубрить то, чему меня учат. Только сейчас, попав в подводный мир, я вынуждена признать, что мне было бы существенно проще ориентироваться здесь, если бы в школе я меньше хлопала ушами.

В тот самый момент, когда я пытаюсь объяснить это племени Серых Всадников, они вдруг округляют глаза и благоговейно склоняются. Это еще что? Что я такого сказала? После секундного замешательства я осознаю, что дело совершенно не во мне, а в принце, который показался у меня за спиной и приближается к нашей группе.

– Если ты уже поела, – обращается он ко мне, – то я бы хотел представить тебя китам.

Плавает-Быстро награждает принца взглядом, который мог бы обратить в бегство акулу, и ехидно замечает едва заметными жестами:

– Китам? Почему бы тогда не представиться еще и устрицам и водорослям?

Я его игнорирую. А Шесть-Пальцев, похоже, вообще его не замечает.

– С удовольствием, – отвечаю я. – Я уже наелась.

– Тогда поплыли, – говорит принц. Он снова излучает эту странную смесь обаяния и неприязни. Я благодарю всех собравшихся, прощаюсь и следую за ним. Почему-то я предполагала, что киты находятся в непосредственной близости от лагеря, а значит, плыть нам недалеко, но всё совсем не так. Мы покидаем палаточный город, мы плывем и плывем, а китов всё не видно.

– Шрам-на-Подбородке была права, – констатирует принц через какое-то время. – Ты действительно очень медленно плаваешь.

Это переполняет мою чашу терпения. Я прекращаю грести и отвечаю ему гневными жестами:

– Я это знаю! Нет совершенно никакой необходимости меня постоянно этим попрекать. Или ты думаешь, что мне это нравится?

Он ошарашен моей реакцией и так широко распахивает свои голубые глаза, что кажется, будто они светятся.

– Прости, – наконец произносит он. – Это было глупо с моей стороны.

Кажется, от неожиданности он забыл свою холодность.

– Мы торопимся? – спрашиваю я чуть более миролюбиво.

– Нет, – отвечает он. – Мы совершенно не торопимся.

– Ну вот давай и не будем торопиться.

И мы плывем дальше в расслабленном темпе. Как же приято плыть, когда не чувствуешь себя балластом. Местность вокруг красивая, хоть ей и далеко до буйства цветов Большого Барьерного рифа с его кораллами и рыбами. Размеренными движениями мы плывем над мягко колышущимися коврами из водорослей, нас с любопытством рассматривают крылатки и провожают груперы, их синие пятнышки мерцают как драгоценные камни. Солнечный свет льется на нас сверху и заставляет море вокруг нас светиться бездонно-голубым.

Я наблюдаю за тем, как плывет Шесть-Пальцев. Ему не стоит задаваться, у него самого перепонки совсем маленькие. Но он сильный – меня завораживает игра мускулов на его спине. А коса – это, похоже, и правда что-то вроде знака отличия Серых Всадников. Никто больше в племени Высокого-Лба так волосы не носит, хотя многие женщины наворачивают у себя на голове довольно безумные прически.

Синева вокруг нас становится темнее, морское дно исчезает где-то в глубине. И практически сразу же до меня доносится щелканье китов.

Их много. Гораздо, гораздо больше, чем я себе представляла. Они плывут нам навстречу, игриво окружают нас. Я перестаю считать их, добравшись до тридцати. Какое же это невероятное зрелище!

Наконец из их толпы выныривает Маленькое-Пятнышко – и первым делом поворачивается ко мне! Похоже, Шесть-Пальцев обескуражен.

– А ты ему нравишься, – говорит он.

– Ну хоть кому-то я нравлюсь, – отвечаю я и осторожно провожу ладонью по коже кашалота рядом с его глазом. Маленькое-Пятнышко покачивается из стороны в сторону, ему явно приятно мое прикосновение. И только тут он обращает внимание и на принца.

Шесть-Пальцев тоже гладит его, но мыслями он явно где-то не здесь. И тут же получает наказание за свою отстраненность: кит коротко стряхивает его руку, разворачивается мощным движением хвоста и уплывает.

– Киты выбрали это место, потому что недалеко отсюда дно становится глубже, а они ищут пищу на глубине, – рассеянно объясняет мне Шесть-Пальцев.

Я завороженно наблюдаю за прекрасными животными. Самая непривычная картина – сразу несколько китов плывут рядом вертикально, повернувшись друг к другу как беседующие люди: головы направлены вверх, а хвосты вниз. Отовсюду раздается щелканье и треск, и, если прислушаться, замечаешь, что все звуки разные. Наверное, это и правда настоящий язык.

Маленькое-Пятнышко возвращается. Похоже, он простил принца, дает ему себя погладить и при этом булькает, как будто смеется. Его глаз с любопытством изучает меня.

– Вообще-то Маленькое-Пятнышко – не единственный, кому ты нравишься, – внезапно говорит Шесть-Пальцев.

Его жесты отзываются во мне так, как никогда бы не смогли отозваться произнесенные вслух слова. У меня внутри вдруг что-то закипает, словно там начал извергаться подводный вулкан, а мои жабры трепещут, как никогда еще не трепетали.

– Что это значит? – спрашиваю я его тяжелыми, как свинец, и совершенно непослушными пальцами.

Шесть-Пальцев ничего не отвечает, только смотрит на меня. Мне это кажется или он действительно приближается? Я смотрю на его четко очерченные скулы, и у меня в голове звучит одна-единственная мысль: он сейчас меня поцелует! И – удивительное дело – я ничего не имею против. Даже если бы он сделал это, потому что он принц Серых Всадников и привык, что ему все можно. Даже тогда я бы не возражала.

Но с чего это вдруг? Я же думала, что он меня терпеть не может?

Теперь я совсем ничего не понимаю.

И всё-таки он меня не целует. Я всё придумала. Он смотрит на меня, внимательно изучает мое лицо, а потом говорит:

– Я хочу представить тебя Большой-Матери. Это их предводительница.

Я нервно моргаю, сглатываю и не сразу могу прийти в себя.

– Конечно, – говорю я. – С удовольствием.

Я следую за ним среди постоянно движущейся толпы из многотонных туш, которые при этом так изящны, словно танцуют балет. Вновь и вновь я ловлю их взгляды, направленные на меня, и читаю в них расположение.

Несмотря на то, что я наполовину человек воздуха. Одна из тех, кто причинил их родичам столько зла. Может быть, они просто не знают об этом? Но что, если однажды они узнают? Эта мысль приводит меня в ужас.

Наконец мы подплываем к самому большому киту. Невероятный гигант, его толстая серая кожа испещрена шрамами и отметинами. Должно быть, это и есть Большая-Мать.

– Не делай ничего, – сигнализирует мне Шесть-Пальцев. – Пусть она сама.

Большая-Мать плавно опускает свой мощный хвост, чтобы встать вертикально, и при этом внимательно смотрит на меня сначала одним, а потом вторым глазом. Наконец она начинает медленно двигаться в мою сторону – в нашу сторону: Шесть-Пальцев остается рядом со мной.

Она подплывает все ближе и ближе. Ощущения такие, как если бы с тобой хотел поласкаться слон. Я должна была бы запаниковать, но я остаюсь совершенно спокойной и сама себе удивляюсь. Наконец ее огромный, покрытый шрамами живот касается моего, очень нежно, как лист, упавший с дерева. Какое-то время мы парим так. Неподвижно. Спокойно.

Потом она начинает щелкать. С такого близкого расстояния это уже не просто какие-то металлические звуки, а целое землетрясение. Я чувствую, как ее щелчки проходят сквозь мое тело, как от них вибрируют мои кости, грудная клетка, черепная коробка. И я по-прежнему не боюсь.

В школе мы много чего узнали о китах. Кашалоты относятся к зубастым китам, они самые крупные представители этого подотряда и самые неистовые. В наших учебниках были старые картинки, на которых кашалоты убивали людей, разбивали корабли и заглатывали гигантских спрутов. Они весят до пятнадцати тонн, у них четыре желудка и дыхало на голове, воздух они могут задерживать на девятнадцать минут – это шесть юнитов. Эти знания совершенно не подготовили меня к тому, что я буду парить в глубине Тихого океана живот к животу с исполинским животным.

Наконец Большая-Мать снова отстраняется. Она еще раз окидывает меня взором на расстоянии и, к моему удивлению, делает движение, похожее на плавный кивок. После чего царственно удаляется.

– Что это было? – спрашиваю я совершенно растерянно.

– Ты и ей понравилась, – отвечает Шесть-Пальцев.

Племя Серых Всадников тоже знает обряд Вместе-Вместе, его как раз проводят в этот вечер, по всеобщим заверениям – в мою честь. На том же месте, где вчера был пир, теперь, похоже, собралось все племя. По крайней мере все его взрослые субмарины: дети во Вместе-Вместе не участвуют.

Короля тоже нет, замечаю я.

Плавает-Быстро, конечно, отказывается. Я не вместе с ними, заявляет он и не желает сопровождать меня. Что меня, конечно, бесит, но, в принципе, не так уж и сильно: я уже достаточно уверенно чувствую себя в лагере Серых Всадников и могу прекрасно перемещаться без телохранителя. К тому же отсутствие Плавает-Быстро вряд ли кто-то заметит. Слишком уж много там народу.

Должно быть, сейчас полная луна, такая же яркая и серебристая, как и море, которое светится вокруг нас. Звучит первый голос, похожий на невероятно низкий орган, потом вступают другие, всё больше и больше, невозможно понять, сколько голосов здесь сливаются воедино.

Мне уже не приходится пересиливать себя, чтобы звучать вместе со всеми, петь вместе со всеми, наоборот, мне кажется, что звуки вокруг порождают звуки внутри меня.

Я покачиваюсь с закрытыми глазами в такт то накатывающим, то отступающим каскадам звуков, я наполняюсь гудением и пением и давно уже не могу понять, какой из звуков исходит от меня, а какие – от остальных. Да это теперь и не важно. Мы все – одно целое. Я могу быть чужой, Посредницей, наполовину человеком воздуха – но здесь и сейчас, сегодня вечером, я часть единого целого, я пришла, я здесь. И все печали, мысли, цели, желания и надежды отступают на второй план.

В какой-то момент я ощущаю импульс открыть глаза, и, когда я их открываю, я смотрю прямо в льдисто-голубые глаза Шесть-Пальцев.

Я понятия не имею, когда он появился и почему оказался напротив меня, шагах в двадцати, не больше, но сейчас это совершенно не важно. Я здесь и он здесь, наши взгляды встречаются, сливаются воедино, в точности как звуки, которые мы издаем. Всё хорошо так, как есть. Я не отвожу взгляда, и он тоже не отводит. Так мы и смотрим друг на друга до тех пор, пока я окончательно не перестаю различать, кто на кого смотрит, кто есть кто, не я ли он и не он ли я.

Внезапно мне становится ясно, что сегодня днем он действительно хотел поцеловать меня, просто не решился. Эта мысль должна бы вообще-то вызвать целый поток других мыслей, но ничего такого не происходит. Я просто крепко держусь за нее, и сейчас, по крайней мере в этот момент и в этом месте, я совершенно счастлива.

Позднее, по дороге назад к палатке, рядом со мной вдруг оказывается Высокий-Лоб.

Завтра мы отправимся на прогулку, – сообщает мне он. – Только я и ты. Мне нужно кое-что показать тебе. – Он раздумывает одно мгновение, но потом все же добавляет: – Что-то, что касается твоего отца.

19

И следующим утром мы отправляемся в путь, король и я, на украшенном фиолетовыми лентами ките, которым Высокий-Лоб правит сам, твердой рукой. Я впервые вижу его вооруженным: на спине у него висит копье, наискосок, как у разведчиков, только на его копье поблескивает стальной наконечник, так что это поистине королевское оружие.

Я нервничаю, потому что прошлой ночью плохо спала от волнения и бесконечных попыток разгадать, что же меня ожидает. Король протягивает мне петлю страховки, ждет, пока я надену ее на себя, и одобрительно кивает, видя, что я всё делаю правильно. Потом он слегка дотрагивается до огромной головы кита – совсем нежное касание, но его достаточно, – и начинается полет. Я на секунду закрываю глаза, кручу головой и прислушиваюсь к своему недавно обнаруженному магнетическому чутью. Если я не ошибаюсь, мы плывем на юг.

– Мы с кашалотами хорошо понимаем друг друга, потому что нас объединяет общая судьба, – объясняет мне Высокий-Лоб, пока мы плавно скользим над скалами и темными коврами водорослей в сопровождении стаек любопытных губанов. – Люди воздуха преследуют нас точно так же, как когда-то они преследовали их. Несколько человеческих жизней назад люди воздуха практически истребили китов, а киты такого не забывают. Это разумные и чувствительные создания, у них своя культура, во многом не так уж непохожая на нашу.

– Большинство людей воздуха даже и не подозревают о существовании людей воды, – вставляю я, хотя вообще то, что он рассказывает, конечно же, правда. На китов охотились почти вплоть до самых Энергетических войн, хотя было прекрасно известно, что эти животные находятся на грани вымирания, и не только из-за китобоев, но и из-за тогдашнего сильного загрязнения морей.

– Может быть, и так, – возражает Высокий-Лоб. – Но те, кто знает о нас, охотятся на нас так же, как когда-то охотились на китов.

– Не все, – возражаю я. – Некоторые люди воздуха помогают людям воды.

Он раздраженно мотает головой.

– Это не возмещает ущерба. Помоги одному человеку прожить один день, и ты подаришь ему один день. Убей человека, и ты украдешь у наго все те дни, которые были у него впереди.

Я удрученно киваю и тоже чувствую себя виноватой. В конце концов, я же наполовину человек воздуха. И мне особо нечего ему возразить. Да, «Гипъюн Чингу» – довольно многочисленная организация, и всё же ее влияние не слишком велико. Никто не знает, насколько силен противник, так называемые охотники. Если сейчас они ничего не предпринимают, объяснял мне мистер Бреншоу, это совершенно не означает, что они не могут, это говорит о том, что концерны, тайно создавшие и поддерживающие охотников, на данный момент просто не считают необходимым действовать.

– Поэтому мы объединились, Серые Всадники и киты, – продолжает Высокий-Лоб. – Мы должны быть в состоянии защититься от людей воздуха, иначе однажды они уничтожат нас.

Тут он, к сожалению, тоже прав. Именно этого и хотят охотники. Последнюю их попытку уничтожить субмаринов мы благополучно предотвратили в Сихэвэне всего несколько недель назад. Кстати, если бы их план удался, против их атаки Высокий-Лоб со всеми китами в мире оказались бы совершенно бессильны.

Я не знаю, что тут можно сказать, поэтому опускаю руки.

Наша прогулка продолжается, но мы больше не разговариваем.

Высокий-Лоб сидит, наклонившись вперед, обе ладони на голове кита, погруженный в себя. Я наблюдаю за ним с растущим беспокойством. Похоже, маршрут нашему кашалоту не по душе, и Высокому-Лбу приходится всё время уговаривать его, чтобы мы не повернули назад. И каким бы странным это ни казалось, но я могу понять кита.

Подводный ландшафт полностью изменился. Теперь морское дно стало голым и белесым. Рыб больше не видно, водоросли исчезли, а в воде чувствуется нездоровый привкус, что-то такое, от чего пощипывает жабры. Кажется, будто мы покинули Землю и плывем над поверхностью Луны.

– Посмотри внимательно вон туда, – командует мне Высокий-Лоб быстрыми, скупыми жестами. – Посмотри, что это такое белое под нами.

Кит опускается глубже, но он ведет себя беспокойно, точно упрямится. Я крепко держусь за упряжь и наклоняюсь вбок, чтоб лучше рассмотреть дно.

Белое нечто, казавшееся сверху чем-то вроде рассыпанной известки, – это кости животных. Здесь лежат сотни тысяч рыбьих скелетов, между ними то и дело попадаются скелеты животных крупнее, может быть, дельфинов, может, акул, может, китов. Мы плывем над гигантским кладбищем, оно простирается во все стороны, насколько хватает глаз.

– Что здесь произошло? – спрашиваю я.

– Это было очень давно, – отвечает Высокий-Лоб. – Я тогда еще не родился. Люди воздуха принесли сюда машины, и эти машины сеяли смерть. Сначала умерли животные, потом растения. По сей день на большой территории ничего не растет, и животные избегают этих мест.

У меня внутри всё сжимается. Метановая шахта. По всей видимости, он говорит о метановой шахте. Я много раз слышала о том, что на много миль вокруг метановой шахты страдает природа. Вот только я даже и не подозревала, как это выглядит.

– Ужасно, – сами собой говорят мои руки.

– Я хотел, чтобы ты это увидела. Чтобы ты поняла, почему я считаю, что вдыхателям воздуха нечего делать в море. Они всё равно не могут здесь жить, как это делаем мы, им для этого нужны машины и костюмы. Но так как море – не их среда обитания, они не берегут его. Выбрасывают в него свой мусор, разливают свои яды и ездят по нему своими машинами, которые издают такой шум, что нашим друзьям китам становится больно.

Я могу лишь кивать. Всё, что он говорит, – правда.

– Великий Отец создал нас, людей воды, чтобы мы населили океаны, – говорит король Серых Всадников. – И это было мудрым решением. Место обитания вдыхателей воздуха – суша, место обитания вдыхателей воды – море. Если мы все будем помнить об этом, мы будем жить в мире и согласии.

На сердце у меня становится тяжело. Всё это звучит просто и разумно, но, к сожалению, я точно знаю, что так не получится. Мир людей воздуха не может существовать без энергии метановых электростанций на шельфе и пневмоаккумуляторов на глубине. Люди воздуха не оставят море в покое, никогда.

– Ну а ты? – внезапно спрашивает Высокий-Лоб. – Где ты видишь свое место? Здесь, в море, или наверху, среди людей воздуха?

Я вздыхаю. Если бы я сама это знала!

– Однажды тебе придется сделать выбор. – Его взгляд становится строгим. – Большинству людей не нужно принимать такого решения, но тебе придется.

Понимает ли он, что попал в самое мое больное место?

– Да, но это не так просто, – соглашаюсь я. – Большую часть жизни я прожила на суше, хотя и чувствовала себя там чужой. Долгое время я даже и не подозревала о существовании людей моря. Но теперь я здесь, я путешествовала с племенем Плавает-Быстро… – Я подбираю слова. – Но и там я чувствую себя чужой. И я не знаю, это потому, что я привыкла к жизни на суше, или же дело в том, что я только наполовину человек воды?

Высокий-Лоб смотрит на меня взглядом строгого, но справедливого учителя.

– Это не так тяжело, как тебе кажется. Твоя ошибка в том, что ты думаешь, будто можно получить ответ, не принимая самостоятельного решения. Но как тебе кажется, будут ли когда-нибудь люди воздуха относиться к тебе так, чтобы ты не чувствовала себя чужой среди них? Те самые люди воздуха, которые сотворили с морем такое?

Я вспоминаю то, что мне рассказал Пигрит: что я теперь стала «знаменитой», в смысле, создала спорный юридический прецедент. Что меня хотят депортировать, чтобы соблюсти Принципы неотрадиционализма.

– Нет, – признаю я. – Никогда они не будут относиться ко мне как к одной из них.

Высокий-Лоб кивает.

– Вот видишь? Но ты можешь разрешить эту дилемму, это очень просто, причем сделать это можно прямо сейчас. Для этого нужно просто принять решение. Ты можешь оставить мир наверху в прошлом и стать одной из нас. Племя Серых Всадников приняло тебя как гостью, они будут рады, если ты присоединишься к нам насовсем. – Какое-то время он держит руки над моей головой, почти как Белый-Глаз, когда благословляла меня, а потом добавляет: – Тебе нужно только захотеть.

Я потрясенно смотрю на него. Мне никогда не приходило в голову взглянуть на это таким образом. Но ведь он прав! Я действительно могу просто принять решение. В этот момент я могу представить себе, как это будет. Я вижу свою жизнь среди Серых Всадников, вижу, как учусь их ремеслам, ставлю свою собственную палатку, пою и танцую вместе с ними. Может быть, какой-нибудь кит даже принял бы меня в качестве всадницы. Может быть, я учила бы детей Серых Всадников читать и писать, как того хочет король. Может быть, у нас даже могло бы что-нибудь получиться с Шесть-Пальцев…

Тетя Милдред поймет меня. Мой выбор ее не то чтобы очень обрадует, но она его примет. А Совет зоны пусть катится подальше.

– Да, – подтверждаю я. – Я этого хочу.

Высокий-Лоб торжественно кивает.

– Тогда добро пожаловать!

Меня прошибает пот, когда я понимаю, что только что это свершилось: я сделала выбор. Я теперь Серая Всадница! Иными словами, я наконец нашла свое место в мире. Более того: я выбрала его сама.

Высокий-Лоб опускает руки.

– Теперь я хочу рассказать тебе о том, что я слышал, – продолжает он с серьезным лицом. – До меня дошли слухи, что в этой постройке впереди держат в плену вдыхателя воды, который много общался с вдыхателями воздуха. И кое-кто утверждал, что имя этого человека – Выходит-Наверх.

Когда его руки выписывают знаки этого имени, меня будто пронзает током.

– Мой отец?

Высокий-Лоб смотрит на меня с состраданием.

– Теперь ты понимаешь, почему я не хотел говорить тебе об этом в первый же вечер?

20

Мое сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться как сумасшедшее. Мой отец? Там, впереди, в этом странном здании? Неужели это правда?

Поначалу это кажется мне крайне маловероятным. От кого Высокий-Лоб мог об этом узнать? Зачем энергетической компании держать субмарина в плену в здании метановой шахты? Но потом мне вспоминаются события в Сихэвэне. Тюрьма, в которой я обнаружила Плавает-Быстро, и генетическая лаборатория, где должны были разработать смертельный для субмаринов вирус. Что если они пытаются сделать это снова? Только на этот раз выбрали место, где никакие любопытные соседи им не помешают? Пожалуй, не так уж это маловероятно.

Мысли стремительно проносятся в моей голове. Как и где я могу узнать об этом больше? Если бы я знала, где конкретно мы находимся, можно было бы выяснить, кому принадлежит шахта. Я могла бы обратиться с этим к «Гипъюн Чингу», а они раскопали бы правду благодаря своим связям.

– Я бы очень хотел освободить пленника, – прерывает мои размышления Высокий-Лоб. – Но, к сожалению, я слишком мало знаю об этой постройке. Она большая, очень большая. Где они его держат? Какое у них есть оружие и оборонительные сооружения и что с ними можно поделать?

Я беспомощно пожимаю плечами.

– Обо всем этом я тоже ничего не знаю.

– Неужели? – руки Высокого-Лба совершают такие резкие движения, как будто он хочет разрезать воду на части. – Ты ведь всю свою жизнь до недавнего времени жила среди людей воздуха?

– Я просто не знаю! – защищаюсь я. Мир наверху он явно представляет себе гораздо более простым, чем он есть на самом деле. – Я никогда не имела дела ни с чем подобным.

Глаза Высокого-Лба сверкают.

– Не знаю, стоит ли тебе верить, – заявляет он. – Мне кажется, ты все еще на их стороне. Ты одна из людей воздуха.

– Нет! – возражаю я, но сама уже ни в чем не уверена: а это на самом деле так? Вдруг я считаю сушу своей настоящей родиной? Вдруг я никогда не смогу полностью оставить ее в прошлом? Тут я вспоминаю, что вообще-то у меня есть планшет, а значит, я могу поискать информацию. И сообщить обо всём миссис Бреншоу и «Друзьям глубин».

Я торопливо объясняю королю, что, возможно, я смогу узнать то, что его интересует. Только для этого мне нужно ненадолго выйти наверх, на сушу. На какой-нибудь островок тут поблизости. Стоит ли мне попробовать объяснить ему, что я могу сделать при помощи своего планшета? А заодно рассказать, что такое сеть? Радиоволны? Наверное, лучше даже не пытаться. Тем более что я и сама-то не до конца понимаю, как всё это работает.

Высокий-Лоб смотрит на меня долгим недоверчивым взглядом.

– Ну хорошо, – изрекает он наконец. – Сделай это. Пусть это будет твоей возможностью доказать, на чьей ты стороне. Шесть-Пальцев отправится с тобой и покажет тебе дорогу.

Тем же вечером я нахожу в своей палатке кусок ткани, раскрашенный в цвета женщин племени – фиолетовый с желтым. А к ней плетеный шнур из рыбьей кожи. Набедренная повязка. Я опускаюсь на дно, беру ткань в руки и понимаю, что это не просто кусок ткани. Это символ. Возможность показать, кем я теперь сама себя считаю. Доказать, что я теперь Серая Всадница.

Я сомневаюсь. Пробую на ощупь материал. Он очень легкий, кажется скорее пучком травы, а не тканью. Рассматриваю цвета и задумываюсь о том, как Серые Всадники делают краску. И, конечно же, всё это я проделываю исключительно для того, чтобы не переходить к самому главному. Я снова вижу перед собой короля, его руки говорят мне: «Похоже, ты всё еще одна из людей воздуха».

Нет. Я теперь Серая Всадница.

Я решительно снимаю плавки и засовываю их в рюкзак. Затем протягиваю набедренную повязку между ногами и закрепляю ее при помощи шнурка, так, как, я видела, делают это субмарины. Мне приходится повозиться, чтобы вся эта конструкция хорошо держалась. Конечно же, повязка не сидит так плотно, как эластичные трусики из парасинта, но в конце концов мне удается с ней справиться. После тесных плавок мне кажется, что я совсем голая. И всё же по ощущениям это скорее приятно. Чувствуешь себя свободнее, что ли.

На следующее утро Плавает-Быстро, конечно, сразу же замечает перемену.

– Теперь ты выглядишь как одна из них, – неодобрительно говорит он.

Следовало бы прямо тут и признаться ему, что я решила примкнуть к племени Серых Всадников, но я трушу и поэтому просто осматриваю себя сверху донизу и отвечаю:

– А по-моему, мне идет.

Он закатывает глаза.

– Я начинаю спрашивать себя, что я, собственно, здесь делаю.

– Защищаешь меня, – отвечаю я. Он недовольно морщится, и я добавляю: – И потом, здесь же совсем не так плохо, разве нет?

Он качает головой.

– Ты уже и говоришь как одна из них. – Он берет копье и закрепляет его на спине, а потом кивает в сторону нескольких субмаринов, которые машут нам и зовут с собой. – Пойдем уже есть.

Я удивляюсь его плохому настроению и молча следую за ним. Во время завтрака мне опять приходится отвечать на бесконечные вопросы, например, почему у меня до сих пор нет детей. Хм. Я пытаюсь объяснить, что у людей воздуха в моем возрасте обычно детей еще не бывает, они сами еще чувствуют себя детьми. Всем присутствующим это кажется чрезвычайно странным, и они сходятся на том, что люди воздуха большие чудаки.

Что, по большому счету, не так уж далеко от истины.

Появление принца наконец избавляет меня от этой повинности. Он тоже замечает мой новый наряд, но никак его не комментирует, только говорит:

– Отец велел отвезти тебя на ближайший остров.

– Да, было бы здорово, – подтверждаю я.

– Хорошо. Тогда поплыли, – говорит он.

На этот раз плыть далеко не приходится, Маленькое-Пятнышко ждет нас сразу же за пределами лагеря. При виде меня он шевелит нижней челюстью, выглядит это так, будто бы он хихикает. Мы садимся ему на спину, привязываемся ремнями и отправляемся в путь. Я готова перекатиться на живот, если у нас опять случится гонка, как в прошлый раз, но сегодня Шесть-Пальцев решает обойтись без этого. Мы плывем ровно с той скоростью, при которой комфортно сидеть прямо.

Сегодня принц кажется еще более замкнутым, чем в прошлые дни, и я не понимаю, в чем дело. Я всё время вспоминаю про Вместе-Вместе два дня назад, когда наши взгляды встретились и на целую вечность растворились друг в друге, – не может же быть такого, чтобы это оставило его равнодушным!

Или может? В принципе, мне никогда не казалось, что я хорошо понимаю парней, но в этот раз я в полном недоумении.

И вот теперь мы сидим рядом на спине у кашалота, и наши руки недвижимы. Шесть-Пальцев даже не смотрит на меня, его взгляд устремлен вперед, в мерцающую синеву перед нами, можно подумать, что меня вообще здесь нет. В какой-то момент я не выдерживаю. Я дотрагиваюсь до его плеча, чтобы привлечь его внимание, и, когда он неохотно оборачивается, спрашиваю:

– Ты сказал, что я нравлюсь Маленькому-Пятнышку.

– Да, – отвечает он скупым жестом.

– И Большой-Матери тоже?

– Да.

– А как насчет тебя?

Он глядит на меня, прямо скажем, испуганно, сжимает губы и не шевелит ни единым пальцем. Я снова смотрю ему прямо в глаза долгим глубоким взглядом и по крайней мере у меня снова возникает то же магическое ощущение, что и вчера во время Вместе-Вместе.

– Когда мы были у китов, – продолжаю я осторожными жестами, – на какой-то момент мне показалось, что ты хочешь поцеловать меня.

Шесть-Пальцев вздрагивает. Что это, паника? Если да, то почему?

Он смотрит в сторону, но долго не выдерживает и снова поворачивается ко мне. Его руки при этом так напряжены, будто он изо всех сил старается не позволить им сказать что-то, чего им ни в коем случае нельзя говорить.

Я глубоко вдыхаю прохладную, свежую воду и стараюсь не обращать внимание на охватившую меня дрожь. Мне нужно сейчас расставить все точки над «и», иначе я с ума сойду.

– Вообще, я была бы совершенно не против, – осторожно объясняю я. – Мне только хотелось бы знать… мне хотелось бы знать…

Но дальше я не нахожу слов и только беспомощно смотрю на него. Я внимательно изучаю его лицо, но вот он отвечает на мой взгляд, и теперь мы смотрим друг на друга как зачарованные. На этот раз между нами нет двадцати шагов, нет даже расстояния вытянутой руки, и, удивительно, в такой близости взгляды обладают некой силой притяжения, магнетизмом, который всё ближе и ближе притягивает нас друг к другу. Еще ближе, и еще, пока его лицо не оказывается прямо у моего лица, и я чувствую, как между нами течет вода, сквозь тончайший зазор, который мы ей пока еще оставляем.

А потом его губы касаются моих.

21

Проходит миллион лет, прежде чем наши губы снова разъединяются. А может быть, это была всего лишь секунда, я не знаю. Мои руки незаметно для меня самой обвили его шею, а его руки – мою талию, я тут же пользуюсь этим, чтобы снова поцеловать его. И опять соприкосновение наших губ заставляет трепетать каждую клеточку моего тела.

Признаюсь, я, как и все, представляла себе свой первый поцелуй, гадала, каким он будет. Но я и мечтать не могла, что всё случится вот так. Если бы сейчас весь мир вокруг нас полетел в тартарары, я бы этого не заметила, потому что в эту минуту в целой вселенной есть только я и он, нет, не так, только мы, ведь границы между нами в этот блаженный миг исчезли.

Как прекрасно целовать его. Обнимать. Чувствовать его. Прекраснее всего понимать, что всё это действительно происходит со мной. У меня такое чувство, словно я всю жизнь плутала по улицам бесконечно огромного города с ключом в руке, бродила от дома к дому, а сейчас наконец нашла ту дверь, к которой мой ключ подходит.

Я вспоминаю Полоску-на-Животе и то, что она сказала мне про любовь. Что любовь – это очень просто. Я тогда ей не поверила, но теперь верю. Это действительно совсем просто. Невероятно просто. И невероятно прекрасно. Наконец-то я нашла свое место.

Я целую Шесть-Пальцев еще раз. И еще раз. А потом еще раз. Чем больше я это делаю, тем сильнее меня заполняет горячий, божественный поток, мощный, как Восточно-Австралийское течение. И больше всего мне бы хотелось просто отдать себя во власть этого течения, позволить ему нести меня туда, куда оно течет.

Но я не могу. И дело не в том, что мне вспомнились предостережения тети Милдред, – хотя они мне, конечно же, вспомнились, – а потому что я чувствую, что Шесть-Пальцев настроен совсем иначе. Он сомневается. Он отстраняется. Я хочу полностью открыться ему, но он этого не хочет.

– Что такое? – спрашиваю я и смотрю на него вопросительно, мое лицо близко-близко к его, мои жабры трепещут от того, как много воды проходит через них.

Он отворачивается и показывает:

– Мы приплыли. – Перед нами отвесная скала, уходящая вверх. – Это небольшой риф, поднимающийся над поверхностью воды.

Я не сразу заметила скалу, и, если честно, меньше всего меня сейчас интересуют какие-то там рифы.

– Я не об этом, – возражаю я.

Он не смотрит мне в глаза.

– Мне не следовало этого делать, – удрученно сообщает он.

– Не следовало целовать меня?

– Да.

– Но почему?

Мои руки дрожат, когда я задаю этот вопрос, и мне кажется, я уже вижу ответ на него: потому что у него есть другая. Или, может быть, потому, что он принц Серых Всадников и не может влюбляться, как все нормальные люди, а должен жениться на женщине, которую ему выберет отец. По крайней мере, у королей на суше дело обстояло именно так, если я правильно помню школьные уроки истории.

Он делает неопределенный жест, а потом добавляет:

– Не понимаю, что мне делать. Я поцеловал тебя, потому что… потому что не мог по-другому.

Я не знаю, плакать мне или смеяться. Что он хочет этим сказать? В любом случае очевидно, что Шесть-Пальцев что-то тяготит, может быть, какая-то тайна. Или же он ужасно боится своего отца, короля. Вот только – почему? Хорошо, я ничего не смыслю в политике и тому подобном. Но если король совершенно всерьез считает меня Посредницей, обещанной им в пророчестве, то связь между мной и его сыном должна быть ему по душе, разве нет? Или я в чем-то ошибаюсь?

Понятия не имею. Я выпускаю Шесть-Пальцев из объятий, отодвигаюсь от него чуть-чуть и спрашиваю:

– Но я же тебе нравлюсь?

Он кивает.

– Но?

– Но я боюсь сделать тебе больно.

Этот парень загадка для меня.

– Почему? Каким образом ты можешь сделать мне больно?

– Я не могу сказать этого тебе, – дрожащими руками объясняет он. Его грудь поднимается, и по тому, как трепещут его жабры, понятно, что он только что издал глубокий беззвучный вздох. – Может быть, когда-нибудь я смогу всё объяснить.

Теперь и я вздыхаю. И даю себе обещание обязательно кое-что рассказать Полоске-на-Животе, если мы еще когда-нибудь с ней встретимся. Любовь – это легко, да?

– Ну хорошо, – соглашаюсь я. – Тогда давай сначала сделаем то, для чего мы приплыли сюда.

Сейчас я была бы рада «спрятаться» за устной речью, потому что меня не покидает ощущение, что мои руки и мое тело бессовестно выдают, что у меня на самом деле на душе и как сильно мне хочется плакать. Я показываю наверх.

– Я сейчас поднимусь на поверхность и попытаюсь узнать что-нибудь об этой метановой шахте.

Ну а в первую очередь мне срочно нужно оказаться где-то, где я смогу спокойно орать и рыдать так, чтобы никто этого не видел. Шесть-Пальцев кивает, он так крепко сжал челюсти, что на щеках заиграли желваки.

– Хорошо. Я подожду здесь.

Я снимаю с себя петлю упряжи и полностью концентрируюсь на том, что мне нужно сделать. Не глядя больше на Шесть-Пальцев, я поднимаю лицо и создаю в легких кислород, который тянет меня наверх, к мерцающей поверхности воды.

Как приятно взлетать, рассекая воду, мне бы никогда не удалось сделать это так быстро, если бы я просто гребла. Свет приближается, он обнимает меня, и вот я уже на поверхности, из моих жабр выливаются остатки воды, я набираю полные легкие воздуха, подгребая ногами на месте, и озираюсь по сторонам.

А вот и островок. Крошечная, голая скала в паре гребков от меня, единственный клочок земли посреди бескрайней синевы. Когда я выхожу на берег, мои ноги снова дрожат, но на этот раз дело не в том, что я отвыкла ходить. Дело в разочаровании.

Скала шероховатая, у нее острые края, нужно быть осторожной, чтобы не пораниться. Кроме пары лишайников здесь, похоже, ничего не растет, и какое-то время я ищу место, где можно было бы сесть. Всё это отвлекает меня от печальных мыслей. Вообще-то сначала я хотела поплакать, а теперь не могу. Кажется, будто то, что я только что пережила, случилось в каком-то другом мире и в какой-то совершенно другой жизни. Хотя, может быть, меня еще накроет и я наплачусь всласть. Очень может быть.

Я снимаю рюкзак, достаю планшет и включаю его. Пока он загружается, я размышляю, откуда начать поиски. В обычных библиотеках не найти ничего, что выходит за рамки общих знаний. А доступа к административным документам или материалам компаний у меня, конечно же, нет. Так что разумнее всего будет сразу связаться с миссис Бреншоу.

Но тут экран планшета светлеет, и все мои размышления оказываются бесполезными. Потому что так далеко в море он не может найти сеть!

Сначала я отказываюсь в это поверить. Никогда раньше не бывала в таком месте, где бы не было сети. Я встаю, поднимаю планшет над головой, поворачиваю его то в одну сторону, то в другую, но значок сети остается серым, что бы я ни делала.

Этого не может быть. Я снова сажусь, вспоминаю всё то, что я наобещала Высокому-Лбу, и мои ноги опять начинают дрожать. И что теперь?

Я лезу в настройки, ищу программы диагностики. За все годы, что я пользуюсь планшетом, они ни разу мне не понадобились, но вот я наконец-то нахожу и запускаю их. Диагностика говорит, что с устройством всё в порядке. Просто здесь нет сети.

Ох. Я выключаю планшет, какое-то время жду, глядя на бескрайний горизонт, скользя взглядом по бескрайнему океану, обступающему меня со всех сторон. Когда я снова включаю планшет, сети по-прежнему нет. Ее нет, что бы я ни делала. Я слишком далеко от берега и от навигационных маршрутов.

В конце концов я сдаюсь, выключаю планшет и аккуратно убираю его обратно в рюкзак. Я слезаю вниз со скалы, пережидаю, пока пройдет пара волн побольше, соскальзываю в воду и ныряю.

Шесть-Пальцев по-прежнему здесь. Более того, он поплыл за мной и ждал меня у самой поверхности, так что у меня даже возникает подозрение, что он за мной наблюдал.

– Ты и правда это можешь, – констатирует он. – Ты можешь выходить на воздух и снова нырять в воду когда хочешь.

Я смотрю на него с удивлением и не понимаю, почему его это вдруг так впечатлило. Разве не в этом заключались способности пресловутой Посредницы, которая была обещана субмаринам? К тому же не очень-то и долго я пробыла на поверхности. Если верить маминому дневнику, отец спокойно мог оставаться на воздухе так же долго.

– Да, – отвечаю я. – Только всё зря. – Я пытаюсь объяснить ему, в чем проблема, и у меня складывается впечатление, что, в отличие от своего отца, он понимает, что я имею в виду, когда говорю про сеть.

Какое-то время мы растерянно парим в прозрачной синеве, рядом кружит парочка желто-оранжевых рыб-клоунов. Потом Шесть-Пальцев говорит:

– Ну что, поплыли назад.

И мы отправляемся в обратный путь, молча и удрученно. Мы подплываем к Маленькому-Пятнышку, который внимательно нас изучает и, похоже, чувствует, как изменилось наше настроение. Мы усаживаемся ему на спину, надеваем ремни, и дальнейшая поездка проходит совершенно спокойно, без гонок и прыжков.

Один раз Шесть-Пальцев пытается взять меня за руку, но я убираю ее. Теперь я совсем не в настроении для таких попыток сближения. И дело тут не столько в моем разочаровании, сколько в том, что сейчас я боюсь. Я боюсь короля. Я обещала Высокому-Лбу разузнать про метановую шахту, но не могу сдержать обещания. Почему-то я чувствую, что это грозит мне неприятностями. Может быть, очень скоро я пойму, что случилось с Шесть-Пальцев, даже если он так и не объяснит мне ничего сам.

В голубой дали начинают вырисовываться очертания палаточного города Серых Всадников. Уже темнеет, и там, где стоят корзины с рыбками глофиш, светятся огоньки. Мы так долго отсутствовали? Целый день? Хотя могло статься, что нас не было целый месяц, я совершенно потеряла счет времени. Кажется, наш первый поцелуй длился не меньше часа, и молчаливое сидение бок о бок, кстати, тоже. Сегодня светлая ночь. Несмотря на то что луна уже пошла на убыль, на небе ни облачка, и морское дно залито волшебным серебряным светом.

Внезапно мне приходит в голову идея.

– Слушай, – поворачиваюсь я к Шесть-Пальцев, – а не мог бы ты отвезти меня к метановой шахте?

Он ошарашенно смотрит на меня.

– Что?

– Ну, метановая шахта, которую мне показывал твой отец, ты знаешь, где она? – не сдаюсь я.

– Конечно, знаю.

– А ты смог бы убедить Маленькое-Пятнышко отвезти нас туда?

Выражение его лица становится все более скептическим.

– Ты хочешь сказать – сейчас?

Я решительно киваю.

– Может быть, так мне удастся узнать что-нибудь полезное для твоего отца.

Я понятия не имею, что бы это могло быть, но я точно понимаю в механизмах людей воздуха больше, чем любой субмарин. Может быть, всё окажется очень просто. Может быть, мне будет достаточно проплыть вокруг здания и заглянуть в окна, чтобы обнаружить внутри субмарина, запертого в резервуаре с водой. А это, собственно, всё, что нам нужно узнать.

Шесть-Пальцев втягивает щеки.

– Если что-то пойдет не так, король нам головы поотрывает.

– Да что тут может пойти не так? – возражаю я, преисполнившись отчаянной решимости.

Прежде чем ответить, он задумчиво кусает губу и хрустит пальцами. А потом говорит:

– Ну хорошо. Я тебя отвезу.

22

Я не знаю, чего я боюсь, но я боюсь. Может быть, Высокого-Лба. Ну да, скорее всего, так оно и есть. Хотя, может быть, и мертвой зоны, к которой мы приближаемся.

Маленькое-Пятнышко ведет себя куда менее послушно, чем тот кашалот, на котором мы плавали сюда с Высоким-Лбом. Если бы я не видела раньше, как легко Шесть-Пальцев договаривается с китом, я бы ни за что не поверила сейчас, что он Серый Всадник. Зверь упрямится, рвется в разные стороны или вовсе резко останавливается на месте. Хуже всего приходится, когда Маленькое-Пятнышко отряхивается и сбрасывает нас со спины, а мы беспомощно болтаемся на ремнях до тех пор, пока он снова не успокоится.

– Я справлюсь с ним, – уверяет меня Шесть-Пальцев в те короткие мгновения, когда одна рука у него оказывается свободной.

Я только киваю. Я уже совсем не уверена в том, что отправиться на станцию было такой уж хорошей идеей.

Ночь всё такая же светлая. Морское дно заливает бледный свет. Вокруг нас двигаются серебряные огни и глубокие тени – но никого живого рядом нет. Это только блики, отражения, игра света. Дно безжизненно. Белый порошок перемолотых костей зловеще мерцает в лунном свете. Мне это только кажется или дорога сегодня действительно длиннее, чем накануне? По крайней мере, плывем мы явно дольше.

Маленькому-Пятнышку не по себе, это чувствую даже я. Если бы он был человеком, я бы сказала, что он вот-вот бросится на пол и начнет колотить ногами. Шесть-Пальцев приходится постоянно удерживать его от того, чтобы развернуться и поплыть в противоположную сторону, а я сижу рядом и чувствую себя мучителем животных, ведь именно я всё это затеяла. Но самим нам такой дальний путь не осилить. Мне – уж точно. Тем более по этой смрадной местности, где от воды дерет горло. Киту достаточно один, ну, может быть, два раза взмахнуть хвостом, чтобы унести нас веред на такое расстояние, которое самостоятельно я преодолевала бы никак не меньше четверти часа. Один раз мы всё же останавливаемся. Вернее, это Маленькое-Пятнышко останавливается, а Шесть-Пальцев приходится приложить немало усилий, чтобы не позволить ему рвануть назад.

В какой-то момент мне всё же начинает казаться, что зверь смирился с тем, что мы сюда приплыли и поворачивать не собираемся. Маленькое-Пятнышко по-прежнему плывет неохотно, но теперь он, видимо, решил, что чем быстрее всё это будет позади, тем лучше.

Вскоре вдали показалась постройка. Смутный силуэт, приплюснутый овал на ходулях. Можно разглядеть пару светлых точек: окна, в которых горит свет. Шесть-Пальцев останавливает кита.

– Ближе не получится, – говорит он. – И поплыть с тобой я тоже не смогу. Если я оставлю его здесь одного, он удерет.

Я киваю. Меня это вполне устроит.

– Никаких проблем. Главное, чтобы ты меня дождался.

– Это я тебе обещаю, – отвечает он.

– Хорошо. – Я снимаю с себя петлю страховки, поправляю рюкзак и всплываю повыше. На мгновение я ощущаю чрезвычайно сильный импульс поцеловать его на прощание, но тут же вспоминаю, что он почему-то считает, что ему этого нельзя. Так что я подавляю импульс и ограничиваюсь коротким:

– До встречи. Я не знаю, сколько времени это займет.

– Я в любом случае тебя дождусь, – обещает он. – Не важно, сколько придется ждать.

Я киваю.

– Я постараюсь побыстрее. – И уплываю.

После долгой и, несмотря ни на что, быстрой поездки на ките мне теперь мне кажется, что я со своими жалкими гребками вообще не двигаюсь с места. Словно я застряла. Словно вокруг меня не вода, а желе. Я всё плыву и плыву, а шахта совершенно не приближается.

Очень скоро я понимаю, что устала, но не от напряжения, а от безжизненной, мертвой на вкус воды, которой вынуждена дышать. Может ли быть такое, что кислорода в ней меньше, чем в нормальной морской воде? Понятия не имею. Но в любом случае в ней содержится что-то, от чего кружится голова, а ноги и руки делаются слабыми.

Наконец в полуобморочном состоянии я добираюсь до здания. Оно больше, чем казалось издали, и, хотя света едва хватает, чтобы различать очертания, я замечаю на обшивке до боли знакомый логотип – плавающую в воде букву «Т» от «Тоути Индастрис». Какое совпадение. Я невольно вспоминаю, как Джеймс Тоути называл субмаринов «отродьями», которые «плодятся как помойные мухи», «отвратительными монстрами, которых сумасшедший профессор выпустил в мир, потому что так захотела его больная фантазия». Вспоминаю его планы создать вирус, который уничтожил бы их всех.

Ничего удивительного, что я нахожу логотип его компании здесь, посреди этой зоны смерти. Теперь мне страшно. До этого момента я была так сконцентрирована на том, чтобы добраться сюда вопреки своим жалким плавательным навыкам, что вообще не думала об опасностях, которые могут мне здесь угрожать. О камерах, датчиках движения, радарах и тому подобном. Очень может быть, что внутри уже давно надрывается сигнализация и я в любой момент могу столкнуться с боевыми ныряльщиками.

Для этого, правда, здесь на удивление тихо. Сигнал тревоги я бы отсюда услышала, равно как и шаги людей, спешащих к своим гидрокостюмам. Но я не слышу ровным счетом ничего. Я жду, пока успокоится мое выпрыгивающее из груди сердце, потом подбираюсь совсем близко к зданию, так, что могу дотронуться рукой до одной из опор. Это изящная решетчатая конструкция из тонких перекрещивающихся балок и перекладин, за которую удобно держаться.

Я осторожно прикладываю ухо к одной из более толстых вертикальных балок. Тишина. Я слышу только едва различимое далекое гудение – наверное, это работает система жизнеобеспечения – и больше ничего. Ну хорошо. Значит, нет причин медлить. Я отталкиваюсь от балки, подгребаю ногами и медленно поднимаюсь к гигантской стальной конструкции, нависающей надо мной как огромное темное пятно.

Странно. Предположим, что я не слишком внимательно слушала на уроках, когда мы проходили глубоководную добывающую промышленность, – но разве возле метановой шахты не должно быть огромных резервуаров, в которых хранится добытый метан, пока за ним не приплывут корабли? Или трубопровода в сторону континента? Но здесь я не вижу ни того ни другого. Равно как и бурильной установки.

Я осматриваю нижнюю часть постройки и невольно качаю головой. Всё, что я вижу, – это открытая шлюзовая камера и крепеж, на котором держится мини-подлодка. Это не шахта. Это должно быть что-то другое.

Поэтому я поднимаюсь выше, до тех пор, пока мои пальцы не касаются обшивки. Я плыву дальше вдоль здания, аккуратно огибаю его и начинаю обследовать его верхнюю часть.

Здесь много окон, причем на удивление больших, если учитывать, что мы находимся под водой, а окна считаются слабыми местами подводных конструкций. Большинство окон мягко светятся в темноте. Я подплываю к ближайшему окну, медленно, очень-очень медленно, и аккуратно заглядываю в него.

Я вижу своего рода кухню с круглым обеденным столом посередине. Вокруг стола стоят пять стульев. В помещении прибрано и пусто, над дверью светится небольшой белый плафон. Гм. Не знаю, что и думать. Вид довольно повседневный. Кто-то здесь живет. Впрочем, это было понятно и так.

Я плыву дальше. В следующем окне я вижу шлюзовую камеру. Здесь такое же мягкое ночное освещение. В центре – темный круг воды, вдоль стен на специальных стойках расставлены баллоны с кислородом и сушатся гидрокостюмы. Всё выглядит как-то неряшливо, особенно если сравнивать с идеально прибранной кухней. Удивительно, но выход в море, похоже, и правда открыт. Мне нужно всего лишь подплыть снизу и пролезть в одну из коротких труб в нижней части постройки – и окажусь внутри. Похоже, здесь никто не опасается незваных гостей. С другой стороны, ну кого им бояться здесь, в центре мертвой зоны?

Плыву дальше. В паре следующих окон темно, и я даже не пытаюсь что-либо за ними разглядеть: если там всё же кто-то есть, он заметит мой силуэт на фоне освещенного луной моря.

Еще окна, большие и светлые. Я обогнула уже около трети здания. Здесь за стеклом я вижу… что это? Рабочие помещения. Лаборатории. Какие-то устройства. Но пленника нигде не видно. Впрочем, это было бы слишком просто. В старинных замках темницы не просто так находились в самых глубоких подвалах, там, куда не так-то легко пробраться.

Я замыкаю круг вокруг здания и снова останавливаюсь у окна, сквозь которое видно шлюзовую камеру. И что же теперь? Узнала ли я что-нибудь полезное, о чем могла бы рассказать Высокому-Лбу? Ничего я не узнала. Я даже не понимаю, что это за постройка! Это явно не метановая шахта, но что же тогда? И, самое главное, я так и не нашла, где они держат пленника, да и есть ли он там вообще. Иначе говоря: я возвращаюсь с пустыми руками.

Но я так не хочу. Совсем не хочу, потому что знаю, каким взглядом посмотрит на меня король. Я еще раз изучаю внутренности шлюзовой камеры, осматриваю стены в поисках камер или еще каких-нибудь устройств, похожих на то, как я себе представляю сигнализацию, – но ничего не нахожу. Всё выглядит совершенно беспечно, безобидно и незамысловато. И вход открыт. Я запросто могу вынырнуть из этой черной дыры с водой, тихонечко полазать внутри и как следует оглядеться. Именно это я и решаю сделать.

Я отталкиваюсь от стены и ухожу на глубину. Главное – не размышлять об этом слишком долго, а то я в конце концов передумаю. Глубже, глубже, пока я не оказываюсь под брюхом здания, потом пара гребков, и вот я уже возле входного люка. Я хватаюсь за край трубы, вплываю внутрь, и моя голова выныривает из воды.

Здесь по-прежнему тихо. Не взревела сирена тревоги, не начал мигать красный свет, ничего такого. Слышно, как с одного из гидрокостюмов капает вода, слышно далекое жужжание – наверное, это система вентиляции, – то и дело раздаются металлический стук и скрип, происхождение которых остается для меня загадкой.

Мне вспоминается один очень давний урок физики в школе. Тогда учитель мистер Энеско объяснял нам принцип устройства водолазного колокола. Он взял обычный стакан и поставил его кверху дном в аквариум, наполненный водой. Но сначала он спросил нас, что произойдет. Не меньше трети класса были уверены, что стакан просто наполнится водой. Что, конечно же, не так – на самом деле внутри стакана была видна серебристая граница, над которой находился оставшийся в стакане воздух. Точно так же, объяснил нам мистер Энеско, можно взять любое полое тело и погрузить его в море отверстием вниз. Если забраться внутри повыше, можно остаться сухим и воздуха тоже будет достаточно, по крайней мере, на какое-то время. Всё это, конечно, при условии, что полое тело водонепроницаемо, иначе воздух из него выйдет, а внутрь попадет вода. А самое главное – давление воды и давление воздуха в этой ситуации всегда будут равны. Если бы аквариум был достаточно большим, а мистер Энеско смог опустить стакан на глубину в десять метров, то давление воды стало бы в два раза сильнее, следовательно, воздух внутри сжался бы до половины объема.

Значит, давление воздуха в шлюзовой камере достаточно высоко, чтобы удерживать воду снаружи. И это чувствуется. Когда я стараюсь максимально бесшумно выбраться из воды, мне кажется, что мои легкие заполняются не воздухом, а какой-то непривычно вязкой, почти клейкой субстанцией. В какой-то момент я начинаю задыхаться, и мне приходится сесть на рифленый металлический бортик и отдышаться. Я чуть было не отказываюсь от своего плана и не ретируюсь обратно в море. Но потом это проходит. Странное ощущение остается, но я снова могу нормально дышать.

Я тихо поднимаюсь на ноги и начинаю осторожно пробираться вперед, стараясь не шлепать по полу мокрыми босыми ногами. Из шлюзовой камеры выходят три коридора. Я выбираю тот, который, как мне кажется, ведет во внутренние помещения, куда невозможно заглянуть снаружи. В начале коридора – перегородка, которая запирается на пару засовов, но она открыта, как и две другие.

Я выхожу в коридор. На полу здесь уже не голый металл, а какое-то искусственное покрытие с узорчатым тиснением, что уменьшает опасность поскользнуться и упасть, наделав шума. Появляются двери, все как одна справа. Какую из них мне открыть? Я ищу какие-нибудь надписи, таблички, указатели, но ничего не нахожу. Уже взявшись было за дверную ручку, я вдруг задумываюсь. Я ведь ищу тюрьму! Значит, мне нужна не простая дверь. К тому же тюремная камера вряд ли может находиться в непосредственной близости от единственного пути для побега.

Поэтому я иду дальше. В конце коридора я нахожу дверь со стеклянной вставкой. Хорошо, так я хотя бы увижу, что меня за ней ожидает. Мне остается еще шагов пять, когда неожиданно вокруг загорается яркий свет и низкий мужской голос удивленно восклицает:

– Ну ничего себе! И кто же это тут у нас?

23

Я оборачиваюсь и замираю от неожиданности. Нет, мне не показалось. Привыкнув к яркому свету, я вижу перед собой тощего старика в одних шортах. На груди у него волос больше, чем на голове, – густой белоснежный пух и влажно поблескивающая лысина. Он стоит в проеме той самой двери, которую я только что собиралась открыть. Это он зажег свет: его рука всё еще на выключателе.

И что теперь делать? Наверное, мне нужно что-то сказать, но что? Я не знаю и поэтому молчу. Он тоже ничего не говорит, и мы так и стоим, глядя друг на друга и не понимая, что делать дальше.

Вдруг он начинает моргать, как человек, который сомневается, спит он или бодрствует, и произносит:

– Невероятно. Значит, вы действительно существуете!

Я не шевелюсь и размышляю, не попробовать ли мне просто броситься наутек. Может, мне удалось бы застать его врасплох и вырваться. Но, присмотревшись, я понимаю, что это вряд ли. Он стоит между мной и перегородкой. Чтобы поймать меня, ему нужно всего лишь протянуть руку.

– Невероятно, – повторяет он. А потом начинает колотить кулаком по стене, гулкие удары разносятся по всей постройке. – Эй! – кричит он во всю глотку. – Скорее все сюда, смотрите, кто пришел к нам в гости!

Я отшатываюсь, в ужасе от того, сколько шума может поднять этот тощий старик, и бросаю отчаянный взор в другую сторону, на стеклянную дверь.

– Хе-хе, – ухмыляется дед, который, конечно же, замечает мой взгляд. – Можешь попробовать, она заперта.

Открывается еще одна дверь, из нее выходит толстая женщина помоложе, тоже в одних трусах. Ее длинные волосы спутались, она сонно убирает с лица слипшиеся от влаги пряди.

– Что случилось..? – начинает она, но, увидев меня, замирает и произносит только: – Ой!

Из третьей двери появляется молодой парень с бородой, будто сделанной из гипса и приклеенной к его подбородку. На нем тоже надето только самое необходимое, в его случае – боксеры.

– Помните, я рассказывал вам про рыбаков с Ямдены? Которые упорно утверждают, что в океане живет подводный народ? Вот вам пожалуйста: живое доказательство. Они действительно существуют.

Все смотрят на меня. Я дорого дала бы за то, чтобы сейчас под ногами у меня разверзлась дыра. Люди из «Гипъюн Чингу» прикладывают столько усилий, чтобы защитить субмаринов, на протяжении сотни лет им удавалось сохранять их тайну, и вот именно я, Посредница, на которую все возлагали такие надежды, взяла и всё испортила!

Женщина делает шаг в мою сторону и пристально меня разглядывает. Ее лицо выглядит заспанным, но глаза совершенно бодрые и ясные, кажется, что они светятся.

– Ты это видишь? – продолжает старик. – По бокам у нее… Это, наверное, жабры? Точно так их и описывали рыбаки. И никто им не верил. Ну, теперь всё изменится. Нам нужно…

– Джордж, – перебивает его женщина. – Это всё чушь собачья. Мне знакомо ее лицо. Это та девочка, про которую сейчас столько разговоров в Сети. Та, которой вживили рыбий ген, чтобы она могла дышать под водой.

– Что? – Джордж чуть не задыхается от удивления. – Луиза, что ты несешь?

– Ее имя… погоди-ка, сейчас вспомню… Саха, – говорит пожилая женщина. Она смотрит мне в глаза и спрашивает: – Верно?

Я откашливаюсь.

– Да, всё верно. Саха Лидс.

– Ты вроде откуда-то с севера, да? Сихэвэн?

– Да, – признаюсь я.

– Ого! – подает голос молодой парень, который до этого момента не издал ни звука. – Генетическая манипуляция? Я думал, там наверху неотрадиционалистская зона.

– Так из-за этого и весь сыр-бор, – отвечает Луиза. Она направляет на меня указательный палец и командует: – Подожди.

Можно подумать, что у меня есть выбор! Я наблюдаю, как она исчезает в своей комнате и вскоре появляется снова с двумя футболками, одну, желтую, она протягивает мне, а вторую, синюю, надевает сама.

– Ну-ка надень, чтобы мы могли спокойно поговорить, – говорит она. – Вот этот молодой человек вырос в англиканской зоне и в присутствии голых женщин перестает соображать.

– Неправда! – защищается парень.

– Эд, это же не претензия к тебе, – отвечает Луиза. – Ты же не виноват, что тебя так воспитали. Я просто не хочу рисковать.

Эд всё еще возмущенно сопит, но в его глазах я замечаю огонек, от которого мне становится не по себе, и я торопливо натягиваю футболку. Она мне сильно велика и висит на мне как платье, даже несмотря на рюкзак за плечами.

– Ну, рассказывай, – командует мне Луиза. – Каким ветром тебя сюда занесло?

Я всё еще не представляю, как мне из всего этого выпутаться.

– Ну, вход был открыт… – взволнованно отвечаю я. – Я подумала, почему бы мне не посмотреть, что тут такое…

Луиза обменивается взглядами с мужчинами.

– Значит, это нам за нашу лень.

Джордж пожимает плечами.

– Тридцать лет всё было в порядке. По-моему, это не повод драматизировать.

– Заржавел запорный механизм. Правда, и до того закрывать его было сплошным мучением, – объясняет мне Луиза. – Поэтому никто из нас особо не горит желанием препираться с начальством, чтобы его починили. – Она машет рукой. – Впрочем, не важно. Но почему? В смысле, почему ты оказалась здесь, у нас?

– Ну, понимаете, – пытаюсь выкрутиться я. – Всё дело в этой мертвой зоне. И в метановой шахте посередине. Мне стало интересно.

Она поднимает руку.

– Погоди. Что ты хочешь сказать? Ты просто плыла мимо и вдруг заметила, что вокруг что-то не так?

– К тому же до Сихэвэна тысяча километров, – вставляет молодой бородатый парень. Похоже, до тех пор, пока мы не надели футболки, он об этом не задумывался.

– В чем проблема, если она может дышать под водой? – бормочет Джордж.

– Ого, проплыть тысячу километров, это серьезно! – считает Луиза. Она внимательно смотрит на меня. – Это правда? Ты проделала весь этот путь?

Мне не хочется врать, но и всю правду сказать никак нельзя.

– Я прокатилась на Восточно-Австралийском течении, – объясняю я. – Я и сама не ожидала, что оно унесет меня так далеко.

– Потрясающе, – произносит Луиза, и лицо ее при этом светится так, словно я ее родная дочь и она гордится мной. – И ты действительно можешь жить под водой?

– Ну да, – говорю я.

– А как… чем ты питаешься в пути? Где ты спишь?

– По большей части я ем водоросли, – рассказываю я. – Но иногда и рыбу или мидий. А сплю… просто на дне, спиной к какой-нибудь скале или еще чему-нибудь такому.

Джордж прочищает горло.

– Но послушай, насколько я понимаю, летние каникулы в австралийских зонах уже давно закончились. Тебе разве не нужно в школу?

Этот вопрос реально застает меня врасплох.

– Ну, вообще-то нужно, конечно, – признаюсь я.

Луиза смеется, ее смех переходит в что-то похожее на кашель.

– Какая прелесть. Ну, что ты скажешь на это, Джордж, старый ты ботаник? Кто же ее найдет, если она не хочет, чтобы ее нашли? Отлично придумано!

– Восточно-Австралийское течение, – ворчливо вставляет Эд, – проходит в ста с лишним километрах к западу от нас.

Остальные двое переглядываются, потом поворачиваются ко мне.

– И ты просто проплыла такое расстояние? – спрашивает Луиза.

Я пожимаю плечами.

– Ну, я в пути уже довольно давно.

– А потом ты вдруг заметила, что на километры вокруг всё мертвое и ничего не растет – в том числе такого, что ты могла бы съесть, – и решила проверить, как с провизией обстоят дела тут, у нас?

– Как-то так, да, – соглашаюсь я и чувствую, что краснею. Правда, в желтоватом свете потолочных ламп это, наверно, не заметно.

Луиза качает головой.

– Что-то мне не верится. Просто так взяла и приплыла? – она отбрасывает с лица пару самых упрямых прядей. – И потом, здесь не метановая шахта, с чего ты взяла? Здесь обычная исследовательская станция.

Она совершенно права, что не верит мне, но и мне непросто поверить ее словам.

– Исследовательская станция? – переспрашиваю я. – И что же вы исследуете? Химическое оружие?

Луиза обезоруживающе смеется.

– Ну да, если посмотреть на то, что происходит снаружи, то похоже, не правда ли? – Потом она снова становится серьезной. – Нет. Тут действительно раньше была метановая шахта, в этом ты права. Одна из самых первых, ее построили сразу после Энергетических войн. Они тогда сделали не так всё, что в принципе можно было сделать не так, получилась настоящая катастрофа, в точности как и предсказывали скептики. Часть построек пришлось демонтировать, скважины запечатать и тому подобное. Теперь наша задача наблюдать за тем, как эта местность восстанавливается, и всё подробно документировать. И она восстанавливается – вот только очень, очень медленно.

– Снаружи я видела логотип «Тоути Индастрис», – говорю я.

Луиза кивает.

– Ну да, его трудно не заметить.

– Я знаю Джеймса Тоути, – продолжаю я, и не важно, что это некоторое преувеличение. – И я не могу поверить, чтобы его интересовали исследования такого рода.

– Конечно, нет, – вставляет Джордж. – Но его очень даже интересует, что говорит Всемирный Морской совет. Это именно он в свое время обязал все компании, занимающиеся подводной добычей ископаемых, создать подобные станции.

– Всемирный Морской совет? – повторяю я, не совсем понимая, о чем речь.

– Это международная организация, принимающая все решения, касающиеся Мирового океана, – объясняет мне Эд, который здесь, похоже, играет роль ходячей энциклопедии. – Они, кстати, скоро соберутся в Сиднее в рамках конференции по морскому праву.

Ах, ну да. Пигрит что-то такое говорил, припоминаю я.

– Мы надеемся, что там будут приняты новые решения, потому что концерны, конечно же, стараются выделять нам и нашим коллегам как можно меньше денег, – говорит Луиза. – Поэтому, сама видишь, здесь всё гремит и скрипит. Сказать, что эта станция «отслужила свое», – значило бы очень ей польстить.

Она поднимает указательный палец, и мы все прислушиваемся: действительно, откуда-то из недр здания раздаются стук, скрип и шорохи.

– Давление, – объясняет Джордж. – Каждая волна, проходящая над нами, изменяет высоту водяного столба, а значит, и давление воздуха внутри станции, и это происходит приблизительно раз в тридцать секунд, в зависимости от погоды. Вот и получается, что каждый герметично закрытый предмет, способный издавать звуки при изменении давления, эти звуки издает.

– Если честно, – признаюсь я, – я оказалась здесь не совсем случайно.

Луиза торжествующе хлопает в ладоши.

– Ага! Так я и знала.

Я оглядываю этих троих. Чем дольше мы с ними разговариваем, тем сильнее мне кажется, что они что-то употребляют. Хотя, может быть, это просто тот эффект, который мы как-то проходили в школе: в условиях повышенного давления человек может начать вести себя неадекватно. Из-за повышенного давления в кровь попадает большее количество азота, он действует как веселящий газ.

– Мне рассказали, – продолжаю я, твердо решив не позволить заговорить мне зубы, – что здесь кого-то держат в плену.

Они смотрят на меня с удивлением.

– В плену? – переспрашивает Луиза. Эд хихикает.

– Да, – отвечаю я.

– Кого? – интересуется Джордж, почесывая свою покрытую белым пухом грудь.

– Не знаю. Кого-то.

– У нас?

– Да, – повторяю я.

– Ну и наговорили же тебе всякой чуши, – энергично заявляет Луиза.

Я смотрю ей в глаза.

– Если бы я держала кого-то в плену, я бы тоже так ответила.

Она снова смеется. Звук такой, будто пересыпаются камушки.

– Ты не обязана мне верить. Но ты можешь осмотреть станцию. – Она протягивает руку в приглашающем жесте. – Пойдем, я тебе всё покажу.

И действительно, эти трое все вместе водят меня по коридорам станции. Они показывают мне лаборатории, коллекции проб и рабочие места.

Я узнаю, что каждые два-три дня они выпускают на поверхность новый буй, который, оказавшись наверху, подключается к сети, передает все собранные данные, получает почту и тому подобное. Они показывают мне установки, производящие кислород и питьевую воду, устройство, которое прессует отходы, и маленький уран-ториевый реактор, вырабатывающий необходимую электроэнергию.

Здесь есть холодильная камера для скоропортящихся продуктов питания и сушильная камера для вещей, которые нельзя держать мокрыми.

– Всё остальное здесь постоянно влажное, – объясняет мне Луиза. – Ничего толком не сохнет. Полотенца плесневеют, металл ржавеет, печенье моментально становится мягким, у кофе странный вкус, потому что невозможно вскипятить воду.

Каждые три недели приходит корабль с новой сменой на борту, но, прежде чем они могут отправиться домой, им приходится проходить многодневную декомпрессию. Особенно они гордятся своими туалетами.

– Раньше они регулярно взрывались, – хихикая, рассказывает мне Джордж. – А наши уже тридцать лет работают без перебоев.

– Ну, кроме того случая, когда недавно ты… – хрюкает Луиза.

– Лучше помолчи, – прерывает ее Джордж.

Они показывают мне и систему наблюдения: шесть камер, которые круглосуточно мониторят окрестности станции. Мы немного проматываем запись назад, и я вижу саму себя: как я подплываю к станции и заглядываю в окна. Увидев это, я поначалу прихожу в ужас, но потом выдыхаю: Шесть-Пальцев и его кит находятся слишком далеко, чтобы камера их зафиксировала.

– Ты так и не ответила, кто наговорил тебе, что мы здесь кого-то держим, – вспоминает Джордж, пока мы смотрим, как я приближаюсь к входному люку. – В смысле, разве не проще было бы сообщить полиции?

– Да, – соглашаюсь я. – Наверное, так мне и надо было поступить. – Мне нужно было придумать какое-то объяснение, но я еще не придумала какое.

К моему облегчению, Джордж быстро меняет тему, да и остальных это, похоже, не особо интересует. Вообще, все трое действительно выглядят так, словно они слегка навеселе.

– Время, – внезапно вспоминает Луиза. – Нам нужно следить за временем. Ей нельзя оставаться здесь слишком долго.

– Точно, ты права, – соглашается с ней Джордж и задумчиво морщит лоб. – А во сколько она тут появилась? Я не посмотрел на часы.

– Посмотрим по записям с камер, – говорит Эд. – Там видно время.

Он дотрагивается до экрана и пролистывает запись назад, до того момента, когда я заплываю в шлюз. – Вот. Она пришла в 95,2. А сейчас у нас 98.

Джордж поворачивается ко мне.

– Да, юная леди, боюсь, это означает, что нам придется тебя выпроводить.

– Это из-за азота, – вставляет Луиза. – Я не знаю, как это устроено у тебя, ведь у тебя есть жабры, но обычно при повышенном давлении в кровь поступает больше азота, и это может быть очень опасно если…

– Если потом давление резко понизится, это я знаю, – говорю я. Нельзя вырасти в Сихэвэне и не знать этого. Это же город, где вся практически вся промышленность находится под водой. Если давление резко падает, азот в крови собирается в пузырьки, что приводит к тяжелым последствиям или даже к смерти[3]. Поэтому аквалангисты, долгое время работающие на большой глубине, должны проводить довольно много времени в так называемых декомпрессионных камерах, в которых давление воздуха снижается очень медленно, пока не достигнет нормальных показателей.

– Раньше на подводных работах люди дышали смесью гелия и кислорода, чтобы у них таких проблем не возникало, – рассказывает Джордж. – В старых фильмах это еще можно увидеть. Из-за гелия голоса звучали смешно, как будто гуси галдят. Правда, при нынешних ценах на гелий об этом можно забыть.

Я киваю. Это я тоже знаю. В прошлом и позапрошлом веках люди ужасно неразумно тратили гелий. Им надували миллиарды воздушных шариков для детей, а иногда еще и гигантские воздушные суда, в результате его почти совсем не осталось. Гелий – это инертный газ, он легче воздуха, и, если его выпустить в атмосферу, он сразу же поднимается и исчезает в космосе.

– Получается, при том давлении, которое здесь у нас на станции, – объясняет мне Луиза, – критическое насыщение крови азотом наступает уже через шесть унитов. Мы стараемся не рисковать, когда у нас гости…

– Чего, правда, почти никогда не бывает, – со смехом вставляет Джордж.

– …и предупреждаем, что им можно задержаться только на два унита, – продолжает Луиза. – А сейчас прошло уже почти три. С другой стороны, ты же сейчас не будешь сразу подниматься на поверхность, верно?

Я качаю головой.

– Хорошо. С этим лучше пару деньков подождать. А там, будем надеяться, азот снова растворится. Если во время подъема почувствуешь боль – сразу же ныряй обратно, поняла?

– Я послежу за этим, – обещаю я.

Они дружно провожают меня до шлюзовой камеры. Из-за того, что время уже слишком позднее, все это напоминает конец вечеринки. По крайней мере, по моим представления, ведь на настоящей вечеринке я никогда не была.

Я снимаю футболку и протягиваю ее Луизе. Она берет ее, на прощание треплет меня по щеке и мягко подталкивает Эда к выходу из помещения.

– Мы уже пойдем, ладно? – мурлычет она.

Джордж остается.

– Жаль, – говорит он. – То есть нет, я совершенно не жалею, что познакомился с тобой. Но было бы здорово, если бы эта легенда про подводных людей всё-таки оказалась правдой. Понятное дело, представить, откуда мог бы взяться такой биологический вид, довольно трудно. Но сама идея завораживает. Знаешь, я всегда разговариваю с рыбаками, когда оказываюсь в Новой Гвинее. Смелые люди на простых деревянных лодчонках. Очень много знают о море. Очень.

Он протягивает мне руку, и я пожимаю ее.

– До свидания, – говорю я.

Джордж улыбается.

– Ну, это вряд ли, – отвечает он. – Это моя последняя смена здесь внизу. Мы же не молодеем.

Я еще раз окидываю его взглядом, тощего старика с безумными серебристыми волосами, затем делаю шаг в отверстие в полу и исчезаю в воде. Один вдох, и весь воздух снова исчезает из моего тела.

24

Я стараюсь как можно скорее оставить станцию далеко позади. И в особенности гнилую воду вокруг нее, от которой мне кажется, что я глотаю помои. Внезапно я задумываюсь, смотрят ли там, на станции, как я плыву. Следят ли они за мной на своих экранах. Почему-то я уверена, что Эд наверняка смотрит, и поэтому я ни разу не оборачиваюсь. Я гребу как заведенная, мне нехорошо, и я пытаюсь убедить себя, что всё дело в затхлой воде, а азот тут вовсе ни при чем. Потом вдруг я понимаю, что не уверена, в правильную ли сторону я плыву. Какое-то время я мечусь в панике, но затем всё же нахожу скалы, по которым я ориентировалась по дороге сюда.

Шесть-Пальцев нигде не видно. Он же не бросил меня здесь одну?

Нет, не бросил. Через мгновение после того, как меня посетило это жуткое подозрение, я вижу его – ну, то есть на самом деле я вижу кита, который беспокойно плавает туда-сюда, видно, что он ждет не дождется, когда уже можно будет убраться отсюда подальше.

Похоже, Шесть-Пальцев испытывает при виде меня такое же облегчение, как и я, обнаружив его на месте.

– Тебя долго не было, – упрекает он меня. – Я уже начал думать, что ты никогда не вернешься.

– Я была внутри, – рассказываю я, подплываю к нему и набрасываю на себя петлю страховки.

– Внутри? – Руки Шесть-Пальцев по-прежнему заняты тем, чтобы удерживать Маленькое-Пятнышко на месте. – И что? Ты нашла пленника?

Я качаю головой.

– Там нет никакого пленника. Твой отец ошибся.

Шесть-Пальцев смотрит на меня предостерегающе.

– Только не вздумай ему такое сказать, – советует он. – Он терпеть не может, когда оказывается неправ. Просто ненавидит.

Я киваю. На такое я бы и так не решилась, слишком уж сильно я боюсь Высокого-Лба.

– Там в любом случае всё не так, как он говорит, – объясняю я.

Шесть-Пальцев отмахивается.

– Давай для начала уплывем отсюда подальше. Маленькое-Пятнышко вне себя от нетерпения.

– Я тоже, – соглашаюсь я.

Я уже знаю, что сейчас будет, поэтому я сразу ложусь на живот и хватаюсь за упряжь. И действительно: Шесть-Пальцев, точно так же как в нашу первую поездку, шлепает кита ладонью, и тот выстреливает вперед с невероятной скоростью. На этот раз уже принцу не удается удержаться на месте, и его отбрасывает назад.

Я закрываю глаза и подставляю лицо несущейся нам навстречу воде. Ощущение такое, будто кто-то держит прямо передо мной открытый на полную мощность пожарный шланг – но это приятно. Чем скорее мы покинем мертвую зону, тем лучше.

До лагеря мы добираемся гораздо быстрее, чем плыли туда. Открывающийся вид мне уже хорошо знаком: множество пестрых полусфер раскиданы по равнине как половинки виноградин, в лунном свете они отбрасывают резкие тени, между ними загадочно светятся зеленоватые рыбки глофиш в корзинах.

Оказавшись возле стаи китов, мы снимаем с себя страховочные петли. Шесть-Пальцев отпускает Маленькое-Пятнышко последним нежным хлопком, после чего кит немедленно взмывает вверх, чтобы набрать воздуха. Мы же продолжаем движение в сторону лагеря, но теперь уже не особо торопимся. Заметив нас, постовой уважительно приветствует принца.

– Ну так что же тебе удалось выяснить? – спрашивает Шесть-Пальцев.

Я всё ему рассказываю. Он внимательно смотрит на меня, и чем больше я рассказываю, тем более озабоченным становится его взгляд. Над нами появляется темная тень: это Маленькое-Пятнышко опасливо огибает нас по большой дуге, чтобы тут же исчезнуть в дали.

– Он проголодался, – объясняет мне Шесть-Пальцев. – А ты?

– Я нет, – отвечаю я.

На самом деле я голодна, но не хочу сейчас ничего есть. Я устала, но не хочу сейчас идти спать. Единственное, чего я хочу – чего мне хочется больше всего на свете, – это чтобы Шесть-Пальцев сказал, что он сожалеет о том, что говорил сегодня днем, и что он меня… ну, в общем, что он меня любит. И чтобы потом он меня поцеловал. Больше всего мне бы сейчас хотелось снова поцеловать его, а потом еще раз, и еще, и не обязательно останавливаться на поцелуях.

Но только если он тоже этого хочет. Я не понимаю, от чего он пытается закрыться, почему он хотя бы не объяснит мне, что ему мешает, но чувствую, что между нами возникла стена. И я не знаю, почему она возникла. Откуда она вдруг взялась, если я в то же время так остро ощущаю, что между нами возникла невероятно сильная связь?

Ладно, я ведь знаю его всего ничего. Может быть, я просто ошибаюсь. В конце концов, я же понятия не имею, что такое любовь. Я даже не в состоянии объяснить, что именно нас с ним так связывает! Все, что я знаю, – что это очень больно.

Он не замечает ничего, витает в мыслях где-то очень далеко. Когда мы оказываемся у моей палатки, он говорит:

– Давай завтра утром еще раз все обсудим.

Я смотрю на него с удивлением.

– Обсудим? Но что?

– То, что мы скажем моему отцу.

Ах вот оно что. Если бы он только знал, как мало меня это сейчас волнует! Я смотрю на него, я заглядываю в его глаза, которые даже теперь, темной ночью, кажется, светятся льдистой синевой. Я дорого дала бы, чтобы узнать, почему в его взгляде столько грусти, одиночества и меланхолии.

Он тоже смотрит на меня, но, мне кажется, он меня не видит. Его взор обращен на проблему и сдается мне, что это что-то между ним и его отцом.

– Да, – наконец отвечаю я. – Давай поговорим об этом еще раз завтра утром.

– Спокойной ночи, – говорит он, но не делает никаких попыток хотя бы поцеловать меня в щеку.

– Спокойной ночи, – отвечаю я, поворачиваюсь к нему спиной и залезаю в палатку.

И засыпаю прежде, чем успеваю улечься поудобнее.

Утро начинается с того, что кто-то довольно грубо трясет меня за плечо. Еще не до конца проснувшись, я поворачиваюсь и ожидаю увидеть Плавает-Быстро, который, должно быть, хочет сказать мне что-то важное. Но оказывается, что будит меня не он, а какая-то женщина, которую я вижу впервые. В ее волосы вплетена фиолетовая лента королевской стражи. Она объявляет мне, что я немедленно должна проследовать за ней к королю.

– Я? – ошарашенно спрашиваю я.

Она недовольно морщится.

– Разве здесь есть кто-нибудь еще?

Вопрос, конечно, риторический, это очевидно, но я всё же отвечаю:

– Да, например, Плавает-Быстро. Мой спутник.

– Его здесь уже нет, – отвечает она.

Тут я перестаю понимать, что происходит.

– Как это нет? – спрашиваю я. – Что это значит?

Она окидывает меня холодным взглядом.

– Твой спутник вчера покинул наш лагерь.

– Покинул? – потрясенно повторяю я. – Но почему?

– Понятия не имею, – отвечает она.

– Он просил мне что-нибудь передать?

– Нет.

У меня внутри всё сжимается в комок. Плавает-Быстро вот так вот просто взял и уплыл? Как такое возможно? Он же обещал защищать меня! Ну да, он на меня сердился. А я ничего с этим не сделала. Хотя должна была. Но… со мной столько всего происходило. И почему-то мне было непросто заговорить с ним обо всём этом. Но чтобы он разозлился до такой степени, что уплыл не попрощавшись… Такого я и представить не могла. Это тяжелый удар для меня. Я снова одна, совершенно сама по себе.

Стражница ждет. Она источает нетерпение, как скверный запах.

– Я сейчас, – говорю я. – Минутку.

Я быстро надеваю рюкзак. Сейчас мне совсем не хочется оставлять его в этой палатке, хоть меня и заверили, что она моя. На выходе к нам присоединяются еще два стражника, крепкие мужчины, их угрюмый вид внушает беспокойство. Можно подумать, что им поручили не дать мне сбежать, если я вдруг решу последовать примеру Плавает-Быстро.

Мы плывем через лагерь, и меня повсюду встречают неприветливые взгляды. Когда мы оказываемся перед палаткой короля, стражники приподнимают передо мной две половинки полога, а сопровождавшая меня женщина жестом показывает, чтобы я проплывала внутрь – к королю я пойду одна.

Ну хорошо. Я делаю последний неуверенный гребок и проскальзываю внутрь, полог за мной тут же закрывается. Высокий-Лоб уже ждет меня. Он парит над своими деревянными сундуками, скрестив руки на груди, и выжидающе на меня смотрит. Нет, скорее строго. А то и вовсе раздраженно. Он явно не в настроении, и меня это не на шутку пугает.

Я склоняюсь перед ним и вспоминаю Шрам-на-Подбородке, эту железную женщину, которая кланялась королю так же подобострастно, как это сейчас пытаюсь сделать я. Принцу она отвешивала не менее почтительные поклоны, и, вспомнив о Шесть-Пальцев, я тут же задаюсь вопросом: где он? Я рассчитывала увидеть его здесь, но, похоже, зря.

Больше всего мне хотелось бы так и парить со склоненной головой, потому что, пока я смотрю в пол, Высокий-Лоб не может со мной ничего сделать. Но так, конечно, не выйдет, и я медленно поднимаю глаза.

– Ты была в мертвой зоне, – констатирует король резкими жестами.

Я было удивляюсь тому, что он об этом знает, но потом понимаю, что удивляться тут особо нечему. Многие могли видеть, в каком направлении мы уплыли с его сыном, и донести ему. А может, Шесть-Пальцев сам ему рассказал.

– Да, – признаюсь я.

– Зачем?

– Сначала я попыталась разузнать что-нибудь другими способами, – я начинаю оправдываться и удивляюсь, что мне вообще приходится это делать, – но у меня ничего не вышло. И тогда я подумала…

– Ты подумала, что можешь выяснить что-нибудь, чего не смогли выяснить мы, – перебивает меня Высокий-Лоб.

Я не могу понять, в чем он пытается меня упрекнуть.

– Я подумала, что, может быть, смогу выяснить что-то, что будет вам полезно, – отвечаю я.

– И как? – Он смотрит на меня с издевкой. – Смогла?

Постепенно моя злость становится сильнее страха.

– Думаю, да, – заявляю я. – Я вошла внутрь, поговорила с людьми, живущими там, и очень много узнала.

Вообще-то сначала я так поступать не планировала, но знать об этом ему совершенно не обязательно.

Высокий королевский лоб покрывается угрожающего вида складками.

– Ах вот как? Очень много узнала? Что же, например?

Я вспоминаю совет Шесть-Пальцев не говорить Высокому-Лбу, что он в чем-то заблуждался. Но неужели он и правда почувствует себя задетым, если я просто расскажу о том, что произошло и что я узнала? Тем более что ничего другого мне и не остается.

– Разрушения в мертвой зоне действительно вызваны машиной, которая когда-то была там установлена, – начинаю я. Я не знаю, есть ли жест для понятия «метановая шахта», и в любом случае королю этот жест ничего не скажет. – Но этой машины там уже давно нет. Постройка служит подводным жилищем для пары исследователей.

Знает ли Высокий-Лоб, что такое исследования? Я не уверена, стоит ли объяснять это ему. Вдруг он решит, что я считаю его необразованным.

– А что с пленником? – спрашивает король.

– Нет никакого пленника, – отвечаю я.

– Это они тебе так сказали. С чего ты взяла, что это правда?

Я выдерживаю его гневный взгляд, но про себя радуюсь, что парю в воде, а не стою на ногах, потому что колени стали совершенно ватными.

– Они мне всё показали, – отвечаю я как можно спокойнее. – Я видела все до единого помещения, там просто негде держать пленника.

Его глаза превращаются в недоверчивые щелочки. Он снова складывает руки на груди и задумывается. Я почти вижу, как вокруг него сгущается черная туча.

– Какое у них оружие? – спрашивает он наконец.

Я ужасаюсь.

– Я не видела никакого, – поспешно отвечаю я. – И я не думаю, что у них вообще есть оружие.

– Сколько их там?

– Трое. Женщина и двое мужчин. – Я невольно издаю растерянный звук. – Они совершенно безобидны. Это просто ученые – люди, которые наблюдают за тем, как восстанавливается жизнь на пострадавшей территории, они всё записывают, размышляют о том, что из этого может выйти…

– Я знаю, кто такие ученые, – гневно перебивает меня король.

Он опять скрестил руки и задумчиво смотрит то в одну, то в другую сторону, скользя взглядом по помещению.

Его движения говорят о том, что король в гневе, который он, похоже, еле сдерживает и причины которого остаются для меня загадкой.

– Знаешь, что я думаю? – наконец спрашивает он меня.

– Что? – растерянно отзываюсь я.

– Что в том, что ты рассказала, нет ни капли правды.

Мои глаза распахиваются от неожиданности.

– Но всё это правда!

– Нет. Ты лжешь.

– Я не лгу, – пытаюсь защищаться я.

Сделав мощный гребок, Высокий-Лоб оказывается прямо передо мной.

– Эта местность отравлена или нет? – вопрошает он, сверля меня взглядом.

– Отравлена, – отвечаю я.

– А кто ее отравил? Вдыхатели воздуха?

– Да, – признаю я, – но это было…

– И какой же смысл, – продолжает король, – сначала что-то разрушать, а потом проводить там какие-то исследования?

Это действительно хороший вопрос. Ответа на него сходу я придумать не могу. Всё, что я могу сделать, – это беспомощно пожать плечами.

– Всё, что ты мне тут рассказываешь, – заявляет он, – ты выдумала только для того, чтобы защитить вдыхателей воздуха. Ты всё еще на их стороне. А это значит, что ты нарушила свое обещание оставить жизнь на суше в прошлом и стать Серой Всадницей!

Я просто не могу поверить своим глазам.

– Но это же совсем не так!

Высокий-Лоб уже не обращает на меня внимания. Он издает резкий лающий звук, от которого по моей спине бегут мурашки. В тот же миг в палатку влетает стража с копьями наперевес.

– Схватить ее, – приказывает король, направляя на меня палец. – Свяжите ей руки и приведите ее к судному столбу.

25

Всё это какой-то дурной сон. Я в таком ужасе, что даже не могу сопротивляться и безвольно позволяю происходить всему тому, что со мной происходит. Стражники хватают меня, связывают мне руки за спиной и, вцепившись мне в предплечья, без особых усилий уносят меня из королевской палатки.

Они плывут на большую площадь, где еще пару дней назад в мою честь устраивали пир. Кажется, с тех пор прошла вечность. Они тащат меня к возвышающейся над площадью плоской скале, в тот вечер она служила сценой музыкантам. Здесь торчит железная балка высотой около трех метров – всё, что осталось от затонувшего корабля, – ржавая, вся в острых зазубринах. И вот к этой железяке они меня и привязывают.

Оцепенение слетает с меня в тот момент, когда я касаюсь плечом железа и оно ранит мне кожу. Я вскрикиваю от боли, но стражники не обращают на меня никакого внимания. Двое из них остаются здесь, остальные исчезают.

И что теперь? Я оглядываюсь по сторонам. То здесь, то там из палаток высовываются головы, взгляды обращаются в мою сторону. В них нет удивления. По всей видимости, то, что сейчас происходит со мной, они уже не раз видели.

Вот только я не понимаю, за что меня наказали. Что я сделала не так? И где Шесть-Пальцев? Почему он не защищает меня? Почему бросил меня в беде? И тут раздается глухой, разносящийся по всей округе звук, низкий, металлический барабанный бой. И еще. И еще. Бум, бум, бум. Под водой звук разносится далеко. И чем дольше он длится, тем больше кажется, что эти удары звучат по всему океану.

Барабаны приказывают всем прийти в движение. Люди выплывают из палаток, бросают на месте то, чем они занимались, и устремляются сюда, со всех сторон. И все они смотрят на меня. Серьезными взглядами. Кто-то испуганно. Кто-то обеспокоенно.

А я вот не просто обеспокоена. Я в ужасе. К тому же я стараюсь отстраниться от ржавого столба. Это очень непросто, когда ты не стоишь на ногах, а плаваешь в воде. У воды, которую я вдыхаю, металлический привкус. Мне кажется, что на языке у меня собирается ржавчина. А барабаны продолжают бить. Бум, бум, бум. Словно это бьется сердце всего мира.

Солнечные блики снуют по лагерю, такому огромному, что границы его растворяются в глубокой синеве моря. Проходит немало времени, прежде чем все субмарины собираются на площади. Они держатся подальше от скалы, на которой я привязана, жмутся друг к другу и ждут. Рядом со мной только стражники, но они не удостаивают меня взглядом.

Внезапно барабаны замолкают. Наступает оглушительная тишина. Никто не шевелится. В этот самый миг на площади появляется Высокий-Лоб. Он один. Он приближается ко мне очень медленными гребками, останавливается метрах в пяти и ждет, пока все взгляды обратятся на него.

– Вы все знаете, – начинает он неторопливыми, широкими жестами, которые всем прекрасно видны, – что неподалеку от нас находится зона смерти. Это территория, на которой уничтожено всё живое, никто там не живет и ничего там не растет. Никто из нас не заплывает туда, потому что вода там смердит, и мы знаем, что она отравлена. Мы все знаем, что в центре этой зоны находится ужасная машина, построенная вдыхателями воздуха. Из нее и исходит отрава.

Все взгляды обращены на него, и в этих взглядах я не вижу ни тени сомнения. Они верят всему, что им рассказывает Высокий-Лоб. А у меня нет единого шанса возразить ему, потому что руки, которые нужны мне для этого, связаны у меня за спиной.

– У позорного столба вы видите женщину, которую мы считали Посредницей, обещанной нам в пророчестве, – продолжает Высокий-Лоб, показывая на меня пальцем. – Почему она там? – должно быть, удивляетесь вы. Я объясню вам почему: она попросила, принять ее в наше племя, и я выполнил ее просьбу. Вы меня знаете – я принимаю любого, кто искренне желает стать одним из нас, ведь когда нас много, мы сильны. Разве не так?

Раздается гул бормочущих голосов. Руки поднимаются в знак согласия. Меня трясет. К тому же из-за постоянных попыток держаться подальше от острых зазубрин столба у меня уже начинает сводить мышцы.

– И вот я принял ее, ту, что представилась нам как Пришла-Сверху, в наше племя, и она принесла мне клятву верности.

Было такое? Я поклялась ему в верности? Я точно не помню, всё произошло так быстро.

– А потом, – продолжает Высокий-Лоб жестами, полными негодования, – я попросил ее помочь мне больше узнать о том, чем вдыхатели воздуха занимаются там, в мертвой зоне, и в первую очередь для чего они этим занимаются. Но вместо этого она отправилась прямиком к вдыхателям воздуха, сидящим внутри этой машины, и предупредила их о нас!

Из тысячи глоток вырывается стон. Такие звуки субмарины издают только в очень редких случаях, и оттого этот стон звучит еще ужаснее. Неужели никому не кажется странным, что Высокий-Лоб не дает мне вообще никакой возможности сказать что-то в свое оправдание? Я смотрю в толпу, в надежде разыскать среди бледных лиц Шесть-Пальцев, но его нигде не видно. Где же он? Почему хотя бы он не выскажется в мою защиту?

– Она предупредила вдыхателей воздуха, – повторяет Высокий-Лоб. – Она рассказала им о нас. Это значит, что теперь вдыхатели воздуха знают, что мы здесь, живем мирно, ничего не подозревая. – Он поднимает руку и выжидает, пока стихнет гневное бормотание. – Но теперь мы очень даже подозреваем. Мы не теряем бдительности. Мы не дадим им застать нас врасплох и отравить.

Бледные лица качаются вверх-вниз. Звуки, которые я слышу, всё больше напоминают Вместе-Вместе, только полное ярости и возмущения. Высокий-Лоб поднимает обе руки и снова ждет, пока станет тише.

– Сегодня я говорю перед вами, – провозглашает он, – чтобы дать торжественное обещание. – Он на мгновение складывает руки на груди – жест, который, похоже, приводит всех в ужас. А потом продолжает: – Вдыхателям воздуха принадлежит земля над водой, и этим им надлежит удовлетвориться. Моря принадлежат нам, вдыхателям воды, – так решили Великие Родители, и так тому и быть, отныне и вовеки. Посему здесь и сейчас перед лицом Великих Родителей я клянусь бороться против вдыхателей воздуха и не успокоюсь до тех пор, пока они не будут изгнаны из морей все до единого!

Невероятное ликование. Море наполнено гневными криками и раскачивающимися в экстазе руками.

– Наша борьба начинается сегодня, – провозглашает Высокий-Лоб. – И она закончится лишь тогда, когда моря станут только нашими. – Он показывает на меня. – И начнем мы с этой женщины. Она не может быть Посредницей, обещанной нам в пророчестве, потому что она предательница. Она нарушила клятву верности, поэтому я изгоняю ее из племени и обрекаю ее на одиночество.

Похоже, никто не возражает. Одиночество. Ну, к этому я привыкла. И пусть это наказание несправедливое, оно хотя бы не такое уж суровое.

– Так как нам доподлинно известно, что она выдала нас вдыхателям воздуха, – продолжает Высокий-Лоб, – это место больше не безопасно для нас. А значит, не время раздумывать, время действовать. Я говорю вам: мы покажем вдыхателям воздуха, что моря принадлежат нам! Мы подадим им знак, который они никак не смогут не понять! Мы нападем на машину в сердце мертвой зоны и разрушим ее!

Его слова вызывают такой взрыв воодушевления, что у меня холодеет спина. Они не просто потрясают кулаками, они размахивают копьями и ножами. Вот только как они собираются навредить всем этим подводной станции из прочной стали?

– Снимаем лагерь, – командует Высокий-Лоб. – Серые Всадники, к оружию!

Он поднимает руки и держит их широко разведенными. Все воспринимают это как сигнал к действию. Начинается лихорадочная деятельность. Тысяча рук собирают палатки, они складываются, как лопающиеся пузырьки морской пены, ряд за рядом, и тут же увязываются в крошечные свертки. Прочий скарб отправляется в мешки, которые привязывают на пояс или за спину. Никто не мешкает, похоже, каждый точно знает, что ему делать, даже дети.

Я могу только потрясенно наблюдать. Всё происходит с невероятной скоростью. Не проходит и часа, как весь огромный палаточный город исчезает. А на меня больше никто не обращает внимания. После всего, в чем меня обвинил Высокий-Лоб, я ожидала, что разъяренные субмарины будут меня обзывать, издеваться, а может, даже и побьют, если не хуже. Но ничего такого не происходит. Они ведут себя так, будто меня больше нет. Не это ли имел в виду Высокий-Лоб, приговаривая меня к одиночеству?

Появляются киты. Просто невероятно, как эти колоссы, управляемые Серыми Всадниками, аккуратно маневрируют среди сотен мужчин, женщин и детей. Они терпеливо замирают, пока свертки палаток и прочий багаж привязываются ремнями. Как только всё погружено, всадники разматывают дополнительную упряжь, которая обычно крепится сбоку. Субмарины хватаются за нее, набрасывают на себя петли и парят вокруг кита, стараясь следить за тем, чтобы ремни не путались.

Наконец все готовы. Один из всадников занимает свое место на спине кита и дает команду: нагруженный кит, который на четырех или шести ремнях тащит за собой несколько десятков пассажиров – и которому это, похоже, совершенно не в тягость, – отправляется в путь.

Один за другим они исчезают в густой синеве океана. И вот уже все уплыли, не осталось никого. Кроме меня.

26

Они бросили меня. Они собрались и уплыли, а меня оставили! Меня, которую еще пару дней назад чествовали как Посредницу, привязали к этому куску железа и бросили.

Это и есть наказание? Не просто одиночество, не изгнание, а смерть от голода? Этого просто не может быть! Я начинаю дергаться в разные стороны, пытаясь порвать веревку, теперь, когда уже нет стражников, которые могли бы мне помешать. Столб такой ржавый и его углы такие острые, что мне наверняка удастся перерезать ими веревку. Но это оказывается не так просто, как мне представлялось. У меня под ногами нет прочной опоры, а любое неловкое движение, из-за которого я соприкасаюсь со столбом, заканчивается порезом или уколом. Хорошо, что я не вижу собственной спины, наверняка она уже покрыта кровавыми ссадинами.

Между тем вокруг меня появляются первые рыбы, которых привлекает кровь, струящаяся вокруг меня тонкими красными нитями. Появление акулы, которая избавит меня от голодной смерти, – это вопрос времени. Эта мысль заставляет меня удвоить усилия, но, сколько бы я ни вырывалась, сколько бы ни пыталась порвать или перерезать веревку – или чем там они меня связали, – она не поддается. Именно в том месте, к которому привязана я, у столба, сплошь покрытого опасными зазубринами, нет ни одного острого края. Веревка не поддается, и, кажется, чем больше я с ней борюсь, тем туже она затягивается. Похоже, мои перетянутые веревкой руки стремительно опухают.

Я затихаю в изнеможении. Так ничего не выйдет. Нет, Серые Всадники и их безумный король явно не собирались облегчить мне жизнь. Если бы я могла хотя бы немного отдохнуть! Но даже это невозможно. Стоит мне чуть-чуть зазеваться, как в мою кожу тут же что-нибудь впивается.

Маленькая рыбка подбирается поближе, обнажает крошечные острые зубки и собирается меня укусить. Я отмахиваюсь достаточно интенсивно, чтобы отогнать ее, но при этом я снова режусь об зазубрину столба, на этот раз порез получается глубоким и болезненным. В конце концов я начинаю кричать.

Я не знаю, есть ли хоть какой-то шанс, что мой крик услышит тот, кому он предназначен, – Плавает-Быстро, который обещал помогать мне и защищать меня. Вряд ли, конечно. Но я продолжаю кричать. По крайней мере, это заставляет маленьких рыбок с острыми зубами держаться на расстоянии. К тому же я просто не знаю, что еще я могу сделать.

Это нелегко. Кричать под водой гораздо тяжелее, чем на воздухе. Правда, на моем теле то и дело появляются новые порезы, и в такие моменты крик получается сам собой.

И вдруг вдали я различаю какую-то тень. Я замираю, моргаю, всматриваюсь вдаль, меня наполняет смесь надежды и страха. Страха, что я могла обознаться. Но нет, всё верно. Я действительно вижу тень, и она приближается. И становится всё больше. О нет. Это не Плавает-Быстро. Это не может быть Плавает-Быстро. Слишком уж велика эта тень. Должно быть, это акула. Почуявшая запах моей крови. Добычу.

Я давно перестала кричать. Больше всего я бы хотела спрятаться. Я бы хотела… Нет. Лучше всего сейчас было бы просто проснуться. Дома. В собственной постели. И потом за чашкой кофе рассказать тете Милдред о приснившемся мне кошмаре. Тень приближается и растет. Если это акула, да, если это акула, я надеюсь, что, когда она откроет на меня свою пасть, этот столб застрянет у нее в глотке и проткнет череп насквозь!

Мое сердце колотится так, словно кто-то стучит в него, как в барабан. Я не мигая смотрю на то, что неумолимо приближается ко мне, и не могу даже пошевелиться. Да и зачем шевелиться? Мне все равно никуда не деться.

Ближе. Еще ближе. Всё больше и больше. И тут наконец становятся видны ее очертания.

Это не акула. Это кит. И на нем сидит Шесть-Пальцев.

Я обмякаю у столба. Наконец-то. Он пришел. Он всё-таки пришел.

Меня вдруг охватывает ощущение, что я ни секунды больше не выдержу со связанными руками. Как будто мои руки отсохнут, если Шесть-Пальцев немедленно меня не отвяжет.

Но он не бросается освобождать меня. Вместо этого он выпутывает из китовьей упряжи толстый канат, привязывает его к моему столбу и, невзирая на то что кит активно сопротивляется, затягивает его покрепче. Зверь ведет себя очень беспокойно, я не видела его таким, даже когда мы пересекали мертвую зону. Он упрямится, от его рывков металлический столб трясется и на моей спине вспыхивают новые раны.

Что всё это означает? Да, я счастлива, что Шесть-Пальцев наконец приплыл, что он не забыл обо мне. Но в то же время я страшно зла, что он приплыл только сейчас. Я просто невероятно зла. Скажем прямо, я в такой ярости, что выцарапала бы ему глаза. И в то же время мне так хочется поцеловать его. Это какое-то безумие.

Я снова начинаю метаться в попытках вырваться, так яростно, что веревки на моих руках затягиваются еще туже. Маленькое-Пятнышко тоже мечется туда-сюда, раскачивает столб и издает болезненно громкие щелкающие звуки, такие громкие, что от них появляется эхо. Его хвост взметает со дна вихри песка, и мы погружаемся в белое песчаное облако. Рыбы, которые до этого еще надеялись урвать от меня кусочек, теперь бросаются врассыпную.

Шесть-Пальцев наконец-то достает нож и возится с моими путами. Похоже, это сложнее, чем можно было ожидать. Он всё пилит и пилит, дергает и тянет, один раз даже случайно задевает меня, но продолжает пилить. Проходит целая вечность, прежде чем веревки наконец поддаются и я снова оказываюсь на свободе.

Теперь руки свободны у нас обоих, и мы можем говорить.

– Нужно скорее бежать отсюда, – объясняет мне Шесть-Пальцев, когда я поворачиваюсь к нему. – Отец убьет нас обоих, когда узнает, что я сделал. Но я… я не мог бросить тебя здесь!

– Приятно это слышать, – отвечаю я, потирая запястья.

Я ныряю на дно, мне обязательно нужно поближе рассмотреть веревки, которыми меня связали. Это плетеные ремни из какой-то невероятно прочной кожи, не знаю, какому зверю она принадлежала. Мне никогда в жизни не удалось бы освободиться самой.

– Что это еще за наказание? – спрашиваю я, выпуская ремни из рук. – Вот так вот привязать человека к этой штуковине и…

– Это смертная казнь, – с серьезным видом отвечает Шесть-Пальцев.

Я, конечно, и так это подозревала. И все равно то, что он говорит, – шок для меня.

– Но за что? – спрашиваю я. – Что я такого сделала?

– Ты вызвала его гнев.

– Его гнев? Но чем? Это же бред какой-то!

Шесть-Пальцев кивает.

– Король очень, очень умный человек. Но в то же время и совершенно безумный. – Он нетерпеливым жестом показывает в сторону кита. – Пойдем. Нам нельзя терять время. Нужно как можно скорее убираться отсюда.

Чертовски хороший план! Мы поспешно садимся на Маленькое-Пятнышко и надеваем страховочные петли.

– И куда мы теперь? – спрашиваю я.

Шесть-Пальцев качает головой.

– Об этом подумаем после. Для начала просто как можно дальше отсюда.

Он наклоняется вперед, отвязывает удерживавший кита канат и легким хлопком дает ему команду плыть. И Маленькое-Пятнышко срывается с места, но в то же время не перестает щелкать, словно протестуя против приказа Шесть-Пальцев.

Тут я замечаю: то, что поначалу казалось мне эхом, на самом деле – щелканье других китов, доносящееся до нас откуда-то издалека. И мы оба понимаем: это не просто оживленная болтовня, это призыв. Маленькое-Пятнышко, услышав его, внезапно делает крутую петлю и устремляется в точности в том направлении, куда уплыли Серые Всадники! Иными словами, прямиком в мертвую зону.

Я теряю остатки оптимизма, когда вижу, что Шесть-Пальцев впадает в панику точно так же, как и я. Он больше не гладит Маленькое-Пятнышко, не хлопает по его бокам – нет, он колотит кулаками по голове кита, со всей силы. А кит не обращает на него вообще никакого внимания. Я хватаю Шесть-Пальцев за руку, чтобы заставить его взглянуть на меня.

– Давая спрыгнем, – предлагаю я.

Он качает головой.

– Нет. Нам нужен кит. Без него они нас догонят.

– Но зачем кому-то за нами гнаться? Никто же не знает, что мне удалось сбежать.

– Да, но они уже заметили, что меня нет.

Я хватаюсь за ремень, готовясь сбросить его с себя.

– Тогда я спрыгну одна.

Как же больно принимать это решение. Снова одна. Всегда, всегда я одна. Как мне это надоело.

Шесть-Пальцев удерживает меня, снимает мои руки с ремня.

– Они найдут тебя. Кто-нибудь вернется, чтобы удостовериться, что ты мертва.

– Этот кто-нибудь решит, что меня съела акула.

Он качает головой.

– Это выглядит совсем не так.

Меня передергивает. По тому, с какой уверенностью он говорит, понятно, что он видел это своими глазами. И такое наказание для Серых Всадников не редкость.

– Я буду уже далеко, – возражаю я.

– Недостаточно далеко. Киты чувствуют твой запах и могут плыть по твоему следу. Даже если ты спрячешься в пещеру, они все равно тебя найдут. – Шесть-Пальцев качает головой. – Нет, Маленькое-Пятнышко нужен нам. Без него нам не сбежать. Он самый быстрый из китов, на нем нас никто не догонит.

Я потрясенно смотрю на него.

– Какой нам от этого толк, если он тебя не слушается?

– Ничего, скоро он образумится, – уверяет Шесть-Пальцев.

– Что? – Я не верю своим глазам.

– Он снова начнет слушаться меня, – говорит он. И, заметив мой удивленный взгляд, добавляет: – То, что мы наблюдаем, – типичное поведение. Он услышал зов и должен следовать ему, во что бы то ни стало. Но он попросит разрешения покинуть стаю и отправиться в путь одному – ну, то есть с нами, но для остальных китов это не так важно.

– Он попросит разрешения? – никак не могу поверить я. Если честно, это звучит очень странно. – Но зачем?

– Потому что я его об этом прошу, – пытается успокоить меня Шесть-Пальцев. – И ему дадут такое разрешение, но сначала нужно, чтобы Большая-Мать его увидела и поняла, что с ним всё в порядке.

Я не знаю, верить его словам или нет. Я отворачиваюсь и смотрю вперед, туда, куда на всех парах несется Маленькое-Пятнышко, и мы вместе с ним. Мы уже в мертвой зоне. Киты, проплывшие здесь перед нами, подняли со дна белую костяную пыль, и теперь мы плывем в белесой воде, среди останков миллионов рыб, зверей и растений. Далеко впереди я слышу щелканье, и, если бы я не знала, что это киты, я бы решила, что где-то перемещается по дну гигантский механизм, перемалывающий всё на своем пути.

– Но если мы подплывем достаточно близко, чтобы нас увидела Большая-Мать, – я все еще сомневаюсь, – твой отец нас тоже увидит.

Шесть-Пальцев решительно мотает головой.

– Мы спрыгнем раньше и спрячемся. Не слишком далеко, но и не слишком близко.

– Но…

– Не отвлекай меня, – он не дает мне договорить. – Мне нужно сконцентрироваться.

Он кладет руки на голову кашалота, который так стремительно несет нас вперед, в самое сердце разрушений и гибели. Среди китового щелканья я различаю еще какие-то звуки. Страшные звуки. Треск, грохот, скрип, скрежет и вой – словно впереди сцепились не на жизнь, а на смерть два привидения.

И мы несемся к этой какофонии с захватывающей дух скоростью.

Белесый костяной туман рассеивается, и я начинаю различать, как в свете электрических ламп мечутся тени. Перед нами подводная станция. Я чувствую, как напряжен Шесть-Пальцев. Он поднимает руку, предупреждает меня коротким взглядом и снова высматривает что-то внизу.

– Здесь, – он показывает на небольшую скалу, такую низкую, что я едва замечаю ее, но в то же время достаточно большую, чтобы за ней можно было спрятаться. – Сейчас.

Я поспешно высвобождаюсь из петли, Шесть-Паль-цев делает то же самое. Нас срывает с китовьей спины течением, и дальше Маленькое-Пятнышко несется уже без нас. Не похоже, чтобы он об этом сожалел. Шесть-Пальцев изо всех сил старается излучать уверенность в том, что он делает, поэтому я оставляю свои опасения при себе. А что если Маленькое-Пятнышко не вернется к нам, а решит отправиться дальше со своими друзьями и сородичами? Тогда мы окажемся в непосредственной близости к королю, который хочет убить нас обоих, и помощи нам будет ждать неоткуда. Я не могу отделаться от мысли, что позволить киту принести нас сюда было фатальной ошибкой.

Следом за Шесть-Пальцев я торопливо ныряю вниз за скалу и ложусь там на живот. Мы выжидаем немного, потом аккуратно поднимаем головы и выглядываем из-за скалы. Когда оседает пыль, которую поднял Маленькое-Пятнышко, перед нами предстает ужасающее зрелище. Серые Всадники выполняют приказ короля – нападают на станцию верхом на китах. Там собрались все киты, кроме тех, что нагружены скарбом, – они, должно быть, отправились дальше в поисках нового места для стоянки. Они бросаются на стальную постройку с невероятной скоростью, снова и снова, и мне кажется, даже здесь, в нашем укрытии, я могу почувствовать мощь ударов их многотонных тел. Мы видим, как одна из опор не выдерживает, отламывается и лаборатория, из окон которой льется яркий свет, ложится на бок, как затонувший корабль.

Лучи света освещают предметы, облаком парящие в толще воды: домашняя утварь, консервные банки, полотенца, ботинки. От этого зрелища мне становится трудно дышать. Что же я натворила? Если бы я не проникла на станцию… Если бы не рассказала Высокому-Лбу о том, что мне удалось узнать… Да если бы я с самого начала не позволила ему впутать себя во всё это, ничего бы не случилось.

Что-то плывет прямо на нас, что-то большое и поначалу неразличимое. На первый взгляд оно похоже на скомканное и смятое одеяло, которое парит в толще воды, на смутную тень в белесом тумане, застилающем все вокруг.

Но вот оно подплывает ближе, и я понимаю, что это не одеяло. Это человеческое тело. Луиза. Она полуголая, глаза широко распахнуты, на лице застыло выражение кромешного ужаса. Но сейчас, мертвая, она больше не кажется бесформенной, наоборот, в ней появилось какое-то изящество. Сейчас, проплывая мимо нас, она напоминает мне танцовщицу. Оказывается, под водой тоже можно плакать.

27

Меня накрывает волной воспоминаний. Обшивка станции – вся в заплатах, сквозь щели сочится вода. Джордж стучит по окошку наблюдений и говорит: «Интересно, сколько оно еще продержится». Защитные двери с неуклюжими щеколдами и трафаретными надписями: «Водонепроницаемая переборка – всегда держать закрытой!» Вот только большинство этих дверей не заперли, а подперли массивным оборудованием или мебелью, а некоторые проржавели до такой степени, что их и вовсе невозможно было закрыть.

Серые Всадники, должно быть, застали троих ученых врасплох. Это просто не умещается у меня в голове. Я лежу здесь, на морском дне, окруженная прахом мертвых животных, и мне кажется, что мне уже никогда не подняться. Словно я теперь обречена тоже обратиться в эту белую пыль. Шесть-Пальцев вытягивает шею. Я тоже смотрю наверх, хотя на самом деле не хочу видеть того, что там происходит.

Рушится вторая опора. Станция полностью ложится набок и опрокидывается под мощными китовьими ударами. Из нее выплывает и поднимается к поверхности океана огромный, отливающий серебром пузырь. Теперь уж точно всё кончено. Если на станции до сих пор оставались живые, теперь они, без сомнений, мертвы. Я хочу оказаться как можно дальше отсюда. Вот бы земля сейчас разверзлась и поглотила меня.

К нам снова приближается тень. Невероятно, но это Маленькое-Пятнышко. Он действительно вернулся и кажется совсем другим, довольным, готовым к приключениям, чуть ли не игривым. Это делает его совершенно чужим для меня: я не понимаю, как можно веселиться, когда твои сородичи убивают людей воздуха? Для него это хоть что-нибудь значит? Даже если ему не важно, что происходит с людьми, разве он не должен бояться за своих соплеменников? Но, похоже, Шесть-Пальцев, был прав. Маленькое-Пятнышко выглядит так, словно он действительно получил разрешение отправиться в самостоятельное путешествие и ждет не дождется, когда мы отправимся в путь.

Шесть-Пальцев отталкивается от дна и взмывает к киту. Он хватается за упряжь и восстанавливает контакт с животным всё тем же загадочным способом – положив руку возле его глаза. Он замирает на пару мгновений, а потом машет мне, я следую за ним, устраиваюсь на спине кита, торопливо накидываю петлю, и вот мы уже с невероятной скоростью несемся на юг, как можно дальше от этого ужасного места.

Должно быть, проходит несколько часов, прежде чем кит снова замедляется. Всё это время мы провели болтаясь на его спине, течением нас бросало из стороны в сторону, поговорить у нас не вышло бы при всём желании. Я сажусь и выпрямляю спину, я почти уверена, что мое тело покрыто синяками, но не нахожу ни одного. Зато нахожу царапины, порезы и ссадины, которые всё еще пульсируют болью.

– Маленькое-Пятнышко проголодался, – объясняет мне Шесть-Пальцев. – Надо отпустить его поесть.

Мы снимаем с себя петли, и кит снова уплывает от нас. Я не могу избавиться от страха, что однажды он уплывет и не вернется. Мне вспоминаются моменты, где-то раз в час, когда Маленькое-Пятнышко выныривал на поверхность, чтобы набрать воздуха. Вот так вот внезапно вынырнуть из глубин океана словно было напоминанием о том, что существует и другой мир, над водой, – а я об этом почти забыла. Меня потрясает, что киты живут под водой, хотя, в отличие от меня, не могут ею дышать. Похоже, что четкого разделения: вот морские существа, а вот воздушные – как проповедует Высокий-Лоб, на самом деле не существует. В эту схему не вписываются даже его главные союзники.

– Что мы теперь будем делать? – спрашиваю я Шесть-Пальцев.

Он пожимает плечами.

– Нужно найти себе новое племя. – Он говорит об этом мимоходом, как о чем-то само собой разумеющемся. Ну, в его глазах это и правда так – для субмаринов естественно, что выжить можно, только будучи частью племени.

Ну а я, если что, всегда могу сбежать на сушу, вернуться в мир людей воздуха. И я ненавижу себя за эту мысль.

– А Высокий-Лоб действительно убил бы тебя? – спрашиваю я. – Родной отец?

Шесть-Пальцев смотрит в сторону.

– На самом деле он мне не отец. Он усыновил меня, когда взял в жены мою мать.

Вот это новости.

– А твоя мама..? – Я не заметила никакой женщины рядом с королем и не видела никого, кто был бы похож на мать Шесть-Пальцев. После всего, что я видела, я уже воображаю, что произошло нечто ужасное.

– Мать ушла от него пару лет назад, последовала за мужчиной из другого племени. – Он пожимает плечами. – Я был уже слишком большим, мне не нужно было уходить вместе с ней. Да я и не хотел, я хотел остаться с китами.

– И твой… и Высокий-Лоб это просто так принял? – удивляюсь я. – Ну, в смысле, я не знаю, что за отношения были у него с твоей мамой, но некоторые мужчины ужасно бесятся, когда женщины уходят от них.

Шесть-Пальцев кивает.

– Ну да, так и было. Он бушевал несколько дней.

– И ему не пришло в голову удержать твою мать силой? Тоже привязать ее к столбу?

– Может, такая мысль его и посещала, – признаётся Шесть-Пальцев, – но она же не сделала ничего, в чем он мог бы ее упрекнуть. И потом, есть правило, которое гласит, что каждый может уйти, если захочет, – нам оставили его Великие Родители. Высокий-Лоб никогда бы не пошел против их завета.

– А ты? – спрашиваю я. – Почему он не отверг тебя? Почему ты остался принцем, ведь ты сын женщины, которая бросила короля?

Шесть-Пальцев смотрит на меня испытующе, его руки складываются в замок, вид у него такой, словно он собирается сказать мне что-то, о чем особенно тяжело говорить.

– Ты не понимаешь, как всё устроено у него в голове, – наконец объясняет мне он. – Он усыновил меня и сделал меня принцем, потому что дал обещание. Высокий-Лоб всегда держит свои обещания, любой ценой. Его слово для него свято. В его глазах нет более ужасного преступления, чем нарушить слово, за это полагается смерть.

Я вспоминаю, что Высокий-Лоб поклялся изгнать вдыхателей воздуха из океана. Значит, его уже не убедить отказаться от этой цели, даже если это выльется в настоящую войну. Войну, в которой он не может победить. И от которой пострадают все субмарины. В том числе и те, которых я знаю и люблю. Которые стали моими друзьями. Например, Всегда-Смеется. У меня становится тяжело на сердце.

– Как жаль, что с Плавает-Быстро я всё испортила. Иначе мы могли бы присоединиться к его племени…

Шесть-Пальцев смотрит на меня с удивлением.

– Плавает-Быстро? С чего ты взяла, что что-то там испортила?

– Ему не понравилось, что я приняла предложение твоего… Высокого-Лба и присоединилась к племени Серых Всадников. – Я оглядываю себя сверху вниз. На мне всё еще надета набедренная повязка, фиолетовая с золотым. – Я думала, он с этим смирится, но он просто уплыл, не сказав ни слова.

Шесть-Пальцев качает головой.

– Он не уплыл.

– Еще как уплыл! Вчера, не знаю, правда, во сколько.

– Нет. Его прогнали стражники моего отца.

– Стражники? Прогнали?

– Да. Я слышал, что он сопротивлялся как мог. Одному из них даже нос сломал.

Мое сердце радостно подпрыгивает. Так, значит, Плавает-Быстро не бросил меня! Это всё меняет.

– Ты уверен, что это правда? – спрашиваю я, я просто не могу не спросить.

Шесть-Пальцев серьезно кивает.

– Потребовалось пятнадцать стражников, чтобы заставить его испугаться и уплыть.

Какое облегчение!

– Тогда давай разыщем его. Его и племя Белый-Глаз. Они наверняка примут меня снова. И тебя тоже. – Я оглядываюсь вокруг, и при виде окружающей нас синей бесконечности мое облегчение резко сменяется унынием. – В смысле, если нам удастся их как-нибудь отыскать.

Понятия не имею, как мы это сделаем. Шесть-Пальцев ничего не отвечает, просто смотрит в пустоту, глубоко погрузившись в свои мысли.

Я едва заметно дотрагиваюсь до него.

– Ты чего?

Он пожимает плечами.

– Не понимаю, чего ты вообще беспокоишься. Ты-то в любой момент можешь вернуться на сушу.

Что это сейчас было? Упрек? Очень похоже, что-то такое мне видится в его жестах.

– Да, – соглашаюсь я. – Могу. Но вдруг я не хочу?

– Но на суше ты понимаешь, как всё устроено, – говорит он. – Ты знаешь, как жить.

– А здесь не знаю? – спрашиваю я и замечаю, как во мне поднимается раздражение.

Он качает головой.

– Нет. Если честно – то, что ты можешь дышать под водой, еще не значит, что ты знаешь, как жить под водой. Ты здесь в гостях, не более того. Ты не знаешь традиций или знаешь их совсем поверхностно, ты ничего не знаешь о Великих Родителях…

– О ваших Великих Родителях я знаю, пожалуй, побольше твоего, – рассерженно возражаю я.

Шесть-Пальцев закатывает глаза.

– Но совсем не то, что важно для нас. Ну да, они были людьми воздуха, и, возможно, ты поэтому знаешь про них что-то, чего не знаем мы, – но это не то, что действительно имеет значение. Ты не можешь понять, как много они значат для нас. Потому что ты не выросла с этим.

Больше всего мне хочется ударить его. За то, что он, пусть и другими словами, повторяет в точности то же самое, что мне всю мою жизнь говорили все, кому не лень. А именно: ты можешь делать всё, что хочешь, ты всё равно не одна из нас и никогда одной из нас не станешь. Как же меня это достало!

Ну и ладно. Нет так нет. Я складываю руки на груди и отворачиваюсь. Он совершенно прав: я могу в любой момент сбежать на сушу и, может быть, именно так и поступлю. Посмотрим, что он тут будет делать со своим дурацким кашалотом и своими Великими Родителями. Мне плевать. Я даже и не вспомню о нем, когда буду снова сидеть в школе в Сихэвэне. Вот правда, ни на секундочку не вспомню!

Я стараюсь не думать о том, что не имею ни малейшего представления, в какую сторону мне нужно будет плыть, чтобы приплыть к берегу. Неожиданно в мое сознание врывается звук, который, должно быть, раздавался уже какое-то время, но был сначала слишком далеким и ненавязчивым, и потому я его не замечала. Это многоголосое гудение и жужжание – мне кажется, что мне уже приходилось слышать что-то похожее. Вот только я не помню, когда и где. По крайней мере, на китов это точно не похоже. Я поворачиваюсь к Шесть-Пальцев.

– Ты тоже это слышишь? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает он. – Это машины вдыхателей воздуха.

Он прав. Это вращаются винты подводных судов. Судов, у которых на борту есть радар, экипаж которых, возможно, уже видят нас на экранах в виде двух маленьких точек.

– Нам нужно нырнуть поглубже и где-нибудь спрятаться, – настаиваю я.

Шесть-Пальцев коротко кивает без возражений. Потом он на месте переворачивается через себя и ныряет в глубину. Я следую за ним так быстро, как только могу. Мы не находим пещеры – это было бы слишком уж хорошо, – но видим пару тесно стоящих скал. Они образуют что-то вроде ниши, в которую мы и забиваемся.

Это узкая ниша, и нам приходится тесно прижиматься друг к другу. Мне не хочется признаваться в этом себе, но я наслаждаюсь тем, что мы лежим обнявшись, кожа к коже, и я всем телом ощущаю тело Шесть-Пальцев. Нам придется пролежать так еще довольно долго, ведь шум подводных лодок всё приближается, становится громче и громче.

Мы замираем и ждем. Моя спина прижата к его груди. Я чувствую, как бьется его сердце. Может быть, он ничего такого не имеет в виду, думаю я. Может быть, он просто беспокоится обо мне и хочет меня защитить. А между тем подводные лодки гремят уже прямо над нами, так громко, что их гул отдает где-то в животе, и вот мы видим их, их пять, они проплывают в какой-то паре сотен метров от нашего укрытия. Не то чтобы я была большой специалисткой, но я бы сказала, что они идут на максимальной скорости. И если я не ошибаюсь, идут прямиком в сторону мертвой зоны. Что, конечно же, не случайно.

И тут я вспоминаю кое-что, о чем упоминал тот старик, Джордж, во время нашей экскурсии по станции. Он тогда сказал, что, когда они выпускают на поверхность буй, чтобы установиться контакт с Сетью, им всегда нужно следить за тем, чтобы канат, за который крепится буй, случайно не вылетел из креплений. На мой вопрос, почему бы им просто не закрепить его получше, он ответил, что этого делать нельзя, потому что этого требует техника безопасности: если канат по какой-то причине открепится от буя, буй автоматически поднимется на поверхность и передаст сигнал бедствия. Такое уже случилось, когда он еще был молодым ученым, и в результате он получил большой нагоняй, потому что сигнал бедствия сразу же запускает масштабную спасательную операцию. Наверняка именно это и произошло, когда Высокий-Лоб и его Серые Всадники атаковали станцию: буй слетел с крюка, поднялся на поверхность и запросил помощи.

Готова поспорить, что подводные лодки, которые мы только что видели, – часть спасательной операции. Они, конечно, прибудут на место слишком поздно, чтобы спасти команду. Но, может быть, они еще застанут короля и поставят его на место. Сначала они, конечно, сильно удивятся, но потом наверняка быстро поймут, что произошло. А мысль о том, что король Серых Всадников вскоре может оказаться в плену в каком-нибудь резервуаре с водой, чрезвычайно меня воодушевляет.

28

Когда подлодки скрываются из виду, Шесть-Пальцев выпускает меня из объятий и выскальзывает из нашего укрытия. Я следую за ним и рассказываю ему, что я обо всём этом думаю. Но он нисколько не впечатлен.

– Всё это часть его плана, – отвечает он.

– Его плана? – переспрашиваю я. – Что еще за план?

Шесть-Пальцев проводит ладонью по лицу.

– У Высокого-Лба есть две цели, – объясняет он. – Первая – объединить всех людей моря под своим предводительством. Вторая – завладеть оружием людей воздуха. Как только ему это удастся, он начнет настоящую войну. Он будет не только нападать на шахты, но и уничтожать кабели и трубопроводы на дне моря. Он отлично знает, что таким образом может сильно навредить людям воздуха.

Я содрогаюсь от ужаса. Какое счастье, что Высокий-Лоб переоценивает свои шансы. И какое счастье, что службы безопасности концернов быстро поставят его на место и положат конец его безумным планам.

– Это он тоже учитывает, – отвечает Шесть-Пальцев, когда я делюсь с ним своими соображениями. – Более того, это тоже часть его плана.

– Что? – поражаюсь я. – Подлодки – часть его плана? Но что он может им противопоставить?

– Ничего. Да ему это и не нужно. Он знает, что киты быстрее машин. Подлодкам его не догнать.

Я думаю над его словами, но никак не пойму, в чем же тогда смысл.

– Большинство людей воздуха, – объясняю я Шесть-Пальцев, – не знают о существовании людей моря, но вот, к примеру, те, кому принадлежала станция, – они знают. И некоторые из них только и ждут возможности расправиться с людьми моря. Когда Высокий-Лоб и его люди сбегут, весь гнев обрушится на других, на тех субмаринов, которые вообще ни в чем не виноваты.

Шесть-Пальцев грустно кивает.

– Высокий-Лоб знает об этом. Именно этого он и хочет добиться.

Я не верю своим глазам.

– Что?

– Когда машины нападут на другие племена, Высокий-Лоб скажет им: «Видите? А ведь я всегда говорил вам, что вдыхатели воздуха нас ненавидят. И что нам нужно объединяться и сражаться, пока не стало слишком поздно». И тогда все эти племена охотно примкнут к нему.

Мне становится трудно дышать.

– Ты хочешь сказать, что он напал на станцию только ради этого? Чтобы спровоцировать ответный удар?

– Да.

– Это невероятно… подло.

Я не сразу нахожу подходящий жест для такого резкого слова, но ничего другого мне в голову не приходит. Мне сейчас хочется орать и материться, а не изъясняться на языке жестов.

– Я думаю, поэтому он и решил казнить тебя, – продолжает Шесть-Пальцев. – Чтобы не дать тебе разболтать всем, что на станции живут безобидные люди. Тогда ему не удалось бы заставить Серых Всадников напасть на них. Он-то рассказывал всем, что это машина, отравляющая воду, – а тут ты практически уличила его во лжи.

– Так зачем же он отправил меня за информацией?

– Он надеялся, что на станции есть оружие, которое он мог бы захватить, а ты узнаешь, где именно его хранят.

Я смотрю на него. Всё это просто не укладывается в голове.

– И ты об этом знал?

Он пожимает плечами.

– Я был принцем. Естественно, он посвящал меня в свои планы.

– И ты ничего мне не сказал? И не попытался отговорить его?

– Однажды я попытался, – говорит он и меняется в лице. – Давно.

– И?

– Такое ему можно сказать только однажды, поверь мне.

Я не успеваю решить, стоит ли мне верить его словам, потому что в этот момент над нами проносится гигантское темное тело – Маленькое-Пятнышко вернулся после сытного обеда. По тому, как он резвится над нами, видно, что он в прекрасном настроении, а все наши заботы и страхи ни чуточки его не волнуют. Шесть-Пальцев удается ухватиться за упряжь, и вот он уже сидит на спине кита.

– Залезай. Нам нужно ехать дальше.

Следующие дни наполнены хаосом и бесцельными скитаниями. Когда мы не мечемся в панике, мы умираем от скуки. Мы всё плывем и плывем, оставляем позади огромные расстояния, но при этом совершенно не понимаем, куда же нам податься. Иногда, когда Маленькое-Пятнышко выныривает с нами на спине, чтобы набрать воздуха, я вижу в небе поисковые самолеты, а на горизонте – больших дронов-разведчиков. Потом мы снова погружаемся, и море вокруг нас выглядит пустым и покинутым, бесконечная водная пустыня. Кажется, мы единственные люди на всём земном шаре.

Но это, конечно, не так. То и дело до нас доносятся далекие раскаты грома, словно рушатся скалы, и мы знаем, что это грохочут взрывы. Они очень далеко, вода разносит звуки на многие сотни километров, и мы понимаем, что концерны продолжают возмездие.

Однажды нам попадается брошенный в спешке лагерь неизвестного племени. Шесть-Пальцев читает выложенное из камней послание: они рассказывают, откуда приплыли, и говорят, что уже не в первый раз спасаются бегством и уже не знают, куда им деваться дальше.

Я вновь и вновь вспоминаю Джеймса Тоути: как он ненавидит субмаринов, как боится, что они могут испортить бизнес ему и таким, как он. Так боится, что готов истребить их всех. При этом на самом деле знакомые мне субмарины нисколько не интересуются тем, чем занимаются концерны. Для них океан достаточно велик, чтобы просто никогда не подплывать близко к метановым шахтам, электростанциям или подводным месторождениям руды.

– А моего отца Высокий-Лоб и правда знал? – однажды спрашиваю я. – Или это тоже вранье?

– Нет, не вранье, – объясняет Шесть-Пальцев. – Выходит-Наверх жил у нас до… – Он делает пару непонятных мне жестов. Наверно, это какие-то единицы времени. Надо бы мне уже разобраться, как субмарины измеряют время.

– Он тоже был Серым Всадником? – спрашиваю я.

– Нет. Он работал на Высокого-Лба.

– Работал? – удивляюсь я. – Но кем?

Шесть-Пальцев вопросительно смотрит на меня, похоже, размышляя, как бы мне это объяснить.

– Высокий-Лоб ищет тех, кого можно отправлять наверх к людям воздуха. Субмаринов, которые могут дышать воздухом достаточно долго, чтобы добывать для него информацию о жизни на суше. Моя мама одна из них – она может оставаться на берегу невероятно долго. Ну, в смысле, по подводным меркам. Поэтому Высокий-Лоб и женился на ней. Она была его лучшей шпионкой. После того, как она ушла от него, он искал ей замену. Две следующие жены не очень-то хорошо справлялись, и король нашел твоего отца – он был почти так же хорош, как моя мать.

– А почему он ушел? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

– Понятия не имею. Я не заметил, когда это произошло. Просто в один прекрасный день его не нашли, а мой… вернее, король… он был просто вне себя от ярости.

Я внимательно смотрю на него. Я только сейчас заметила, что с тех пор, как мы находимся в бегах, он старается не называть Высокого-Лба своим отцом.

– Самое забавное в этой истории, – продолжает Шесть-Пальцев, – что сам Высокий-Лоб не может сделать ни одного глотка воздуха.

– Правда? – Меня это почему-то удивляет.

– Поэтому он ездит только на больших китах, которым, чтобы набрать воздух, нужна буквально пара секунд. – Шесть-Пальцев смотрит на меня. – Тебе это разве не бросилось в глаза, когда вы с ним ездили в мертвую зону?

Я качаю головой. Я сейчас даже не могу вспомнить, всплывали ли мы вообще. Наверно, я была полностью во власти королевского шарма.

– И что эти… шпионы делают на суше? – удивленно спрашиваю я.

– Иногда он отправляет их за какими-то конкретными вещами. Но в основном он хочет как можно больше узнать о людях воздуха. Это самое важное.

Я представляю себе, как субмарин, который может продержаться на воздухе не больше часа, выходит на берег, полуголый, в одной набедренной повязке и ожерелье из ракушек. Что он может узнать о мире людей воздуха? Явно немного. Но теперь я по крайней мере понимаю, откуда у Серых Всадников фрукты, которые они подают на пирах. Когда я сообщаю ему о своей догадке, Шесть-Пальцев лишь смеется.

– Нет, – говорит он. – Это работает по-другому.

– И как же?

– Есть пара островов – когда мы режем сети тамошним рыбакам, они бросают в воду фрукты. Фрукты мы собираем и, когда их становится достаточно, оставляем рыбаков в покое.

– Интересно, как рыбаки додумались бросать в море фрукты? – удивляюсь я, но на этот вопрос у Шесть-Пальцев ответа нет. Наверное, за этим стоит какое-нибудь древнее поверье, что-нибудь про морских духов или еще что-то в этом роде, которое просто оказалось на руку Серым Всадникам. Кстати, немножко фруктов сейчас было бы очень кстати. В эти беспокойные дни нам редко удавалось поесть, и в основном мы питались водорослями. Шесть-Пальцев пытается ловить рыбу, но у него есть только нож, а это не самое подходящее оружие.

– Я хороший наездник, – признаётся он, – но вот хорошим охотником никогда не был.

– Нам нужна сеть, – предлагаю я.

– Ты умеешь их плести?

Я помогала чинить сети, но как сплести всю сеть целиком, я не знаю. К тому же на одном месте мы никогда не остаемся достаточно долго, чтобы я могла сесть и попробовать.

Мы решаем, что это не так уж важно, и плывем дальше. И дальше. Мы не знаем, куда нам плыть, но мы всё плывем и плывем, так быстро, как только можем. Иногда по вечерам мы настолько устаем, что находим какую-нибудь пещеру на дне и просто лежим рядом. Однажды я спрашиваю его, зачем он таскает на себе этот панцирь, сквозь который никак не пробиться, но он меня не понимает или делает вид, что не понимает, или просто уже слишком темно, чтобы разговаривать, а на следующее утро мне не хочется снова заводить этот разговор. Если уж он меня не хочет, это его личное дело. В конце концов, он в этом не одинок. Я к этому привыкла, и, похоже, очень хорошо, что я к этому привыкла. Можно спасаться бегством вместе, даже если между вами пропасть. Никаких проблем. И это в любом случае лучше, чем быть совсем одной.

Он то и дело снова заводит песню о том, что мне следует просто вернуться на сушу и оставить его тут скитаться в одиночестве. Я на это отвечаю, что не хочу. Тогда он смотрит на меня странным взглядом и говорит:

– В конце концов ты же всё равно вернешься на сушу. Твое место там, не здесь.

Однажды я замечаю, что он старается подобраться поближе к берегу, но у него ничего не получается. Направление нашего движения определяется взрывами, звуки которых доносятся до нас: прочь отсюда, как можно дальше. Но проблема в том, что эти взрывы, похоже, происходят повсюду. Повсюду мы слышим шум подводных лодок, грохот и другие звуки, говорящие об опасности. Мы убегаем от одной атаки, чтобы тут же оказаться вблизи другой.

План Высокого-Лба удался: концерны объявили войну всем субмаринам и, похоже, охотятся за ними по всему Тихому океану. Ну, предположим, что это некоторое преувеличение, океан намного больше той его части, по которой мы перемещаемся. Но в любом случае на восточном шельфе Австралии сейчас никто не может быть в безопасности, равно как и в окрестностях ближайших к нему островов. Это катастрофа. И я чувствую, что в ней есть и моя вина.

Я не знаю, сколько дней мы так скитаемся. Знаю только, что постепенно мы перестаем разговаривать. Целый день мы плывем, пригибаемся, когда Маленькое-Пятнышко выныривает за воздухом, молча едим то, что удается найти, и вечером в изнеможении засыпаем, чаще всего голодными.

И вот однажды, посреди дня, я вдруг остаюсь одна. Сначала я не могу в это поверить. Что случилось? Где они оба, и Шесть-Пальцев, и Маленькое-Пятнышко? Они ведь только что были здесь! Я отлучилась буквально на минутку, вернулась с охапкой тонких, безвкусных и не особо питательных водорослей, которые растут даже здесь, где не растет больше ничего… И вдруг я одна. Почему? Что случилось?

Я оглядываюсь по сторонам, но всюду вижу только бесконечную синеву, в которой ничего не движется, не шевелится, не видно ни единой рыбки. И очень тихо. Слишком тихо. Неужели Шесть-Пальцев сбежал и бросил меня на произвол судьбы? Или же с ним и его китом что-то случилось? Волноваться мне следует или сердиться? Даже этого я не знаю.

Я плыву ниже, выпускаю из рук водоросли и присматриваюсь внимательнее. В одном направлении – мне кажется, это восток – синева бледнее, потому что в воде медленно оседает взбаламученный песок. Значит, кит уплыл в ту сторону, причем уплыл очень быстро. Знать бы еще, почему он уплыл. Ясно одно: догнать этих двоих я никак не смогу.

Я закрываю глаза и позволяю воде устремиться внутрь грудной клетки, создаю внутри воздух, пузырь, который тянет меня вверх, и снова открываю глаза. Ничего не изменилось. Лазурная бесконечность, куда ни глянь. И я по-прежнему одна. Тогда я собираю внутри себя воздух и кричу со всей мочи.

И жду.

Звук разносится далеко, это верно, но будет ли этого достаточно, чтобы достичь ушей того, кому он предназначен? Я знаю, как шумно на спине Маленького-Пятнышка, когда он несется на полной скорости: слышно только шум бурлящей вокруг воды и больше ничего.

Не важно. Я кричу снова. И снова жду. Ну а что еще делать? Если Шесть-Пальцев не вернется, мне не останется ничего другого, кроме как вернуться на сушу.

Но вот – да! Мне это кажется или там впереди в синей бесформенной бесконечности действительно что-то мелькнуло? Да. Там что-то есть. И оно приближается.

Но оно такое… маленькое. Слишком маленькое, чтобы быть кашалотом! «Акула!» – раздается у меня в голове, эта мысль парализует меня.

Я парю в воде, не в силах пошевелиться, и смотрю на приближающееся нечто, чем бы оно ни было.

Но это не акула. Это человек.

И это – я не верю своим глазам – Плавает-Быстро!

29

Он в невероятном изумлении смотрит на меня. А я – на него.

– Это действительно ты, – наконец произносит Плавает-Быстро.

– Да, – отвечаю я.

– Я узнал твой крик, – объясняет он. – То есть я был не уверен. Нет, на самом деле я был уверен, что ошибся. И всё-таки… – Он качает головой. – Как это возможно?

– Этот же вопрос я хочу задать тебе, – парирую я. Но потом со мной происходит что-то невообразимое, как будто внутри меня лопается огромный пузырь, полный эмоций, и я бросаюсь ему на шею, обвиваю его руками и начинаю безудержно рыдать. Он снова здесь. Он не бросил меня в беде. И я нашла его. Это такое чудо, что я просто не могу в это поверить. И я этого чуда совсем не заслужила, и всё же оно произошло.

Через какое-то время я осознаю, что Плавает-Быстро хотя и терпит мои объятия, но явно чувствует себя неловко. Я немедленно отпускаю его и тут же дрожащими жестами заверяю, что невероятно рада, что он здесь.

– Я тоже, – отвечает он. – Хотя и не совсем понимаю. Серые Всадники где-то поблизости?

Я качаю головой.

– С ними покончено. Они меня… вышвырнули. – Я машу рукой. – Долгая история.

Плавает-Быстро коротко кивает. Не похоже, чтобы его интересовали подробности.

– Мы вон там. Неподалеку. Я охотился, но… Непонятно, куда подевалась вся рыба! – Он смотрит на меня. – У нас всё плохо. Мы не знаем, что произошло. Внезапно повсюду оказались машины людей воздуха, взрывы… Хорошо-Слышит погиб, и Толстый-Нос тоже, а Белый-Глаз тяжело ранена. К нам вернулось племя Негнущаяся-Коленка, ну, то есть то, что от него осталось. Негнущаяся-Коленка тоже погиб. И у нас осталось мало еды.

Чувство облегчение сменяется ужасом. Всё это произошло только потому, что появилась я. Я, которую они считали обещанной им Посредницей. Это я виновата. Я виновата в смерти всех этих субмаринов. Мне не следовало приходить в их мир.

Прежде чем я успеваю что-либо ответить, я слышу вдали щелканье кашалота, звук, который не спутаешь ни с чем. Мы оба оборачиваемся, и через мгновение к нам подплывает Маленькое-Пятнышко и Шесть-Пальцев верхом на нем. Но я теперь не чувствую себя вправе испытывать облегчение. И мне хочется найти повод разозлиться по-настоящему, сильно-сильно.

Шесть-Пальцев в замешательстве смотрит на меня, потом на Плавает-Быстро.

– Что происходит? – спрашивает он.

– Сначала ты, – решительно заявляю я. – Где ты был?

– Тут внезапно появилась машина, – объясняет Шесть-Пальцев. Он очерчивает в воде ее форму: продолговатая цилиндрическая – иными словами, торпеда с головкой самонаведения. – Мы с Маленьким-Пятнышком отправились ее отвлекать. Это оказалось непросто, но все-таки у нас получилось. Теперь она плавает там, между…

В этот миг с той стороны, куда он показывает, доносится грохот взрыва.

Так, значит, злиться на него не получится. И можно почувствовать небольшое облегчение, это нормально.

– Я звала тебя, – рассказываю я, – и тут появился Плавает-Быстро. Его племя встало лагерем неподалеку.

Оба смотрят друг на друга скептически. Ну да, крепкая дружба выглядит несколько иначе, это точно.

– Он спас мне жизнь, – объясняю я Плавает-Быстро.

Тот заметно колеблется, но потом всё же кивает.

– Мы будем рады ему.

Шесть-Пальцев, похоже, всё равно, рады ли ему где бы то ни было. Хотя мы вроде бы и сошлись во мнении, что самым лучшим для нас будет найти племя Плавает-Быстро (по крайней мере, мне так казалось).

– Где остановилось твое племя? – спрашивает он у Плавает-Быстро.

Тот показывает на запад, а расстояние называет в единицах, которые мне ни о чем не говорят, но Шесть-Пальцев их прекрасно понимает.

– Вам нельзя там оставаться, – решительно заявляет он. – Я только что выныривал с китом на поверхность и видел идущий сюда корабль людей воздуха.

– Корабль? – переспрашиваю я. – Как он выглядел?

– Опасно, – отвечает Шесть-Пальцев так мрачно, что я не решаюсь уточнить, почему он так решил. Бывают ведь и безобидные корабли – грузовые, пассажирские и тому подобные. Вообще-то корабли по большей части безобидны.

Плавает-Быстро качает головой.

– Мы не можем плыть дальше. По крайней мере, пока мы не поедим и не отдохнем. У нас много раненых, они не могут плыть сами.

– Им и не придется, – решительно отвечает бывший принц и делает приглашающий жест. – Поплыли. Мой кит всех спасет.

Скоро мы добираемся до лагеря, первой мне навстречу выплывает Всегда-Смеется. Не успеваю я слезть с кита, как она несется ко мне, как большое человеческое ядро, и заключает меня в объятия с такой силой, будто хочет задушить. Нас относит метров на сто, не меньше, пока она прижимает меня к себе, издавая смешные хихикающие звуки.

Я тоже ее обнимаю. У меня с души сваливается камень, размером с целую Австралию, а из-под этого камня начинает бить источник, который заставляет меня рыдать и всхлипывать, только на этот раз не от отчаяния, а от облегчения. У меня всё еще есть подруга! Столько всего произошло, но я ее не потеряла!

Наконец Всегда-Смеется выпускает меня из объятий и видит выражение лица, с которым я рассматриваю ее живот.

– Ну да, – говорит она. – Еще чуть-чуть, и я, кажется, лопну.

Она и впрямь стала совершенно круглой, и, пока мы с ней обнимались, я чувствовала, как толкается ребенок у нее в животе. Теперь до родов уже точно осталось недолго.

– Как ты? – спрашивает она. – Плавает-Быстро сказал, что ты присоединилась к Серым Всадникам.

Мне стыдно в этом признаваться.

– Я… я позволила себя уговорить, – пытаюсь объяснить я, сейчас явно не время рассказывать всю историю. – Но это в прошлом.

Она дотрагивается до моей набедренной повязки, пробует на ощупь желто-фиолетовую ткань.

– А тебе идет, – считает она. – Лучше, чем та штука, в которой ты к нам приплыла.

Меня удивляют ее слова. Сама я об этом совсем не думала. Я не привыкла рассуждать этими категориями, мне просто показалось, что так гораздо удобнее, чем в бикини.

Когда мы бок о бок гребем обратно к лагерю, я замечаю мальчишку, который кажется мне знакомым, – Послушный-Послушный! Но как такое может быть? Он же должен быть со своей мамой..? Тут я вспоминаю, что рассказал Плавает-Быстро: они приняли к себе племя Негнущаяся-Коленка. Я оглядываюсь по сторонам и действительно вижу Полоску-на-Животе. Она тоже обнимает меня, хотя и существенно спокойнее, чем Всегда-Смеется.

– Рада снова видеть тебя, Пришла-Сверху, – говорит она.

– Да, – соглашаюсь я. – Я тебя тоже.

Что-то случилось. Она выглядит серьезнее, чем я помню ее, уже не такой беззаботной. Странным образом она кажется одновременно и счастливой, и напуганной. Она кивает на Шесть-Пальцев:

– Это мужчина, которого ты себе выбрала?

Своей прямотой она, как обычно, совершенно выбивает меня из колеи. Хотелось бы мне знать ответ на ее вопрос.

– Не знаю, – отвечаю я.

Полоска-на-Животе улыбается.

– Но ты ведь любишь его?

– Да, – показывают мои руки. – Нет. Не знаю. – Я вздыхаю. – Если хочешь знать, по-моему, любовь – это совсем не легко.

Она кивает с непривычной серьезностью.

– Иногда любовь разбивает сердце, это правда.

И Полоска-на-Животе рассказывает мне, как они, спасаясь от отравленной воды, попали под взрыв и она какое-то время боялась, что Поет-Красиво погиб. Как ужасно было думать, что она потеряла его, и как она была рада вновь увидеть его живым. Хотя они всё равно больше не вместе, потому что он влюбился в другую. Ей рассказали, что Поет-Красиво еще никогда ни с кем не оставался надолго.

– Сейчас ужасное время, – говорит она потом, и я могу только молча кивать в ответ. Как, скажите на милость, я должна рассказать ей и всем остальным о том, что произошло и какую роль я в этом сыграла?

Но Полоска-на-Животе тем временем уже снова наблюдает за Шесть-Пальцев, который разматывает дополнительную упряжь Маленького-Пятнышка и объясняет окружающим, что он собирается сделать – увезти отсюда все племя.

– Он носит в себе какую-то тайну, – заявляет Полоска-на-Животе.

– Ты права, – подтверждаю я и спрашиваю: – Это что, действительно так заметно?

Она опускает голову.

– Ну конечно. В нем есть что-то от устрицы. Словно вокруг него выросла прочная раковина, из которой ему не выбраться.

– Может, ты еще видишь, в чем его тайна?

– Нет. – Она внимательно смотрит на меня. – Она и стоит между вами, да?

– Да, – говорю я. Мне бы очень хотелось, чтобы она жестикулировала осторожнее, а то мне кажется, что наш разговор можно разглядеть и за сто метров.

– Может быть, в один прекрасный день что-то произойдет, и скорлупа расколется, – говорит Полоска-на-Животе. И, помолчав, добавляет: – Ну, или ты найдешь себе другого.

Эта мысль – как нож по сердцу. К моему собственному ужасу, я понимаю, что совершенно не хочу находить никакого другого!

Потом мы навещаем Белый-Глаз. Она лежит на ложе из мягких водорослей, ее ноги ужасно обожжены, и она то и дело теряет сознание. Поначалу мне кажется, что она не узнаёт меня, но потом ее единственный глаз проясняется, и она говорит слабыми, медленными жестами:

– Хорошо, что ты вернулась к нам, Посредница. Ты можешь оставаться с нами столько, сколько захочешь, даже тогда, когда они будут следовать за кем-то другим.

Я беру ее за руку, целую ее и плачу от того, что с ней все это случилось, и от того, что в этом есть и моя вина.

Наконец Полоска-на-Животе уводит меня от нее и едва заметно объясняет:

– Она скоро умрет. Но сначала она хочет увидеть, как на свет появится ребенок Всегда-Смеется, и узнать, будет ли у него дыхание.

Издалека до нас доносятся отголоски взрывов.

Мы помогаем собрать лагерь и погрузить всё на кита. Вещей не много, зато очень много раненых, которых нужно расположить на спине зверя. Всегда-Смеется достается место рядом с Шесть-Пальцев. Все остальные привязывают ремнями себя и детей, и мы отправляемся. Прочь от войны, от подводных концернов против подводных людей. Может быть, мы снова будем в безопасности. Кто знает.

30

Оказывается, плыть за китом на длинном ремне неожиданно приятно. Петля продета под мышками, где она совсем не давит, делать ничего не надо, при этом ты восхитительно быстро мчишься сквозь толщу воды. Можно менять положение при помощи рук, ног или поворотов корпуса, можно подплывать к другим пассажирам или, наоборот, отплывать от них, можно даже разговаривать с теми, кто болтается на ремне на одной высоте с тобой.

Удивительно, но, даже прекрасно понимая, что тебя везет кит, через какое-то время ты начинаешь чувствовать, будто плывешь сам. Или что тут не обошлось без магии – как в смешных старых фильмах, в которых люди умели летать, обладали суперспособностями и тому подобное.

Так мы плывем на протяжении нескольких часов. Кит неоднократно всплывает, чтобы вдохнуть, но сзади это практически незаметно: мы видим, как приближается серебристая, беспокойно переливающаяся поверхность воды, но, прежде чем успеваем что-то осознать, она снова уплывает наверх, потому что кит уже набрал воздуха и уходит на глубину.

Когда поездка заканчивается, многие субмарины выглядят расстроенными, но тут же снова воодушевляются, когда видят стоянку, которую нашел Шесть-Пальцев: мягкую, окруженную чистыми скалами низинку на мелководье, пронизанную светом и окруженную колониями мидий.

Если здесь когда-нибудь и останавливалось какое-то племя, это было очень давно. Пока мы собираем водоросли и мидий, охотники отправляются за добычей и возвращаются с несколькими тунцами. Двенадцать-Жабр приносит рыбину, каких я никогда не видела, – огромную, с шипом на лбу и выдвинутой вперед нижней челюстью. Вид у нее такой, словно она ужасно рассержена тем, что попалась.

Первыми еду получают раненые, потом мы делим остатки. Всё очень вкусно, и я понимаю, как проголодалась. Мы сидим вокруг Белый-Глаз, которая ест мало, но довольно смотрит по сторонам и вообще выглядит лучше, чем прежде. И тут она просит меня:

– Расскажи нам о том, что с тобой было, Пришла-Сверху.

Я вся сжимаюсь. Нет. Нет, я не хочу. Всё что угодно, только не это. Если я всё расскажу, они возненавидят меня и отвергнут. И у меня не будет больше подруги. Но они все кивают и выжидающе смотрят на меня. Отказаться невозможно.

Я начинаю рассказ и говорю себе, что мне совершенно не обязательно рассказывать всё. Только самое необходимое. Ровно столько, сколько понадобится, чтобы удовлетворить их любопытство. И вот я рассказываю о дальнем пути, который нам пришлось проделать. О бездне и подводном вулкане. О том, как мы встретили первых Серых Всадников и как это – впервые сесть верхом на кита. И о празднике в мою честь. О Высоком-Лбе и о том, как я надеялась узнать что-то о моем отце.

А потом я всё-таки рассказываю, как он взял меня с собой и показал мне станцию. Я не могу иначе. Я должна выговориться, не могу больше носить всё это в себе. Для меня становится очень важно рассказать им всю правду. И если они потом отвергнут меня, ну, значит, так тому и быть. Но я хотя бы избавлюсь от этой тяжести.

Я вспоминаю Пигрита: он старается всегда говорить правду, даже не самую приятную. Даже если ему стыдно и больно. Может быть, он не так уж и неправ.

И вот я рассказываю об исследователях и обо всём, что произошло потом. Что меня привязали к столбу и осудили на одиночество, иными словами, на смерть. Рассказываю о клятве Высокого-Лба изгнать людей воздуха из морей и о том, как племя Серых Всадников уплыло, а Шесть-Пальцев спас меня. И о том, что мы видели во время нападения на станцию.

– Станция была построена так, чтобы автоматически посылать сигнал бедствия, если ее повредили, – объясняю я. – Люди воздуха, получившие этот сигнал, теперь знают, что на станцию напали люди воды, и поэтому наносят ответные удары. У них есть машины, в которых они могут плавать под водой и находить племена субмаринов. Они делают это, потому что под водой есть еще много других станций, и они не хотят, чтобы на них тоже напали и убили живущих там людей.

Я оглядываюсь по сторонам и вижу на лицах ужас, но мне кажется, что это мой собственный ужас отражается в них.

– Всего этого не случилось бы, – честно признаюсь я, – если бы я не рассказала Высокому-Лбу, что на станции нет оружия. Что они не смогут защититься. Иначе он бы не отважился напасть, а если бы он не напал на станцию, не произошло бы и всего того ужаса, что случился потом.

Продолжать я не могу. Мои руки вдруг становятся тяжелыми, как свинец. Я опускаю их, поднимаю глаза и жду приговора. К моему удивлению, я чувствую, что чья-то рука обнимает меня за плечи. Это Длинная-Женщина, которая до этого не удостоила меня ни взглядом, – но теперь она меня обнимает! Ко мне плывет Всегда-Смеется, в ее глазах растерянность, но ее руки тянутся меня обнять. И Полоска-на-Животе. И Поет-Красиво. И Послушный-Послушный. Все, все они подплывают, собираются вокруг меня, гладят меня, утешают.

Я сижу не двигаясь, не в силах поверить в то, что происходит. Я смотрю на Белый-Глаз, и она тоже смотрит на меня не мигая. Но вот наконец она поднимает руки и объявляет:

– На тебе нет вины. Виноват Высокий-Лоб, разрушивший постройку людей воздуха, и те, кто последовал за ним и помогал ему. Это они виноваты в несчастьях, обрушившихся на всех нас.

Она делает еще один сложный жест, которого я раньше никогда не видела, и добавляет:

– Да настигнет их гнев Великих Родителей.

Только сейчас я понимаю, что плачу. Я закрываю глаза, полностью отдаю себя обнимающим меня рукам, всё плачу и плачу и бесконечно радуюсь, что они прощают меня.

Наконец, после долгих объятий и слез, я и сама могу себя простить. Мне кажется, что с моих глаз спала пелена и я наконец стала видеть вещи такими, какие они есть: Высокий-Лоб бросил вызов охотникам, которые, должно быть, только и ждали случая, чтобы ударить по субмаринам в полную силу. Я должна как можно скорее сообщить о том, что здесь происходит, миссис Бреншоу, потому что, скорее всего, люди на берегу понятия не имеют об этой военной операции!

Я должна обсудить это с Шесть-Пальцев. Нужно, чтобы он отвез меня на ките как можно ближе к берегу, туда, где будет ловить сеть и я смогу позвонить миссис Бреншоу. Но это завтра. А сейчас уже почти темно, и я так устала после своей исповеди, что не могу даже пошевелиться.

Потом мы устраиваем Вместе-Вместе, самое прекрасное из всех, на которых я была. Звучит очень самобытная и красивая мелодия, она повторяется снова и снова. Кто-то объясняет мне: субмарины верят, что эта мелодия излечивает раненых. Мне трудно в это поверить, но, с другой стороны, я считаю любое Вместе-Вместе целебным, так что мне тут нечего возразить. Шесть-Пальцев тоже поет вместе с нами, и на какой-то миг наши взгляды встречаются. Мне снова кажется, что мы с ним сливаемся в единое целое. Но тут он отводит взгляд.

Мы поем очень долго, и даже после того, как мелодия отзвучала, нам кажется, что весь остальной мир перестал существовать, а остались только мы, наполненные покоем, миром и радостью. Давно стемнело, разговаривать уже невозможно, и мы ложимся спать как обычно: женщины и дети – тесно прижавшись друг к другу, а мужчины – вокруг них. У меня на душе очень легко, я лежу вместе со всеми и слушаю, как все постепенно затихают, а кое-кто начинает тихо посапывать.

Мы оставили все горести позади, думаю я, прежде чем погрузиться в сон. Теперь всё будет снова хорошо.

Мне кажется, я не проспала и минуты, как совсем рядом с нами раздается ужасающе громкий взрыв. Все тут же просыпаются. Паника. Мы ничего не видим и почти не можем переговариваться, мы в полной растерянности. Любое сообщение нужно передавать от одного к другому, рисуя жесты на ладонях, лицах и других частях тела – язык темноты, с которым я сталкиваюсь впервые и который с трудом понимаю.

Впрочем, это не так уж и важно, и так понятно, что речь может идти только об одном: как организовать наше бегство. За первым взрывом идут другие, они стремительно приближаются, пока мы судорожно пытаемся собрать пожитки и привязать себя к упряжи кита. Силуэты мечутся между ремнями, дотрагиваются друг до друга, считают: только бы никого не забыть! Туда, обратно, напряженное ожидание, пока силуэты снова не встречаются и не сравнивают свои цифры. Дети тихонько плачут. Ремни дергаются, когда Маленькое-Пятнышко беспокойно вздрагивает из-за очередного взрыва. Но вот наконец мы отправляемся, ремни увлекают нас за собой в темноту, в неизвестность, прочь от приближающихся взрывов.

Покоя нам больше нет. Кажется, всюду подводные лодки, взрывы, полосы вонючей воды, в которой растворены какие-то вещества, разъедающие кожу и горло. Нас преследуют везде, куда бы мы ни повернули. Мы уже не распаковываем вещи и не ставим лагерь, мы просто наскоро едим и падаем спать, всегда готовые спасаться бегством. Это едва ли можно назвать сном.

Иногда Шесть-Пальцев приходится отпустить кита, потому что он проголодался и ему нужно поохотиться. Тогда мы все сидим и трясемся в ожидании его возвращения. Сильнее всех трясусь я, потому что однажды я уже видела, как в спорной ситуации Маленькое-Пятнышко послушался зова сородичей, а не приказов своего наездника.

Дети больше не играют, они ни на миг не отходят от своих матерей. Мы не устраиваем Вместе-Вместе, для этого нет ни нужного покоя, ни сосредоточенности. Каждый из нас, чем бы он ни был занят, постоянно прислушивается к далекому грохоту.

Всё это время я думаю, что могла бы прекратить этот кошмар, если бы мне только удалось дозвониться до миссис Бреншоу. Наверняка люди на суше ничего не знают о нападениях, а если и знают, то слушают отговорки – например, про борьбу с пиратами и контрабандистами. Такие операции проводятся часто и никого не удивляют.

Но у меня ничего не получается. Мы слишком далеко от берега и слишком далеко от сети. Один-два раза мы оказываемся у подножия острова, я, конечно же, сразу же выхожу на него и достаю планшет, но всё тщетно, связи нет. Острова все необитаемые, голые скалы посреди бескрайнего Тихого океана, слишком далеко от ближайшей зоны.

Между тем племя полностью приняло Шесть-Пальцев, в роли спасителя он полностью на своем месте. Даже Плавает-Быстро нашел с ним общий язык, хоть он и Серый Всадник, а Высокий-Лоб – его отец. Правду о своем происхождении Шесть-Пальцев так никому и не рассказал – впрочем, возможно, ему просто было не до того.

Все очень рады киту, который так быстро вывозит нас из зоны опасности. Мы много размышляем о том, каково приходится другим племенам, у которых такой возможности нет. Почти каждый благодаря правилам Великих Родителей знает другие племена и надеется, что ни одно из них сейчас не оказалось где-то поблизости.

Но мы совершенно точно не единственное племя субмаринов к востоку от побережья Австралии. Охотники ведь нападают не вслепую, они не палят своими торпедами просто так, в пустоту: у них есть радары, такие же, как у рыбацких судов, и они могут издалека различить, с какой рыбой имеют дело. Наверняка можно без проблем настроить аппаратуру так, чтобы она распознавала субмаринов, – но эту мысль я предпочитаю оставить при себе. Еще кое-что, что я предпочла бы не знать, мне рассказывает Шесть-Пальцев: Маленькое-Пятнышко не останется с нами надолго. Он не может точно сказать когда, но разрешение Большой-Матери отправиться в самостоятельное плавание не бессрочно, и в какой-то момент молодой кашалот уплывет к своей стае. О чем Шесть-Пальцев не говорит, так это о том, останется ли он сам с нами или уплывет вместе с Маленьким-Пятнышком. Я не решаюсь спросить его об этом.

Мне нужно как-то это всё пережить. Некая особенная связь, которую я вроде бы чувствую между нами, – это всего лишь моя фантазия, говорю я себе. Просто моя любовь – неразделенная. С каждым случается. Так я себе говорю.

Мы продолжаем убегать, мы все живы, и с тех пор, как Плавает-Быстро нашел нас, никого больше не ранило – вот что важно. Я толком не знаю, где мы находимся. После всех наших метаний я имею об этом самое смутное представление. Мы точно у восточного побережья Австралии? Я бы и этого уже не стала утверждать.

А ведь мне как раз необходимо это знать, раз я хочу связаться с миссис Бреншоу. Вот только как же мне выяснить это без связи? Когда я всплываю на поверхность и озираюсь по сторонам, я вижу только воду, одну только воду, насколько хватает взгляда. Так продолжается до тех пор, пока нам не приходится снова спасаться бегством, и в общей суматохе я остаюсь без моего привычного места на длинном ремне. Теперь я плыву далеко впереди, прямо над спиной кита, так что оказываюсь на поверхности, когда он выныривает, чтобы набрать воздуха. И в этот миг я успеваю разглядеть у самого горизонта отвесный скалистый берег, а на нем постройку, которую не спутаешь ни с чем, – печально знаменитую Башню Северного Берега, возведенную в 2099 году губернатором с плохим вкусом и любовью к ярким цветам. Башня считается самым уродливым зданием из когда-либо построенных.

Зато ее ни с чем не спутаешь. Каждый, кто хоть раз видел ее, пусть даже на картинке в школьном учебнике, сразу же поймет, что это она. Я не только узнаю башню, я еще и припоминаю, что она находится в паре километров к северу от сиднейского порта.

Тут кит снова ныряет и утягивает меня за собой, но картинка с огромной неуклюжей пестрой башней на скале стоит у меня перед глазами. Я в шоке. В шоке от того, как далеко на юг я забралась! Я в двух с лишним тысячах километров от Сихэвэна! Невероятно.

Я чувствую, как мы меняем направление и плывем прочь от берега. Как глупо, что я болтаюсь здесь на ремне и ничего не смогу сделать, пока мы не доберемся до места стоянки. Ведь так близко к берегу мой планшет наверняка найдет сеть! Здесь у меня был бы шанс подать сигнал бедствия «Друзьям глубин»! Я кричу и размахиваю руками, но Шесть-Пальцев меня не замечает. Никто меня не замечает, и мы уносимся в совершенно неправильном направлении.

Кит внезапно уходит вертикально вниз и тащит нас всех за собой. Становится видно дно, голое и безжизненное, исчерченное кабелями и трубами – ничего удивительно, так близко от берега, да еще и рядом с портом. Кит поворачивает направо, налево, Шесть-Пальцев явно ищет где встать, но почему здесь?

И тут я вижу, как Всегда-Смеется корчится рядом с ним, прижав руки к животу, и понимаю: у нее начались схватки. Ее ребенок решил появиться на свет именно сейчас, именно здесь, в самый неудачный момент и в самом неудачном месте, какое только можно придумать!

31

Меня охватывает паника. Я кручусь и верчусь, чтобы не упускать Всегда-Смеется из виду, и каждый раз, когда она корчится от боли, мне кажется, что я корчусь вместе с ней.

Но что там вытворяет Шесть-Пальцев? Почему он не останавливается, уже не важно где? Вместо этого он заставляет кита повернуть прочь от города и порта. Нет, это, конечно, хорошо, чем дальше от всего этого, тем лучше… но не важнее ли сейчас как можно скорее найти место для лагеря? Разве это не срочная необходимость? Он что, хочет, чтобы Всегда-Смеется родила прямо на спине его кита?

Похоже, именно этого он и хочет. Он гонит Маленькое-Пятнышко с невероятной скоростью, мы несемся за ним, так быстро я еще не плавала никогда. Безумная гонка. Нас мотает из стороны в сторону, мы то и дело сталкиваемся друг с другом, совершенно не в силах контролировать свой полет. Дети вопят от страха. Или это Всегда-Смеется кричит от боли? Я не знаю. Это же безумие!

Меж тем трубопроводов внизу я уже не вижу – в те редкие моменты, когда мне в принципе удается разглядеть хоть что-то, кроме людей, мотающихся вокруг меня на длинных ремнях. Может, Шесть-Пальцев сошел с ума? Что, если ребенок Всегда-Смеется родится прямо во время этой безумной гонки? Его же тут же смоет течением, и пиши пропало!

Я стараюсь успокоиться. Роды – дело небыстрое. Три схватки за один юнит, смутно вспоминаю я, только потом уже всё начинается всерьез. Но ведь я не знаю, насколько частые у Всегда-Смеется схватки. Я ее сейчас даже не вижу, к тому же мое чувство времени совершенно утрачено.

Но тут кит снова взмывает вверх, так резко, что нас всех болезненно дергает и разворачивает. Дети в панике визжат. Я на мгновение замечаю под нами пропасть, черную и бездонную. Но тут же снова вижу дно, колышущиеся водоросли, место для лагеря, точно такое, как надо, – пологая ложбинка, уютная и тихая… Ну теперь-то Шесть-Пальцев наконец остановится?

И он останавливается. С последним ударом хвоста кит замирает на месте. Из водорослей поднимаются стайки мелких рыбешек и бросаются врассыпную. Плавает-Быстро высвободился из своего ремня и как ракета проносится мимо меня в сторону Всегда-Смеется. Я тоже снимаю петлю и следую за ним.

Все пришли в движение, вокруг меня царит сплошное барахтанье и бултыхание. Выждав, когда все снимут с себя ремни, Маленькое-Пятнышко срывается с места и исчезает в глубине. По тому, как он торопится, видно, насколько он проголодался.

Плавает-Быстро берет Всегда-Смеется на руки и несет ее в самую глубокую точку ложбинки, там он кладет ее на ложе из водорослей. Остальные мужчины берут ножи и копья и выстраиваются вокруг защитной стеной. Женщины разделяются, одни собирают вокруг себя все еще рыдающих, всхлипывающих и беспорядочно барахтающихся детей, другие окружают Всегда-Смеется.

А я? Я не знаю, что мне делать, – в конце концов, я всего лишь гостья, только наполовину субмарина, я чужая. Не говоря уже о том, что я никогда не присутствовала при родах и только мешалась бы под ногами. Но Всегда-Смеется машет мне, зовет меня к себе.

– Будь моей Хранительницей, – просит она, и у нее тут же начинается новая схватка.

Хранительницей? Я не понимаю, что она имеет в виду. Должно быть, вид у меня совсем растерянный, потому что вдруг рядом со мной оказывается Полоска-на-Животе и объясняет мне, что это значит: я должна сесть позади Всегда-Смеется и поддерживать ее, обняв за плечи и положив ее голову себе на грудь. Другими словами, я должна стать чем-то вроде кресла.

Судя по реакции окружающих, это большая честь. Я послушно усаживаюсь за спиной Всегда-Смеется и нахожу позицию, в которой нам обеим было бы удобнее всего.

– Останься со мной, – прошу я Полоску-на-Животе. – Я очень боюсь сделать что-нибудь не так.

Она улыбается в ответ, но ее улыбка кажется мне какой-то грустной.

– Всё идет своим чередом. Просто держи ее.

Ну хорошо. Я просто держу ее, мою подругу, крепко обнимаю ее, пока она в муках производит на свет дитя.

Я вспоминаю школьные уроки биологии: нам, конечно, показывали фильм о том, как протекают роды. Но фильм – это одно, а увидеть своими глазами, как это происходит на самом деле, – совсем другое. И нет, не хуже, чем в фильме. Вовсе нет. Просто по-другому. Правда.

Та женщина в кино была чужой женщиной, о которой мы не знали ничего, даже имени ее не знали. Но та, которую я обнимаю сейчас, – это Всегда-Смеется, моя самая лучшая на свете подруга. Видеть, как она страдает от боли, как она стонет, чувствовать, как вода, которую она выдыхает из жабр, струится по моим животу и ногам, – это одновременно и страшно, и невероятно, и в то же время, как ни странно, абсолютно естественно.

Я вижу, что защитная стена, в которую выстроились мужчины, – не просто часть ритуала. Зажатые в руках ножи и копья нужны им, чтобы то и дело отгонять крупных рыб, которых привлекает то, что здесь происходит.

Внезапно схватки прекращаются. Не знаю, насколько это нормально, но вокруг меня никто не выглядит озабоченно, а значит, всё будет хорошо. Я смотрю вниз на Всегда-Смеется, она сжимает мою руку и улыбается мне, устало и до того трогательно, что у меня слезы подступают к глазам. Хорошо, что под водой слез не видно. Я чувствую с ней такую связь, какой не чувствовала никогда и ни с кем. В Сихэвэне я всегда была одна, сохраняла дистанцию со всеми, даже с тетей Милдред.

Кто-то задает тон, и все остальные подхватывают. Что-то вроде Вместе-Вместе, но звуки непривычно меланхоличные и сопровождаются жестами, молитвой к Великим Родителям. Это очень красиво. И очень воодушевляюще.

Всегда-Смеется сжимается и изо всех сил вцепляется в мою руку, но теперь это не кажется мне чем-то пугающим, наоборот, всё идет так, как должно идти. Пока вдруг кто-то не вскидывает вверх руку и все не умолкают.

Я поднимаю глаза. Рука принадлежит Белый-Глаз, которую тоже уложили на ковре из водорослей. Я не понимаю, в чем дело, пока не встречаюсь с ней взглядом. И тут я тоже это слышу. Далекое, механическое гудение, которое не перепутаешь ни с чем. Звук приближающейся подводной лодки.

Все остальные тоже это слышат, сидят замерев и, похоже, как и я, надеются, что им показалась. Что это что-то другое. Но потом мы слышим взрыв. Треск и грохот где-то очень далеко, а за ним эхо, которое разносится по морю, как рев какого-то чудовища.

Я снова смотрю на Всегда-Смеется, теперь в ее глазах застыл страх. Мы же не можем сейчас убежать! Прямо во время родов! Я крепко сжимаю ее руку, а другой обещаю:

– Всё будет хорошо.

Всегда-Смеется кивает. Она мне не верит, но хотела бы поверить, в точности как и я сама. Тут начинается новая схватка. Пока я держу подругу и чувствую, как ее тело бьет сильная дрожь, в моей голове одна за другой проносятся мысли. Если бы я только знала, как именно работает радар! У меня неплохо с физикой, но мы разбирали только основной принцип работы – устройство рассылает электромагнитные импульсы и обрабатывает полученное от них эхо, всё довольно просто. Но как вычисляют косяки рыб?

Я об этом когда-то читала, но помню только, что это как-то связано с их движением. Чем мельче рыба, тем оно быстрее.

Я осторожно высвобождаю руку из ладони Всегда-Смеется и поворачиваюсь к остальным.

– Постарайтесь как можно меньше шевелиться, тогда им будет труднее нас найти, – объясняю я. – Лягте ничком на дно. Мужчины тоже. И держите детей.

Плавает-Быстро сжимает копье в руке и смотрит на меня с сомнением.

– А что если приплывет большая рыба?

Я пожимаю плечами.

– Тогда кто-то должен ее прогнать. Но только кто-то один.

Один – это не косяк, не стая и не племя. Но я, конечно, совершенно не уверена, что тут есть какая-то разница. Я просто надеюсь, что есть.

Снова взрыв. Всё еще не рядом, но уже ближе, чем до того. Достаточно громко, чтобы все вздрогнули и втянули головы в плечи. Они делают, как я сказала. Ложатся ничком на дно, накрывают собой детей, все понимают, что дело серьезно. Никто не шевелится, никто, кроме Всегда-Смеется, которая тужится, дышит, снова тужится и снова дышит. Рыбы нас больше не беспокоят, кроме одного любопытного ската, которого Двенадцать-Жабр прогоняет движением копья. Но и скат удаляется в направлении, противоположном тому, откуда донесся взрыв.

Когда эхо взрыва сходит на нет, я прислушиваюсь. Там не одна подлодка, их несколько. Я вдруг понимаю, что просто затаиться и надеяться на лучшее было ошибкой. Надо было отослать хотя бы часть племени с детьми. Теперь уже поздно. Если они поплывут сейчас, подводные лодки увидят их на своих радарах и начнут преследование.

Длинная-Женщина, которая невозмутимо сидит между ногами Всегда-Смеется и следит за тем, как продвигаются роды, сообщает:

– Головка показалась. Теперь уже осталось недолго.

Всегда-Смеется измученно улыбается. Я снова держу ее за обе руки, обнимаю ее и стараюсь не думать о том, что будет, если всё-таки роды продлятся слишком долго.

Снова взрыв. На этот раз пугающе близко. Так близко, что мы чувствуем взрывную волну. Всегда-Смеется издает жалобный стон и тужится с перекошенным от боли лицом.

– Не торопись, – сразу же предупреждает ее Длинная-Женщина. – Пусть всё идет так, как должно идти. Твое тело справится само, просто оставь его в покое. Ты не можешь ничего ускорить. – Она бросает короткий взгляд на меня и продолжает: – То, что сейчас происходит, – полностью в руках Великих Родителей.

Эта мысль, похоже, успокаивает их обеих, и я им завидую, потому что мне от нее совсем не легче. В следующее мгновение над нами проносится огромная темная тень, и сначала мне кажется, что мое сердце остановилось. Но тут я понимаю, кто это, – Маленькое-Пятнышко. Кит вернулся к нам и выглядит очень довольным, игривым и готовым к приключениям.

Я подскакиваю, издаю резкий крик и нахожу глазами Шесть-Пальцев.

– Шесть-Пальцев! – спрашиваю я торопливыми жестами. – Ты сможешь отвлечь подводные лодки, как ты сделал это в тот раз?

Он вскакивает на ноги, быстро показывает мне знак «Окей» и взмывает на спину кита. Через мгновение они уносятся навстречу подводным лодкам и исчезают в окружающей нас глубокой синеве.

Роды продолжаются. Всегда-Смеется стонет, дышит так часто, что вода, которую она выдыхает, баламутит песок на дне, и нас уже окутывает легкое облачко песчаной взвеси. Она вцепилась ногтями в мои ладони, буравит локтями мои ноги, превращается в клубок мускулов невероятной силы.

И вскоре – но кажется, прошла вечность, – появляется головка ребенка. Я вспоминаю о подводных лодках, о которых совсем было забыла: их больше не слышно. И взрывов тоже больше не было.

У Шесть-Пальцев всё получилось. И у Всегда-Смеется тоже получится. Я обнимаю ее свободной рукой, чтобы дать ей понять, что теперь всё будет хорошо.

И действительно, с последним отчаянным криком, от которого, как мне кажется, содрогается земля и на австралийском побережье срабатывает система оповещения о цунами, Всегда-Смеется производит на свет ребенка. Внезапно его маленькое тельце совершенно без усилий выскальзывает из нее, прямо в руки Длинной-Женщины. Он крошечный, весь вымазан кровью и еще соединен с мамой пуповиной, которая пульсирует чем-то темным, как вытянутое сердце. Младенца тут же окружают жадные маленькие рыбки, но Длинная-Женщина упорно отгоняет их, не подпускает близко, не позволяет им обкусывать с его тела остатки плодных оболочек, на которые, по всей видимости, они и рассчитывали.

Когда рыбки устремляются прочь, Длинная-Женщина поднимает новорожденного над головой – и всё вокруг замирает. Никто не двигается, не издает ни звука, никто ничего не говорит. Все только смотрят на ребенка: на то, как он слабо шевелит ручками и ножками, открывает и закрывает рот и с удивлением оглядывается по сторонам своими загадочными темными глазами.

Это еще что за странный ритуал? Я держу Всегда-Смеется за руку, смотрю на остальных. Что происходит? Чего они все ждут?

Тут я встречаюсь глазами с Полоской-на-Животе, она наклоняется ко мне и объясняет короткими, скупыми жестами:

– У него нет дыхания.

32

Теперь и я это вижу. Прорези жабр на боках младенца не открываются! Они слишком узкие, кажутся сросшимися, не полностью сформировавшимися. И то, как странно он разевает рот, – это не голод. Он не ищет материнскую грудь, он пытается вдохнуть воздух! Пока что ребенок еще получает кислород через пуповину, но она пульсирует всё слабее и слабее и скоро отомрет. И тогда ребенок тоже погибнет. Задохнется. Утонет.

Во мне поднимается яростная решимость не допустить этого. Да, да, я всё поняла. То, что сейчас происходит, – полностью в руках Великих Родителей. Вот только я недостаточно уважаю их волю.

Я отпускаю руку Всегда-Смеется, выскакиваю вперед и выхватываю ребенка из рук Длинной-Женщины. Потом я прижимаюсь ртом к крошечному личику с крошечным носиком и хватающим воду ртом и вдыхаю в него кислород, кислород, который я создаю внутри себя. У кожи младенца отвратительный привкус крови и смазки, напоминающей прогорклое масло, но я не обращаю внимания и продолжаю. Собирать внутри себя кислород, вдувать его в ребенка, снова собирать и снова вдувать. Вдох, выдох, круговорот, который продолжается, пока продолжается жизнь. Который ее и определяет.

Время для меня снова останавливается, как тогда, когда я делала искусственное дыхание Джону Бреншоу. Когда я таким образом спасла ему жизнь. Правда, чуть не погубила свою собственную, но его спасла. Вот и сейчас я намерена спасти жизнь этого ребенка.

Только вот я совершенно не представляю, что будет потом. Если ребенок не может дышать водой, что его ждет? Означает ли это, что он будет жить, если я подниму его на поверхность, на воздух? А потом? Кому-то придется заботиться о нем, кормить, пеленать и всё такое, а я понятия не имею, кто бы это мог быть или как это организовать. Но всё это как-нибудь образуется. Если только мне удастся не дать ему умереть.

Но мне не удается. Я даю ему кислород, прижавшись ртом к его сморщенному личику, но чувствую, что движения маленького тельца постепенно затихают. Я держу в руках это липкое, слабое существо, я так хочу, чтобы оно осталось жить, но чувствую, как оно умирает. Маленькое сердце бьется, но оно бьется всё реже, все тише… а потом замирает.

Это самое страшное, что со мной когда-либо случалось.

А потом в мир, где были только я и ребенок, врывается кто-то еще. Это Всегда-Смеется, она вдруг возникает рядом со мной, и я поначалу не понимаю, откуда она взялась. Но она просто приподнялась и теперь берет из моих рук свое мертвое дитя, очень нежно, будто это что-то само собой разумеющееся. Какое-то время она держит его, а потом кладет крошечное тельце себе на колени и объявляет, обращаясь ко всем:

– Больше не называйте меня моим именем.

Мне невыносимо видеть Всегда-Смеется такой. Я не справилась. И она потеряла своего ребенка. Ребенка, которому она радовалась больше всего на свете. Мне так хочется сказать ей что-то, что-то для нее сделать, как-то помочь, но я не знаю, как и что. Я даже не знаю, как мне ее теперь называть. Она больше не хочет, чтобы ее звали Всегда-Смеется. Но как тогда? Больше-не-Смеется? Да, это имя кажется мне сейчас подходящим.

Начинается движение. Все подплывают ближе, серьезные, скорбные лица собираются вокруг матери с мертвым младенцем на руках. Только теперь я замечаю, что на дне перед Больше-не-Смеется лежит какой-то странный кровавый комок: это, должно быть, послед, плацента. Я даже не заметила, когда она родила его, так я была занята своей отчаянной попыткой спасти ребенку жизнь.

Теперь Больше-не-Смеется кладет своего мертвого ребенка перед собой на дно, прямо рядом с плацентой, с которой он все еще связан пуповиной, ставшей уже совсем тонкой. Потом она запрокидывает голову, закрывает глаза и издает крик, самый пронзительный и горестный, какой я когда-либо слышала.

Все остальные повторяют этот крик, но намного тише, как многоголосое далекое эхо. Она снова кричит, еще громче, еще горестнее, и все снова повторяют ее крик. И снова. И снова. Четвертый крик, похоже, становится сигналом для Плавает-Быстро – и он садится рядом с любимой. Они падают друг другу в объятия, но мать по-прежнему плачет и кричит, а все остальные остаются эхом для ее криков.

Через какое-то время я тоже присоединяюсь к их горю. Это происходит как-то само собой. Так я не только разделяю боль моей подруги, но и могу выразить свою собственную. Почему, ну почему я не смогла спасти ребенка? Почему я не смогла сделать для ребенка моей лучшей подруги то, что сделала для такого самодовольного индюка, как Джон Бреншоу?

А теперь я вместе со всеми остальными должна смотреть, как она, хватаясь, словно утопающая, за своего мужа, пытается выплакать свою боль, но эта боль слишком огромная, чтобы ее можно было выразить в крике.

Все остальные принимают этот крик и возвращают его назад, создают эхо. Снова и снова. Это такое Вместе-Вместе, самое мощное из всех, мощнее всего, что мне случалось видеть. Кажется, наши крики возводят на морском дне храм боли и горя.

Но вот всё заканчивается.

Больше-не-Смеется перестает кричать, потому что выплакала всю боль, растратила все силы. И наступает тишина. Такая глубокая, словно время остановилось. Никто не шевелится. Все словно окаменели и ждут. И вот Больше-не-Смеется и Плавает-Быстро поднимаются. Они поднимают со дна своего мертвого ребенка и медленно отплывают, загребая одними ногами, в сторону находящегося рядом провала.

Мы следуем за ними. У меня мурашки бегут по спине, когда дно подо мной вдруг исчезает и мы выплываем за обрыв в бездонное ничто. Но двое родителей плывут вперед, всё дальше и дальше…

Наконец они останавливаются. Ждут, пока мы все соберемся вокруг. Ныряет-Глубоко и Двенадцать-Жабр несут Белый-Глаз, они выплывают вперед. Она совсем слаба, и жесты, которые даются ей с таким трудом, почти не разобрать, по крайней мере мне. Я лишь понимаю, что она взывает к Великим Родителям. Когда она умолкает, все снова замирают. А потом Больше-не-Смеется и Плавает-Быстро отпускают свою ношу, дают ей уйти в глубину.

На мгновение я начинаю сомневаться, что мертвый ребенок пойдет ко дну. Он казался таким легким, таким невесомым. Но потом я вижу, как он медленно погружается, пока не исчезает в непроглядной темноте под нами.

Мы отправляемся в обратный путь. И только сейчас, в тот самый миг, когда мы поворачиваем назад, до меня доходит, что Шесть-Пальцев до сих пор не вернулся!

Внезапно мне кажется, что бездна сейчас поглотит и меня. Будто уходящая на многие сотни метров пропасть подо мной – и не пропасть вовсе, а пасть гигантского чудовища, которое хочет проглотить меня, утащить в темноту, из которой нет спасения. Вниз в черную бездну, чтобы я составила там компанию мертвому ребенку Больше-не-Смеется.

Шесть-Пальцев не вернулся. А я даже не заметила! Я начинаю лихорадочно барахтаться. Мне вдруг кажется, что если прямо сейчас под моими ногами не окажется дна – я пропала. Это полная чушь, и часть меня это знает. Но есть и другая часть меня, которая ничего не понимает, здесь и сейчас, в этот ужасный день, она только и ждет, когда случится еще какая-нибудь беда.

Шесть-Пальцев не вернулся. Он увел от нас подводные лодки, но мы не знаем, какой ценой. Может быть, вместо нас они настигли его. Может быть. А может, и нет. Может, есть совершенно безобидное объяснение. Может, Маленькое-Пятнышко просто решил вернуться к своим, а Шесть-Пальцев захотел остаться с ним. И правда, что ему делать тут, со мной? С другой стороны: а что ему делать там? По его словам, король приказал бы убить его за измену.

Ясное дело, я не уверена, всё ли, что говорит Шесть-Пальцев, правда. Учитывая то, как мало я знаю о тех тайнах. Я говорю себе, что это всё ничего не значит и что у нас с ним всё равно никогда ничего бы не получилось – это были глупые девчачьи мечты, которые на деле не имеют ко мне никакого отношения. Но сердце неистово стучит, руки дрожат, колени – как пудинг, чем быстрее я плыву, тем больше отстаю.

В конце концов мне приходится остановиться, свернуться калачиком и какое-то время просто повисеть над ужасающей пустотой подо мной. Сколько мертвых субмаринов она проглотила за эти сто лет? Никто не знает.

Перед моим внутренним взором проигрывается фильм: я прошу Шесть-Пальцев отвлечь от нас подводные лодки, и он тут же исчезает. Ситуация была безвыходной! Если бы тогда не появился кит, мы бы уже погибли от очередной торпеды!

Потому что никто из племени не бросил бы Всегда-Смеется в беде, в этом я уверена. Не знаю, что там сделал Шесть-Пальцев, но у него получилось – подлодки исчезли и больше не выпускали торпед. После этого, если бы всё закончилось хорошо, они могли бы развернуться и приплыть назад – но, видимо, не всё закончилось хорошо. Этого я не знаю и, наверное, уже не узнаю никогда.

Я почти уверена, что случилось худшее: Шесть-Пальцев увел от нас подлодки, но сам при этом погиб. Теперь у меня тоже возникает острое желание закричать, и я кричу. Но тихо. Мой крик уходит вниз, в бездну, туда, где теперь спит мертвый ребенок, и бездна поглощает его. Я остаюсь без эха, но это ничего. Я выпрямляюсь и плыву дальше.

Пара субмаринов обернулись на мой крик и ждут меня.

– Вы слишком быстро уплыли, – объясняю я, поравнявшись с ними. – Вы же знаете… – Я показываю свои руки без перепонок – как у вдыхателей воздуха.

Они серьезно кивают, берут меня под руки, и так мы плывем дальше, пока снова не оказываемся на шельфе. Там нас ждут все остальные. Больше-не-Смеется, Белый-Глаз и Плавает-Быстро – в центре группы.

Я не знаю, стоит ли мне сказать про Шесть-Пальцев? Или в этом нет необходимости, всем и так давно понятно, что произошло? И потом, какой смысл дальше ждать его? Но они все смотрят на меня, словно ждут, что я что-то скажу. Но что? И почему я? Потому что я была Хранительницей? Ритуал требует, чтобы я произнесла речь?

Они все смотрят.

– Что такое? – в конце концов спрашиваю я.

Мне отвечает Плавает-Быстро, перед этим обменявшись парой взглядов с остальными.

– Ты лучше всех знаешь людей воздуха, – говорит он. – Скажи, что нам делать, чтобы спастись от них, теперь, когда среди нас нет Серого Всадника.

Я нервно сглатываю. Значит, они заметили, что Шесть-Пальцев не вернулся. И я теперь должна…? Мои мысли путаются от ужаса. Но как я… Я не могу взять на себя такую ответственность… Я ведь тоже не знаю, что делать… Но именно в тот момент, когда я уже собираюсь ответить, что понятия не имею, как нам спастись, – в этот самый момент ко мне приходит идея. И эта идея уже довольно давно болталась у меня в голове, но теперь, когда я достала ее на свет божий, она кажется не такой уж безнадежной. Вернее, это наш единственный шанс.

Однако – и это мне сейчас тоже становится понятно – эта идея еще и довольно безумная. Убедить всех остальных будет очень непросто.

Я оглядываю их, смотрю им в глаза, пока еще полные надежды, которая очень скоро, скорее всего, сменится возмущением. Что, конечно, будет досадно, потому что других идей у меня для них нет. Так что я начинаю медленными, настойчивыми жестами.

– Вот лучшее, что мы сейчас можем сделать, – объясняю я. – Место, где мы были бы в безопасности… это порт большого города, вблизи которого мы только что были, Сиднея.

Конечно, нет никаких шансов, что они запомнят это название или что мне хотя бы удастся объяснить, что это за город.

– То место, где на дне было много труб. Откуда выплывают корабли людей воздуха.

Они не возмущаются, не ругают меня, но смотрят друг на друга вопросительно.

– Мы спросили тебя, как нам не попасться людям воздуха, – наконец подытоживает Плавает- Быстро, – а ты говоришь, нам нужно отправиться туда, где их миллионы?

Я не знаю, действительно ли тот жест, который он использовал для обозначения числа, означает «миллионы», но уверена, что субмарины используют его, чтобы показать огромное количество.

– Вот именно, – соглашаюсь я и снова окидываю их взглядом. – Вот что вам нужно понять: за нами охотится небольшое количество людей воздуха. В то время как большинство из них даже не знают, что идет охота. Там, где живет много людей воздуха, охотники не смогут преследовать нас – не только потому, что они не хотят, чтобы кто-то узнал об охоте, но еще и потому, что тогда их бомбы могут повредить их собственным постройкам и кораблям!

Это не укладывается у них в голове, я это вижу. Они с трудом могут проследить за ходом моих рассуждений, да даже если бы и смогли, их пугает даже мысль о том, чтобы оказаться рядом с таким количеством вдыхателей воздуха. И я их понимаю. Меня и саму эта мысль пугает. Но, как уже было сказано, это наш единственный шанс.

– В порту, – говорю я, – мы найдем много пищи. Там хорошо растут водоросли и много рыбы. Потому что в самом порту рыбу можно ловить только на удочку, а использовать рыболовные тралы нельзя. А водоросли растут, потому что со сточными водами из города постоянно поступают питательные вещества. Нам нужно всего лишь укрыться там, пока не закончится охота. Ну а когда мы найдем укрытие, я смогу выйти на берег и поговорить с людьми воздуха, которые хотят дружить с людьми воды. Это те, кто передал для вас ножи и бусины, которые я принесла. Они помогут нам. А когда они узнают об охоте, они позаботятся о том, чтобы она немедленно прекратилась.

На самом деле у миссис Бреншоу или «Гипъюн Чингу» для этого недостаточно влияния. Но сомнения я лучше оставлю при себе.

Начинается бурное обсуждение. Все говорят без умолку, приводят аргументы, высказываются за мое решение или против него. Разобрать что-либо в мельтешении стольких рук я не могу, поэтому просто жду. Они меня спросили, я ответила – всё остальное меня не касается.

Наконец буря рук утихает, толпа приходит в движение, все расступаются, пока не образуют круг, в центре которого на ложе из водорослей лежит Белый-Глаз. Все смотрят на нее и ждут. Старейшина долго задумчиво смотрит на меня. Затем с трудом понимает руки и провозглашает:

– Мы поступим так, как говорит Посредница.

33

И вот мы отправляемся в путь, нам предстоит своими силами добраться до Сиднея. На этот раз главная проблема, препятствие, замедляющее наше движение, – не я, а раненые. Они продвигаются вперед еще медленнее меня. Тяжелее всего состояние Белый-Глаз. Ее несут два сильных пловца, подхватив под руки. У кого-то пострадала верхняя часть корпуса, и они могут плыть, только двигая ногами, у других, наоборот, раны на ногах, и они гребут одними руками. Маленькую девочку, которая надышалась отравленной водой, несет на закорках ее отец, мальчику с ожогами повязывают под мышками веревку, и его тащит за собой взрослый.

Мы представляем собой весьма жалкое зрелище и, соответственно, продвигаемся вперед очень медленно. На то расстояние, которое Маленькое-Пятнышко преодолел бы за пару ударов плавников, теперь у нас уходят часы. Вся надежда на то, что мы доберемся до порта Сиднея прежде, чем нас обнаружат подводные лодки.

Наверное, это всё-таки была плохая идея. Но об этом я молчу, всё равно идей получше у меня нет. По пути ко мне подплывает Полоска-на-Животе.

– Ты этого не знала, да? – спрашивает она.

– Не знала? – переспрашиваю я. – Не знала чего?

– Сколько детей рождается без дыхания.

Я смотрю на нее с недоумением.

– В каком смысле? Их что, много?

Она кивает.

– Говорят, каждый второй. – Она улыбается улыбкой, полной боли. – Мне повезло. Только у одного моего ребенка не было дыхания, у двух других было.

Я потрясена. Половина новорожденных погибает, потому что рождается с недоразвитыми жабрами?

– Этого я действительно не знала, – признаюсь я.

Получается, работая в своей лаборатории над созданием субмаринов, профессор Ён Мо Ким допустил существенные ошибки. Впрочем, результаты его эксперимента и так кажутся чудом. Он работал практически в одиночку, вынужден был всё делать с оглядкой, лишь бы никто ничего не заподозрил. К тому же он был довольно безумный чувак, этот «Великий Отец», с его манией величия и идеей создания человеческого вида, который населит морское дно.

Я украдкой смотрю на Полоску-на-Животе и не могу поверить ее словам. Она едва ли старше меня, но произвела на свет уже троих детей! И один из них умер у нее на руках. Но, несмотря на это, она выглядит такой веселой и беззаботной, кажется, ей всё так легко дается.

А я, ничего подобного еще не пережившая, так часто бываю недовольна жизнью. Рядом с ней я чувствую себя глупой. И неблагодарной.

– А Всегда-Смеется теперь действительно зовут Больше-не-Смеется? – растерянно спрашиваю я ее. – Или как это теперь должно быть?

Она пожимает плечами.

– Пока да. Но когда-нибудь она снова сможет смеяться, и тогда получит новое имя.

– Ты тоже когда-нибудь получала новое имя?

Она смеется.

– Нет, меня всю жизнь так зовут. – Она смотрит на меня, проводит рукой по покрытой волосами полосе, которая проходит через ее живот от пупка почти до нижнего ребра. – Это имя напрашивается само собой. Я же говорю, мне просто везет.

После этого она оставляет меня и бросается в погоню за своим сыном, который опять начал озорничать и докучать окружающим. А я остаюсь наедине со своими мыслями.

Вскоре после этого мы впервые устраиваем привал. В этот день нам еще не раз приходится останавливаться. И всякий раз охотники отправляются за рыбой. Если им не повезет, мы будем есть одни водоросли.

Иногда мы ведем себя как в начале, когда я только появилась в племени: мы едим и разговариваем, дети играют, взрослым то и дело приходится делать им замечания, жизнь кажется легкой и радостной. Но даже в эти моменты я больше не могу смотреть на субмаринов теми же глазами, что и раньше.

Я наблюдаю, как охотник, поймавший рыбу, разделывает ее и раздает остальным. Он делает это ножом, который подарила ему я, или же он сам смастерил этот нож из ржавого куска железа, бывшей консервной банки или куска обшивки затонувшего корабля. И я думаю о том, что субмарины всегда будут зависеть от помощи людей воздуха даже в таких простых вещах, как разделывание рыбы. Потому что изготавливать металлические предметы сами они не смогут никогда: для этого нужен огонь, а откуда ему взяться под водой? Единственный вариант – подводные вулканы, но усмирить их и подчинить себе пока не удалось даже инженерам на суше.

На какую жизнь обрек свои творения Ён Мо Ким? Ему удалось совершить чудо генной инженерии, но с заселением морского дна он явно просчитался. Вот какие мысли занимают меня, пока мы плывем на запад. Я бы и рада была избавиться от них, но не могу.

Вечером нам везет, мы находим место, пригодное для стоянки. Все вымотаны, даже Послушный-Послушный, и мы сразу ложимся спать, хотя еще не совсем стемнело. Я засыпаю прежде, чем успеваю толком улечься, моя последняя мысль – надежда, что ночью нас не разбудят подводные лодки и взрывы.

И мои надежды оправдываются. Подлодка не приплывает, нигде ничего не гремит. И все же, когда я просыпаюсь, вокруг меня царит беспокойство.

– Что случилось? – сонно спрашиваю я.

– Ночью умерла Белый-Глаз, – отвечает мне кто-то.

У меня внутри всё сжимается. Да, конечно, ей было много лет, и она получила тяжелые ожоги, но всё же… Еще одна смерть. Мне начинает казаться, что нас преследует злой рок.

Мы все собираемся вокруг лагеря, который мы накануне разбили специально для нее, потому что она из-за своих ран не могла спать со всеми остальными. Мертвой она кажется меньше, чем была. Ее глаза закрыты, похоже, она умерла не мучаясь. На лице застыло спокойствие, оно даже излучает какую-то уверенность.

Кто-то задает тон, низкий, скорбный звук, к которому один за другим присоединяются все остальные. На этот раз нет никого, кому нужно было бы прокричать свою боль, племя ограничивается печальным Вместе-Вместе.

Я тоже звучу вместе со всеми, моя скорбь по Белый-Глаз проливается слезами. Я вспоминаю, как она расспрашивала меня, нравится ли мне в ее племени, как она говорила мне, что мне здесь рады. Вспоминаю ее благословение перед тем, как мы с Плавает-Вместе отправились к Серым Всадникам, и от этих мыслей в моем голосе звучит еще больше скорби.

Странным образом горевание по Белый-Глаз пробуждает во мне мысли о Шесть-Пальцев. Я вспоминаю наши поцелуи, такие горячие, что мне казалось, наши два тела сливаются в одно. По крайней мере на один сладкий миг. Но потом он возвел между нами стену, и я так и не смогла понять почему, а он не потрудился мне объяснить.

А теперь его нет, возможно, он мертв. Я пою для Белый-Глаз, но горюю по Шесть-Пальцев. По нему и по тому, что могло бы случиться между нами.

Но вот Вместе-Вместе заканчивается полной спокойствия тишиной.

Какое-то время никто не шевелится, но потом круг наполняется движением. Все ведут себя так, словно точно знают, что теперь надлежит делать.

Но прежде чем я успеваю кого-нибудь спросить, рядом со мной оказывается Больше-не-Смеется и заключает меня в объятья, долгие и крепкие. Я так обескуражена, что в первый миг даже никак не реагирую. А потом тоже обнимаю ее.

Без живота она ощущается по-другому. Но я бы всё равно узнала ее, даже если бы вокруг была непроглядная ночь. Ее появление удивляет меня. С того момента, как вчера умер ее ребенок, мы не сказали друг другу ни слова. А когда я видела ее издали, она выглядела глубоко погруженной в себя.

Она отпускает меня и объясняет:

– Я ведь еще не поблагодарила тебя за то, что ты пыталась спасти моего сына.

Я нервно сглатываю.

– Мне так жаль, что…

Мои руки вздрагивают, потому что я мучительно всхлипываю. Значит, мы по-прежнему подруги! Я не потеряла ее, несмотря ни на что! Больше-не-Смеется берет мои руки и целует их, а потом говорит:

– Ты попыталась. Всё остальное было не в твоей власти.

Мне кажется, я снова чувствую в своих руках крошечное, хрупкое тельце младенца.

– Да, – соглашаюсь я. Она смотрит на меня вопросительно.

– А если бы он начал дышать воздухом, ты бы унесла его наверх? На сушу?

Я киваю.

– Ты бы отдала его кому-нибудь на воспитание, да? – продолжает спрашивать Больше-не-Смеется. – Он бы вырос среди людей воздуха, а я смогла бы время от времени приплывать и смотреть, как он растет?

– Да. – Я не говорю ей, как трудно было бы всё это организовать. Да это уже и не важно. Похоже, мысль о том, как ее ребенок рос бы на суше, странным образом утешает Больше-не-Смеется, а это единственное, что сейчас имеет значение.

– Как жаль, что не вышло хотя бы так, – говорит она.

Я киваю.

– Ужасно жаль.

– Он был такой красивый. – Она улыбается и грустно, и мечтательно одновременно. – Такой красивый малыш. Правда же?

Я киваю, хотя на самом деле я толком и не успела его рассмотреть. Мои губы касались его дольше, чем мой взгляд. Больше-не-Смеется еще раз коротко обнимает меня, а потом говорит:

– Я просто хотела сказать тебе это. Сказать, что я очень благодарна тебе за всё. И за то, что ты была моей Хранительницей.

Я не знаю, что мне на это ответить. Я растерянно киваю в сторону остальных, что-то оживленно обсуждающих, и спрашиваю:

– И что будет теперь?

Больше-не-Смеется пожимает плечами.

– Ну, что обычно бывает в таких случаях. Белый-Глаз мертва, значит, нам нужен кто-то, за кем мы теперь будем следовать. Ну а потом нам, конечно же, придется вернуться, чтобы похоронить Белый-Глаз.

Я не верю своим глазам.

– Вернуться?

– Ну да, наверно. Мы же не знаем, где еще мы найдем такое глубокое место.

Так мы и поступаем. Сначала всё племя собирается вместе, чтобы решить, кто займет место Белый-Глаз. Самый старший в племени теперь Умелый-Плетельщик, но он сразу же отказывается, уверяя, что не подходит для этой роли. Если он в чем и понимает, так это в том, как плести сети, именно этим он и намерен заниматься до конца дней и ничем более.

Я внимательно слежу за происходящим. Очевидно, что Умелый-Плетельщик вправе отказаться от предложенной должности, но теперь его обязанность – предложить другую кандидатуру. Он рекомендует Одна-Нога. Одна-Нога – мужчина из племени Негнущаяся-Коленка, и я с ним пока особо не пересекалась. У него такие редкие седые волосы, что кажется, что их вовсе нет. Насколько мне известно, свое имя он получил после того, как потерял часть правой ноги из-за нападения акулы. Что ему всё равно не мешает плавать куда быстрее меня.

Предложение Умелого-Плетельщика все встречают кивками одобрения, и тут же поднимаются первые руки, чтобы сказать «Да». Я замечаю, что это не все руки, но их явно достаточно, и вот уже Умелый-Плетельщик подплывает к Одна-Нога и провозглашает:

– Отныне мы хотим следовать за тобой.

Затем он склоняет голову, а Одна-Нога опускает на нее ладонь в знак благословения. Похоже, этим жестом он принимает свое избрание, потому что вслед за Умелым-Плетельщиком к нему выстраивается всё племя. Все, все подплывают к нему, а он всех благословляет. И детей тоже. А в конце и меня, подплывшую к нему последней.

– То, что ты в нашем племени, большая честь для нас, Посредница, – заявляет он, убрав руку с моей головы. – Мы отправимся дальше, к городу людей воздуха, как ты предложила и как решила Белый-Глаз. Но сначала нам, конечно же, нужно отнести ее обратно на глубину и похоронить.

Значит, всё-таки возвращаемся. Я делаю глубокий вдох и замечаю:

– Это очень опасно. Подводные лодки могут вернуться.

По лицу нового вождя пробегает тень. Похоже, его рассердило, что я решилась возразить ему.

– Мне это известно, – отвечает он решительными, не терпящими возражений жестами. – Но того требуют правила, оставленные нам Великими Родителями. Они охранят нас.

Я знаю, что Великие Родители уже сто лет как умерли, и в это, конечно, не верю, но он вряд ли захочет меня слушать. И потом, мне самой противна мысль просто оставить Белый-Глаз лежать здесь. Поэтому я покорно киваю. Нам ничего не остается, кроме как вернуться назад к пропасти, от которой мы уплыли вчера.

И вот Длинная-Женщина и Двенадцать-Жабр снова несут Белый-Глаз, только теперь это не живой человек, который хотя бы немного подстраивается под их движения, а мертвое тело, окоченевшее, как выброшенная на берег коряга. На возвращение у нас уходит весь остаток дня. Уже в сумерках мы предаем Белый-Глаз глубине, после того, как Одна-Нога совершил над ней все необходимые молитвы, с большим рвением, как мне кажется. Он из тех, для кого вечное присутствие Великих Родителей – нерушимый факт, а не просто легенда.

После мы встаем лагерем на краю пропасти. В том самом месте, где накануне Больше-не-Смеется произвела на свет своего ребенка. Другие беременные переживают, что это может принести несчастье, но уже слишком темно, чтобы искать новое место для стоянки, так что им приходится смириться. Я тоже ложусь спать с предчувствием приближающейся беды и сплю в эту ночь плохо. Мне снится Шесть-Пальцев, уворачивающийся от торпед на своем ките. Но, похоже, Великие Родители и правда хранят нас, потому что на следующее утро мы мирно просыпаемся, и все живы. Охотники на заре отправились за добычей и возвращаются с двумя огромными рыбинами, которыми мы как следует наедаемся, прежде чем заново начать наш долгий путь в Сидней.

34

Мы все плывем вперед, вереница усталых, изможденных существ. Мы останавливаемся на ночлег в местах, которые раньше не привиделись бы нам и в страшном сне. Мы едим, что найдем, но находим мы всё меньше. И спим мы как получится. Получается всё чаще плохо – по ночам мы то и дело слышим далекий гул моторов, и мы не знаем, что это: подводные лодки или обычные корабли, идущие в Сидней. Иногда мы слышим и очень далекое громыхание, слишком далекое, чтобы представлять для нас опасность, но достаточно близкое, чтобы начать беспокоиться.

Так проходят дни, и в какой-то момент я перестаю их считать. Вместо этого я всё чаще всплываю на поверхность, чтобы удостовериться, что мы плывем в нужном направлении и приближаемся к Сиднею. Мы приближаемся, но ужасающе медленно. Я уже могу различить очертания небоскребов на горизонте, издалека они делают город похожим на гигантский стеклянный муравейник. Я вижу садящиеся и взлетающие самолеты, и однажды, всплыв на поверхность поздно вечером, почти ночью, я вижу на облаках светящееся отражение города. На том месте, где до народных восстаний стоял знаменитый оперный театр, мерцает огромный купол. Потом нам встречается первый трубопровод, старая труба из серого, толстого металла, практически полностью заросшая мидиями. Субмарины удивляются: как много металла!

– Разве же это много! – говорю им я, но они не верят.

Для них металл – магический материал, величайшая ценность из всех. Но чем ближе мы подплываем к портовой зоне, тем больше труб, подводных кабелей и каких-то неуклюжих агрегатов оказывается на нашем пути: измерительные станции, трансформаторы и тому подобное. В некоторых местах морское дно похоже на заводской цех, который почему-то оказался под водой.

Но вот мы и в порту. Вход в сиднейский порт ограничивается с двух сторон двумя мысами, один на севере, другой на юге. В качестве цели я выбрала правый мыс, потому что на его окончании я обнаружила отель, огромный, дорогой на вид комплекс высоко над обрывистым берегом, – здесь, как мне кажется, наши преследователи не отважатся кидать в нас бомбы. Если мы встанем лагерем под этим отелем, мы будем в безопасности.

Но когда мы добираемся до него, я обнаруживаю, что я ошиблась по поводу еды. Когда я рассказывала субмаринам о порте, я представляла себе гавань Сихэвэна, где полно рыбы, а водоросли растут так буйно, что каждые три месяца специальный корабль тратит целый день на то, чтобы почистить акваторию.

Но здесь, в Сиднее, в порту и окрестностях, дно совершенно голое. Пучки кабелей и труб, выходящие из порта и устремляющиеся во все стороны, похожи на толстых червей, но это единственное, что напоминает о животном мире. Нет ни рыб, ни водорослей. На дне пусто, только глина и камень. Нет даже пещер, где можно было бы спрятаться, в лучшем случае отвесные скалы, которые могут прикрыть спину. И вода мутная, с таким привкусом, словно в нее намешали мыла и цемента.

– Мы не можем остаться здесь, – констатирует Одна-Нога с такой кислой миной, словно во всём этом виновата я.

– Я не понимаю, – отвечаю я. – Там, откуда я пришла, в порту всё выглядит совсем иначе.

– Возможно, но нам это сейчас ничем не поможет, – возражает он, и, конечно же, он совершенно прав, но меня ужасно злит осуждение, которое сквозит в его жестах.

– Дайте мне день, – требую я. – Я выйду на берег и посмотрю, что я смогу сделать.

Он приподнимает узкие брови.

– И что бы это могло быть, хотел бы я знать?

– Может быть, мне удастся остановить преследования, – отвечаю я. – Убийства.

Его руки замирают в нерешительности.

– И как же ты предполагаешь этого добиться? Что ты сделаешь, оказавшись на суше? – Мне кажется, его ужасает сама мысль о том, что можно выйти из воды и отправиться на берег.

– Я выйду на берег и… – Я останавливаюсь, прикидывая, как бы ему объяснить, что я собираюсь сделать. Я же и сама этого точно не знаю. Я знаю только, что позвоню миссис Бреншоу. Ну а дальше как пойдет. Или не пойдет.

– Не знаю, как вам это объяснить, – в конце концов заявляю я. – Просто дайте мне день.

Лицо субмарина приобретает непроницаемое выражение.

– Нет. – Он кивает на голые скалы вокруг нас. – Здесь мы не сможем встать лагерем.

– Ну тогда хотя бы сегодняшний вечер, – прошу я.

– Даже столько мы не можем ждать. Мы же не сможем искать лагерь в темноте. – Он качает головой. – Я думаю, ты ошибаешься, Посредница. Люди воздуха не станут нам помогать. Должна же быть причина, почему Великий Отец наказал нам скрываться от них.

– Некоторые люди воздуха уже очень давно знают о существовании людей воды, – возражаю я, возможно, более резко, чем следовало бы. – Они постоянно давали вам лекарства, ножи…

– Мне пока что никто ножа не давал, – перебивает меня Одна-Нога.

Я делаю глубокий вдох, стараюсь не заводиться, но это мне не очень удается, мои жабры уже яростно трепещут.

– Сейчас я в любом случае отправляюсь на сушу, – заявляю я. – И в любом случае пройдет какое-то время, прежде чем я вернусь. Если, когда я вернусь, вас здесь не окажется, я уже не смогу вам помочь, вне зависимости от того, чего мне удастся добиться. – Я останавливаюсь. Не хочу, чтобы это выглядело как шантаж. Я просто хочу объяснить, что к чему, – ну, по крайней мере, настолько, насколько знаю сама.

Одна-Нога погружается в раздумья. Он против моей идеи, это очевидно. Скорее всего, лишь уважение к Белый-Глаз мешает ему прямо сейчас дать команду собираться и плыть дальше. В конце концов он недовольно кивает.

– Ну хорошо. Делай то, что считаешь нужным. А мы будем делать то, что считаем нужным мы. Всё остальное – в руках Великих Родителей.

Про Великих Родителей я уже слышать не могу! Но всё же киваю и говорю:

– Хорошо. Так и поступим.

На всяких случай я прощаюсь со всеми, кто мне дорог.

– Мы тебя дождемся, – обещает мне Плавает-Быстро.

Больше-не-Смеется обнимает и целует меня, а потом говорит:

– Больше всего я хотела бы пойти с тобой. – Ее жесты выглядят так, будто ей кажется, что на берегу она увидит своего малыша.

А Полоска-на-Животе с присущей ей беззаботностью желает мне удачи и приятного времяпрепровождения.

Потом я раздуваю грудную клетку, наполняю ее воздухом, который добываю из воды, и стремительно всплываю.

Испытываю ли я удовольствие? Передо мной Сидней. Это свободная зона. То, что ждет меня там, скорее всего, будет для меня таким же непривычным, как и для субмаринов.

35

Я выныриваю. Когда моя голова поднимается над поверхностью, я сливаю воду из легких и вдыхаю воздух. Разумеется, он пахнет морем. Но еще я чувствую в нем запахи кухни, аромат жаркого, долетающий до меня из гостиничного комплекса. От этого запаха у меня текут слюнки. Я вдруг осознаю, какая я голодная – как безумно мне хочется чего-то не сырого! Такие мысли кажутся мне предательством, но что я могу поделать? Мой живот урчит, хочу я этого или нет.

Я озираюсь, не вылезая из воды. Прежде я всё это видела лишь издали. Отель – это сияющий белизной комплекс зданий с сотнями балконов, выходящих на море, на каждом балконе стоит огненно-красный круглый зонтик от солнца. Это и правда последняя постройка на мысе, самый внешний корпус отеля почти до самого верха скрыт непролазными зелеными насаждениями: деревья, пальмы, кустарники, которые подходят прямо к воде. Другими словами, просто идеальное место, чтобы незаметно выйти на сушу. Что я и делаю. Я не торопясь подплываю к кустам, нижние ветки которых разъела соленая вода, накрывающая их во время приливов. Но есть пара мест, где ветки всё же переплетаются довольно плотно. Вот за одну из этих веток я и хватаюсь, чтобы вылезти из воды.

И снова мне приходится сначала привыкать к своему весу. Перемещаясь на трясущихся ногах, я нахожу, куда можно сесть, – на упавшее дерево. Никого не слышно. И не видно, это и так понятно. Меня окружают кусты с неприметными желтыми цветочками. Плющ обвивает всё вокруг, будто пытается придушить хилые деревца. На земле лежат гнилые плоды, распознать которые я не могу. Это, наверное, и есть те самые мини-джунгли, про которые я читала. Идея проста: взять кусок земли, посадить пару деревьев, пару кустов и оставить всё это расти само по себе, на годы, даже на десятки лет. Чем дольше мини-джунгли предоставлены сами себе, тем непролазнее они становятся и тем они ценнее.

Эти выглядят достаточно ценными. Тем лучше. Так я могу рассчитывать, что мне никто не помешает. Я снимаю рюкзак, достаю планшет и включаю его. Может быть, говорю я себе, пока он загружается, сейчас всё получится очень быстро: я расскажу о происходящем миссис Бреншоу, а она и «Гипъюн Чингу» обо всём позаботятся.

Экран планшета загорается. На нем появляется надпись, которую я раньше никогда не видела:

Область возникновения помех. Пожалуйста, поменяйте свое местоположение. Отойдите как минимум на 200 метров в указанном направлении.

Стрелочка под надписью указывает в сторону города. Над значком сети появился значок в виде молнии, символ помех.

Я пробую потрясти планшет, но это, конечно, ничего не меняет. Что это значит? Может, сиднейская сеть не признаёт мой планшет? Этого не может быть, Сеть по всему миру работает одинаково. Любой планшет должен работать в любом месте, таково правило.

Но тут я вспоминаю, что нахожусь на территории порта. Возможно, вблизи выхода из гавани стоит мощный передатчик, который создает помехи. А здесь, в мини-джунглях, до меня этого просто никто не замечал.

Чтобы пройти необходимые двести метров в заданном направлении, мне придется покинуть заросли. А я трушу. Сидней – свободная зона. А свободная зона – это тоже своего рода джунгли, просто очень большие. Когда я была совсем маленькой, мы с тетей Милдред какое-то время жили в Мельбурне. Это тоже свободная зона, и мои воспоминания о том времени омрачены ощущением постоянной угрозы. У меня всё еще стоят перед глазами машины и роботы, грузовые дроны, снующие высоко над улицами, попрошайки и сумасшедшие на каждом углу. Гигантские бронированные полицейские машины с громкими сиренами. Всюду безумно раскрашенные стены, экраны с рекламой, либо невыносимо мигающие, либо разбитые и темные. В доме, где мы жили, постоянно стоял ор, никто не соблюдал часы пользования стиральными и сушильными машинами в подвале. Мы ютились в крошечной, вонючей комнатушке. Соседи сверху держали за окнами кур в клетках, и весь куриный помет, конечно же, валился прямо нам на подоконник. В приоткрытую дверь квартиры напротив можно было увидеть мужчину, который постоянно сидел в майке и курил перед никогда не замолкающим теликом. День и ночь, словно он вообще не спал.

Но лучше всего был школьный автобус. Он был большой, современный, с кондиционером и автопилотом. На борту не было водителя, только учительница. В школу он никого не отвозил. Он сам и был школой. Я садилась в него – у нас он проезжал каждый день в 37 тиков, это было мое время, я его до сих пор помню, – получала планшет и начинала учиться. А автобус в это время медленно катил по городу, мило человеческих муравейников или роскошных вилл, по промзонам и стройкам. Дети постоянно входили и выходили, и так менялись группы, вместе с которыми я училась.

Я выныриваю из воспоминаний и снова смотрю на надпись.

Область возникновения помех. Пожалуйста, поменяйте свое местоположение. Отойдите как минимум на 200 метров в указанном направлении.

Ну ладно. Стремно, конечно, но это меня не остановит. Я достаю из рюкзака платье, которое я, тщательно сложив, на всякий случай взяла с собой. Оно из парасинта, это значит, что достаточно его сильно встряхнуть, и вот оно уже сухое и разглаженное. Я снова надеваю трусики от бикини, потому что набедренная повязка в цветах Серых Всадников – насквозь мокрая. Вешаю ее на сук, пусть ждет моего возвращения. Надеваю платье и начинаю продираться сквозь кусты на свободу.

В том, что я выхожу в свободную зону, есть свои плюсы: девушка в тончайшем платье, босая и с мокрыми волосами, в которые вплетены бусины и ракушки, здесь никого не удивит. Выбраться из мини-джунглей оказывается не так-то просто. Я постоянно цепляюсь платьем за ветки – какое счастье, что парасинт такой прочный материал! А колючки оставляют на моих голых руках царапины. Я, правда, почти их не чувствую: кожа будто набухла, стала плотнее, почти как рыбья чешуя. Вряд ли за такую короткую вылазку на сушу она станет прежней.

Наконец в зарослях появляется просвет. Между деревьями проступают очертания гостиницы, но тут передо мной вырастает высокий забор. Я в замешательстве рассматриваю столбы, увитые одеревенелым плющом и буйной зеленью. Смогу ли я перелезть его? Я задираю платье, хватаюсь за одну из поперечных перекладин, ставлю ногу на другую – и тут забор рассыпается на бесчисленные осколки какого-то странного пластика!

Тем лучше. Я проделываю дыру такого размера, чтобы можно было в нее пролезть. Теперь мне остается протиснуться между двумя тесно посаженными кустами, и вот я на свободе, стою на пешеходной дорожке, огибающей отель. Ноздрей снова касается запах жареного мяса!

Меня кто-нибудь видел? На некотором расстоянии от меня, ближе к океану, я вижу толстую женщину, выгуливающую на поводке пингвина. Она склонила голову набок и, видимо, разговаривает с кем-то по коммуникационному импланту, поблескивающему у нее за ухом. Не похоже, чтобы она меня заметила.

Меня, конечно, запросто могли зафиксировать какие-нибудь охранные системы. Такие приборы могут быть такими крошечными, что их и не разглядишь. С другой стороны, ну зафиксировали, и что с того? Я иду по дорожке и обхожу здание гостиницы, удаляясь от моря. Здесь тропинка превращается в широченный променад, с которого открывается прекрасный вид на весь порт, Оушн Доум, небоскребы Сиднея и тому подобное. Перед террасой почти безлюдного кафе, заставленной белыми столиками и красными зонтиками, стоят белые пластиковые скамейки с видом на порт. Я сажусь на самую дальнюю и удивляюсь, для чего в настиле на земле – тоже белом – столько дырок. Наверное, чтобы стекала вода, если променад по какой-то причине затопит, предполагаю я.

Как бы то ни было, я точно отошла от джунглей дальше чем на 200 метров. Я снова достаю планшет из рюкзака, включаю его, напряженно жду, и… я в сети. Ну наконец-то!

Я тут же звоню миссис Бреншоу. Соединение установлено, но экран остается темным. Я слышу только ее голос, который произносит:

– Алло?

– Добрый день, – отвечаю я и откашливаюсь, потому что совершенно отвыкла разговаривать голосом. – Это Саха. Саха Лидс.

– Саха! – радостно кричит она. – Погоди. Я за рулем. Одну секунду…

Слышно шуршание колес, потом тихое гудение электромотора затихает (почему-то по телефону его всегда слышно сильнее, чем когда сидишь в машине). Экран загорается, на нем появляется лицо миссис Бреншоу. Как и многие женщины азиатского происхождения, она выглядит сильно моложе своих лет. Ее кожа похожа на тонкий фарфор.

– Саха, – повторяет она. – Как здорово, что ты позвонила. Твоя тетя рассказала мне, что ты выходила с ней на связь, но это было уже довольно давно. Ты же в курсе, что школа давно началась?

– Да, – отвечаю я. – Но это сейчас наименьшая из моих проблем. Послушайте, мне нужна ваша помощь.

Ее изящные брови настороженно поднимаются.

– Что случилось?

– Кто-то открыл охоту на субмаринов по всему Восточному побережью.

И я рассказываю ей всё. От нападения на исследовательскую станцию до атак подводных лодок, ядовитых гранат и морских мин. О субмаринах, которые вместе со мной приплыли в Сидней и теперь не знают, куда им податься.

– Это ужасно, – произносит миссис Бреншоу, дослушав мой рассказ. – Про ситуацию со станцией я в курсе, конечно, она же принадлежала «Тоути Индастрис». Но нам сказали, что причины катастрофы всё еще расследуются.

С тех пор, как Джеймс Тоути сидит в тюрьме и ждет суда, его компанией временно управляет мистер Бреншоу. Ничего удивительного, что она знает о станции. Странно, что больше ей ничего не известно.

– Это расследование, кто его ведет? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

– Ну, морская полиция, кто же еще?

– И они не в курсе, что в океане, можно сказать, идет война? – Я чувствую, что начинаю выходить из себя.

Миссис Бреншоу вздыхает.

– Мы не знаем, до какой степени полиция находится под влиянием охотников. Единственное, что я могу утверждать с уверенностью, это что «Тоути Индастрис» не имеет отношения к атакам. Но есть ведь и другие концерны, активно работающие под водой и тайно связанные с охотниками. Мы уже обратили внимание, что что-то происходит, но понятия не имели что. Люди внезапно переставали отвечать на звонки и письма, отменялись важные встречи, усиливались меры безопасности…

– Вы можете сделать так, чтобы нападения прекратились? – нетерпеливо спрашиваю я.

– Я сделаю всё, что в моих силах, – отвечает она, но по тому, как это звучит, становится ясно, что в ее силах немногое. – Для начала позвоню мужу. К сожалению, это всё не так просто. Это ведь не запрещенные меры. Если, к примеру, на сотрудников подводных шахт нападают акулы, с ними поступают точно так же.

– Мы с вами сейчас не об акулах говорим, – возражаю я. – Мы говорим о людях. О людях воды.

– Саха, ну я же прекрасно всё понимаю, – отвечает она, видимо, испугавшись моего напора. И тут же улыбается: – Люди воды. Как красиво звучит!

Я начинаю терять терпение.

– Миссис Бреншоу, я нахожусь в сиднейском порту с племенем субмаринов, и мы не знаем, что нам делать дальше. В открытом море на нас могут напасть охотники. В порту мы не можем найти укрытия и, что хуже, пищи – акватория порта вычищена, как бассейн, я не видела ни одной рыбы!

Она кивает.

– Да, в Сиднее однажды очень разрослись водоросли, была настоящая эпидемия, где-то десять… да нет, уже пятнадцать лет назад… не важно, в общем, тогда от ядовитых выделений погибло много людей, и с тех пор акваторию порта полностью вычищают. Потому и рыб там нет – им нечего есть.

– Да, очень может быть, миссис Бреншоу, мне это сейчас, если честно, не очень интересно, – дерзко заявляю я. На деле мне хочется схватить ее сквозь экран и как следует потрясти. – Меня интересует одно: как я могу помочь людям. Вообще-то именно это я вам и обещала: помогать им. И когда я давала вам это обещание, я думала, что вы будете помогать мне, вы и «Гипъюн Чингу»!

Кажется, я наконец нащупала кнопку, которая выключает у нее режим болтовни.

– Да, да, конечно, – торопливо заверяет она. – Я что-нибудь придумаю. Я сейчас доеду до дома, позвоню нескольким людям и отзвонюсь тебе. Через час – самое позднее. Мы можем так сделать?

– Хорошо, – говорю я. А что мне остается? Один час я смогу здесь просидеть.

Она отключается. Я кладу планшет возле себя на солнце, немножко подзарядиться ему не помешает.

Тут рядом со мной возникает женщина. Она засовывает палку в одну из дырок, над назначением которых я только что ломала голову. Палка с тихим хрустом раскрывается и превращается в красный зонтик с полукруглым столиком, крепящимся к его ножке. Женщина достает планшет и, не переставая жевать жвачку, спрашивает:

– Готовы заказать?

36

Я смотрю на нее, совершенно сбитая с толку ее внезапным появлением, и поначалу вообще не могу понять, что происходит.

– Лавочки снаружи тоже относятся к кафе, – объясняет женщина обводя резким жестом и кафе, и лавочки. Она молодая, может, чуть старше меня. У нее смешной курносый нос, непривычно крупные веснушки и коротко стриженные волосы, каштановые и русые, пятнами. – Весь променад. Это всё территория отеля. – В ее голосе скука, похоже, ей приходится объяснять это по сто раз на дню.

– А, понятно, – произношу я. Иными словами: если я хочу здесь остаться, мне придется что-то заказать. А я хочу остаться. Здесь мой планшет видит сеть, и мне не хотелось бы снова оказаться в «зоне помех», когда мне перезвонит миссис Бреншоу.

– Я вас слушаю, – не отстает она, держа планшет наготове.

Позади нее что-то шевелится, что-то длинное, темное, изящное, и вдруг я понимаю, что это: это хвост! Обезьяний, как у гиббона, насколько я могу судить. Она генетически модифицирована! Как я. Только по-другому. Почему-то это открытие внезапно вызывает у меня симпатию. И она вдруг впервые улыбается мне и спрашивает:

– В первый раз в Сиднее?

– Да, – признаюсь я. Мне в голову приходит мысль. Она возникает из глубин подсознания, и противостоять ей невозможно. – У вас есть манговый лимонад?

– Ну конечно, – отвечает она.

– Тогда мне его, пожалуйста. – Одна мысль о лимонаде заставляет меня трепетать.

– Один лимонад, – вводит она на планшете. – Что-нибудь еще? Может, вы хотите поесть?

Я раздумываю. Если честно, я очень голодная.

– Можно я подумаю?

– Конечно, – говорит она. – Сейчас принесу манговый лимонад.

И она уходит. Я смотрю ей вслед. У нее шустрая, легкая походка, а хвост весело покачивается при каждом шаге, словно помогая ей держать равновесие. И всё же я не понимаю, о чем вообще думали ее родители.

До меня снова долетает мясной аромат, и от него начинает бурчать в животе. Я беру в руки планшет и открываю локальные документы, то есть те документы, которые можно открыть, только находясь в определенном месте. Если здесь это работает как в Сихэвене, то… Ага, работает. Вот меню. Мысль о том, что хоть что-то здесь устроено привычным мне образом, успокаивает. Листаю меню. На картинках всё выглядит очень заманчиво. В меню есть всё, чего душа пожелает, от бургеров до китайской, тайской, арабской и французской кухни. Есть даже жаренные кузнечики – и кто только такое ест?

А вот цены выглядят куда менее привлекательно. Простой бургер с картошкой фри стоит 3300 сиднейских долларов! Я, правда, понятия не имею, сколько это. Ищу, как перевести цены в кроны, по всей видимости, в локальных документах это не происходит автоматически. Но прежде чем я нахожу эту функцию – последние шесть лет я не выезжала из Сихэвэна и она была мне не нужна, – я уже вижу, как ко мне приближается мой манговый лимонад.

Ладно, тогда я не буду ничего есть. Во-первых, из солидарности с субмаринами, которые ждут меня внизу и тоже голодны. А во-вторых, потому что, хоть перед моим отплытием миссис Бреншоу и перевела мне денег на непредвиденные расходы, я не знаю, надолго ли их хватит в такой зоне, как Сидней. Может быть, мне еще понадобятся деньги, чтобы самостоятельно купить еды для субмаринов.

Официантка в одной руке несет поднос с манговым лимонадом, ярко-оранжевым и искрящимся, в другой – свой планшет. Хвостом она обвивает тряпку цвета морской волны и быстро протирает столик, прежде чем поставить на передо мной бокал.

– Снаружи мы просим рассчитываться сразу же, – говорит она. – С вас девятьсот долларов.

Я с волнением протягиваю ей планшет, она дотрагивается до него своим, и вот я вижу: в пересчете получилось больше четырех крон. Круто. За эти деньги в Сихэвэне можно купить бутылок десять. Я покорно нажимаю на «ОК», чтобы подтвердить платеж.

– И? – спрашивает она. – Выбрали что-нибудь из еды?

– Всё-таки нет, спасибо, – отвечаю я с растерянной улыбкой.

– Без проблем. Хорошо вам провести время в Сиднее. – С этими словами она удаляется.

Хорошо провести время? Судя по всему, этот стакан лимонада будет единственным удовольствием, на которое я могу здесь рассчитывать. Я возвращаю планшет на солнце, протягиваю руку за прохладным, запотевшим бокалом и наслаждаюсь первым глотком. Божественно! Я откидываюсь назад. Так, значит, это Сидней. Его виды, конечно же, всем знакомы по фото, но сидеть здесь и видеть это всё своими глазами – совсем другое дело. Небоскребы, один безумнее другого: этот стоит под таким наклоном, что, кажется, вот-вот упадет и похоронит под собой весь район, в другом огромная дыра, он похож на гигантскую букву «О», а вон тот сверкает тысячей граней, как огромный алмаз, и так далее, и так далее. Многие здания соединены друг с другом мостами на высоте не меньше ста метров.

Я замечаю, что всюду снуют вертолеты. И дроны, конечно, тоже – издалека они похожи на тучу насекомых, вьющихся над городом. И вообще, всё постоянно движется, машины едут, мерцают огни реклам, свишеры, пешеходы… Удивительно, что там, где я сижу, так тихо! Пожалуй, даже слишком тихо на мой вкус. Я снова берусь за планшет и проверяю значок сети. Всё в порядке. А от заявленного часа прошла всего пара минут. Придется набраться терпения.

Время еле ползет. А ведь я могу позвонить Пигриту, вспоминаю я. Мне так не хватает наших с ним разговоров. Может, он как раз ничем не занят. Если он, конечно, не в школе. Жаль, что я не знаю нового расписания. Я пытаюсь его скачать, но ничего не получается. Логично, я же не зачислена в школу на этот учебный год, поэтому у меня нет доступа к школьным документам.

С другой стороны, сегодня пятница, дело к вечеру. После обеда обычно кружки, а их расписание редко меняется. Попробую-ка я… Еще не отзвучал второй гудок, а на экране уже появляется лицо Пигрита.

– Привет, Саха, – стонет он. – Как круто, что ты звонишь. Наконец-то я смогу поговорить с разумным человеком!

Я смотрю на него ошарашенно. Вид у друга и правда замученный.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Он закатывает глаза, что у него получается особенно выразительно.

– Одно слово: родители!

– Родители?

– Я пытался отговорить папу. Перед тем, как мы поехали в Сидней, он и сам признавал, что встречаться с мамой – плохая идея. Но когда мы приехали, они всё-таки встретились. Первые три минуты всё было очень мило. А потом они начали ссориться, и с тех пор начались эти качели: они часами висят на телефоне, мирятся, ссорятся, мирятся, ссорятся… У меня уже крыша едет!

От удивления у меня открывается рот.

– Ты в Сиднее?

– Ну конечно, – отвечает Пигрит. – Сегодня вечером открытие конференции по морскому праву. И папе вообще-то надо бы работать над своим докладом, а не выяснять отношения с мамой.

Я моргаю.

– Прикольно. Я, кстати, тоже в Сиднее.

– Что, правда? Вот это да! Что ты задумала? Хочешь проплыть вокруг Австралии?

Я качаю головой.

– К сожалению, дело намного серьезнее.

– Рассказывай, – требует он.

И я рассказываю ему всё. Вкратце, но, если учесть, сколько всего произошло, рассказ всё равно получается длинным.

– Паршиво, – говорит он, когда я замолкаю.

Я со вздохом киваю.

– Я не думаю, что они остановятся сами. Такое чувство, что они только и ждали повода, чтобы уничтожить субмаринов.

– Действительно паршиво.

– Я вот думала, может, твой отец мог бы как-то повлиять. – Профессор Боннер – фигура заметная, вот о ком с полным правом можно сказать, что он за словом в карман не лезет. Я никогда не забуду, как пламенно он защищал меня перед Городским советом в Сихэвэне. – В том смысле, что он же известный человек, к нему прислушиваются…

Пигрит корчит рожу.

– Это да, вот только всё не так просто. Ты себе представить не можешь, что за вздорный народ эти ученые. На каждое слово моего отца у них найдется три, подтверждающих обратное, а потом они еще будут спорить из-за какой-нибудь запятой, пока не забудут, о чем вообще шла речь. – Он машет рукой. – Я с ним, конечно, поговорю, это понятно. Как только у него выдастся минутка спокойствия.

– Всё так плохо?

– Не то слово, – произносит Пигрит с таким чувством, что мне даже становится смешно. – Нужно найти возможность надавить на все концерны, участвующие в операции. Очень может быть, что конференция по морскому праву – не худший момент для этого. Потому что морское право охватывает в том числе и такие темы, как использования шельфа, глубоководную разведку, экологические предписания для шахт и метановых электростанций и тому подобное. Если морское право изменится, это напрямую коснется концернов. Может быть, у папы появится идея, какую сделку им можно было бы предложить.

Внезапно я слышу за спиной у Пигрита низкий и громкий голос его отца, который говорит с кем-то на повышенных тонах.

– Вот, – обреченно говорит Пигрит. – Опять началось. Как ты думаешь, может, у нас всё-таки получится где-нибудь встретиться?

Я с сожалением качаю головой.

– Я бы очень хотела, но сам понимаешь, я…

– Да нет, всё понятно.

– А что, разве Сюзанна с тобой не поехала?

– Она хотела, но так и не получилось. Хотя ее уже даже от школы освободили, неслыханное дело! Но тут ее мама сломала ногу, и теперь Сюзанне приходится помогать в аптеке, которую именно на этих выходных назначили дежурной. – Он отмахивается. – Ладно. Тогда я сам выйду на улицу. К психам.

– К каким еще психам?

Он удивленно смотрит на меня.

– Но они же все тут ненормальные, в Сиднее. Ты разве еще не заметила?

– Пока я видела не особо много людей. – На самом деле двоих. Это если считать женщину с пингвином. – И половина из них были вполне милы.

– Удивительно. А где ты, собственно, находишься?

Я рассказываю ему о гостинице и тихо надеюсь, вдруг сейчас выяснится, что Пигрит с отцом как раз в этом отеле и остановились! Но, к сожалению, это не так, Пигрит замечает:

– Звучит неплохо, лучше бы мы с папой сняли номер там, а не в этом бункере в центре города. – Он ухмыляется. – В Мельбурне народ тоже носится как угорелый, но местные им еще фору дадут. Наверное, поэтому моей маме здесь так нравится.

Похоже, ссора на заднем плане всё разгорается. Голос профессора звучит как-то по-особенному, я его таким еще не слышала. Пигриту явно за них стыдно, поэтому он запирается с планшетом в ванной и говорит:

– Пора заканчивать. Сейчас будет взрыв, потом он положит трубку, а когда немного успокоится, я попробую всё ему рассказать.

– Хорошо, – я пытаюсь прикинуть, – не знаю, как долго я еще буду на связи. Зависит от того, что мне ответит миссис Бреншоу. Но мне в любом случае нужно как можно быстрее вернуться к субмаринам, пока они отсюда не уплыли.

Он кивает.

– Всё ясно. Я попробую, а если не дозвонюсь, ну, значит, я тебя уже не застал.

На заднем плане раздается грохот. Похоже, кто-то только что метнул в стену что-то хрупкое. Пигрит закатывает глаза.

– О боже! Ну ладно, мне пора. Удачи.

– Ага, – быстро говорю я. – Тебе тоже!

И Пигрит исчезает.

Я откладываю в сторону планшет и снова берусь за стакан с лимонадом, вот только теперь он кажется мне каким-то безвкусным. Этот разговор не пошел мне на пользу: на душе стало еще беспокойнее. Хоть бы миссис Бреншоу скорее позвонила!

37

Я пью лимонад крошечными глоточками и думаю о Пигрите. О том, получится ли у него поговорить с отцом. Его отец – умный человек, очень может быть, что ему придет в голову какое-то решение. По крайней мере, я очень надеюсь. Ну а что я еще могу?

Я в тысячный раз смотрю на часы. Час уже прошел. Постепенно мне начинает казаться, что, сидя здесь, я просто теряю время. Если через полчаса миссис Бреншоу не проявится, я сама ей позвоню, решаю я.

Пигрит… Может быть, приходит мне в голову, его радикальная приверженность правде как-то связана с отношениями между его родителями? Правда – это то, о чем невозможно спорить. Спорить можно о взглядах, мнениях, позициях. А правда – это правда вне зависимости от того, кто что говорит, что думает или во что верит. Должно быть, для человека, выросшего с такими родителями, правда – это что-то невероятно ценное. Мне кажется, что за этой мыслью кроется что-то большее, но в этот самый момент звонит миссис Бреншоу. Ну наконец-то! Ей понадобился час и еще целых пять минут!

– Значит, так, – начинает она. – Я поговорила с мужем. Он сейчас ищет решение вместе со всей нашей организацией.

– Отлично, и сколько это потребует времени? – спрашиваю я.

– Ну, этого я никак не могу предсказать.

Я теряю дар речи. И ради этого я ждала? Это же вообще ни о чем!

– Миссис Бреншоу, – я стараюсь говорить как можно спокойнее. – Мы так долго ждать не можем.

Они согласно кивает.

– Ну конечно же, нет. Тут нам нужно промежуточное решение. Я поговорила с нашим контактным лицом в Сиднее, он морской биолог. И он предложил встретиться с тобой. Он привезет тебе продукты, которые ты сможешь взять с собой под воду.

Звучит уже лучше. Но всё еще далеко от идеала, конечно.

– А еще нам нужно место для стоянки. Укрытие.

– Мы работаем над этим.

Я несколько разочарована, но так я по крайней мере вернусь не с пустыми руками.

– Ну хорошо, – говорю я. – Где и когда я могу с ним встретиться?

Миссис Бреншоу кивает.

– Назови мне свое точное местонахождение, и мы придумаем удобное место встречи.

– Секунду, – я захожу в меню и передаю точные координаты. А потом слежу за движениями ее глаз: по всей видимости, она открыла на планшете карту Сиднея и продумывает маршрут.

– Так, гостиница «Саут Хэд», тут всё просто, – изрекает она наконец. – Пойдешь по променаду до большого пляжа, это будет Пляж освобождения. До него тебе примерно километр, всё время по берегу, не заблудишься.

– По променаду до пляжа, – повторяю я и удивляюсь, почему она просто не пришлет мне точку, тогда навигатор в планшете приведет меня куда надо.

– Но смотри внимательно, сначала будет маленький пляж, – предупреждает она. – Это не то, тебе нужен первый пляж, на котором стоят дома.

– Я поняла. А потом?

– Там будет большая площадь с круговым перекрестком. Посреди площади стоит монумент в память о народных восстаниях. Рядом парковка. Жди на ней. – Она хмурит лоб. – Смотри, я тебе на всякий случай пришлю точку. Хорошо?

– Отлично, – отвечаю я и надеюсь, что это прозвучало не слишком саркастично. – А как я его узнаю, этого морского биолога?

– Его зовут Джеймс Фарнсворт. – Она включает клавиатуру и записывает для меня его имя. – У меня под рукой нет его фотографии, но я отправила ему твою, он тебя узнает. Он уже в возрасте, седой… в общем, он разберется.

– Ну хорошо. – Вся эта история не вызывает у меня энтузиазма. – Будем надеяться.

– Кстати, можешь не торопиться. Он еще в пути, добираться ему дольше, чем тебе. Ты дойдешь туда за юнит, если не быстрее. Минут десять быстрым шагом.

– Я поняла. – Значит, снова ждать. Ну я хотя бы смогу спокойно допить свой лимонад. Что я, собственно, и делаю после того, как миссис Бреншоу вешает трубку. Я оглядываюсь по сторонам, наблюдаю за официанткой, которая стоит у барного окошка вместе с коллегой, одетым в такую же форму, как у нее. Работы нет, поэтому они мило флиртуют. Он всё пытается схватить ее за хвост, она, хихикая, уворачивается. В конце концов он получает по рукам кончиком ее хвоста, после чего оставляет ее в покое.

Из здания выходит пожилая пара, похоже, оба не в духе. Они оглядываются по сторонам, никак не могут выбрать столик. Официантка и ее коллега наблюдают за ними, по всей видимости, эту пару они хорошо знают и недолюбливают. Когда наконец один из множества свободных столиков благополучно выбран, выясняется, что его обслуживает парень. Он уныло достает планшет и направляется к посетителям, а хвостатая официантка ухмыляется ему вслед.

Я отставляю пустой стакан. Дольше оставаться здесь мне не хочется. Так что я убираю планшет, встаю и надеваю рюкзак. На прощание машу официантке, она улыбается, машет мне в ответ. И я ухожу.

Стоит мне выйти за пределы территории отеля, как променад сужается. Со стороны берега остается широкая полоса неиспользуемой земли, поросшая высокой сухой травой. Сразу же за гостиничным комплексом начинается поселок из жилых гробов, я не знаю, как эти штуки называются официально, но обычно все называют их именно так. Квартиры там размером с кровать, в них нельзя даже выпрямиться в полный рост, в лучшем случае можно сесть. Весь поселок похож на автоматическую камеру хранения с прозрачными дверцами ячеек, сейчас, правда, почти все стёкла в матовом режиме. За прозрачными дверцами я вижу людей: они лежат на спине, уставившись в экран на потолке, или едят, скрестив ноги по-турецки.

В тот момент, когда я – медленно и потрясенно – прохожу мимо, открывается одна из дверок пятого яруса. Показывается голова, выдвигается лестница. Когда лестница дотягивается до жилого гроба, во входное отверстие протискивается мужчина в деловом костюме из металлически поблескивающей ткани, с портфелем в руке. Он тщательно запирает дверь, спускается по лестнице и садится в автоматическое такси, которое как раз подъехало и открыло перед ним дверь. Может, это что-то вроде гостиницы? Или есть люди, которые всегда так живут? Если честно, мне не очень хочется знать подробности.

Вскоре я миную маленький пляж, о котором говорила миссис Бреншоу. Он совершенно пуст, только старый раздолбанный робот ползает по нему туда-сюда и собирает выброшенный морем мусор. На голове у него спокойно катаются себе птицы.

За пляжем в променад вливается дорожка для свишеров. Движение на ней не просто оживленное: здесь люди ездят куда быстрее, чем у нас в Сихэвэне. Где, сказать по чести, свишеры – скорее редкость.

Я останавливаюсь и какое-то время наблюдаю за происходящим, потому что меня не покидает ощущение, что в любую минуту кто-нибудь может сломать шею. Но этого не происходит. Зато мимо меня проносятся удивительнейшие типажи: толстый дядька, на котором из одежды только галстук, а всё тело раскрашено синей краской. Никто не обращает на него особого внимания. Одна женщина везет что-то на голове, какой-то прямоугольный предмет, на котором горят маленькие огоньки. Я узнаю, что бывают совсем узенькие свишеры, на которых можно ехать только стоя на одной ноге, а вторая при этом висит в воздухе. Мужчина съезжает на такой штуке с дорожки, останавливается у дома, спрыгивает со свишера, складывает его одним движением и дальше несет под мышкой.

Чуть позднее добавляется еще одна полоса для беспилотных автомобилей, они едут друг за другом плотной вереницей. Пассажиры в основном сидят с планшетами в руках, читают или разговаривают по телефону, совершенно не обращая внимания на людей, проезжающих мимо в других машинах. Кто-то спит, кто-то бреется или красится. Пока я с удивлением пялюсь на парня, рисующего себе брови, появляется грузовой дрон, со стаканом кофе. У одного из автомобилей открывается люк, оттуда высовывается рука. Дрон опускает в эту руку стакан и улетает.

Дома здесь стоят стена к стене, все они построены террасами, видимо, чтобы из каждой квартиры открывался вид на море. Похоже, здесь в моде сады на крышах. Вокруг много прозрачных витрин, если заглянуть в них, можно увидеть, как люди сидят за столиками, управляют разными устройствами или стоят у прилавка. Повсюду мерцают гигантские экраны, на которых показывают рекламу, новости или просто пестрые, сумбурные переливы цветов.

Но вот и большой пляж. В воде плещется пара детей, за ними присматривает укутанная в несколько плотных платков женщина, кроме них на пляже никого. Впереди возвышаются дома, они куда выше, чем те, что попадались до этого, и еще плотнее прижаты друг к другу. Улица, по которой я должна идти, начинается от моря. Я погружаюсь в беспорядочную суету толпы. Люди вокруг делятся на две категории: одни хотят выделиться безумными макияжем или одеждой, другие, наоборот, стараются быть как можно более незаметными, так что отличить их друг от друга почти невозможно.

Круговой перекресток, на котором мне нужно встретиться с этим мистером Фарнсвортом, спрятан в тени эстакады, по которой проносятся огромные грузовики. Солнце отражается в стеклах окружающих площадь высоток, что создает здесь внизу странный, сбивающий с толку световой эффект.

А вот и парковка, о которой говорила миссис Бреншоу. Она заполнена лишь наполовину и предназначается для беспилотных такси, которые ждут на ней вызова. Никакого седовласого мужчины я не вижу, точнее, здесь вообще никого нет. Поэтому я усаживаюсь на пластиковый ящик у края парковки, наверное, это какой-то сервер, телекоммуникационный шкаф или еще что-то в том же духе, и жду. Снова жду.

Очень странно сидеть на месте, когда вокруг тебя гудит городская жизнь. Уезжают, приезжают, и паркуются пустые такси. Мимо проносятся двое людей на свишерах, они обсуждают какую-то вечеринку, пытаясь перекричать городской шум. Робот моет стеклянные витрины, одну за другой, очень неторопливо, и кроме меня никто не обращает на него внимания. Один раз из-за угла выезжает дискобус – автобус-трансформер с большим стеклянным куполом, под которым за столиками сидят люди. Одни едят, пьют и оживленно беседуют, а другие танцуют под музыку, которую снаружи не слышно.

Но вот наконец на парковку заезжает машина, в которой, кажется, кто-то есть. Наверное, это мой морской биолог. Или нет. В этом странном свете стёкла бликуют, и за ними почти ничего не видно, но мне удается разглядеть, что пассажиров в машине двое. Так что я решаю остаться на месте и подождать. Машина паркуется. Из нее выходит пожилой мужчина. У него действительно седые волосы, а еще маленькая бородка. Он смотрит на меня.

– Ты, наверное, Саха Лидс, – произносит он.

– Да, – отвечаю я и встаю.

Он подходит ко мне, старомодно жмет мне руку.

– Фарнсворт, – представляется он. – Я тут тебе кое-кого привез.

– Кое-кого? – повторяю я подозрительно. – Я думала кое-что? Кое-что, чем можно накормить субмаринов?

– Это тоже, – мимоходом соглашается он и машет рукой в сторону машины.

Теперь из нее вылезает и второй пассажир. Это парень примерно моих лет. И он кажется мне смутно знакомым. Я смотрю, как он идет к нам – ужасно медленно. И тут мое сердце замирает. Это Шесть-Пальцев!

38

– Ты, наверное, сильно удивлена, – он растерянно теребит свою косу Серого Всадника.

Я ловлю ртом воздух. Первым моим желанием было броситься ему на шею, но… почему-то не вышло.

– Сильно удивлена — это не совсем удачная формулировка, – наконец выдавливаю я из себя. – Я думала, ты погиб!

– Давайте-ка, – вмешивается мистер Фарнсворт, прежде чем Шесть-Пальцев успевает что-либо ответить, – мы для начала сядем в машину и поедем к отелю «Саут Хэд». По дороге мы расскажем тебе всю историю.

Так мы и поступаем.

Если коротко, история оказывается совершенно невероятной: Шесть-Пальцев полукровка, в точности как и я, а мистер Фарнсворт – его отец. Однако разница между Шесть-Пальцев и мною в том, что для него переход из одной среды в другую чрезвычайно мучителен и потом должно пройти очень много времени, прежде чем он снова сможет повторить его. То есть, если он вышел из воды на сушу, ему требуется остаться там на какое-то время.

Именно это с ним и произошло. Во время сумасшедшей гонки, когда он уводил от нас подводные лодки, прогремевший совсем рядом взрыв привел кита в такую панику, что он помчался, не разбирая дороги, и выбросился на пустынный пляж аграрной зоны к северу от Сиднея.

По счастью, в этот момент начинался прилив, вода поднималась и Шесть-Пальцев удалось затащить Маленькое-Пятнышко обратно в море и таким образом спасти его от смерти. Но сам он вернуться в воду теперь не мог. Поэтому решил пробираться к своему отцу в Сидней.

– Пришлось украсть сушившуюся на веревке одежду, – признаётся он.

Между тем мы уже стоим на парковке отеля «Саут Хэд», и я борюсь с то и дело накатывающим страхом, что всё это мне только снится.

– Потом я начал спрашивать у людей, как попасть в Сидней. Рассказал, что был на экскурсии и потерялся, в конце концов одна женщина привезла меня сюда.

– Вот это был сюрприз, когда он вдруг оказался перед моей дверью, – с улыбкой говорит мистер Фарнсворт.

Я всё еще не могу поверить: Шесть-Пальцев такой же, как я, – гибрид. А я об этом совершенно не подозревала!

– Почему ты ничего мне не рассказал? – вопрошаю я.

Он морщится.

– Это длинная история.

– Сегодня я уже потратила впустую столько времени, что вряд ли теперь стоит его экономить, – отвечаю я. Мне ясно одно: именно это – то, что он такой же полукровка, как и я, – и стояло между нами с самого начала. Поэтому я не согласна ничего откладывать на потом, я хочу знать всё сейчас. И знать наверняка.

И вот я узнаю всю историю целиком: Джеймс Фарнсворт около двадцати лет назад приехал на биостанцию, расположенную на одном из островов Филиппинского архипелага.

– Тамошние ученые были редкостными лоботрясами, – рассказывает он. – Больше всего нас интересовало, как получше провести время. Если между вечеринками оставалась пара часов на науку – отлично! Ну а если нет, то и ладно. Никаких последствий для нас это не имело, потому что наша работа мало кого интересовала.

Джеймс Фарнсворт был тогда хорошим ныряльщиком, и дело не в глубине погружения, а в его продолжительности. Он использовал этот талант для изучения поведения дельфинов, к которым таким образом можно было подобраться ближе, чем с аквалангом. Так как он был единственным в группе, кто занимался свободным погружением, нырять приходилось в одиночестве. («Чего, вообще-то, ни в коем случае нельзя делать», – признаётся мистер Фарнсворт.)

И вот в одно из таких погружений он встретил девушку-субмарину. Ее звали Смелое-Сердце, и, видимо, он ей понравился, потому что она возвращалась снова и снова, и они сближались всё больше и больше. На языке жестов он тогда не говорил, но быстро сообразил, что означают ее жестикуляция, разыскал в Сети экспресс-курс, а остальному она научила его сама. По счастью, она была очень неплохой вдыхательницей воздуха и могла оставаться на суше около двух часов. Так что она могла навещать его в уединенной бамбуковой хижине на берегу, которая была в полном его распоряжении. В конце концов он влюбился в нее, а она в него. Ну и в результате они совместно совершили представляющее научный интерес открытие: субмарина может забеременеть от человека воздуха. К тому моменту научный интерес давно превратился в личные отношения, и Джеймс Фарнсворт отказался от идеи опубликовать сенсационную статью о людях воды. Скорее наоборот, он был совершенно убежден, что должен сделать всё от него зависящее, чтобы и дальше держать существование субмаринов в секрете от всего остального мира.

У ребенка было по шесть пальцев на каждой руке, в остальном же он был совершенно здоров. Первые три года он прожил с мамой, племя которой регулярно кочевало в этих водах, так что ученый довольно часто виделся с сыном.

Однажды, когда племя в очередной раз стояло лагерем неподалеку от хижины Фарнсворта, Смелое-Сердце решила проверить, унаследовал ли ребенок ее талант и может ли дышать воздухом так же долго, как она. В три года, объяснила она Фарнсворту, это уже можно определить и обычно родители ребенка проводят этот эксперимент вместе.

И вот они вытащили маленького Шесть-Пальцев на воздух, несмотря на его протесты. Сначала он кричал, задыхался и паниковал, но через пару минут и правда начал дышать воздухом и совершенно успокоился.

Но, к ужасу обоих родителей, вернуться в воду ему не удалось. Сколько они ни пробовали, Шесть-Пальцев, проживший в воде три года, больше не мог дышать водой. В конце концов они оставили свои попытки из страха, что он утонет. Было решено, что теперь ребенок будет жить с отцом.

Так у холостого морского биолога Джеймса Фарнсворта появился сын, которого ему теперь нужно было воспитывать. Коллеги не сильно этому удивились. Они решили, что речь идет о ребенке от какой-нибудь жизнерадостной островитянки. Случай отнюдь не редкий.

И Шесть-Пальцев рос у отца. Тот говорил с сыном и на английском, и на языке жестов, потом мальчик пошел в начальную школу вместе с филиппинскими детьми из окрестных деревень, с которыми играл. Ни его шесть пальцев, ни жабры, ни перепонки не вызывали вопросов, если что и обсуждалось, так это то, какой Шесть-Пальцев прекрасный пловец. Ах, да: отец назвал сына Леоном.

– Леон Фарнсворт, – повторяю я, чтобы почувствовать вкус имени на языке. – Хм, Шесть-Пальцев мне нравится больше.

А настоящее имя нужно держать при себе, наставлял его отец с первого же дня на суше. И нельзя никому рассказывать, кто твоя мама. Это тайна, которую непременно надо было сохранить.

– Забавно, что в школе ребята постарше в какой-то момент сами начали называть меня Шесть-Пальцев, – со смехом рассказывает он. – Пока учительница им строго-настрого не запретила.

Время от времени Фарнсворт брал сына с собой в Сидней, где, как он понимал, ребенок с шестью пальцами никого не удивит.

Шли годы. Шесть-Пальцев рос и стал бы совершенно нормальным человеком воздуха, если бы однажды его мама в одну из их редких встреч не уговорила его нырнуть вместе с ней. Она нашла на дне какой-то очень красивый переливающийся камень, который хотела показать ему. Чего она ему не сказала, так это что нырнуть предстояло на глубину, слишком большую для человека воздуха. Слишком большой она оказалась и для ее восьмилетнего сына.

Но он старался не подать виду и, когда внизу у него в легких закончился воздух, непроизвольно начал дышать водой. Но после этого не смог выйти обратно на сушу.

Вот так внезапно закончилась его жизнь с отцом, и Шесть-Пальцев не оставалось ничего другого, кроме как остаться с мамой. Ей эта перемена далась непросто. А вот Шесть-Пальцев, напротив, быстро приспособился к жизни в воде, и, когда вскоре после этого его мама примкнула к Серым Всадникам и стала спутницей Высокого-Лба, он уже стал таким же субмарином, как и все остальные. Он был на седьмом небе, когда киты приняли его как всадника, и это превратилось для него в смысл жизни.

Мама тоже строго-настрого запретила ему рассказывать кому-либо о своем происхождении – но совсем по другой причине, нежели отец: она шпионила для Высокого-Лба на суше и боялась, что тот отправит на берег и ее сына, если узнает его тайну.

– Она всегда говорила: никто не знает, сколько раз в жизни ты можешь менять воду на воздух, – рассказывает Шесть-Пальцев. И кстати, мне нравится, как звучит его голос.

– Я бы точно ничего ему не разболтала, – говорю я.

Он поднимает брови.

– Ты уверена?

Нет. Не уверена. Он прав. Я на своей шкуре испытала, каким опасным искусителем может быть Высокий-Лоб.

Припарковавшись у отеля, отец Шесть-Пальцев говорит:

– Мне кажется, вам обоим есть что сказать друг другу наедине. Ну а я пока упакую продукты.

Отличная мысль, говорю я себе, но, когда мы выходим из машины и идем в сторону берега, меня накрывает ощущением подавленности. Мы оба молчим. Ага, как же, «есть что сказать друг другу».

Потом, когда мы доходим до парапета, не дающего постояльцам отеля падать в океан, я еще раз спрашиваю Шесть-Пальцев:

– Почему ты ничего не рассказал мне? Мы столько дней были совершенно одни, у нас было так много времени…

Шесть-Пальцев пристыженно кивает.

– Да, всё так. В тот миг, когда мы поцеловались, я хотел тебе все рассказать, всё-всё. Я хотел, чтобы ты знала обо мне всё. Но потом я испугался, вдруг ты подумаешь, что я просто завидую тебе, хочу присвоить себе твой статус Посредницы и всё такое…

– Что? – не выдерживаю я. Это просто не укладывается у меня в голове. – Из-за того дурацкого пророчества?

Он грустно пожимает плечами.

– Ну а что бы я делал, если бы ты потребовала от меня доказательств? Я бы не смог ничего доказать. И подтвердить мои слова некому – где моя мама, я понятия не имею, а больше никто об этом не знает. – Он вздыхает. – Ну, вот я и решил, что лучше вообще ничего тебе не рассказывать. Да и зачем? Я же не планировал когда-либо возвращаться на сушу. Ну а потом… я говорил себе, что ты всё равно не останешься под водой. В конце концов ты всё равно вернешься на берег.

На последней фразе его голос срывается. Он смотрит в сторону, куда-то за море, как будто там находится что-то очень важное. Я нерешительно беру его за руку – он позволяет мне это, не забирает руки.

– Это правда? – спрашиваю я. – Ты действительно считал, что я недостаточно люблю тебя, чтобы остаться с Серыми Всадниками?

Он поворачивается ко мне с кривой усмешкой.

– Сама посмотри, где мы в результате оказались.

Я внимательно смотрю на него, пытаясь понять, говорит ли он всерьез или шутит. Ох уж эти парни! Можно ли вообще понять, что у них в голове?

Как бы то ни было, стена между нами исчезла. Что ж, будем считать, что это прогресс.

– Когда мы с тобой скитались, спасаясь от Серых Всадников и их бомб, – продолжает Шесть-Пальцев, – я решил, что в любом случае всё испортил. Ты никогда мне не простишь, что я не предостерег тебя от Высокого-Лба. Что я не пришел тебе на помощь раньше. Что я… – Он замолкает и снова пожимает плечами. – Я просто не знал, что мне делать. А ты всё время заводила разговор про какую-то стену…

Тут я начинаю подозревать, что, возможно, и я повела себя не самым разумным образом. В конце концов, у меня же нет никакого опыта в этих делах.

– Но ведь ты меня предостерегал, – говорю я.

– Да, но недостаточно настойчиво.

– И ты меня освободил.

– Да, но не сразу. Я боялся оказаться рядом с тобой у столба. Тогда бы мы оба погибли.

– Это было бы довольно паршиво, – признаю я. – Очень хорошо, что ты дождался удачного момента.

– Значит, ты меня прощаешь?

– Мне как-то и в голову не приходило тебя в чем-то обвинять, – отвечаю я. – Я-то думала, что у тебя просто есть другая. Ты же принц.

Он мотает головой.

– Нет у меня никакой другой. – И он замолкает в нерешительности. – Я уже целовал девушек, это да. Но ни с кем мне еще не было так хорошо, как с тобой.

Дальше мы не говорим ни слова, но это хорошая тишина. Важно только одно: мы наконец-то обнимаем друг друга. И молчим. Но тут раздается голос мистера Фарнсворта.

– Мне не хотелось бы нарушать ваше юное счастье, но я боюсь, нам пора поторопиться.

Он прав, и мы отпускаем друг друга. Я изучаю то, что принес мистер Фарнсворт: огромная сумка, полная фруктов, овощей и рыбных консервов.

– Вы уверены, что субмарины будут это есть? – с сомнением спрашиваю я. – Консервы? Хорошо, они в банках, которые легко можно открыть руками, но всё же…

Мистер Фарнсворт ухмыляется.

– О, в этом я совершенно уверен. В последние дни у меня под рукой был отличный консультант. – Он кивает на своего сына.

Лук порей и сладкий перец? Ну что же, поглядим.

– Довольно много всего, – замечаю я.

– Мы решили, что ничего страшного, если сумка получится увесистой, в конце концов, тебе же с этим только нырнуть, – объясняет отец Шесть-Пальцев. – А до воды мы сами всё донесем.

Я откашливаюсь.

– Кхм… я говорила миссис Бреншоу, что племени нужна не только еда, но и укрытие, в котором мы были бы в безопасности.

Он улыбается.

– Да, она мне сказала. И кажется, у меня есть одна идея на этот счет.

Он объясняет мне, как найти убежище, и наступает пора прощаться, по крайней мере, на время. Так как протащить огромный пакет через мини-джунгли не представляется возможным, мы ищем другое место, где нет перил и где я могла бы незаметно нырнуть в океан. Набедренной повязке Серых Всадников, похоже, придется остаться висеть на том суку, где я ее оставила.

Поцелуй на прощание. Он затягивается, так что мистер Фарнсворт начинает выражать недовольство. Я с тяжелым сердцем выпускаю Шесть-Пальцев из своих объятий, снимаю платье, прячу его в рюкзак. Все вместе мы забрасываем пакет в воду. Последний взгляд, и я ныряю.

Продукты действительно вызывают бурю восторга. А порея можно было брать и больше. Огромное впечатление производят консервы: мало того, что рыба из них получается такой интересной на вкус, так потом еще остается металл, из которого можно что-нибудь сделать! Все жалеют, что на это сейчас нет времени.

Меня спрашивают, что же мы будем делать дальше.

– Сегодня мы заночуем здесь, – предлагаю я, показывая на отвесную скалу, над которой стоит отель «Саут Хэд». – А утром я отведу вас в тайное место, где мы будем в безопасности.

Все воодушевлены. Кроме Одна-Нога, который наблюдает за происходящим с каменным лицом.

39

Спим мы в эту ночь довольно беспокойно. Морское дно слишком голое и бесприютное, а темнота полна странных звуков, которые издают трубы и всевозможные устройства. На следующее утро нас заставляет подскочить внезапный рев двигателей. Это две моторки, которые носятся кругами прямо над нами, скачут по волнам и закладывают резкие повороты. Маленькие дети впадают в панику, да и некоторых взрослых мне не сразу удается успокоить: это не враги, это всего лишь люди из отеля, которые с утра пораньше предаются странным увеселениям. Может, потому что на рассвете красивее всего? В любом случае через полчаса шум прекращается так же резко, как и начался.

Уже ясно, что дальше здесь оставаться нельзя. Так что я царапаю на камне грубую схему бухты, а все толпятся вокруг меня и смотрят. На самом деле Сиднейская бухта имеет более сложную форму, чем нарисованное мною кривое яйцо, но это сейчас не важно. Важно то, что с севера в нее вдается широкий мыс. У его окончания – которое на той карте, что мистер Фарнсворт закачал ко мне в планшет, называется Бураги Пойнт, – находится старая станция для исследования дельфинов, построенная еще до народных восстаний. Под ней – разветвленная система туннелей и резервуаров, которые соединяются с морем.

Эта станция заброшена с того момента, как Австралию разделили на зоны, но мистер Фарнсворт уверен, что она хорошо сохранилась. Сам он внутри не был, но он сейчас пишет книгу по истории австралийской дельфинологии и общался с людьми, работавшими на станции. Они считают, что все залы хорошо сохранились, освещение работает, управляется оно простыми датчиками движения, без подключения к общей сети, потому что в те времена такое не практиковалось. Значит, когда мы найдем вход и проникнем внутрь, свет зажжется сам собой, но никто об этом не узнает. Мистер Фарнсворт и Шесть-Пальцев будут снабжать нас едой, и мы будем в безопасности, пока не закончится охота.

Вопрос только в том, как туда попасть, чтобы нас не заметили по дороге. Портовая бухта кишит радарами, ультразвуковыми щупами, фотоэлектрическими датчиками, подводными камерами и прочими приборами слежения, от которых никак не скрыться. Остается надеяться, что эта аппаратура настроена для управления движением судов, а субмаринов просто не заметит.

Джеймс Фарнсворт подробно объяснил мне, как добраться до станции и на что обратить внимание. Теперь я объясняю это всем остальным. Приходится несколько раз повторить самой, затем заставить остальных повторить еще раз, чтобы удостовериться, что они всё поняли. Самое важное в этом деле – донести до них, что нужно неукоснительно придерживаться инструкций.

Наконец мы готовы выдвигаться. Нам остается только начать плыть. Все смотрят на Одна-Нога, ведь последнее решение за ним. Он думает. Мне становится не по себе. А что если он отвергнет мой план? Что мне тогда делать? Отправиться со всем племенем назад, в открытый океан, туда, где на нас охотятся подводные лодки? Или же спастись, выйти на берег к Шесть-Пальцев и его отцу? И уже никогда не увидеть Больше-не-Смеется и всех остальных? Я не знаю.

Одна-Нога склоняет свою практически лысую голову, поднимает руки и объявляет:

– Если Пришла-Сверху действительно Посредница, обещанная нам в пророчестве, то ее план должен быть хорош. Отправляемся в путь.

И мы начинаем собирать вещи. Настроение у всех серьезное. Дети висят на матерях, напуганные событиями последних дней. Даже Послушный-Послушный не отходит от Полоски-на-Животе. Его покладистость кажется мне плохим знаком.

Первая преграда, с которой мы сталкиваемся, – вход в бухту. Это одновременно и самое опасное место, потому что оно полностью просматривается подводными радарными установками. Но, как мне объяснил отец Шесть-Пальцев, подводный радар работает на очень длинных частотах, поэтому от него можно скрыться, если проползти по ложбинке на дне. По счастью, такая ложбинка там есть, она появилась 22 ноября 2129 года, когда на входе в бухту потерпела крушение исследовательская подводная лодка – из-за ошибки системы навигации она погрузилась слишком глубоко, пропахала килем дно и оставила след, который заметен и по сей день.

Именно по этой борозде мы и поползем один за другим. Плавает-Быстро находит углубление, а Длинная-Женщина и Двенадцать-Жабр берутся направлять всех остальных к его началу. Плавает-Быстро ныряет сразу же и будет ждать нас всех на той стороне.

Я плыву одной из первых. Нужно держаться как можно ближе ко дну, пока не окажешься у начала борозды, потом занырнуть в нее и, так как она недостаточно широкая, чтобы в ней можно было грести руками, продвигаться вперед в основном при помощи ног – а это не самая сильная моя сторона. Но мне как-то удается добраться до противоположной стороны, и вот уже Плавает-Быстро вытаскивает меня и указывает на группу полуразрушенных бетонных опор, около которой мы все собираемся.

Один за другим появляются субмарины, последним – Одна-Нога.

– Откуда нам знать, что всё прошло хорошо? – спрашивает он.

В ответ я могу только пожать плечами.

– Если нас заметили, приплывут машины, – говорю я, но это лишь мое предположение. Мистер Фарнсворт сказал, что, если что-то привлекает внимание систем безопасности, для начала высылают подводные дроны, оборудованные камерами и разными датчиками. Какое-то время мы ждем, но ничего не происходит. Тогда Одна-Нога кивает мне. Он по-прежнему мне не доверяет, я это чувствую. Ни на мгновение не забывает, что я больше человек воздуха, чем воды.

Теперь, когда все собрались, я наконец-то могу оглядеться. Бухта протянулась на несколько километров, и ее светлая синева кишит странными огнями и еще более странными тенями. Над моей головой проплывают корабли, мы видим темные днища больших грузовых судов, узкие корпуса быстрых моторок, бурлящий след от судов на воздушной подушке.

Наверху ничего из этого наверняка не заметно. Мы находимся прямо напротив променада, на котором я вчера пила свой лимонад, и я помню, каким спокойным и тихим всё казалось, пока я сидела на суше.

Так вот она, бухта, которую нам предстоит пересечь. И нам это удастся, Джеймс Фарнсворт в этом уверен, при условии, что мы стартуем из правильной точки. Сейчас мы как раз и постараемся до нее добраться. Я показываю на плавучее ограждение для купающихся, оно покачивается на мерцающей поверхности воды и снизу похоже на нитку с темными бусинами.

– Нам нужно держаться между этой линией и берегом, – объясняю я.

Ограждение отделяет зону отдыха, которая, пока не происходит ничего экстраординарного, контролируется только камерами на поверхности.

Всем всё понятно, и мы можем двигаться дальше. Мы с Плавает-Быстро плывем первыми, и теперь он подстраивается под мою скорость, которая отлично подходит раненым и детям.

Мы плывем вдоль берега, оставив открытое море за спиной. После того как мы покидаем курортную зону, на дне начинают попадаться какие-то устройства, толстые металлические цилиндры со стеклянными пузырями наверху, – для чего они нужны, я не знаю. На всякий случай мы огибаем их по большой дуге.

Где-то через километр, насколько я могу судить, мы проплываем мимо того пляжа, где я вчера видела играющих детей. На его дальней оконечности мы огибаем выступ берега и начинаем удаляться от него, пересекая бухту, в которой стоят на якоре бесчисленные лодки и яхты.

Сколько всего здесь можно услышать! Стук шагов по деревянным палубам, удары неправильно пришвартованных кораблей о причал, звон парусов, бьющихся на ветру о металлические мачты. Над нами, как украшения на странной вечеринке, покачиваются туда-сюда кили всех форм и расцветок.

Мы проплываем мимо, и пока всё получается легче, чем я думала. Я уже вижу цель нашего путешествия, скалистый мыс, который, если верить моей карте, называется мысом Стакана и Бутылки, как вдруг сзади раздаются крики.

Мы оборачиваемся. Двое детей попали в сеть, которая, насколько я могу разобрать жесты их мельтешащих рук, «вдруг сама» выстрелила со дна. Одна из этих двоих – Умная-Женщина, она отчаянно пытается вырваться из западни.

Плавает-Быстро хватается за нож, но замирает в нерешительности.

– Мы же можем их разрезать, правда? – спрашивает он меня.

Я киваю.

– Да. И поскорее.

Я не знаю, сработает ли сигнализация или она включилась уже тогда, когда выстрелила ловушка, я даже не знаю, для чего нужны эти сети, но, конечно же, мы не можем оставить в них детей! Нам нужно как можно скорее продолжить наш путь.

Как на зло, сети оказываются ужасно прочными. В конце концов поучаствовать приходится всем, у кого есть ножи, только тогда удается прорезать дыру и освободить детей.

– Скорее, вперед, – тороплю я.

Мы огибаем оконечность мыса. Тут приходится быть аккуратными: скалы очень острые, а течение сильное. Над нами появляется какая-то тень. Она приближается с мягким гудением. Я поднимаю голову. Это корабль. Корабли нам не помеха, но именно этот для нас опасен – у него стеклянное дно! Мало того, он ярко освещен, и внутри полно людей! Они сидят на прозрачных стульях за прозрачными столами и едят из прозрачной посуды. Экскурсия или что-то в этом роде.

Я издаю крик тревоги.

– Прячьтесь!

Все бросаются врассыпную и забиваются в темные щели между камнями. Еле успели: внизу корабля вспыхивают прожектора, они заливают морское дно рассеянным, болезненным светом. Из своего укрытия я вижу, как пассажиры наклоняют головы и высматривают что-нибудь интересное. Но смотреть особо не на что, одни скалы. Ни тебе водорослевых полей, ни рыб, ничего. И никаких субмаринов, хотя они, вне всяких сомнений, произвели бы впечатление.

Так что через пару минут люди возвращаются к своей еде, а корабль уплывает дальше. Мы выдыхаем с облегчением, снова собираемся вместе и продолжаем путь.

Еще один пляж. Здесь из дна торчат жерди, на которых натянуты сети.

– Не трогайте! – предупреждаю я, потому что продолговатые устройства на жердях запросто могут оказаться сигнализацией.

Потом мы наконец добираемся до Акульего мыса, там начинается бухта, которую нам предстоит пересечь. Здесь, по словам Джеймса Фарнсворта, проходит граница между навигационными системами входа в порт и системой безопасности портовой зоны. Чтобы эти системы не начинали конфликтовать, их настроили таким образом, что осталась полоса шириной в сто метров, внутри которой они улавливают только крупные объекты, например корабли, а отдельных пловцов не видят.

Но даже несмотря на это нам всё равно придется плыть небольшими группами, чтобы не выглядеть как косяк или стая, иначе приборы нас всё же засекут.

– Не более чем по трое, – еще раз объясняю я. – И следующая тройка выплывает только после того, как предыдущая почти скроется из виду.

Первыми снова плывем мы с Плавает-Быстро. На этот раз мне страшновато выплывать в огромную пустую бухту. Хотя на самом деле она совершенно не пустая, она наполнена звуками и тенями – словно городская суматоха проникла даже в воду. Чем дальше мы плывем, тем более чужим кажется мне море, почти как тогда, когда мы пересекали бездну. Но на этот раз всё совсем не так, я не вижу дна только из-за грязи. И всё равно мне кажется, что никакого дна там нет вовсе!

Я стараюсь не подавать виду, что напугана, стараюсь излучать уверенность и спокойствие. А ведь я даже не знаю наверняка, в правильном ли направлении мы плывем. Надеюсь, в правильном. Пересечем бухту, говорю я себе, а дальше нужно будет просто плыть вдоль берега, пока мы не найдем вход в систему туннелей. Профессор Фарнсворт сказал, что их невозможно не заметить. Будем надеяться, что так оно и есть.

Мы всё плывем и плывем. Я гребу изо всех сил, но замечаю, что Плавает-Быстро рядом со мной приходится специально притормаживать. Он постоянно озирается по сторонам – отлично, тогда я могу полностью сконцентрироваться на плавании. Что совершенно не лишне, и, хотя до пункта назначения не больше километра, мне кажется, что все сто.

Оказывается, мы стартовали не там, я понимаю это, доплыв наконец до цели. Перед нами скалы и полого поднимающееся морское дно, но никаких входов в туннель.

– Оставайся здесь и подожди остальных, – предлагает Плавает-Быстро, – а я пока поищу вход.

Я киваю.

– Хорошо.

– В каком направлении он должны быть?

Я показываю налево. К югу. Дельфинологическая станция стоит на внешней оконечности полуострова, так сказал мистер Фарнсворт.

– Хорошо. – Плавает-Быстро уносится стрелой и исчезает в туманной синеве, а я остаюсь одна.

Правда, буквально на минуту. Вот уже появляется следующая группа: Длинная-Женщина с Умелым-Плетельщиком и одним из детей. Я объясняю, что Плавает-Быстро ищет вход, а нам нужно подождать здесь остальных.

Они присоединяются ко мне. Вместе мы высматриваем следующие тройки, которые появляются в синеве размытыми тенями и лишь совсем рядом с нами снова обретают имена и лица. И хотя их прибытие – повод испытать облегчение, меня охватывает всё большее беспокойство.

Где же Плавает-Быстро? Неужели так трудно отыскать эти входы, большие прямоугольные туннели на глубине около пяти метров?

– Ты можешь плыть дальше с теми, кто уже собрался, – предлагаю я Длинной-Женщине и показываю на юг. В конце концов, где-то там и должен быть Плавает-Быстро. – А я подожду тут.

Длинная-Женщина кивает, собирает людей, и они отплывают. Точно так же исчезают в синем тумане. Всех, кто появляется дальше, я отправляю в том же направлении. Вокруг стало на удивление тихо, вдруг понимаю я. Не слышно больше скрежета металла о металл, гудение моторов доносится совсем издалека…

Последними приплывают Двенадцать-Жабр и Одна-Нога.

– И? – спрашивает он, скептически оглядевшись по сторонам. – Где же оно, то твое укрытие?

Только я собираюсь объяснить, как вдруг различаю вдали звук, от которого у меня по спине бегут мурашки. Это может быть только подводный дрон! И он приближается к нам!

40

– Скорее! – тороплю я. – Плывем за всеми остальными!

Теперь и они слышат этот звук. Одна-Нога возмущенно поворачивается ко мне.

– Ты сказала, что здесь людей воздуха не будет…

– Я помню, что говорила, – поспешно отвечаю я. – Не будет бомб. – Жесты для слов «бомба» и «взрыв» похожи. Удивительно, что за мысли приходят в голову в такой момент! – Это и не бомба – но это всё равно может быть опасно.

Наверняка так. Я по-прежнему думаю, что охотники не решатся выпустить в нас торпеду посреди сиднейского порта. А вот пустить в ход дроны – это как раз логично. Значит, они знают, где мы!

– Держись за мои плечи, – говорит Двенадцать-Жабр, и я тут же принимаю его приглашение. Мы несемся с такой скоростью, словно я снова сижу на спине у Маленького-Пятнышка.

Маленькое-Пятнышко. Вспомнив про кита, я сразу же думаю о Шесть-Пальцев. Интересно, он узнает, если с нами… если со мной что-то случится? Я гоню от себя эти мысли и концентрируюсь на том, чтобы создавать течению как можно меньшее сопротивление. Со мной на закорках Двенадцать-Жабр плывет приблизительно с такой же скоростью, как Одна-Нога. Но это слишком медленно. Жужжание дрона неумолимо приближается.

Вот и предпоследняя тройка. Они никуда не торопятся, болтают. Мы поспешно объясняем им, что происходит, и они берут ноги в руки.

Следующая группа – целая толпа вальяжно плывущих субмаринов, среди них много детей… Их мы тоже заставляем ускориться, но с детьми это не так-то просто. Мы замедляемся, а дрон все ближе.

Где же эти дурацкие туннели? Они вообще существуют? Дрон вот-вот нас догонит!

О, а вот и Плавает-Быстро! Он плывет мне навстречу, возбужденно машет.

– Машина! – показывает он широкими жестами. – Скорее!

Мы плывем изо всех сил. Жужжание дрона стало таким громким, что не услышать его невозможно. Я вцепилась в Двенадцать-Жабр, мне страшно, что мои руки соскользнут с его плеч, так быстро гребут его руки.

Там! Теперь я тоже вижу! Прямоугольная дыра, ее скрывает тень от нависающей скалы.

– Скорее туда! – командует Плавает-Быстро и машет руками.

Все делают, как он говорит, катапультируются прямо в проем и исчезают в темноте, словно мурены, ныряющие в свои норы. Меня пронизывает ужас: что толку скрываться в туннеле, если позади дрон, который нас уже обнаружил? Он просто последует туда за нами, и что тогда?

Я не знаю, чем нам угрожает эта машина. Но у меня нехорошее предчувствие, совсем нехорошее.

Я отцепляюсь от Двенадцать-Жабр, гребу к Плавает-Быстро и кажусь себе при этом такой неуклюжей, как никогда в жизни.

– Нам нужна защита! – поспешно объясняю я. – Чтобы машина не могла нас преследовать!

При этом я понятия не имею, что за защита это может быть. В голове крутятся мысли о камнях, которыми, может быть, получится заложить за собой вход, но мне даже думать не хочется, сколько времени это займет.

Плавает-Быстро кивает, хватает меня и подталкивает в сторону входа в туннель. Мы последние, кто остался снаружи. Я ныряю в проем, вижу далеко позади свет, а потом замечаю сбоку решетку.

Плавает-Быстро вдруг оказывается рядом и хватается за нее.

– Это было перед входом, – объясняет он. – Но заржавело. Вот. – Он показывает на что-то вроде замка. – Я сумел его открыть. Получилось не сразу.

С другой стороны массивные петли, которые пока держатся.

Дрон всё ближе, темная тень, окруженная бурлящей водой. Мы хватаемся за решетку, закрываем ею проход, вставляем ее обратно в пазы, где она, конечно же, уже не держится. Плавает-Быстро тычет решеткой в сломанный запор, не понимает, что делать дальше. А дрон уже совсем близко.

Я внимательнее смотрю на устройство решетки. То, что сломал Плавает-Быстро, было чем-то вроде штыря. Вот если бы мы нашли хотя бы его кусок… Я тут же ныряю, обшариваю дно, ничего не вижу. Жужжание дрона ощущается так, словно кто-то протягивает мне сквозь голову гитарную струну.

Должно же нам хоть что-то прийти в голову… Вот! Старый болт. Я хватаю его и взмываю вверх. Мы возимся с замком какое-то время, наконец нам удается пропихнуть болт в ржавые проушины, и решетка оказывается запертой. Хочется на это надеяться. Мы уплываем внутрь, и очень вовремя, за мгновенье до того, как дрон ударяется об решетку.

Это неуклюжий овальный предмет с тремя поворотными соплами и стеклянным глазом, из которого сейчас вырывается пучок бледно-зеленых лазерных лучей, ощупывающий помещение за решеткой. Плавает-Быстро хватает меня и уносится в глубь тоннеля прежде, чем эти лучи успевают нас настичь. Мы вжимаемся в стену и наблюдаем, что же будет делать дрон.

Проходит несколько минут, пока он ощупывает вход в туннель. Потом лучи гаснут, и какое-то время кажется, что он застыл в нерешительности и не знает, как теперь быть. К нашему облегчению, он не предпринимает попыток открыть решетку, а просто уплывает.

Плавает-Быстро шевелит руками, но в полутьме я не могу толком разобрать, что он пытается мне сказать. Что-то про то, что мы справились и теперь в безопасности. Я киваю, хоть и могу привести не один десяток причин, почему до безопасности нам еще далеко. Если дрон поплывет дальше и не найдет нас, возможно, он придет к выводу, что мы всё же должны быть в этом туннеле, и вернется. И если Плавает-Быстро удалось открыть решетку, просто применив силу, то такая машина с этим тоже прекрасно справится. Не говоря уже о том, что бывают и совсем маленькие дроны, которые легко проплывут между прутьями решетки и смогут преследовать нас и дальше.

Мы обмениваемся взглядами. Даже в темноте я вижу, что лицо Плавает-Быстро серьезнее, чем когда-либо. Он тоже чувствует, что мы тешим себя иллюзией. Почти одновременно мы отталкиваемся от стен и плывем дальше вглубь до тех пор, пока не догоняем остальных. Они сидят в просторном, выложенном кафелем резервуаре, в точности как и обещал мистер Фарнсворт, вот только этот резервуар – грязная дыра: кафель покрыт тысячами крошечных жестких ракушек, на полу слой скользкой грязи, вне всяких сомнений, ее намыло из порта с тех пор, как станция перестала функционировать. Над нами, распространяя противное зеленоватое свечение, горят три светлые полосы, одна из них мигает, что моментально начинает действовать на нервы. И вода отвратительно воняет чем-то застоявшимся, гнилым. Словно дышишь сточными водами.

Зато тихо. До нас долетает только далекий шум, похожий на гул голосов и топот ног в торговом центре.

В обращенных на меня глазах я читаю отчаяние, раздражение, страх.

– Что мы будем здесь есть? – спрашивает кто-то.

Другой говорит:

– Здесь невозможно спать!

Еще пара человек заметили, что мы с Плавает-Быстро закрыли решетку на входе, и теперь волнуются, что заперты здесь внутри.

Если бы я сама знала ответы на эти вопросы! Я в такой же тоске, как и все, неужели никто этого не замечает?

– Подождите, – отвечаю я. – Здесь мы пока в безопасности. Всё остальное я сейчас выясню.

С этими словами я всплываю, сливаю воду из легких, вдыхаю воздух и карабкаюсь на бортик резервуара. Отсюда наше положение выглядит всё так же неутешительно. Здесь так холодно, что меня начинает бить дрожь. Где-то капает вода. Пахнет неприятно, сточными водами, гнилью, запустением. Свет всё такой же уродливо зеленый, потому что трубки ламп покрыты плесенью. Мигающий светильник издает подозрительное шипение.

Я снимаю рюкзак, достаю планшет и включаю его, почти ни на что не рассчитывая. Учитывая степень моего сегодняшнего везения, говорю я себе, сейчас наверняка не будет сети. Но это не так. Когда экран загорается, значок сети показывает удовлетворительный прием. Удивительно. Я вызываю последнюю запись в телефонной книге, номер Джеймса Фарнсворта.

Абонент недоступен.

Ну да, было бы слишком хорошо, чтоб быть правдой. Я опускаю планшет, оглядываюсь по сторонам и чувствую, как к глазам подступают слезы.

Я совсем иначе всё это себе представляла. Наше укрытие виделось мне уютной маленькой пещеркой, в которой мы спокойно переждем, пока буря уляжется, и сможем снова плыть куда глаза глядят. Я поднимаю глаза и рассматриваю влажные стены, ржавые двери, провисающую проводку. Вообще, конечно, было довольно глупо думать, что можно сидеть в тепле и уюте, пока снаружи в Тихом океане на субмаринов идет охота.

Нет, на них не просто охотятся. Их убивают.

Другие племена однажды не найдут другого выхода, кроме как примкнуть к Серым Всадникам и поклясться в верности Высокому-Лбу. Он поведет их на безнадежную войну с людьми воздуха. Я должна что-то сделать. Жалость к себе ни на метр не продвинет меня вперед.

Я снова поднимаю планшет, еще раз набираю Джеймса Фарнсворта. Всё еще недоступен. Я чувствую, как во мне закипает ярость. Чем они там оба заняты, скажите, пожалуйста? Они же прекрасно знают, что мы планировали сегодня оказаться на станции, что мы от них зависим. Мистер Фарнсворт обещал раздобыть ключ и ждать нас здесь с едой.

Пока я пялюсь на экран и снова читаю, что абонент в данный момент, к сожалению, недоступен, я замечаю, что здесь есть локальные документы.

Как такое возможно? Я открываю папку. Документ там всего один – план расположения исследовательской станции. Он никак не может быть таким же старым, как станция, похоже, его выложили позднее. Об этом говорят такие подписи, как «бывшая столовая» или «бывшая лаборатория», а также примечания типа «опасность обрушения».

И где мы сейчас? Мне приходится поискать, станция просто огромная. Сколько же дельфинов у них тут было? Места хватило бы на многие сотни. Несколько выходов в море, и туннель, по которому мы приплыли, – всего лишь один из пяти. Иными словами: есть еще четыре выхода, через которые до нас могут добраться дроны. Отличное укрытие, ничего не скажешь. Ну, в той части здания, где мы сейчас находимся, хотя бы нет угрозы обрушения. Уже неплохо.

Я понимаю не всё. Что такое «XRM»? Что означает стрелочка, подписанная «Аквариум/большой зал»? Почему «комнаты отдыха» заштрихованы? Но вот что я понимаю: есть много так называемых «бассейнов-изоляторов», на двух из них написано «кран еще исправен». По всей видимости – уж не знаю, по каким причинам, – дельфинов то и дело помещали в специальные бассейны, где они находились в одиночестве. Может быть, чтобы исследовать, как они будут себя вести, будучи разлученными с остальной стаей?

Как бы то ни было, возможно, это будет нам полезным. Бассейны довольно большие, достаточно большие, чтобы мы все туда поместились, они никак не соединяются с системой туннелей, и в них не могут попасть дроны, приплывающие из моря.

Тогда, правда, субмаринам придется немного пройти по воздуху, но это буквально пара метров, должны осилить. Ну хорошо. Может, это и не гениальный план, но другого у нас нет. Я еще раз смотрю на схему, чтобы запомнить дорогу к ближайшему изолятору, затем убираю планшет в рюкзак и возвращаюсь в воду.

Там Одна-Нога как раз объясняет всем свой план.

– Оставаться здесь мы не можем, – заявляет он решительными жестами. – Это грязное место, как и всё, что строят люди воздуха. Это место, где мы не сможем самостоятельно добывать пищу и при этом всё равно не будем в безопасности. Поэтому я говорю вам, давайте соберем оставшиеся силы и скорее вернемся в открытое море, где у нас больше шансов уйти от преследователей. Здесь, как мы теперь знаем, таких шансов у нас нет.

У меня нет слов. Я погружаюсь глубже, никто не обращает на меня внимания. Все смотрят только на Одна-Нога, многие кивают. Он думают так же, как он. И я не могу их за это винить. В тот миг я даже начинаю сомневаться, а вдруг он действительно прав? Что если весь этот план, спрятаться в порту Сиднея, с самого начала был совершенно абсурдным?

Больше всего мне жаль Всегда-Смеется. Вернее, Больше-не-Смеется. Кто знает, вдруг это из-за нашего бегства ее ребенок родился без дыхания? А теперь она сидит здесь в грязи и смотрит на Одна-Нога так, словно сейчас расплачется.

Одна-Нога хочет организовать бегство обратно в океан, объясняет, каким путем он думает плыть, и определяет, кто кому должен помогать. Я не слежу за этим, а прислушиваюсь к странным звукам. Загадочно. Под водой звук разносится далеко, но каким образом бассейны дельфинологической станции могут соединяться с торговым центром? Почему-то эта мысль меня очень занимает, понятия не имею почему. Между тем семенящие шаги больше не слышны, зато появился голос в громкоговорителе, он что-то говорит. Говорит бесконечно долго. Я не могу разобрать ни слова, только «гва-гва-гва-а, гва-гва-гва-а», но там явно кто-то произносит речь. Может быть, где-то очень далеко, а я слышу эхо от эха от эха…

Все собираются, берут свои вещи, встают на ноги. Кто-то машет мне, это Плавает-Быстро, показывает, чтобы я подплыла к нему. Я подчиняюсь, я словно во сне, толком не понимаю, что сейчас происходит. Наверное, ему велено тащить меня, чтобы я не задерживала племя. Наверное, мне стоит сказать, что я остаюсь. Так будет лучше. Что я больше не хочу обременять их собой. С другой стороны – нет. Я не могу так поступить. Это означало бы бросить их на произвол судьбы. По меньшей мере, это выглядело бы так, словно я обиделась, потому что они отвергли мой план.

Я подплываю к Плавает-Быстро, еще раз поправляю лямки рюкзака и жду, когда мы отправимся в путь. Я по-прежнему слышу этот странный голос в громкоговорителе, который где-то далеко-далеко произносит непонятные слова, слышу короткий топот сотен ног и нечто похожее на аплодисменты. Потом опять тишина. Непонятно.

Одна-Нога поднимает руку, это сигнал отправляться. Мы двигаемся назад в туннель, через который пришли. Как только будет открыта решетка, нам надлежит как можно скорее выскочить наружу и прорываться к выходу из порта.

Когда мы покидаем бассейн, свет гаснет. Единственное, что мы видим, – немножко света впереди, он просачивается сквозь вход в туннель и отбрасывает длинные тени на стены.

В тот самый миг, когда Одна-Нога и Двенадцать-Жабр собираются подплыть к решетке и устранить наш самодельный засов, перед ними встает огромная тень – еще один дрон, только на этот раз намного больше того, который преследовал нас до этого, к тому же он оснащен манипулятором с инструментами. Там что-то поблескивает, и вдруг машина издает такой резкий визжащий звук, что сводит скулы: это циркулярная пила начала пилить прутья решетки.

Начинается паника. Все устремляются обратно. Руки загребают, ноги месят воду, сквозь металлический скрежет прорываются крики. Когда первые субмарины добираются до бассейна и минуют датчики движения, снова загорается свет. Тут по непонятной причине все смотрят на меня. Я не успеваю даже задуматься. Не медля ни секунды, я поднимаю руки и командую:

– За мной!

41

Вокруг – широко распахнутые глаза, в которых отражаются паника, надежда и смятение. Они кивают. Да, они готовы следовать за мной, поэтому я поворачиваюсь и плыву, мимо бассейна, дальше в лабиринт туннелей и шахт бывшей исследовательской станции.

Теперь надо торопиться. Времени свериться с планшетом и освежить в памяти дорогу к бассейнам-изоляторам нет. Должно хватить того, что я успела запомнить. Всё равно на плане всё совсем не так, как когда плывешь по реальным туннелям, видишь лишь до ближайшего поворота, а справа и слева только стены, да и те едва различимы в темноте.

Субмарины следуют за мной, не отстают, даже наоборот, они бы с удовольствием плыли быстрее, но я сама не могу. К тому же мне нужно ориентироваться, вспоминать дорогу. Вот это ответвление – какое оно по счету? Вроде бы третье или..? Зачем здесь такой лабиринт? Загадка. Но я выбрасываю из головы этот вопрос, об этом я могу подумать в другой раз. Вот, наверное, это то самое ответвление, которое ведет к изоляторам. Я поворачиваю, делаю мощные гребки. Мимо меня проносится Плавает-Быстро, доплывает до следующего поворота, проверяет, всё ли безопасно. Теперь, когда визг пилы остался позади, я слышу вокруг напряженное пыхтение и сопение. Но пила не просто становится тише, на какой-то миг она замолкает совсем! И тут же раздается звон, звук, который издает при падении металлический прут. Первый прут решетки перепилен. И пила вступает снова.

Отлично. Облегчение накрывает меня как большое горячее облако. Раз дрон продолжает пилить, значит, он недостаточно сообразителен, чтобы понять, что ему достаточно поменять свое положение и тогда он сможет проникнуть за решетку. Вместо этого он будет перепиливать всю решетку, один прут за другим. Это дает нам время. Ну, при условии, что болт выдержит. Что само по себе уже было бы маленьким чудом.

Налево, потом еще двадцать метров, и снова зажигается свет. Мы оказываемся в тесном бассейне с одной наклонной стенкой. Всё правильно. Это здесь. Тут есть даже лестница, по которой можно вылезти из воды. Я подплываю к ней и, когда все глаза обращаются на меня, объясняю, что я задумала:

– За этой стеной бассейн, который не соединяется с туннелями и шахтами. То есть эти машины не смогут нас там достать.

Это была хорошая новость. А теперь плохая:

– Правда, это означает, что вам придется пройти чуть-чуть по воздуху. Вот здесь вверх и с другой стороны снова вниз. Это всего пара шагов, – торопливо добавляю я, заметив панику на многих лицах. – С этим справится любой из вас. Я вам помогу.

Одна-Нога протискивается вперед. Ему моя помощь точно понадобится, он со своим обрубком, наверное, не сможет сделать ни шага.

– Прости, что подвергаю сомнению твои слова, – говорит он с мрачным видом. – Но, прежде чем мы за тобой последуем, я бы хотел, чтобы Двенадцать-Жабр взглянул на тот бассейн и сообщил нам, какой он.

У меня немеют руки. Хотя я отлично его понимаю. Я ведь тоже совсем по-другому представляла себе наше укрытие. И всё равно ощущение у меня такое, словно Одна-Нога дал мне пощечину.

– Так мы и поступим, – сделав над собой усилие, отвечаю я. Затем отворачиваюсь и хватаюсь за лестницу, чтобы не взорваться от ярости.

Воздух здесь тоже затхлый, но не такой, как в том зале, где я была до того. Пока вода выливается из моих жабр и плещет на кафельный пол, я оглядываюсь по сторонам. Действительно, вот кран. А вот бассейн. Ну хорошо, здесь и правда пара шагов, не больше.

За моей спиной раздается плеск. Я оборачиваюсь и вижу, как Двенадцать-Жабр неохотно поднимается по ступенькам. Он пытается удержать воду в груди, но вместе с ней его тело становится слишком тяжелым, и ему приходится позволить ей вылиться через прорези жабр. Он выпрямляется и со страдальческим видом хватает ртом воздух.

– Куда теперь? – спрашивает он, задыхаясь.

– Туда, – показываю я и иду вперед. Десять метров, может быть, двенадцать. Может быть, размышляю я, мы даже могли бы воспользоваться краном, он же работает… Тут мои мысли замирают, ноги останавливаются как вкопанные.

В бассейне нет воды.

Этого просто не может быть. Я делаю шаг, еще один, но вид не меняется. В полутьме я вижу большой овальный относительно чистый бассейн – но он пуст!

Двенадцать-Жабр догоняет меня, откашливаясь и сопя.

– Это оно?

– Да, – растерянно отвечаю я.

– Там пусто.

– Да.

– Ну, значит, в этом нет никакого смысла, – раздраженно констатирует он и поворачивает назад.

– Подожди!

Я бегу за ним, преграждаю ему путь, расставив руки в стороны. Если он сейчас вернется к остальным и расскажет о том, что видел, они уплывут. Одна- Нога предпримет какой-нибудь маневр, чтобы прорваться на свободу, и всё это, скорее всего, закончится катастрофой.

Но держать его здесь вечно я тоже не могу. Он уже начинает синеть.

– Скажи остальным, – торопливо прошу я, – что я ищу, как наполнить бассейн свежей водой. – Просто несбыточные мечты, я понятия не имею, как это можно сделать. Не говоря уже о том, что потребуются многие часы, чтобы наполнить бассейн такого размера. – Там сзади машины, на которые я хочу взглянуть поближе. Может быть, бассейн получится наполнить с их помощью.

Он поворачивается, смотрит в ту сторону, куда я показала:

– Я ничего там не вижу.

Естественно, там ведь ничего нет.

– Скажи им, чтобы подождали меня, – прошу я. – Хоть чуть-чуть.

– Хорошо, – кивает он, я даю ему пройти, и он ныряет в маленький бассейн.

Так, теперь мне нужно срочно что-нибудь придумать. Я срываю со спины рюкзак, вытаскиваю планшет, включаю его и звоню мистеру Фарнсворту. На этот раз – о чудо! – он отвечает.

– А, привет Саха! – Он приветствует меня с такой вальяжностью, что мне кажется, он издевается. – Ну как ваши успехи?

Мне приходится сделать глубокий вдох, чтобы сдержаться.

– Это я у вас хотела спросить, – всё же я отвечаю довольно резко. – Я никак не могу до вас дозвониться!

– Ой, извини. Я случайно выключил планшет, пока мы снова ходили за покупками…

– Это сейчас не важно, – перебиваю я. – Мы внутри станции, но тут шныряют подводные дроны, и один из них преследовал нас, когда мы заплыли во входной туннель. Он, кстати, был закрыт решеткой, вы это знали?

Он приподнимает брови.

– Правда? Ну да, это я должен был предвидеть…

– Нам в последнюю секунду удалось закрыть решетку перед дроном, но сейчас приплыл другой, у него есть манипулятор с пилой, и он как раз пилит прутья, – торопливо рассказываю я. – Еще полчаса максимум, и он прорвется внутрь и поплывет за нами.

Наконец-то его лицо теряет расслабленное выражение.

– Слушай, Саха, мне ужасно жаль. Это всё моя ошибка. Я совсем об этом не подумал, хотя знаю, что прямо на территории станции пару лет назад построили этот новый конгресс-центр, «Океанский Купол».

Я не верю своим ушам.

– Построили что?

– «Океанский Купол». Так мало того, именно в эти выходные там проходит большой международный конгресс, с высокопоставленными гостями со всего мира, – из-за этого предприняли дополнительные меры безопасности. У нас полная машина еды, но я не знаю, как ее до вас довезти…

– Международная конференция по морскому праву! – не выдерживаю я.

– Ну да, она самая. – Он с удивлением смотрит на меня. – Ты-то откуда это знаешь?

Мысли в голове путаются. Теперь мне становится совершенно ясно, что за шум я слышала, – это шум с той самой конференции, о которой мне рассказывал Пигрит! Шаги людей, когда они занимают места в зале, голос спикера, аплодисменты… Значит, система туннелей старой исследовательской станции должна каким-то образом соединяться с конгресс-центром!

– Мистер Фарнсворт, – поспешно говорю я, – еда подождет. А вот дрон ждать не будет. Я хотела спрятать субмаринов в бассейне-изоляторе, но он оказался пустым! По крайней мере, тот, рядом с которым я сейчас нахожусь.

– Это не удивительно, – отвечает он. – Изоляторы не соединены с морем. Поэтому за прошедшие десятилетия вода в них испарилась.

– Так. – Я лихорадочно соображаю. – А есть возможность как-то остановить дроны?

Он беспомощно смотрит на меня.

– Наверняка есть, только не у меня.

– Нам нужно попасть куда-то, где дроны не смогут нас достать!

Пока я произношу эти слова, в моем мозгу уже проступают смутные очертания идеи. Аквариум «Океанского Купола»! Я читала, что он не просто опоясывает большой зал, вокруг него есть разветвленная система резервуаров и бассейнов, по которым свободно перемещаются рыбы. И она должна как-то соединяться с туннелями старой станции, потому что здесь, в воде, я слышу громкоговорители внутри «Купола»!

Мистер Фарнсворт приподнимает брови.

– Ты хочешь спрятать субмаринов в аквариуме «Купола»? Не думаю, что это хорошая идея. Так ты добьешься только того, что их обнаружат.

– Покажите мне место лучше, и мы отправимся туда.

– Об этом мне нужно поразмыслить…

– Времени на поразмыслить у нас нет! – огрызаюсь я.

Теперь он занервничал по-настоящему.

– Я всё понимаю, но я тоже не волшебник. Я могу поспрашивать людей, которых знаю, и попробовать узнать, какие еще есть варианты.

– Хорошо, позвоните мне, когда что-нибудь найдете, – возмущенно заявляю я и обрываю разговор.

Мое сердце колотится как сумасшедшее. Я заглядываю в бассейн. Они всё еще там. Даже отсюда, сквозь беспокойную поверхность воды, я вижу, как они взволнованы.

Пигрит! Если там сейчас идет конференция, на которой выступает его отец, он наверняка сидит в зале. Может, у него получится мне помочь! В любом случае попытаться стоит.

Я звоню ему. Один гудок, и его лицо появляется на экране.

– Минутку! – говорит он, и экран тут же гаснет.

Я понимаю, он сидит в зрительном зале и не может со мной поговорить. Я представляю себе, как он протискивается между рядами, извиняясь направо и налево. Как он наконец добирается до прохода, бежит к дверям зала, открывает одну из них, выскальзывает наружу и наконец оказывается в фойе.

Я угадала: в это самое мгновение экран опять загорается, и я вижу лицо Пигрита на фоне деревянной стены.

– Саха! – говорит он. – Что случилось!

Он чувствует, что речь идет о жизни и смерти, по его лицу это заметно.

Я быстро описываю ему ситуацию и объясняю, что мне нужно, – укрытие, где нас не достанут дроны. Дроны, которые в этот самый миг, возможно, отпиливают последний прут решетки, не пускающей их в туннель.

– Под «Океанским Куполом» находится старая дельфинологическая станция? – удивленно повторяет Пигрит. – Впервые об этом слышу. – Я вижу, как он колдует в своем планшете. – На схемах здания об этом ни слова. На них есть всё, в том числе помещения, куда нет доступа посетителям, но про станцию ничего не сказано. Ты уверена?

– В целом да. – Не то чтобы я была уверена на все сто. В конце концов, у меня есть лишь слово мистера Фарнсворта, а насколько на него можно полагаться, я и сама не понимаю.

– Ладно, не важно, – говорит Пигрит. – Давай подумаем, чем я могу тебе помочь.

Я отправляю ему контакты Джеймса Фарнсворта и объясняю:

– Это человек от «Гипъюн Чингу», морской биолог. Это он подсказал мне про станцию. Может, он знает что-то еще. – Если бы только у меня было больше времени! Если бы каждая секунда промедления не приближала катастрофу! – По идее, он сейчас где-то рядом с «Куполом», с ним его сын. Если бы ты как-то смог протащить их внутрь…

Пигрит прикусывает нижнюю губу.

– Хм. Да. Это не так-то просто. У них тут довольно строгий контроль на входе из-за всех этих важных шишек, которые собрались на конференции. – Он снова открывает какие-то документы, что-то торопливо ищет, смахивает в сторону. – Вот был бы какой-нибудь запасной вход… Погоди-ка!

– Что? – нетерпеливо спрашиваю я.

– Здесь на плане здания какая-то стрелочка. А под ней подпись «исторические подвалы». Может, это оно и есть?

Я пожимаю плечами.

– Кто же знает. Но стрелочка есть и у меня. – Я открываю план, который скопировала себе в прошлый раз, отмечаю место, где я нахожусь, жирной красной точкой и отправляю документ ему. У него глаза лезут на лоб. А на губах появляется довольная ухмылка. Если Пигрит ухмыляется, это всегда хороший знак.

– Всё складывается, – заявляет он и что-то там еще передвигает на экране: – Смотри!

Я открываю документ, появившийся у меня во входящих. Пигрит наложил друг на друга оба плана, и они действительно идеально совпадают. Один из подводящих воду туннелей старой станции заканчивается прямо у большого резервуара аквариума. Если это и правда так, резервуар находится в закрытом помещении и там же стоит установка, очищающая воду и обогащающая ее кислородом.

Лучше и не придумаешь.

– Отлично, – говорю я. – Нам нужно туда попасть.

– Кто-то должен будет открыть тебе дверь снаружи, – говорит Пигрит.

Я киваю, изучаю маршрут, по которому нам предстоит проплыть, и прикидываю, сколько на это уйдет времени.

– Да. Где-то через десять минут, – говорю я и на всякий случай добавляю: – Один юнит! Не больше!

И кладу трубку. Пигрит парень сообразительный, он наверняка что-нибудь придумает. По крайней мере, я очень на это надеюсь. Ну а ничего другого мне и не остается. Я убираю планшет в рюкзак, влезаю в лямки и ныряю обратно в бассейн ко всем остальным. Звуки пилы всё еще слышны – слава богу!

– Я знаю, где находится другой бассейн, – торопливо объясняю я. – Тот, в котором есть вода. Причем это чистая, свежая вода. Поплыли!

Никто не двигается с места.

– Ты много обещаешь, – заявляет Одна-Нога. – Верить тебе всё труднее…

Я смотрю ему в глаза, выдерживаю его тяжелый взгляд. Внутри меня на маленьком огне постепенно закипает ярость. И эта ярость придает мне такой уверенности в себе, что я сама себя не узнаю. Но это приятное чувство.

– Я сама не была там, это правда, – объясняю я решительными жестами. – Я могу только повторить вам то, что сказали мне. Но, насколько я могу судить, другого выхода у нас всё равно нет.

В этот самый миг до нас долетает далекий металлический стук, совсем не похожий на предыдущие. Опасно непохожий. На этот раз на дно упал не один из прутьев решетки. Очень похоже, что теперь она поддалась вся.

Одна-Нога мрачно кивает.

– Ну хорошо. Показывай путь.

42

Теперь медлить нельзя. Дрон, конечно, довольно далеко до нас, и ему для начала придется нас отыскать… будем надеяться, что в узких туннелях маневрировать ему будет сложнее, чем в открытом море.

С другой стороны, из-за него могла сработать сигнализация. И сюда уже спешат аквалангисты, вооруженные сотрудники службы безопасности, решившие, что кто-то собирается напасть на участников конференции. Об этом лучше даже не думать. Плавает-Быстро снова тянет меня вперед, так получается быстрее, и я могу полностью сконцентрироваться на подсчете ответвлений туннеля. Справа… слева… третий слева… Только бы сейчас не ошибиться!

Но пока мы изо всех сил летим вперед, я никак не могу избавиться от ощущения, что уже совершила самую большую ошибку, сама того не заметив. У меня такое чувство, словно я упустила что-то из виду, что-то важное, что-то невероятное, что-то такое, о чем я потом, если додумаюсь, буду говорить: ну как же я могла..?

Это как-то связано с охотой на нас. Мне почему-то кажется, что из нашего бедственного положения есть какой-то другой выход, гораздо лучше, чем тот, что придумала я, и он у меня прямо под носом – вот только я его не вижу! Но мне упорно кажется, что он есть. Впрочем, какой смысл сейчас изводить себя? Мне нужно держать в голове план туннелей, решать, куда поворачивать, чтобы попасть в тот резервуар, туда, где мы будем в безопасности. Может быть. Я очень надеюсь.

Меж тем света больше нет. Та часть лабиринта, в которой зажигались автоматические лампы, осталась позади. Какое-то время нам еще освещают путь лампы за нашими спинами, но потом гаснут и они, и дальше мы пробираемся очень медленно, ощупывая стены. Теперь, когда кругом темнота и мы остались наедине с плеском воды и собственным дыханием, гудение дрона, пробирающегося вслед за нами по туннелям, звучит еще более угрожающе. То и дело за нами вспыхивает зеленый отблеск – это один из лазерных лучей, которыми он ощупывает всё вокруг, преломляется в каком-нибудь ответвлении туннеля.

Вдруг Плавает-Быстро останавливается и начинает крутить головой, словно принюхиваясь.

– Что случилось? – спрашиваю я, хотя, скорее всего, он не видит моих рук.

Я с трудом могу его разглядеть.

– Мне кажется, вода становится лучше, – удается разобрать мне. – Нам навстречу течет хорошая вода.

Я качаю головой. Этого не может быть.

– Попробуй сама, – настаивает он.

Так я и делаю, но меня не покидают сомнения. Хорошая вода? Откуда бы ей здесь взяться? Единственное объяснение – она поступает из очистных установок «Океанского Купола». Но этот вариант меня не устраивает. Во-первых, потому что такого не может быть – почему тогда рыбы не сбегают из аквариума? А во-вторых, потому что тогда мой план обречен на провал. Если существует простой способ попасть в аквариум, что помешает дрону последовать туда за нами? А что будет дальше, я даже думать не хочу.

– Вперед! – нетерпеливо командую я и на всякий случай толкаю его в бок.

Через минуту мы на месте. Здесь темно, но рассеянный отблеск невесть откуда просочившегося света отражается в воде, и его как раз хватает, чтобы увидеть, что перед нами стена из толстого стекла.

За этим стеклом восстановительный резервуар – можно различить очертания аэрационной установки, не столько увидеть, сколько догадаться, что это она. Точно так же смутно угадываются силуэты проплывающих мимо рыб. Я дотрагиваюсь до стекла рукой и чувствую едва заметную вибрацию, слышу голоса и шаги. Вот, значит, та точка соприкосновения, через которую звуки из зрительного зала «Океанского Купола» попадают в туннели старой исследовательской станции.

Снаружи по стеклу льется вода, чем выше я поднимаю руку, тем отчетливее это ощущается. До меня доходит: это слив! Они насосами подают в резервуар свежую воду, а излишки переливаются через край и попадают в старую систему туннелей, а оттуда уже в море.

Но раз здесь есть слив… то где-то же должен быть и доступ к резервуару? Я оглядываюсь по сторонам. Если бы здесь было хоть немного светлее! Остальные его стенки, похоже, сделаны из бетона. То есть стеклянная только эта сторона?

Согласно старым планам, здесь когда-то была лестничная клетка, один из входов на станцию. Может быть, помещение сохранили при строительстве конгресс-центра, вставили стекло и затопили? Это звучит логично.

Я дотрагиваюсь до стеклянной стены, ощупываю ее всё выше и выше, всплываю к поверхности, но не могу нащупать ее край. Вода, которая течет на меня сверху, действительно чистая и вкусная. Я плаваю вдоль стены, осматриваюсь, пытаюсь впотьмах разглядеть хоть что-то. Воздух здесь спертый, он наполнен постоянным шорохом и бульканьем. Мне вспоминается метод исследования пещер Плавает-Быстро. Я щелкаю языком и прислушиваюсь к эху. Перед моим внутренним взором встает высокая полукруглая шахта, у основания которой я и плаваю. А верхний край стеклянной стенки резервуара находится минимум в восьми метрах надо мной!

Я с ужасом понимаю, что по-другому и быть не может, здесь ведь тоже бывают приливы и отливы, и уровень воды то повышается, то понижается. Если я правильно помню, амплитуда прилива и отлива в Сиднее небольшая – максимум пара метров, – но архитекторы, видимо, решили, что лучше построить стенку повыше, чем после каждого шторма менять воду в аквариуме.

Кто-то теребит меня за ногу. Я снова ныряю и вижу Плавает-Быстро, он показывает на ухо. Да. Теперь я тоже это слышу. Дрон подбирается ближе, со странными хриплыми звуками, похоже, так звучит его мотор. То и дело что-то стучит и дребезжит, что-то позвякивает, словно у дрона плохое настроение и он пинает препятствия, попадающиеся ему на пути.

Нам нужно убираться отсюда. Нужно как-то забраться наверх. Я киваю Плавает-Быстро и снова всплываю. Мне приходит в голову странная мысль, что, оказавшись каким-то образом наверху, я могла бы втащить туда всех остальных при помощи каната, а уж оттуда можно прыгнуть в резервуар. Но так не получится, потому что каната у нас нет. Не говоря уже о том, что я понятия не имею, как мне туда забраться.

Я доплываю до стены помещения и трогаю ее. Она склизкая, поросшая водорослями, очень неприятными на ощупь. Под ними – старый крошащийся бетон. Ничего, за что можно было бы ухватиться. Но я продолжаю на ощупь изучать стену, и внезапно мои пальцы хватаются за что-то твердое: металлическая скоба!

Это что-то вроде лестницы? На случай аварии? Я хватаюсь за скобу, ощупываю стену над ней и, действительно, нахожу еще одну. Только не останавливаться. И уж точно не раздумывать. Я подтягиваюсь выше, ищу ногами опору, нащупываю скобы, которые сейчас находятся ниже уровня воды. Начинаю карабкаться, практически на ощупь, скоба за скобой, лезу вверх, в булькающую, гулкую пустоту, и надеюсь на лучшее.

Время от времени я держусь одной рукой, а другой нащупываю стеклянную стену. И вдруг натыкаюсь на ее край. Я нащупываю что-то вроде узкой площадки. Отлично же! Осторожно перелезаю на площадку. Сначала мне нужно отдышаться. Но буквально чуть-чуть, потому что там, внизу, по туннелям плавает машина, которая ищет нас. Я выпрямляюсь и пытаюсь разглядеть, где нахожусь. Вот верхняя кромка резервуара, так ведь? Она должна быть здесь, иначе я бы сидела в воде.

Пытаюсь сориентироваться на ощупь, потом мне приходит в голову мысль. Я поспешно снимаю рюкзак и вытаскиваю планшет. Включаю его и использую как источник света. Ну да, я над резервуаром. Я вижу стеклянную стену, лишняя вода стекает по ней слабым, но постоянным потоком. По краю идет защитная решетка, поверхность резервуара – черное зеркало, к поверхности которого поднимаются аккуратные пузырьки воздуха. Потолок сводчатый, а вот эти продолговатые штуки – наверняка лампы, да? Я аккуратно встаю и обследую местность. На другом конце площадки я виду темную стальную дверь, но она заперта. Рядом с ней панель управления. Я подхожу ближе и свечу на нее, ищу какие-нибудь надписи. Меньше всего мне бы сейчас хотелось случайно включить сигнализацию.

Надписи есть, но они все старые, и разобрать их невозможно. Под одним из выключателей я вижу каракули, которые мне удается идентифицировать как «Свет-1», я включаю его, и действительно, одна из продолговатых ламп загорается. Мягкий синий свет, выглядит странновато, но наконец-то хоть что-то видно! Например, что рыбы в резервуаре – это пестрые рыбы-попугаи и изящные вуалехвосты. А еще – что под соседним выключателем написано «Свет-2». Его я тоже включаю. Отлично.

Всё это выглядит просто отлично. Теперь главное – не терять времени.

Я выключаю планшет и оставляю его вместе с рюкзаком на полу перед дверью. Возвращаюсь к лестнице и спускаюсь, быстро, но аккуратно.

Мне приходится преодолеть себя, чтобы снова залезть в гнилую воду, которой заполнен старый туннель. Все ждут меня с огромным нетерпением, когда я зажгла наверху свет, они прижались носами к стеклу и теперь жаждут узнать, как им попасть внутрь резервуара.

– Для этого надо подняться по лестнице, – отвечаю я ко всеобщему ужасу.

Этого субмарины сделать не могут! Им же придется выйти на воздух! Большинство совсем этого не переносит. Многие дети вообще никогда не дышали воздухом. Они, наверное, смогут подняться на пару перекладин и сорвутся. Исключено.

Я смотрю на них в растерянности. В синем свете они кажутся мне гораздо более странными существами, чем когда-либо. Неужели они не понимают, что это наша единственная возможность? В этот момент мы снова слышим гудение дрона, на этот раз громко и ужасно близко.

Дальше уговаривать мне не приходится. Больше-не-Смеется протискивается ко мне и заявляет:

– Я пойду с тобой. Если ты мне поможешь.

– Это не сложнее, чем сорвать яблоко с дерева, – отвечаю я ей.

Она улыбается. Впервые с тех пор, как потеряла ребенка.

И мы бок о бок хватаемся за скобы.

Я рада, что грязная вода снова выливается из моих легких и я могу дышать воздухом. Больше-не-Смеется делает как я, но, когда воздух проникает в ее легкие, она в панике хватается за меня. Я держу ее, пока она кашляет, со стонами втягивает в себя воздух, сипит.

– Вперед, – говорю я.

Она с удивлением смотрит на меня. Понятное дело, моих слов она не понимает, но прекрасно понимает, что я хочу сказать.

Она кивает, набирает побольше воздуха и решительно тянется к следующей скобе. Я поддерживаю ее каждый раз, когда она выглядит неуверенно, так мы и лезем вверх плечом к плечу. Кажется, что проходит вечность, и в моем воображении дрону остается завернуть за последний поворот туннеля – но тут мы оказываемся наверху. Я помогаю ей перебраться через край резервуара, и она тут же в него ныряет. Пока я спускаюсь вниз, она подплывает к стеклу и показывает:

– Здесь отлично!

– Скажи это остальным! – отвечаю я.

Так она и делает. Когда я добираюсь до воды внизу, они все уже горят желанием поскорее взобраться по лестнице. Дети постарше хотят лезть сами, их сопровождают мамы, которые будут рядом в тот момент, когда дети впервые почувствуют силу тяжести и собственный вес. Когда они впервые будут дышать воздухом, хоть и недолго, пару минут, – это больно.

Мужчины привязывают малышей себе на грудь. Большинство взрослых знают, как долго они могут выдержать на воздухе, те, у кого с этим меньше проблем, помогают остальным.

Одна-Нога покидает бассейн последним. Самое время! Потому что в конце туннеля, из которого мы приплыли, уже светятся два узких лазерных луча. Мы с Длинной-Женщиной лезем вместе с ним, чтобы помочь, но, несмотря на свое увечье, он оказывается более ловким, чем многие другие. Он, конечно, пыхтит как паровоз, но в остальном, похоже, неплохо переносит пребывание на воздухе.

Вот наконец и я могу перелезть через стеклянную стену и погрузиться в прозрачную, чистую, восхитительную воду. Какое наслаждение. Мне кажется, что с каждым вздохом из моего тела уходят грязь и дурман.

Нырнув глубже, я обнаруживаю, что дрон и правда приближается. Неуклюжий и тяжелый, он проталкивает себя вперед, недоверчиво прощупывая лазером каждый метр туннеля. Я издаю крик тревоги и, когда все поворачиваются ко мне, объясняю:

– Быстро все по сторонам! Прижмитесь к стенам и не шевелитесь!

Все делают как я сказала, без споров и возражений: прижимаются к темным стенам резервуара и не двигаются. Дрон добирается до стекла, как следует изучает его лазером, потом просвечивает насквозь – похоже, его интерес привлек аэрационный аппарат. Видимо, его сбивают с толку постоянно вырывающиеся из него пузырьки. Но вот он всё же приходит к выводу, что ничего интересного тут нет, и с гудением удаляется.

– Ты была права, здесь мы в безопасности, – признаёт Одна-Нога, после того как дрон скрылся из виду. – Но чем же мы тут будем питаться? Этими немногочисленными рыбешками?

Я невольно ухмыляюсь. Представляю себе, как мы поедаем аквариумных рыбок и люди на конференции постепенно замечают, что аквариум, некогда такой пестрый, совсем опустел.

– Об этом я сейчас позабочусь, – отвечаю я. С этими словами я всплываю и вылезаю из резервуара.

На этот раз мне совсем не хочется выходить из воды. Я забираю рюкзак и планшет, сажусь по-турецки и первым делом звоню Пигриту.

Судя по тому, как быстро он отвечает, он ждал моего звонка.

– Извини, – говорит он. – Но до вас мне не добраться. Тут меры безопасности, понимаешь?

– Это ничего, – отвечаю я, – мы уже сами добрались до резервуара.

– Отлично. Зато я разыскал Джеймса Фарнсворта и его сына Леона. Провел их внутрь… ну, на самом деле мне папа помог. Ты же знаешь, он умеет быть убедительным.

Я улыбаюсь. О да, это я знаю. Наверное, отличное было зрелище, когда профессор Боннер в пух и прах разнес охрану на входе. Профессор и Шесть-Пальцев выглядывают из-за плеча Пигрита, Шесть-Пальцев машет мне рукой.

– У нас полная машина еды, – говорит его отец, – но что касается доступа в технические помещения, тут мы бессильны. Может, вечером, когда закончится заседание…

– Вообще, может, и к лучшему, что всё перекрыто, – говорит Пигрит. – Так вас точно никто не увидит. Я и так чуть со смеха не лопнул от одной мысли, что вы прячетесь именно в аквариуме, в главной достопримечательности «Купола»…

Может быть, именно это его замечание оказывает на меня такой эффект, но вдруг, в этот самый момент, мне становится совершенно очевидно, что я упускала из виду всё это время. Решение лежит на поверхности! Стыд и позор, что эта идея пришла мне в голову только сейчас.

Я еще раз открываю план первого этажа «Океанского Купола», на нем огромная сцена и аквариум вокруг. Внимательно читаю надписи, включая самые мелкие. А потом сообщаю Пигриту, что мы будем делать. И предупреждаю, что для этого мне понадобится лестница.

43

– Саха! – в ужасе кричит мистер Фарнсфорт. – Ты же на самом деле не собираешься так поступить?

Я уверяю его, что именно так поступить я и собираюсь.

– Ни в коем случае! – Он вне себя вырывает планшет у Пигрита из рук. – Саха! Я понимаю, что ты сейчас в сложном эмоциональном состоянии и тебе кажется, что нужно, как говорится, хвататься за последнюю соломинку, но ты не можешь сделать то, что задумала. Этим ты нарушишь основной принцип «Гипъюн Чингу»!

– Насколько мне известно, основной принцип «Гипъюн Чингу» – помогать субмаринам выжить.

Он нетерпеливо отмахивается.

– Да, само собой. Но второй по важности… Смотри, принципы, которыми руководствуется наша организация, были тщательно продуманы. И сохранялись на протяжении ста с лишним лет, даже в таких экстремальных ситуациях, как Энергетические войны.

– Мистер Фарнсворт, – возражаю я, – я выросла в неотрадиционалисткой зоне. Я не могу больше слышать слово «принципы».

– Ну назови их как хочешь. Хоть стратегиями. Суть в том, что ты не можешь просто взять и выкинуть на помойку опыт многих поколений. – Он прочищает горло. – И потом, этим ты не поможешь субмаринам.

– Напротив, – отвечаю я. – Только так я и могу им помочь. – Я смотрю мимо него, на Шесть-Пальцев, который стоит за спиной отца. – А ты что думаешь?

Он растерянно надувает щеки.

– Я не знаю. Я понимаю твою логику, но… это ведь противоречит тому, чему нас учили Великие Родители, не так ли?

В принципе, мне плевать, что они об этом думают. Им не удастся помешать мне осуществить мой план, и отговорить меня они тоже не смогут. Для меня совершенно очевидно, что это единственный путь, другого просто нет. И всё случится сегодня. Сейчас. Потому что второй такой шанс может не представиться никогда.

– Пигрит? – всё-таки спрашиваю я. – А ты как считаешь?

Он приподнимает брови.

– Ты хочешь сказать правду. О чем же тут спорить? – И он широко улыбается: – А лестницу я раздобуду, не переживай.

– Спасибо, – отвечаю я и вешаю трубку. Выключив планшет, я чувствую, что улыбаюсь. Как же хорошо знать, что я не одна!

Я снова надеваю рюкзак и ныряю в резервуар. Там меня ждет главное испытание – убедить субмаринов поддержать мой план. Реакция Шесть-Пальцев уже подготовила меня к тому, с каким ужасом они будут смотреть на меня, когда я расскажу им, что задумала. Ну конечно, опять Великие Родители! Как же без них! А то я сама не знаю, что они завещали людям воды скрываться от людей воздуха.

– Я знаю, – отвечаю я самыми спокойными и расслабленными жестами, на какие только способна. – И тогда, когда они создали людей воды, это было совершенно правильно. Но с тех пор прошло очень много времени. Вы дети детей детей детей первых людей воды, и мир давно изменился. Многие люди воздуха уже знают о вашем существовании. И некоторые из них сейчас ведут против вас войну.

– Это правда, – соглашается Одна-Нога. – Если бы все люди воды соблюдали заповедь Великих Родителей, всё это не зашло бы так далеко. Тогда бы люди воздуха по-прежнему о нас не знали.

Я решительно качаю головой.

– Это был только вопрос времени. Сегодня людей воды намного больше, чем было тогда, а значит, больше и вероятность, что люди воздуха однажды вас увидят.

Похоже, некоторым этот аргумент кажется убедительным. По крайней мере, я вижу кивки.

– Главное, – продолжаю я, – что большинство людей воздуха были бы против войны. Те, кто сейчас охотится на людей воды, могут это делать только потому, что о вас никто не знает. Если мы сможем это изменить – покажем всем остальным людям воздуха, что субмарины существуют, – охотникам придется прекратить нападения.

Я показываю им узкую шахту, через которую, дважды повернув за угол, можно сразу же попасть в полукруглый аквариум большого зала.

– Этот путь ведет в большой зал, в котором сейчас как раз собралось много людей воздуха. Они пришли обсудить будущее морей и океанов. Их слово имеет вес среди других людей воздуха. И нас увидят не только они, но и огромное количество людей по всему миру, потому что машины передают картинки и разговоры в другие места. Если мы сейчас выплывем туда и покажем себя, нас увидит весь мир. Тогда те, кто охотится на нас, уже никак не смогут сохранить в тайне наше существование и войну, которую они устроили.

– Но зачем они хотят сохранить наше существование в тайне? – спрашивает кто-то. – С чего вдруг тем, кто хочет нам зла, блюсти заветы Великих Родителей?

Я качаю головой.

– Они об этих заветах понятия не имеют. Они хотят завладеть морем и всеми его богатствами, поэтому и стремятся уничтожить всех людей воды. И не просто уничтожить, но сделать так, чтобы никто не знал о том, что они когда-то существовали.

На лицах отражается ужас. Ужас, который чувствую и я сама. План, придуманный людьми вроде Джеймса Тоути, – это самый отвратительный геноцид, какой только можно себе представить.

– Мы можем нарушить их планы, – убеждаю я субмаринов. – Мы можем раз и навсегда положить этому конец, если выйдем и покажем себя!

Одна-Нога поглаживает свои редкие волосы, почти невидимые в бледном синем свете.

– Я не понимаю. Допустим, люди воздуха увидят нас. Но как они узнают о войне?

– Я им расскажу, – объясняю я.

– А потом? Что произойдет, когда ты им расскажешь?

– Потом, – отвечаю я, – те, кто на нас охотился, будут вынуждены прекратить это. Остальные заставят их прекратить.

Наступает миг полной неподвижности. Мы парим посреди куба светящейся, прозрачной воды, изможденные существа, не знающие, что же будет дальше. Некоторое время не шевелится ни одна рука.

Наконец молчание прерывает Одна-Нога.

– Нам придется поверить тебе, поверить, что всё будет именно так, – констатирует он.

Я серьезно киваю.

– Да. Но я знаю людей воздуха лучше вас. Я сама наполовину человек воздуха. Среди них будет несколько тех, кто ответит вам страхом или отвращением, но большинство – абсолютное большинство – поймут, что мы такие же люди, как и они, и что у нас такие же права, как у всех. Большинство нас поддержит. А в мире людей воздуха происходит только то, чего хочет большинство.

Он задумчиво окидывает взглядом остальных, смотрит на грязный узкий туннель, из которого мы пришли, потом на шахту, через которую нам предстоит проплыть, чтобы воплотить мой план. Чтобы положить конец преследованиям. Все смотрят на него. Он тот, за кем они следуют. Он должен принять решение. Я тоже смотрю на него. Я сказала всё, что могла.

– А что будет, если мы туда не выплывем? – спрашивает Одна-Нога сам себя и тут же сам дает ответ на свой вопрос: – Мы останемся здесь, а снаружи продолжится охота. Наверное, какое-то время друзья Пришла-Сверху будут снабжать нас пищей, но как долго? Когда-нибудь нам придется снова проделать тот путь, которым мы приплыли сюда, чтобы попасть обратно в море. И что же? Останутся ли там другие люди воды или мы будем последними? – Его взгляд застывает, словно он прислушивается к самому себе. – Родители были мудры, – наконец продолжает он, – но они были людьми, людьми воздуха. Они научили нас всему, что знали сами, и их заветы долгое время указывали путь и нам, и нашим предкам. Но они не могли предусмотреть всего. Это та ситуация, в которой мы должны сами принять решение. Пусть даже нам нужно поступить против правил, которые чтили до этого.

Маленькая полосатая рыбка проплывает мимо и смотрит на Одна-Нога так, словно и она с волнением ждет его решения.

– Нам было предсказано, что однажды к нам придет Посредница, – продолжает Одна-Нога. Он так внимательно смотрит на своих соплеменников, словно на их лицах написан правильный ответ. – Может быть, Пришла-Сверху и есть Посредница. Ее мать была человеком воздуха, ее отец – как мы знаем, одним из нас. Она может пребывать в обоих мирах. Зачем бы она была нам послана, если не для того, чтобы посредничать? Посредничать между нашим миром и миром людей воздуха?

Некоторые кивают, их лица серьезны. Сначала их немного, но становится всё больше, наконец кивают все. Даже дети.

Одна-Нога поворачивается ко мне.

– Я принял решение, – объявляет он. – Великие Родители создали нас, потому что хотели, чтобы море было населено людьми. Поэтому я верю, что они также хотели бы, чтобы в той ситуации, в которой мы сейчас оказались, мы пренебрегли старым правилом и сделали всё, что в наших силах, чтобы защитить своих сородичей от дальнейшего преследования. – Он приглашающим жестом показывает в сторону шахты. – Плыви вперед, Посредница. Мы следуем за тобой.

У меня с души падает огромный камень. Он сказал «да». И не важно, как он обосновал свой ответ. Это всё равно «да». И сейчас только это имеет значение.

Я не медлю ни секунды и тут же бросаюсь вперед, в узкую темную шахту, ведущую наружу из резервуара. Субмарины следуют за мной. Пара рыб-бабочек, что плыли нам навстречу, пускается наутек. Метров через десять шахта загибается влево, за поворотом становится светлее. Мы попадаем в освещенный круглый резервуар, который буквально кишит невероятно красивыми рыбами всех цветов и форм. Три автоматические кормушки как раз выбрасывают в воду корм, на который рыбы яростно набрасываются.

Интересно. Главным аттракционом «Океанского Купола», как известно, является длинный полукруглый аквариум, огибающий сцену в Большом зале. Для чего же тогда, удивлялась я, нужны два круглых резервуара по краям, ведь из зала их даже не видно? Теперь я начинаю догадываться, что рыб кормят то с одной, то с другой стороны, чтобы они красиво плавали туда-сюда.

Мы проплываем мимо суетящихся рыб и ныряем в шахту на другой стороне резервуара. Нам навстречу льется свет, дневной свет. Через пару метров бетонная стена справа заканчивается и сменяется стеклянной, сквозь которую мы видим портовую бухту. Корабли приходят и уходят, в том числе катамараны с яркими, наполненными ветром парусами. Мимо в облаке водяной пыли проносится корабль на воздушной подушке, по широкой дуге огибая парусник.

Слева теперь у нас тоже стекло, но сразу же за ним стена из такого же светлого дерева, как я видела во время разговора с Пигритом. Из этого дерева сделано всё внутреннее оформление «Купола». Из зала нас еще не видно, но я уже вижу, что деревянная обшивка вот-вот кончится. То есть всё это – окончательно и всерьез.

Аквариум здесь такой узкий, что плыть не получается, расстояние между стеклянными стенами меньше ширины плеч. При этом в высоту он метров пять, что вместе с небольшим закруглением влево вызывает легкий приступ боязни открытых пространств. Надеюсь, субмарины сейчас не включат задний ход!

Я останавливаюсь, опускаюсь на выложенное чистыми светлыми камнями дно, и оборачиваюсь. Остальные выглядят взволнованными, но полными решимости провернуть дело до конца.

Отлично. Я пытаюсь изобразить подбадривающую, уверенную улыбку, но, боюсь, у меня не слишком получается. Потому что я тоже нервничаю, и еще как! Но и я полна решимости идти до конца.

Я делаю шаг, второй… и с третьим выхожу из укрытия. Передо мной огромный зрительный зал, к потолку поднимаются полукруглые ряды кресел. Зал полон, все внимательно слушают докладчицу за трибуной. Я вижу ее только сзади, это толстая женщина в платье из молочной пенки, свое выступление она сопровождает энергичной жестикуляцией. Над ней парит голограмма, но сзади видно только мерцание и смутные очертания графиков и текста.

Вперед, не останавливаться. Теперь нужно всё делать быстро. Я делаю четвертый и потом пятый шаг, освобождаю место следующему. Это Плавает-Быстро, он невольно вскрикивает при виде огромного зала, полного людей воздуха.

Кое-кто из них уже заметил нас. Вытягиваются шеи, люди толкают соседей локтями, привлекая их внимание. Начинаются разговоры – само собой, говорят про нас.

Дальше, еще дальше. Скорее. Я спиной чувствую, как остальных охватывает волнение. Одно дело что-то решить, и совсем другое – действительно это сделать. Всю жизнь субмарины старались не попадаться на глаза ныряльщикам, пловцам и морякам – а теперь они сами показывают себя им!

Беспокойство в зале нарастает. Теперь уже и докладчица оборачивается, видит нас, замирает в шоке. На нас направляются камеры, над сценой жужжат летящие к аквариуму видеодроны. Охрана в униформе напряженно переговаривается по рации, не спуская с нас глаз.

Сейчас, по идее, я должна была достичь нужной точки. Я расширяю грудную клетку, создаю внутри себя воздух и всплываю. Вынырнув из воды у верхней кромки аквариума, я оказываюсь за деревянной обшивкой, которая наверху плавно переходит в купол, так часто встречающийся на фотографиях.

Где-то здесь должен быть… ах да. Вот же он. В плане значился доступ для технического обслуживания внутренней части зала. Это что-то вроде дверцы, которая так плотно врезана в обшивку, что из зала ее не видно, Открывается она магнитным ключом, по крайней мере, снаружи. Я подплываю к ней, изучаю замок. В Сихэвэне многие магнитные замки изнутри можно открыть руками. Мне повезло – похоже, в Сиднее это тоже работает. Я поворачиваю ручку и распахиваю дверь в зал.

Теперь я смотрю на охранников с высоты пяти-шести метров, а они явно не знают, что предпринять. Двое из них поднимаются на сцену и идут ко мне, заметно сбитые с толку появлением субмаринов в аквариуме. Я приподнимаюсь на руках и перебрасываю ногу через стеклянную стену. Со второй ногой пока подожду – не хотелось бы потерять равновесие и свалиться.

Ко мне подлетает дрон с камерой. Ее объектив, как темный стеклянный глаз, с любопытством изучает меня. Я улыбаюсь, как могу, потому что с большой вероятностью через эту камеру на меня сейчас смотрит половина земного шара. Можно сказать, мы обеспечили заголовки для завтрашних газет.

Теперь охранники стоят прямо подо мной, спорят, жестикулируют, но по-прежнему не понимают, чего бы им от меня потребовать. Чтобы я вернулась в воду? Точно нет. Чтобы я спустилась? Ну да, я и сама не прочь.

Пора бы уже Пигриту появиться с лестницей, как он мне и обещал. Впрочем, возможно, это не так-то просто. Не похоже, чтобы эти охранники просто так пропустили его ко мне.

Хорошо, что дрон полетел дальше, потому что я чувствую, как улыбка сползает с моего лица. Не может же мой прекрасный план провалиться из-за такой глупости! В этот миг центральные двери с грохотом распахиваются, словно в них ударили тараном, и в зал с воплями влетает Пигрит. Он размахивает руками как сумасшедший, сначала бежит по проходу вниз, потом разворачивается и бежит назад, чтобы перед дверьми свернуть направо. И всё это время он приплясывает и верещит, словно за ним гонится рой невидимых пчел. Вот только лестницы я нигде не вижу. Что всё это значит?

Впрочем, что бы это ни означало, оно гораздо лучше вписывается в картину мира охранников, чем полуголая девочка, выныривающая из аквариума пятиметровой высоты. Больше не взглянув на меня, они устремляются прочь, чтобы преградить Пигриту дорогу, прежде чем он окажется у дверей в правой части зала.

По крайней мере, они пытаются это сделать. Охранников не меньше десятка, но Пигрит маленький и юркий. Ему удается занять их всех: он мечется из стороны в сторону, выскальзывает из рук, пытающихся схватить его, перепрыгивает через подставленные подножки, скачет по спинкам кресел, бегает по столам, исчезает за сиденьями и вновь выныривает в неожиданных местах.

И в то самое время, когда охранники заняты тем, чтобы полностью опозориться при попытках поймать Пигрита, появляется лестница. Она влетает через средние, всё еще распахнутые настежь двери, проносится по центральному проходу мерцающей серебристой стрелой. И вот что удивительно: все так увлечены охотой за Пигритом, что лестницу, похоже, никто не замечает.

Ее несет на плече Шесть-Пальцев. И улыбается при этом улыбкой человека, только что провернувшего отличную проделку.

Шесть-Пальцев сильный и быстрый. Мгновение – и он уже у сцены. Прыжок – и он на ней. И, уже подбегая ко мне, он снимает лестницу с плеча, переворачивает ее так, словно она ничего не весит, и прислоняет ее к стенке аквариума с такой точностью, что ее верхний край оказывается прямо у моих ног.

Теперь нужно поторопиться. Схватившись за лестницу, я окончательно вылезаю из воды и спускаюсь вниз. Охрана всё еще занята Пигритом. Подо мной на полу растекается здоровая лужа.

– Ты была совершенно права, – говорит Шесть-Пальцев, который всё это время держал лестницу. – Насчет твоего плана.

Я улыбаюсь, сейчас мне бы очень хотелось кое-что ему сказать, но на это нет времени. Я ужасно напряжена, полностью сконцентрирована на том, что мне предстоит сейчас сделать. Поэтому я быстро касаюсь его руки, с благодарностью поворачиваюсь к залу и устремляюсь к трибуне.

За ней всё еще стоит та женщина в костюме из молочной пенки, который, должно быть, обошелся ей в целое состояние. Она возмущена и растеряна, продолжает держать в руке пульт управления от голограммного проектора, словно хочет меня им ударить.

Но вот, похоже, поймали Пигрита. Раздаются аплодисменты, в зале царит хаос и возбуждение. Часть людей повскакивали со своих мест, некоторые даже залезли на столы, чтобы ничего не пропустить, в то время как другие остались сидеть и демонстративно погрузились в свои планшеты, ведь ничто не может отвлечь их от работы.

Однако теперь, когда проблема Пигрита решена, охранники замечают то, что происходит на сцене. Примерно половина из них бросается ко мне, широкоплечие мужчины-шкафы (среди них есть две женщины, но габаритами они мужчинам почти не уступают), с раскрасневшимися лицами, яростью в глазах и оружием на поясе. Правда, пока они за него не хватались. Но вот они штурмуют сцену и не сводят с меня глаз. От этого зрелища мне становится по-настоящему страшно.

Внезапно что-то закрыло меня от охранников, какое-то металлически поблескивающее заграждение, – это лестница, осознаю я после секундного ужаса. Ее схватил Шесть-Пальцев, он стремительно закинул лестницу себе на плечо и встал между мной и охраной. Человек с лестницей на плече может причинить много вреда, достаточно просто покрутиться влево-вправо, чтобы сбить с ног людей вокруг себя.

Перемирие. Они кричат, требуют, чтобы Шесть-Пальцев прекратил свои глупости, вел себя прилично, и вообще, где, как он думает, он находится?

В этот момент раздается голос профессора Боннера, он так легко перекрывает царящие в зале хаос, шум и гам, словно в груди у него спрятан звукоусилитель:

– Прекратите! – гремит он. – Дайте ей сказать!

Голоса тут же умолкают, все в зале замирают как вкопанные. Взгляды обращаются на профессора Боннера, этого огромного бородача с иссиня-черной кожей. Он стоит посреди зала и излучает невероятную уверенность и авторитет. Против такого не попрешь.

Профессор оборачивается.

– И отпустите моего сына, – командует он охранникам в глубине зала. – Это был всего лишь отвлекающий маневр, можно было бы уже и догадаться.

Они ошарашенно выполняют приказ и отпускают Пигрита. Профессор протискивается по рядам к центральному проходу и продолжает:

– Ну что же, пускай расскажет, что всё это означает. – Он жестом указывает на трибуну. – Прошу.

Никто не возражает ему. Даже я. Я тоже послушно иду к трибуне, как есть, мокрая насквозь. Мои босые ноги шлепают по полу и оставляют влажный след на деревянном полу.

Сейчас, когда я оказалась там, куда так стремилась, у меня внутри всё сжимается, а ноги становятся как желе. Да, я обещала рассказать людям воздуха о том, что происходит в море, и, когда я давала такое обещание, этот пункт казался мне самой простой частью плана. Но сейчас я замечаю, что это вовсе не так уж просто.

На меня, полуголую девочку с ракушками в волосах, смотрят сотни глаз, и это только те, кто сидит в зале. Сколько человек смотрят сейчас на меня по всему миру? Лучше мне и не знать!

С ума сойти, не прошло и пяти минут, как я вылезла из воды, а во рту уже совершенно пересохло. Я не смогу говорить. Не смогу выдавить из себя ни звука. Весь мой прекрасный план полетит из-за этого в тартарары, а для меня самой всё кончится в отделении полиции.

Вот трибуна. Это не такая трибуна, за которую можно схватиться или за которой можно спрятаться, это изящная конструкция из тончайшего прозрачного пластика. Микрофоны такие крошечные, что их почти не видно, их подставки не толще волоса.

Докладчица отходит в сторону, выключает голограмму. Тихонько гудевший проектор замолкает, и в зале вдруг наступает такая тишина, что мне кажется, всем должно быть слышно, как сильно стучит мое сердце.

Все глаза направлены на меня, а у меня внутри не ничего, кроме паники. Такого ужаса я не испытывала даже тогда, когда Высокий-Лоб привязал меня к столбу и бросил на произвол судьбы. Даже тогда, когда на нас падали бомбы, когда за нами гнались дроны.

Мысль о бомбах заставляет меня вспомнить, что Всегда-Смеется, моя лучшая подруга, потеряла ребенка, а вместе с ним и свой смех. Я вспоминаю Белый-Глаз, которая приняла меня в свое племя и умерла от ран, которые ей нанесли бомбы охотников. От этих воспоминаний во мне просыпается гнев, а гнев выводит меня из оцепенения.

Я встаю к трибуне и оглядываюсь по сторонам. Вижу Пигрита, он ободряюще кивает мне и поднимает вверх большие пальцы. Вижу его отца, который благосклонно мне улыбается. Наконец вижу Шесть-Пальцев, в его взгляде читается что-то такое, что придает мне храбрости.

– Меня зовут Саха Лидс, – начинаю я. – Воз-можно, кто-то из вас уже слышал обо мне – я та самая девочка из Сихэвэна, которая может дышать под водой.

Все по-прежнему не сводят с меня глаз, но теперь, когда начало положено, слова льются сами по себе. А напряженное внимание публики внезапно ощущается как вызов, требование продолжать.

– Конечно же, каждому из вас очевидно, что этой способностью я обязана масштабным генетическим манипуляциям, вмешательству, существенно выходящему за рамки того, что сегодня практикуется или допускается в мире, – продолжаю я. – Но вот чего вы, скорее всего, не знаете: этот генетический эксперимент провели больше ста лет назад. – Мне кажется, я слышу каждый удивленный вздох, каждое выражение удивления, даже самое тихое. – В первой половине прошлого столетия, до Энергетических войн, корейский ученый по имени Ён Мо Ким в условиях строжайшей секретности осуществил проект, целью которого было ни много ни мало создание нового человеческого вида – homo submarinus. Этому виду предстояло заселить морское дно. Замысел Ён Мо Кима был раскрыт, его арестовали, но его созданиям удалось бежать в океаны, где их потомки живут и по сей день. – Я оборачиваюсь и показываю на огромный аквариум, где парят в воде мои отважные субмарины: Плавает-Быстро, Больше-не-Смеется, Умелый-Плетельщик, Одна-Нога, Полоска-на-Животе, Послушный-Послушный, Длинная-Женщина, Двенадцать-Жабр… – Это лишь некоторые из них. Среди этих людей я прожила последние два месяца. Мы вместе ловили рыбу и ели водоросли, катались на Восточно-Австралийском течении, обследовали Большой Барьерный риф и делали много чего еще. – Я снова поворачиваюсь к зрителям в зале. И к камерам. – Но сюда я пришла не для того, чтобы поделиться впечатлениями о путешествиях. Я пришла, потому что настала пора раскрыть тайну людей воды, как они сами себя называют. На протяжении более ста лет почти никто не знал об их существовании. Вы тоже не знали – по крайней мере, большинство из вас…

Пока мы плыли через аквариум, я продумывала слова, которые собиралась произнести, но сейчас внезапный импульс заставляет меня отойти от намеченного плана и задать вопрос:

– Есть ли в этом зале представители подводной промышленности?

Пауза. Я окидываю взглядом зрителей. Кое-где неуверенно поднимаются руки.

– Ваши концерны, – продолжаю я, – уже давно знают о существовании людей воды – субмаринов, их называют еще и так. И с тех самых пор, как вы о них узнали, вы боитесь, что в один прекрасный день в голову субмаринам придет мысль заявить о своих правах на морское дно. Подобные притязания имели бы неплохие шансы в международных комитетах и судах. Несмотря на то что подводная промышленность существует давно, люди воды появились раньше. И их признание принесло бы ощутимый ущерб бизнесу – по крайней мере, так считают некоторые люди в руководстве концернов. – Я снова вспоминаю Джеймса Тоути. Очень к месту, одна мысль о нем заставляет мой голос звучать резче и увереннее, именно так, как надо. – И вот эти люди, придерживающиеся таких взглядов, – продолжаю я, – создали тайную организацию, целью которой является полное и скорейшее уничтожение субмаринов. Именно это сейчас, в это самое время, и происходит у побережья Австралии. Там курсируют корабли подводных концернов, которые при помощи радаров, подводных дронов и морских бомб вот уже три недели охотятся на людей, отличающихся от нас лишь тем, что дышат не воздухом, а водой.

Я снова показываю на аквариум за моей спиной, и, когда мой взгляд следует за моей рукой, я вижу, что субмарины наконец заметили, кто этот молодой человек с лестницей – Шесть-Пальцев, принц Серых Всадников. Их руки возбужденно мельтешат, равно как и его. Субмарины хотят знать, как вышло, что он вдруг оказался на воздухе, и что вообще происходит.

От этой картины я слегка теряю нить, и сразу же будто спадают чары, сковавшие зал. Некоторые из тех, кто поднял руки в ответ на мой вопрос, возмущенно вскакивают с мест.

– Это ложь! – кричит молодая женщина с длинными светлыми волосами и швыряет в сумку планшет. Ее поддерживает мужчина с татуировками на лысом черепе и коммуникационным имплантом за ухом:

– Ты ответишь за это в суде!

Я снова наклоняюсь к микрофону.

– Это не ложь. Это факты, и это причина, по которой мы оказались здесь. Тайна больше не защищает людей воды, наоборот, из-за нее они в опасности. Я требую немедленно прекратить охоту на них. То, что сейчас происходит в море по приказу некоторых концернов, – не что иное как геноцид.

– Я отказываюсь слушать этот бред, – заявляет мужчина неприятной наружности и тоже начинает складывать вещи в портфель. Эти трое продираются к проходам и, возмущенно топая, идут к выходу.

Но далеко уйти им не удается. Из дверей появляются полицейские, их десятки, целая стена сияющих голубых униформ. Среди них я замечаю Джеймса Фарнсворта, отца Шесть-Пальцев, вид у него слегка вымотанный, но довольный.

– Полиция свободной зоны Сидней, – картаво выкрикивает чей-то голос. – Всем оставаться на своих местах.

У представителей концернов другие планы, но после короткой потасовки в ход идут наручники и электронные браслеты на ногу. Рядом со мной словно из ниоткуда возникает профессор Боннер, он отводит меня чуть в сторону.

– В зале есть люди из зон, в которых нагота считается неприличной, – вполголоса говорит он и явно собирается вылезти из пиджака, чтобы отдать его мне. – Не говорю уже о трансляции. Поэтому я бы предложил тебе одеться…

Я спохватываюсь.

– Спасибо, не нужно. – Я останавливаю профессора и скорее лезу в рюкзак. – У меня есть с собой… – Торопливо достаю платье, встряхиваю его и натягиваю на себя.

Как глупо! Я ведь собиралась это сделать, специально положила платье сверху, когда в последний раз убирала планшет, – но от волнения обо всем забыла.

– Отлично, – отвечает профессор. – В нем ты, вне всяких сомнений, смотришься лучше, чем в моем огромном пиджаке. Кстати, ты прекрасно справилась. А идея показаться здесь именно сегодня просто отличная. Ты сотворила в историю, этот день войдет в учебники. Что меня, как ученого, конечно, приводит в восторг.

Я оглядываюсь по сторонам, смотрю на полицейских, блокирующих выходы. Представителей концернов как раз обыскивают. А в зале разгорелись оживленные дискуссии. В общем, царит полнейшая неразбериха.

– И что теперь? – спрашиваю я, не понимая, удалось ли мне чего-то добиться. – Что же будет теперь?

– А теперь, – отвечает профессор Боннер, – нам нужно всё обсудить. Он улыбается. – И кстати, встреча с консультантом по выбору профессии, обязательная для всех выпускников, тебе явно не нужна. Я думаю, ты уже выбрала, кем быть.

– И кем же? – озадаченно спрашиваю я.

– Посредницей между нами и людьми воды, конечно же, – со смехом отвечает он. После чего делает шаг к трибуне и начинает громовым голосом:

– Дамы и господа, так как мы здесь однозначно имеем дело с ситуацией, касающейся морского права, я предлагаю незамедлительно внести изменения в повестку дня…

Я чувствую себя так, словно с моих плеч свалилось бетонное пальто. Ну вот, значит, и всё. Мы справились. План сработал. Дальше я не слушаю, только оглядываюсь по сторонам, вижу людей, которые просят слова, спорят, жестикулируют, вижу субмаринов в аквариуме, их руки тоже не стоят на месте, вижу Шесть-Пальцев, который пытается им объяснить, что происходит, и при этом улыбается мне такой улыбкой, от которой мне снова становится очень тепло.

Выходит, я и правда Посредница, вдруг понимаю я. Ну, или скоро ею стану. В любом случае похоже, что я наконец-то нашла свое место в жизни.

44

Вся следующая неделя – хаос в чистом виде. Уже в день моего выступления начинаются аресты и обыски в головных офисах некоторых концернов. В новостях показывают, как из офисов выводят людей в деловых костюмах и выносят ящики, полные компьютеров, как полицейские крейсеры задерживают в открытом море корабли без опознавательных знаков и изымают бомбы.

Меня тоже показывают в новостях. Вот только на этот раз меня это совершенно не расстраивает, скорее наоборот. Хорошо, что я могу сказать то, что должно быть сказано. Одновременно с этим продлевают конференцию по морскому праву. С организационной точки зрения это просто страшный сон – нужно перебронировать сотни гостиничных номеров, отменить или перенести десятки других мероприятий и много чего еще. Всемирный Морской совет удаленно собирается на чрезвычайное заседание и при помощи голографической конференции участвует в конгрессе. Морские биологи, медики, генетики и другие ученые мчатся в Сидней, чтобы увидеть субмаринов. Потому что именно они, конечно, оказываются в центре всей этой бурной деятельности.

Для начала нужно решить, где на первое время разместить субмаринов и как их туда доставить. Понятно, что в аквариуме «Океанского Купола» они оставаться не могут, но никому из них неохота по скользкой лестнице лезть обратно в старые туннели. К тому же лезть вниз было бы гораздо опаснее, чем наверх. По счастью, выясняется, что за резервуаром для кормления рыб на другой стороне аквариума есть шлюз для технического обслуживания, соединенный напрямую с морем. Поэтому в промежутке между двумя эфирами на телевидении я ныряю в море в порту и вдоль берега провожаю субмаринов до Института морской биологии при Сиднейском университете. Там их ждет большой красивый бассейн с очищенной водой и, что особенно важно, со свободным выходом в море – то есть они больше не будут взаперти.

Наш «переезд», конечно же, не обходится без зрителей. Нас сопровождают корабли с прозрачным дном, подводные дроны с камерами и аквалангисты. Среди ученых, интересующихся субмаринами, оказывается даже ныряльщик без специального оборудования, молодой иммунолог по имени Лайонел Кук, он плывет рядом по несколько минут, словно один из нас.

Похоже, он приглянулся Полоске-на-Животе. По крайней мере, она хочет, чтобы я спросила его, женат ли он. Она всё не унимается, и, когда Лайонел в следующий раз всплывает, чтобы вдохнуть воздуха, я всплываю вместе с ним и задаю ему этот вопрос.

– Нет, – тяжело дыша говорит он. – А что?

– Меня попросили узнать, – отвечаю я. – Но я обещала не говорить кто.

Он смеется.

– О, мне кажется, я догадываюсь. – Он милый, у него кудрявые светлые волосы и веселые глаза.

Пока он восстанавливает дыхание, я снова ныряю и передаю Полоске-на-Животе, что он сказал. Она воодушевлена.

– Если бы у меня родился от него ребенок, – рассуждает она, – может быть, он тоже мог бы дышать и водой, и воздухом, как ты. Правда же? Как ты думаешь?

Я смеюсь.

– Ну ты выдумаешь!

– Жаль только, что он не говорит на нашем языке, – грустно добавляет она. Но тут же ее лицо светлеет. – Но вдруг я смогу его научить?

– Отличная идея, – отвечаю я. – Людей воздуха, которые умели бы говорить руками, пока что ужасно мало.

И действительно, это сейчас одна из самых насущных проблем – найти людей, способных переводить с языка жестов. Ученые, мечтающие расспросить субмаринов, в прямом смысле ищут переводчиков по всему миру. И поэтому вскоре я знакомлюсь с приветливым седовласым африканцем, преподавателем языка жестов по имени Эскиндир Асман, который утверждает, что знает мою тетю Милдред.

– Милдред Лидс, ну конечно, я ее помню, – говорит он. – Это было так давно, но она и ее семья были моими первыми учениками в Австралии. Как у нее дела?

– Хорошо, наверное, – запинаюсь я. Тетя узнала о произошедшем из новостей и ужасно мной гордится, но из-за постоянных интервью нам никак не удается созвониться дольше чем на пару минут.

– Передавай ей привет от меня! – Он с извиняющимся видом кивает на двух сопровождающих его молодых людей, которые нетерпеливо переминаются с ноги на ногу. – Боюсь, мне пора идти. Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь буду переводить для людей воды, да я и сам такого представить не мог…

Поначалу я тоже переводила, но теперь это невозможно, потому что я прыгаю с одного интервью на другое. Когда я впервые оказываюсь в студии и меня готовят к разговору в прямом эфире, я ужасно волнуюсь, но к десятому выступлению за три дня это становится рутиной. Скоро я перестаю считать, скольким каналам, порталам и агентствам я дала интервью, – тем более что вопросы всегда одни и те же.

Но чем чаще я на них отвечаю, тем отчетливее ощущаю то, что впервые почувствовала за трибуной в «Океанском Куполе»: я нашла свое место. Мое место не здесь или там, оно точно посередине. Чтобы ощущать себя на своем месте, я действительно должна стать Посредницей. Только будучи Посредницей между людьми воды и людьми воздуха, я могу сделать что-то важное, а если бы я отказалась от этой роли, многие могли бы пострадать.

А вот Шесть-Пальцев как раз вовсю помогает ученым, которые хотят поговорить с субмаринами, и поэтому мы почти не видимся. Ему удивительным образом удается сохранить тайну собственного происхождения. Журналисты так зациклены на мне, что им даже в голову не пришло заняться им. Уж очень он хранит тайны, этот принц Серых Всадников.

Первые исследования выясняют, что субмарины любят есть, а что нет. Это нравится всему племени, особенно детям, которые впервые в жизни едят конфеты (сладко), шоколад (восторг), яблоки (божественно). В ответ они вытаскивают кое-что из своих запасов, и к ним тут же выстраивается очередь из ученых: пробовать и оценивать. По поводу большинства продуктов у них нет единого мнения, но вот паста из зеленых водорослей вызывает единодушный восторг. Длинная-Женщина делится рецептом, и один из социологов заявляет, что только что состоялся первый культурный обмен между мирами.

Но в конце концов приходит время прощаться. Конференция в «Океанском Куполе» заканчивается, участники принимают решение о том, как отныне надлежит строить отношения между обитателями суши и моря. И признают, что очень многое им еще только предстоит обсудить.

– Теперь это тема номер один на многие годы, – предсказывает отец Пигрита.

Прощаясь, я жму руки множеству важных людей. Члены советов зон со всего мира желают мне успехов, верховный судья Мирового суда поздравляет меня с моим «смелым выступлением» (если бы она знала, какой маленькой я себе чувствовала тогда на сцене!), а председатель одного из подводных концернов, которые не были причастны к заговору, обещает мне сделать всё, чтобы наладить хорошие отношения с субмаринами.

– Что за дурацкая мысль, будто они могут представлять для нас экономическую опасность? – говорит он, качая головой. – Они столько всего хотят от нас получить и могут столько всего сделать в ответ – например, те дела, которые нам трудно или вовсе невозможно делать под водой. И мы должны им помочь. Да хотя бы просто снабдить каждого субмарина хорошим ножом! Дать им веревки и мешки из синтетических материалов! Одежду для более холодных регионов!

– Они живут жизнью, очень отличной от нашей, – отвечаю я. – Я не могу представить себе, чтобы субмарины работали с 33 до 66.

– Ну, так всё равно давно никто не работает, – отмахивается он. Похоже, он ничего не знает о неотрадиционалистских зонах. – Как бы то ни было, у обеих сторон есть определенные потребности. Давай я скажу так: мы же торгуем с людьми в резервационных зонах, правда ведь? И при этом нас совершенно не интересует, во сколько они встают по утрам.

Я веду множество таких разговоров, и каждый из них показывает мне, сколько у Посредницы будет работы. Кто-то должен защитить субмаринов, чтобы на них не обрушилась лавина странных ожиданий, и этот кто-то – я.

Я прощаюсь с женщиной, чье выступление я сорвала. С ней я даже успела подружиться. Ее зовут Парадис Чанг, и она гораздо милее, чем мне показалось сначала. Мы обмениваемся контактами, и мне приходится пообещать, что я дам ей знать, если меня вдруг занесет в Гонконг. Хотя это маловероятно. Из всех свободных зон Гонконг считается самой безумной, а мне вполне хватает Сиднея. Если честно, я уже скучаю по Сихэвэну!

Прощаться приходится и с субмаринами. Несмотря ни на что, для начала мне нужно закончить школу. Тетя Милдред взяла с меня обещание сделать это, да я и сама хочу. А племя решило снова отправиться в путь и собирается до осени уплыть на север. Без сомнения, это хорошая идея, ведь сейчас уже март, и по вечерам заметно, что лето на исходе. А ведь назад, на север, им предстоит плыть своими силами!

Если честно, я надеялась немного проводить их в море и устроить еще одно Вместе-Вместе, прежде чем наши пути разойдутся, но Шесть-Пальцев качает головой, когда я упоминаю об этом.

– Ты, наверное, не поняла, – говорит он. – Вместе-Вместе устраивают с теми, с кем хочешь остаться, а не с теми, кто покидает племя.

Так что я оставляю эту идею и, когда приходит время, просто раздеваюсь, ныряю к ним в бассейн и прощаюсь с каждым из них.

Первым прощается Одна-Нога.

– Мы все очень гордимся, что с нами плавала Посредница, – торжественно заявляет он. – Пусть некоторые из нас, – тут он смущенно ухмыляется, – и не понимали этого долгое время. Впрочем, и это тоже было предсказано.

Плавает-Быстро обещает рассказывать о том, что произошло, всем племенам и гонцам, которые встретятся им на пути.

– Началось новое время, – говорит он. – Об этом должны узнать все.

– Да, расскажи им, – соглашаюсь я.

– Может быть, – добавляет он, – так ты найдешь своего отца. Когда он узнает, что его дочь – Посредница, он обязательно приплывет.

– Да, это было бы здорово.

Сейчас я удивляюсь, как мне вообще могла прийти в голову безумная идея разыскивать человека на бескрайних просторах океана. Но хорошо, что я попыталась. Иногда мы поступаем правильно из ошибочных соображений. И кто знает, вдруг то, о чем говорит Плавает-Быстро, действительно может когда-нибудь сработать.

– В любом случае, – добавляю я, – спасибо тебе за то, что сопровождал меня.

Он машет рукой.

– Это я должен тебя благодарить.

Полоска-на-Животе и правда влюбилась в молодого иммунолога, которого она называет Волосы-Колечками.

– Я совершенно не хочу уплывать, – чуть ли не в отчаянии признаётся она мне.

– Все-таки любовь – это не всегда легко, – отвечаю я.

Она качает головой.

– Нет. Иногда это очень даже тяжело.

Больше-не-Смеется пропускает всех вперед, потому что хочет обнять меня последней. И делает это щедро и от души. Потом она держит меня за обе руки, смотрит на меня и – сияет!

– Ты опять смеешься, – с радостью замечаю я.

– Да, – говорит она. – С тех пор, как всё опять стало хорошо. Поэтому мое новое имя Снова-Смеется.

– Отлично, – говорю я.

Она смотрит на меня строго.

– Не важно, Посредница ты или нет, ты моя подруга и должна обязательно когда-нибудь снова меня навестить. Когда мы окажемся вблизи твоего города, я отправлю за тобой Плавает-Быстро.

– Я обязательно приду, – обещаю я. – Теперь моя жизнь всё равно будет связана с постоянной сменой среды.

И для меня становится всё очевиднее: самая большая проблема ближайшего будущего и главная задача, которую мне предстоит решить, – сподвигнуть субмаринов создать некий орган, который мог бы от лица всех людей воды принимать решения и договариваться с людьми воздуха.

– Подожди. – Она снова смеется. – В один прекрасный день ты поймешь, что у нас лучше всего, и останешься.

– Да. – Я смеюсь вместе с ней. – Очень может быть.

Ну и наконец приходит время попрощаться с Сиднеем. Что мне, скажем честно, дается очень легко. Потому что Шесть-Пальцев едет со мной в Сихэвэн. Мы едем на береговом экспрессе, поезде, который идет до Куктауна два с половиной дня. Там нас встретит миссис Бреншоу, которая к тому же обещала позаботиться о том, чтобы Шесть-Пальцев было где жить в Сихэвэне. А еще она оплачивает нам двухместное купе с панорамным окном. Поезд отправляется вечером в 76 тиков – удивительно, но на перроне не появляется ни одного журналиста. Наш совместный ужин в вагоне-ресторане – первый случай за неделю, когда нам удается спокойно поесть.

– Ты ни разу ни словом не упомянула Высокого-Лба, – произносит Шесть-Пальцев, когда закуски оказываются на столе. – Или Серых Всадников. Или войну, которую он хочет развязать.

– Я не хотела лишний раз всё усложнять, – отвечаю я.

– Но ты же понимаешь, что это станет еще одной проблемой?

Вагон-ресторан совершенно пуст, так что мы можем спокойно разговаривать, не опасаясь быть услышанными. Я еще раз обращаю внимание на то, как мне нравится голос Шесть-Пальцев: довольно низкий для его возраста, невероятно уверенный. К тому же он разговаривает с милым филиппинским акцентом.

– Да, – говорю я. – Это станет еще одной проблемой. Я знаю.

Когда мы просыпаемся утром, солнце уже высоко, и мы прямо из постели наблюдаем захватывающие дух прибрежные пейзажи. Я понятия не имею, где мы, но это и не важно.

– А почему ты вообще решил поехать со мной? – спрашиваю я.

– Потому что ты Посредница, но о жизни людей воды, по сути, почти ничего не знаешь, – сухо отвечает он. – Потому что тебе понадобится кто-то, кто сможет тебя консультировать.

– То есть ты?

– Я прожил под водой большую часть своей жизни – а ты всего два месяца. Тебе понадобится помощь, поверь мне.

– Конечно, – отвечаю я, проводя кончиками пальцев по его груди. – Но вообще-то я надеялась услышать, что ты поехал потому, что любишь меня и не хочешь быть вдали от меня больше ни дня. Ну, или как-то так.

Он театрально вздыхает.

– А я надеялся оставить свои секреты при себе.

Некоторое время спустя – мы всё еще лежим в постели – он говорит:

– Саха, я люблю тебя. Я полюбил тебя в тот миг, когда увидел. И всё же однажды я попробую вернуться в море.

Это меня несколько задевает.

– Потому что ты принц Серых Всадников?

– Да нет же. Потому что мое место в море, а не на суше. Я не Посредник. Меня просто выбросило на берег. И я хочу вернуться туда, где должен быть.

– Когда-нибудь, – повторяю я. – Но не сегодня.

И целую его.

Примечания

1

Чернильный мешок, или чернильная железа, – защитный орган, который есть в прямой кишке у большинства голоногих моллюсков. В нем скапливается коричневый или синий пигмент. При опасности животное сокращает мышцы, пигмент попадает в воду и, разлившись облаком, на время дезориентирует хищника.

2

GloFish – генетически модифицированные флуоресцирующие рыбки. Первое в мире трансгенное домашнее животное.

3

Такое состояние называется декомпрессионной, или кессонной, болезнью.

Content

Андреас Эшбах
Субмарин

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Примечания