Симона Элкелес

Беги от любви

Оригинальное название: Wild Crush

Text Copyright © 2015 by Simone Elkeles

Автор изображения BONNINSTUDIO

Изображение на обложке использовано с разрешения https://www.stocksy.com/816600/portrait-of-a-woman-wearing-fashion-sport-clothes-football

Серия «Trendbooks»

ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2020

* * *

Доктору Нилу Гордону, который помогает мне идти своей дорогой в этой сумасшедшей жизни

Глава первая

Виктор

НЕЛЕГКО БЫТЬ МАЛЬЧИКОМ в мексиканской familia[1], особенно если твой papá считает, что тебя ждут только провалы, и каждый день напоминает о твоих недостатках.

Просыпаюсь я от крика mi papá[2]. Понятия не имею, на кого он орет – на меня или на кого-то из моих сестер. Вот уже шесть месяцев как mi’ama[3] уехала в Мексику, чтобы заботиться о захворавших бабушке и дедушке, но отец все еще не понял, что крик из-за каждой мелочи не решит наших проблем. Я научился не реагировать.

Сегодня утром та же история. Я волнуюсь: сегодня первый день последнего учебного года в школе. Я должен выпуститься в июне, но не знаю точно, произойдет ли это. Слушайте, я не хвастаюсь своими тройками по основным предметам, но горжусь тем, что пока ничего не завалил. Правда, в прошлом семестре была у меня двойка по испанскому. Сеньора Суарес думала, что раз я мексиканец, то буду у нее отличником. Она не знала, что говорю я сносно, а вот с правописанием у меня беда, что по-английски, что по-испански.

Марисса, моя сестра, в кухне за столом читает книгу и ест хлопья. Каштановые волосы собраны в пышный хвост на макушке, и я готов поклясться, что футболка и джинсы у Мариссы тщательно выглажены. Сказать, что Марисса во всем лучше меня, – значит ничего не сказать. Она всегда так старается заслужить одобрение papá, что вокруг себя ничего не замечает. Вот только доказать папе, что ты достоин его внимания, невозможно, но Марисса этого еще не поняла. Это было бы смешно, если бы не было так чертовски грустно.

В кухню врывается papá, он в костюме с галстуком, на ухо прицеплена гарнитура Bluetooth.

– Где ты был вчера вечером? – спрашивает он меня.

Я мог бы сделать вид, что не слышу, но папа тогда только сильнее разозлится. Я прохожу мимо него и, изучая содержимое холодильника, отвечаю:

– La playa.

– На пляже? Виктор, смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. – Папин голос, будто проволочная мочалка, которая царапает голую кожу.

Остановившись, я поворачиваю голову и смотрю на папу, хотя лучше уж слушать, как Марисса часами рассказывает про математические уравнения или про свои теории о пространстве и материи, чем находиться рядом с ним. Papá прищуривается.

В детстве я его боялся. Я играл в Малой бейсбольной лиге, и он мог снять меня с матча, если я не отбивал три подачи подряд или не брал простой высокий мяч. Когда я занялся футболом, папа зверел, если у меня не выходило обыграть соперника, и дома буквально впечатывал меня в стенку, чтобы показать, какой я неудачник и как ему за меня стыдно. Все ему было не так.

Я его больше не боюсь, и он это знает. Думаю, это бесит его. Когда я учился в девятом классе, после очередного его разноса у меня в голове что-то щелкнуло. Я просто развернулся и ушел, а у папы уже сил не хватило меня удержать.

Сейчас он дышит мне прямо в лицо кофе и сигаретной вонью:

– Я слышал, вчера на пляже драка была. ¿Participó? Ты тоже участвовал?

Кажется, он не заметил моих ободранных костяшек.

– Нет, – вру я.

Сделав шаг назад, он одергивает пиджак:

– Bueno[4]. Не хочу, чтобы на работе говорили, что мой сын какой-то отморозок. За кухонным столом не читают! – рявкает papá на сестру громко, не терпящим возражения тоном и садится к столу с чашкой очень горячего кофе.

Быстро захлопнув книгу, Марисса кладет ее рядом и продолжает молча есть. Допивая кофе, papá читает с телефона сообщения и письма. Потом ставит чашку в раковину и, не сказав ни слова, уходит. Как только он скрывается из виду, напряжение у меня в шее ослабевает.

Входит Дани, они с Мариссой близняшки. Дани самый общительный человек в нашей familia. На ней едва прикрывающие culo[5] шорты и рубашка на пару размеров меньше, чем нужно. Я качаю головой. Если Марисса преуспела в учебе, то Дани – в растранжиривании денег и в оголении до невозможности. Обычно я сестер не трогаю, но… сегодня первый день занятий, а mi’ama взяла с меня слово заботиться о сестрах. Меньше всего мне хочется разбираться с доброй половиной ребят из школы, которые пялятся на задницу моей сестры-девятиклассницы.

– Дани, ты издеваешься, да? – говорю я.

Дани откидывает назад свои мелированные в салоне волосы и пожимает плечами:

– А что такого?

– В этом в школу ты не пойдешь.

Сестра закатывает глаза и обиженно фыркает:

– Слушай, Вик, ты ведешь себя как culero[6]. Расслабься.

Смотрю на нее взглядом старшего брата, который не собирается уступать. Я не придурок. Дани хочет выглядеть на восемнадцать и вести себя соответственно, но ей всего четырнадцать. Привлекать внимание к телу я ей не позволю.

– В этом откровенном наряде в школу ты не пойдешь, – говорю я. – И точка. Возражения не принимаются.

Она пытается переиграть меня в гляделки, хотя ей пора бы знать, что со мной этот номер никогда не проходит.

– Ладно, – фыркает она и убегает наверх, а спустя пару минут появляется в джинсах скинни и свободной белой майке. Она чуть ли не прозрачная, но все же лучше, чем то дерьмо, что было до этого.

– Так тебе нормально? – спрашивает Дани.

Она издевается – крутится передо мной, позируя, как модель.

– Черт с тобой. Que está bien… так нормально.

Она хватает из шкафа батончик мюсли:

– Adiós. Предвосхищая твой вопрос о том, кто везет меня в школу, скажу, что это Кэссиди Ричардс. – Дани искоса наблюдает за моей реакцией. – Ты ведь помнишь ее, Вик, да?

Она же это несерьезно, да?

– Кэссиди Ричардс?

– Ага.

Вот черт! По зловещему выражению ее лица видно, что она не шутит.

– Почему ты едешь в школу с моей бывшей? – спрашиваю я.

Дани откусывает от батончика:

– Во-первых, она старшеклассница и может сама водить машину. Во-вторых, она популярна и познакомит меня с разными клевыми ребятами. В-третьих, она сама предложила. Разве этого мало?

В прошлом учебном году мы с Кэссиди Ричардс то встречались, то расставались. Еще до начала лета мы расстались окончательно. У нее противная привычка постить обо мне всякий бред. Она не называет мое имя и не отмечает в постах, но вся школа знает, что ее «цитаты о расставании» про меня. Например:

ЕСЛИ БОИШЬСЯ ОБЯЗАТЕЛЬСТВ, ТЫ МЕНЯ НЕДОСТОИН.

НИ ОДНА ДЕВЧОНКА НЕ БУДЕТ ОТНОСИТЬСЯ К ТЕБЕ ТАК ХОРОШО, КАК Я.

Я ОТДАЛА ТЕБЕ ВСЕ, А ТЕБЕ НА МЕНЯ НАПЛЕВАТЬ.

МНЕ БЕЗ ТЕБЯ ЛУЧШЕ, ЧЕМ С ТОБОЙ.

И моя самая любимая:

МОЙ БЫВШИЙ – ПРИДУРОК.

Вот такая она, Кэссиди. Сначала швыряется оскорблениями, а потом пытается меня вернуть. И тогда мой мобильник взрывается от сообщений о том, как она по мне скучает. Когда мы расставались в последний раз, я поклялся, что больше никогда не буду с ней встречаться. Кэссиди – просто королева драмы. Я избегаю драм. Ну, теперь избегаю.

– Что не так с нашей сестрой? – спрашиваю я у Мариссы, после того как Дани выходит из дома, виляя бедрами.

– Не спрашивай, – пожимает плечами Марисса.

Поставив миску в раковину, она вслед за мной выходит из дома. Как раз в этот момент раздается гудок. Мой лучший друг Трей, припарковав машину на нашей подъездной дорожке, гордо сидит в своей побитой Honda Civic с пробегом больше трехсот тысяч километров.

Высунув голову в окно, Трей кричит моей сестре:

– Эй, Марисса! Тебя подвезти?

– Спасибо, Трей, не надо, – поправив очки на носу, отвечает она, проходя мимо. – Я лучше на автобусе.

Я сажусь в машину.

– Я правильно понял: твоя сестра-девятиклассница хочет ехать на автобусе? – спрашивает Трей, вопросительно глядя на меня.

– Ага.

– Вик, она чересчур экстравагантная.

– В смысле ненормальная?

Трей искоса поглядывает на меня. Он всегда старается ввернуть в разговор замысловатое словечко – словарный запас Трея подошел бы и для студента колледжа из Лиги плюща, и для местного парнишки. Я посмеиваюсь над ним: он как ходячий словарь, а я сам по возможности использую исключительно простые слова.

– Скажем так: Марисса, скорее всего, относится к поездке в автобусе как к социальному эксперименту и напишет об этом работу по социологии, – объясняю я.

Двигатель дважды фыркает, пока Трей задом выезжает с дорожки у моего дома.

– Как я уже сказал, твоя сестра экстравагантна.

– А твоя? – спрашиваю я.

С тех пор как Джет устроил ее подрабатывать моделью, она ведет себя так, будто она какая-нибудь голливудская знаменитость.

– Я не отрицаю того, что моя сестра эксцентрична, – развеселившись, отвечает Трей. – Кстати об эксцентричном. Отсюда только что отъехала Кэссиди Ричардс вместе с Дани. Я сначала подумал, что не туда приехал. Что она здесь делала?

– Не знаю, что Кэссиди задумала, – говорю я.

Трей смеется:

– Она опять хочет с тобой встречаться, вот что.

От одной мысли об этом меня пробирает дрожь.

– Еще чего не хватало!

– В следующем месяце бал выпускников, – продолжает Трей. – Может, она хочет пойти с тобой. Если тебе некого пригласить, ты безропотно согласишься пойти с ней. Уж без пары ты наверняка не останешься.

Черт, о бале выпускников я даже не думал.

– Слушай, давай сменим тему. Никакого желания говорить о Кэссиди, или о бале, или о безропотном согласии, что бы это ни значило. Давай говори так, чтобы простым людям понятно было.

– Вик, а ты разве не хочешь обогатить свой словарный запас?

– Нет.

Трей пожимает плечами.

– Ну ладно. Тогда давай поговорим о драке, в которую ты вчера ввязался, – говорит он. – Ты в порядке? Я слышал, все было жестко.

– Да-а. Оказалось, тот чувак избивал Хизер. – Я поглядываю на свои разбитые костяшки. Слышал, что парень Хизер занимается боксом и все такое, но до вчерашнего вечера, пока не увидел, как он ударил ее на пляже, понятия не имел, что он использует свою девушку в качестве груши. Хизер отнекивалась, говорила, что такое у них в первый раз.

Мне до лампочки, первый или пятидесятый. Чуваку пришлось объяснить: ударил девушку – отвечай.

– Знал бы, вписался бы за тебя, – говорит Трей.

Трей, скорее всего, будет произносить речь от всех учеников нашей школы на выпускном, репутация у него идеальная. О ней он заботится не меньше, чем об оценках, вот почему я не хотел втягивать его в драку, которая вполне могла окончиться вызовом полиции.

– Я сам с этим разобрался, – говорю я.

Я со всем сам разбираюсь. У Трея – слова. У меня – кулаки. В отличие о своего друга я из-за оценок не волнуюсь, потому что контрольные и проверочные пишу плохо, и без разницы, готовился я или нет. Таким уж я уродился тупицей, это мое проклятие.

Мобильник Трея издает три звоночка.

– Это сообщение от Моники. Прочитай мне.

Трей отказывается смотреть в телефон за рулем. Не отрывает глаз от дороги и держит руки в положении на десять и на два часа, как учили на уроках вождения в десятом классе.

– Что она хочет? – спрашивает он.

– Она хочет расстаться с тобой, чтобы можно было встречаться со мной.

Трей усмехается:

– Ну да, как же. Моя девушка пойдет с тобой на свидание, когда ты попадешь на школьную Доску почета.

Это правда, хоть и грустная.

– Ну, этого не случится никогда.

– Вот именно. – Трей указывает на телефон. – Так что она пишет?

– Она написала: «Привет».

– Напиши ей тоже: «Привет».

Я закатываю глаза:

– Ну вы и зануды.

– Да ладно! Вот если ты заведешь себе девушку, то что ей напишешь в такой ситуации?

– Девушку, Трей, не заводят. Но если бы она у меня была, то я бы ей написал кучу всего, а не просто «привет». Особенно если бы у меня был словарный запас как у тебя. Наверное, я бы написал, типа, что думал о ней всю ночь и что она не выходит у меня из головы.

– Своим «левым» девчонкам я пишу непристойности, – шутит Трей. – Будут меня за это уважать на районе?

– Ну да, конечно. – Всем известно, что Трей и его девушка Моника Фокс неразлучны и, скорее всего, когда-нибудь поженятся. Он не станет ей изменять.

Трей и не догадывается о том, что я уже много лет влюблен в Монику. Но встречается с ней он, так что в соответствии с нашим негласным братским кодексом она навеки неприкосновенна. Даже несмотря на то, что она не выходит у меня из головы.

Глава вторая

Моника

НЕНАВИЖУ ВЫЛЕЗАТЬ из кровати по утрам, даже летом, когда я сплю до обеда. Сегодня первый день последнего учебного года в школе. Сегодня мой будильник прозвенел в шесть утра и напомнил мне, что летние каникулы закончились. Сгорбившись, я шаркаю в ванную. Почистив зубы, я задерживаю взгляд на флакончике с лекарством. Таблетки смотрят прямо на меня, будто говорят: «Прими меня!» Кладу одну в рот и запиваю стаканом воды.

– Моника! – кричит мама из прихожей. – Ты встала?

– Да-а! – отзываюсь я, входя в душ.

– Хорошо. Я готовлю тебе завтрак, поторопись! Не хочу, чтобы все остыло.

В душе я прикрываю глаза и просто подставляю тело под горячую воду. После душа я чувствую себя в сто раз лучше… почти нормально. А когда спускаюсь вниз в форме команды чирлидеров (все чирлидеры должны прийти в форме в первый учебный день), я уже в порядке. Адреналин бежит по венам. Я готова. Все супер.

– Какая ты хорошенькая! – восклицает мама, чмокая меня в щеку. Она ставит в центр стола целую тарелку блинчиков, а передо мной яичницу из двух яиц и говорит: – Вот, ешь.

Я начинаю смеяться:

– Мам, тут хватит на всех учеников старшей школы Фремонта.

– Твоя мама увлеклась, – говорит папа, появляясь в дверях. На нем брюки цвета хаки и сшитая на заказ рубашка, на которой вышито: «Доктор Нил Фокс». Раньше я жалела о том, что мой папа – пластический хирург, мне хотелось, чтобы у него была какая-нибудь другая специализация. Но потом я познакомилась с его пациентом, которого питбуль укусил в лицо. Этот человек назвал папу своим героем. Сказал, что не хотел жить, пока папа ему не помог, и это полностью изменило мои взгляды.

Папа целует меня в макушку:

– Как себя чувствуешь, малыш?

– Прекрасно, – отвечаю я.

– Лекарство приняла?

– Да, папа. Ты задаешь этот вопрос каждое утро, и я всегда отвечаю одинаково. Когда ты уже перестанешь спрашивать?

– Никогда.

– А когда ты в колледж уедешь, он, наверное, будет каждое утро тебе сообщения писать, – говорит мама, игриво подталкивая папу в бок.

Папа, виновато улыбнувшись мне, целует маму и обнимает ее за талию.

– Дорогая, ты хорошо меня знаешь!

Да, родители заигрывают друг с другом. Иногда я недовольно ворчу, но вообще приятно знать, что они любят друг друга, ведь у большинства друзей родители развелись или вместе не живут. Мама, директор рекламного агентства, достает телефон и наводит его на меня. Я выгибаю бровь:

– Что ты делаешь, мам?

– Хочу сфотографировать тебя в первый день последнего учебного года. Это же потрясающе! – Мама так широко улыбается, что мне самой хочется расхохотаться.

– Э-э… мам, я еще не выпускница, – говорю я. – Пока только первый день. Что, если у меня будут одни тройки? Или двойки? Тогда тоже будете меня фотографировать?

– Конечно, будем, Моника, – говорит папа и делает глоток утреннего чая. – Но если у тебя будут одни пятерки, то сможешь сама выбрать колледж. Это приятный бонус.

– Только не надо на меня давить, пап, – весело говорю я.

Все знают, что папа был лучшим в параллели.

– Мы просто хотим, чтобы ты старалась, – говорит мама, делая еще один кадр. – Если не будешь стараться, приедет дядя Томас и вправит тебе мозги.

– Классно! Обожаю дядю Томаса, хоть он и жесткий. – Я вопросительно смотрю на родителей. – А если все равно будут одни тройки? Что вы тогда скажете?

Переглянувшись, родители поворачиваются ко мне.

– Моника, ты не троечница, – говорит мама.

– Да и твой парень тоже, – добавляет папа. – Трею, как я понимаю, доверят произносить речь на выпускном от всей старшей школы Фремонта, потому что у него, скорее всего, будет наивысший средний балл в параллели.

– Откуда ты знаешь?

Он поднимает кружку будто для тоста:

– Трей рассказал. Этот парень просто гений.

Ну да, мой парень обожает болтать с моим папой о колледжах и школьных достижениях. Это и футбол – вот любимые темы Трея.

Мой телефон жужжит. Сообщение. Это гений собственной персоной.

Трей: «Я у твоего дома. Готова?»

Я: «Ага. Секунду».

– Гений уже здесь, – говорю я родителям, запихивая в рот остаток блинчика.

– Он не хочет зайти? – спрашивает папа. – Скажи ему, что осталась куча блинчиков и яичница.

Я: «Предки спрашивают, не хочешь ли блинчиков и яичницу».

Трей: «Я поел. Только обязательно поблагодари их от меня!»

Я: «Подлиза».

Я съедаю еще немного яичницы, отношу за собой посуду в раковину и, обняв на прощанье родителей, ухожу к двери.

Мама с телефоном идет следом за мной.

– Давайте я вас вместе сфотографирую! – кричит она, выйдя следом за мной на высоких каблуках и помахав Трею.

Она еще не видит, что у Трея в машине сидит Виктор Салазар. Заметив его, мама замирает.

– Ой! – от неожиданности вырывается у нее.

Что бы я ни рассказывала родителям, репутация Вика говорит сама за себя. Его не раз арестовывали за драки, и родителям не нравится, что у нас общие друзья. Кроме того, у него вечно угрюмое выражение лица. Думаю, так он дает людям понять, что не хочет ни с кем сближаться. У него дома творится просто кошмар, и Виктор не хочет, чтобы об этом кто-то узнал.

– Ну… э-э… тогда… – Мама чуть ли не заикается.

Трей выходит из машины:

– Вик, пойдем. Миссис Фокс хочет нас сфотографировать.

– Думаю, она хочет сфотографировать тебя с Моникой, – отвечает Вик мрачным голосом. Похоже, ему плевать, попадет он в кадр или нет.

Открыв пассажирскую дверь, я тяну Вика за рукав.

– Да ладно тебе, – говорю я, – пора фоткаться.

– Я не фоткаюсь, – бурчит Вик.

– Очень смешно, – говорю я. – Давай по-быстрому сфоткаемся, а то опоздаем и нас накажут.

Вик пожимает плечами:

– А я, может, хочу опоздать.

Мама покашливает, Вик выходит из машины.

Летом мы почти не виделись, он в прекрасной физической форме. Трей с Виком много тренировались, готовясь к предстоящему футбольному сезону. На Вике такая же, как у Трея, футболка с символикой спортклуба, но Вик в рваных джинсах, а Трей в скинни, которые подчеркивают его стройные мускулистые ноги. Они лучшие друзья, но при этом такие разные!

Улыбнувшись, я встаю между ребятами, мама нас фотографирует.

– Пришлите мне фотку, – просит Трей.

– Конечно, – говорит мама, отправляя ему снимок. Да, у родителей в контактах есть номер моего парня.

Вик чуть заметно качает головой. Он не понимает, почему у Трея такие хорошие отношения с моими родителями и как вообще такое возможно. Вик из тех ребят, которые по возможности избегают общения с родителями.

Через десять минут мы подъезжаем к школе, входим в здание и присоединяемся к другим ученикам в крыле для старшеклассников. Все наши друзья уже здесь. Дерек и Эштин не отрываясь смотрят друг другу в глаза, будто хотят заглянуть в душу. Бри поправляет прическу – ей надо выглядеть лучше чем безупречно. Джет в центре внимания всех свободных девчонок. Для него это обычное дело, особенно с тех пор, как он начал подрабатывать моделью и его фото стали появляться в журналах и в магазинах. Прямо настоящая фремонтская знаменитость.

Трей, не отходивший от меня все это время, вдруг получает сообщение. Он поворачивает экран так, чтобы мне не было видно. Такое чувство, будто он что-то скрывает.

– Я сейчас, – говорит он.

– Ты куда? Что случилось? Кто написал?

Брр! Понимаю, что веду себя как приставучая недоверчивая девушка. Неделей раньше, когда мы где-то тусовались, он постоянно с кем-то переписывался. Сказал сначала, что с двоюродным братом, а потом что с сестрой. Тогда я не стала задавать вопросов, но сейчас у меня такое чувство, будто между нами выросла стена.

– Это папа, – объясняет Трей. – Он просит позвонить. Я сейчас. – Он чмокает меня в губы. – Люблю тебя.

– Я тебя тоже, – на автомате отвечаю я.

Он отходит, я смотрю ему вслед, и меня охватывает гнетущее чувство. Обернувшись, я замечаю Кэссиди Ричардс, она идет к Вику, чей шкафчик рядом с моим. Она теребит концы своих длинных вьющихся светлых волос и облизывает губы. Очевидно, старается привлечь внимание Вика, но он не поддается.

– Вик, привет, – игриво говорит Кэссиди.

– Чего тебе? – отвечает он.

Кэссиди в той же группе чирлидинга, что и я, и при каждой удобной возможности выспрашивает про Вика. Я украшаю свой шкафчик, стараясь не вникать в их разговор. Это дается мне нелегко: все происходит прямо перед моим носом.

– Я слышала, ты вчера в драку ввязался, – обвинительным тоном говорит Кэссиди. – Из-за Хизер Грейвз. Теперь тебе она нравится?

Закрыв шкафчик, Вик спрашивает:

– Тебе делать нечего?

Кэссиди ставит руки на бедра:

– А что, спросить нельзя?

– Нет.

– Ну и ладно. – Она недовольно пыхтит. – Я просто хотела разговор поддержать.

– Ты хотела пустить сплетню, – отвечает Вик.

Недовольная Кэссиди уходит, Вик с досадой качает головой.

Я вешаю в шкафчик зеркальце, фотографии друзей и вырезки из журналов. Вик наблюдает за мной.

– Что? – спрашиваю я, когда он опять качает головой.

Вик указывает на фотографии.

– Зачем украшать шкафчик?

– Фото друзей и картинки с тем, что мне нравится, вызывают у меня улыбку. – Я указываю на его неизменное стоическое выражение лица. – Тебе самому стоит попробовать. Улыбаться, знаешь ли, полезно для здоровья.

Его губы вытягиваются в прямую линию, когда он замечает в другом конце коридора Кэссиди, сплетничающую с подружками.

– Может, мне нечему улыбаться.

– Да ладно тебе, Вик. У каждого есть чему улыбаться.

– Это у тебя есть, Моника. А у меня нет.

Если бы он только знал!.. Он прислоняется к шкафчику, но тут подходит Брендон Баттер.

– М-м, Вик… хм… жаль, что мне приходится это сообщать, но твою сестру видели с Люком Хэндлером. Они шли в крыло «H».

Вик начинает бормотать ругательства. Если бы это услышали учителя, то его сразу бы отправили в кабинет директора.

Люк Хэндлер старается подцепить как можно больше девчонок, это все знают. А еще у него привычка выкладывать в сеть фотки, на которых он со всеми этими девчонками целуется. Это чтобы тешить самолюбие и поддерживать статус плейбоя. Он до совершенства отточил навык убеждать каждую из девушек в том, что она в отличие от своих предшественниц сможет сделать из него преданного моногамного парня. Когда быстротечные отношения заканчиваются, Люк по-прежнему жеребец, а девчонки остаются с испорченной репутацией.

Выражение Вика из стоического превращается в жуткое.

– Улыбнусь, когда надеру задницу Люку Хэндлеру, – говорит он и убегает по коридору в сторону крыла «H».

– Не нарывайся на неприятности, – кричу я вслед, хоть и знаю, что Вик неприятностей не боится.

Кто бы объяснил Виктору Салазару, что драки не должны вызывать улыбку? Ни при каких условиях.

Глава третья

Виктор

ДАНИ ТОЛЬКО В ДЕВЯТОМ классе и понятия не имеет, что тусоваться в крыле «H» – плохая идея. Только несколько дней спустя новички узнают, что именно в крыло «H» отправляешься, если хочешь пообниматься, не попавшись учителям на глаза. Кроме того, крыло «H» считают логовом банды.

Звонок звенит как раз тогда, когда я наконец замечаю Люка Хэндлера. Он болтает с моей сестрой. Люк нависает над ней, а она стоит, прислонившись к кирпичной стене, смотрит на него снизу вверх, хлопает ресницами и хихикает над тем, что он ей сказал.

– Эй, Хэндлер! – окликаю его я как раз тогда, когда этот отморозок тянется к ее лицу своими гадкими руками. Схватив Люка за ворот, я заглядываю в глаза-бусинки. – Ты что себе позволяешь?

Чувак поднимает обе руки вверх:

– Э-э… ничего.

– Непохоже, что ничего, дружище.

Хэндлер переводит взгляд с Дани на меня:

– Она твоя девушка, что ли?

– Нет, – усмехаюсь я в ответ. – Она моя сестра, понял, кусок дерьма? Если еще хоть раз не нее посмотришь, если отведешь ее в крыло «H» или запостишь фотку с ней, то будешь смотреть не на мое лицо, а на мой кулак. Понял?

Парень нервно сглатывает слюну:

– Еще бы. Я… я понял.

Я отпускаю воротник Люка, и он бросается по коридору прочь от меня. Чем дальше, тем лучше. Раздается притворно тяжелый вздох сестры:

– Боже, Вик! Ну ты и придурок! Да я хотела просто развлечься. Ты всегда собираешься мне все портить?

– Да.

Она закатывает глаза:

– Я тебе не скромница Марисса. Если бы он сделал что-то против моего желания, получил бы коленкой по яйцам.

В этом я даже не сомневаюсь, просто Дани не имела дела с парнями, которые, как Хэндлер, болтают на каждом углу о своих похождениях.

Звенит второй звонок. Черт!

– Марисса, наверное, уже в классе, – говорю я. – А это просто охренеть насколько лучше, чем быть в крыле «H» с главным бабником Фремонта. Он хотел закадрить тебя, чтобы похвастаться, какой он жеребец, и запостить все это. Я этого не допущу. А теперь иди в класс, пока охранники не поймали тебя, а то еще решат, что прогуливаешь.

Собрав книги, сестра уже собирается уйти.

– Ты, Вик, лицемер, – говорит она. – Строишь из себя крутого, а на самом деле самый большой раздолбай в школе. Ходят слухи, что люди уже делают ставки – окажешься ты в конце учебного года с дипломом или в тюрьме. Хочешь, скажу, у кого больше шансов выиграть?

– Нет.

Довольная, она расплывается в злобной улыбке, совсем как papá, и гордо удаляется на урок.

Завернув за угол, чтобы попасть на первый урок в крыло «М», я оказываюсь лицом к лицу с человеком, чья задача – следить, чтобы во Фремонте не было наркотиков, насилия и хулиганов.

Инспектор Джим.

– А ну-ка стой, – окликает меня он. По надменному выражению лица видно, что он обожает свою работу. – Не думаю, что у тебя, сынок, есть разрешение находиться вне класса.

Я отрицательно качаю головой.

– Ну тогда нам придется прогуляться до кабинета директора.

Если я влипну в неприятности, тренер Дитер превратит мою жизнь в ад. И дополнительные круги на тренировках будут меньшей из моих проблем.

– Можно я пойду на урок? – спрашиваю я. – Сделайте мне поблажку, а?

Инспектор Джим качает головой.

– В мои обязанности входит докладывать обо всех опозданиях и о подозрительной деятельности, чтобы сократить число правонарушений среди учащихся.

– Правонарушения? Да ладно вам, вы это серьезно? Ведь первый день школы. Может, я заблудился.

Выражение его лица не меняется.

– Ты старшеклассник, Салазар. Если ты заблудился, давай отведу тебя в крыло «В», там проводят уроки для учащихся с особыми потребностями. Хочешь туда?

– Нет.

– Я так и думал. – Он жестом пригласил меня пойти с ним в кабинет директора.

Там мне велели сесть и ждать, пока директора Финниган не проинформируют о правонарушении. Смех, да и только!

Инспектор Джим стоит у стола секретарши, выпятив грудь. Его самомнение раздулось до размеров его пивного брюха.

– Виктор Салазар, доктор Финниган сейчас вас примет, – говорит секретарша.

Я вхожу в кабинет Финниган, она поднимает голову. На ней мужской костюм, каштановые волосы коротко острижены. Думаю, она слишком старается казаться жестким человеком, или мужиком, или и тем и другим.

– Садитесь, мистер Салазар, – приказывает она.

Когда я это делаю, она складывает ладони домиком и вздыхает.

– Неудачно вы год начинаете. Прогулы неприемлемы.

– Я не собирался прогуливать урок, док.

– Виктор, вы находились в коридоре без разрешения. Во время первого урока. – Она подается вперед, как будто собирается сообщить мне нечто важное. – Давайте не будем ходить вокруг да около. Вы, молодой человек, и раньше прогуливали. Вам хорошо известно, что я не приемлю правонарушений и опозданий. Вы, Виктор, футболист. И старшеклассник. Вам на этот раз следует начать год как положено… или я сделаю так, что тренер Дитер выгонит вас из команды. Может быть, тогда вы возьметесь за ум.

Ни за что! Этого нельзя допустить. Футбол для меня все. Я уже привык придумывать отмазки, для того чтобы выпутаться из неприятностей. Это вроде игры, в которой я хотел бы выигрывать чаще, чем проигрывать.

– Послушайте, док, – начинаю я. – Я помогал заблудившейся девятикласснице отыскать свой кабинет и поэтому опоздал. Честно говоря, мне полагается награда типа «За гражданскую сознательность» или «За бескорыстную доброту», а не наказание.

Видно, что директор прячет ухмылку.

– «За гражданскую сознательность»?

Я невинно киваю:

– Вы же не думаете, что я собирался прогулять урок в первый же день?

– Давайте я не буду отвечать на этот вопрос. – Финниган откидывается в кресле, лекция, как видно, окончена. – Сегодня я добрая, выношу вам предупреждение. И вот что: называйте меня доктор Финниган или директор Финниган… но не док. – Директор поднимает трубку и просит секретаршу пригласить в кабинет инспектора Джима. – Пожалуйста, проводите мистера Салазара на его первый урок, – говорит ему директор. – А вы, Виктор… мне, конечно, нравится с вами беседовать, но все же хотелось бы, чтобы наши разговоры были о ваших академических целях, а не о нарушениях режима.

Академические цели? Смех, да и только! Я ничего не отвечаю. Пусть док еще несколько дней поживет в мире грез.

Глава четвертая

Моника

НАШ УЧИТЕЛЬ ПО СОЦИОЛОГИИ мистер Миллер устроил перекличку. Он произносит имя Виктора Салазара трижды и только потом в блокноте отмечает, что его нет.

– Кто-нибудь сегодня видел мистера Салазара?

Пара человек поднимают руки.

– Я видел его у шкафчика, – говорит один.

Одна девочка слышала, что он ввязался в драку перед школой, а другая видела его в коридоре прямо перед началом урока. Кэссиди Ричардс сидит на первом ряду. Услышав имя Вика, она презрительно ухмыляется и тихонько называет его придурком.

Мистер Миллер начинает объяснять материал, но тут дверь открывается и входит Вик. Инспектор Джим, который патрулирует коридоры Фремонта, заходит следом. Потом, быстро переговорив с мистером Миллером, удаляется.

– Спасибо, что почтили нас своим присутствием, мистер Салазар.

– Не за что, – бурчит Вик, явно не желая оставаться в центре внимания.

– Сядьте в первом ряду, – говорит учитель, когда Вик направляется в глубину класса.

Развернувшись, Вик замечает свободное место рядом с Кэссиди.

– У меня в первом ряду клаустрофобия начинается, – лениво растягивая слова, жалуется он.

– Ничего не поделаешь. – Мистер Миллер указывает на пустое место в первом ряду. – Я должен не спускать с вас глаз.

Вик неохотно опускается на сиденье рядом с Кэссиди и так же неохотно ей кивает. Все оставшееся до конца урока время мистер Миллер объясняет, что социология изучает группы людей.

– Наша индивидуальная реакция в корне отличается от того, как мы реагируем, когда находимся среди равных себе или в группе. Мы подчиняемся общественным нормам, хотим мы этого или нет, – продолжает он. – Как вы думаете, что происходит, когда мы нарушаем общественные нормы или выходим за рамки того, что от нас ожидает общество?

Кэссиди тут же поднимает руку:

– Мы становимся неудобными.

– Вот именно, – говорит учитель. – Это встряска для всей системы. Подумайте об общественных нормах. Кроме того, я прошу вас нарушить их и понаблюдать за тем, что случится, когда вы выйдете за их рамки. Снимите видео о том, как вы делаете что-то вне нормы, и посмотрите, что произойдет потом. – Мистер Миллер останавливается у стола Вика. – Впрочем, для некоторых из вас, мне кажется, нарушение норм – ежедневная рутина. – Постучав костяшками пальцев по столу Вика, он многозначительно смотрит на него.

Мистер Миллер продолжает объяснять материал еще тридцать минут, пока не звенит звонок и мы не выбегаем из класса.

– Жесть, – говорит Вик.

– Почему? Потому что он прицепился к тебе? – спрашиваю я.

– Да мне плевать, цепляется ко мне Миллер или нет. – Вик качает головой. – Не в том дело. Я думал, по этому предмету легко будет получить пятерку, но теперь послушал Миллера и начал в этом сомневаться.

У Вика не самые лучшие отметки. Он не особо старается, но это, наверное, оттого, что он не считает себя способным получить пятерку. Он уже сказал мне, что в этом году выбрал для себя только легкие предметы. Я выбрала социологию, потому что всерьез этим интересуюсь и подумываю в колледже изучать социологию или психологию, а не потому, что это легкий предмет.

– Я могу с тобой заниматься, – предлагаю я Вику и бросаю взгляд на Кэссиди: она идет перед нами, виляя бедрами. Наверное, хочет привлечь внимание Вика. Я притягиваю его к себе и шепчу ему на ухо: – Уверена, что и Кэссиди с удовольствием тебе поможет.

Он в ее сторону вообще не смотрит.

– Давай не будем об этом.

Когда она исчезает за поворотом, я говорю:

– Вик, не знаю, почему ты не хочешь дать ей еще один шанс? Она явно все еще влюблена в тебя… хоть и называет придурком.

– Я и есть придурок.

– Нет, это не так, – говорю я.

С Виком мы в одной компании еще с девятого класса. Я хорошо его знаю, хоть он и оградился от всех толстенной стеной. Бывает, что сквозь этот фасад крутого парня проглядывает его настоящая сущность.

– Иногда ты…

– Сволочь.

– Нет. Я хотела сказать «угрюмый» или «жесткий». Вспыльчивый. – Он хочет уйти от меня вниз по коридору, но я хватаю его за рукав. – Ты настоящий. И защищаешь тех, кто тебе небезразличен. Мне это нравится.

Он отворачивается, как будто ему неловко от моего комплимента. Он не такой плохой, каким его выставляет отец. Я вообще во многом на Вика полагаюсь. И Трей тоже. Вик – самый преданный друг, и это много для меня значит. Кроме того, он ужасно харизматичный. Самое смешное, он даже не представляет, что пользуется успехом у девчонок и что они его постоянно обсуждают. Во время футбольных матчей на трибунах у него даже есть собственная группа болельщиков.

В общем, про Вика в школе говорят почти все, хочет он того или нет. Дальше по коридору одна девятиклассница указывает на него и, радостно хихикая, фотографирует со спины.

– Что это ты там увидела? – Подошедший сзади Трей целует меня в шею.

Обернувшись, я обнимаю его, выбрасывая из головы мысли о мускулах Вика.

– Ничего. Ну, как первый урок? – спрашиваю я.

– Честно говоря, я уже весь на нервах, – отстраняясь, отвечает он. – Мне придется нелегко: у меня углубленная программа, а времени для самостоятельных занятий в расписании нет, да еще надо заявления в колледжи писать и эссе. И это не говоря уже о футболе. Столько всего, а ведь сегодня только первый день занятий.

– Тебе не обязательно выбирать только супертрудные предметы, – говорю я.

Мы вместе идем по коридору. Я замечаю, что Трей не держит меня за руку. Раньше он всегда брал меня за руку, когда мы ходили по коридорам. Сейчас он слишком взволнован, будто не может сосредоточиться на наших отношениях из-за стресса. Но я все понимаю. Если будешь хорошим парнем, высокий средний балл не заработаешь. Он станет лучшим в школе, только если будет получать пятерки, занимаясь по углубленной программе.

– Снизь нагрузку, если так нервничаешь.

– Не могу, – говорит Трей. – От результатов этого года очень многое зависит. Ты же знаешь.

– Знаю.

Он перекладывает книги из одной руки в другую, и из одного учебника выпадает прозрачный пакетик с таблетками. Трей быстро подбирает его.

– Что за таблетки? – спрашиваю я.

– Лекарство от тревожных расстройств, врач прописал, – объясняет Трей. – Оно меня успокаивает.

Очень странно. Трей не говорил, что пьет таблетки.

– А почему в пакетике?

– Потому что не хотел весь флакон в школу тащить. Ничего такого.

Я перехожу на шепот:

– Трей, еще не хватало, чтобы кто-то решил, что ты принимаешь наркотики. Как раз такие пакетики используют наркодилеры. А родители заполнили у медсестры бланк с информацией о лекарстве и…

– Моника, это пустая трата времени, – перебивает Трей. – Кроме того, мои дела медсестры и прочих не касаются.

Кажется, его разозлило мое предложение. Внутри у меня все переворачивается.

– Как скажешь.

– Сейчас будет второй звонок. Пока, – торопливо прощается Трей.

Меня не покидает щемящее чувство: с Треем что-то не так. Я пытаюсь убедить себя в том, что его нервозность связана с первым учебным днем, что Трей просто хочет стать лучшим в учебе и в футболе. Но что, если причина в другом?

Глава пятая

Виктор

НА ФУТБОЛЬНЫХ ТРЕНИРОВКАХ с тренером Дитером всегда тяжело, особенно летом, когда на улице жуткое пекло. Официальное начало футбольного сезона в эту пятницу, и Дитер сдирает с нас по три шкуры.

После школы мы должны час заниматься в тренажерном зале. Я уже собираюсь присоединиться к друзьям по команде, как вдруг у входа замечаю Хизер Грейвз в темных очках. Она заметно нервничает.

– Привет, Вик, – говорит Хизер. – Можно тебя на минуточку?

– Конечно, – отвечаю я. – В чем дело?

Она снимает очки, под глазом жуткий синяк. Неудивительно, если учесть то, как ее колотит парень.

– Я… просто хотела поговорить о вчерашнем. Джо заводится с пол-оборота, но я клянусь: грубость по отношению ко мне он проявил впервые. А вообще я пришла сказать спасибо.

Это звучит так, как будто я какой-нибудь супергерой. Но ведь я не расхаживаю повсюду, выискивая, кого бы еще спасти. Любой сделал бы то же самое, увидев, что ударили девчонку.

– Парням нельзя бить девчонок, – говорю я. – Никогда.

Она смотрит в пол.

– Я знаю. Просто… он становится таким, когда выпьет. С ним отец обращается по-скотски.

– Мой старик со мной тоже по-скотски обращается, но я ни разу не ударил девчонку, – возражаю я.

Она вздыхает и кивает.

– Мы расстались. – Она смахивает слезу, потом расправляет плечи. – Я пойду. Извини, что побеспокоила.

Быстро прильнув ко мне, она обнимает меня и убегает. Обернувшись, я вижу, что у противоположной стены стоит Джет. Он, похоже, все видел.

– Клево, что ты за нее вступился, – говорит он. – А ты когда узнал, что ее парень крут в боевых искусствах? До того, как решил дать ему по шее, или после?

– В процессе, – говорю я, и Джет начинает смеяться.

– Эй, Вик, – кричит Трей, когда я вхожу в зал и запрыгиваю на беговую дорожку. – Если стремишься стать хоть вполовину таким же быстрым, как я, тебе придется значительно увеличить скорость.

Мы с Треем постоянно соревнуемся. Сейчас он выставляет себе скорость выше моей.

– Братишка, да я все лето бегал, – говорю я, не замедляя хода. – Тебе недолго осталось быть самым быстрым в команде. – Я выставляю себе такую же скорость, как у Трея.

В ответ он заливисто смеется и снова увеличивает темп.

– Выпендрежники, – раздается с другого конца зала, где Эштин выполняет жим лежа, а ее страхует наш квотербек Дерек, они встречаются.

Эштин у нас кикер, поэтому сильные руки ей не нужны, но она, как и я, любит тренироваться на пределе возможностей. Вот, наверное, поэтому мы и подружились. Мы понимаем друг друга… ну, если не считать ее отношений с Дереком Фитцпатриком, которого все называют «Фитц». Не знаю, почему они встречаются. Постоянно спорят и пререкаются, как будто уже давно женаты, и меня это бесит.

– Ходят слухи, что Кэссиди хочет, чтобы ты пригласил ее на бал выпускников, – говорит Эштин, закончив один из подходов и вытирая со лба пот девчачьим розовым полотенцем.

– Ни за что!

– Ну тебе же надо кого-нибудь пригласить. Вик, не можешь же ты не пойти на бал выпускников, если мы в выпускном классе.

– Хм… нет, могу.

Она вздыхает:

– Слушай, Салазар, ты идешь на бал, хочешь ты этого или нет.

– Да в тебе весу килограммов пятьдесят пять, не больше, – говорю я. – И ты думаешь, что можешь силой заставить меня что-то сделать?

– Да. – Она похлопывает меня по спине. – И я хочу, чтобы ты был счастлив.

Счастлив? Обхохочешься. Я схожу с беговой дорожки и иду к кулеру с водой. Эштин за мной. В прошлом году в минуту слабости я рассказал ей о том, что влюблен в Монику. Сначала Эштин рассмеялась, подумав, что я пошутил. Но потом, взглянув на меня, поняла, что это правда. Эштин – единственная, кто знает об этом, кроме моей двоюродной сестры Изабель, и обе поклялись никому не говорить. Глотнув воды, Эштин смотрит на меня, на ее лице читается жалость.

– Пригласи кого-нибудь на бал. Неужели тебе больше вообще никто не нравится? Ну хоть чуточку?

Кроме той, которой мне не видать?

– Не-а.

– Итак, внимание, – громовым голосом говорит тренер Дитер. – Встречаемся на поле в полной экипировке ровно через пятнадцать минут. Кто опоздает, будет бегать дополнительные круги. Там, ребята, больше тридцати градусов, так что, если не хотите литр пота в бандаже, будьте на месте вовремя.

В такую жару дополнительные круги бежать никто не хочет, и мы все спешим в раздевалку, чтобы надеть экипировку. Эш исчезает за дверью женской раздевалки. Шкафчик Трея рядом с моим. Стоя перед ним, Трей тяжело вздыхает.

– Как мне пригласить Монику на бал выпускников? – спрашивает он нас. – Хочу ее приятно удивить.

Только не это. Опять про бал? Уж лучше бы сейчас поговорить про пот в бандаже. Или про то, как мне в глаза втыкают иголки.

– Напиши «БВ» глазурью на печеньке, и дело с концом, – предлагает Джет.

– Это уже было, типа, триллион раз, – вклинивается Дерек. – Я завтра вечером напишу приглашение для Эштин на одном из футбольных мячей. Она обнаружит надпись во время матча, когда будет тренироваться.

– А если не обнаружит? – нагло ухмыляясь, спрашивает Джет. – Или если надпись найдет наш запасной кикер Хозе Эррехон? С ним тогда на бал пойдешь?

– Не переживай. Предоставь мне всю это дурацкую романтику. Мой план срабатывает всегда, – говорит Дерек Джету. – А кого же ты пригласишь, Джет? Кто эта бедняжка?

Джет шевелит бровями:

– Я думал пригласить Бри. Она-то наверняка расстарается.

Я швыряю в него свою бутсу. Джет бросает ее обратно и смотрит в зеркало. Единственное, о чем он беспокоится помимо своей машины, – это прическа.

– А ты кого пригласишь, Салазар? – спрашивает он, изучая себя в зеркале и поправляя безупречно стоящие торчком волосы.

Я решаю не напоминать ему о том, что через пару минут все это примнет шлем.

– Никого, – отвечаю я. – Я вообще не пойду.

– Мы все должны идти, – говорит Трей. – Такая традиция.

– Традиции нарушать нельзя, – соглашается Джет.

Трей поднимает ладонь:

– Ничего, ребята. Я придумаю, как привести нашего местного холостяка на бал выпускников, только подбросьте мне пару идей насчет того, как пригласить Монику. Клянусь, у меня сейчас столько забот, что в голову ничего не приходит.

– Трей, может, тебе бросить эти свои предметы углубленного изучения и вместе со всеми нормальными людьми ходить на обычные уроки? – предлагает Джет. – Разве тебе не сообщили, что в выпускном классе учиться несложно, просто раз плюнуть.

– Раз плюнуть – это если не собираешься закончить с лучшим средним баллом в параллели, кретин, – парирует Трей.

– У спортсменов не бывает лучшего балла, – говорит Джет. – Если ты его получишь, это нарушит вселенское равновесие. Вот я – спортсмен, и мне положено быть тупицей. – Он указывает на меня. – Или вот возьмем Салазара… у него вообще мозги работают вполсилы.

Я отмахиваюсь от него:

– Пошел к черту! Мозги у меня есть. Просто я всегда опускаюсь до твоего уровня, чтобы до тебя дошло, что я сказал.

Джет хохочет:

– Конечно, братишка.

– Джет, наукой доказано, что мозги ни у кого не работают в полную силу, – вступает Трей. – Просто подскажи, как быть с Моникой.

Черт возьми, да если бы я приглашал девчонку вроде Моники на бал выпускников, то я бы сделал так, чтобы она запомнила это на всю жизнь. Я толкаю Трея в плечо, чтобы привлечь его внимание:

– Как насчет устроить что-то на футбольном поле? Пусть оркестр играет романтическую мелодию, а ты организуй пикник.

Джет делает вид, что его тошнит.

– Вик, идея дебильная. Дружище, ты просто возьми ее в парк развлечений «Бешеные приключения» и пригласи, когда будете лететь вниз на американских горках. Это она уж точно запомнит.

– Американские горки! А что, мне нравится, – говорит Трей, загораясь идеей. – Спасибо, Джет. Гениальная идея!

Американские горки?

– Вроде Моника терпеть не может американские горки, разве нет? – спрашиваю я у Трея. Моя идея с пикником на поле мне нравится намного больше. Она… в духе Моники. Моника такая красивая, нежная и постоянно болтает о романтических фильмах.

– Буду держать ее за руку, вот тебе и романтика. – Трей подмигивает. – Все будет как надо.

– Ребята, осталось две минуты, – кричит помощник тренера мистер Хантсингер. – Тащите свои задницы на поле, а то тренер Дитер превратит вашу жизнь в ад!

Черт! Из-за всей этой болтовни про бал выпускников мы теперь опаздываем. Остальные ребята из команды как испарились. Они, похоже, уже разминаются. Я быстро надеваю экипировку и вместе с Джетом, Треем и Дереком выбегаю на улицу. Тренер Дитер стоит на поле, глядя на часы.

– Вы четверо опоздали на одну минуту и одиннадцать секунд, – говорит он, глядя на нас. – От вас, старшеклассников, я ожидаю большего. Бежим четыре круга, после каждого делаем остановку у столика с водой, восстанавливаем водный баланс.

Проклятье! Бросив шлем, я пускаюсь бежать. Мы вчетвером под палящим солнцем буквально обливаемся потом. Точнее сказать, только трое обливаются потом. Трей ни капельки не вспотел, и даже дыхание у него не сбилось. Трей как машина: всегда готов бежать, всегда готов доказать, что он быстрее любого из нас. Для него это вроде игры, и он знает, что обязательно выиграет. Но когда-нибудь я его точно обгоню. Это для меня вопрос чести.

– Напомни мне больше никогда не опаздывать, – просит Джет. – Дитер не шутил. Я так взмок, что у меня хозяйство прилипло к ракушке.

– Есть идея, – подключается к разговору Де-рек.

– Это насчет потных яиц? – уточняет Джет, хватаясь за них, чтобы их поправить, его не волнует, что с трибуны за нами наблюдает группа девчонок.

– Нет. А может, и да, – говорит Дерек. – Я про бал выпускников. Давайте продолжим вечеринку у моей бабушки.

Джет поднимает руки:

– Да у тебя просто жесть какая бабушка! Она, наверное, самого тренера Дитера к чертям собачьим насмерть перепугает при встрече.

– Вы, ребят, забываете об одном, – говорит Трей. Он единственный, кто в эту сумасшедшую жару дышит ровно и, похоже, совсем не устал. Чудо природы, да и только.

Мы выжидающе смотрим на него, а Дитер свистком приказывает нам прекратить бег. Мой лучший друг хлопает меня по спине, защита на плечах издает глухой звук.

– Нам нужно найти пару для Вика, потому что если он не пойдет, то и я не пойду.

Я молчу. Единственную девушку, которую я хочу пригласить, я пригласить не могу. Потому что это его девушка. Хорошо, что он понятия не имеет, в кого я влюблен.

Остаток тренировки пролетает как один миг. По пути домой Трей говорит о колледжах и заявлениях. Я об этом вообще пока не думаю. Трей подъезжает к моему дому. Выйдя из машины, замечаю на газоне перед домом плакат «Фремонт. Футбол. 56. Виктор Салазар», а входная дверь расписана банальными вдохновляющими высказываниями типа: «У тебя получится!», «Мы любим Вика!» и «Лучший лайнбекер в Иллинойсе!».

У нас классные чирлидеры. В школе они украшают нам шкафчики, а дома – входные двери. И каждая пишет личное послание и прикрепляет его к двери. Я ищу глазами то, что от Моники.

Моему другу Вику

Помоги, пожалуйста, Трею выиграть первую игру, чтобы его взяли в Гарвард. Но только если ты не против. Ха-ха!

Твой друг Моника.

Черт! Эштин права. Надо выкинуть Монику из головы. Проблема в том, что я не знаю, как это сделать.

Глава шестая

Моника

ЧТО ХОРОШЕГО В ТОМ, что родителям нравится твой бойфренд? Они не возражают, когда он к тебе заходит. Что плохого в том, что родителям нравится твой бойфренд? Родители ведут себя так, будто он их лучший друг.

Трей заехал ко мне после тренировки, и папа уже дважды нам помешал. Сначала он зашел на кухню, где я готовила попкорн, – мы с Треем собирались посмотреть фильм. Папа спросил Трея, как идут тренировки и есть ли у Фремонта шанс выиграть чемпионат штата.

Второй раз папа появился как раз тогда, когда мы уже собирались включить фильм. Папа спросил у Трея, стоит ли покупать электрическую отвертку с регулируемым моментом вращения. Я вообще не знаю, что такое «момент вращения», поэтому, пока они разговаривали, просто сидела и играла в игру на мобильнике.

Трей берет мою руку, мы сидим на диване в обнимку.

– Я тебя люблю.

Я поднимаю глаза, смотрю на красивое точеное лицо, а потом прижимаюсь к его груди, наслаждаясь его теплом.

– Я тебя тоже.

Меня тянет сказать, что я чувствую холодок между нами. Даже сейчас, когда я в объятиях Трея, мне кажется, что между нами стена. Раньше он был безупречен. Теперь кажется, что он при каждой удобной возможности бросает меня и уходит, даже не оглянувшись. Внезапно в комнату снова заглядывает папа.

– Трей, можно тебя на пару минут? – спрашивает он. – Я пытаюсь заменить насадку на разбрызгивателе в саду, но у меня ни черта не получается.

– Конечно, доктор Фокс, – тут же соглашается Трей.

– Пап, мы как раз собирались включить фильм, – говорю я, и мой голос звучит как-то жалобно. – Давай он тебе потом поможет?

Потрепав меня по коленке, Трей вскакивает на ноги:

– Не будь такой пренебрежительной. Я скоро вернусь.

Пренебрежительной? Раньше мне казалось милым, что Трей вставляет в разговор слова, которые наша учительница во втором классе называла «заумными». Это делало Трея неповторимым и напоминало мне о том, какой он умный. Но сегодня мне это кажется просто высокомерным.

Трей с папой выходят, а я, оставшись одна, проматываю титры и останавливаюсь перед самым началом фильма. Я знаю: чтобы помочь папе, нескольких минут не хватит. Я смотрю на мобильник: время идет – пять минут, десять минут, пятнадцать минут. Жужжит мобильный Трея. Видимо, выпал из кармана, когда Трей сидел на диване. «Наверное, кто-то из наших друзей», – думаю я, но это не так.

Зара: «Привет, малыш! Эйнштейн, я тоскую! Позвони, когда будешь один. Целую, обнимаю». В конце куча сердечек.

Когда я понимаю, что происходит, у меня перехватывает дыхание. Парень мне изменяет. Шока нет, но подступает тошнота, и внутри вдруг будто становится пусто. «Не строй догадок», – говорю я себе. Я перечитываю сообщение еще раз десять, и слово «пренебрежительная» уже точно не подходит для описания моего ужасного настроения.

Не желая накручивать себя еще сильнее, я выхожу во двор, где папа с гордостью демонстрирует Трею новую газонокосилку, которую купил пару недель назад. Трей, опустившись на колени, рассматривает агрегат, а папа радостно рассказывает про функционал. Они вместе пытаются решить какую-то проблему. У них теплые отношения, они как отец и сын.

Наконец Трей замечает меня.

– Трей, тебе пришло сообщение. – Я протягиваю ему мобильник. – Ты оставил телефон на диване.

Трей убирает его в карман:

– Спасибо.

– Ты разве не прочитаешь? – спрашиваю я, наблюдая за реакцией своего парня.

– Потом, – говорит он, не глядя мне в глаза.

– Вы идите с Моникой в дом, – говорит папа Трею. – Не хочу прерывать ваше свидание.

– Ничего-ничего, доктор Фокс. Правда, Моника? – подмигнув и улыбнувшись своей фирменной улыбкой, отвечает Трей.

Помню, как он улыбнулся мне в первый раз. Это было летом, перед девятым классом, сразу после тренировки чирлидеров. Ребята из футбольной команды шли мимо нас в раздевалку. Трей и Вик шагали рядом. Увидев меня, Вик просто кивнул, а Трей улыбнулся. У него уверенная, искренняя улыбка. Мне тогда больше хотелось познакомиться с Виком, но он на меня никакого внимания не обратил, а вот Трей… На следующий день он подкараулил меня у шкафчика и пригласил на свидание, опять улыбнувшись. С тех пор мы и встречаемся.

– Трей, – говорю я. – Нам надо поговорить.

– Кажется, что-то серьезное, – заключает папа. – Хочешь совет старшего товарища? Когда женщина предлагает поговорить, готовься к худшему. – Он шутит, и веселые морщинки собираются вокруг его глаз.

Трей смеется.

– Спасибо, что предупредили, доктор Фокс, – говорит он, идя следом за мной в дом. – Что случилось, малышка?

Я нервно сглатываю слюну:

– Кто такая Зара?

На лице Трея читается смятение.

– Зара? – повторяет он, будто впервые слышит это имя.

– Ну да. Ты должен ее знать, она в контактах в твоем мобильнике.

– Ты залезла в мои контакты?

– Нет, я не залезала в контакты, – защищаюсь я. – Просто на экране появилось сообщение от девушки по имени Зара. Прочитай.

Он достает мобильник. Прочитав сообщение, засовывает его обратно в карман.

– Тут какая-то ошибка, это же очевидно. – Он выгибает брови. – Неужели ты могла подумать, что это адресовано мне, а?

Теперь в смятении я. Мысли путаются.

– Трей, я не знаю, что думать. Все это подозрительно.

– Послушай, это просто нелепо! Глупо с твоей стороны считать это подозрительным. – Он разочарованно качает головой. – Разве ты мне не веришь?

Раньше я верила каждому его слову. Трей всегда был таким умным, и я искала его совета и дружбы. Но сегодня слетающие с его губ слова кажутся натянутыми и неискренними.

– Я не знаю, – говорю я. – Трей, она назвала тебя Эйнштейном. Тебе это так подходит. – Мне хочется ему верить, но у меня не получается.

– Мне как-то уже не хочется фильм смотреть, – отвечает он. – Я, пожалуй, пойду. Понимаешь, если ты не веришь парню, с которым встречаешься третий год, то оставим это.

– Оставим что? А ты не хочешь поговорить об этом? Понимаешь, ты даже не сказал мне, кто эта девушка. Ее номер сохранен у тебя в телефоне, так что ты ее знаешь.

– Извини, но я не желаю находиться в обществе своей девушки, если она мне не верит. – Он идет к двери. – Может, потом позвоню.

Сердце у меня бешено колотится, и я не знаю, что сказать, чтобы исправить положение.

– Трей…

Он оборачивается.

– Я хочу тебе доверять, – говорю я.

– Но не доверяешь.

– Я не знаю. Сначала эти таблетки, теперь вот это…

– Так ты еще и о них вспомнила, да? Мне сейчас только этого не хватало, – говорит он. – Моника, у меня и так куча проблем. Спасибо, что добавила.

От его слов я напрягаюсь.

– Ты так говоришь, будто я целый день сижу дома и ничего не делаю. Трей, мне тоже нужно подавать заявления в колледжи. У меня школа. Чирлидинг. Я тоже переживаю.

– У тебя нет работы, и тебе не надо думать о том, как платить за колледж. – Он указывает на картины и систему объемного звука в нашей игровой. – Твои родители могут себе позволить и твой колледж, и твой регулярный маникюр. А мои – нет. Ты даже себе не представляешь, каково это – одновременно работать и ходить в школу.

Я буквально оцепенела, будто попала в альтернативный мир, где за мои чувства или эмоции мне грозит травля.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что ты ведешь себя как дива, ожидая, что я буду идеальным парнем, а я никак не могу оправдать твоих ожиданий. – Он прижимает ладони к глазам, медленно вдыхает и так же медленно выдыхает. – Я пойду. Мне нужно время, чтобы остыть.

Он уходит, и у меня в сердце выстраивается невидимая стена. Мне не показалось, что Трей в последнее время от меня отдалился. Он говорит «я тебя люблю» не искренне, от всего сердца, а как робот, которого так запрограммировали. Он по-прежнему сыплет сложными словами, но даже не в состоянии сказать «я тебя люблю», как раньше.

– Где Трей? – спрашивает мама, когда я спустя несколько минут захожу в кухню. Мне хочется только одного – расплакаться. – Я думала, вы собираетесь фильм смотреть в игровой.

– Собирались, – вздыхаю я. – Но он ушел.

– Что-нибудь случилось?

Родители и так обо мне постоянно волнуются. Не стоит усложнять.

– Нет, все в порядке, – отвечаю я.

– Такой хороший мальчик. А ведь мог бы прицепиться этот Салазар. Вот тогда бы у нас были большие проблемы.

– Мам, Вик – хороший парень.

Мама искоса смотрит на меня:

– Я слышала совсем другое. Твой дядя Томас рассказал мне о стычке на пляже, которая произошла на днях. Он дал понять, что Вик тоже участвовал. Знаю, что Трей с ним дружит, но тебе следует держаться от него подальше. От парней вроде него одни неприятности.

Я бы поспорила, но это бесполезно. Мама не изменит своего мнения о Вике. Она навесила на него ярлык хулигана, и теперь мне уже не удастся ее переубедить, что бы я ни говорила. И потом, Вик действительно часто дерется. Только никто не понимает, что почти всегда его провоцируют или он кого-то защищает. Тех, о ком он заботится, он защищает особенно яростно. Но сам он об этом не говорит и себя никогда не пытается защитить от косых взглядов и едких комментариев, как будто считает, что заслужил все это.

Где-то в глубине души мне хочется, чтобы Трей был похож на Вика: больше заботился о тех, кого любит, и меньше о своем положении в школе. Трей сказал, что я понятия не имею, каково это – работать и ходить в школу.

– Мам, можно я буду после уроков работать? – вырывается у меня.

– Лучше не надо. Сосредоточься на учебе. – Мама гладит мою руку. – Тебе ведь нужно, чтобы организм отдыхал. Ты не можешь допустить ухудшения состояния, иначе ты просто не сможешь ходить в школу.

Я всегда была хорошей девочкой, которая всех слушается и никогда не возмущается. А теперь меня называют «дивой». А родители вообще чуть ли не калекой считают.

Все, надоело быть хорошей девочкой, которая боится нарушить строгие ограничения, наложенные родителями, врачами и ею самой. Пора взбунтоваться, потому что спокойная, безопасная жизнь не для меня.

Глава седьмая

Виктор

У ВЫПУСКНИКОВ ВО ФРЕМОНТЕ есть одна приятная обязанность: именно мы отвечаем за розыгрыши школ-соперников. И процесс уже пошел, что не может не радовать. Наш квотербек Дерек Фитцпатрик по кличке Фитц, как и я, просто мечтает начать год с розыгрыша, который потом будут обсуждать еще много лет.

Мы все сидим в подвале дома у бабушки Дере-ка и уплетаем заказанные ею для нас вкусности. Ей и в голову не приходит, что Трей, Джет, Дерек и я замышляем кое-что грандиозное.

– Можно их дома туалетной бумагой обмотать, – предлагает Трей, но тут же начинает набирать ответ на сообщение, которое только что получил.

Дерек притворно зевает:

– Да было уже.

Джет тоже не в восторге.

– Нужно что-то оригинальное, что-то такое, чего раньше никто не делал.

Я пытаюсь придумать розыгрыш, за который нас не упекут в тюрьму.

– Может, покрасим их джемпера в цвета Фермонта – черный и золотой? – предлагает Дерек.

Увидеть противников в наших цветах было бы офигенно круто.

– А как мы до их джемперов доберемся? – спрашиваю я.

Дерек в своей развязной манере и с самоуверенностью размером с Техас говорит, широко улыбаясь:

– Доверься мне. Если понадобится, я могу проникнуть даже в тюрьму строгого режима.

– Лучше давайте что-то попроще придумаем, – отвечаю я. И тут мне в голову приходит идея. – Может, краской из баллончика написать на их поле слово «повстанцы»?

Мы переглядываемся. Дерек много чего умеет делать. У Трея – мозги. Джет, чтобы развлечься, готов на все. А я? Я не боюсь испачкать руки, и, хотя в рисовании я не силен, с краской дело иметь приходилось.

– Я в деле, – говорит Джет.

– Я тоже. – Дерек встает. Я вижу, что колесики завертелись. – Горю от нетерпения. Будет эпично.

Все смотрят на Трея, а он пишет сообщения.

– Трей, убери ты уже этот чертов телефон, – говорит Джет, пытаясь выхватить у него мобильник.

Я кидаю в Трея подушкой:

– Давай же. Соглашайся.

Трей поглощен своими мыслями. Не знаю, слышал он вообще хоть слово из нашего плана.

– Ага, ребят, – подняв глаза, говорит он. – Что бы вы там ни придумали, это круто.

Но тут появляется миссис Уэнтуорт, бабушка Дерека. Она недавно переехала из Техаса, чтобы быть поближе к внуку, потому что его мама умерла, а отец на военной службе. Бабушка стоит внизу лестницы, ведущей в подвал, на голове у нее невероятных размеров красная шляпа.

Джет бросается к ней, широко раскинув руки.

– Бабушка Уэнтуорт! – кричит он, радостно сгребая ее в объятия.

Миссис Уэнтуорт вежливо похлопывает Джета по спине.

– Джейкоб, дорогой, – говорит она, называя Джета настоящим именем, а не образованным от его первой буквы прозвищем, как все остальные. – Пожалуйста, не зови меня бабушкой. Лучше просто миссис Уэнтуорт.

Джет хохочет:

– Вы уверены? Миссис Уэнтуорт звучит слишком… официально.

– Джейкоб, речь идет о хороших манерах. Слышал о них? – Пожилая дама откашливается и поправляет шляпу, которая из-за объятий Джета слегка съехала набок.

Когда взгляд бабушки падает на меня, я говорю:

– Спасибо за угощение, миссис Уэнтуорт.

Она улыбается:

– Пожалуйста, Виктор. – Заметив на полу одинокий кусок хлеба, миссис Уэнтуорт удивленно поднимает бровь. – А что это вы, мерзавцы, сегодня задумали? Завтра в школу, знаете ли.

Дерек поднимает ладонь:

– Тебе, бабуль, лучше не знать, чем мы заняты. Это наши мужские дела.

– Ну, ребятки, веселитесь… но не очень, – добавляет она, грозя пальцем всем сразу. – И не делайте ничего противозаконного, слышите?

Она уходит, но перед этим Джет объявляет ее знойной бабушкой, которой достоин только такой же юнец, как он сам. Ей уже под восемьдесят, и мы все смеемся. Вообще-то я точно не знаю, шутит Джет или нет. Этому парню нарушение общественных норм всегда сходит с рук. Вообще моим друзьям несвойственно жить по законам общества, в этом нет никаких сомнений.

– Встречаемся у Джета в четверг в полночь, – говорю я ребятам. – Да свершится эпичечное.

Трей поднимает голову.

– Вик, нет такого слова – эпичечное.

– Ага, Трей. – Я расплываюсь в улыбке и широко развожу руками. – Только ты забыл спросить, есть ли мне до этого дело.

Глава восьмая

Моника

ПО ВЕЧЕРАМ, КОГДА организм начинает отказывать от усталости, я обычно просто лежу в постели, смотрю в потолок и думаю.

Сегодня мысли заняты Зарой. Мне хочется выяснить, кто эта таинственная девушка.

Я ищу в сети. Она не из нашей школы, это точно. Я просматриваю страницы учеников старшей школы Фэрфилда, наших соперников. Начинаю с главного фэрфилдского дебила Мэтью Бонка: он пользуется популярностью и знаком почти со всеми.

Чувствуя себя шпионом, я изучаю его профиль. Там много фоток «кубиков» на животе. Самовлюбленный чувак, который хочет, чтобы его боготворили. Я листаю список из четырех тысяч друзей, ищу девушку по имени Зара.

И довольно быстро нахожу ее.

– Так вот она какая, – шепчу я сама себе, когда дохожу до фотки Бонка с группой чирлидеров.

Вау! Розовые волосы, похожие на сладкую вату. Большие голубые глаза. Белоснежная кожа. Моя полная противоположность. Зара Хьюз – вот как ее зовут. Я ее никогда раньше не встречала, но, зайдя в ее профиль, обнаруживаю горы информации. Зара выкладывает что-то почти каждый день – фотки, цитаты или посты о том, как прошел день.

О Трее она не упоминает, и фоток вместе с ним нет. Но потом я дохожу до поста, размещенного в июне, когда я с родителями отдыхала в округе Дор, в четырех часах езды отсюда. «Лучший вечер в моей жизни. Тайные отношения – лучше не бывает. Ни переживаний, ни дерьма». У меня начинает сильно колотиться сердце. Как бы мне ни хотелось все отрицать, детали головоломки складываются в картинку.

* * *

Наутро мой парень встречает меня у шкафчиков с красной розой в руке.

– Прости за вчерашнее, – говорит он, протягивая мне цветок. – Я психанул.

– Все нормально, – отвечаю я и, взяв розу, замечаю торчащие в разные стороны шипы. Я жду, что он объяснит сообщение от Зары. Но этого не происходит. – Трей, и это все? Все, что ты хочешь сказать?

– Нет. – Он смотрит мне прямо в глаза. – Если уж быть до конца честным, Зара – девушка, с которой я познакомился на фестивале Lollapalooza. Сообщение она послала в шутку.

– Она тебе нравится? – нерешительно спрашиваю я, не зная, хочу ли услышать ответ.

– Просто как друг – да. – Он поднимает руки, будто его расстроило мое замечание. – Неужели мне нельзя дружить с девушками?

– Можно, – говорю я. – Конечно. Просто я не думала, что они будут с тобой заигрывать. А она делает именно это. – У меня готов сорваться с языка еще один вопрос, но я держусь… А ты с ней заигрываешь?

– Ну не знаю, – быстро отвечает Трей.

Похоже, он считает тему исчерпанной. Но это не так. Далеко не так.

Когда в коридоре появляются наши друзья, Трей кладет руку мне на плечо. Он хочет показать всем, что все хорошо, чтобы никто ни о чем не догадался. Мне это не нравится, но я знаю, что Трей не хочет никому рассказывать о наших проблемах.

– Братишка, только не вздумай кинуть нас сегодня вечером, – говорит Трею Вик. – А то, клянусь, я надеру тебе задницу.

– Кинуть?

Мне любопытно. Трей не говорил, что встречается сегодня с ребятами. Впрочем, в последнее время он мне вообще почти ничего не рассказывает, так что нечего удивляться.

– Мы хотим разыграть школу Роллинг-Медоус, – вступает в разговор Дерек. Он оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что учителей в пределах слышимости нет. – Это будет круто.

– А в чем суть розыгрыша? – спрашиваю я.

– Сугубо мужское дело, – говорит Трей, и я сразу чувствую себя лишней.

Я презрительно усмехаюсь – его слова меня задели – и скидываю руку Трея.

– Мужское дело? Ты серьезно?

– Ну да. Вот Вик, например, работает в автомастерской Энрике, – продолжает он. – Это мужское дело.

Я ставлю руки на бедра:

– Я тоже могла бы работать у Энрике.

Джет, Дерек и Трей хохочут. Вик вообще, похоже, в ужасе от моего заявления.

– Ну вы и сексисты, ребят, – вклинивается Эштин. – Моника может заниматься всем, чем хочет, в том числе и работать у Энрике.

– Да, – говорю я. – Я могу работать у Энрике, если захочу.

Вик берет из шкафчика учебник по математике:

– Нет, не можешь.

– Почему это?

Трей снова кладет руку мне на плечи:

– Потому что ты не приучена к физическому труду, да и ноготь может сломаться. – Он кивает ребятам. – Ну теперь давайте обсудим сегодняшний вечер.

У меня отвисает челюсть. Как он мог такое сказать, думаю я, глядя на свои руки со свежим маникюром.

– Встречаемся у Джета дома, – говорит Вик. – Ровно в одиннадцать тридцать. Я захвачу все, что надо, а вы, ребят, займитесь логистикой.

Эш качает головой:

– Смотрите, чтобы вас не поймали.

– Не поймают, – уверенно говорит Джет. – Мы будем в масках.

– Ах да, – с сарказмом говорит Эш. – Как будто дурацкая маска гарантирует, что вы не нарветесь на неприятности.

Дерек целует ее:

– Не волнуйся, милая. Это не первый мой розыгрыш, да и не последний. Вы, девчонки, для розыгрышей не подходите.

Мы с Эш многозначительно переглядываемся. Пусть себе думает что хочет.

Глава девятая

Виктор

НА СВОЕМ ГРУЗОВИЧКЕ я еду к Джету, готовый к розыгрышу, с которого начнется наш выпускной год. Дерек с Джетом уже ждут на подъездной дорожке у дома Джета. Мы все в черных футболках и трениках.

– Лица показывать нельзя – там могут быть камеры, – предупреждает Дерек. Он с гордостью достает четыре черные вязаные шапки и прорезает в них дырки для глаз, чтобы натянуть на лица.

– Где Трей? – спрашиваю я.

– Ах да. – Джет поднимает руку. – Он мне сообщение прислал. Не придет. Пишет заявления в колледжи или что-то вроде того.

Черт!

– Ну и ладно, – раздраженно говорит Де-рек, – справимся и без него.

Я не хочу без Трея. Звоню ему, но вызов сразу переходит на голосовую почту. Я пишу, но Трей не отвечает.

– Что с Треем в последнее время происходит? – спрашивает Дерек. – Он какой-то чертовски занятой.

Джет запрыгивает на заднее сиденье:

– С ним даже тусоваться стало неинтересно. Клянусь, вчера он все время только и делал, что на сообщения отвечал.

– На него сейчас много всего свалилось. – Я защищаю лучшего друга, хотя сам тоже на него злюсь. – Ладно, давайте уже разберемся с нашим розыгрышем.

Когда мы едем к старшей школе Роллинг-Медоус, для того чтобы обследовать территорию, я ощущаю прилив адреналина. К счастью, в школе нет круглосуточной охраны. Однако, соблюдая безопасность, мы паркуем машину в квартале от нужного места.

– Мы выглядим нелепо, – говорит Джет, поправляя шапку так, чтобы прорези для глаз совпали с глазами. – У меня дырки для глаз не на одном уровне, – жалуется он, когда мы с баллончиками краски вылезаем из грузовичка. – Я вижу только одним глазом.

Дырки на его шапке прорезаны на таком расстоянии друг от друга, что он похож на циклопа, но разбираться некогда, потому что, чем больше времени мы здесь проводим, тем опаснее. А я не хочу, чтобы нас застукали.

Мы берем по паре жестянок с краской и отправляемся на футбольное поле соперников.

– С этой дурацкой шапкой на лице я ничего не вижу, – жалуется Джет.

– Уж как вышло, – говорит Дерек. – Терпи, братишка.

Повернув за угол, мы уже готовы перепрыгнуть через забор, но тут я замечаю в тени два силуэта. Остановившись как вкопанный, я уже готовлюсь делать ноги, но вдруг эти двое выходят свет.

Не может быть!

– Какого черта вы тут делаете? – спрашиваю я. У меня шок: перед забором стоят Моника и Эштин. Моника притягивает мой взгляд. Она в желтой футболке и джинсах, обтягивающих ее соблазнительную фигуру.

Черт! Классно выглядит.

– Ребят, мы хотим вам помочь, – говорит Моника.

Джет возится со своей вязаной шапкой.

– Моника?! Эштин?! – восклицает он, пытаясь увидеть что-то через одну из дырок.

– Вы нам помочь не можете, – говорю я девчонкам. – Идите домой.

– Да, идите домой, – поддакивает Дерек, отводя Эш в сторону. – Если ты влипнешь в неприятности, твой отец в штаны наложит от страха.

– Мне плевать, – сопротивляется Эш.

Моника ставит руки на бедра и надувает губы. Это придает ей скорее сексуальный вид, чем угрожающий.

– Ребят, мы будем вам помогать, хотите вы этого или нет. Можете продолжать спорить, теряя время, а можете принять нашу помощь и быстро со всем покончить. Ну так как?

Дерек закатывает глаза:

– Вы меня убиваете.

Моника оглядывается по сторонам:

– А где Трей?

– Он нас кинул, – говорю я.

Она моргает своими прекрасными глазами цвета морской волны:

– О!

– Ну давай, – говорит Дерек. Он натянул свою шапку на лицо Эш и теперь помогает ей перелезть через забор.

– Ребят, я сейчас, – говорю я, потом беру Монику за руку и отвожу в сторону.

– Ну что еще? – Во взгляде Моники столько решительности и чувства, что мне хочется ее поцеловать. – Я хочу в этом участвовать. И ты меня не остановишь.

Взяв себя в руки, я делаю вид, что меня не сводят с ума ни ее сверкающие глаза, ни ее пухлые губы.

– Моника, иди домой, – говорю я. – Это не для тебя.

На самом деле я хочу сказать, что ей лучше уйти, потому что это небезопасно. Никогда себе не прощу, если она влипнет в неприятности или пострадает.

– Не для меня? Как невежливо, – бросает она. Оттолкнув меня, она начинает карабкаться на забор. У нее очень маленькие ступни, и сама она слишком нежная для того, что задумала.

– Моника, слезай, – шепчу я как можно громче. Черт побери, если нас кто-нибудь услышит, то точно вызовут полицию. Только этого мне не хватало.

– Нет. Если Эш можно, то и мне тоже, – не сдается она.

Вот блин!

– Тогда давай помогу.

– Нет.

– Не упрямься.

– Вик, буду упрямиться сколько захочу. Это моя жизнь. Я хочу перелезть через этот проклятый забор – и перелезу.

Я быстро лезу за ней, надеясь, что в какой-то момент она поймет, что дальше лезть не стоит. Она уже почти на самом верху.

– Только не упади, – говорю я.

– Не упаду.

Но при спуске ее нога соскальзывает. Моника срывается и, пролетев последние метра полтора, с глухим звуком падает на землю. Сердце у меня обрывается.

– Ты в порядке? – взволнованно спрашиваю я, спрыгивая с забора и опускаясь возле нее на колени.

Она медленно садится.

– Уйди, – слабым голосом просит она. – Кажется, я в порядке, так что иди.

– Кажется? – спрашиваю я.

Она отряхивает пыль с коленей:

– Если ты подумал, что я сейчас уйду, то ты ошибся. Ну упала. Ничего страшного, Вик. Прекрати смотреть на меня, как будто я превратилась в калеку. Я этого не хочу, мне этого не надо.

Покачав головой, я поднимаю руки – сдаюсь.

– Ладно, ладно. Делай что хочешь, Моника.

К нам подбегает Джет, его шатает из стороны в сторону, и он едва не спотыкается о сдвинутую скамейку, потому что смотрит только через одну прорезь.

– Вик, да ее гребаная футболка светится в темноте, как желтый маркер. Если она не собирается уходить, дай ей свою футболку – прикрыть это дерьмо.

– На, – говорю я и, сняв через голову свою черную футболку, сую ее Монике в руку. – Надень ее и жди здесь. Я скоро.

Добежав до грузовичка и захватив четвертую вязаную шапку, предназначавшуюся для Трея, я спешу назад на футбольное поле и натягиваю шапку на лицо Моники.

– Мне ничего не видно, – жалуется она и, ухватившись за металлический забор, медленно встает. Потом срывает с себя маску и бросает мне.

– Это не самое страшное. Ты ушиблась, – говорю я, пока она, немного прихрамывая, пытается идти.

– Я в порядке. – Она выхватывает у меня баллон с краской и уходит. Наверное, думает, что ей удалось скрыть небольшую хромоту, но я это заметил.

На середине поля Дерек громко, совершенно не таясь, разговаривает с Эштин.

– Ты неправильно написал, – говорит Эш Дереку. – «Повстанцы нумер 1»? Малыш, там «о», а не «у».

Джет смеется:

– Если бы я мог все нормально видеть сквозь эту дурацкую колючую шапку, то я бы проследил, чтобы он правильно написал. Дерек, если ввести в поисковик «тупой качок», то вылезет твоя фотка?

Подойдя поближе, я краской приписываю после «р» букву «о», и получается «нумеро».

– Хорошо сработано, amigo, – говорит Джет, хлопнув меня по спине.

– Черт! – кричит Дерек. – Копы!

Обернувшись, я вижу, как на школьную парковку заворачивает патрульная машина, ее прожектор светит прямо на поле.

– Бежим! – кричит Джет, несясь к забору вместе с Дереком, за ними бросается Эштин.

Я смотрю на Монику – она в панике. Ей никак до машины незаметно не добежать.

Бросившись к ней, я хватаю ее за руку.

– Пошли, – говорю я, направляясь к трибунам. – Заляжем под скамьей.

Не говоря больше ни слова, мы ложимся нос к носу и вжимаемся под скамейку. У меня внутри бурлит адреналин. А если нас с Моникой Фокс поймают на трибунах с краской в руках? Так себе история. Я хочу защитить Монику, но что, если нас застукают?

Мне-то все равно, но ее надо доставить домой в целости и сохранности.

– Ты не сломала щиколотку, когда упала? – шепчу я. – Потому что, даже если нас не обнаружат и мы сможем выбраться отсюда, обратно через забор тебе ни за что не перелезть.

– Ничего я не сломала, Вик, – отвечает Моника. Она говорит тихо-тихо, как будто только рот открывает, а звука нет. – Я в порядке. Мне каждый день приходится терпеть боль.

Постойте. Что?

– Что ты имеешь в виду?

Она отводит взгляд:

– Ничего. Забудь обо мне, придумай, как нам отсюда выбраться.

Глава десятая

Моника

МЫ НАБЛЮДАЕМ ЗА ПОЛИЦЕЙСКИМИ, которые приближаются к футбольному полю.

– Краску пока не увидели, но обязательно заметят, – шепчет Вик. Выглянув из-за скамьи, он смотрит на полицейских, те выходят из машины. – Надо убираться отсюда.

Суставы у меня болят сильнее обычного. Падая, я повредила колено.

– Не уверена, что могу двигаться.

– Я понесу тебя. – Он указывает на выход сбоку. – Там вроде проход в заборе. Спрыгнуть сможешь?

– Наверное.

– Точно? – У него очень озабоченное лицо. – Я тебя донесу, тебе не о чем волноваться. Договорились?

У него такой серьезный вид, как будто защитить меня от полиции для него дело первейшей важности.

– Пожалуйста, не злись на меня за то, что я сюда притащилась. – Я отвожу взгляд. – Прости меня.

– Да все нормально.

– Я думала, что смогу. – Я думала, что способна на большее, что я не пай-девочка и смогу всем это доказать. Да с чего я вообще все это взяла?

– Ты сможешь. Пошли, – говорит Вик, подныривая под трибуны и протягивая мне руки. – Прыгай.

Я смотрю вниз:

– Мне страшно.

– Я поймаю, – шепчет он, уговаривая меня спрыгнуть. – Доверься мне.

Сделав глубокий вдох и поморщившись, я протискиваюсь наружу и прыгаю в его распростертые руки. Он прижимает меня к себе, я обхватываю его руками за шею.

– А что теперь? – спрашиваю я, уткнувшись в обнаженную мускулистую грудь.

– Держись, – говорит он, направляясь к забору в самой дальней от полицейских части поля, там растут кусты.

Если поймают, то неприятности будут у нас обоих. Но Вик знает, что делать. Он бесшумно двигается к забору и как-то умудряется пролезть через узкий проход.

Я держусь крепко, и Вик трусцой бежит по улицам, пока мы не оказываемся на достаточно большом расстоянии от школы.

– Спасибо тебе, – вздохнув с облегчением, говорю я. – Сегодня ты спас меня.

Наши глаза встречаются, я в его объятиях, его обнаженная грудь касается моей кожи, и я чувствую тесную связь между нами. Такого у меня не было давно, а может, даже и никогда. Наверное, это последствия всплеска адреналина, но мне приходится сдерживаться, чтобы не прижаться к нему еще крепче.

У меня вдруг пересыхают губы, и я облизываю их.

– Вик?

Он не отрывает взгляда от моих влажных губ.

– Да?

Мы в полной тишине смотрим друг другу в глаза. Не произносим ни слова, но, клянусь, в глубине его шоколадных глаз я вижу нежность и мягкость. Раньше я не замечала, какой у него завораживающий взгляд. Он пьянит.

Я чувствую, что сейчас слишком уязвима и эмоционально, и физически. И не справляюсь с напряжением. Оно слишком мощное.

– М-м… теперь можешь поставить меня, – говорю я, потому что мне необходимо разорвать эту невидимую нить.

– А, да. Прости, – бормочет он, медленно опуская меня на землю.

Я отступаю на шаг, и теперь вместо тепла его тела меня окружает прохлада ночного воздуха. Я смущена и растеряна. Не зная, что сказать, чтобы не выглядеть идиоткой, я достаю из кармана мобильник и набираю Эштин.

– Все норм? – спрашивает Вик, когда я заканчиваю разговор. Он кладет руки в карманы, как будто тоже растерян и не знает, что с ними делать.

– Да. Эш с ребятами сейчас нас подберут.

Он кивает. А через минуту выпаливает:

– Что мы скажем Трею?

О чем он? О том, что я сегодня за ребятами увязалась, или о том, что между нами возникло что-то не совсем невинное? Ну, было все невинно, но ощущалось как близость.

– Я ничего не собираюсь ему рассказывать, – говорю я.

– Хранить секреты от парня, наверное, нехорошо.

Уголок рта у меня поднимается вверх.

– Ну да, но рисовать краской на футбольном поле противника, наверное, тоже нехорошо.

– Здесь ты права, – отвечает Вик, как раз когда подъезжают наши сообщники.

Не теряя времени, мы садимся в машину.

– Это было эпично, – говорит Дерек. – Правда, ребят?

Я сижу рядом с Виком, мы почти касаемся друг друга пальцами.

– Ага, – откликаюсь я, не понимая, почему вдруг снова накатила волна бредовых мыслей о лучшем друге Трея.

Отмахнувшись от этих мыслей, я концентрируюсь на ноющей боли в колене. На ней сейчас сосредоточиться легче всего.

Глава одиннадцатая

Виктор

КАК ТОЛЬКО МИСТЕР МИЛЛЕР разбивает нас на группы, чтобы мы провели мозговой штурм и придумали идеи для социальных экспериментов, в класс стучится инспектор Джим.

– Директор Финниган хочет видеть Виктора Салазара. – Он указывает на меня и жестом просит встать.

– Мистер Салазар, как думаете, вы могли бы продержаться в классе хотя бы неделю без вызовов в кабинет директора? – спрашивает Миллер. – И это не риторический вопрос.

Я пожимаю плечами:

– Не знаю, мистер Миллер. Директору Финниган, наверное, заняться больше нечем, вот и решила со мной поболтать.

Миллер усмехается:

– Наверное. Возвращайтесь поскорее, а то пропустите сегодняшнее задание.

– Да, сэр, – отвечаю я.

Я замечаю Монику. Сидя в уголке со своей группой, она провожает меня понимающим взглядом.

Мы оба знаем, что из класса меня вызывают из-за розыгрыша, который мы вчера устроили. Одними губами говорю ей: «Все под контролем», чтобы она не беспокоилась. По ее нахмуренным бровям видно, что она переживает.

Когда я захожу в кабинет Финниган, Трей, Джет и Дерек уже там. Тренер Дитер тоже. У него недовольный вид. Финниган, наверное, успела дать бедняге серьезный нагоняй.

– Давайте сразу к делу, ребята. Кто это устроил? – сурово спрашивает Финниган, расхаживая перед нами туда-сюда.

– Устроил что? – спрашивает Джет, притворяясь, что понятия не имеет о краске на футбольном поле Роллинг-Медоус.

– Не понимаю, о чем вы, мэ-э-эм, – вступает в разговор Дерек, намеренно усиливая свой техасский акцент.

– Не могли бы вы объяснить, чтобы нам стало понятнее? – подыгрывает Трей.

– Ага, – говорю я. – И я без понятия.

Финниган останавливается передо мной:

– Вот что я вам скажу, Виктор. Мы с тренером Дитером не дураки. Вы четверо – лидеры футбольной команды, или, лучше сказать, главные хулиганы. Это дело рук одного из вас. Или всех сразу. Ну, кто первый сознается?

Ни у кого ни один мускул не дрогнул.

– Вы, ребята, сами прекрасно знаете, – вступает Дитер. – Портить имущество незаконно. Очевидно, тот, кто это сделал, будет оставлен после занятий или даже отстранен. К тому же нам придется сообщить в полицию.

– А может, это сами футболисты из Роллинг-Медоус? Может, они хотели, чтобы у нас были неприятности, – говорю я, удивляясь своей находчивости.

Дитер наклоняется прямо к моему лицу:

– А может, это был ты, Салазар, потому что слово «нумеро» – испанское?

– Прошу прощения, сэр, – замечает Трей, – но больше половины школы изучает испанский как иностранный.

– Хочешь сознаться, Трей? – рявкает Дитер. – Только скажи.

– Это не он, – говорю я. – Я слышал, как какие-то чики болтали о розыгрыше над Роллинг-Медоус. Это не мы.

– Чики? – спрашивает Финниган. – Чики – это девочки?

– Да, я тоже слышал, – вставляет Джет. – Девочки тоже, бывает, хулиганят.

– Хорошо, умники, может, тогда скажете, о каких именно девочках идет речь? – спрашивает Финниган. – Мы вызовем полицию, и их допросят.

– Я забыл, – говорю я.

– Проблемы с памятью, Салазар? – интересуется Дитер. – Может, тебя слишком часто били по голове и ты получил сотрясение мозга? Наш спортивный врач с удовольствием тебя осмотрит.

– Тренер, с головой у меня все в порядке. Просто у нас в семье часто встречается болезнь Альцгеймера. Это генетическое. Ну, вы знаете.

Финниган дважды хлопает в ладоши, как будто мы детсадовцы и ей нужно привлечь наше внимание.

– Мальчики, так вы скажете нам, кто испортил футбольное поле Роллинг-Медоус?

Мы не отвечаем, и она обиженно выдыхает:

– Ну хорошо. Мы обязаны проявить добросовестность и наказать тех, кто участвовал. Вот что я вам скажу, джентльмены. В этот раз я проявлю снисходительность и предложу тому, кто сознается, просто временное отстранение от занятий с сохранением права посещать школу. Полиции мы скажем, что сами приняли меры. Но если никто не признается, то я вас всех отстраню от сегодняшнего матча.

– Это сделал я, – говорю я.

Ни за что не допущу, чтобы досталось друзьям. Отстранение от занятий не сильно испортит мое личное дело, там и так полно нарушений – и тех, которые я действительно совершил, и тех, в которых меня незаслуженно обвинили.

– Нет, это не ты, Салазар, – говорит Джет. – Скажи правду. Это был я.

Дерек закатывает глаза:

– Джет нагло врет. Это сделал я.

Все смотрят на Трея.

– Я этого не делал, – говорит он, подняв руки. – Мне нужна хорошая характеристика из школы.

– Спасибо, что поддержал, Трей, – говорю я и поднимаю руку. – Я беру отстранение на себя, док.

– Хорошо. – Финниган, кажется, довольна тем, что я принял удар на себя. – Все свободны. Кроме вас, мистер Салазар. Я лично провожу вас в кабинет для временно отстраненных от занятий.

– Жду с нетерпением, – отвечаю я, а сам думаю о том, что с удовольствием променял бы этот кабинет для отстраненных на что угодно.

Глава двенадцатая

Моника

ВОТ НАКОНЕЦ И ПЕРВЫЙ футбольный матч сезона. Все взволнованы. Я подбадриваю игроков, стоя за боковой линией игрового поля. Толпа ревет, надеясь на победу, я чувствую волнение зрителей. У меня синяки после вчерашнего падения, и все тело болит сильнее, чем обычно, но мне плевать. Сейчас мои мысли о криках болельщиков и об игре.

Между нашими выступлениями я смотрю матч. Мой взгляд сразу же цепляется за Трея. Он из кожи вон лезет, чтобы его заметили. Так сосредоточен, что, кажется, ни разу не взглянул на трибуны, даже когда на поле игроки защиты и у него перерыв. Даже для того, чтобы увидеть меня.

Я перевожу взгляд на Вика, который сейчас ушел с поля, – там появились игроки нападения. Вик пьет воду; когда он снимает шлем, волосы падают ему на лоб. Темные пронзительные глаза встречаются с моими. Я не в состоянии отвести взгляд, и по рукам бегут мурашки.

Вспоминаю, как вчера мы лежали под скамьей. Он прикрывал рукой мою голову, хотя я не уверена в том, что он сам заметил это. Он защищал меня инстинктивно.

О чем я думаю? Что я чувствую? Сама не знаю. В последнее время совершенно запуталась и не в состоянии разобраться в своих эмоциях.

Улыбнувшись Вику, я опять встаю в строй – для следующего приветствия. Кэссиди Ричардс плотно сжимает губы и недовольно качает головой.

– Что с тобой? – спрашиваю я.

– Я в порядке, – огрызается она.

– Уверена? – По ее виду не скажешь, что все в порядке.

Она чуть закатывает глаза, показывая, что ей надоели мои вопросы.

– Я же говорю, в порядке. Отстань.

Ого!

– Ну ладно.

Сказать, что Кэссиди в последнее время какая-то мрачная, – значит ничего не сказать. Наверное, нервничает из-за того, что начался учебный год. В последнее время все вокруг меня нервничают.

Ну, кроме Бри. Та никогда не нервничает. Настолько занята собой, что ей нет никакого дела до происходящего вокруг.

– Готова?! – кричит Бри, и ее лицо озаряет широкая белозубая улыбка. Бри называет ее «чирлидерской».

– Готова. Давай! – кричу в ответ я.

Начинается наше очередное приветствие:

«Мы „Повстанцы“, мы номер один!

Не сдадимся, пока не победим!

Старшая школа Фремонта, что нас ждет?

До чемпионата штата команда дойдет!

Да! Ура!»

Бри сама сочинила это приветствие, оно лучше, чем первоначальный вариант, где было что-то про то, что во Фремонте самые симпатичные игроки, а противники, наоборот, уроды, и мы кричим от страха, глядя на них. Бри у нас мастер бредовых приветствий.

После перерыва, прямо перед судейским свистком к началу второй половины, к Бри подбегает Джет.

– Эй, Бри! – орет он, перекрикивая толпу.

– Да! – Она кокетливо закусывает нижнюю губу.

– Пошли со мной на бал выпускников!

Бри издает короткий смешок и ставит руку на бедро:

– Ты серьезно, Джет? И вообще, это был вопрос или утверждение?

Чтобы воспользоваться моментом, когда на нем сосредоточено все внимание, Джет опускается на одно колено. Он в полной футбольной экипировке, даже шлем не снял. С трибун, наверное, все это похоже на то, что Джет делает предложение.

Зрители приходят в дикий восторг.

Джет берет Бри за руку.

– Бри Тернер, согласишься ли ты пойти со мной на бал выпускников?

– Ладно, – отвечает она. – Я пойду с тобой. А теперь вставай. На нас все смотрят.

Все знакомые Бри знают: она обожает, когда на нее смотрят. Так что ситуация прямо для нее.

Вместо того чтобы просто вернуться к команде, Джет широко, как орел в полете, разводит руки и кричит толпе:

– Она сказала «да»!

Все громко радуются, а Джет подхватывает Бри и кружится с ней, пока тренер Дитер, потеряв терпение, не велит ему вернуться к остальным игрокам.

– Как-то неловко получилось, – говорит Бри после ухода Джета. – Пол-школы, наверное, теперь думает, что мы помолвлены. – Она широко улыбается.

– Какая разница? Тебе же нравится Джет, – отвечаю я.

– Да. Как друг с бонусами. Он же модель и вообще привлекательный. – Она бросает взгляд на его задницу и шевелит бровями. – И он знает, как сделать девушке приятно, что тоже большой плюс. Но парень мне не нужен. Фу!

– Ясно.

– Вам с Треем это подходит, – говорит она, отходя назад. – Но не мне.

– Вы с Джетом просто обязаны пожениться, – говорю я. – Вы из одного теста.

На ее лице появляется любопытство.

– К вопросу о замужестве. Трей уже пригласил тебя на бал выпускников?

Я отрицательно качаю головой. Если о проблемах в наших отношениях узнает Бри, о них тут же узнает полшколы.

– Нет.

– Ну еще пригласит. Тебе, мне и Эштин надо пройтись по магазинам, поискать платья.

Она указывает на Эштин, которая бьет мячом в тренировочную сетку. Вот Эш поднимает следующий мяч и смотрит на него. Издалека понятно, что она читает какую-то надпись. Пронзительно вскрикнув, Эш подбегает к Дереку и, сказав «да», крепко его обнимает.

Ну да, он пригласил ее на бал выпускников. Ясное дело. Сама я стою и радуюсь за лучшую подругу, но с упавшим сердцем, потому что понимаю: мы с Треем не влюблены друг в друга по-сумасшедшему, как Эштин и Дерек.

Я оглядываюсь на Трея. Он, наверное, и не думал о том, что меня надо пригласить на бал выпускников. Он слишком занят другими делами, в том числе и Зарой Хьюз.

Своими идеально наманикюренными ноготками, украшенными золотыми сердечками, Бри касается моего плеча:

– Нам надо сделать так, чтобы Эштин хотя бы на балу выглядела как девушка, а не как футболистка. Бал – наш шанс!

– Если я вообще туда пойду, – говорю я.

– Трей обязательно тебя пригласит. Вот в ком я не уверена, так это в нашем местном ворчуне Вике. С ним, кажется, дохлый номер.

Мы обе смотрим на Вика. Он буквально наседает на игрока из команды соперников, и в этом нет ничего удивительного. Только бы не ввязался в потасовку и не вылетел с матча.

– Не будь идиотом! Не нарывайся! – рычит с трибуны отец Вика. Слышно всем, даже команде соперников.

После стычки Вик бросает взгляд на трибуну, где сидит отец. Мистер Салазар совершенно вне себя оттого, что Вик чуть не ввязался в драку. Обычно во время матчей Вик решителен и сосредоточен. Но сейчас он смотрит с яростью, можно даже сказать, с вызовом. Он резким движением надевает на голову шлем и выбегает на поле. В течение следующего игрового момента Вик отпихивает нападающего лайнмена и, бросившись на квотербека, валит его на землю с такой силой, что у них обоих должно было перехватить дыхание. Болельщики радостно кричат, ребята из нашей команды хлопают Вика по шлему, но Вику, похоже, нет до этого дела. Он снова на поле, готовый ко второму дауну.

Я буквально вижу напряжение Вика – оно висит над ним в воздухе тяжелым облаком. Я понимаю, что добром это не кончится, а Вик тем временем на втором дауне валит на землю квотербека с мячом, а потом уворачивается от двух игроков, которые летят на него, – бешеный, рисковый нырок.

Тренер Дитер, похоже, понимает, что сейчас Вик играет на эмоциях, не думая, поэтому требует, чтобы он убрался с поля. Но тот, отвернувшись, возвращается к линии розыгрыша мяча. Во время третьего дауна два нападающих лайнмена несутся на Вика. Он пытается пробить их головой. Только не это!

Я в футбол не играю, но знаю игру достаточно хорошо и понимаю, что если Вик продолжит играть так же бесшабашно, то он получит травму. Глубоко внутри я дрожу от мысли, что он может пострадать.

Когда выходит наша линия нападения, Вик убегает с поля. Дитер хватает Вика за маску.

– Что это, черт возьми, было, Салазар? – орет Дитер.

Их хорошо слышно.

– Тренер, я провел две атаки, – говорит Вик.

– Мне до лампочки, Салазар. Я хочу, чтобы ты играл с душой, а не тупо и бездумно. Еще одна такая самоубийственная выходка, и будешь на скамье сидеть до конца игры!

Вик так взбешен, что готов броситься на тренера, но Трей, Джет и Дерек удерживают своего друга. Держать приходится всем троим.

– Моника! – кричит Бри, размахивая руками у меня перед лицом, чтобы привлечь мое внимание. – Хватит смотреть матч, нам пора выступать.

Но я не матч смотрю. Я смотрю на Вика. Он теряет контроль над собой.

Глава тринадцатая

Виктор

НУ ДА, ВЧЕРА на игре я психанул. С трибуны орет отец, Моника все слышит – это меня так взбесило, что я не смог с собой справиться. Отыгрался на другой команде, на Дитере, на друзьях… Контроль – это все, что у меня осталось. И вот я его теряю.

Утром, когда я уже собираюсь выйти из дома, в коридоре меня останавливает mi papá.

– Виктор, ты придурок, – говорит он.

– Спасибо, пап.

Это так похоже на papa – не дать мне забыть, что я вообще не соответствую его ожиданиям.

– Я опаздываю на работу, – говорю я и замираю в ожидании очередного оскорбления – они у него получаются лучше всего.

Papá терпеть не может мою работу. Кроме того, он считает, что футбол и занятия спортом – два моих любимых занятия – пустая трата времени. На матчи он ходит просто для того, чтобы все поверили в то, что он заботливый отец. На самом деле он бы предпочел, чтобы я пошел в «Будущие предприниматели Америки»[7]. Его выводит из себя, что этим летом я даже не пытался попасть на стажировку в одну из фирм из списка Fortune 500[8]. Папа никогда не будет хвалиться тем, что сын играет в футбольной команде старшей школы на уровне штата и за гроши работает в автомастерской, не боясь замарать рук.

Папа тычет пальцем мне в лицо:

– А ты знаешь, чем этим летом занимался сын Джека Вайгеля? Работал в банке в центре города.

– Я этим летом тоже работал, а еще ходил на футбольные тренировки по два раза в день.

Папа разочарованно качает головой:

– И эту загибающуюся автомастерскую ты называешь работой?

– Si.

– Не обманывай себя. Работа в автомастерской, Виктор, – это в лучшем случае хобби. Сколько Айза тебе платит? – спрашивает papá. – Минимальный оклад?

– Иногда и того меньше, – пожимаю я плечами.

– И ты всю жизнь хочешь зарабатывать по минимуму? – спрашивает он, в его голосе слышится отвращение. – Вот что я тебе скажу. Я тебе на заднем дворе построю choza[9], чтобы ты пожил в там и понял, каково это – существовать на минимальную зарплату.

– Айза же familia, – возражаю я, надеясь закончить разговор.

Мне все тяжелее: в венах уже бурлит кровь, тело дубеет. Сколько ни говорю себе, что папины слова ничего не значат, организм все равно меня не слушает.

– Айза – из отбросов общества, – бросает папа, при это верхняя губа кривится в усмешке.

Контролируй себя.

Я обхожу папу и вырываюсь из дома на свежий воздух. На старом ржавом мотоцикле, которым Айза заплатила мне за прошлое лето, я довольно быстро доезжаю до железнодорожных путей. Переехав их, я держу путь в сторону Фэрфилда, где находится школа, с которой мы соревнуемся. Еду по улицам. Для меня это вражеская территория, но я делаю вид, что мне на это плевать. Да мне и правда плевать. Если кто-нибудь пристанет, я готов за себя постоять. Скажем так, от драк я еще никогда не уклонятся. И возможно, даже пару раз сам их начинал. А может, и не пару, я не считал.

Я не люблю махать кулаками, но умею это делать. Раньше я дрожал от страха, когда меня задирали. Однажды на свадьбе у кузины меня толкнул какой-то pendejo[10], и mi papá отвел меня в сторонку. Схватив меня за рубашку, papá сказал: «Если хочешь стать настоящим мужчиной, надо стать жестче».

Вскоре он перестал быть моим героем. И я стал сволочью.

– Ты опоздал, – говорит Айза, когда я вхожу в мастерскую.

– Ну так уволь меня.

Я снимаю со стены у офиса синий рабочий комбинезон и надеваю его. Айза шлепает меня грязной тряпкой:

– Ты же знаешь, я не могу тебя уволить, pendejo. Только ты готов работать за горячий обед, пару баксов на бензин и старый разваливающийся мотоцикл, который даже заправлять жалко.

Айза выглядит круто: волосы забраны в тугой конский хвост, а комбинезон определенно предназначался для чувака размером в два раза больше. И это помимо тату банды Latino Blood[11], которые кузина сделала еще в старшей школе. В общем, Айза – крутая latina[12].

Надо отдать Айзе должное. До Энрике она в машинах вообще ничего не понимала. Этот парень раньше был владельцем мастерской, он погиб во время каких-то разборок между бандами. Его вроде как застрелили прямо за стойкой администратора в автомастерской – показательно. В завещании он отписал мастерскую Айзе. А вместе с мастерской и долги. Вместо того чтобы продать ее, Айза решила во что бы то ни стало выучиться на механика и удержать это место на плаву.

В мастерской сейчас два автомобиля. В «Мустанге» 82-го года нужно заменить тормоза, а в старом побитом F150 перебрать двигатель.

– Вот, – говорит Айза, протягивая мне наряды на работу. – Начни с «Мустанга», с ним быстро справишься, а мне наличка сейчас нужна. – Она делает паузу, а потом добавляет: – Я задолжала четыреста баксов по ипотеке за этот месяц.

– Может, не надо давать мне пару баксов на бензин? – предлагаю я, подходя к ящику с инструментами и отбирая нужные. Я мог бы работать бесплатно, и она это знает. В автомастерской мне нравится, и не важно, платят за это или нет. Это моя отдушина. – Или продай мастерскую и забудь.

– Этого я сделать не могу, – говорит она, расправляя плечи, как будто это придаст ей уверенности не только внешне, но и на деле. – Мне надо, чтобы мастерская продолжала работать. Это для меня самой.

И для Энрике, но она в этом не признается.

– Не переживай, – говорю я. – Буду раздавать в городе флаеры, и дело пойдет.

Резкие черты Айзы немного смягчаются.

– Вик, ты слишком хорошо ко мне относишься. Я тебя не заслужила.

Заслужить меня?

– Да ладно, Айза, я же придурок.

– Знаю. Но ты самый милый придурок из всех, что мне встречались. А теперь за работу, – говорит она, в шутку пихнув меня кулаком в живот.

Я принимаюсь за «Мустанга», а Айза берется за инвентарную опись. Вот было бы здорово этот автомобиль перекрасить, перебрать все и восстановить салон. Когда-то на эту машину на улице оборачивались. Но не теперь. То есть на нее и теперь оборачиваются, но только потому, что она похожа на кучу рухляди, а не потому, что это классная тачка.

Закончив с «Мустангом», я берусь за F150. Перебирать ему движок – это вам не за хлебом сходить, но мне как раз подходит. Когда я занят машинами, я будто убегаю от своей жизни. Здесь, в автомастерской, мне уютнее, чем в собственном доме.

– Ау, есть здесь кто-нибудь? – зовет кто-то.

Я оглядываюсь на дверь и вижу Берни, механика, он помогает Айзе в мастерской пару раз в неделю. Парень с первого дня влюблен в мою кузину, но она и слышать о нем не желает. Надо отдать должное: у него есть cojones[13], и он снова и снова возвращается сюда, несмотря на непрерывные оскорбления с ее стороны.

– Я же тебя уволила. – Айза рычит как дикое животное. – Убирайся отсюда.

Берни, парень лет тридцати с небольшим, с аккуратно зачесанными набок волосами, выглядит как настоящий ботан. Он подходит к Айзе:

– Ты уволила меня, потому что я пригласил тебя на свидание.

– Вот именно.

Берни понимает руки:

– Айза, это неразумно.

– Нет. – Айза заходит за стойку, отгородившись от Берни. – Неразумно с твоей стороны добиваться свидания со мной. Этого не будет.

– Почему?

Айза поднимает на него глаза:

– Потому что на свидания я не хожу.

– Не понимаю.

– Ладно, скажу по-другому. – Она хлопает ладонями по столу. – На свидания с ботанами я не хожу. А теперь убирайся.

Берни, которого можно было бы принять за слабака, не обращает на нее внимания. Он просто подходит к машине на подъемнике, потом, насвистывая, просматривает наряд и берется за работу.

Надо сказать, наблюдать за ними с Айзой довольно интересно.

– Хочешь, чтобы я копов вызвала? – сердито спрашивает Айза.

– Да пожалуйста, – отвечает Берни.

– Не испытывай мое терпение, урод.

Берни прекращает свистеть.

– Я тебе когда-нибудь говорил, что ты очень сексуально выглядишь, когда упрямишься?

– Пошел к черту, – говорит Айза и, показав средний палец, убегает наверх, к свою квартиру.

– Ты ничего не добьешься, кроме неприятностей, – говорю я Берни.

Тот пожимает плечами:

– Вик, я влюблен в нее. – Он с тоской смотрит на дверь, за которой только что скрылась Айза. – И не хочу упустить шанс, если она мне его даст. Разве тебе никогда не хотелось встречаться с девушкой до такой степени, что ты был бы готов на все, лишь бы попытать счастье?

– Нет, – отвечаю я, думая о Монике и о своем многолетнем чувстве к ней. – Я бы на твоем месте уже сдался.

– Ну тогда хорошо, что ты не я. – Он поднимает вверх ладонь. – Не подашь торцовый ключ?

– Она же уволила тебя.

– Вик, она не может позволить себе уволить меня. – Он хитро улыбается. – Не переживай, я ее в конце концов уломаю.

– Ты знаешь, что у нее под столом ствол, да? – предупреждаю я. – Не думаю, что она боится им пользоваться.

– Некоторые девушки стоят риска, – говорит Берни. – Ты разве никогда не влюблялся?

– Влюблялся, но уже давно бросил это дело. – Лучший друг завоевал ее сердце, просто пригласив на свидание.

– Отец при жизни научил меня одному – никогда не сдаваться. Никогда. – Он с тоской смотрит на дверь в квартиру на втором этаже. – Если, конечно, она меня не застрелит. Тогда, естественно, все будет кончено.

Глава четырнадцатая

Моника

УТРОМ В ВОСКРЕСЕНЬЕ ПРИХОДИТ сообщение от Трея. Он пишет, что хочет кое-куда меня сводить. Но дело в том, что чувствую я себя не очень хорошо. Запястья болят так, будто я их растянула.

Трей не большой любитель сюрпризов, так что это, наверное, что-то важное. Сгорбившись, я бреду в душ, потом надеваю новые шорты и жду, когда Трей за мной заедет.

Всю дорогу у меня тяжело бьется сердце, в основном из-за того, что Трей, похоже, сильно взволнован. Без конца постукивает пальцами по приборной панели, дергает коленом. А вдруг он нервничает, потому что собирается наконец выложить всю правду о Заре Хьюз? А вдруг он под кайфом? А вдруг мы расстаемся?

Но потом мое беспокойство уходит на второй план и верх берет любопытство: мы подъезжаем к парку развлечений «Бешеные приключения».

– «Бешеные приключения»? – спрашиваю я, когда Трей отдает парню пятерку, чтобы тот запарковал машину на стоянке.

– Доверься мне, тебе понравится, – отвечает Трей.

– Трей, я терпеть не могу американские горки. Ты же знаешь.

Он похлопывает меня по колену, будто ребенка перед прививкой в кабинете врача.

– Все будет хорошо.

Идя по парку, я смотрю вверх на громадные сооружения, как на монстров. Больше всего я боюсь, что мой организм не справится с сильными рывками. При каждом шаге я чувствую себя девяностолетней, хотя мне восемнадцать.

Каким-то чудом мне удалось столько времени скрывать от Трея свое состояние. Когда я двигаюсь медленно или когда болят кости, я просто говорю, что повредила коленки на тренировке по чирлидингу, и Трей больше не задает вопросов.

Я, пожалуй, всегда боялась того, что он узнает правду. Станет ли он по-другому ко мне относиться? Подумает ли, что я слишком хрупкая? Расстанется ли со мной?

Пока мы стоим в очереди на аттракцион, я читаю предупреждения об опасности, и от одного этого у меня все суставы ноют.

– Тебе понравится, – говорит Трей, берет меня за руку и тянет к «Молнии», самому большому аттракциону во всем парке. – Обещаю.

– М-м… не думаю, что решусь, – говорю я дрожащим голосом. – Мне как-то не по себе.

– Моника, не ной. Ну что тут такого? Она даже едет не очень быстро. – Трей поглядывает на мобильник, будто ждет звонка или сообщения. Может, от Зары?

Мы так отдалились друг от друга.

Пока мы ждем своей очереди на «Молнию», я разглядываю его. На нем длинные шорты, майка и темные очки. Он высокий и худой, с точеным лицом, которому позавидовали бы многие парни. Улыбаясь, он обнимает меня, пока мы стоим в очереди.

Я читаю еще одно предупреждение. Оно для беременных и для людей, у которых проблемы со спиной и шеей. Про другие трудности со здоровьем ничего не сказано. Не хочется сообщать Трею, что на самом деле я не такая здоровая, как внешне кажется. Мне удавалось скрывать это больше трех лет. И я не собираюсь рассказывать про это сейчас, когда у нас в отношениях такой непонятный период.

Я делаю глубокий вдох. Ладно, я с этим справлюсь. У меня скоро инфузионная терапия, после которой симптомы ослабеют. Чтобы отключиться от беспокойных мыслей, я меняю тему.

– Ты вчера отлично играл, – говорю я.

Он сжимает меня крепче:

– Спасибо. Хотя я жутко испугался, когда меня атаковали на линии розыгрыша мяча в третьем тайме. Нет, если Гордон не может меня нормально защищать, то я сам надеру ему задницу, клянусь.

– Ты сейчас говоришь как Вик, – выгнув бровь, замечаю я.

– У Вика вчера было атак десять, наверное. – Трей качает головой. – Не знаю больше никого, кто так хорошо умеет просчитывать квотербеков. Школа его не интересует, зато он отличный игрок.

– Завидуешь?

– Да нет. – Он улыбается и, снова взглянув на телефон, убирает его в карман. – Я все равно быстрее бегаю. Да и такой потрясающей девчонки, как ты, у него нет.

Я крепко обнимаю его:

– Я так рада, что мы проведем день вместе.

Бал выпускников и остальные переживания отошли на второй план, меня охватывают покой и умиротворение. Но тут я натыкаюсь на что-то выпуклое у Трея в кармане. Таблетки.

Я стараюсь отогнать подозрение, захватившее мой мозг. Ничего удивительного в том, что у Трея дергалось колено и пальцы бесконтрольно постукивали по панели. Он под таблетками, которые принимает. Он что, подсел на них? Надо еще раз с ним поговорить.

Собравшись уже что-то сказать про таблетки, я бросаю взгляд на «Молнию». Страх сковывает все тело до самых пяток. И, услышав, как визжат сверху катающиеся, я забываю о разговоре.

– Трей… не уверена, что смогу это выдержать.

Он легонько похлопывает меня по спине:

– Не унывай. Это всего лишь американские горки.

– Они там едут вверх ногами. – Я представляю, как крепления страховки ломаются и я головой вниз лечу навстречу смерти. – А что, если я выпаду? Я разобьюсь. Что, если организм не выдержит? У меня проблемы с суставами.

– Да ладно тебе. Ты не умрешь и не выпадешь, – говорит Трей, смеясь. – И суставы твои выдержат. Ну правда, Моника, перестань паниковать. Я хочу, чтобы ты получила удовольствие, а ты все портишь. Я слышал, ты тогда с ребятами через забор перелезала. Так что не надо тут делать вид, что ты вся такая хрупкая. – Он снова смотрит на мобильник. – Аттракцион, может, и самый большой, но он здесь далеко не самый страшный, честно.

Я выхватываю у Трея телефон:

– Почему ты без конца проверяешь его?

– Просто так. – Трей забирает у меня телефон.

Очередная группа садится и пристегивается, готовясь к жуткой поездке. Мы продвигаемся вперед, я нервно грызу ногти.

Мы следующие. Вокруг нас толпа, людей очень много, стоит жара, воняет потом. Я сосредотачиваюсь на Трее, стараясь отодвинуть все остальное на задний план. Черт, не получается. Я по-прежнему до ужаса боюсь этой смертельной ловушки.

Не могли они этот аттракцион назвать «Расслабляющее путешествие», а не «Молния»?

– Следующий! – Работник с бейджиком приглашает нас сесть в первый ряд.

Первый ряд? Только не это!

Я торможу, но недовольный задержкой парень зовет нас снова. Мы ждали больше часа, чтобы попасть сюда. Отступать нельзя. Хоть и тянет убежать. Но мне не хочется разочаровывать Трея, ведь он целый час провел, убеждая меня в том, что я смогу. Он же будет рядом.

Глубоко вздохнув, я иду вперед и сажусь в кресло. Парень с бейджиком велит мне пристегнуться. Сделав это, я зажмуриваюсь, и блокировочная планка опускается.

Я смогу. Я смогу. И жалеть потом не буду.

Не открывая глаз, я тянусь, чтобы взять Трея за руку, и вдруг понимаю, что что-то не так. У Трея рука нежная и сильная. Та, что держит мою, шершавая, как наждачная бумага. Резко открыв глаза, я бросаю взгляд на парня на соседнем сиденье. Нет!

От ужаса у меня перехватывает дыхание. Это определенно не мой парень, Трей. Вместо него сидит Мэттью Бонк из школы соперников, от одной мысли о нем у меня мурашки по коже. Кажется, за ним числится рекордное число тачдаунов среди старших школ во всем Иллинойсе, но этот факт лишь подпитывает его безразмерное самомнение. Кроме того, он дружит с Зарой.

– Привет, малышка! – Бонк сильно растягивает слова, взгляд его крошечных глазок, скользнув по мне, останавливается на декольте.

Фу!

Отдернув руку и обтерев ее о шорты, я бросаю быстрый взгляд назад. Где же Трей? Наконец увидев его, я не могу поверить своим глазам. Он все еще стоит в очереди, прижимая к уху телефон. Сердито глянув на Бонка, Трей переводит виноватый взгляд на меня, но мне от этого не легче, потому что аттракцион приходит в движение.

Какого х…

Я в первом ряду американских горок, они медленно ползут все выше и выше по жуткому треку, это просто пытка. Впрочем, я тут не одна. Рядом со мной сидит самый выдающийся кретин из всех кретинов, когда-либо ходивших по этой земле.

Я говорю самой себе не смотреть на Бонка, но все равно смотрю. И глаза у меня лезут на лоб: Бонк закурил косячок! Сделав долгую, глубокую затяжку, Мэттью протягивает косяк мне:

– Хочешь?

– Ты серьезно? Нет! Затуши его, кретин.

Бонк, смеясь, затягивается снова.

– А то расслабилась бы и отвлеклась от своего парня-размазни.

– Спасибо, мне и так хорошо. А мой парень запросто поставит тебя на место. – Я начинаю читать про себя «Аве Мария».

Я в ловушке, как зверь в клетке. Карусель уже не остановишь. И я умру не рядом с кем-нибудь, а рядом с Мэттью Бонком. А вдруг косяк выпадет у него из руки и обожжет мне колени или лицо? Если я и выживу, то навсегда останется след от ожога марихуаной.

Я еще крепче зажмуриваюсь и сжимаюсь всем телом – как утром, когда встаю с постели. Когда же закончится эта адская поездка? От Бонка разит травой и его громадным самомнением. Я не знаю, много мы уже проехали или нет и сколько времени нам осталось ехать.

Я просто молюсь, чтобы все это закончилось поскорее. Вдруг я будто в свободном падении лечу навстречу смерти, потом меня бросает из стороны в сторону… и опять бросает… и это уже не говоря о пепле марихуаны, летящем мне в лицо.

Я. Сейчас. Умру.

Бонк хохочет и несколько раз говорит «ух ты», но мне от этого лучше не становится. Суставы слишком напряжены, чтобы болеть, но то ли еще будет.

Я знаю, такие аттракционы рассчитаны не больше чем на шестьдесят секунд, но эта поездка кажется нескончаемой. Или, может, я просто уже под кайфом от дыма, который выдыхает Бонк, и потеряла счет времени. Страх заглушил все остальные ощущения. С каждым резким спуском или поворотом у меня внутри все неприятно переворачивается.

Наконец мы замедляем ход. Сейчас все закончится или нас дурят?

Я выдыхаю и открываю глаза: мы остановились.

– Это было круто! – говорит Бонк и поворачивается ко мне. – Научись расслабляться, а то так и останешься холодной жесткой сучкой, – продолжает он, вылезая. – Увидимся на балу выпускников.

– Что-что?

– Я иду на ваш бал с Дани Салазар. – Бонк мне подмигивает. – Представляешь, как классно: девчонка приглашает заклятого врага своего собственного брата – парня из школы-соперника. Круто!

Планка поднимается. Вот она, свобода. С трудом вылезаю, потому что тело не слушается, и нахожу Трея. Он ждет, прислонившись к перилам. Все еще на телефоне. Бонк проходит мимо, но Трей даже не замечает.

Невероятно!

Я тоже прохожу мимо моего парня, стараясь ничем не выдать, что мое тело сейчас не в восторге от моего поведения. Обычно мы с Треем почти никогда не ссоримся и не спорим, потому что давно решили для себя: в наших отношениях не место дерьму и кризисам. Так что сейчас я ступила на незнакомую мне территорию. Даже не знаю, что говорить, поэтому молчу.

– Моника, подожди! – окликает меня Трей.

Я продолжаю идти. Но что, если Трей говорил не с Зарой? Что, если его мама попала в аварию или у папы случился сердечный приступ? Что, если сестру снова отправили на реабилитацию? Черт, не хочу быть холодной жесткой сучкой.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к Трею:

– Прости. Кто звонил? Что-то случилось?

– Нет, – говорит Трей. – Это кузен Дариус, денег хотел.

– Ты что, издеваешься? – От раздражения я широко раскрываю глаза. – Ты оставил меня одну на этой карусели смерти из-за Дариуса?

Этот парень толкает наркоту и обожает групповушки, он не раз приставал ко мне у Трея дома. Трею я об это не рассказывала. Если бы он узнал, то ужасно бы расстроился.

– Прости, малышка.

– Да хватит уже этих «малышка», Трей. – Я поворачиваюсь к выходу.

– Давай не будем из-за этого ссориться, – добавляет он.

– Между нами что-то изменилось. – Я говорю не то, что думаю, потому что не хочу ссоры.

Уже в машине он снова обращается ко мне:

– Мне правда очень-очень жаль.

– Мне тоже.

Запустив мотор, он выезжает в сторону Фремонта. Когда мы уже почти дома, Трей выключает радио:

– Моника, пойдешь со мной на бал выпускников?

Я смотрю на него искоса. Он приглашает меня сейчас? В машине? Просто по дороге домой?

– Да, конечно, – выдавливаю из себя я.

Он проводит рукой по волосам:

– Я понимаю, что ты обескуражена. Я хотел пригласить тебя прямо на американских горках.

– Как это романтично, Трей.

– Это придумал Джет, – признается он. – Пока он рассказывал, звучало круто.

– Ты последовал совету Джета Тэкера, парня, который гордо называет себя шлюхой мужского пола, у которой ни с кем не бывает эмоциональной связи? – Скрестив руки на груди, я откидываюсь на спинку сиденья. – Тогда ясно.

– Ладно, я понял. Я все испортил.

Взяв мою руку, он нежно сжимает ее. Раньше у меня внутри все трепетало, когда он так делал, но сейчас я словно оцепенела.

– У меня сейчас очень большие нагрузки, и я принял дурацкое решение. Прости.

– Хватит просить прощения. Я переживу. – Я слабо улыбаюсь ему, мы уже на моей подъездной дорожке. – Позвони мне потом, – говорю я.

Подойдя по выложенной кирпичом дорожке к дому, я оглядываюсь назад, чтобы посмотреть, как отъезжает Трей. Но он и не думает уезжать. Сидит и строчит сообщение. Но сейчас мне уже даже неинтересно кому.

Глава пятнадцатая

Виктор

УТРОМ ПОЗВОНИЛ ТРЕЙ и сказал, что ведет Монику в «Бешеные развлечения», чтобы там пригласить на бал выпускников. Я сказал Трею, что это ошибка, но он от своего плана не отступил. Я у себя в комнате, пытаюсь поспать, хотя день в самом разгаре. Просто хочу забыть, что прямо сейчас Трей приглашает Монику на бал. Послушал музыку – не помогает. Полежал, глядя в потолок, – не помогает.

Дверь комнаты приоткрывается. Только бы не Дани – она с самого утра умоляет меня отвезти ее в торговый центр.

– Иди отсю…

Я не договариваю, так как через щелку замечаю привлекательные формы под свободной маечкой и джинсовые шорты, обнажающие длинные загорелые ноги – все это может принадлежать только той, что занимает все мои мысли. Это Моника.

– Привет, – говорит она и, заметив, что на мне ничего нет, кроме трусов-шортов, прикрывает глаза ладонью. – Дани впустила меня и сказала, чтобы я поднялась прямо сюда. Я не знала, что ты тут практически голый. Ну я тогда… м-м…

– Да ничего, – говорю я, поднимаю с пола штаны и натягиваю их.

– Вик, сейчас два часа дня. – Она не отнимает ладони от глаз. – Ты что, еще не вставал?

– Я вернулся поздно, – отвечаю я, а сам обалдеваю оттого, что Моника здесь, у меня в комнате.

Не то чтобы Моника никогда сюда не заходила, но вот сегодня она целый день не шла у меня из головы, и теперь я чувствую себя слабым и подавленным.

– Можешь больше глаза не прикрывать.

Моника чуть раздвигает пальцы, проверяя.

– Хорошо. Извини, что я ввалилась без предупреждения. – Она чуть наклоняет голову, и я замечаю под ухом крошечную родинку в форме полумесяца. – Просто мне нужно с кем-то поговорить, но не с Эштин и Дереком. А Бри… ну, я ее люблю, но у нее ветер в голове. Да и, если честно, нужно мужское мнение, а ты мой самый близкий друг. Я бы позвонила, но ты никогда не отвечаешь, а сообщения, я знаю, вообще терпеть не можешь…

– Да ничего. – Я оглядываю комнату: всюду разбросана одежда и бутылки из-под Gatorade.

– Какой у тебя бардак, – говорит Моника, осмотревшись, и проходит к стулу у окна.

Я наслаждаюсь, глядя на ее медовую кожу и темно-каштановые волосы, резко контрастирующие со светло-зелеными глазами. От одного взгляда на Монику у меня учащается пульс и все напрягается между ног, как у какого-нибудь девятиклассника перед горячей старшеклассницей. Я, стараясь, как всегда, вести себя спокойно, сажусь на краешек кровати.

– А я думал, у вас с Треем сегодня свидание.

– А у нас и было свидание. – Моника медленно, с усилием выдыхает. – Но кончилось все просто ужасно.

Я рад это слышать, хоть и ненавижу себя за это чувство.

– Ужасно? Да ладно, неужели все было так плохо?

– «Да ладно»? Во-первых, – начинает она, массируя запястья, – мы поехали в «Бешеные развлечения». Я американские горки терпеть не могу, но Трей хотел, чтобы я преодолела свой страх. Это уже была плохая идея. А потом, когда я уже пошла на чертов аттракцион под названием «Молния», наш мальчик меня бросил.

Какого дьявола!

– Не может быть!

– Может.

Обычно Моника спокойная и рассудительная, но иногда ее что-нибудь цепляет, и она заводится. Вот как сейчас. Интересно наблюдать за переменой в ней – Моника как будто разрешает себе снять нимб.

– И угадай, – добавляет она, – с кем я оказалась рядом, когда меня пристегнули на этой чертовой карусели? Твой вариант?

– Ну давай говори.

Она скрещивает руки, и от этого ее грудь поднимается выше обычного. Черт, ну и испытание. Клянусь, это как экзамен, а экзамены я сливаю.

– Кого ты презираешь сильнее всех на свете? – говорит Моника.

В голову приходит только одно имя.

– Мэттью Бонк?

Она кивает.

Охренеть! Этот pendejo для меня враг номер один.

– Черт возьми!

– Вот именно! – говорит она, подавшись вперед. – И пока мы ехали, он курил травку. Да, и еще! Он нес какой-то безумный бред про то, что собирается на фремонтский бал выпускников с твоей сестрой Дани.

– Да ладно! Моя сестра с ним даже не знакома.

– А знаешь, чем занимался мой парень все то время, что я была насильно пристегнута рядом с Бонком? Он разговаривал по телефону! Он даже не пошел на эти горки!

Трей для меня elmero mero[14], и я за него всегда буду стоять горой. Надо сказать, мне тяжело дается совмещать дружбу с Треем и Моникой, особенно из-за моих чувств к ней. Монику я понимаю. Знаю, что она любит и что терпеть не может. Но, как она сказала, Трей – мой мальчик, мой партнер по команде и лучший друг.

– И с кем он разговаривал? – спрашиваю я.

– Он сказал, что с кузеном Дариусом. Представляешь? Конечно, я бы не злилась, если бы это был важный звонок, но Дариус? Чувак, который одалживает у Трея деньги, вообще не собираясь их возвращать? Дариусу плевать на то, что Трей небогат и не может сорить деньгами.

Трей никому не откажет в беде, даже если ему самому придется чем-то пожертвовать. Непростой разговор. Не то чтобы мы с Моникой никогда не болтаем или не тусуемся вместе. Наоборот. Но обычно она о Трее резко не отзывается.

– Может, тебе об этом с Эштин или Бри поговорить? – предлагаю я.

– Вик, ты знаешь Трея лучше всех. Ты не замечал, что он стал какой-то странный? Он объясняет это нервозностью, но мне кажется, за этим стоит что-то еще.

– Что?

Она пожимает плечами, как будто ничего не знает наверняка.

– Не хочу тебе рассказывать. Надо, чтобы ты с ним поговорил.

– Да нормально все. Просто будь к нему снисходительней. – Я с ним не найду общего языка, если зайдет разговор про школу, оценки и все такое.

Потеряв надежду, Моника хмурится:

– Ну, может, ты хотя бы попробуешь поговорить с Треем? Узнаешь, что с ним, не случилось ли чего?

Меня охватывают смешанные чувства.

– Ты хочешь, чтобы я шпионил за лучшим другом?

– Ну типа того.

Моника грызет ногти. Инстинктивно мне хочется обнять ее, прижать к себе и успокоить, чтобы она не волновалась. Но она не моя девушка.

– Я не знаю, что между нами происходит. То есть в последнее время я чувствую, что мне стали гораздо ближе другие люди и… – она замолкает на полуслове.

«И я?» Вопрос вертится на языке, но я молчу.

Не имею права любить ее, а тем более делать частью моей жизни.

– Не могу гарантировать, что узнаю что-то, но поговорить – поговорю, – обещаю я.

Черт, вот бы кто-нибудь обо мне так волновался! Внутри у меня просыпается ревность, но я не обращаю на нее внимания. Главная проблема в том, что каждый раз после разговора с Моникой мои чувства к ней становятся сильнее.

Широкая улыбка – такая, что растопит лед, – расплывается на ее лице, которое похоже на сердечко.

– Спасибо тебе, Вик. – Моника встает, подходит ко мне и целует меня в щеку. – Ты лучший.

Ну да. Этот поцелуй надолго сохранится в моей памяти. Выпрямляясь, она слегка морщится и прикладывает ладонь к пояснице.

– Что с тобой? – спрашиваю я.

Она мотает головой:

– Ничего.

Ага, так я и поверил. Я давно за ней наблюдаю и уже заметил, что иногда ее мучает боль. Моника пытается это скрывать, но на этот раз у нее не вышло.

– Я тебе не верю. Рассказывай.

– Да нормально все.

– У меня две сестры. Знаю, что, когда девчонка говорит «со мной все нормально», – это бред. Говори давай. – Протянув руку, я беру ее за запястье, чтобы она не ушла. – Рассказывай.

Моника о себе почти не рассказывает. Ей будто больше нравится говорить о других, а не о себе самой. Наши взгляды встречаются, мое сердце пропускает один удар. Я не могу отвести глаз. Словно Моника меня держит, не отпускает. Не знаю, ощущает ли она связь между нами, но я точно ее чувствую. И не могу отвести глаза, потому что не хочу ее нарушить.

Напряженное лицо Моники и ее изумрудные глаза завораживают.

– Я не могу, – тихо говорит она.

– Расскажи, Моника. Почему ты все время морщишься от боли?

Молчание. Она сглатывает, отворачивается. Она выглядит слабой, будто сдалась. Я не отпускаю ее. Глубоко внутри я знаю, что что-то не так.

– Ну ладно, у меня артрит, – наконец говорит Моника, пристально глядя на меня. – Сейчас воспаление обострилось, а падение с забора на футбольное поле и катание на американских горках тоже не пошли мне на пользу. Я не хочу об этом говорить. Забудь, что я сказала.

Артрит? Когда услышал, какой у нее диагноз, я сразу захотел прижать Монику к себе и прямо сейчас унять ее боль.

– Трей знает?

Моника гордо поднимает голову:

– Нет. И не смей ему рассказывать. Обещай, что не скажешь, – просит она дрожащим голосом.

– Почему?

– Потому что болезнь почти под контролем и я не хочу, чтобы ко мне относились как к какому-нибудь инвалиду. Особенно Трей. Черт, вот зачем я тебе рассказала? – Своими ярко-зелеными глазами она смотрит на мою руку на своем запястье. – Если станешь по-другому ко мне относиться, клянусь, я перестану с тобой разговаривать.

– Американские горки, – говорю я. – Наверное, тебе не надо было кататься.

– Знаю. Дура.

Моника качает головой и кладет свою руку на мою. Это интимный момент, и сердце у меня начинает стучать еще быстрее.

– Слушай, Вик, я не хочу просто так сдаваться и потому заставляю свой организм работать на пределе возможностей. Разум против материи, так сказать. Я должна победить и этой победы добьюсь.

– Победить что? – Из коридора доносится знакомый голос.

Я оборачиваюсь: моя бывшая стоит в дверях и, удивленно выгнув бровь, смотрит на нас с Моникой. Я сижу на кровати и держу Монику Фокс за руку, а рука Моники лежит на моей. Вот черт!

Я отдергиваю руку.

– Привет, Вик, – говорит Кэссиди, чуть наклонив голову.

Раньше она так наклоняла голову, когда хотела отчитать меня за то, что я что-то сделал не так. А Кэссиди считала, что я все всегда делал не так.

Моника отходит от меня на два шага, осознав, что со стороны все выглядит подозрительно.

– Привет, Кэссиди.

– Привет, – говорю я, делая вид, что все в полном порядке. – Что ты тут делаешь?

– Позвонила Дани и попросила отвезти ее в торговый центр за платьем на бал выпускников. – Кэссиди слегка прищуривается. – Вот я и решила перед отъездом подняться и поздороваться. Разумеется, я не знала, что ты не один.

– Я уже ухожу, – говорит Моника, хватая сумочку со стула у окна. – До скорого, – говорит она мне, потом прощается с Кэссиди и выскальзывает из комнаты.

Кэссиди провожает Монику долгим взглядом.

– Что это было? Ты что, трахаешься с девушкой своего лучшего друга?

– Не говори ерунды.

– Я видела, как вы держались за руки.

Я закатываю глаза и поднимаюсь.

– Кэсс, мы не держались за руки. Я взял Монику за руку в порядке эксперимента для урока социологии.

Мне приходится врать. Если Кэссиди узнает правду, мне придется многое объяснять.

У меня большие проблемы: Кэссиди не умеет держать рот на замке. Если она решила, что я развлекался с Моникой, то скоро так же будет думать вся школа. Черт, да Кэсс, наверное, и в интернете об этом растреплет.

Кэссиди, которая раньше несправедливо обвиняла меня в изменах и постоянно ныла о том, что я недостаточно хороший парень, глубоко вздыхает и говорит:

– Ладно, была не была. Вик, я до сих пор думаю о тебе каждый день.

– Кэсс… – начинаю я, но она прерывает меня, подняв руку.

– Я все еще люблю тебя. – Кэссиди опускает голову. По всему видно, что сейчас буду слезы.

– Что? Я же знаю, что ты про меня гадости говоришь, – возражаю я. – Думаешь, я не слышал, что ты болтаешь за моей спиной? Фремонт – город маленький.

– Я поливаю тебя грязью, потому что мне тебя не хватает, – говорит Кэссиди, как будто это логичное объяснение. Теперь она смотрит на меня, и я вижу, что в ее глазах стоят слезы. – Мне не хватает нас. Я буду в отчаянии, если ты начнешь с кем-то встречаться. Ты даже не смотришь на меня больше. Когда я вошла и увидела вас с Моникой, во мне проснулась такая ревность, что мне даже стало плохо.

– Причин для ревности нет.

– Вик, давай попробуем еще раз? – предлагает она, приближаясь ко мне, как хищник к жертве. Подойдя вплотную, она медленно проводит ладонями по моей груди и спускается ниже. – Клянусь, я стану девушкой, о которой ты мечтаешь.

Я убираю ее руки.

– А я не могу стать парнем, о котором мечтаешь ты, Кэссиди.

– Почему? У тебя кто-то есть?

– Нет, – вру я, все еще ощущая связь с той, которая только что покинула мою комнату. – Я никогда не смогу соответствовать твоим стандартам.

– Я изменилась, честно. У меня даже нет парня, с которым я могла бы пойти на бал выпускников, потому что все знают, что я хочу пойти с тобой.

– То есть ты винишь меня в том, что у тебя нет пары?

– Именно, – она вздыхает.

Проклятье!

Я себя потом возненавижу за эти слова, но я не могу допустить, чтобы она осталась без пары для бала.

– Если тебе так хочется пойти на бал выпускников, я пойду с тобой.

Ее лицо оживляется.

– Правда?

– Да. Но это не значит, что мы снова встречаемся, просто на бал вместе идем.

– Хорошо. – Она обнимает меня за плечи. – Вик, я сейчас самая счастливая девчонка на свете! Теперь могу с твоей сестрой платье выбирать!

Ну хоть кто-то у нас счастливый.

Глава шестнадцатая

Моника

В СРЕДУ ПОСЛЕ ШКОЛЫ мы с Эштин и Бри поехали искать платья для бала выпускников. Бри сразу направляется в глубину магазина, туда, где платья.

– Хочу черное кожаное, – громко заявляет она.

– А к нему плетки и цепи, да? – поддразнивает Эштин.

Бри кивает – ей явно понравилось предложение Эштин.

– А что? Круто! Джета как раз надо немного подхлестнуть, чтобы собрался. Кстати о мальчиках, которым надо собраться: говорят, Трей повел тебя на американские горки, чтобы пригласить на бал выпускников.

– Это был полный провал. – Сосредоточившись на платьях, я нахожу красное с открытыми плечами. – Как думаешь, подойдет тебе? – спрашиваю я у Эштин.

– Слишком красное.

Я беру черное со стразами.

– Слишком блестящее, – говорит она.

Бри выбирает очень короткое платье и показывает его Эштин.

– А это?

Чтобы подавить смех, Эштин прикрывает рот ладонью.

– А где остальная часть? – Эштин возвращает платье на вешалку. – Честно говоря, у меня уже есть кое-что подходящее для бала. Зачем покупать новое платье всего на один раз?

– Слушай, дорогая, – говорит Бри. Найдя еще одно платье, она буквальное сует его Эштин в руки. – Ни в толстовке, ни в другой одежде из твоего шкафа на бал ты не пойдешь. Мы с Моникой видели содержимое этой пещеры ужасов, это просто кошмар. На бал мы тебя оденем как девушку, смирись уже с этим.

Эш взглядом ищет поддержки у меня.

– Прости. Я согласна с Бри. – Я предлагаю два платья, которые, как мне кажется, ей подойдут. – Примерь вот эти.

В конце концов мы втроем, хохоча, идем в примерочную. Сначала примеряем платья, которые из наших ровесниц не надел бы никто, кроме самых скромных девушек в нашей школе. Потом мы примеряем платья, которые почти ничего не прикрывают; такое, наверное, вообще незаконно, и из-за них нас бы выгнали с бала. И наконец выбираем те, что понравились больше всего, и устраиваем голосование.

Мне хорошо с подружками. Бри и Эштин всегда рядом – и когда я радуюсь, и когда грущу, и когда мне страшно, и когда я ничего не понимаю, и когда мне не по себе. Вместе мы пережили многое. Я делюсь с ними всем. Ну почти. Про мои трудности с артритом они не знают. Знают лишь мои родители, а теперь и Вик. Когда я была у него дома, между нами будто возникла какая-то связь, такого у меня уже давно ни с кем не было. Я залилась краской, когда встретилась глазами с его напряженным взглядом, но потом явилась Кэссиди и оборвала эту связь. Наверное, оно и к лучшему. Я вся трепетала, ощущая его сильную ладонь на своей руке. Раньше я никогда такого не чувствовала рядом с ним.

Он всегда был для меня просто лучшим другом Трея. Одним из компании. Но там, в его комнате, все было по-другому. Конечно, это просто мои обостренные чувства и привычка искать скрытый смысл там, где его нет. Между нами с Треем происходит что-то странное, ничего удивительного в том, что я запуталась в своих чувствах.

Пока Эш примеряет еще одно платье, Бри проверяет телефон.

– Черт! – говорит она.

Я заглядываю ей через плечо:

– Что такое?

– Похоже, Кэссиди узнала, что кто-то изменяет своему парню.

Мне становится плохо.

– Кто?

Бри переводит взгляд на меня, а потом обратно на телефон.

– А тут нет имен. Ты же знаешь, она любит постить загадочные фразы, от которых сплетники только еще больше сплетничают.

– Разве мы сейчас не делаем то же самое? – говорю я. – Мы попались в ее ловушку.

Взмахом руки Бри отгоняет мое беспокойство.

– Признаю, я люблю сплетни. А кто не любит?

– Я, – поднимает руку Эш.

Выпрямив спину, Бри читает с телефона пост Кэссиди:

– «Если состоишь в отношениях, перестань флиртовать с другими парнями. Я ни на кого не намекаю».

– Как думаете, о ком это она? – с широко раскрытыми от волнения глазами интересуется Бри.

– Меня это не волнует, – вступает Эш.

– Волновало бы, если бы за твоей спиной Де-рек заигрывал с другой, – замечает Бри.

– Ну да, но… – Эш принимается грызть ногти, но Бри шлепает ее по руке.

– Эш, Дерек ни с кем не заигрывает, – пытаюсь я успокоить Эш.

Бри кивает:

– Да. Если у кого-то крепкие отношения, так это у вас с Дереком. Моника, а как у тебя с Треем?

– Нормально, – буркаю я.

Наверное, не стоило идти к Вику домой. Кэссиди так смотрела на меня, когда Вик держал меня за запястье, – от одного взгляда я отшатнулась. Жаль, что она все это видела.

Я не хочу, чтобы обо мне сплетничали. Я не хочу, чтобы кто-то подумал, что я изменяю своему парню с его лучшим другом, даже несмотря на то, что попала в сильные, ловкие руки Вика, когда упала с забора. Да, я на мгновение поддалась фантазии о том, как он прижимает свои губы к моим… но я быстро отогнала этот образ. Так почему же я до сих пор об этом думаю?

Глава семнадцатая

Виктор

Я НЕ НАРЫВАЮСЬ НА НЕПРИЯТНОСТИ. Они находят меня, независимо от того, что я делаю и с кем рядом нахожусь. Черт, я, наверное, проклят. Говорят, я появился на свет из материнской утробы, пинаясь и крича. Я боролся, придя в этот мир, и борюсь до сих пор. Наверное, именно поэтому я хорошо играю в футбол… Тренер Дитер называет его современными гладиаторскими боями.

В понедельник Дитер освободил нас от тренировки. Мы с Треем у дома, в котором его квартира, играем в баскетбол. Когда я учился в средней школе, то проводил здесь почти все вечера, только бы не сталкиваться с отцом. Когда Трей и Моника начали встречаться, мы стали реже видеться, потому что они всегда были вместе, а я не хотел быть третьим лишним.

– Короче, ты был прав. Американские горки были плохой идеей, – говорит Трей. Он целится мячом в корзину, но промазывает. – Мне казалось, что это круто, но был полный провал.

– Она рассказала мне про то, что было в парке, и про Бонка, – говорю я, сделав бросок из-под кольца и попав в корзину. – Слушай, если захочешь устроить мероприятие с пикником на футбольном поле, с оркестром и все такое, только скажи.

– А что, у тебя есть связи?

Я пожимаю плечами:

– Может быть.

Трей ведет мяч по двору, я не отстаю ни на шаг. Сегодня мой друг какой-то нервный и энергичный и раз за разом бросает мяч слишком рано. Мы с ним уже давно соперничаем, и дух борьбы слишком силен в нас, для того чтобы сейчас оставить это соревнование, хотя Трей сегодня чересчур взвинчен, чтобы сосредоточиться, и не справляется даже с самыми простыми бросками.

– Если я выиграю, ты платишь за меня в «Макдоналдсе», – излишне самоуверенным тоном заявляет Трей.

– А если выиграю я, ты в «Тако-Белл», – парирую я.

– Разве это не клише? – отвечает он. – Мексиканец просит «Тако-Белл».

– Чувак, «Тако-Белл» – это не настоящая мексиканская еда, но там обалденно вкусно. – Я выбиваю мяч у Трея из рук и увожу на другой конец двора. – От того, кто должен окончить школу с наивысшим средним баллом в параллели, я ожидал большей сообразительности. – В прыжке я бросаю мяч через голову Трея и попадаю в корзину.

Он бежит за мячом.

– Ого! Вик, ты меня удивил. – Трей держит мяч под мышкой. – Ну, э-э… так ты поможешь мне все организовать, чтобы я пригласил Монику на бал выпускников? Она вроде как злится, что я все испортил.

– Смотри не облажайся с ней, – говорю я.

Трей ведет мяч по двору.

– Моя девушка теперь требует к себе повышенного внимания.

– Чувак, Моника не требует к себе повышенного внимания, – говорю я в ее защиту. – Ты оставил ее одну на балу выпускников в девятом классе, когда твоя сестра захотела пораньше уйти, и Моника не жаловалась. Она всю ночь спала, положив руку тебе на грудь, когда ты прошлым летом надрался у Джета дома, потому что боялась, что ты захлебнешься рвотой. Чувак, я же был там. Она все просила полотенце, чтобы положить тебе на лоб, потому что ты потел, как свинья. Тебе бы Кэссиди Ричардс на один вечер – вот тогда бы ты понял, что на самом деле значит требовать к себе повышенного внимания. А Моника… Она…

Я хотел бы сказать «безупречная». Я хотел бы сказать «самоотверженная». Я хотел бы сказать, что она внимательная и добродушная, но боюсь выдать свои настоящие чувства. Я уже достаточно сказал, хватит.

Трей достает из кармана телефон, быстро набирает сообщение и убирает мобильный обратно.

– Скажи мне, что надо сделать.

– Слушай, если хочешь, чтобы все прошло хорошо, то ты должен удивить ее, – говорю я.

– Удивить? Вик, у меня денег нет, – отвечает Трей. – Могу купить ей плюшевого медведя или…

– Плюшевого медведя? – Трей вообще ничего не знает. – Ты что, забыл? Она обожает пингвинов. Плюшевым медведем ее не удивишь.

«Заткнись, пока он тебя не раскусил», – приказываю я себе.

– Да, – качая головой, говорит Трей. – Пингвины. Я помню. – Он попадает в корзину. – Так ты поможешь мне ее удивить?

– Да, конечно…

Потому что именно так друзья и поступают… Помогают друг другу, даже если это мучительно больно.

Два дня спустя у Трея все готово. Он спланировал целый романтический вечер, призвав на помощь друзей. Трей психовал по каждому поводу, поэтому организовывать все пришлось мне. Нет, серьезно, пока мы все это готовили, он то был на телефоне, то убегал в туалет. Трей был просто сам не свой. Он говорит, что это от переживаний и стресса. Я лишних вопросов не задаю, но Монике скажу, что она не ошиблась и не зря волнуется: Трей действительно ведет себя странно.

Я сегодня отвечаю за торт, на котором должно быть голубой глазурью написано «Бал выпускников» с вопросительным знаком. Немного тупо, но Монике понравится.

На мне джинсы и рубашка, я даже дурацкий галстук надел – торжественнее некуда. Совершенно не хочется изображать мальчика-посыльного, но Трей – мой друг, и я, конечно, готов ради него на все. Может, я и придурок, но придурок преданный.

В гостиной на диване Марисса читает «Одиссею».

– Тебе это задали? – спрашиваю я с удивлением.

Как девятикласснице могли задать книгу, которую мы проходили в старших классах?

– Нет, – не отрываясь, отвечает она. – Я читаю для удовольствия.

Что за…

– Ты читаешь «Одиссею» для удовольствия?

Кивнув, она поднимает глаза:

– Очень хорошая книга, Вик. Можешь почитать, когда закончу.

– Ну да, конечно. – Я не говорю, что не читал ее, даже когда мне задавали. И не собираюсь читать ее теперь, просто для удовольствия, это уж точно. Хорошо, если мне хотя бы в классе удается прочитать задание, ни на что не отвлекаясь.

В прошлом году, когда нам задали «Одиссею», я не понял ни одного слова. Впрочем, ничего удивительного в том, что сестре книга нравится. Марисса так старается быть лучшей ученицей и вступает в клубы, которые ей вообще неинтересны. Она считает, что это поможет ей поступить в колледж Лиги плюща.

Дани практически слетает по лестнице и проносится мимо меня.

– Куда ты? – спрашиваю я.

– Не твое дело, – огрызается она.

– Ты моя сестра, – говорю ей я. – Так что это мое дело.

Она собирается выскользнуть из дома, но я загораживаю дверь. Она упирает руки в боки:

– Вик, уйди с дороги.

– Не-а. Куда ты идешь?

– Я опаздываю.

– Мне до лампочки, что ты опаздываешь. Говори, куда.

Мой мобильник звонит. Черт! Я оставил его на кухне. Наверное, Трей хочет напомнить мне, что опаздывать нельзя.

– Жди здесь, – говорю я Дани. – Не двигайся.

Схватив телефон, я иду обратно в прихожую, но, очевидно, сестра меня не дождалась: я слышу, как входная дверь открывается и закрывается. Дани ушла. В окно я вижу, что она собирается сесть в желтый джип.

Вот дерьмо!

Желтый джип может означать только одно… Мэттью Бонк. Он сделает все, что угодно, лишь бы испортить мне жизнь, даже если для этого придется использовать мою сестру. Она уже в машине, они уезжают. Я хватаю торт для Моники и ставлю его на пол в грузовичке. С моей сестрой сегодня ничего не случится, чего бы мне это ни стоило, а вот насчет торта я не уверен.

Глава восемнадцатая

Моника

ВЕЧЕРОМ КО МНЕ домой заявляется Трей, разодетый в джинсы и белую рубашку. На его лице сияет улыбка.

– У меня для тебя сюрприз, – говорит он.

Мне надоело игнорировать наши проблемы.

– Трей, – отвечаю я, – нам надо поговорить.

– Давай потом? Сегодня я приготовил для тебя кое-что особенное. – Я и не заметила, что одну руку он держал за спиной. Теперь он протягивает мне красную розу. – Это тебе.

Я беру розу осторожно, чтобы не уколоться, и вдыхаю ее чудесный аромат.

– Спасибо.

– Я хочу тебя кое-куда отвезти, но, пожалуйста, сначала сотри с лица тревогу. Я стараюсь. Дай мне шанс. А о серьезном поговорим завтра.

– Ладно. Так и сделаем, – вздыхаю я.

Взяв за руку, он ведет меня к машине.

– Почему ты тормозишь? – спрашивает он, потому что я замедляю шаг, когда мы подходим ближе к машине.

Не знаю, как сказать об этом, чтобы не обидеть и не расстроить Трея.

– Трей, ты принимал сегодня какие-нибудь таблетки?

– А что?

– Просто я не сяду с тобой в машину, если принимал.

Он распахивает пассажирскую дверь.

– Я не принимал таблеток. Довольна? Честно.

Я сажусь в машину. Жаль, что я не жду сюрприза Трея с нетерпением.

– Закрой глаза и не открывай, – говорит он, пока везет меня куда-то.

– Ну Трей, ну скажи, куда мы едем. Обещаю изобразить удивление, когда мы окажемся на месте.

– Не-а. И не открывай глаза. Я знаю, что ты любишь все контролировать, чтобы у тебя в жизни был порядок, но я уверяю, что на этот раз оно того стоит.

На этот раз. Значит, он собирается пригласить меня на бал выпускников во второй раз.

Когда все идет не так, как надо, меня бьет нервная дрожь. Сейчас я боюсь, что, расстроив сегодняшние планы, огорчу и разочарую Трея. У меня такое чувство, что мы продолжаем вести себя как пара, но при этом не испытываем эмоций, которые обычно испытывают люди в паре. Которые я начинаю испытывать к кому-то другому.

Я откидываюсь на спинку сиденья и, сложив руки на коленях, жду дальнейших указаний. Работает радио, и я представляю, как Трей качает головой в такт музыке. Пару минут спустя автомобиль останавливается, Трей глушит мотор.

– Не открывай пока глаза. – Голос у Трея взволнованный. Я слышу, как хлопает дверь.

Я тоже выхожу, и меня сразу окутывает теплый воздух Иллинойса. Трей легко берет меня на руки. Чтобы не упасть, я обвиваю руками его шею. Наверное, мы в парке возле его дома – слышно, как под ногами шуршит трава.

– Мы на месте? – спрашиваю я.

– Ага. – Трей ставит меня на землю и шепчет мне на ухо: – Открывай.

Приходится несколько раз моргнуть, чтобы сориентироваться. И у меня отвисает челюсть. Ничего себе.

Мы стоим посреди футбольного поля старшей школы Фремонта. На пятидесятиярдовой линии расстелено большое покрывало. Вокруг него стоят свечи на батарейках, заливая все вокруг романтичным сиянием. Взяв меня за руку, Трей ведет меня к покрывалу.

– Потрясающе. Как ты смог получить на это разрешение?

Он смеется:

– А я не говорил, что мне разрешили.

Я искоса смотрю на него, не зная, говорит ли он правду.

– Трей, у нас будут неприятности. Полиция нас отсюда выставит. – Я вспоминаю о Вике и о том, что он сделал в такой ситуации.

– Расслабься.

Я все еще в нерешительности, и Трей сжимает мою ладонь.

– Все в порядке. Вик знает садовника, который следит за газоном на поле. Он сказал, что можно прийти.

– Точно? – скептически уточняю я.

В ответ он чмокает меня в щеку:

– Да. Точно.

Мы садимся на покрывало, и, откуда ни возьмись, десяток ребят из школьного оркестра марширующих музыкантов появляется на поле, исполняя «Just the Way You Are».

Трей подпевает им своим глубоким мелодичным голосом.

– Наша песня, – тихо говорю я, слушая, как оркестр играет специально для нас.

Мне хочется впитать в себя этот вечер – музыку, мерцающие огоньки свечей, которые пляшут вокруг нас… Как будто это кино, где парень пытается очаровать девушку и в конце концов завоевывает ее сердце. В девятом классе, когда мы только начали встречаться, Трей оставлял в моем шкафчике записки и каждое утро посылал мне милые сообщения, чтобы я улыбнулась.

Уже месяцев шесть, как он перестал это делать. Когда песня заканчивается, оркестр исчезает в темноте. Я сижу и любуюсь смуглой гладкой кожей и точеными чертами лица, из-за которых немало девчонок все эти годы пытались отбить у меня Трея.

– Я тебя люблю, – говорит он, глядя мне в глаза.

– Я тебя тоже, – привычно отвечаю я.

Услышав резкий звук, имитирующий рвотный позыв, я поднимаю глаза.

– Ну правда, от вас прямо тошнит. – Это Джет в белой рубашке и черных брюках. Он нависает над нами с блюдом в руках.

– Ты как здесь оказался, Джет? – спрашиваю я.

– Сегодня я один из ваших персональных официантов. Если вам что-то нужно, только скажите. Вот, – говорит он и, как настоящий дворецкий, протягивает нам блюдо, полное миниатюрных сэндвичей – жареная говядина на маленьких домашних булочках. – Эту закуску для вас приготовил мой папа у себя в ресторане. Это экспериментальный рецепт, так что если вас вырвет или если вы умрете, то вините себя, а не на шеф-повара. Вас же предупредили.

– Все, что готовит твой папа, изумительно, – говорю я, протянув руку за сэндвичем. Трей следует моему примеру, и мы приступаем к еде, а Джет, довольный и гордый, наблюдает за нами, пока мы жуем.

– Черт побери, Джет, – говорит Трей. – Скажи отцу, что это просто бомба!

У меня полный рот нежнейшей говядины, свежей домашней булочки и приправ, которые прекрасно сочетаются друг с другом.

– М-м-м… – только и удается сказать мне.

– Это только начало. – Джет делает знак рукой кому-то в будке комментатора над трибунами. Я в замешательстве хмурюсь, а Трей в радостном предвкушении потирает руки, точно так же, как тогда, на Рождество, перед тем как открыть коробочку с часами – мой подарок.

С трибун на поле спускаются Эштин и Дерек, они оба одеты так же, как и Джет. Трудно поверить, что Трей организовал все это и привлек друзей, которые рядом с нами с тех самых пор, как мы начали встречаться. Эш несет большого плюшевого пингвина, а Дерек корзинку.

– А где Вик? – спрашиваю я. Все из нашей компании тут, только его нет.

Трей пожимает плечами и проверяет мобильник.

– Должен уже быть здесь.

– Со мной на связь он не выходил, – говорит Джет.

– И со мной тоже, – хором откликаются Де-рек и Эштин.

– Может, подрался с кем-нибудь, чтобы развлечься? – шутит Джет, но все мы понимаем, что в его словах есть доля правды. – Или никак не придет в себя после того, как согласился идти на бал выпускников со своей бывшей.

С бывшей?

– Вик идет на бал с Кэссиди? – спрашиваю я.

Джет кивает:

– Ага.

Внутри у меня холодеет. Не то чтобы меня волновало, с кем Вик пойдет на бал. Пусть идет с Кэссиди. Но почему во мне бушует ревность?

Они снова вместе? Черт, это меня не должно волновать. Вик и его сердечные дела меня не касаются.

– Забудь про Вика, просто наслаждайся едой и необыкновенным вечером, – говорит Эш.

Трей снова смотрит на телефон, потом бурчит что-то про торт, про Вика и про то, что если он сейчас не появится, то все испортит.

– Надо же, вы, ребята, так разоделись. – Заглянув в корзинку, я теряю дар речи. Там так много всего – курица с картофельным пюре, овощное рагу…

Вытащив все блюда из корзинки, я расставляю их на покрывале.

– Как здорово, ребят, – говорю я. – Спасибо огромное. Как хорошо, что все вы здесь.

Трей берет у Эш плюшевого пингвина и протягивает мне.

– Вот, – говорит он.

– Обожаю пингвинов. Трей, ты все устроил идеально.

Мы принимаемся за еду, а Джет, Эштин и Де-рек, включив через динамик музыку, прислуживают нам. После ужина все трое уходят, оставив нас вдвоем.

Трей набрасывает на нас одеяло и выключает свечи. Мы оказываемся почти в полной темноте.

Но как бы близки физически мы ни были сейчас, я чувствую, что наши мысли и чувства за миллион километров отсюда.

Я сажусь прямее.

– Что-то не так? – спрашивает Трей.

Признаваться не хочется, но и притворяться тоже больше нет желания. Это нечестно по отношению к нам обоим. Я хочу, чтобы у меня были отношения, но вдруг понимаю, что не с Треем.

– Трей, все кажется таким ненастоящим. – Я поворачиваюсь к нему лицом. – Пойми меня правильно. Мне очень понравилось то, что ты организовал для меня. Но есть ощущение какой-то… натянутости.

– Вынужден согласиться. – Трей тоже садится. – Моника, только давай дотянем до бала выпускников.

– Зачем?

– Я хочу пойти на бал с тобой. Все знают, что тебя выберут королевой бала…

– А тебя королем, – продолжаю я.

Он проводит рукой по волосам:

– Сейчас просто не хочу делать резких движений.

– Тогда почему ты все время пишешь девушке по имени Зара? Думаю, что это достаточно резкие движения, не находишь?

– Ты ничего о ней не знаешь, – говорит он, защищая ее, будто он ее парень.

– Потому что ты мне ничего не говоришь! Делаешь вид, будто между тобой и этой девушкой ничего нет, но все же очевидно. Ты настолько поглощен перепиской с ней, что кажется, будто совершенно забыл обо мне. А тут еще эти таблетки, что ты принимаешь… Меня это ужасно пугает. Я же не слепая и не дурочка. Я понимаю, что происходит.

У Трея звонит телефон.

– Надо договорить, не отвечай на звонок. – Пропустив мои слова мимо ушей, он легонько отстраняет меня.

– Здорово, чувак, что там? – Его глаза округляются. – Не может быть!

– Что такое? – волнуясь, спрашиваю я. – Кто это?

– Сейчас буду, – говорит Трей. – Да, понял. Хорошо. – Он отключается. – У Вика неприятности.

Меня охватывает панический страх.

– Что случилось? Где он?

Трей начинает убирать еду.

– В тюрьме.

Глава девятнадцатая

Виктор

– ГОВОРЮ ЖЕ, Я НИЧЕГО не сделал.

Я смотрю на серебристый бейджик, на котором выгравировано: «Офицер Томас Стоун». Парень, сидящий напротив меня в кабинете для допросов, довольно крупный и ведет себя, как какой-нибудь агент ФБР или типа того. Это он час назад надел на меня наручники и запихнул в патрульную машину.

– Послушай, Виктор, – говорит он, глядя мне прямо в глаза. – Буду с тобой предельно откровенен. Затевать драку с Мэттью Бонком было плохой идеей. Его отец – достойнейший член общества.

– Я же говорю, не трогал я его джип. Я просто хотел сестру увести, а Бонк мешал. Он ударил первым. Даже не знаю, почему здесь сижу я, а его вы отпустили.

Офицер Стоун вздыхает:

– Все в участке знают, что ты попадал в неприятности. Чистым твое досье не назовешь. Свидетели говорят, что ты подошел, размахивая кулаками, а Мэттью тебя не бил.

– Офицер, там были только ребята из Фэрфилда. Конечно, они на стороне Бонка.

– Ты хочешь сказать, что свидетели солгали? Все до одного? Даже твоя сестра?

– Да. Именно так. – Я откидываю голову назад, устав доказывать этому парню, что драться там не собирался. Мне надо было увести оттуда Дани, чтобы она не попала в неприятности.

Офицер уже навесил на меня ярлык хулигана. Что бы я ни говорил, что бы я ни делал, Стоун не изменит своего мнения. Он выходит, оставив меня одного, и возвращается с толстой папкой.

– Итак, скажи, Салазар, ты связан с бандой?

– Нет. Я мексиканец, но это не значит, что я член банды.

– Это я знаю. Но хулиганы вроде тебя буквально ищут неприятностей. Тебе, Салазар, нужно беречь свою репутацию, – говорит он. – А иначе проведешь взаперти не пару часов, а гораздо больше. Шансы высоки, учитывая то, что твой отец не очень-то торопится тебя забрать. Кажется, он сказал: «Пусть пешком домой идет».

Офицер Стоун провожает меня до дверей и говорит, что могу идти. В фойе меня ждут друзья.

– Что случилось? – нетерпеливо спрашивает Эштин. – С тобой все в порядке?

– Ну да, – говорю я, не желая вдаваться в детали.

Трей похлопывает меня по спине:

– Чувак, ты меня так напугал, я чуть не обделался.

Моника стоит рядом. Я тут же вспоминаю, что забыл о торте, который лежит в машине.

– Простите, что испортил вам вечер, – говорю я. – И торт.

– Ничего, – отвечает Моника.

Я замечаю, что на меня она не смотрит, уставилась в пол.

– Мы рады, что тебе не предъявили обвинение, – говорит Трей. – А если бы и предъявили, то мы бы собрали для тебя залог.

Да, все мы знаем: папаша меня выручать не станет.

– Спасибо, друг. – Я смотрю на Дерека и Эш, Монику и Трея, Бри и Джета. Не знаю, как сказать им, что без них я ничто.

– Да все норм, – говорит Джет. – Тебе только нужно будет назвать своего первенца в честь меня, тогда в расчете будем. Можешь дать ему имя Джейк Эван Такер Салазар. Или Джет. Или Джей Ти.

Я усмехаюсь, потому что Джет не шутит.

– Ага! Сразу говорю, этого не будет.

Трей везет меня домой. Сидя на заднем сиденье, я чувствую, что с Моникой что-то происходит. Она сидит впереди и смотрит в окно. Не взглянула в мою сторону и не сказала мне ни слова с тех пор, как мы вышли из полицейского участка.

Трей заезжает на заправку, в машине остаемся лишь мы с Моникой, и я нарушаю тишину:

– Моника, между нами все норм?

Она не поворачивает головы. Просто смотрит вперед.

– А почему ты спрашиваешь?

– Потому что ты ведешь себя ужасно странно.

Я не хочу, чтобы она меня игнорировала. Черт возьми, в основном именно благодаря ее дружбе я до сих пор не сошел с ума. Моника, наверное, считает, что я тупой лузер, раз меня сегодня забрали в участок.

– Просто для информации: не я начал драку, ты не думай.

Она поворачивается ко мне:

– Я не думаю, что ты начал драку. Я знаю тебя, ты не такой. Просто…

– Что?

Теперь она буквально сверлит меня взглядом, как будто хочет сказать что-то, чего словами не выразишь.

– Тебе никогда не хотелось, чтобы все было по-другому?

Вот черт! Время останавливается. Я открываю рот, чтобы ответить, хотя понятия не имею, что собираюсь сказать, но тут вдруг Трей, открыв дверь, садится на водительское сиденье.

– Бензин ужасно дорогой, – говорит он. – Такое ощущение, что мой бумажник только что поимели.

Моника тихонько смеется.

– Да, я тебя понимаю, – бормочу я.

Между Моникой и мной по воздуху бегут искры, но Трей ничего не замечает. Всю оставшуюся дорогу он ноет про цены на бензин, а потом переходит к критике гибридных и электрических автомобилей. Я слушаю вполуха, потому что занят: пытаюсь понять, на что намекала Моника, задав тот странный вопрос.

И даже после того, как Трей меня высаживает, я по-прежнему думаю о вопросе Моники, на который я так и не ответил. Я захожу к себе в комнату, понимая, что буду часами прокручивать в голове наш незавершенный разговор и поспать сегодня вряд ли удастся.

На моей кровати сидит обиженная Дани.

– Ненавижу тебя, – говорит она.

– Мне все равно, – отвечаю я. – Бонк с тобой только для того, чтобы добраться до меня. Он змей.

Скрестив руки на груди и сощурив глаза, она смотрит на меня так, будто я неправ.

– Ты о Мэттью ничего не знаешь.

Я закатываю глаза:

– А ты, типа, знаешь? Шутишь, да? Ты когда с ним познакомилась? Целых пять минут назад?

– Вик, мне все равно, как ты к нему относишься. Ах да, чуть не забыла. Мы с Мэттью вместе идем на бал выпускников.

– Бонк любит только себя. И да, чуть не забыл. С ним на бал выпускников ты не идешь. Дани, он наш соперник, заклятый враг. Чтобы нас победить, он не остановится ни перед враньем, ни перед изменой, ни перед кражей. Да черт возьми, он уже увел у нас квотербека, и была бы нам крышка, если бы Фитц не занял его место.

– Ты тут не главный, – говорит Дани, пыхтя и сопя, как типичная четырнадцатилетка. – Я могу делать что хочу и когда хочу.

– Нет, с Мэттью Бонком не можешь.

Она в гневе выбегает из комнаты, но я не сказал ей того, что хотел. Возможно, я не в состоянии ее контролировать, но, так как mi’ama здесь нет, я буду из кожи вон лезть, чтобы Дани не наделала ошибок, которые испортят ей жизнь. Я-то знаю. Я уже наделал ошибок, которые испортили мою жизнь. С Моникой сегодня я тоже допустил ошибку?

Глава двадцатая

Моника

В ВОСКРЕСЕНЬЕ Я ПРОСЫПАЮСЬ С МЫСЛЬЮ о Вике. Вчера в машине он так и не ответил на мой вопрос. А я затаила дыхание, надеясь услышать ответ, который доказал бы, что Вик испытывает ко мне чувства, хотя бы малую толику. Черт, что на меня нашло? Мне следует думать о том, почему мой парень хочет отложить разговор о расставании до тех пор, пока не пройдет бал выпускников.

Я сажусь в машину и еду к Трею домой – мы же вчера не договорили. Может, Трей и боится серьезного разговора, но наши проблемы никуда не денутся, если не обращать на них внимания. Как обычно, дверь в квартиру не заперта. Я заглядываю внутрь.

– Привет! – кричу я, а сама сжимаю руки в кулаки, разрабатываю ноющие кости, которые напоминают мне о том, что я более хрупкая, чем хотелось бы.

Слышен только шум воды.

Я прохожу в квартиру, надеясь на то, что никто не видит, как медленно приходится двигаться. Наверное, Трей спит. Заглядываю в его комнату, но его там нет. Из ванной доносится его покашливание – этот особенный звук я узнаю всегда.

Дверь приоткрыта. Трей стоит у раковины, на бедрах полотенце. Он лезет в пакетик, в котором несколько таблеток. Я сразу понимаю, что это, – нам показывали на уроках по основам здоровья в десятом классе. У Трея вызывающий сильнейшее привыкание наркотик vyvance[15]. Сердце у меня обрывается, я хочу убежать и притвориться, что не видела, как он кладет таблетку в рот. Если бы я не знала, что это за таблетка, жила бы себе в неведении. Но не могу. Больше не могу.

Я толкаю дверь. Она скрипит, сообщая Трею о моем появлении.

– Трей, ты серьезно? – говорю я. – Да ты подсел!

Я разворачиваюсь и иду вон из квартиры, но он бежит следом.

– Моника, это не то, что ты думаешь.

– Я думаю, что ты пристрастился к запрещенному рецептурному препарату, – говорю я. – Даже не думаю – знаю, что это так. А вдруг тебя поймают? Могут и арестовать. Ты даже не знаешь, что в этих таблетках. Вдруг в их составе то, от чего можно умереть?

Между нами нарастает напряжение, оно уже как бетонная стена.

– Прости, – пожимая плечами, говорит Трей. – Я не знаю, что ответить. Эта дрянь… от нее я чувствую себя сильным, мое сознание проясняется. От этого не умирают. И зависимости у меня нет.

Я поднимаю ладонь, к глазам подступают слезы. Это конец.

– Я не могу больше с тобой встречаться, с таким тобой – нет.

Он обиженно выдыхает:

– Я сейчас под таким давлением! Ты даже представить себе не можешь, через что я сейчас прохожу. Мне нельзя сбавлять темп. Ты скажешь, что все дело в наркотиках, но проблема гораздо глубже.

У меня по спине пробегает неприятный холодок, я вздрагиваю.

– Так ты собираешься остановиться и разобраться в себе и в наших отношениях или мы расстаемся?

Он прислоняется лбом к стене.

– Мне это необходимо. Моника, это не означает, что мне на тебя плевать. Просто все изменилось. Я изменился. Мы изменились.

– Последние несколько месяцев я чувствовала, что все изменилось, – признаюсь я. – Наверное, всему хорошему приходит конец.

– Наши отношения уже давно разваливаются. Я просто не знал, как тебе сказать. Не хотел тебя обидеть, но теперь это моя жизнь.

– Ты же знаешь, мне нет места в твоей жизни, если ты принимаешь наркотики.

– Бросать я не собираюсь, так что лекцию можешь не читать. – Я пячусь от него, но он хватает меня за локоть и спрашивает: – Но мы же идем в субботу на бал выпускников, да?

Я несколько раз моргаю, не веря своим ушам.

– На бал я не пойду. Это было бы слишком странно.

Он подается вперед, лицо смягчается.

– Послушай, я же знаю, что у тебя уже есть платье, и наши друзья уже распланировали весь вечер. Моника, я хочу пойти с тобой. Неважно, выберут нас королевой и королем, но мы должны пойти на бал выпускников вместе. Это наша судьба.

– Судьба? Почему? – спрашиваю я в недоумении.

– Хочешь правду?

Я смотрю так, будто говорю: «Ты, должно быть, шутишь».

– Еще бы. Я всегда хочу правду.

– Я знаю, что ты меня сейчас ненавидишь.

– Трей, я тебя не ненавижу. Мы вместе столько лет, что я не смогу тебя возненавидеть, даже если очень постараюсь.

– Я никогда не оставлю тебя, – говорит он. – Только пойди со мной. Хорошо, судьба здесь ни при чем. Просто мне нужно сосредоточиться. До бала не надо никому рассказывать, что мы расстались, чтобы не создавать шумихи. Договорились?

Лгать друзьям? Делать вид, что у нас все хорошо, когда все распалось?

– Я не хочу всем врать, – говорю я.

Он вздыхает. Я буквально чувствую его напряжение.

– Сделай мне одолжение! Всего один раз.

Он не говорит этого, но до меня и так доходит. Я знаю, что ему нужно сосредоточиться на футболе, потому что скоро приедут агенты. И он не хочет, чтобы личная трагедия и слухи мешали ему играть.

Глубоко вздохнув, я сглатываю слюну вместе с отчаянием, которое комом стоит в горле.

– Ладно, Трей. Я никому не скажу.

По тому, как дрожит у него нога, видно, что наркотик начинает действовать.

– Я не хочу тебя обидеть, – говорит Трей. – Никогда не хотел. Я всегда буду тебя любить.

Я не отрываю глаз от пакетика с таблетками, которые он до сих пор держит в руке.

– К твоему сведению, принимая наркотики, ты играешь в опасную игру. Трей, бросай прямо сейчас, а то погибнешь. Пожалуйста. Прошу тебя. Я всегда буду тебя любить и желаю тебе только хорошего, даже если мы уже не вместе, – добавляю я и разворачиваюсь, чтобы уйти, – но больше я за тебя не отвечаю.

– Пообещай мне одно. Не говори никому про наркотики, – говорит он почти умоляюще. – Пусть это умрет вместе с тобой. Пожалуйста, Моника. Это меня погубит.

Я медленно киваю:

– Обещаю, Трей. Ни одной живой душе. Никогда.

Глава двадцать первая

Виктор

СКЛОНИВШИСЬ НАД БУХГАЛТЕРСКИМИ КНИГАМИ, Айза качает головой:

– У меня проблемы.

– С чем?

– С деньгами. – Листая страницы в журнале, она что-то подсчитывает на калькуляторе.

– Не хватает, – говорит она. – Вик, это проклятье какое-то, всегда не хватает.

– А сколько ты должна?

– Тридцать пять штук.

Я подхожу ближе, недоумевая. Как можно было загнать себя в такую ситуацию?

– И сколько сейчас не хватает?

– Четыре сотни, ипотечный платеж за этот месяц, – отвечает Айза. – Я что-нибудь придумаю. Может, мне удастся уговорить их продлить срок погашения.

– Я дам четыреста долларов, – из глубины гаража говорит Берни. Весь предыдущий час он работал молча, паяя старые детали для винтажных автомобилей, запчасти от которых Айза держит в дальней части мастерской.

– Берни, мне не нужны твои деньги, – кричит в ответ Айза. – И потом, я же тебя уволила. Не забыл?

– Не-а, не забыл. Давай ты сходишь со мной на свидание, а потом увольняй. Ну как, идет?

– Нет. Мне твои деньги не нужны. – Айза возвращается к офису. – Просто попрошу банк дать послабление.

– Ну да, это всегда срабатывает, – саркастически замечаю я.

– Попробовать-то можно, – бормочет она.

– Не знаю, почему она отказывается от моей помощи, – говорит мне Берни. – Я ей сто раз предлагал.

– Может, просто не хочет ни от кого зависеть, – говорю я. – И потом, мне кажется, она тебя терпеть не может.

Берни отмахивается от моих слов:

– Не ведись на ее нерешительность. Я уломаю Айзу.

– Я все слышу! – кричит Айза из офиса. – И Вик прав. Берни, я действительно терпеть тебя не могу.

– Как это ты терпеть меня не можешь? Я ничего плохого не сделал, – говорит Берни.

Айза громко фыркает:

– Да сам факт твоего существования действует мне на нервы, ботан, – говорит она.

Вместо того чтобы обидеться, Берни мне подмигивает:

– Да она уже почти сдалась. Черт! Спорим, не за горами тот день, когда она согласится пойти со мной на свидание?

Айза врывается обратно в мастерскую и останавливается, уперев руки в боки.

– Берни, мечтать не вредно. Ну посмотри на себя. – Она указывает на него рукой. – Прическа как у Хауди Дуди[16], кожа такая белая, что мне нужны солнечные очки просто для того, чтобы подойти к тебе, а одеться по-человечески ты даже с дулом у виска не сможешь.

– Берни, не слушай ее, – вмешиваюсь я. – Она несчастная женщина.

– Пошел к черту, Вик, – говорит Айза. – Ты вообще ни хрена не знаешь.

– Да все в порядке, – говорит Берни, резкость Айзы его явно позабавила.

– Извините, можно? – От входной двери доносится знакомый женский голос.

Это Моника. На ней узкие джинсы и белый кружевной топ, который подчеркивает медовый оттенок ее кожи. Черт, какая же Моника красивая! Я в шоке оттого, что она пришла в мастерскую. Ничего не могу с собой поделать, просто стою и смотрю.

Пройдя мимо меня, Айза расплывается в улыбке, которую использует лишь для клиентов.

– Я могу вам чем-нибудь помочь?

Моника кивает и бросает взгляд своих сияющих зеленых глаз на меня.

– Вик, привет.

– Привет, – отзываюсь я.

Айза легко переключилась с режима стервы на режим деловой женщины.

– Меня зовут Изабель, я владелица автомастерской Энрике. Вам масло поменять? Новый аккумулятор?

– Мне нужна работа, – выпаливает Моника.

Что-что? Мне, наверное, послышалось.

– Работа? – повторяю я, буквально давясь словами. – Шутишь?

– Я не шучу. – Моника выпрямляется. Ее внимание целиком направлено на Айзу. – Про машины я знаю мало, но могла бы приходить после школы и по выходным. Вам даже не нужно мне много платить.

– Нет, – говорю я.

Моника обращает на меня уничтожающий взгляд:

– Я смогу.

Айза осматривает ее с головы до ног, как будто может судить о способностях по одежде.

– Ты вообще когда-нибудь работала с автомобилями?

– Я умею водить, – едва слышно говорит Моника, но мгновенно оживляется. – Но я обещаю, что быстро всему научусь. Мне очень надо. Пожалуйста.

Айза явно раздумывает, я это вижу. Только не это.

– Нельзя ей здесь работать, – выпаливаю я.

Не нужна она мне здесь. Работать с ней было бы сплошной пыткой. Моей она никогда не станет. Долго ли еще я смогу скрывать, что хочу обнимать ее, целовать, прикасаться к ней?

– У Моники тренировки по чирлидингу. Наверное, она от напряжения с ума сошла и теперь думает, что сможет работать в грязной автомастерской. Айза, она чирлидер, а не механик.

Айза отмахивается от меня:

– Не тебе указывать мне, кого можно, а кого нельзя нанимать на работу.

Это единственное место, где я могу скрыться от мыслей о Монике. А с ней здесь… Я указываю на белый кружевной топ:

– Айза, да ты посмотри на нее. Ей бы только кружева и модную одежду, а не машины и грязь. Да на ней написано – дива. Кроме того… – пора бить не в бровь, а в глаз, – У нее есть проблемы со здоровьем.

– Со мной все в порядке, – резко вставляет Моника. – Я не дива. А проблемы со здоровьем мешать не будут. Не слушайте его.

– Зачем тебе это?

Мне необходимо держаться от нее подальше. Айзу явно забавляет происходящее. Ее ухмылка, безусловно, указывает на то, что скоро моя жизнь станет еще сложнее.

– Ты и остальные ребята заявили, что я не смогу, но вы неправы, я это докажу. Послушайте, – говорит Моника Айзе, – если вы меня возьмете, то я буду работать бесплатно, пока не научусь.

Айза протягивает ей руку:

– Считай, что новая работа у тебя есть.

Проклятье! У меня только что появилась новая проблема.

Глава двадцать вторая

Моника

НЕНАВИЖУ ПРОПУСКАТЬ УРОКИ из-за инфузионной терапии, особенно тогда, когда я предпочла бы оказаться в школе. Но в эти выходные бал выпускников, а все тело ноет, поэтому врач решил, что мне нужно пройти лечение, пока боль не взяла надо мной верх.

И вот я сижу в больнице, жду, пока медсестры начнут тыкать в меня иголками.

В комнату заходит одна из них: на ярко накрашенных губах радостная улыбка, на топе гроздья черешни в тон помады.

– Как ты сегодня, Моника?

– Предпочла бы оказаться где-нибудь в другом месте, – говорю я.

Она от души смеется, будто я удачно пошутила. На стуле рядом мама, она морщит лоб и хмурит брови.

Мучительно видеть, как она переживает.

– Мам, иди на работу. У тебя через десять минут встреча с клиентом. Я уже тысячу раз через это проходила.

Держа сумку на коленях, мама лишь усаживается поудобнее.

– Я подожду, пока поставят капельницу. Ничего, если на пару минут опоздаю на встречу, – объясняет она.

У медсестры уже готов набор игл и трубок.

– Говорят, в эти выходные бал выпускников. У тебя пара и платье есть?

– Да, есть и то и другое.

– Как здо́рово!

Я пожимаю плечами:

– Наверное. – Я не говорю ей, что с парнем мы расстались, но тем не менее я иду с ним на бал, чтобы создать видимость отношений.

Продолжая болтовню, медсестра готовит капельницу. Самое противное, что сидеть мне здесь придется два часа. Зато потом воспаление и боль в суставах отступят, по крайней мере на время. Это радует.

Не радуют побочные эффекты remicade[17], который заливают мне в организм. В прошлый раз меня несколько дней рвало и болела голова. Да и спать постоянно хотелось – казалось, что энергии нет, глаза сами собой закрывались. Надеюсь, в этот раз такого не будет.

Медсестра вводит иглу в вену. Я отворачиваюсь, а мама наблюдает так внимательно, будто этот препарат излечит ее дочь. Но это неизлечимо. Как только мама уходит и лекарство начинает медленно капать мне в организм, я откидываюсь назад в большом кожаном больничном кресле и закрываю глаза. Когда я здесь, мне кажется, что я без лекарств не могу жить нормальной жизнью. Не понимаю, как можно, находясь в своем уме, принимать препараты, если необходимости в них нет. Как Трей.

Откинув голову, я представляю, что нахожусь где угодно, только не здесь.

– Не понимаю, как человек, который без лекарств даже двигается с трудом, хочет быть механиком.

Услышав голос Вика Салазара, я резко открываю глаза. Он стоит надо мной, уставился на капельницу с remicade. Уф!

– Что ты здесь делаешь?

– Решил составить тебе компанию, – говорит он, садясь на стул, с которого всего несколько минут назад встала мама.

– А как… я не… зачем ты здесь, Вик? Я же просила никому не говорить о моей болезни.

– Не парься. Я не проболтался.

Бросаю на него взгляд: со скрещенными на груди руками он похож на приставленного ко мне охранника.

– А разве ты не должен быть в школе? Как ты узнал, что я здесь? Как тебе удалось сюда пройти?

Он закатывает глаза:

– Ну да, я должен быть в школе. Меня вызвали в кабинет Финниган, и я слышал, как твоя мама звонила в отдел посещаемости сообщить, что ты сегодня в больнице на процедуре. Сюда меня пропустили, потому что я напомнил секретарю в приемной имя папы. Он вроде как до хрена сюда пожертвовал.

– У тебя будут неприятности из-за прогула, – замечаю я.

Он подмигивает, и меня охватывает волнение.

– Когда я в последний раз переживал из-за неприятностей, а?

Он встает и делает шаг ко мне, у меня пересыхает в горле.

– Зачем ты пришел?

– Убедить тебя в том, что глупо было устраиваться в автомастерскую Энрике. Кончится тем, что ты получишь травму.

От его слов у меня падает настроение.

– Ты, как и Трей, не веришь в меня.

– Моника, я в тебя верю. И считаю, что ты можешь делать все, что хочешь. Просто я думаю, что в конце концов ты пожалеешь. Посмотри на себя, – говорит он, указываю на капельницу. – Я твой друг. Прислушайся ко мне: не надо работать в таком месте, после которого ты можешь попасть в больницу. Или того хуже.

– Спасибо за заботу, Вик. Но я буду там работать, что бы ты мне ни сказал.

– Ты упрямая, как моя кузина, – говорит Вик. (Он явно расстроен.) – У тебя самолюбие берет верх над разумом. То, что я сейчас скажу, прозвучит банально, я знаю, но нам на этой земле отведено меньше ста лет, и потом все, наше время истечет. Я не хочу, чтобы ты тратила его на то, что того не стоит. Мне нравится работать в мастерской. Ты же идешь туда просто для того, чтобы доказать, что сможешь там работать, а это недостаточно веская причина.

Появляется медсестра, пора измерить мне давление.

– Я смотрю, у нас посетитель, – говорит она. – Ты и есть тот парень, с которым она идет на бал выпускников?

Отрицательно помотав головой, Вик отводит глаза.

– Нет, – говорю я, краснея от мысли, что Вика приняли за моего парня. – Это просто друг.

Медсестра проверяет мои показатели.

– Ну, должно быть, это особенный друг, раз он сидит здесь с тобой во время процедуры.

– Ну да, – соглашаюсь я, на мгновение представляя, как бы я себя ощущала, будь у меня парень вроде Вика. Быстро отбросив эту мысль, я смотрю на монитор: мое давление быстро поднимается. – Он особенный друг.

Жаль, что он пришел сюда лишь для того, чтобы убедить меня отказаться от работы в автомастерской. Пожалуй, если бы мне было нужно, чтобы в меня кто-то поверил, то я бы для этого выбрала Вика.

Глава двадцать третья

Виктор

В ЧЕТВЕРГ ПОСЛЕ УРОКОВ, пока мы еще не надели экипировку для тренировки, Дитер собирает нас в раздевалке.

– Завтра не только бал выпускников, но еще и один из важнейших матчей, – говорит нам тренер Дитер. Стоя посреди раздевалки, он осматривает команду, будто изучает нас. – Играть предстоит с нашим главным соперником. Я слышал, поговаривают, что старшая школа Фэрфилда лучше нас. Это правда?

– Нет, тренер! – хором отвечаем мы.

Его не удовлетворяет наш энтузиазм.

– Ну не знаю, – говорит Дитер. – Во время тренировок некоторые из вас играли так, что было непонятно, хотите ли вы победы.

На доске он толстым черным маркером пишет: «Победители».

– Если лениться на тренировках, победителем не станешь. Тренируйтесь не к балу выпускников, тренируйтесь не к чемпионату штата. Надо играть так, будто вы команда из чертовой НФЛ[18]. Играйте старательно, энергично, азартно, умело. Это относится к каждому из вас. Если не выложитесь полностью, значит, не реализуете свой потенциал. Значит, можете вообще проваливать с моего поля, потому что не заслуживаете права на нем играть. Так вот, когда вы сегодня туда выйдете, я хочу увидеть победителей. Потому что считаю вас победителями. Вопрос в том, готовы ли вы к этому? – Он поднимает руку. – Джентльмены, не надо ничего говорить. Вы мне покажите. Ваши действия скажут громче слов.

Пока мы перевариваем услышанное, Дитер, прихватив свою папку, выходит из раздевалки. Следом за ним удаляются его помощники.

Наступает тишина.

– Мы обязаны завтра выиграть, – вдруг говорит Эштин. – Покажем Фэрфилду и этому квотербеку-предателю Лэндону Макнайту, что команда без него только стала сильнее.

– И мы выиграем, – заверяю я.

– Если будем играть так, как ты в последнее время, то вряд ли, – усмехается Трей.

– Трей, да я тебя с закрытыми глазами обыграю, – говорю я, принимая вызов.

– Чувак, ты сначала меня догони. – Он похлопывает меня по плечу. – Тебе непросто будет, ведь у тебя обе ноги – левые.

– Ты и правда много падаешь, – широко улыбаясь, говорит Джет.

– Джет, в последний раз я падал, когда пьяный был, – парирую я.

– Ну, пьяный не пьяный, но Трей у нас просто зверь.

Поиграв мускулами, Трей целует свои бицепсы:

– Вик, посмотри правде в глаза. Я быстрее и сильнее тебя.

Мы с друзьями за долгие годы отточили умение болтать ни о чем.

– Правде, говоришь? Черт возьми, Мэттьюс, правда в том, что я тебя сегодня на этом поле уничтожу.

Трей смеется:

– О да. Ты сможешь меня уничтожить, только если у тебя будет пушка, потому что с твоими ногами тебе меня не догнать. – Стряхнув с плеча воображаемую пылинку, Трей надевает тренировочный джемпер и наплечники.

Не догнать? Еще никто никогда не называл меня медленным. Я могу отобрать мяч у кого угодно, а потом еще и квотербека с ног собью, да так, что он и не поймет, что его снесло.

Дерек, который обычно лишь наблюдает за нашими с Треем перепалками, на этот раз не молчит.

– Как сказал Дитер, дела говорят громче слов.

Одетый и готовый к тренировке, я выхожу из раздевалки. Не могу отделаться от желания доказать всем, что я чего-то стою… хотя бы на футбольном поле. Никому меня не обогнать и не переиграть. Даже Трею Мэттьюсу. Трей идет рядом, но вдруг останавливается:

– Чувак, я сейчас. Кое-что забыл.

– Куда ты? – спрашиваю я. – Уже сдрейфил?

– Размечтался! – оглядывается он. – Просто в шкафчике кое-что забыл.

Если опоздает на тренировку, Дитер всыплет по первое число, а потом заставит круги вокруг поля наворачивать и отжиматься, чтобы мало не показалось.

Когда Трей появляется, мы уже построились для разминки. Вслед за Эштин, нашим капитаном, мы начинаем с прыжков и растяжки. Я нахожу глазами чирлидеров, которые тренируются перед трибунами. Мне лучше отвернуться, потому что, когда Моника, обернувшись, начинает следить за нами, я ощущаю приток адреналина и в штанах все напрягается.

Она пробуждает во мне что-то такое, чего ни одной до нее не удавалось сделать. Даже Кэссиди. С той вообще ничего такого не было.

– Ты что, пялишься на мою девушку? – насмешливо спрашивает Трей. Я отрицательно качаю головой, он смеется. – Шутка, чувак. Я же знаю, что на бал выпускников ты пригласил Кэссиди. Так и думал, что ты до сих пор к ней не остыл.

Остыл вообще-то, ну да ладно.

Мы с Треем ждем своей очереди на спринт. Когда мы выходим на старт, я смотрю на Трея, готовый на все, лишь бы задницу ему надрать.

Он хлопает меня по спине:

– Увидимся на другой стороне, братишка.

Это вызов на бой. Или просто дух соперничества становится сильнее. В Средневековье я бы попросил поставить Монику на кон. Но сейчас не Средневековье. И Моника не вещь, чтобы ставить ее на кон.

Я опять бросаю взгляд туда, где среди чирлидеров стоит она. Ее внимание сосредоточено на нас.

Дитер свистит, мы стартуем. Я бегу рядом с Треем, мне ужасно хочется победить. Мои ноги отталкиваются от газона, руки рассекают воздух. Гонка заканчивается быстро. Слишком быстро. Трей выигрывает у меня одну десятую секунды. Согнувшись, я упираюсь ладонями в колени, чтобы отдышаться. Показать себя не получилось. Должен признать, мне только что подали мою собственную задницу на серебряном блюде. Трей стоит рядом, дыхание едва сбилось.

– Ты как машина, Мэттьюс, черт бы тебя побрал! – говорю я, все еще пытаясь отдышаться.

– Салазар, посмотри правде в глаза. Благодаря мне ты становишься все лучше и лучше, – отвечает он.

– Это еще почему?

– Если бы не я, то кто бы все время бросал тебе вызов, ленивая ты задница? – Он широко разводит руки. – Для чего же еще нужны друзья? Разве не для того, чтобы подстегивать нас, чтобы мы становились лучше?

– Учти, я тебя уложу, если попробуешь отобрать у меня мяч, – устало улыбаясь, говорю я.

– Вот это, я понимаю, боевой настрой. Вызов принят!

Вскоре Дитер строит нас и мы начинаем выполнять упражнения, и чирлидеры на боковой линии, бросив тренировку, начинают подбадривать нас. На мгновение я представляю, что Моника болеет за меня, что она моя девушка.

Я теперь в линии защиты, сосредоточен на нападающем лайнмене Дэвиде Колтоне. Боковым зрением вижу Трея. Нетрудно догадаться, что несущим мяч игроком будет он. Бесстрастное выражение лица ему не дается, руки подрагивают.

Мы выстраиваемся на линии схватки, Дитер дает свисток. Я молниеносно валю Колтона на землю. Дерек передает мяч Трею. Я его не пропущу. Не в этот раз. Я выкладываюсь на сто процентов, догоняя Трея. Буквально наступаю ему на пятки. Вот сейчас. Собрав всю свою мощь, я атакую его: бросаюсь сверху всем телом и валю на землю. Ура!

Я часто и тяжело дышу, ноги гудят, но это неважно. Я отобрал мяч у Трея, самого быстрого раннинбека среди старших школ штата Иллинойс. Чертовски приятное ощущение.

– Получил, братишка? – говорю я, едва отдышавшись.

Я поднимаюсь и протягиваю Трею руку, но он ее не берет.

– Трей, вставай. Ничего. Он не двигается. Опустившись рядом с ним на колени, я проверяю, не притворяется ли он.

– Эй, Трей! Давай, чувак, поднимайся.

Он что, потерял сознание? Почему он не двигается? Я растерялся, в голову лезут плохие мысли, я начинаю паниковать, уже даже руки дрожат.

– Тренер! – ору я и машу Дитеру. – Что-то с Треем! Скорее!

Не хочу его трогать. А вдруг я сломал ему позвоночник? Ответственность на мне. Глаза у Трея открыты, но он без сознания. Он не притворяется. Это обморок… или… Мысли путаются.

– Помогите ему! – кричу я как можно громче, но потом горло сжимается, тренеры и Дитер оттаскивают меня. – Трей, очнись, – говорю я, давясь словами, и свет вокруг меркнет.

Если из-за меня пострадал лучший друг… Он все, что у меня есть.

Один из тренеров опускается на колени возле Трея и наклоняется к его шлему.

– Трей, ты меня слышишь? Тишина.

У меня немеет все тело. Тренер быстрым движением проверяет пульс Трея.

– Сейчас же звоните 911! – кричит он в панике, осторожно снимает шлем с Трея и, откинув назад его голову, начинает делать искусственное дыхание.

Нет! Я опускаю взгляд на газон, трава расплывается. Перед глазами все плывет.

В ужасе я наблюдаю за тем, как тренер работает над Треем, считает и они с Дитером, меняясь местами, давят на грудь и дышат ему в рот. Я осматриваю руки и ноги Трея, надеясь на какое-то движение, но его нет.

Этого не может быть! Я тру глаза, надеясь на то, что все это привиделось мне в кошмарном сне и сейчас я проснусь. Или на то, что это шутка, что все решили меня разыграть. Но это не розыгрыш и я не сплю.

Услышав приближающуюся сирену скорой, я отхожу от толпы. В голове только одна мысль, она все повторяется и повторяется как заклинание.

Все из-за меня.

Все из-за меня.

Все из-за меня.

Глава двадцать четвертая

Моника

– ЧТО ТАМ ТАКОЕ? – спрашивает Бри, указывая на суматоху на футбольном поле.

– Похоже, кто-то получил травму, – говорит одна из девочек. – Интересно кто.

– Травма перед игрой в честь бала выпускников! Отстой! – говорит Бри, и, высоко подбросив помпоны, ловит их. – Да, Моника?

– Да, – бормочу я, вытягивая шею и стараясь понять, кто на земле.

Лежащий игрок – дело обычное, я даже не испугалась. Но потом все игроки команды опускаются на колени. Точно ничего хорошего.

Слышно, как воет сирена приближающейся скорой. Вик неподвижно стоит в стороне от всех, наблюдает за происходящим. По его позе и по выражению ужаса на лице я понимаю, что случилось что-то плохое.

Я выбегаю на поле, в мозгу проносятся страшные сцены. Подбежав ближе, я вижу номер на форме игрока. Тридцать четыре.

– Трей! – Имя вырывается у меня, в моем крике боль.

Я бросаюсь к нему, но меня тут же останавливают Джет и Дерек. Когда я вижу их мрачные, полные ужаса лица, у меня внутри все обрывается, и я замираю.

– Моника, тебе лучше не смотреть, – тихо говорит Дерек, заслоняя собой происходящее.

– Что с Треем? Что случилось? – кричу я, Джет и Дерек пытаются удержать меня, я стараюсь вырваться. – Скажите же мне!

Джет крепко обнимает меня:

– Моника, его пытаются спасти. Успокойся.

Я царапаюсь, я не в состоянии себя контролировать.

– Не успокоюсь. Трей! О боже! Что происходит?

Трей на земле, обмякшее, безжизненное тело. Ему делают искусственное дыхание, но почему?

Что произошло? Вдруг я замечаю Эштин. С полными слез глазами она бежит ко мне.

– Боже мой! – кричит она.

– Что с ним?! – кричу я, по моему лицу катятся горячие слезы. – Его спасут? Скажи мне, что его спасут! Ты должна сказать, что его спасут, Эш. – Я поворачиваюсь к Джету, в глазах туман. – Пожалуйста…

Мы расстаемся, но Трей мне по-прежнему дорог. Мы столько лет встречались, многое пережили вместе.

– Ему помогают, – говорит Дерек, но этих слов недостаточно.

– Мне нужно к нему! – кричу я.

Эштин берет мое лицо в свои ладони:

– Моника, он получил травму.

– Что произошло? – спрашиваю я, не в состоянии справиться с душащими меня рыданиями.

– Его атаковали. – По лицу Эштин видно, в каком смятении она сама. – Я не знаю точно. Он не двигается.

– Мне нужно ему помочь! Пожалуйста, можно я ему помогу! – кричу я. – Пожалуйста!

– Они делают все возможное, – говорит Эш. – Я не знаю, что с ним.

– Точно? – Я хочу убедиться в том, что Трей будет цел и невредим.

– Он крепкий, – говорит мне Эш. – Уж кто-кто, а Трей выдержит сильный удар.

Однако она не говорит того, что мне хочется услышать, что мне нужно услышать, – что с ним будет все хорошо. Где-то в глубине души я чувствую, что ответственность за это лежит на мне.

На поле въезжает скорая.

– Мне нужно его увидеть. Пожалуйста, пустите меня.

Я не замечаю, что кричу как в истерике. Но меня к нему не пускают.

Чуть ли не вся команда встала стеной, загородив от меня происходящее, и просит меня успокоиться. Не в состоянии сдержаться, я вся трясусь и давлюсь рыданиями. Я холодная как лед.

Когда скорая с Треем отъезжает, у меня подкашиваются колени, и я падаю на поле. Эштин рядом, Дерек и Джет тоже.

– Дыши глубже, Моника. – Голос Эштин дрожит. – Давай. Я буду дышать с тобой.

– Ладно, – задыхающимся от волнения голосом говорю я и стараюсь отдышаться, но не получается. Вместе с Эштин я пытаюсь делать глубокие вдохи и выдохи. Но взять себя в руки не выходит. Мысли путаются.

Нужно успокоиться, иначе от меня мало пользы. Я пытаюсь справиться с эмоциями, но на своих друзей смотреть не могу. В их лицах столько печали и отчаяния, как будто они знают, что дело плохо, но стараются это скрыть.

– Нужно поехать в больницу, – говорю я в панике. Силы на исходе, но я пытаюсь этого не показывать. – Прямо сейчас.

– Я понесу ее, – предлагает Джет, но я отмахиваюсь.

– Я сама.

Поднявшись на ноги, я замечаю Виктора у линии ворот. Стянув с себя джемпер и наплечники, он бросает их прямо на поле и уходит прочь.

– Вик! – кричит ему Эштин. – Мы едем в больницу. Давай с нами.

Отвернувшись, будто не услышал, он убегает. Джет прикладывает ладони ко рту и кричит:

– Эй, Вик!

– Наверняка винит себя, – говорит Эштин. – Нужно с ним поговорить.

– Отвези Монику в больницу, – говорит Де-рек. – Встретимся там.

Дерек и Джет бегут за Виком. Вокруг хаос и полная неразбериха. Я не представляю, что делать и что думать. Ребята не знают, что мы с Треем расстаемся и что он принимает наркотики. Мыслей в голове слишком много. Имеют ли таблетки отношение к тому, что случилось? Стоит ли нарушить данное слово и рассказать о них?

Четверть часа спустя мы приезжаем в больницу, я врываюсь в приемный покой.

– Где Трей? – спрашиваю я собравшихся в вестибюле тренеров. – Как он?

Мне не отвечают. Я опираюсь на Эштин, мне сейчас очень нужна ее поддержка. Где-то в глубине души я опасаюсь самого страшного, но не даю себе поверить в то, что это правда. Не может это быть правдой. Трей Мэттьюс сильный.

– Тренер Дитер от него не отходит, – говорит один из помощников. – Моника, он не один.

– Я хочу его видеть, – говорю я подошедшей к нам медсестре в белоснежном костюме и в таких же туфлях.

– Извините, но сейчас это невозможно, – тихо отвечает она. – Только если вы родственники, а иначе к нему нельзя.

Родственники? Мы говорили о свадьбе. Давно, до того как он стал принимать все эти таблетки, до того как наши отношения изменились. Никто не знает маленькой тайны Трея. Только я. Никогда себе не прощу, если мое молчание его погубит.

Глава двадцать пятая

Виктор

Я ПОГУБИЛ ЛУЧШЕГО ДРУГА. Трей был неподвижен, когда его положили на носилки и поспешно погрузили в машину. У меня до сих пор в ушах вой сирены отъезжающей скорой. Всю свою жизнь я чувствовал, что со мной случится что-то плохое, я будто жил в долг. Но я даже представить себе не мог, что причиню физическую боль тому, кто мне дорог. Я не мог смотреть, как безжизненное тело Трея уносили с поля.

Дитер и его помощник очень старались помочь Трею, а потом приехавшие на скорой фельдшеры взяли дело в свои руки. Я видел, как мрачнели их лица, пока они отчаянно следили за жизненными показателями Трея, надеясь на признаки жизни. Я их не видел.

Когда скорая увезла Трея и я услышал срывающийся голос Моники, мне захотелось подойти к ней. Захотелось обнять ее и попросить прощения. Вместо этого я убежал.

Ноги бегут сами по себе, бутсы стучат по дорожке, отсчитывая шаги. Даже не знаю, сколько пробежал, но теперь, весь потный, со сбившимся дыханием, я понимаю, что домчался до пляжа, пытаясь убежать от образа лежащего на земле после моей атаки Трея. Я держу темп, не желая останавливаться и снижать скорость из страха, что случившееся там, на поле, догонит меня. Я хочу убежать от своих мыслей, но не получается.

Когда я останавливаюсь и поворачиваюсь к озеру Мичиган, то уже ног под собой не чую. Волны, набегая на берег, лижут бутсы. К несчастью, шум прибоя не заглушает ни воя сирены скорой, ни криков Моники, звучащих у меня в голове.

Я всегда относился к жизни, как к игре, и считал себя неуязвимым. По правде сказать, мне было все равно, жить или умереть. Возможно, это было из-за того, что отец считал меня никчемным. Но Трей… у этого парня для жизни есть все. Поддержка отца, любовь девушки и мозги под стать чертову Эйнштейну. Сколько раз я хотел поменяться с Треем местами!

Что, если Трея парализовало или даже хуже и все из-за меня? Что, если я перечеркнул все, что у него было, все, чему я так завидовал? Как мне посмотреть ему в глаза и объяснить, что я не хотел сбивать его с ног? Это ведь ложь. Я хотел атаковать его всерьез, доказав ему и всем остальным, что могу взять верх над лучшим. Я хотел доказать Монике, что я сильнее и лучше. А доказал лишь то, что я идиот. Пытаясь заглушить эти мысли, я прикладываю ладони к глазам, но это не помогает. Я так не могу. Бегу на работу к mi papá, это в самом центре города. Инвестиционная компания «Салазар, Мейер и Кингман» впечатляет. Здание, где папа работает, все сверкает и переливается, большие окна выходят на улицу. Оно элегантное и внушительное, прямо как сам отец.

Я жутко напуган и не знаю, что делать. Papá всегда во всем разберется. Я будто слепой и нуждаюсь в его указаниях. Он столько раз подводил меня, но на этот раз я просто не знаю, куда еще обратиться. Он мне сейчас нужен. Он еще никогда не был мне нужен так, как в эту минуту. Впервые на моей памяти у меня на глаза наворачиваются слезы. Я смахиваю их тыльной стороной ладони.

За стойкой в приемной Бренда – худенькая блондинка с ярко-красной помадой на губах. За все эти годы я много раз приходил сюда, и она сразу узнает меня – сынок босса, хулиган. Да, черт возьми, и пусть, так мне и надо. Из-за этого остальные работники сторонятся меня как чумы, но сейчас именно это мне и нужно.

Не успеваю я подойти к стойке, а Бренда уже что-то шепчет в телефон.

Успокойся, Вик. У тебя получится.

– Мне нужно увидеться с отцом, – стараясь скрыть дрожь во всем теле, говорю я, хотя это и так понятно.

В ее взгляде притворное разочарование.

– Извините, Виктор. У него встреча, он просил не беспокоить.

– Это срочно, – настаиваю я. – Пожалуйста. Скажите ему, что у меня срочное дело.

Бренда снова берется за телефон.

– Он говорит, что срочно, – шепчет она, а потом прикрывает трубку рукой: – Он спрашивает, что именно случилось. Просит сказать конкретно.

– Я не могу.

Она вешает трубку:

– Он сказал, что поговорит с вами дома, когда…

Она не успевает закончить фразу, потому что я бросаюсь через приемную и дальше, мимо охранника, не обращая внимания на крики, раздающиеся у меня за спиной. Без стука я вхожу в огромный угловой кабинет. За столом четверо мужчин, все в костюмах с иголочки. Увидев меня, mi papa хмурит брови.

– Извините, – говорит он мужчинам. – Я сейчас.

Он не говорит, что я его сын, но мне плевать. Следом за ним я выхожу из кабинета в коридор. Отец взбешен, он недовольно смотрит на меня.

– Ты… ты… мне нужен, – говорю я с отчаянием в голосе.

Папа вздыхает:

– Что на этот раз?

Меня как будто прорывает:

– Это из-за Трея. Шла тренировка, мы выполняли упражнения, и произошло нечто ужасное. Papá, помоги мне. Я не знаю, что делать.

Он смотрит на меня взглядом человека, раздраженного и потревоженного из-за ерунды.

– Виктор, у меня встреча. Меня не удивляет, что ты совершил что-то ужасное. Я уже устал вытаскивать тебя из неприятностей. Выпутывайся сам, ты мешаешь мне работать. Впрочем, ты понятия не имеешь, что такое работать, ведь ты умеешь только все портить. Что бы ты там ни натворил, будь мужчиной и разберись со всем сам.

– С этим я сам не разберусь.

Папа закатывает глаза:

– Тогда ты ничтожество.

Я смотрю папе в спину, пока он идет к кабинету и захлопывает дверь прямо передо мной. Вот он, пинок реальности, и я не в силах с этим справиться. Мне надо скрыться, сделать вид, что меня не существует.

Я бегу в автомастерскую Энрике. Айза вслед за мной проходит в квартиру.

– Можно, я здесь какое-то время перекантуюсь? – опустившись на диван и закрыв лицо руками, спрашиваю я.

– Конечно. А что случилось? – спрашивает она.

– Не хочу об этом говорить, – отвечаю я. – Не могу об этом говорить.

– Оставить тебя в покое?

Я киваю. Когда она уходит, я набираюсь смелости и звоню Монике. Слышны гудки, пульс у меня учащается.

– Алло… – отвечает она слабым голосом.

– Это Вик, – говорю я. – Как Трей?

Слышны другие голоса. По тому, как приглушенно они звучат, я понимаю, что телефон кому-то передают.

– Вик, скажи мне, где ты, – раздается голос Джета. Кажется, он плачет. – Тебя все ищут.

– Со мной все в порядке. Скажи, чтобы не искали. Как Трей?

– Скажи мне, где ты.

– Не скажу. Как Трей?

Долгая пауза.

– Его больше нет, – наконец говорит он. – Я сожалею.

Я не думал, что в моем сознании может стать еще темнее, но произошло именно это. Мой лучший друг мертв. И все из-за меня.

Глава двадцать шестая

Моника

НОВОСТЬ О СМЕРТИ ТРЕЯ распространяется по нашему городку со скоростью лесного пожара.

Вчера вечером, когда я вернулась из больницы, мой телефон просто разрывался от звонков и сообщений. В основном все спрашивали, как я, или говорили, что школьный совет решил отложить бал выпускников и футбольный матч. В конце концов я выключила мобильник и закинула его в другой конец комнаты. Теперь уже почти полдень, а я так и не включила телефон.

Не хочу ни с кем говорить. Не хочу никого видеть. Пусть перестанут напоминать мне, что Трея больше нет. Может быть, если об этом прекратят говорить, станет ясно, что произошла очень большая ошибка. Где-то глубоко внутри я хочу в это верить, но в то же время я знаю, что Трея не вернешь.

Мой взгляд падает на новое голубое платье, которое, все еще с ценником, висит на вешалке. В прошлом году к балу выпускников мы объединились с Виком и Кэссиди. Нам даже удалось вытащить Вика на танцпол. Все было классно до тех пор, пока Кэссиди не напилась и не заблевала Вику машину. Где Вик, там был и Трей, где Трей, там был и Вик. Вместе мы потрясающе проводили время. Теперь осталась только память.

В комнату заглядывает мама – она проверяет меня каждые пару часов.

– Как ты тут, малыш? – спрашивает она.

Лежа на кровати, я невидящим взглядом уставилась в окно. Глаза открыты, но в голове кавардак.

– Не знаю.

– Хочешь, поговорим?

– Нет.

От разговоров все становится реальнее. А сейчас мне с реальностью не справиться. Даже не знаю, нужно ли рассказывать о том, что мы расстались. Мне кажется, этим я запятнаю память о Трее.

– А поговорить со специалистом не хочешь?

Мое сердце бьется сильнее. Помню, Виктор рассказывал, как школьный психолог вызвала его к себе в кабинет и попыталась вывести на разговор о том, почему Вик все время злится. Он отказался, но она вызывала его еще четыре раза и только потом сдалась.

– Нет. Мам, пожалуйста, не заставляй меня этого делать.

– Хорошо. Не буду настаивать, не хочу давить на тебя. Просто скажи, если передумаешь.

Она входит в комнату и останавливается у кровати, у меня в ногах. Темно-карие глаза и черные волосы, длинные и прямые – мы совсем не похожи: у меня зеленые глаза и непослушные кудри, которые я унаследовала по папиной линии.

– Моника, спустись и поешь чего-нибудь. Твоему организму вредно голодать, особенно в твоем состоянии. Надо все-таки встать с постели и подвигаться, а то одеревенеешь вся.

– Я знаю. Обязательно приду вниз, когда смогу.

Такое ощущение, что колени уже забыли, как сгибаться, но мне все равно. Боль и ломота блекнут в сравнении с душевными страданиями.

– Со временем станет легче, – спокойно и тихо говорит мама.

Когда она уходит, меня охватывает паника. А вдруг мама или папа начнут задавать мне вопросы, на которые я не хочу отвечать? Ведь о том, что происходило в последние недели между Треем и мной, никто не знает. Он заставил меня пообещать, что я унесу его тайну о таблетках в могилу. Доказать ему свою преданность я смогу, только обманув всех остальных.

Трей говорил, что таблетки ему необходимы. Наверное, где-то в глубине души я посочувствовала ему из-за таблеток, которые принимаю сама, когда боли усиливаются и хочется их облегчить. Я сажусь, и кости тут же дают о себе знать, напоминая мне о том, что утром я не приняла лекарство.

Черт! Это ужасно – не иметь власти над собственным телом. Как справиться с этим, со смертью Трея и с тем, что Виктор не хочет ни с кем общаться? Не знаю, смогу ли выдержать сейчас без него. Когда я вхожу в ванную и открываю бутылочку с лекарством, на глаза снова наворачиваются слезы. Они все текут и текут. Ощущение такое, будто я падаю в бездонную черную дыру.

* * *

Спустя два дня, перед самыми похоронами Трея, мне позвонила миссис Мэттьюс. Она попросила, чтобы на церемонии я сидела с их семьей, и я не могу отказать ей, хотя часть меня хочет рассказать всем о том, что мы с Треем расстались. Я бы предпочла стоять позади всех и оплакивать Трея в одиночестве. Никто не знает, что я чувствую.

Когда я вхожу в квартиру, миссис Мэттьюс с красными опухшими глазами обнимает меня. Ее несчастный вид соответствует моим чувствам.

– Моника, пожалуйста, пойди в комнату Трея и возьми себе все, что захочешь, – тихим, слабым голосом говорит она. – Там на доске много ваших с ним фотографий. Мы хотим, чтобы они остались у тебя. Все, что захочешь, – твое, дорогая. – Вы уверены? – нерешительно спрашиваю я. – Да, конечно. Трей тебя любил. От этих слов мне становится плохо. К глазам опять подступают слезы. В комнате Трея я была бессчетное количество раз. Нам с ним было так хорошо вместе. Я поднимаюсь по лестнице, иду по коридору к его комнате, и меня охватывает сильная грусть.

Останавливаюсь у его двери и смотрю на истертую деревянную отделку. Взявшись за ручку, я открываю дверь и вхожу. Все мне до боли знакомо в этом тихом и спокойном мире Трея. Без него комната кажется пустой, но в то же время я чувствую его присутствие здесь. На стенах постеры его любимых музыкантов, на комоде, как марширующий оркестр, выстроились в ряд футбольные призы. Пройдя дальше, я смотрю на фотографии, приколотые к большой доске над письменным столом. Она заполнена нашими фотографиями. И фотографиями друзей. На них мы всегда улыбаемся, и никто не знает, что у Трея есть темная сторона. Он не умел справляться со стрессом, и временами стресс брал над ним верх.

Вот бы повернуть время вспять и снова поговорить с Треем о тех таблетках, что он принимал. Надо было мне обо всем рассказать его родителям… или кому-нибудь еще. Но я не рассказала.

Я провожу пальцами по одной из фотографий (мы с Треем на пляже прошлым летом), и тут на стол из-за доски выпадает другой снимок. Я беру его в руки, и меня передергивает. На фото Трей и розоволосая Зара. Она сидит у него на коленях, обняв его за шею, и улыбается в камеру. Трей в камеру не смотрит. Он смотрит на Зару так, будто влюблен в нее без памяти. Когда мы только начинали встречаться, он так смотрел на меня.

Перевернув фото, я читаю надпись на обороте, и по моей спине пробегает холодок. «Навсегда вместе». И нарисованы сердечки. Эти слова Трей говорил мне.

Я собираю в стопку фотографии, где мы вдвоем, но тут выпадает еще одно фото Трея и Зары. Лежа на снегу, они целуются. Я заглядываю за доску и нахожу еще пять фотографий. На всех Трей с Зарой, там есть и их селфи в постели Трея. Совершенно очевидно, что на Заре под одеялом нет одежды.

У меня кружится голова, мысли путаются. В голову приходит тысяча объяснений и причин, но правда тяжело бьет прямо в солнечное сплетение. Трей уже давно изменял мне. Я задыхаюсь от возмущения, дышать трудно. Все, чему я верила, оказалось ложью. Все, что я знала о Трее, оказалось обманом, в том числе и наши отношения. Но я не могу ему это предъявить, потому что его больше нет. Мне хочется орать, и плакать, и требовать ответа. Которого я никогда не получу.

Я в шоке, на меня навалились усталость и грусть. Жизнь несправедлива. Я столько ему отдала, а взамен получила лишь ложь и требование хранить его дурацкие тайны. За это я его ненавижу. Дыши глубже.

Засунув все фотографии в сумочку, я в полу-трансе спускаюсь вниз. Как я могу изображать из себя любящую скорбящую девушку, когда наши отношения оказались ложью?

Из кухни до меня доносится разговор мистера и миссис Мэттьюс.

– Это наверняка ошибка, – шепчет мужу миссис Мэттьюс. – Мой сын не принимал амфетамин. Трей был способный, у него вся жизнь была впереди.

– Так указано в предварительном токсикологическом заключении. Сердце остановилось, и он умер от инфаркта. Клара, у него была передозировка, – отвечает ей отец Трея. – Его организм не был обезвожен, и ни школа, ни Виктор Салазар ни в чем не виноваты. Мне сообщили об этом из полиции. Они закроют расследование, как только получат окончательное заключение патологоанатома.

Миссис Мэттьюс рыдает.

– Я в это не верю, – сквозь слезы говорит она. – Я не поверю, что мой сын был на наркотиках. Никогда не поверю.

Я вхожу в кухню. Мистер и миссис Мэттьюс вдруг замолкают. Потом мистер Мэттьюс, суетясь, провожает нас в машину и увозит в похоронный зал.

Мы приезжаем раньше всех. Мне трудно смотреть на маму Трея. Она вся в черном и рыдает без остановки. От ее всхлипываний у меня по щекам тоже текут слезы. Мистер Мэттьюс держится мужественно. С мрачным выражением лица, поджав губы, он приветствует прибывающих. Его глаза сухи, но я знаю, что это показное. Трей был очень близок с отцом. Папа был его самым преданным фанатом, ходил на все футбольные матчи и на школьных мероприятиях гордо носил футболку «Папа фремонтского повстанца». Он расхваливал Трея всем и каждому, кто готов был слушать.

Такой длинной очереди на кладбище я еще не видела. Кажется, здесь все ученики Фремонта и почти все родители, учителя и работники школы. Меня не удивляют разговоры об отмене бала выпускников и о переносе матча с Фэрфилдом. Смерть Трея коснулась многих, и весь город дрогнул, потеряв одного из своих сыновей.

Кто-то сзади касается моего плеча.

– Привет, – наклонившись ко мне, участливо шепчет Эштин. – Как ты?

Я пожимаю плечами, не переставая думать о лежащих в моей сумочке фотографиях Трея и Зары. И о том, что смерть Трея, скорее всего, наступила из-за передозировки, которую я, возможно, была в состоянии предотвратить.

– Не знаю. – Сейчас я могу ответить только так.

Обернувшись, я вижу, что у меня за спиной стоят Эш, Дерек, Джет и Бри, и это успокаивает, но у меня все равно сосет под ложечкой. Кроме того, сегодня мои кости будто старые и хрупкие. Утром я проснулась с одеревеневшим телом, и это ощущение до сих пор не прошло. Лекарства я приняла, но они, к моему удивлению, боль не притупили.

– Где Вик? – спрашиваю я, размышляя о том, знал ли он все это время о Трее и Заре.

– Он так ни с кем на связь и не вышел, – говорит Джет.

– Говорят, он вступил в банду Latino Blood, – добавляет Бри.

Latino Blood? Нет, не может быть.

Я смотрю на Эштин. На ее лице проступает волнение, но она быстро справляется с собой и чуть улыбается мне.

– Я уверена, что он в порядке. Моника, он не с LB. Это было бы безумием.

Но Вику свойственны безумные поступки. Трей и Вик были как братья. Вик не раз признавался, что, если бы не Трей, он бы давно уже сгинул. Спокойный характер Трея вносил стабильность во взрывоопасную жизнь Вика. Теперь, когда Трея нет, не сорвется ли Вик?

Я чувствую, что впадаю в какой-то транс. Жаль, что Вика нет. Мне так надо поговорить с ним, сказать, что нам обоим сейчас адски тяжело без Трея. Звонить я боюсь. Что я ему скажу?

Когда я поворачиваюсь к гробу, тупая боль в спине становится пульсирующей.

– С глубокой грустью мы сегодня прощаемся с Треем Аароном Мэттьюсом, молодым человеком, который был для ровесников лучшим примером для подражания, – глядя на гроб с телом, говорит священник.

Слушая прощальную речь, я вонзаю ногти в ладони. К моей скорби добавляется сильная злость и чувство вины.

– Трей навсегда останется в сердцах тех, кто его любил, – продолжает священник.

Но я не чувствую Трея в своем сердце. Там пусто. Мне одиноко.

Глава двадцать седьмая

Виктор

– ЭЙ, ПРОСНИСЬ!

Я лег поспать на диване у Айзы. Похоже, из этого ничего не выйдет. Мне приходится приоткрыть глаза. Айза сидит на корточках рядом с диваном, ее лицо в паре сантиметров от моего.

– Я хочу спать, – объясняю я.

– Вик, ты уже неделю спишь. Пришло время вернуться в царство живых.

– Нет уж, благодарю. – Когда спишь, мозг освобождается и черные мысли на время уходят. Я не хочу возвращаться в царство живых, ведь Трея предали земле.

– Вставай, – приказывает она, ущипнув меня за руку.

– Эй! Больно же! – Я отпихиваю Айзу.

– Вот и хорошо, – говорит она. – Так тебе и надо.

Я сажусь, потирая руку. За окном темно.

– Который час?

– Десять вечера. – Она бросает мне серое худи. – Вот, надень. Мне нужно по делам, ты поедешь со мной.

– Я остаюсь.

– Нет уж. Вик, люди умирают, – говорит она так, будто я этого не знаю. – Черт возьми, немало моих друзей умерли прямо у меня на глазах. Оправиться от этого нельзя, но нужно жить дальше.

– Я не хочу жить дальше. Мне нравится здесь, на твоем диване.

– Собираешься всю жизнь на нем пролежать?

– Ну да.

– Помни, братишка, что мы живем, взяв время в долг, – говорит Айза. – И когда-нибудь мы все умрем. Поэтому лучше уж жить на полную катушку и послать смерть к черту. В общем, так Пако говорил.

– Умереть я не боюсь, – говорю я.

Но, по правде сказать, я ужасно напуган, потому что убил лучшего друга. Странно, что копы не ищут меня, чтобы навсегда упрятать за решетку. И поделом. Ну то есть я ведь завидовал жизни Трея – у него была девушка, он был умен и талантлив… С Треем Мэттьюсом все хотели общаться, а от меня многим в нашей школе родители велели держаться подальше. Со мной общаться никто не хочет.

– Я разберусь.

– Вик, ты серьезно? Ты уже целую неделю ничего не делаешь, мне от тебя никакой пользы.

Черт возьми, Моника, как только придет на работу, сразу про тебя спрашивает.

– Она приходила? – Ну то есть я знаю, что она должна была приступить к работе, но думал, что после случившегося она оставит эту затею.

Айза кивает:

– Я все повторяю ей, что тебе нужно побыть одному. Вчера она умоляла пустить ее сюда, хотела с тобой поговорить, но я сказала, что тебе не до разговоров.

– Я не хочу никого видеть. Особенно Монику.

Я не говорю Айзе того, что мне так хочется сказать: парень Моники мертв из-за меня.

Айза замирает и поворачивается ко мне.

– Вик, двое парней из тех, в кого я была влюблена, умерли. И все равно нужно жить. Так больно – жуть, но я продолжаю жить. Каждый день. – Она дотрагивается до моей руки. – Я знаю, каково тебе.

– Никто не знает, каково мне, – говорю я. – Даже ты.

Глава двадцать восьмая

Моника

НА УРОКЕ У МИСТЕРА Миллера сидеть тяжело, в основном потому, что я никак не могу отвлечься от пустого места впереди – места Вика.

– Никто не знает, где Виктор Салазар? – спрашивает мистер Миллер.

– Он куда-то пропал, – отвечает Кэссиди. – Он ни с кем не общается. – Она переводит взгляд на меня. – Правда, Моника?

Я пожимаю плечами. Почему все смотрят на меня? Да, я знаю, где он скрывается. Но я не собираюсь никому рассказывать. Жаль только, что он со мной не разговаривает. Мне его так не хватает.

В школу Вик не ходит уже две недели. Тут и так все плохо – без Трея. А без Вика это переживать еще тяжелее. Даже не знаю, что делать.

Перед пятым уроком я в коридоре останавливаю его сестру Дани. Она болтает с группой девчонок.

– Можно тебя на минутку? – спрашиваю я.

– Ну ладно, – пожимает плечами Дани.

Говорить с ней тяжело. Она ведет себя так, будто для нее цель номер один – убежать от меня. Дани жестом просит подруг подождать.

– Просто я… м-м… хотела спросить, не общалась ли ты с Виком.

– Когда Вик убежал, папа вычеркнул его из жизни, – говорит она.

– А ты с ним не говорила?

Она мотает головой:

– Слушай, Моника. Я с ним не говорила и не собираюсь этого делать. Я пошла.

С этими словами она обходит меня и присоединяется к подругам, так что больше ничего спросить я не успеваю. Мимо идут ученики младших классов.

– А ты слышал, что Вик перед той жестокой атакой нагрубил Трею? – взволнованно делится сплетнями один.

– Не удивлюсь, если он это сделал специально. У Трея было все, чего не было у Вика, – добавляет кто-то другой.

– Не зря ведь говорят: держи друзей близко, а врагов еще ближе. – Это к разговору присоединился третий – одиннадцатиклассник, член футбольной команды.

– У тебя все в порядке? – спрашивает одна из учителей биологии, мисс Голдсмит, заметив, как я уставилась на сплетников. – Может, тебе нужно к школьному психологу?

– Нет, – говорю я, вспоминая объявление о том, что наши психологи, если будет такая необходимость, готовы поговорить с учениками о переживаниях, вызванных смертью товарища.

Смерть Трея оказала огромное влияние на такой маленький городок, как Фремонт, который к тому же специализируется на футболе. Все только это и обсуждают. Конечно, когда я прохожу мимо и меня замечают, все разговоры разом смолкают. Ко мне относятся как к прокаженной, будто я настолько хрупка, что, заслышав имя Трея, переломлюсь помолам.

– Ты расстроена, Моника. Думаю, тебе следует с кем-нибудь поговорить. Идем со мной, – говорит мисс Голдсмит, приглашая меня следовать за ней туда, где располагается школьная администрация.

– Я в порядке, – говорю я, мечтая убежать в противоположном направлении.

Мисс Голдсмит поглаживает меня по спине:

– Я знаю, тебе сейчас нелегко. Не следует отказываться от помощи, даже если тебе кажется, что она не нужна.

Вскоре мы оказываемся в главном офисе.

– Это Моника Фокс, девушка Трея, – шепчет миссис Голдсмит секретарше.

Секретарша кивает, будто поняла, в чем срочность, и спешит к кабинету психолога. Пока я жду, в комнату входит Марисса Салазар.

– Ты не общалась с Виком? – спрашиваю я.

– Нет. – Она разворачивается и уходит. Я смущаюсь еще сильнее.

Не проходит и минуты, как меня приглашают в кабинет миссис Бин. Наш психолог – высокая женщина с рыжими волосами до плеч. Она указывает на стул, стоящий перед ее столом.

– Я очень сожалею о том, что случилось с Треем, – мягко говорит она, голос у нее высокий. – Он был примерным учеником, на которого равнялись одноклассники и которого уважали в обществе. Его кончина на многих оказала влияние.

Не уверена, что миссис Бин довелось разговаривать с Треем, но городок у нас небольшой, и во фремонтской старшей школе все друг друга знают. Миссис Бин сочувственно наклоняет голову:

– Вы довольно долго встречались.

Я киваю. Не стану говорить ей правду о том, что мы расстались и что он изменял мне и принимал наркотики.

– Не хочешь поговорить со мной? – спрашивает она. – Я здесь для того, чтобы выслушать, дать совет или просто подставить плечо, если тебе надо поплакать.

Меньше всего мне сейчас хочется разговаривать, особенно со школьным психологом. Если бы хотела поговорить, то позвонила бы Эштин. Но и ей я не могу сказать правды. Я и про спрятанные за доской фотографии Трея и Зары никому не рассказывала.

– Можно я пойду на урок, миссис Бин?

Она вздыхает. Наверное, сейчас начнет настаивать на том, чтобы я что-нибудь сказала, и неважно, что именно. Но нет: отодвинув стул, она встает.

– Чувства, с которыми ты столкнулась, Моника, нормальны и естественны. Ты скорбишь. Ты только что потеряла молодого человека. Но с каждым днем тебе будет чуть легче. Поверь мне.

– Я надеюсь на это. Спасибо за заботу, миссис Бин, – говорю я.

Я уже собираюсь уйти, но она протягивает мне брошюру.

– Вот, – говорит миссис Бин, вкладывая ее мне в руку. – Здесь описаны стадии переживания утраты. Почитай, Моника. Просто чтобы знать, что ты в этом не одинока.

Выйдя из кабинета, я, как зомби, бесцельно передвигая ноги, иду по коридору. Я впала в оцепенение. Бросаю взгляд на брошюру. Оцепенение не является стадией переживания утраты. Возможно, я все-таки одинока в своем горе. Может быть, я теперь всегда буду одна.

Мне хочется поговорить с Треем, рассказать, как мне тяжело хранить его тайну. Все говорят о том, каким примером для подражания он был, как на него равнялись, каким он был безупречным. Но безупречным-то он как раз и не был. И чем более идеальным кажется Трей, тем сильнее все ругают Вика. Ангел против дьявола.

Я опускаю голову и смотрю в пол – это проще, чем глядеть людям в глаза. Открыв шкафчик в конце дня, я замечаю на нижней полке сложенный клочок бумаги. Разворачиваю и читаю:

«Передай брату, что мне его не хватает.

Марисса».

Глава двадцать девятая

Виктор

НЕ ЗНАЮ, СКОЛЬКО я уже живу у Айзы. Я стараюсь как можно больше спать, ни на кого и ни на что не обращая внимания. Сейчас снова вечер. В окнах темнота.

– Ты поднимешь наконец свою задницу или нет? – спрашивает Айза, рассматривая себя в маленьком зеркале, которое висит на стене гостиной.

– Не-а.

Айза поворачивается ко мне:

– Эй, Вик, выходи уже из этого состояния. Ну в самом деле, пора прекращать. Ты что, думаешь, Трей одобрил бы такую жизнь? Да ты, если хочешь знать, не уважаешь его память. Он предпочел бы, чтобы ты жил на полную и вернулся к работе.

– А работать здесь – это разве жить на полную? – спрашиваю я.

– Конечно. Эта работа дает мне смысл жизни.

– Да к черту все это, – ворчу я.

Айза пожимает плечами:

– Может, это не самая лучшая работа в твоей жизни, но все лучше, чем валяться круглые сутки в темной комнате, неделями не меняя грязной одежды.

Я смотрю на свои несвежие джинсы и рубашку:

– Мне нравится эта одежда.

– Как хочешь, Вик. Но все же мог бы и помочь нам с Моникой. За все эти годы я уяснила одно: жалеть потом о том, чего не сделал, – отстой.

– Спасибо за совет.

– На здоровье. Сегодня я сижу с детьми Алекса и Бриттани, приду поздно. Хотя ты все равно не заметишь.

Айза уходит, продолжая нести всякий бред про «жить дальше». Повернувшись к ней спиной, я закрываю глаза. Надеюсь, удастся заснуть. Но нет. Черт, вот отстой! Терпеть не могу оставаться один на один со своими мыслями, поэтому стараюсь спать. Но я так много сплю, что организм принимает контрмеры.

Мне нужно пробежаться, чтобы сильно устать и свалиться замертво на диван. Я спускаюсь в мастерскую, радуясь, что Айзы нет. Не знаю пока, куда я направляюсь. Мне просто нужно пробежаться по городу, проветрить мозги. Я добегаю до старшей школы и обратно, внимательно наблюдая за тем, что происходит вокруг меня в этом дурацком городке.

Вернувшись в мастерскую Энрике, весь в поту, готовый завалиться спать, я замечаю на парковке девушку. Она в черном худи, которое скрывает часть лица. Догадка меня осеняет, когда я замечаю длинные густые волосы, выглядывающие из-под капюшона, и пухлые губы, которые узнаю не только при свете дня, но и в темноте. Моника Фокс. Напрасно я старался стереть из памяти, как она, закрыв ладонями рот, рыдала, когда скорая увозила Трея.

Черт! Я не хочу никого видеть. Особенно Монику. К сожалению, у меня нет выбора.

При виде меня Моника вздрагивает, и капюшон спадает, открывая идеальной формы лицо сердечком. Приложив руку к груди, Моника с облегчением выдыхает.

– Ой, это ты.

Она так близко… Я не знаю, что сказать. Ладони потеют, я замираю перед ней.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я резче, чем нужно, и Моника вздрагивает.

Она туго сцепляет пальцы.

– Я… э-э… пришла… э-э… чтобы поговорить с тобой. – Ее блестящие живые глаза сегодня красны. – Тебя не было на похоронах, так что, если ты не знаешь, Трея похоронили…

– Я знаю.

Она здесь, и это меня убивает. Трей мечтал о будущем с ней, а я собственноручно все испортил.

– Все тебя искали, – говорит она. – Тебе надо вернуться во Фремонт, Вик. Поедем со мной, а?

– Так тебя что, назначили охотником за головой и послали за мной, чтобы вернула во Фремонт? – спрашиваю я. – Ты всем рассказала, где я был все две недели?

– Нет. – Она отступает на шаг, по-видимому обидевшись. – Никто не знает, что ты здесь.

– Тогда почему ты сейчас сюда приехала?

– Потому что я переживаю за тебя. – Она откашливается. И после паузы добавляет: – Очень.

Глава тридцатая

Моника

ВИК УЖАСНО ВЫГЛЯДИТ. Рубашка в пятнах, волосы взлохмачены. Как будто две недели жил на улице. Похоже, он сдался.

– Зря ты за меня переживаешь, не надо, – говорит он. – Особенно после того, что я с Треем сделал. Странно, что копы не ищут меня, чтобы задержать за убийство.

– Вик, ты не убивал Трея. Это был… – Я хочу сказать ему правду о том, что Трей сам сыграл не последнюю роль в своей смерти, но не могу. – Это был несчастный случай. И я никуда не уйду, пока ты не пообещаешь вернуться в школу и в футбольную команду. Без тебя им не выиграть.

Он закрывает уши ладонями:

– Я не хочу говорить ни о школе, ни о Трее, ни о футболе.

– Но почему?

Он пожимает плечами.

Стараясь казаться настойчивой, я упираю руки в боки.

– Ты же не можешь всю жизнь прятаться здесь, отмахнувшись от всех тех, кто о тебе беспокоится.

– А почему бы и нет?

– Потому что это глупо. – Я опускаю взгляд на свои ноги, потому что не могу смотреть ему в лицо. – Трей не допустил бы этого.

– Да, Моника, но Трея больше нет. А тебе пора бы уже понять, что я глупый.

Он подходит к мастерской и отпирает дверь, без слов давая понять, что разговор окончен.

Я знаю, что отец Вика плохо к нему относится. Вик никогда не чувствовал себя нужным, отец обращает на него внимание, только когда хочет отчитать и когда вынужден играть на публику. Я знаю, что частично из-за этого Вик такой замкнутый, но я не допущу, чтобы это в сочетании со стрессом от потери Трея давило на него.

Я бросаюсь к нему:

– Варианты есть всегда. Ты не можешь просто взять и бросить школу и футбол.

– Могу, – говорит он. – Прошу тебя, не надо больше переживать за меня.

– Нет, Вик, тебе придется смириться с этим, потому что я не могу за тебя не переживать.

Протянув руку, я мягко касаюсь его кисти, но едва мои пальцы скользнули по его коже, он с силой втянул воздух и отдернул руку.

– Возвращайся во Фремонт, Моника, – говорит Вик.

– Я приехала, чтобы тебе помочь. Не отворачивайся от меня. – К моим глазам подступают слезы. Никто не знает про комок боли у меня внутри. Вик не знает правды о том, что на самом деле случилось на поле. Если мистер и миссис Мэттьюс решат сохранить эту информацию в тайне, то Вик может ее и не узнать.

В досаде он разводит руками:

– Езжай домой. Нечего тебе здесь делать.

Надо стоять на своем.

– Я уеду, только если ты согласишься вернуться в школу.

– Хорошо.

Я чуть расслабляюсь:

– Правда?

– Ну да, – говорит он. – Если ты прямо сейчас уедешь, я в понедельник вернусь в школу. Советую тебе сразу соглашаться, потому что иначе я просто сгребу тебя в охапку, взвалю на плечо и сделаю так, чтобы тебя здесь не было. У тебя просто не останется выбора. И для информации: закричи ты в этой дыре, никто не придет на помощь, всем плевать.

Прищурившись, я прикидываю, исполнит ли Вик эту угрозу.

– Ты этого не сделаешь.

Он коротко и цинично смеется:

– Хочешь проверить?

Глава тридцать первая

Виктор

СИДЯ В ПОНЕДЕЛЬНИК В ГОСТИНОЙ у Айзы, я делаю вид, что не думаю о Монике и о том, что соврал ей, когда пообещал сегодня прийти в школу. Утром, когда я проснулся, у меня и в самом деле мелькнула мысль принять душ и пойти в школу. Но только мелькнула. Все равно мне старшую школу не окончить – я столько пропустил и, наверное, уже не нагоню, так зачем тогда стараться?

И только я было собрался посмотреть телевизор, чтобы отвлечься от разных мыслей, копошащихся в моем никчемном мозгу, в комнату врывается Айза. На ней комбинезон на пару размеров больше, а вокруг такое же огромное облако эмоций – типичная latina. Черт, надо было запереть дверь. Типа, нет меня.

Я откидываюсь назад:

– Привет.

– Мне придется вмешаться. – Айза встает между мной и телевизором. – Надоело смотреть, как ты сидишь на заднице и ничего не делаешь.

– Последние несколько недель у меня были тяжелыми, – небрежно говорю я. – Хочется побыть одному.

– Очень сожалею, что ты потерял друга. Я прекрасно знаю, что такое терять людей, которые тебе дороги. Но там внизу я завалена работой, а ты будто пропал без вести. – Она указывает на мою одежду. – К тому же выглядишь отвратительно.

– Извини.

– Извини? И это все? – Ее темные глаза сейчас пронзили меня, как кинжалы. – Если я не разберусь с кучей заказов, то останусь без штанов и буду вынуждена продать мастерскую.

– Я не могу сейчас работать.

Айза указывает на телевизор:

– Потому что ты сидишь на заднице и смотришь какой-то тупой мультик?

Я изо всех сил пытаюсь сдержаться:

– Айза, не приставай ко мне. Мне сейчас не до этого.

– И что? Собираешься всю жизнь ничего не делать?

– Почему ничего не делать? Мне больше нравится выражение «вольный дух».

Скорее бы она уже оставила меня в покое и убралась отсюда, чтобы я мог вернуться к ничегонеделанию. Айза заставляет меня думать. А я не хочу думать, особенно сегодня, когда Моника ждет меня в школе, а я снова прогуливаю, снова подвел эту чудесную девушку.

– Ты ведешь себя как идиот, – кричит Айза.

– Я и есть идиот. Айза, ты же была в банде. У тебя большой опыт общения с идиотами, – говорю я.

Ее лицо краснеет.

– Вик, не смей говорить об этом.

– Да просто к слову пришлось… может быть, ты поделишься наводками.

Схватив пульт от телика, она швыряет им в меня. Хоть татуировки с символами банды у нее до сих пор, бандитскую жизнь Айза оставила в прошлом, после того как ее друзей застрелила та банда, которой она поклялась в верности.

– Ты не первый человек, потерявший близкого, пойми ты это, бесчувственный ты pendejo, – говорит она, надеясь, что ее резкие слова приведут меня в чувство, и выбегает из комнаты.

Слова Айзы попадают в цель. И ранят. Интересно, могу ли я пасть еще ниже?

Глава тридцать вторая

Моника

СЕГОДНЯ ПРОСЫПАТЬСЯ БЫЛО ЛЕГКО. Я буквально вскочила с постели, забыв про боль в суставах, потому что очень хотела увидеть в школе Вика. После смерти Трея все идет наперекосяк. Возвращение Вика в школу хотя бы приблизит жизнь к норме. По крайней мере, именно это я себе повторяю.

Оставив машину на школьной парковке, я легкой походкой направляюсь в крыло для старшеклассников.

– Привет, – говорю я Эштин и Дереку, которые сидят у своих шкафчиков.

Эш поднимает на меня глаза:

– Ты улыбаешься.

– Я знаю.

Она толкает Дерека в бок:

– Смотри! У моей лучшей подруги сегодня хорошее настроение.

Дерек кивает.

– Ну да, вижу, – говорит он неуверенно, поднимая на меня глаза. – Э-э-э… поздравляю? – Эш с силой бьет его по руке, он пожимает плечами. – Извини, я не знал, что сказать.

Эш закатывает глаза и встает.

– Парни ничего не понимают. – Она берет меня под руку. – Я рада, что ты чувствуешь себя лучше, – говорит она. – Я за тебя волновалась. Ты не перезваниваешь, а сообщения такие короткие!

– Я знаю. Прости.

Она отмахивается от моих извинений:

– Моника, не за что извиняться. Я никак не могла решить, что лучше – тормошить тебя или оставить в покое. Нам всем не хватает Трея… и Вика.

Эштин и Вик близко дружат и на футбольном поле, и за его пределами. И ей тяжело, когда его нет рядом. Смерть Трея стала невосполнимой потерей в нашей компании. А когда исчез Вик, жизнь стала вообще невыносимой, вот почему так важно, чтобы он вернулся. Больше сдерживать себя я не могу.

– Вик сегодня придет в школу, – говорю я Эш.

Ее глаза округляются.

– Что? Ты точно знаешь? Откуда? – Вопросы летят, как пули из автомата.

– Я с ним говорила.

– По телефону?

– Нет. Я его видела, – помотав головой, говорю я.

– Ты видела его? Но где?

– В Фэрфилде, – объясняю я, а потом добавляю: – В автомастерской Энрике.

– И он сказал, что вернется?

Я киваю:

– Да. Обещал.

Но к третьему уроку Вик так и не появляется. К шестому тоже. К седьмому я уже с грустью начинаю понимать, что он не придет. К девятому я киплю от возмущения.

После занятий я иду на тренировку чирлидеров. Я пропустила их очень много, но знаю, что Бри меня кем-то заменила. Я нахожу ее возле трибун, она вместе с остальной командой разогревается на траве.

– Вау! Не думала, что ты придешь, – увидев меня, говорит Бри.

Я бросаю на траву худи и бутылку с водой.

– Не хотелось больше тренировки пропускать.

– Моника, мы думали, ты еще отдохнешь, – смущенно говорит Бри.

– Ну а я пришла.

Девочки молча смотрят на меня. Я смотрю на школьную команду, все уже построились. На моем месте Кэссиди Ричардс.

– И что это значит?

– Кэссиди вместо тебя, – объясняет Бри. – Пока ты не вернешься.

– Я уже вернулась.

– Да нет. То есть… ну да. Просто ты пару недель не ходила на тренировки, и, так как мы не знали, вернешься ты или нет, мы придумали новый танец и… – Она широко улыбается, конский хвост болтается туда-сюда. – Ты только взгляни! Получилось просто классно. Кэссиди в прошлые весенние каникулы ездила в лагерь чирлидеров в Калифорнии и выучила там кучу всего, а потом показала нам.

– Как здорово. – Я буквально заставляю себя сказать это. – С удовольствием посмотрю.

Бри радостно взвизгивает.

– Ой, супер! Садись сюда, – взволнованно говорит она, указывая на землю. – Мы тебе все покажем, а ты посмотри. Тебе понравится! Ты такого еще не видела!

Сидя на траве, я смотрю танец под новую музыку, я ее еще не слышала. В танце есть сложные построения в форме буквы F, сопровождаемые крутыми движениями. По правде сказать, Кэссиди двигается великолепно. И я вдруг особенно резко начинаю ощущать мой артрит. Я массирую запястья в надежде облегчить ноющую боль.

– Вау! – только это я и могу сказать в конце.

Бри аплодирует девочкам и себе.

– Моника, так тебе понравилось? Правда круто?

Я киваю с трудом – шея будто затекла.

– Действительно круто.

Бри не из тех девчонок, у кого есть чувство такта, вот и сейчас все, как обычно: занята только собой. Она одна из моих самых близких подруг, но иногда мне кажется, что наша дружба сошла бы на нет, если бы мы с ней не были капитанами чирлидерской команды.

– Я подумала, что нам лучше не исполнять это на собрании болельщиков перед матчем, а подождать до следующей игры и выступить в перерыве. – Бри опускается на колени рядом со мной. – Мы, конечно, разучим танец и с тобой, чтобы ты заняла место Кэссиди. Если только ты не решишь уступить ей, ведь ты так много пропустила…

– Конечно, – перебиваю я, притворяясь, что ничего особенного не происходит. – Кэссиди великолепно смотрится. Пусть стоит впереди и будет ведущей.

– Правда? – У Кэссиди округляются глаза, и она прикрывает руками рот, как будто выиграла в лотерею. – Ты серьезно?

– Ну да. – Я говорю от чистого сердца, когда добавляю: – Вы все смотритесь великолепно. Бри права. Если вы не против, я отойду в сторону, и вы сами завершите сезон.

– Ты хочешь уйти из команды? – спрашивает Бри.

Я киваю:

– Ну да.

Вообще-то уходить я не хочу, но мне нашли замену, и никто не ждет, что я в этом году еще буду выступать.

Я еще немного наблюдаю за тренировкой, как дальний родственник, до которого никому нет дела. Когда все уходят в помещение на перерыв, я беру бутылку с водой и натягиваю худи. Мне всегда казалось, что в моей жизни все устроено и предопределено. Выходит, я ошибалась.

Глава тридцать третья

Виктор

НЕ МОГУ ПРОСТИТЬ себе, что не был у Трея на похоронах. Просто не смог заставить себя находиться среди толпы людей, пришедших проститься с нашим городским героем. Он мог получить наивысший средний бал в нашей параллели, поступить в Университет Лиги плюща и многого добиться в жизни. Жители Фремонта всегда бы помнили о том, что в их городе рождаются великие люди. А теперь Трея нет. Меня же Фремонт запомнит как парнишку-неудачника, который еще и виновен в смерти их городского героя. Вот и все, что останется после меня.

Не хотел я идти на кладбище еще и потому, что вид могилы Трея вернул бы меня к реальности. А когда я лежу на диване у Айзы, можно делать вид, что окружающего мира не существует. Когда я сплю, я убегаю от реальности и могу не обращать внимания на то, что моя жизнь рушится прямо у меня на глазах.

Когда мои глаза открыты, на меня налетают кошмары. Но больше нельзя делать вид, что с Треем все в порядке. Я пытался игнорировать тот факт, что мой лучший друг лежит в земле, а это еще раз подтверждает, что я недочеловек и недостоин дышать таким же воздухом, каким дышал Трей. Как же мне его не хватает!

Приняв душ и переодевшись в чистое, я еду на кладбище. Всю дорогу меня трясет и внутренности как желе. Не хочу признавать то, что друг умер. И то, что в этом виноват я… Я не могу этого сделать. Но надо. В память о Трее. Возможно, у меня не осталось собственного достоинства, но по-прежнему есть уважение к лучшему другу. Пойти к нему на могилу – самое меньшее из того, что я могу сделать.

Найти могилу не составляет труда: вокруг земляного холмика на том месте, где гроб опустили в землю, лежит гора цветов. Когда я замечаю временную деревянную табличку с именем «Трей Аарон Мэттьюс», на глаза наворачиваются слезы. Я подхожу к могиле, и меня накрывает волной эмоций. Черт! В горле ком, и сколько бы я ни сглатывал, он не уходит. Как же тяжело! Реальность – отстой. Ненавижу ее. Я склоняю голову. Что сказать? Просто поговорить с ним?

– Привет, чувак, – бормочу я, утирая слезы.

Трей здесь, я ощущаю его присутствие. Да, зная его, можно предположить, что он договорился с Богом и теперь присматривает за своим телом, чтобы ничего плохого не случилось.

– П-п-рости м-меня. – Я давлюсь словами.

Но мне не получить прощения. Не выйдет, потому что Трея больше нет. Мне придется до конца дней жить с этим изнуряющим чувством вины, потому что он никогда не отпустит мне мой грех.

– Я пропал. Трей, что ты хочешь, чтобы я сделал? Мы должны были остаться друзьями навечно.

Почему вечность оказалась такой короткой?

– Вот, это тебе, – говорю я, протягивая красивую желтую розу. – Сорвал у Айзы с куста за мастерской. Уверен, Айза не заметит. Слишком занята – отбивается от ухаживаний Берни.

Я стою, не сводя глаз с холмика земли и представляя себе гроб, в котором покоится тело лучшего друга.

– Знаешь, мне нужна твоя помощь, – говорю я. – Я недостоин жизни. Я хочу поменяться с тобой местами. Реально.

Если убить себя, страдания закончатся. Я подвел Трея, подвел команду. После смерти Трея они все время проигрывают. А я трус, потому что должен набраться мужества и выслушать их слова о том, что я кусок дерьма, который лишил их шанса попасть на чемпионат штата.

Все из-за меня. И меня это терзает. Футбол и друзья по команде – это все, что у меня было.

Когда отец сказал, что я ничего не стою, друзья были рядом, чтобы сказать, как они меня ценят. Когда Кэссиди постила обо мне всякую дрянь, друзья смеялись над этим, они не велись на ее обвинения в мой адрес.

Теперь друзей по команде у меня больше нет. Нет и лучшего друга. Моих сестер больше некому защищать. Я потерял все, что для меня важно. И в довершение всего девушка, которая мне дороже жизни, девушка, которую я никогда не смогу назвать своей, терпеть меня не может.

На земляной холмик падает лучик солнца. Он необычной формы, напоминает молнию. Это мне единственный знак от Трея. Что это означает? Не знаю. Если бы мы поменялись местами, Трей бы все понял. Он всегда знал ответы. Я же никогда ничего не знаю.

Глава тридцать четвертая

Моника

– ТЫ В ШКОЛЕ разговаривала с психологом? – спрашивает меня мама, когда я утром спускаюсь вниз.

– Да нет. А что?

Она пожимает плечами:

– Просто мы с папой заметили в тебе перемену. Ты как будто стала поэнергичней, а когда ты вчера вернулась с чирлидерской тренировки, мы даже заметили у тебя на лице улыбку. А ты уже давно не улыбалась.

Ах да, я и забыла сообщить им последнюю новость. Ну вот, сейчас…

– Я бросила чирлидинг, – говорю я.

– Что?

– Да. И пожалуйста, не пугайтесь, я действительно этого хочу. Мое тело больше на такое не способно. Это не мое, потому что… ну, сама понимаешь…

Мама хмурится и похоже, сейчас расплачется.

– Я очень сожалею, малыш.

– Перестань, пожалуйста. Со мной все в порядке. Все будет в порядке. Обещаю.

Мама гладит меня по голове:

– Мы с папой за тебя переживаем. Знаем, что смерть Трея стала для тебя сильным ударом. Не буду врать тебе, мы не думали, что вы обязательно поженитесь, но мы знаем, насколько глубоким было твое чувство к нему.

Я киваю. Да, я переживала за Трея, но, видимо, недостаточно.

– Хочешь, я отвезу тебя в школу, а потом заберу? – спрашивает мама.

– Нет. Вообще-то у меня после уроков теперь работа. – Увидев шок у нее на лице и поняв, что сейчас посыплются вопросы, я решаю соврать. – Это волонтерство. В реабилитационном центре. Мне для поступления нужно набрать волонтерские часы, а теперь, когда я больше не занимаюсь чирлидингом, на это появилось время.

– Ну ладно. – Мама берет сумочку и ключи. – Если тебе что-нибудь понадобится, звони. А так – напиши, как придешь домой. – Она вопросительно поднимает бровь. – Договорились?

– Хорошо.

– А если у тебя начнутся боли или надо будет стоять на ногах дольше часа, скажи, что тебе из-за твоей болезни требуются особые условия.

– Поняла. Все будет хорошо, мам, – говорю я, подталкивая маму к выходу. – Не переживай за меня.

– Я за тебя всегда переживаю, малыш, – отвечает она.

В этом-то все и дело.

Как надоело, что многие ко мне относятся так, будто отношения с Треем и моя болезнь определили мой характер, мою индивидуальность. Да, довольно долго Трей играл большую роль в моей жизни… ну, пока не начал изменять и употреблять наркотики, без которых уже не мог прожить и дня. В последние несколько месяцев я чувствовала себя рядом с ним такой одинокой, будто мы даже друзьями не были. Сначала мне не хотелось верить в то, что наши отношения изменились На самом деле это Трей изменился, а меня оставил в прошлом.

Мне нужно забыть о вине, которая мучает меня после смерти Трея. В мастерской я забываю о вине. Забываю о грусти. И мне даже кажется, что у меня появляется цель в жизни. Айза не считает меня хрупкой. Ей неважно, что я из Фремонта и что у меня проблемы со здоровьем. Мне это нравится. Тот факт, что наверху обитает Вик, лишь распаляет у меня внутри огонек, которого мне не хватало. Я уже давно не чувствовала его.

Придя в школу, я сразу направляюсь в кабинет тренера по чирлидингу и официально сообщаю ей, что ухожу из команды. Похоже, тренера это не удивляет и не расстраивает. С улыбкой она советует мне сосредоточиться на самой себе, чтобы раны затянулись быстрее.

– Я бросила чирлидинг, – говорю я Эштин, когда мы идем на первый урок.

Ее глаза округляются.

– Правда, что ли?

– Ага, – киваю я.

Моя лучшая подруга замедляет шаг.

– С тобой что-то происходит. Я это чувствую, – говорит она.

Я опускаю глаза на учебники, которые держу в руках.

– Ничего такого. Просто я пропустила слишком много тренировок, и после смерти Трея все было как-то не так. Мне были нужны перемены.

Она бросает на меня взгляд:

– Я волнуюсь за тебя.

– В этом-то все и дело. – Остановившись, я высказываю ей все, что думаю. – Эш, мне надоело, что все за меня волнуются. Будто у меня над головой собрались тучи и все пытаются дать мне зонт, чтобы я не промокла под дождем. Я задыхаюсь. – Опускаю взгляд. – Но ты вряд ли поймешь.

– Моника, это неважно, пойму я или нет. Я много раз спрашивала тебя, почему ты постоянно массируешь запястья, но ты молчишь. Ты многое скрываешь даже от меня. – Эштин пожимает плечами. – Если хочешь, я оставлю тебя в покое. Просто знай, если я тебе понадоблюсь, я рядом. Всегда.

Заглянув ей в глаза, я понимаю, что обиды у нее нет.

– Я тебя обожаю, – говорю я Эштин.

Она обнимает меня.

– Я тебя тоже. – Перед тем как уйти, она грозит мне пальцем. – Но предупреждаю: я от тебя отстану, но не навсегда. Через пару недель, если ты не придешь в себя, я поставлю палатку у твоего дома. А ты прекрасно знаешь, что я терпеть не могу жить в палатке и ненавижу насекомых. Но мне нужно будет, чтобы моя лучшая подруга наконец вернулась.

– У тебя есть Бри, – говорю я.

В ответ звучит ее искренний смех, который эхом проносится по коридорам школы.

– Если ты считаешь, что Бри в одной лиге с тобой, подумай еще. Не знаю, что бы я без тебя делала, девочка моя. Мы с тобой – лучшие подруги навек. Знаю, звучит тупо, но зато это правда.

Я высиживаю остальные уроки, с нетерпением ожидая последнего звонка, чтобы отправиться в автомастерскую. После уроков выбегаю из школы и еду в Фэрфилд, где у меня работа… и Вик. Вик должен понять, что я вовсе не маленькая беспомощная девочка. Я докажу ему, что он ошибается, даже если для этого придется превзойти саму себя.

Глава тридцать пятая

Виктор

НЕЛЕГКО ПРИСМАТРИВАТЬ за сестрами, когда одной из них во что бы то ни стало надо ускользнуть из поля моего зрения. С Мариссой я встречаюсь в библиотеке Фремонта. Надев худи и стараясь скрыть лицо насколько возможно, я иду в зарезервированную ею отдельную комнату.

– Ты в порядке? – спрашиваю я у Мариссы.

Поправив на переносице очки, она поднимает на меня глаза:

– У меня все дивно.

– Дивно? Ты серьезно? – Я удивленно выгибаю бровь. – Марисса, ты же знаешь, что я ни черта не понял. Говори нормально. – Ее странные словечки напоминают мне о Трее.

– Это слово нормальное, Вик, – свойственным ей царственным тоном поясняет Марисса. – Это значит, что у меня все в порядке. А ты-то как? Ведь Трей был твоим лучшим другом.

Я пожимаю плечами:

– Жив пока. – Самое классное в Мариссе то, что она ничего никогда не выпытывает, не устраивает скандалов и не задает лишних вопросов. – Как Дани?

– Пару дней назад из дома сбежала, – говорит Марисса. – Но вчера вернулась. Papá был вне себя.

– Представляю.

Может, она улизнула к Бонку? Тот не постесняется воспользоваться тем, что поблизости нет старшего брата, который мог бы защитить девушку.

– От мамы по-прежнему ничего?

– Нет. Она не собирается возвращаться, ты же знаешь, – усмехается Марисса.

Я догадывался, что mi’ama из Мексики, скорее всего, не вернется, но никогда этого с сестрами не обсуждал. А зачем? Говори не говори – ее не вернешь. Знать – это одно. Обсуждать – значит облекать это в реальную форму. Я не хочу, чтобы Марисса чувствовала себя брошенной. Пусть я физически и не рядом, но я по-прежнему ее старший брат.

– Я могу тебе чем-нибудь помочь? – спрашиваю я.

Она смотрит на меня, взгляд огромных карих глаз наивен, но пронзителен.

– Не буду говорить, что ты мне не нужен. Нужен. И Дани тоже нужен, хоть она никогда в этом не признается. – Марисса вздыхает. – Но, как и маме, тебе тоже нужно вырваться. Только надеюсь… – Она замолкает.

– Что я вернусь?

Она кивает:

– Да.

– Я буду всегда за тобой присматривать, manita[19].

– Знаю, что будешь. – Поднявшись, она надевает рюкзак. – Только пообещай мне кое-что.

– Что именно?

Она едва заметно улыбается:

– Я знаю, случившееся с Треем стало для тебя тяжелым ударом, но ты должен залечить раны и стать счастливым. Если для этого тебе необходимо уйти из дома, я смогу понять. Маме тоже это было необходимо.

Стать счастливым? Такой цели у меня никогда не было.

– А ты счастлива?

– У меня все дивно, – усмехается она.

После разговора с сестрой у меня в горле ком. Я крепко ее обнимаю:

– Если я понадоблюсь, просто позвони – и я примчусь.

Она тоже крепко обнимает меня в ответ:

– Знаю. Вик, береги себя.

Мы еще пару минут болтаем, и я ухожу из библиотеки. По дороге к Айзе я размышляю о том, что сказала Марисса. Она желает мне счастья. Она знает, я понятия не имею, что это такое. Слово «счастье» я употребляю так же редко, как слово «дивно» или что там она говорила.

Работая в автомастерской, я чувствовал себя нужным. Присутствие Моники, даже если она в другом конце комнаты, успокаивает меня, как ничто другое. Возможно, все это вместе приблизит меня к состоянию счастья настолько, насколько это в моем случае возможно.

Глава тридцать шестая

Моника

Я ВХОЖУ В АВТОМАСТЕРСКУЮ ЭНРИКЕ с твердым намерением сегодня поговорить с Виком. Все это время он скрывался в квартире Айзы наверху, а я тут внизу никак не могла сосредоточиться из-за того, что он так близко. Айза доверяла мне учет и уборку мастерской, но возиться с машинами пока не позволяла.

Сегодня она должна была начать учить меня на механика. Берни, парня, который тоже здесь работает, увольняли уже столько раз, что я вообще не понимаю, почему он все время возвращается. Но сегодня Берни нет.

Айза заглядывает под капот машины вместе с каким-то парнем. Меня охватывает волнение от возможности встретиться с Виком. Высоко подняв голову, я уверенно говорю:

– Я готова к первому дню занятий.

Парень поднимает голову. Это не Вик. Темные волосы падают на лоб, такая же, как у Вика, уверенность в себе.

– Только, если можно, я сначала поговорю с Виком, – говорю я Айзе.

– Я не против, только его нет, – отвечает она.

– Нет?

Вот это да. Айза говорила мне, что он после несчастного случая залег в квартире наверху, как в берлоге, и никуда не выходит.

– А где он?

– Понятия не имею. – Айза указывает на стену. – Если готова к работе, вон там висит комбинезон. Надень, чтобы одежду не испачкать.

– Спасибо. – Я беру комбинезон и надеваю его. От него исходит запах мужского одеколона, смешанный со знакомым запахом тела… запахом Вика. Застегнув молнию, я замечаю спереди вышитое имя – «Виктор».

Странно. Комбинезон будто придает мне сил. Словно, когда я его надела, мне передалась уверенность Вика. Я сейчас вместо него, хоть он во мне и сомневался, и это удваивает мою решимость.

Я подхожу к Айзе и к тому парню, который помогает ей с машиной. Изо всех сил пытаюсь не думать о Вике и о том, где он сейчас, но ничего другого в голову не лезет. Куда же он поехал?

– Я готова, – сообщаю я. – Дайте мне работу.

Айза и тот парень смотрят на меня.

– Что ты знаешь о машинах? – спрашивает он.

– Не много.

Он выгибает одну бровь:

– Как масло поменять, знаешь? И шины?

Настало время открыть им горькую правду.

– Я умею заправлять машину и водить ее. На этом мои знания об автомобилях заканчиваются. Я ничего не умею, но зато смотрела видео о замене масла и о перестановке шин, но запомнила не все.

Парень усмехается:

– Айза, ты наняла механика, который ни черта не знает о машинах.

– Я в курсе. Но она согласилась первое время работать бесплатно, так что сойдет. – Айза похлопывает парня по плечу. – Алекс, ты мог бы многому ее научить. Я верю в тебя. Черт, да я своими знаниями о машинах целиком обязана тебе.

Я киваю.

– Я быстро учусь, – радостно добавляю я. – А еще папа научил меня водить механику.

Парня это, похоже, не впечатляет.

– Ну, я мог бы научить ее менять масло, тормозные колодки и сливать тормозную жидкость.

– Ты просто супер, – говорит Айза. – Забыла вас представить друг другу. Моника, это мой друг Алекс. Мы вместе выросли. Он просто гений, когда дело касается ремонта машин. – Она опускает глаза и переступает с ноги на ногу. – По правде сказать, мастерской давно бы уже не было, если бы не он и его жена.

Алекс мотает головой, как бы не признавая своей заслуги.

– No es gran cosa[20]. Вот Берни – тот тебе действительно помогает, только ты уперлась и не хочешь этого признать.

– Не надо называть вашу помощь пустяками, – настаивает Айза. – Это много для меня значит. А этого на «Б» больше не упоминай. Когда я утром обсуждала с Бриттани Вика и все мои проблемы с мастерской, я не думала, что она пришлет сюда тебя. – Она стряхивает с комбинезона воображаемую пылинку. – Алекс, у тебя в университете дипломный проект. Вам с Брит не надо меня спасать. Тебе нужно заботиться о ребенке и о беременной жене.

Мне жаль Айзу. С виду она резкая и грубая, но сейчас в ней промелькнули уязвимость и грусть. Я бы обняла ее, как мы с Эштин обнимаемся, когда нам грустно, но боюсь, что в ответ Айза меня поколотит. Хоть я ее и побаиваюсь, мне с ней общаться нравится: она не относится ко мне как к какой-нибудь хрупкой диве.

– Да все нормально, – отвечает Алекс. – Мы с Брит хотим помочь, так что иди работай, а я научу кое-чему Монику, чтобы она тут не стояла сложа руки.

Айза, сказав, что ей нужно по делам, оставляет меня с Алексом. Я впадаю в панику: совершенно очевидно, что я вообще не умею ремонтировать машины. Но мне будет помогать Алекс, это уже хорошо. К тому же его, кажется, это не смущает и не расстраивает.

Я снова вглядываюсь в имя на груди – «Виктор». Он делал все, для того чтобы отговорить Айзу брать меня на работу. И Трей не верил в то, что я могу заниматься грязной работой. Ну и пусть, мне все равно. Их сомнения не помешают мне доказать окружающим (да и себе самой), что я со всем справлюсь.

– Пойдем, – говорит Алекс, подводя меня к огромному ящику с инструментами, стоящему посреди мастерской. – Научу тебя самому основному, чтобы ты могла заменить масло.

Мы оказываемся под одной из машин, и я держу ладонь над головой, как будто это поможет, если машина вдруг упадет.

– А что, если машина сорвется и придавит нас? – спрашиваю я.

– Не сорвется, – говорит Алекс. – Подъемник крепкий.

Я поднимаю глаза на подъемное устройство. Не уверена, что оно надежное, однако Алекс ведет себя так, будто ничего страшного не случится, если сверху на него рухнет глыба металла почти в полторы тонны весом.

– Вот, смотри, – говорит он, светя фонариком на днище машины. – Сначала находим сливную пробку. Вон она, видишь?

Рукой поддерживая спину, я пытаюсь выгнуться, не напрягая позвоночник.

– Не вижу.

Алекс едва слышно ворчит.

– Дай руку. – Он прикладывает мои пальцы к пробке и спрашивает: – Чувствуешь?

– Ну да, чувствую.

– Ладно, Фуэнтес. Дальше я сам, – от двери мастерской до нас доносится знакомый голос. Это Вик, взгляд у него хмурый. – Если уж кто-то и будет дальше учить Монику, то это я.

Глава тридцать седьмая

Виктор

КОГДА Я ВХОЖУ В МАСТЕРСКУЮ, этот парень по имени Алекс Фуэнтес, с которым Айза училась в старшей школе, стоит под «Бьюиком» с Моникой и учит ее менять масло. Все бы ничего, будь Фуэнтес уродом или ботаником вроде Берни, но он вовсе не такой. Совсем наоборот.

Этот pendejo похож на актера или на фотомодель, он в черной майке, которая только подчеркивает его рельефную мускулатуру. Когда он, объясняя, как менять масло в машине, берет Монику за руку, у меня сжимаются кулаки. Я не видел Алекса целую вечность. Энрике был его двоюродным братом. Вроде бы Фуэнтес в Северо-Западном университете изучает медицину или что-то типа этого. Раньше он появлялся здесь чаще, но это было еще до того, как я начал работать у Айзы.

– Да ладно? – говорит Алекс. – А Айза говорила, что ты сидишь наверху на заднице и ничего не делаешь. Ты слился, вот я и помогаю Айзе вместо тебя, – бурчит Алекс и, оставив Монику под машиной, уходит за маслоуловителем.

– Иди ты к черту, чувак, – говорю я.

Он ведь понятия не имеет, через что мне пришлось пройти. Не ему меня судить. Вообще никому не позволю меня судить.

Остановившись как вкопанный, Алекс поворачивается ко мне:

– Что ты сказал?

– Иди. К черту.

– Вик, прекрати вести себя, как придурок, – вступает Моника. – Он прав.

– Да все нормально, Моника. – Алекса, похоже, развлекло, что кто-то осмелился бросить такому, как он, вызов. – Слушай, amigo, – говорит Алекс, приблизившись. – Или помогай, или убирайся. Что выбираешь?

Мы уставились друг на друга, Алекс протягивает мне маслоуловитель.

– Виктор, – предупреждающим тоном говорит Моника.

Я не свожу глаз с Фуэнтеса, но голос Моники звенит в ушах. Чутье подсказывает мне, что лучше ударить первым, потому что такой чувак, как Фуэнтес, не уступит. В моих венах закипает кровь. Наплевать, что он опасен. Я не боюсь. Можем сразиться прямо здесь.

Трей больше не может защитить Монику от всех и вся, так что теперь я беру это на себя. Но я не смогу ее защищать, если она будет на меня злиться, так что я отступаю. Я сосредотачиваю взгляд на маслоуловителе, который все еще у Алекса в руке. Выхватив его, я закатываю глаза в ответ на удовлетворенный кивок Алекса.

– Ты напоминаешь мне меня в юности, – говорит Фуэнтес. – Напор и энергия. Но подожди, появится девушка, которая заставит тебя стать на колени. Такие, как ты, тоже не застрахованы от этого, güey[21].

– Это еще посмотрим, – бормочу я, радуясь тому, что необходимость заботиться о жене и ребенке не дает Алексу ошиваться здесь день и ночь. – Я не такой, как ты.

– Такой же. Ты просто этого еще не знаешь.

Я встаю под машину рядом с Моникой. На ней мой комбинезон. Он ей велик, но, черт возьми, все равно ее можно сразу на разворот любого журнала.

– Я не хочу, чтобы меня учил ты, – говорит она, а потом указывает на Алекса. – Лучше пусть это будет он.

Больше всего на свете мне сейчас хочется стереть самодовольную ухмылку с лица Фуэнтеса.

– Почему? – раздраженно спрашиваю я.

– Потому что он милый.

– Это я милый, – возражаю я.

– Нет. – Она упирает руки в боки. – Ты совсем про меня забыл. Хочешь знать, что я думаю?

– Не-а.

– Ну я все равно скажу. – Она подходит ближе и тыкает пальцем мне в грудь. – Я думаю, что ты забрался в темное местечко, чтобы от всех отгородиться и забыть о жизни и о мире вокруг. Но знаешь что, Вик? Мне тоже больно. Я страдаю из-за смерти Трея не меньше, чем ты, так что если ты готов вернуться в реальность и общаться со мной, то хорошо, оставайся. Но если хочешь и дальше жить в темноте и изоляции, тогда проваливай отсюда.

Алекс смеется:

– Andas bien[22], Вик? У нее есть ol’ huevos[23]. Смотри в оба.

– Не лезь не в свое дело, Фуэнтес. У меня все под контролем.

Он смеется:

– Конечно, чувак. Я займусь вон той машиной. Если будут проблемы с твоей chica[24], зови.

Я не говорю ему, что это chica моего лучшего друга, не моя. Когда он отходит на достаточное расстояние, я поворачиваюсь к Монике. Волосы лезут ей в лицо, пальцы вымазаны в масле после масляного фильтра. Она похожа на принцессу, которая упала в грязь.

– На, – говорю я, протягивая ей полотенце. – У тебя грязные руки.

Моника неохотно берет его.

– Выслушаешь меня, пока я показываю тебе, что делать? – спрашиваю я.

Она вздергивает подбородок:

– Возможно.

– Моника, ты стала вести себя агрессивно.

– А может, я узнала что-то, что меня выбесило?

– Например?

Она не отвечает. Мне хочется все ей выложить, рассказать, как ужасно мне от того, что я сделал с Треем. Но я не могу. Я показываю ей, как менять масло. Словно робот, она делает то, что я говорю. Мы вместе меняем масло в трех машинах, после чего я наблюдаю за ней, пока она делает все самостоятельно. Работая, она для опоры держится за спину.

Я предлагаю сделать перерыв, Моника отказывается. Мы не говорим о том, что, скорее всего, не выходит из головы у нас обоих – о том, что произошло на поле, когда погиб Трей. Я-то уж точно не хочу говорить о случившемся. Я бы согласился лишиться обеих ног, если бы этим можно было вернуть Трея. Да, черт побери, я бы жизнь отдал в обмен на его жизнь.

Я стараюсь не слишком приближаться к Монике, потому что, честно говоря, меня до сих пор тянет к ней. И это просто ужасно. Моя задача – учить ее всему, что должен знать автомеханик, и защищать ее – это все.

– Я пошел, – через некоторое время сообщает Алекс. Он показывает на мобильник. – Жена забросала сообщениями, спрашивает, когда вернусь. Передай Айзе, что мне пришлось уйти, но с «Фордом» я закончил, а в «Монте-Карло» пришлось заменить ремень на новый.

Моника с широкой дружелюбной улыбкой на лице сердечком машет Алексу рукой.

– Приятно было с тобой познакомиться, Алекс.

Он кивает ей:

– И мне тоже. Увидимся, Вик.

Он уходит, мы остаемся в мастерской одни. Моника и я. В мастерской. Одни. Прочистив горло, я подхожу к ящику с инструментами. Она идет за мной. Я чувствую ее присутствие, потому что точно настроен на нее.

– Можно я кое-что скажу? Только не злись, – просит она.

– Валяй.

– Обещаешь, что не будешь сердиться?

– Хорошо. Что там, давай.

– Вик, вернись в школу, – говорит Моника. – Если не ради себя и не ради Трея, то хотя бы ради футбольной команды. Мы должны дойти в этом году до чемпионата штата. А последние две игры мы проиграли. Если бы там был ты, то… – Она замолкает.

– То что? – бросив полотенце на пол, спрашиваю я. – Если бы там был я, то мы бы выиграли? Это Трей бегал быстрее всех. Это Трей зарабатывал тачдауны. А я, черт побери, просто атакую людей, вот и все. Я тупой робот. Меня может заменить любой.

– Это неправда. Я наблюдала за тобой. Ты можешь просчитать квотербека, Вик. Будто шестым чувством улавливаешь, что предпримет команда противника. – Она подбирает брошенное мной полотенце. – И вопреки тому, что думаешь ты сам, ты не просто нападающий. На тебя все равняются, потому что ты играешь с уверенностью, ты будто точно знаешь, что выиграешь матч. Игроки без тебя потеряны… Они проигрывают.

– Ты разве не знаешь, что я просто тупой, бесполезный качок?

Отвернувшись, я собираюсь уйти. Мне нужно убраться отсюда, пойти наверх и остаться одному. Я сказал себе, что хочу ей помочь, сделать из нее механика, как она хотела. Защитить ее. Но я самому себе врал. Я предложил помощь, потому что хотел быть рядом. Я хочу быть с ней при любой возможности, не из-за Трея или кого-то еще.

Она же здесь по совершенно другой причине. Она здесь, чтобы сделать то, чего, по мнению Трея и всех нас, она не может сделать. Она здесь, чтобы убедить меня вернуться во Фремонт. Но не потому, что хочет быть рядом со мной. Какой я идиот.

– Куда ты? – спрашивает она.

Мне нужно держаться от нее подальше, а иначе слишком велико будет искушение сказать ей о своих чувствах. Обнять ее.

– Воздухом подышать.

– Почему ты опять пытаешься убежать? – Она старается заглянуть мне в глаза. – Ты не бесполезный, Вик. И у тебя есть чувства. Не скрывай их, не держи внутри.

– Не могу. – Если не буду скрывать чувства, то я предам Трея. Поэтому я просто говорю: – Нет у меня никаких чувств.

Теперь она смотрит на меня снизу вверх смелым взглядом. Сейчас будет убеждать, что лучше открыть чувства или, там, вернуться в школу. Будет говорить, что я должен помочь футбольной команде. Будет сердиться, что я не оправдываю ничьих ожиданий, в том числе ее собственных. Но она этого не делает, а просто встает на носочки и дотрагивается до моих волос.

– У тебя есть чувства, – тихо говорит она и, приблизив мое лицо к своему, касается губами моих губ, – и я это тебе докажу.

Dios mio[25]. В мыслях я целовал Монику тысячу раз. Но никогда не представлял, что будет вот так… Ее мягкие влажные губы на моих, ее пальцы у меня в волосах, ее свежее дыхание смешивается с моим… Все мое тело откликается на поцелуй, напрягается. Моника всегда имела надо мной власть, но я знал, что никогда не назову ее своей, потому что я верен Трею.

Вот дьявол! Неужели это происходит? Да, происходит. И я не желаю этого прекращать. Все мои волнения и мысли испаряются. Для меня теперь существует только здесь и сейчас. Уже давно я не чувствовал такого внутреннего покоя, это шок для меня. Со стоном она приоткрывает рот, и ее язык касается моего. Когда наши языки сплетаются и начинают скользить в медленном чувственном танце, по мне будто пробегает обжигающий электрический разряд. У нее чертовски приятный вкус – я мог бы не останавливаться часами. Или даже целую вечность. Наверное, это вкус рая.

Я протягиваю руки и беру ее голову в ладони, большим пальцем ласкаю ее шею, а мы все целуемся, как будто всю жизнь не целовались и изголодались по этому. Влажно, скользко и чертовски возбуждающе. Просто воплощение моих фантазий. Одних поцелуев достаточно для того, чтобы мое тело вышло из-под контроля.

– Ах, Вик, – стонет Моника, не отрывая своих губ от моих. – Я заблудилась. Ты мне нужен.

Черт! Я ей нужен? Вдруг реальность будто отвешивает мне пощечину. Это Моника, девушка, недоступная для меня по многим причинам. Я в ответе за смерть лучшего друга, а теперь целуюсь с его девушкой. Я нарушил все правила, все кодексы, все границы, когда-либо установленные или обозначенные. Моника для меня важнее воздуха, но это не имеет значения.

Нечеловеческим усилием я отстраняюсь от нее, нарушая связь.

– Что мы делаем? – спрашиваю я хриплым от желания голосом. – Это никуда не годится. Моника, ты девушка Трея. Я убил его, и теперь целуюсь с его девушкой. – Я вытираю губы тыльной стороной ладони. – Это ошибка. Ничего не было.

Она поднимает на меня свои светло-зеленые глаза и отходит на шаг. Взгляд из страстного делается смущенным.

– Хорошо, – кивая, соглашается она. – Ничего не было.

Глава тридцать восьмая

Моника

ХОЧУ СКАЗАТЬ ВИКУ правду: он не виновен в смерти Трея. Хочу сказать ему, что мы с Треем расстались. Хочу сказать ему, что Трей уже давно принимал наркотики и изменял мне. Тело Трея не выдержало, потому что он был на наркотиках. Я знаю, что на самом деле случилось с Треем, и это висит на мне тяжким грузом.

«Ты девушка Трея», – сказал Вик. Но я уже не была его девушкой. Не хочу портить репутацию Трея, но держать правду в себе больше нет сил. Вик – единственный, с кем мне хочется близко общаться. Если бы он знал правду… Но он не знает. А сказать ему я не могу. Поэтому взяла и поцеловала его, сказав, что он мне нужен. Какая же я идиотка!

Не буду притворяться: я буквально раздавлена тем, что Вик хочет забыть этот поцелуй. Я вздрогнула, когда он вытер рот тыльной стороной ладони, как будто боялся заразиться какой-нибудь болезнью. Если честно, он мне правда нужен.

Когда он, повернувшись ко мне спиной, выходит из мастерской, мне хочется позвать его назад. Но я просто молча стою на месте. Я провожу пальцами по губам – они еще не остыли от поцелуя. Мое тело ожило, такого ощущения у меня не было уже несколько месяцев, даже боль прошла. Видимо, уровень адреналина поднялся до высочайшей отметки, и я даже не замечаю постоянной тупой боли в спине и запястьях.

Я слышу, как от мастерской отъезжает мотоцикл. Вик снова сбегает.

– Трус, – бормочу я.

Не успеваю я двинуться с места, как входит Айза.

– Привет, – говорит она. – Это Вик только что уехал?

– Ну да, – киваю я.

– И куда это он?

Я не могу сейчас смотреть ей в глаза: она поймет, что что-то произошло. Кроме того, я в таком состоянии, что в любую минуту могут брызнуть слезы.

– Он вроде сказал, что в кино.

– Серьезно? – Айза выгибает бровь.

– Что-то в этом роде, – пожимаю плечами я.

– Ага. – Айза чуть улыбается. – Знаешь что? Я сделаю вид, что поверила. Договорились?

– Вообще-то это было бы здо́рово.

Айза показывает на комбинезон:

– Что-то твоя смена затянулась. Давай закончим на сегодня и ты придешь завтра?

Я оглядываюсь на череду автомобилей, ожидающих сервисного обслуживания. Местные пытаются помочь Айзе удержать мастерскую на плаву, хоть Айза сама признается, что она не эксперт во всем этом.

– Почему вы пытаетесь сохранить мастерскую? – спрашиваю я. – Ведь это не самая легкая и совсем не гламурная работа.

– Из уважения к парню, который мне ее оставил. – Она смотрит на свои руки, перепачканные маслом. – Он хотел, чтобы я была счастлива. В мастерской я чувствую себя нужной, с ней у меня есть цель в жизни. Не знаю… Если бы не эта работа, я бы по-прежнему была в Latino Blood.

– Так, значит, мастерская помогает вам держаться подальше от неприятностей?

Она указывает на рваные, покрытые пятнами масла джинсы:

– Благодаря мастерской я грязная, ну и избегаю неприятностей. Таким, как ты, Моника, не нужно избегать неприятностей. Ума не приложу, зачем ты ходишь сюда. Разве что только из-за Вика.

– Я не хочу об этом говорить.

Она не сдается:

– Конечно, не хочешь. Осмелюсь предположить – только предположить, – что ты готова нарваться на неприятности из-за моего кузена.

Глава тридцать девятая

Виктор

Я ПОЦЕЛОВАЛ МОНИКУ ФОКС. Нет, не так. Она поцеловала меня. Поначалу я просто стоял в шоке, не зная, что делать, как какой-нибудь неопытный тормоз. Ее волосы пахли цветами, губы были на вкус как мед, а стоны сводили меня с ума. Было лучше, чем в моих фантазиях, намного лучше.

Какого черта я оказался в таком положении? Монике следовало бы быть дома, а не в автомастерской Энрике. Тогда мне не пришлось бы остаться с ней наедине, и тогда бы не случилось того, что я теперь должен стереть из памяти. Ага, как же! Разве это возможно?

Сейчас я как влюбленный девятиклассник. Сердце бешено колотится, уровень адреналина все выше, и, черт побери, между ног все набухает, лишь вспомню ее пальцы, тянущиеся к моим волосам. Papá прав. Я ничтожество. Что бы я там ни наговорил Монике, но то, что я кинул команду, вдруг начинает давить на меня. Мне будто дали под дых, когда я узнал, что после того, как Трея не стало, они проиграли все матчи. Кроме того, я не только виноват в смерти лучшего друга, но еще и поцеловал его девушку. Вот уж pendejo так pendejo. Всю мою жизнь одна проблема сменяет другую.

До самой темноты я катаюсь по округе. Скользящие тени вместе с криками, которые то и дело эхом отдаются в ночи, напоминают мне, что этот городок не самое безопасное место. Не думаю, что mi papa вообще когда-нибудь был в этой части Фэрфилда. Он воротит нос при виде бедных, будто они порочат общество. Ирония в том, что ребенком он жил в гетто.

Я вхожу в сомнительного вида бар на окраине города. Местечко не для слабонервных: тут и там сидят члены банды, руки у них так и чешутся с кем-нибудь подраться.

– Чего желаете? – спрашивает бармен.

– Да чего угодно. Что вы там наливаете?

Мне нужно забыть о Монике, о команде, о Трее и обо всем случившемся. Мне нужно забыть о своем собственном существовании и напиться вдрызг – неплохой план. Не попросив документов и даже не спросив, сколько мне лет, бармен протягивает мне кружку с дешевым, ужасным на вкус пивом. К тому моменту, когда я приканчиваю еще четыре, эта дрянь уже кажется мне чертовски вкусной.

– Эй, – обращается ко мне какой-то парень. Он заглядывает мне через плечо, чтобы рассмотреть мое лицо. На нем джинсы и майка-алкоголичка в пятнах пива. – А ты не тот мальчишка, что пару недель назад во время тренировки убил фремонтского футболиста Трея Мэттьюса?

Я молчу. Возвращаюсь к пиву.

– Чарли, налей-ка этому парнишке еще пивка, – говорит парень. – Он нам одолжение сделал, когда отправил эту футбольную звезду штата под землю.

Мой кулак летит так быстро, что он не успевает ни пригнуться, ни отшатнуться. Он падает на пол, а меня двое вышибал вышвыривают из бара на засыпанную гравием парковку. Все как в тумане. Четко я вижу только лицо того парня, который трепался про смерть Трея.

Сидя на тротуаре, я падаю, и мир вокруг накреняется. Я пьян. Черт! Можно поехать обратно на мотоцикле, но, честно говоря, не думаю, что смогу добраться, не упав или не сблевав по дороге. Решаю идти пешком, но, как назло, Айза живет на другом конце города. Мысль отсидеться в этой пивнушке была так себе.

Двадцать минут спустя я вваливаюсь в автомастерскую Энрике и сразу направляюсь вверх по лестнице. На диване, где я сплю последние пару недель, сидит Айза. Мой единственный вариант – не реагировать на нее, потому что, как только я открываю рот, чтобы что-то сказать, мозг не знает, какие выбрать слова.

– Где ты был? – спрашивает Айза.

– Нигде, – отвечаю я, пока, пошатываясь, иду к дивану.

– Ты пьяный?

– Надеюсь, что да. – Язык у меня заплетается.

Она несколько раз цокает языком:

– Что бы подумали Дани и Марисса, если бы увидели тебя сейчас?

– Мне до лампочки.

– Ладно, давай по-другому. Что, если бы Дани или Марисса пришли домой пьяными, как ты сейчас?

Хоть я и пьян до чертиков, ответ мне ясен.

– Я бы надрал задницы им самим и тому, кто их напоил.

– Вот именно. – Она встает и приближается ко мне вплотную. – В следующий раз, когда надерешься, только попробуй потом появиться у меня, я тебе надеру задницу.

– Айза, думаешь, у тебя получится? Ну давай, действуй.

Я ложусь, потому что голова кружится и меня тошнит.

– Спиртное, братишка, не решит твоих проблем. И в колледж поступить не поможет.

Я боролся с собой сколько мог, но правда заключается в том, что в колледж я не пойду. Черт возьми, у меня все равно нет шансов. В крайнем случае можно было в какой-нибудь колледж поступить с помощью футбола, но я бы, скорее всего, вылетел в первом же семестре.

Монике нужен не такой, как я. Трей мог бы дать ей будущее и стабильность, чего я никогда ей дать не смогу. Нужно доказать ей, что я полная противоположность Трею. Тот, кто не заслуживает ни ее поцелуев, ни ее внимания. Сейчас я вообще ничего не заслуживаю.

Вот она, моя жизнь: здесь, на южной окраине Фэрфилда, с работой в захудалой автомастерской. Не хочу считаться с действительностью. Убеждаю себя, что все равно смогу присматривать за Дани и Мариссой, даже если не живу дома. Головокружение проходит, и меня накрывает волна безмятежности, дающая мне силы сказать Айзе правду.

– Я убил своего лучшего друга, – говорю я, – а потом целовался с его девушкой.

Кузина вскидывает бровь:

– Убил? Вик, я читала новости. Это был несчастный случай.

– Точно? – спрашиваю я, вдавливаясь в коричневый бугристый диван. – Айза, я хотел быть им. Хотел жить его жизнью. Хотел иметь его блестящий ум, черт возьми. Проклятье, я хотел его девушку.

Айза накрывает меня одеялом:

– Вик, это был несчастный случай. Ничего больше. Я уверена в этом, потому что я тебя знаю. Мы с тобой кровная родня.

Я мотаю головой:

– Пусть мы кровная родня, но это ни черта не значит. Вот я кровная родня со своим отцом, а он меня терпеть не может. Моника, наверное, после сегодняшнего тоже не захочет меня видеть.

– Вик, мне кажется, ты нравишься Монике.

– Да, тебе кажется, – говорю я. – Просто кажется.

Айза смеется:

– Вик, ведь это не я напилась, чтобы забыться, а ты.

– В яблочко.

– Однажды ты проснешься и поймешь, что напрасно тратишь жизнь на страх.

Черт побери!

– Я ничего не боюсь.

– Угу, – говорит Айза. – Продолжай твердить это самому себе, и когда-нибудь ты, возможно, в это поверишь.

Глава сороковая

Моника

ДО КОНЦА НЕДЕЛИ я не появлялась в автомастерской Энрике. Сердце замирало при мысли о том, что Вик может мне позвонить, но он не позвонил. Разочарование и обида, поселившись в груди, теперь сидят там, как злокачественная опухоль.

Я сделала глупость, поцеловав его, но в ту секунду мне так хотелось ощутить его силу и вобрать в себя его тепло. Ладно, еще я хотела сблизиться с ним эмоционально и физически. На мгновение мне захотелось забыть прошлое и думать только о будущем. Какая же я дура!

В пятницу вечером я на матч не иду. Остаюсь дома, в постели. Вик не выходит из головы, особенно то, как он посмотрел на меня после поцелуя. У него на лице был ужас, как будто мой поцелуй изменил все и Вику теперь надо скрыться. Раньше мы дружили, у нас были прекрасные отношения. Он был всегда предельно честен со мной, даже если это задевало мои чувства. Сейчас мне очень не хватает этой честности. Не хватает прежнего Вика.

– Ты в порядке? – спрашивает меня мама.

Я пожимаю плечами.

– Это из-за Трея? Или артрит опять обострился? Можно попросить увеличить дозу лекарств, если…

Я медленно сажусь:

– Мам, мне не нужно больше лекарств. Правда. И дело не в Трее.

Естественно, я не могу сказать ей, что дело кое в ком другом.

У нее озабоченный вид, я и начинаю жалеть о том, что мне сегодня так плохо. Если честно, боль не такая уж сильная, вполне терпимо. Плохое настроение и эта подавленность – из-за того, что я испытываю чувства к человеку, которому не нужна.

– Хочешь пойти в кино с папой и со мной? – спрашивает мама, чуть улыбаясь в надежде на «да».

– Нет, – говорю я. – Вам нужно побыть вдвоем. У меня все будет прекрасно.

– Может, подруге позвонишь?

– Мам, все же на футболе.

– Ах да. Я забыла. – Мама всегда переживала из-за моих тренировок, она думала, что я слишком многого хочу от своего тела, и потому испытала облегчение, узнав, что я ушла из команды. Но теперь все друзья во время матчей заняты, а мне остается или быть зрителем, или сидеть одной дома.

– Со мной все будет в порядке. Обещаю. Идите с папой в кино. Отлично вам провести время!

– Ладно, – говорит мама. – Но если тебе станет одиноко, напиши мне. Я не буду выключать телефон.

– Хорошо.

Родители уходят, а я опять ложусь, чтобы просто глядеть в потолок.

Глава сорок первая

Виктор

В СУББОТУ, ГЛЯДЯ НА СЕБЯ в зеркало, я думаю о команде. Вчера они опять проиграли. Я следил за матчем, слушая местное радио, и каждый раз морщился, когда Фремонт упускал мяч и когда ресиверам не удавалось его поймать. Моника думает, что я о делах команды ничего не знаю, а на самом деле я проверяю турнирную таблицу каждую неделю. Они проигрывают из-за меня.

Жаль, что не могу поговорить с ребятами, сказать, чтобы играли с умом и при этом в каждом игровом моменте не надумывали лишнего. Сказать, чтобы выиграли в память о Трее, что играть надо не только с головой, но и с сердцем, тогда можно с легкостью разгромить соперников. Но я ничего не могу им сказать. Наверное, нет сейчас во всем Фремонте человека, которого ненавидят сильнее меня. Да и Моника тоже, скорее всего, меня ненавидит. Прикрыв глаза, я вспоминаю все то время, что мы провели вместе. От одной мысли о ней мне становится спокойно на душе.

И хотя я только что убедил себя в том, что она больше никогда не взглянет на меня так, как смотрела сразу после поцелуя, я вдруг вспоминаю ее слова: она сказала, что я ей нужен. Но она никогда не узнает о том, что тоже нужна мне.

Глава сорок вторая

Моника

– ВСТАВАЙ.

Вечер субботы я решила провести в постели, играя в игры на мобильнике. Но тут ко мне в дом ввалились Эштин и Бри. Бри стоит надо мной со стаканом воды.

– Моника, я сказала, вставай. Сейчас же.

Я натягиваю одеяло на голову:

– Зачем?

Эш сдергивает одеяло:

– Мы решили, что ты сегодня идешь с нами в клуб «Мистик». Вот зачем.

Я отрицательно качаю головой:

– Нет, не пойду я в клуб. По крайней мере, сегодня.

А может, и никогда. Не хочется ни танцевать, ни музыку слушать. Раньше мы постоянно туда ходили. В клуб «Мистик» пускают несовершеннолетних, но спиртное продают только тем, у кого на руке браслет «УЖЕ 21». Но это не важно. Когда Эш, Бри и я вместе, нам не нужен алкоголь для того, чтобы взорвать заведение и прекрасно провести время.

– Пойдешь-пойдешь, – говорит Бри, и ее огромные серебряные кольца в ушах качаются при каждом движении головы. – Я знаю там вышибалу. Он пустит нас, как только приедем, и не придется в очереди стоять. Моника, тебе это необходимо.

Я оглядываюсь на Эштин – она у нас всегда была голосом разума. Она-то точно понимает, что мне сегодня не стоит никуда идти.

– Эш, не заставляй меня это делать.

Лучшая подруга, та, что всегда на моей стороне, хватает одеяло и срывает его с постели. А я и забыла, что Эш у нас сильная, ведь она футболистка в мужской команде, которую тренирует самый строгий на всем Среднем Западе тренер.

– Прости, Моника, – говорит Эштин. – На этот раз Бри права. Ты отсиживаешься одна в своей комнате, а тебе бы надо выползти и поразвлечься. На этот раз никаких «но».

– Не хочу я развлекаться, – говорю я, сплетая руки в попытке унять постоянную ноющую боль в суставах. – Хочу всю жизнь лежать здесь и ничего не делать.

– Ну, это только для лузеров, а я слишком крутая для того, чтобы с лузером дружить, – поставив наконец стакан с водой и заглянув в шкаф, говорит Бри. – Давай поднимай задницу и иди прими душ, чтобы от тебя не несло, как от протухших суши. Выходим через час, независимо от того, снимешь ты эти уродские треники или нет.

– Мне в них удобно, – говорю я, защищая свой выбор одежды.

– При выборе стиля мы не отдаем предпочтение удобству. Наша цель – выглядеть знойно, сексуально. – Бри протягивает мне короткое красное платье, с которого еще не срезаны этикетки. – Послушай, мы пришли, чтобы спасти тебя. Выбор за тобой: остаться пугалом или пойти с нами. Ну так как?

Иногда для того, чтобы почувствовать себя живым, нужно выйти из зоны комфорта. Так сказал Вик, когда прошлой зимой искупался в озере Мичиган. Я назвала Вика сумасшедшим. Тогда он схватил меня и прыгнул в ледяную воду вместе со мной – я была прямо в одежде. Трей был в шоке. А потом Вик затянул в воду и его.

Вик постоянно говорил мне, что я веду благоразумную и предсказуемую жизнь. Надевая крошечное красное платье, которое для меня выбрала Бри, я жалею о том, что Вик сейчас меня не видит. Сегодня я не буду благоразумной и предсказуемой. Я пойду в клуб, забуду о Трее и его секретах. Забуду о Вике, его теплых губах и о страсти, которую излучает каждая клеточка его тела.

Приняв душ, я смотрюсь в зеркало. Спина начинает ныть, когда я, наклонившись над раковиной, подвожу глаза. Я принимаю таблетку от боли. Интересно, что сейчас делает Вик? Со мной он не общается с того дня, когда я поцеловала его. В сердце поселяется тоска, и еще грустнее становится оттого, что он просто не выходит у меня из головы. Что со мной? От одной мысли о поцелуе с Виком по телу бегут мурашки. Я не хочу испытывать никаких чувств к Вику, но попытки не обращать внимания на то, что происходит между нами, не способствуют исчезновению этих чувств. Хоть бы поговорил со мной, а не делал вид, что меня нет.

Перед уходом Эш и Бри проверяют, как я выгляжу. Им невдомек, как ноет мое сердце.

– Ты великолепна, – говорит Эш. – А теперь запомни: этот вечер для тебя. Развлекись. Отбрось все комплексы. Забудь все то, что произошло за последний месяц, и наконец сосредоточься на счастье. Пообещай, что сделаешь, как я сказала.

Я широко расплываюсь в притворной улыбке:

– Обещаю.

Сегодняшний вечер – для меня, для того чтобы выйти из зоны комфорта, забыть Вика и все остальное. Я делаю глубокий вдох. У меня получится. Надеюсь, что получится.

Когда мы оказываемся у клуба «Мистик», оттуда уже доносится громкая музыка, а перед дверью стоит длинная очередь из желающих попасть внутрь. Девушки в откровенных платьях сильно накрашены, все они с длинными волосами. Обычно я легко подстраиваюсь под происходящее, но сегодня напряжена, да и обезболивающее начинает действовать, из-за чего соображаю я медленно.

Вот бы здесь со мной оказался Вик. Он всегда так уверен в себе, чем бы ни занимался. Это даже бесит. Хотела бы я быть такой же уверенной в себе. Но я умею притворяться. Бри изучает актерское мастерство. Она говорит, что артист должен стать человеком, которого играет. Или отдайся роли целиком, или не берись.

Сегодня я решила отдаться роли целиком. У меня получится. Буду, как Вик, уверена в себе. Вписаться труда не составит. На тротуаре несколько девушек, они идут к клубу. У всех выпрямленные утюжком волосы и накладные ногти – слишком длинные, чтобы делать что-либо полезное, с ними можно разве что привлекать парней. Все на высоченных шпильках, отчего девушки кажутся намного выше меня.

Когда мы подходим к началу очереди и заговариваем с вышибалой, которого знает Бри, из очереди на нас начинают коситься. Но Бри и дела нет, тем более что нас сразу впускают внутрь. Как только мы пробиваемся сквозь толпу у входа, какой-то загорелый парень в рубашке, которая буквально кричит: «Я курю траву», вручает всем по стаканчику.

– Вот, – говорит парень. – Это в подарок.

Эштин недоверчиво хмурится и, наклонившись ко мне, говорит:

– Не пей. Туда, скорее всего, что-то добавили. – Выхватив у меня стаканчик, она выплескивает то, что в него налито, в стоящий в углу горшок с цветком, а вот Бри уже готова выпить содержимое своего стаканчика.

– Бри! – кричу я, хватая стаканчик из ее руки и выплескивая все из него туда же, в цветочный горшок. – А вдруг туда что-то подмешали? – говорю я, стараясь перекричать громкую музыку.

Бри только плечами пожимает:

– А что, если нет?

– Еще не хватало, чтобы ты это проверяла на себе.

– Ну тогда давайте возьмем что-нибудь, куда ничего не добавили. Вон бар! – кричит Бри, протягивая нам браслеты «УЖЕ 21», которые взяла у друга-вышибалы. Она указывает на другой конец клуба и, взяв меня за руку, ведет к бару, а малоприятный тип смотрит нам вслед.

В небольшое помещение набилось столько народу, что все нормы пожарной безопасности, скорее всего, нарушены. Пахнет потом, пивом и травой – всем сразу. Думаю, не многим удалось бы выбраться отсюда живыми, начнись тут пожар. Одной рукой держась за руку Бри, другой – за руку Эштин, я продираюсь сквозь толпу. Музыка орет так, что в ушах звенит, а пол вибрирует от басов. Вскоре Бри уже заигрывает с барменом, который выставляет нам шоты. И еще. И еще.

– Придется позвонить Дереку, чтобы приехал и развез нас по домам, – говорит Эштин. – У меня уже голова кружится.

– А мне нормально, – говорю я, наслаждаясь разливающимся по мне теплом. Боли я сейчас не чувствую – вообще ничего не болит.

– Потанцуем? – спрашивает меня растрепанный парень-шатен с капельками пива на подбородке.

М-м-м…

– Нет, спасибо.

– Моника, иди потанцуй! – говорит Бри, подталкивая меня к парню.

Как я попала в такую ситуацию? Не то чтобы я раньше не пила. Пила. Просто… это было всего несколько раз и с друзьями. А вот с посторонними в клубе мне еще пить не приходилось.

Парень ведет меня на танцпол, и мы начинаем танцевать. Я стараюсь не думать о его руках у меня на талии и о том, что он только что потрогал меня за попу. Я отодвигаюсь, он тянет меня к себе, буквально вцепившись в мою руку.

– Ну давай же, будь хорошей девочкой, обними меня, – говорит он мне на ухо.

Притворяться, как Бри, я не умею. Взяв его руку – ту, что вцепилась в меня, – я пускаю в ход ногти.

– Вот сучка! – Парень кричит громче музыки.

Он ослабляет хватку, и я, качаясь, бреду сквозь толпу, при этом пару раз спотыкаюсь. Кажется, я пьяная. Но тут я замечаю в углу девушку с ярко-розовыми волосами и сразу же трезвею. Она кладет в рот желтую таблетку и, встретившись со мной взглядом, ныряет в толпу.

– Зара! – кричу я как можно громче, чтобы переорать музыку, и бросаюсь вслед за девушкой в море выпивающих и танцующих людей.

Сначала мне кажется, что я ее потеряла, но потом я замечаю те же розовые волосы. Она забегает в туалет. Не теряя времени, я тоже пробираюсь туда. Розовых волос не видно – должно быть, она в кабинке.

– Эй, Зара, – я стараюсь говорить четко. – Мне нужно с тобой поговорить. Не уйду отсюда, пока не поговорим.

Вдруг дверь одной кабинки открывается. Зара Хьюз – красивая девушка с фоток Трея. «Навсегда вместе».

– Ты знаешь, кто я? – спрашиваю я ее.

– Ну да.

Она нервничает, глаза смотрят на дверь. Хочет смыться, избежав разговора.

– Я знаю, кто ты, – говорит Зара.

Девчонки, ждущие очереди в кабинки, уже прислушиваются к нам. Места поговорить с глазу на глаз здесь все равно нет, так что я продолжаю прямо здесь и сейчас.

– Я… э-э… – пытаюсь подобрать слова, но в голове туман. Я чувствую, что все пялятся на меня.

Смотрю на Зару, на ее розовые волосы, розовые губы и безупречную кожу. Что бы я там себе ни думала, она не похожа ни на потаскушку, ни на коварного манипулятора. Она грустит, как будто потеряла любовь всей своей жизни. Нечего даже расспрашивать. Одного взгляда на ее полные слез глаза достаточно, чтобы понять: она любила Трея. По фотографиям в его комнате я поняла, что он тоже ее любил. Я залезаю в сумочку и достаю их фотографии.

– Возьми, – говорю я. – Она лежали у Трея в комнате.

Она нерешительно берет из моих рук фотографии, с тоской смотрит на каждую из них, и по ее лицу стекает слеза.

– Спасибо, – говорит она, прижимая фотки к груди.

Я уже собираюсь уйти, но вдруг Зара говорит:

– Моника, мне очень жаль.

Я киваю. Долго смотрю на нее.

– Мне тоже.

Вернувшись в основное помещение клуба, я нахожу Эштин и Бри, они на танцполе вместе с группой ребят из Фремонта. Все машут мне, и я направляюсь к ним, но в толпе натыкаюсь на парня в сером худи.

Лица не видно из-за капюшона, но под моим взглядом голова парня медленно поднимается, и я вижу темные горящие глаза. У меня перехватывает дыхание. Я не настолько пьяна, чтобы не понять, что эти черные глаза могут принадлежать только одному человеку. Виктору Салазару.

Глава сорок третья

Виктор

ПОСКОРЕЕ БЫ УБРАТЬСЯ из этого клуба, но уйти без сестры я не могу. Клуб «Мистик». Черт возьми, сколько раз за все годы я ходил сюда с друзьями – здесь подростки тусуются вместе с теми, кому уже стукнуло двадцать один. Ко мне подходит какой-то гринго, его рубашка просто кричит, что он марихуанщик.

– Есть покурить, чувак?

Покурить?

– Нет, я ищу кое-кого, – объясняю я.

– Все мы кого-то ищем, да? – отвечает марихуанщик.

Кто-то касается моего плеча и кричит что-то, но из-за музыки не разобрать. Меня это начинает бесить. Я поворачиваюсь:

– Какого черта тебе на…

Мой язык забыл, как двигаться, я замираю с открытым ртом: передо мной живая богиня. Монике Фокс не слиться с толпой, даже если она этого очень захочет. Моника в чертовски сексуальном красном платье, у нее длинные вьющиеся волосы изумительной красоты и особая аура вокруг, из-за которой на Монику все смотрят. В том числе и я.

Однако у нее стеклянный взгляд и, похоже, она вот-вот споткнется. Протянув руку, я поддерживаю ее, чтобы она не упала, но она отталкивает меня.

– Не прикасайся ко мне! – говорит Моника невнятно.

– Ты пьяная.

– Мне просто хорошо, – медленно объясняет она. – Это не одно и то же.

– Ладно, как скажешь. – За ее спиной в уголке я замечаю сестру. Рука Бонка у нее на талии, как будто Дани его собственность. У меня в жилах закипает кровь.

– Ты куда-то спешишь?

Я не отвечаю.

– Вик, не надо меня игнорировать.

– Я тебя не игнорирую.

Она хватает меня за плечо и притягивает к себе, чтобы я услышал, что она хочет мне сказать.

– Я пока не собираюсь уходить и тебе не позволю уйти. – Ей практически приходится кричать, потому что грохочет музыка. – Вечно скрываться у тебя не выйдет.

Отказавшись от затеи спасти Дани, я беру Монику за руку.

– Куда ты меня ведешь? – выдернув руку, спрашивает она.

– На улицу.

– А может, я не хочу на улицу. – Она вертит головой, высматривая кого-то на танцполе. – Я пришла с Бри и Эштин. С подругами.

– А уходишь со мной.

Снова взяв Монику за руку, я веду ее к выходу. Она идет нетвердым шагом, пару раз цепляясь за собственные ноги.

– Сколько ты выпила? – спрашиваю я.

– Не знаю, – подняв свободную руку, как будто сдаваясь, говорит Моника. – Достаточно, чтобы чувствовать себя очень-очень-очень клево и очень-очень нетрезво.

О боже!

– Даже не знаю, почему мне не все равно, что ты здесь, и почему меня беспокоит то, что ты меня ненавидишь.

– Я не ненавижу тебя, – негромко говорю я, пока мы пробираемся сквозь толпу.

Моника поднимает на меня глаза, во взгляде гнев и презрение.

– Я поцеловала тебя, а тебе до этого и дела нет. Ты даже назвал это ошибкой.

Она откидывается назад и смотрит мне прямо в глаза. Ох, черт, я попал. А тут еще она вдруг теряет равновесие и начинает падать назад. Мне приходится буквально ловить ее. Взглянув на проходящих мимо нас людей, Моника поднимает на меня свои глаза, они будто сияют в темноте.

– Ты сам себе портишь жизнь. Трей надавал бы тебе по шее, если бы увидел, во что ты превратился. – Прищурившись, Моника ждет моей реакции. – Неважно, Вик, ненавидишь ты меня или нет. Я тебя ненавижу.

– Ну, это даже хорошо.

– Почему?

– Потому что ты все еще девушка моего лучшего друга, – просто говорю я. – Вот почему.

– Эй! – Кто-то окликает меня. – Виктор Салазар! Слушай, вон там твоя сестра с Мэттью Бонком. Сосутся возле бара.

Вот черт! Не выпуская Монику из рук, я смотрю ей в глаза. Мне хочется быть с ней рядом, сказать ей, что всегда буду ей предан, несмотря ни на что. Но моя откровенность только все усложнит.

– Мне нужно спасти сестру от Бонка, – говорю я. – Но тебя в таком виде я оставить не могу.

– Я передумала. Иди. Просто уйди. Мне не нужен ни ты, ни твои дурацкие поцелуи. – Моника отмахивается от моих рук. – Ты уходишь как раз тогда, когда ты кому-то нужен, Вик. У тебя прямо талант.

– Ты не понимаешь. Мы с Треем были лучшими друзьями. – Это хуже, чем поражение. – Я не могу… не могу этого сделать.

– Ты ничего не знаешь про нас с Треем! – кричит Моника.

– Я знаю, что он любил тебя, – говорю я.

– Ни хрена ты не знаешь, Вик. Думаешь, что знаешь, но тебя надули, как и меня. Ты думал, что знаешь Трея, но он оказался не таким, каким мы его считали.

Она смотрит туда, где Бри и Эштин. Они стоят и машут ей. Эштин, видимо, узнает меня и спешит в нашу сторону.

– О боже! Вик! – восклицает Эш.

Я не видел ее после несчастного случая, но сейчас не время для разговоров. Потом.

– Поручаю ее тебе, Эш, – говорю я, передавая Монику с рук на руки.

– Погоди, ты что, уходишь?

– Да, но только после того, как завершу дела.

Я ухожу к бару. Ведь у Бонка свидание с моей сестрой, а заодно и с моим кулаком.

Глава сорок четвертая

Моника

– ВЫ КОГДА-НИБУДЬ влюблялись в человека, которого терпеть не можете? – спрашиваю я у Айзы в понедельник, когда мы вместе возимся с машиной.

– Ох, chica, я много раз влюблялась в парней, которых терпеть не могла.

– А кто был ваш первый бойфренд?

Айза откладывает гаечный ключ и вздыхает:

– Его звали Пако. Мы не встречались официально, ничего такого, но мне было семнадцать, и я была в него по уши влюблена. Мечтала, что мы когда-нибудь поженимся и у нас будут дети.

– И что было дальше?

– Его убили. – Она шмыгает носом, снова берет в руки гаечный ключ и возвращается к работе. – Вот тогда я и ушла из банды, но его было не вернуть.

– Я сожалею.

– И я. – Айза искоса смотрит на меня. – Так что там у тебя с моим кузеном?

Я чувствую, как к щекам приливает кровь.

– Ничего.

– Не вешай мне лапшу на уши. Я же вижу, как ты на него смотришь.

– Наверное, мы просто друзья. – Это, конечно, не совсем правда. – Хотя сейчас я его просто ненавижу. И мы уже даже не друзья.

Она кивает, переваривая сказанное.

– Алекс, пойди сюда!

Оторвавшись от работы над машиной, подходит Алекс – он сегодня опять зашел помочь.

– Расскажи Монике, как вы с Брит влюбились друг в дружку с первого взгляда.

– Я ее терпеть не мог, – начинает Алекс. – А она меня. Мы жили в разных концах города, и мне казалось, что мы совершенно разные. – Он смеется. – Откуда я мог знать, что мы родственные души.

– Я знала, – вставляет Айза.

– Да, правда, – смеется он.

– Можешь как парень что-нибудь посоветовать Монике?

– Ну да, – говорит Алекс. – Жена постоянно ставит передо мной новые задачи. Ради нее мне хочется стать лучше.

Я пыталась ставить перед Виком задачи, но он не захотел стать лучше, он просто сдался. Вдруг дверь мастерской открывается и появляется Берни. Он в костюме, в руках огромный букет роз.

– Ты что, с похорон пришел? – шутит Айза.

– Нет, – совершенно серьезно говорит Берни. – Я пришел пригласить тебя на свидание.

Айза делает шаг назад:

– Я же сказала, что на свидания не хожу. – Прищурившись, она бросает взгляд на Алекса. – Только попробуй хоть слово сказать, Алекс.

– Я молчу, Айза, – подняв руки вверх, говорит Алекс.

Берни протягивает Айзе цветы:

– Пойдем куда-нибудь сходим.

– Не могу, – отвечает она.

– Почему нет?

– Потому что… – Айза выбрасывает букет в мусор и поворачивается, чтобы уйти, но вдруг подлетает обратно к мусорному баку и достает цветы. – Черт тебя побери, что ты со мной делаешь, Берни?

– Просто пытаюсь тебя любить, – отвечает он.

– М-да… ну, все парни, которых я любила, умерли. Ты тоже хочешь?

– Когда-нибудь я точно умру, – говорит Берни. – Смерти я не боюсь. И тебя тоже. Пойдешь со мной на свидание?

– У меня работа.

– Я помогу нагнать.

– Я же тебя уволила, идиот. – Айза говорит грубо, но ее настоящие чувства выдает то, как она прижимает к себе огромный букет – будто это спасительная надежда на счастье.

– Можешь увольнять меня хоть тысячу раз, я все равно вернусь, – отвечает Берни. – Мы с тобой можем стать отличной командой. Пойдем сегодня со мной. Если после этого ты захочешь, чтобы я оставил тебя в покое, я так и сделаю.

– Иди же, – говорит Алекс. – Дай ты шанс этому бедному гринго.

Айза бросает на него презрительный взгляд:

– А твоего мнения, Фуэнтес, я не спрашивала.

Алекс пожимает плечами. Я боюсь высказать Айзе свое мнение, потому что она может наорать и уволить меня сразу же. Но все же делаю это.

– Он же все равно не сдастся, – говорю я. – И цветы такие красивые.

Айза громко вздыхает и долго молчит. Наконец, судорожно сглотнув, она тихо говорит:

– Ладно. Я только переоденусь.

– Не надо, – просит Берни, беря ее за руку. – Я беру тебя такой, какая ты есть.

– Ты ненормальный! – говорит Айза.

– Я знаю. Спорим, Айза, что ты никогда не была на свидании с ботаном? Но открою тебе секрет: из ботанов получаются самые лучшие мужья.

Айза закатывает глаза. Берни тянет ее к выходу, но она поворачивается ко мне:

– Если хочешь сегодня поговорить с Виком, то заходи. Я, наверное, буду поздно.

Нервно закусив нижнюю губу, я беру у нее ключ от мастерской:

– Вы уверены?

– Черт возьми, если кому-нибудь удастся вытянуть его из этой тьмы, то это тебе.

– Откуда вы знаете?

Айза подмигивает:

– Я знаю не очень много, но вижу, что он боится тебя как огня. А ведь испугать его очень трудно.

В одиннадцать вечера я выскальзываю из дома, в голове звучат слова Алекса и Айзы. Я собираюсь найти Вика и, чего бы это ни стоило, бросить ему вызов. Я хочу показать Вику, что он многого себя лишает. Еще мне нужно выяснить, испытываю я к нему настоящие чувства или просто все выдумала.

Пока я еду в Фэрфилд на машине, у меня дрожат руки и сердце выпрыгивает из груди. Чтобы унять дрожь, я буквально вцепилась в руль. Суставы болят, потому что весь вечер я в напряжении. Я паркую машину у входа в мастерскую и захожу внутрь. Тусклый свет горит над лестницей, ведущей наверх, в квартиру Айзы, ставшую убежищем Вика.

Я собираюсь подняться туда, но из темноты раздается голос:

– Моника?

Я поворачиваю голову на голос Вика. Он стоит, прислонившись к капоту одной из машин.

– Вик, нам надо поговорить.

– О чем это? – спрашивает он, подходя ко мне.

– Кое о чем. Кое о чем важном.

– Во Фремонт я не вернусь, так что можешь не сотрясать воздух.

– Знаю. – Я поднимаю на него глаза. – Нам нужно поговорить серьезно.

Я собираюсь с духом, чтобы поговорить с Виком обо всем откровенно. Я и так уже достаточно от него скрыла. Сейчас выложу ему все и расскажу, что чувствую. Даже если этим оттолкну его от себя.

Глава сорок пятая

Виктор

В МЯГКОМ СВЕТЕ УЛИЧНЫХ фонарей, проникающем сквозь непрозрачные окна гаража, я с трудом различаю, во что Моника одета. Стараюсь не думать о том, что мы одни. Понятия не имею, зачем она пришла и чего хочет. Что бы там ни было, мне следует отбросить все эмоции и вести себя отстраненно. Не собираюсь втягивать Монику в свою дурацкую жизнь.

Она подходит к старому ржавому грузовичку на одном из стендов:

– Этой машиной занимаюсь я.

– Классно, – говорю я, рассматривая грузовичок. – Я чувствую, что приношу пользу, когда удается починить то, что сломалось. Уверен, что и у тебя то же самое.

– К вопросу о том, что сломалось. Я хочу у тебя кое о чем спросить, – говорит она. – Ты знал, что Трей мне изменяет?

– Нет. Он ни за что не стал бы изменять.

Трей в первый же день их знакомства по уши влюбился в Монику. Черт, да когда они в девятом стали встречаться, нам пришлось ввести правило о том, сколько раз ему разрешается произносить ее имя или упоминать о ней в разговоре. Джет всегда смеялся над тем, как Трей на нее запал.

– Значит, знал ты его не очень хорошо.

Он был моим лучшим другом. Конечно, я его знал. Я сажусь на один из стульев, которые стоят в ряд в зоне ожидания, вытягиваю ноги вперед и из-под полуопущенных век наблюдаю за тем, как Моника обходит мастерскую. Рядом с грузовичком она кажется бабочкой, севшей на старый ботинок. Они несовместимы, но каждый по-своему красив. Обернувшись, она замечает, что я за ней наблюдаю.

– Просто будь со мной откровенен, – просит Моника.

Откровенно говоря, мне хочется обнять ее. Но сейчас единственное, что я могу сказать откровенно, – это вот такое замечание:

– Откровенно говоря, я терпеть не могу сыр кусками, но ничего не имею против него, если он расплавлен.

Ее рот кривится в усмешке, она кивает:

– Я говорю про Трея и его измены.

– Об этом я ничего не знаю. Давай лучше про сыр.

Свет падает на ее руки, она крепко сжала кулаки.

– Я не хочу обсуждать твои странные отношения с сыром. Хочу поговорить о Трее, потому что нам с тобой не удастся сдвинуться с мертвой точки, пока ты не узнаешь правды. Трей изменял мне с Зарой Хьюз. Ты ее знаешь?

– Зара Хьюз?

Она выпрямляет спину и делает глубокий вдох, как будто готовится услышать всю нелицеприятную правду про Зару и Трея.

– Говори как есть. Не скрывай ничего.

– Хорошо, – наконец отвечаю я. – Я ее знаю. Трей с ней часто переписывался, но говорил, что они просто друзья. Она учится в Фэрфилде.

– Где они познакомились?

– Не знаю. Кажется, на Lollapalooza.

Она кивает, переваривая информацию.

– Вик, он любил ее, – наконец говорит Моника. – Я нашла их фотографии, они уже давно были сделаны. Он смотрит на нее так… ну, скажем, на меня он так уже давно не смотрел.

Я перевожу взгляд на ящик с инструментами. Черт возьми, не хватало еще, чтобы она анализировала то, как смотрю на нее я. От всего этого у меня голова кругом. Трей любил Монику. Ну то есть он общался с Зарой и, может быть, иногда тусовался с ней, но…

Мне не хочется думать о том, что Трей за спиной Моники гулял направо и налево. Как он мог? Зачем? Моника – самая верная и преданная девушка, она давала Трею все, что может пожелать парень. Она всегда поддержит, с юмором, умная, не говоря уже о красоте. Не девушка, а мечта, ставшая реальностью.

– Он не был идеальным, ты же знаешь, – шепчет она едва слышно, в ее голосе звучит беспомощность.

В моих глазах он был идеальным. Мне всегда хотелось жить как он. Иметь заботливых родителей, врожденные способности к спорту и мозг не хуже, чем у Эйнштейна. К тому же и девушка Трею досталась самая-самая.

– Если бы он ходил налево, я бы знал, – уверенно заявляю я. – Он бы ни за что не смог скрыть это от меня.

– Ты заблуждаешься. – Моника наклоняет голову, и свет падает ей на лицо.

Я так не могу. Не здесь, не сейчас, когда мне так хочется ее утешить. У нее в глазах слезы и отчаяние. Не могу смотреть на ее страдания. Это убийственно.

– Вик, мы расстались незадолго до того, как он умер. Но он не хотел, чтобы об этом узнали до бала выпускников.

– Нет. – Я подхожу к ней и нежно беру за подбородок, чтобы она посмотрела мне в глаза. – Трей хотел, чтобы ты была счастлива. Он тебя любил.

Она поднимает руку и кладет мягкую теплую ладонь мне на запястье.

– Возможно, он пытался сделать меня счастливой, но это все было показное. Он дал мне отношения, которых, по его мнению, я хотела, но это была лишь видимость. Он уже давно мне изменял. С Рождества, а может, и раньше.

Я хочу скрыть отчаянную борьбу с самим собой и отступаю на шаг, чтобы увеличить расстояние между нами.

– Моника, ты сама не знаешь, что говоришь. Трей любил…

– Прекрати! – кричит Моника. – Трей Мэттьюс не был святым, хотя мы все считали его именно таким. – Ее руки сжимаются в кулаки. – Он убедил меня в том, что не изменяет мне, хотя это было не так. Он заставил меня пообещать, что я буду хранить его секреты, а сам скрывал все от меня. Да, он был умница и у него, кажется, было все. Но это был обман! И теперь у меня зародились чувства к тебе, и я хочу дать им волю.

– Моника, у меня в жизни одна тьма. Тебе не надо быть со мной.

– А может, надо? – В ее выразительных глазах горит желание. – Вик, уведи меня подальше отсюда. Чтобы я забыла, как буквально тону в вопросах, во лжи и обмане.

– Не мне этим заниматься.

Я просто утону в ее нежности и красоте. И не захочу потом отпустить ее.

Она подходит ко мне вплотную:

– Позволь мне войти в твой мир. Пожалуйста. Я не доставлю тебе проблем, обещаю.

Вот черт! Она внимательно смотрит на меня, ждет ответа.

– Люби меня, Вик. Докажи мне, что я не одна. Я чувствую себя такой одинокой.

Едва не спасовав, я откашливаюсь и бросаю взгляд на ее сливочного цвета шею и видневшуюся в декольте рубашки ложбинку. Как же я хочу Монику, и на то есть так много причин. Кого я, к черту, пытаюсь обмануть? Да я ни за что и никогда не смогу противостоять такому искушению.

– Ты точно этого хочешь? – спрашиваю я.

Моника судорожно сглатывает.

– Да, – шепотом отвечает она.

Бог ты мой, я стараюсь сохранять хладнокровие и пытаюсь притвориться, что делаю другу одолжение. На самом деле сейчас во мне бушует ураган чувств. Сегодня я обрушу на нее всю свою страсть, любовь и тепло. Остается только надеяться, что утром я смогу отпустить ее. Она просила помочь ей сбежать. Но лишь на время. Не навсегда.

Глава сорок шестая

Моника

СЕЙЧАС ЭТО СЛУЧИТСЯ. Я нервничаю, ноги дрожат, но я хочу этого. Вик лучше всех подходит на роль того, кто, прижав к себе, успокоит меня и убедит в том, что все будет хорошо. Мне всегда комфортно, когда он рядом, и я точно знаю, что он не причинит мне боли.

Склонившись надо мной, он шепчет мне на ухо:

– Просто расслабься, а я все сделаю сам.

Он так близко, что воздух между нами наэлектризовался.

– Спасибо, – отвечаю я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал.

Откинувшись назад, он удивленно выгибает бровь:

– Спасибо?

– Ну то есть… не спасибо, конечно. А просто – да, я этого хочу. – Я хлопаю себя ладонью по лбу. – Какая же я глупая. Вик, не знаю, что говорить. Немного не в теме.

Его рука тянется к моей, мое сердце вот-вот выскочит из груди. Костяшки пальцев у Вика в ссадинах. Наверное, после той драки на днях в клубе «Мистик», когда он сводил счеты с Бонком из-за сестры.

Взгляд Вика скользнул с моего лица на грудь и пошел ниже. Я просто мечтаю оказаться в объятиях Вика, потому что мое тело превратилось в комок нервов. А Вик сейчас уверен в себе и удивительно красив. Я это и раньше знала, но никогда не рассматривала его так пристально. А теперь, рассмотрев, начинаю стесняться.

В предчувствии нежных прикосновений Вика у меня от волнения бегут мурашки по коже. Стараюсь унять прерывистое дыхание, потому что знаю: если мы поддадимся, происходящее будет очень много значить для нас обоих.

– Пойдем со мной, – говорит Вик, в его голосе слышится желание.

В висках стучит, я прирастаю к месту.

– Куда мы идем?

– Ты же не собираешься заниматься этим на полу?

– Не знаю, – смущенно говорю я. – Я как-то не думала об этом.

– Ну конечно. Пойдем, – говорит он, берет меня за руку и уводит наверх, в квартиру Айзы над мастерской.

Квартирка небольшая, но уютная и симпатичная. На одной стене картина с цветами, на другой – фотографии людей. На одном фото Вик и Айза в мастерской. У Айзы гаечный ключ, который она держит над его головой, как будто собирается ударить Вика. А Вик скрестил руки на широкой груди, выражение лица бесстрастное. Это в его духе.

Вик подводит меня к дивану и поворачивает лицом к себе. У него идеально гладкая смуглая кожа, а играющие под футболкой мускулы напоминают мне о том, что он потрясающий спортсмен, сильный и ловкий. Внезапно меня охватывает непреодолимое влечение к нему, меня так и тянет к Вику, это чувство захватило все мое естество.

Неужели он не видит, что я уже совершенно готова ускользнуть с ним из действительности?

– Закрой глаза, – нежно, но требовательно говорит он.

У меня кружится голова, я хватаюсь за него:

– Собираешься лишить меня одного из органов чувств?

– Ты ведь хочешь сбежать от реальности?

Он легко касается моих запястий, рисуя узоры кончиками пальцев. Кожу покалывает при каждом прикосновении, и тупая артритная боль сходит на нет.

Отпустив запястья, Вик скользит по моим рукам и плечам снизу вверх, к шее. Его прикосновения нежные, как перышко. Когда он проводит пальцами от губ вниз к подбородку и дальше к шее, а потом ныряет еще ниже, в ложбинку, все мое тело начинает пылать.

– Вик, это невероятно приятно!

– Так мне продолжать? – спрашивает он, я чувствую его дыхание кожей.

– Да.

Его руки ласкают мою кожу, а теплые губы слегка касаются моих.

– Ты готова отдать контроль мне? – спрашивает он, целуя меня. Раз. Другой. Но когда я тянусь к Вику за поцелуем, его не оказывается рядом. Он отстранился от меня.

Это пытка.

– Поцелуй меня, – требую я. – Скорее, пожалуйста.

– Терпение. Не торопись.

Теперь я чувствую, как он пальцами через рубашку касается моего соска. Потом другого. Желание, как пожар, разгорается внутри, изо рта вырывается стон.

– Тебе нравится? – спрашивает Вик.

– Не скажу, – отвечаю я, стараясь заглушить легкие стоны удовольствия, вызванные его чувственными прикосновениями.

– Тело отвечает за тебя, – с удовлетворением замечает Вик.

И снова целует меня. И еще. И я уже не могу сдержаться. Мои стоны разносятся по комнате. Хорошо, что внизу никого, потому что меня наверняка слышно и там. Теперь мой язык уже встречает его нежные губы. Поцелуй становится все глубже.

– Ты такая вкусная, – шепчет он мне, чуть отрываясь от моих губ.

Его нежные поцелуи пьянят, его ладонь лежит на моей груди, лаская через рубашку то один сосок, то другой, и я хочу продолжения. Обвив руками его шею, я прижимаюсь к нему, и он садится на диван, увлекая меня за собой и усаживая верхом. Мои бедра упираются в его сильное и мускулистое тело. От желания в голове туман, но я точно знаю, что сейчас хочу быть с ним, в его сильных руках. Только в его.

Я вдруг забываю про все свои проблемы и беды, да и про других людей тоже. Впервые за долгое время я свободна. Я хочу сосредоточиться на этом моменте, я вся здесь и сейчас, я не думаю о мире, который находится за пределами этой маленькой квартирки на втором этаже.

Я знаю, что это Вик, парень, который хочет спрятаться от жизни, сбежать. Но сейчас он все, чего я хочу, все, чего мне не хватало. Я хочу спрятаться от жизни вместе с ним. Вдвоем мы обретем покой и по-настоящему сблизимся, пусть лишь на одну ночь.

Он неподвижен, только дышит часто. Я теряю контроль, и мне хочется утянуть Вика за собой, заставить и его потерять контроль, который он так ценит. Набравшись смелости, я кладу руки ему на плечи. Мои пальцы начинают исследовать его мускулистое тело.

– Что ты делаешь? – прерывисто дыша, медленно спрашивает он.

– Беру инициативу, – говорю я, чуть двигая бедрами. Даже сквозь джинсы я чувствую его тепло и его твердость.

Вик издает стон.

– Как ты можешь так со мной поступать?

– А что? Боишься признаться, что тебе нравится? – наклонившись к нему, шепчу я.

– Не боюсь, малышка, – говорит он. – Мне это ужасно нравится. Просто сдерживаться тяжело.

Его сердце сильно бьется, пока я двигаюсь на нем, сначала медленно, потом быстрее. Как хорошо не думать ни о чем, кроме происходящего.

– Не надо больше сдерживаться. – Замерев, я касаюсь его бицепсов. – Вик, возьми меня. Чтобы я забыла обо всем, кроме того, что я здесь, с тобой.

Он замирает, будто в раздумье.

– Я этого хочу, – говорит он. – Ты даже не представляешь себе, как сильно мне этого хочется.

Я вцепляюсь в него:

– Так в чем же дело? Не волнуйся, ни на что после сегодняшней ночи я не рассчитываю. Мы просто ускользнем от реальности ненадолго, так ведь?

Мое тело жаждет его ласк. Плавным движением я снимаю через голову рубашку и кладу руки Вика себе на талию.

Я наклоняюсь ниже, чтобы наши губы соприкасались. Мне так нравится целоваться с этим парнем. Я просто в трансе и не хочу, чтобы это ощущение исчезло.

– Возьми меня, Виктор Салазар.

Выругавшись себе под нос, он вдруг кладет ладони мне на ягодицы, привлекая меня ближе и задавая ритм. Наклонившись вперед, я зарываюсь руками в его густые волосы и откидываю голову назад. Губами он накрывает впадинку на моей шее, дразнит ее кончиком языка, целует ее. Уже не помню, когда мое тело в последний раз вибрировало от предвкушения. А язык Вика скользит по моей разгоряченной коже все ниже и ниже…

– Скажи, тебе хорошо? – спрашивает Вик хриплым голосом, не отрываясь от моей кожи.

Он проводит языком вдоль края лифчика, и мое дыхание учащается.

– Пожалуйста, не останавливайся, – говорю я, когда он заводит руку мне за спину. Одно движение пальцев – и лифчик падает на пол. Спина Вика словно опора для моего позвоночника, Вик поддерживает меня, и суставы напрягать не надо.

Он проводит языком по чувствительной мочке уха и спускается ниже, туда, где у меня кожа буквально горит. Не знаю как, но моя одежда оказывается на полу и одежда Вика тоже, мы оба обнажены.

– Посмотри на меня, – говорит он, беря мое лицо в свои ладони. Клянусь, в его глазах я вижу отражение его души.

Внезапно все происходящее вдруг становится слишком напряженным, слишком реальным. Мне хочется закрыть глаза, я никогда не чувствовала себя такой уязвимой. Эмоции, о существовании которых я и не подозревала, грозятся выплеснуться наружу в виде слез. Этого допустить нельзя. Подавив в себе волну чувств, я усилием воли приказываю им исчезнуть.

– Мы это сделаем, – говорю я.

Его губы встречаются с моими. Сначала поцелуи мягкие и нежные. Кончики наших языков соприкасаются, я теряю над собой контроль и начинаю двигаться в ритме Вика. Он целует меня с яростной решимостью, и я улетаю еще выше – эмоционально и физически. Такого у меня не было никогда. Язык Вика влажный и скользкий, наши стоны тают в ночном воздухе…

Я тону в мгновении. Голова кругом, и все плывет перед глазами, но мне это нравится. Я жива. Волнения и неприятности будто исчезли.

– Ты в порядке? – спрашивает Вик. – Как твой артрит, справляется с этим?

– Я хорошо. И даже лучше, – шепчу я.

Приподнявшись над ним, я собираюсь сделать следующий шаг. Я волнуюсь: пути назад не будет.

– Погоди, – сдавленно говорит Вик и, взяв за талию, останавливает меня.

Дотянувшись до брюк на полу, он достает из заднего кармана кошелек. Там блестит презерватив в серебристой упаковке.

– Прости, я забыла, – говорю я, надеясь скрыть дрожь в голосе.

– Все нормально.

Я снова сверху, теперь с защитой.

– Ты идеальна, – добавляет Вик.

Я опускаюсь на него, нежные слова проникают прямо в душу. Начав снова двигаться, я чуть морщусь, и он останавливается.

– Что не так? Я сделал тебе больно?

– Да нет, ничего.

– Не ничего. Это твой артрит. Малышка, давай сама задавай ритм.

Я сама выбираю ритм, боль стихает, ее сменяет нарастающее удовольствие. Губы Вика скользят по мне, его руки парят над моей кожей, я схожу с ума от желания. Он двигается со мной, прерывисто дыша, сначала ласкает спину, а потом его рука оказывается между нами. О боже! Я никогда… Он знает женское тело, это уж точно. При этом старается поддерживать меня так, чтобы не было боли в суставах.

Вскоре мы начинаем тяжело дышать, выступает пот, руками мы исследуем друг на друга, синхронно двигаясь… Кажется, это длится целую вечность. Останавливаться вообще не хочется. Никакой боли. Только удовольствие.

– Я жду тебя, – напряженным голосом шепчет он мне в ухо. – Не сдерживайся, малышка. Давай вместе.

– Вик, я боюсь.

Он переплетает свои пальцы с моими.

– Не бойся. Мы же вместе. Ты не одна.

Его слова достигают цели. Я не одна. Он здесь. Он защитит меня, даже если я сама забуду про защиту. Я теряю контроль и отпускаю себя. Вик морщится и напрягается. Смотрю ему в глаза. Мое тело бесконтрольно содрогается, я улетаю к звездам и медленно возвращаюсь на землю. Вау! Не знала, что так бывает. Наше тяжелое дыхание наполняет воздух.

– Не верится, что мы это сделали, – шепчу я, касаясь губами губ Вика, мое тело приходит в себя. – Я вся дрожу.

– Я тоже. – Он убирает волосы с моего лица. – Это было круто.

В ответ я удовлетворенно вздыхаю. Теперь мы лежим обнявшись. Но через пару минут Вик садится.

– Никому не говори, ладно?

– В каком смысле?

– Просто не хочу, чтобы другие узнали, вот и все.

Мое сердце обрывается.

– Я не выставляю личную жизнь напоказ, но что, если это не на одну ночь?

– Это должно быть только на одну ночь, – говорит Вик, искоса глядя на меня.

Слова режут меня, будто ножи. Я быстро встаю:

– Вик, ты с самого начала был прав. Ты придурок. Хотя нет, лучше даже сказать, сволочь.

Он всплескивает руками:

– А что я должен был сказать? Мы же не можем официально встречаться.

– Так, ясно. Можешь ничего не говорить, – раздраженно восклицаю я, беря в руки сумочку.

– Прекрасно. Замечательно. – Он отворачивается в сторону, будто от одного взгляда на меня начнет жалеть о случившемся.

– Послушай, Вик, я не просила тебя стать моим парнем, я не говорила об обязательствах, так что об этом не переживай.

– Я об этом не переживаю, но… – Он отходит еще дальше, с каждым его шагом расстояние между нами увеличивается. – Мы не можем быть вместе. Трей был моим лучшим другом.

Ощущение такое, будто мне перекрывают кислород.

– А разве я тебе не друг? Вик, Трея больше нет. А я здесь. Я твой друг.

Вик поворачивается лицом ко мне, зубы стиснуты, тело в напряжении.

– У меня нет привычки трахаться с друзьями. И с их девушками, даже бывшими.

– А, моральный облик не позволяет? – Я закатываю глаза. – Вик, сексом заниматься со мной было не обязательно. Прости, что из-за меня ты теперь чувствуешь себя виноватым. Мой косяк.

Пытаясь сохранить остатки достоинства, наспех одевшись, я с высоко поднятой головой покидаю квартирку и спускаюсь в мастерскую. Вик пытается натянуть джинсы, а я уже бегу через гараж к входной двери. Я тянусь к дверной ручке, но тут кто-то, напугав меня, открывает дверь снаружи. Это Айза.

– Что за… – говорит она, но, включив свет, видит в мастерской меня и Вика.

Он без рубашки, брюки расстегнуты. У меня тоже видок еще тот.

– Как же вы, ребята, меня напугали.

– Извините. Я заехала поговорить с Виком и… э-э… – запинаясь, говорю я.

– Я вижу, – отвечает Айза, переводя взгляд с Вика на меня. – У вас все в порядке? А то вы оба выглядите так, будто обиделись на весь мир. Или друг на друга. Или и то и другое. Можете остаться, чтобы со всем разобраться.

– Я ухожу, Вик не хочет, чтобы я осталась, – объясняю я.

– Это неправда, – вступает Вик, его голос напряжен не меньше, чем его стиснутая челюсть.

Я резко разворачиваюсь:

– Правда, правда. Не ври.

– Так, значит, не все в порядке, – говорит Айза. – Почему бы нам тогда не сесть и не обсудить это, а?

– Обсуждать здесь нечего, – Вик произносит слова словно мученик, жертвующий всем во имя спасения моей грешной души. – Я уже сказал ей, что сожалею обо всем, что сегодня случилось.

Глаза Айзы округляются, она прикрывает рукой рот.

– Стоп! Что значит «обо всем»? – глухо спрашивает она, так как ладонь прикрывает рот.

Вик пропускает вопрос Айзы мимо ушей.

– Ну ты же хотела, чтобы я прижал тебя к себе, помог ускользнуть из действительности. Ты говорила, что только на одну ночь. Ты так хотела…

Приблизившись к Вику, Айза машет рукой перед его лицом:

– Эй, Вик. Пожалуй, тебе лучше замолчать.

– Нет, продолжай, – с сарказмом говорю я, желая только одного – вывести Вика из себя. – Ты же начал. Так зачем останавливаться.

Он мотает головой:

– Я все сказал.

– Точно? – спрашиваю я.

Вик кивает:

– Точно.

Меньше всего мне хочется, чтобы Вик пожалел меня или внушил мне, что это я обманом втянула его в то, что случилось. Но, может, это действительно так? Меня накрывает волной паники, ведь я не сказала ему правды. Он не знает, что в последнее время, когда я хочу избавиться от стресса, меня тянет позвонить ему. Не знает, что, когда я с ним, все остальное кажется второстепенным. Не знает, что глубоко внутри я испытала облегчение, когда узнала о Заре Хьюз.

Я тычу пальцем ему в грудь:

– Вик, я не нуждаюсь в благотворительности. Отныне я могу делать все, что угодно, без посторонней помощи.

– Оно и видно, – говорит он, глядя на уткнувшийся ему в грудь палец. – Черт побери, это было на одну ночь. Ты сама сказала.

– А ты продолжай себе это повторять. – И я убегаю из мастерской.

Глава сорок седьмая

Виктор

ПОСЛЕ УХОДА МОНИКИ я ловлю на себе взгляд Айзы: в нем читается, что она мной недовольна.

– Ну что еще?

С улицы доносится шум машины Моники.

– Давай за ней.

– Не могу.

– Почему?

У меня много причин не делать этого. Я не могу броситься ей вдогонку и вернуть ее.

– Айза, она хотела любви на одну ночь. Она хотела уйти от действительности. И выбрала для этого меня, но все кончено. Финал.

Айза закатывает глаза. Типичная latina, это видно и в жестикуляции, и в пластике тела.

– Виктор Салазар, ты идиот. Полный и неисправимый. Даже можешь книгу об этом написать: «Как быть идиотом. Инструкция от идиота».

Тяжело вздыхая и качая головой, она начинает подниматься по ступенькам в квартиру.

– Почему это я идиот?

– Потому что ты ей нужен.

– Ей хотелось тепла человеческого тела, хотелось прижаться к парню и провести ночь. Скорее всего, будь сегодня здесь Джет, она бы вместо меня выбрала его.

Резко развернувшись, Айза со всей силы толкает меня в грудь:

– Она выбрала тебя, pendejo. А не кого-то другого. Ты такой непробиваемый! Я уже начинаю сомневаться в том, что в твоей голове есть мозги!

– Ну спасибо.

Что же мне делать – стать для Моники игрушкой и быть рядом, пока ей не надоест и она не уйдет к какому-нибудь более достойному ее парню, чтобы чувствовать себя лучше?

– Вик, возвращайся домой. Там твое место, так ведь?

– Нет. – Я иду за Айзой в квартиру. – Мне не место во Фремонте.

– Только не вешай мне лапшу на уши.

– Я не могу спать с Моникой. С ней встречался Трей.

Айза закрывает лицо руками:

– И тем не менее ты с ней переспал. Пойми ты это своей дубовой башкой. – Она поднимает глаза. – Может, Трей и встречался с ней, но сейчас его здесь нет. И что ей делать – скорбеть до конца жизни?

– Нет. И вообще, со всем этим дерьмом я разберусь сам, – говорю я.

– Зачем сам? Ты не один, Вик, так что прекрати вести себя как одиночка.

Теперь я знаю, что чувствует Моника. После смерти Трея я ощущаю себя совершенно одиноким. Это ощущение уходит, только когда я с Моникой, когда мы ругаемся, целуемся или просто во время работы стоим рядом.

Час спустя, когда я лежу на диване и смотрю в потолок, в комнату входит кузина. На ней футболка на три размера больше, которая заменяет ей пижаму.

– Сегодня я была на свидании с Берни.

– Вау! Серьезно?

– Ну да. – Глубоко вздохнув, она садится на диван. – Знаешь, он хочет, чтобы мы продолжали работать.

До меня не сразу доходит смысл ее слов.

– В смысле автомастерская Энрике?

– Ну да. Я же знаю, что тебе всегда хотелось прокачивать тачки, которые сюда поступают, все эти старые «Мустанги» и «Кадиллаки». Энрике тоже об этом мечтал. Я не показывала тебе помещение за мастерской. Он закупил необходимое для металлообработки оборудование и собирался расширяться, но погиб.

– Ты мне об этом не рассказывала.

– Ну да, я много о чем не рассказываю. Держу в себе. Как и ты, братишка. У Берни есть деньги. Он хочет вложить их в дело, построить успешный бизнес и жениться на мне.

– Жениться на тебе? И что ты ему ответила?

– А ты как думаешь? Я послала его подальше. А он решил, что я согласна.

– Ты любишь его, да?

Она кивает, из глаз текут слезы.

– Я боюсь его потерять, ведь судьба отбирает у меня всех, кого я люблю. – Она нервно теребит прядь волос. – Ты наверняка хочешь учиться в колледже и получить крутой диплом, но, может быть, останешься и попробуешь с нами? – Она откашливается, ее голос дрожит. – Вик, я бы не хотела потерять мастерскую. Можешь даже вернуться в школу и, пока не получишь аттестат, работать здесь по выходным.

О том, что я, наверное, в колледж не пойду, я ей не говорю. Для колледжа я недостаточно хорош и недостаточно умен. А здесь реальная возможность делать то, что у меня хорошо получается.

– Тебе не стоит так уж верить в меня, – говорю я. – За что бы я ни взялся, в конце концов все порчу.

– Я знаю. – Айза похлопывает меня по ноге. – Но настало время все исправить, потому что ты уже всерьез мне надоел. Вик, разберись со своими делами. Потом вы с Берни поможете мне разобраться с моими.

– А что, если я со своими делами разобраться не смогу?

Ее лицо расплывается в фирменной улыбке.

– Тогда ты еще больший идиот, чем я думала.

Глава сорок восьмая

Моника

– МОНИКА, О ЧЕМ ты думаешь? Поделись с нами.

Мы в кабинете доктора Зингера, мама промокает салфеткой слезы. Родители забрали меня из школы, когда узнали, что накануне я вернулась очень поздно. Я не сказала им, где была. Мама только что поведала врачу, как за меня переживает. Папа обнимает маму за плечи, успокаивая, и смотрит на меня, как будто я такая хрупкая, что могу сломаться в любую минуту.

– Со мной все нормально, – уверяю я их, всей душой желая, чтобы их внимание было сосредоточено на чем угодно, только не на мне. – Правда.

Доктор Зингер потирает подбородок и напрягает свой прекрасно развитый ум, раздумывая над моими словами.

– Моника, слово «нормально» ничего определенного не означает, оно расплывчато. Не могла бы ты развить свою мысль?

– Нет.

– Ты же знаешь, мы всегда готовы тебе помочь, – вставляет папа.

– Знаю.

– Моника, ты скрываешь свои мысли, – говорит мама, в ее черных блестящих волосах отражается свет лампы доктора Зингера. – Когда мы не знаем, что с тобой, мы теряемся. А тут ты уходишь поздно вечером из дома и не говоришь, где была. Это беспокоит нас. Особенно учитывая твое состояние.

Они не хотят, чтобы я говорила «нормально», однако это слово как нельзя лучше выражает мое состояние. У меня дела не супер, но и не плохо – просто нормально.

– А что вы хотите, чтобы я сказала? Подавлена ли я? Да. Плачу ли иногда? Да. Испытываю ли ежедневно боль в теле? Конечно. – Я откидываюсь на кожаную спинку дивана. – Если я и не хочу выражать свои мысли, то только потому, что не могу. По крайней мере, сейчас.

– Мы просто хотим, чтобы ты была счастлива, – быстро замечает папа.

Мама вытирает мокрые глаза, слез все больше.

– Ты копишь все в себе и замыкаешься.

– Мы с Эш и Бри ходили в клуб «Мистик», – защищаюсь я. – Помните?

– Ты сделала первый шаг, – говорит папа, – вышла из дома, сделала то, что доставляет удовольствие. Малыш, Трей был бы этому рад.

Я бросаю взгляд на электронные часы на столе доктора Зингера. Еще четыре минуты, и время истечет. Не знаю, пойду ли после этого в автомастерскую Энрике. Не хочу после вчерашнего встречаться с Виком. Он назвал себя парнем на одну ночь. На самом деле он мой лучший друг.

– Моника, исцеление – это процесс, – объясняет доктор Зингер. – И у всех он проходит по-разному. – Он достает какую-то брошюру. – Мы с твоими родителями считаем, что тебе может быть полезно посещать группу скорби. Эта группа рассчитана на подростков, которые потеряли кого-то из близких.

Мама со слезами на глазах кивает. Как же я не люблю, когда она плачет! Будто она сломлена и я несу ответственность за ее счастье.

– Встречи проходят в поликлинике при больнице Гленбрук, – говорит доктор Зингер. – Возможно, ты захочешь поделиться своим опытом с молодыми людьми, которые переживают те же чувства, что и ты.

Мне это вообще не нужно. Я не хочу. Но все равно беру у доктора Зингера брошюру, лишь бы всем угодить.

– Я попробую.

Доктор Зингер улыбается. Папа гордо кивает, одобряя. Мама шмыгает носом, берет мою руку и крепко ее сжимает.

– Моника, ты удивительная девочка, – говорит папа. – Мы тебя любим. Никогда об этом не забывай. Ты настоящий боец.

Вот сейчас я себя бойцом совсем не ощущаю. Такое чувство, что просто стараюсь держаться на плаву, но в любой момент могу утонуть.

Я смотрю на брошюру группы скорби для молодежи. Мне хочется на глазах у всех порвать книжку на мелкие кусочки, но я складываю ее и засовываю в карман джинсов. Это мое наказание за хранение тайн. Но я сделаю все, что потребуется, только бы родители перестали волноваться. Даже если потом стану еще несчастней.

Глава сорок девятая

Виктор

НАЙТИ МОНИКУ НЕЛЕГКО – на звонки и сообщения она не отвечает. А во Фремонте я не был уже несколько недель. На одолженной у Айзы GT я еду по городу, и жилы у меня на шее напрягаются.

Не каждый день приходится подъезжать к дому Моники. Ведь ее мама терпеть меня не может, считает бандитом. Обычно это меня останавливает, но теперь я другой человек. Мне во что бы то ни стало нужно увидеть ту единственную, которая приносит в мою жизнь счастье.

Нажимаю на дверной звонок. Не открывают. Черт! Еду к Эштин. Может, она знает, где Моника? Дверь открывает сестра Эштин, на ней купальник из двух ленточек и подходящий к случаю загар.

– Эш дома? – спрашиваю я.

– Нет. Кажется, на тренировке или что-то в этом роде, – говорит она и дует на ногти, как будто только что накрасила их.

– Спасибо. Если увидишь ее, передай, что я заезжал.

Даже не представляю, куда теперь ехать, но тут на пути попадается отделение полиции, расположенное через дорогу от больницы Гленбрук. Раньше я никогда сюда не заходил… по собственной воле. В небольшом вестибюле полицейского участка на стенах висят фотографии сотрудников. Их называют героями. Я бы тоже хотел быть героем. Но я, черт побери, просто никто. Хотя это не так. Я парень, который постоянно ввязывается в драки и убил своего друга на футбольном поле.

– Чем могу вам помочь? – спрашивает секретарша.

– Я… э-э… – Я откашливаюсь. – Могу я поговорить с офицером Стоуном?

Через минуту в вестибюле появляется парень, задержавший меня после драки с Бонком.

– Виктор Салазар, – говорит Стоун. – Не ожидал тебя здесь увидеть.

Еще бы! «Я сам в шоке», – хочется добавить мне.

– Мне нужно с вами поговорить. – Я оглядываюсь на присутствующих. – Наедине.

Кивнув, он ведет меня вглубь участка. Это место я знаю как свои пять пальцев, я уже бывал в допросном кабинете, куда мы сейчас идем.

– Красиво ты смылся тогда, после несчастного случая с Треем Мэттьюсом в школе, – говорит Стоун, когда я сажусь на стул. – Тренер Дитер заявил о твоем исчезновении, так что мы тебя искали.

– Тренер Дитер заявил о моем исчезновении?

Стоун кивает:

– Ну да. Переживал за твою безопасность и благополучие. – Он пожимает плечами. – Но ты, Виктор, уже совершеннолетний. Тебе восемнадцать, и, по сути дела, если захочешь исчезнуть из виду и залечь на дно, то имеешь полное право.

– Погодите, я не понял. – Я трясу головой. – Вы не будете меня допрашивать или задерживать?

– За что? – недоуменно морща лоб, спрашивает офицер.

Трудно выдавить из себя эти слова: в горле ком, и я весь в напряжении.

– Я же убил лучшего друга.

– Все свидетельства и заключения – и от тренерского состава, и от игроков, и от медиков – указывают на то, что это был несчастный случай. Виктор, поверь, если бы мы подозревали тебя в преднамеренном убийстве, то задержали бы, как только ты переступил порог участка. – Офицер Стоун откидывается на спинку стула. – Если ты так и не пришел в себя после смерти Трея Мэттьюса, в больнице через дорогу есть группа скорби для молодежи…

– Я в порядке. – Не хватало мне только группы скорби.

– Виктор, убегая от проблем, их не решишь. Подожди здесь. – Стоун оставляет меня одного в холодной комнате с бетонными стенами и возвращается через пару минут. – Вот письмо, которое после того несчастья написал нам тренер Дитер.

В письме говорится:

«Всем, кого это может касаться.

На прошлой неделе я лишился одного из своих игроков. Трей Мэттьюс был выдающимся футболистом и просто способным парнем, которого ожидало большое будущее. До этого, за все годы работы тренером, мне еще не приходилось терять игроков, и сейчас мне очень тяжело. Дух Трея и его идеи всегда будут жить в команде, независимо от того, с нами он физически или нет.

Кроме того, на прошлой неделе я лишился еще одного игрока, Виктора Салазара. Это молодой человек с духом настоящего бойца, за все годы моей работы таких людей я встречал всего несколько раз. Он был как лев, готовый броситься на противника, едва тот пошевелится. Мне приходилось всегда сдерживать Вика – так силен был его врожденный инстинкт защищать товарищей по команде. Честно говоря, я восхищаюсь этим молодым человеком. Вот бы и я в его возрасте был таким же увлеченным! Он был лидером команды, и без него некому вести игроков. Виктор исчез в день смерти Трея Мэттьюса, и с уходом этих игроков я потерял часть себя.

Пожалуйста, продолжайте искать Виктора Салазара. Он часть нашей школы, часть моей команды и часть моей жизни.

Искренне ваш,

Дитер,

главный тренер по футболу старшей школы Фремонта».

– Виктор, ты в порядке?

Я уставился на письмо. Никак не ожидал, что обо мне напишут такое, особенно Дитер, жесткий тренер, который никогда не показывает эмоций.

– Да, – говорю я, глотая подступивший к голу комок. – Все нормально.

– Я чем-нибудь еще могу тебе помочь?

Я протягиваю Стоуну письмо Дитера:

– Нет.

– Тогда можешь идти.

Когда я уже выхожу из полицейского участка, у меня за спиной раздается голос Стоуна:

– Виктор!

– Да? – Я поворачиваюсь к офицеру.

Он протягивает мне брошюру:

– Это про группу скорби. Вдруг тебя заинтересует.

Стоун уходит, а я смотрю на буклет. Подростки помогают подросткам. Засунув брошюру в задний карман, я иду на парковку. Зачем мне группа ребят, которые сидят и сами себя жалеют? Но, сев в машину и задумавшись о своей теперешней жизни, я вдруг кое-что понимаю.

Да я же сам себя жалею. Вот черт!

Глава пятидесятая

Моника

Я ЗАХОЖУ В ПОЛИКЛИНИКУ ПРИ БОЛЬНИЦЕ. Работник за стойкой регистрации показывает, как пройти в группу скорби.

Я вхожу в небольшую комнату с белыми стенами. В центре ее по кругу расставлены серые стулья. Здесь уже два парня примерно моего возраста. У одного светлые волосы до плеч, на нем футболка с изображением какой-то музыкальной группы и рваные джинсы. У второго короткие рыжие волосы, его нос и руки усыпаны веснушками. Еще в комнате девушка. У нее короткие, стоящие торчком волосы и огромные тоннели в ушах. Не уверена, что она член группы – просто стоит у окна в дальней части комнаты и смотрит на парковку.

Входит женщина, на вид ей лет тридцать. Она тепло улыбается, в руках стопка бумаги.

– Рада, что вас так много, – говорит женщина, садясь, и кладет свои вещи на соседний стул.

Я думаю только об одном: если эта женщина считает, что четыре – это много, то она наверняка самый ярый оптимист на всей планете.

Женщина приглашает меня сесть на один из стульев:

– Добро пожаловать в группу скорби для подростков. – Она смотрит на часы. – Похоже, пора начинать. Давайте для начала представимся друг другу. Хорошо?

Ей никто не отвечает.

– Начнем с меня. – Кажется, ее не беспокоит отсутствие энтузиазма у участников. – Меня зовут Уэнди Кейн, и здесь, в больнице, я веду группу скорби для подростков. У меня двое детей, две собаки и один муж.

Видимо, она ждала смешков после замечания про «одного мужа», но взгляды, обращенные на нее, пусты.

– Теперь я, – говорит парень в майке с группой. Он откидывает волосы и выставляет вперед подбородок, как будто хочет казаться суровее. – Меня зовут Брайан. Ну да, на этом, пожалуй, все.

Закончив говорить, Брайан снова садится.

– Я… э-э… Перри, – волнуясь, говорит рыжий парень. – Здесь я… э-э… потому что полгода назад мой папа, типа, покончил собой.

– Типа? – с вызовом переспрашивает Брайан. – Как это можно типа покончить собой?

– Ну так просто, типа, это не делают, – говорит Перри. – Я… я… хотел сказать, что он это сделал.

– Вот именно. – Брайан, кажется, доволен тем, что зацепил беднягу.

– Оставь его в покое, – буравя Брайана взглядом, говорю я.

Уэнди дважды хлопает в ладоши, призывая нас к порядку.

– Давайте лучше продолжим знакомиться. – Уэнди переводит взгляд на девушку у окна. – Хэйли, не могла бы ты представиться?

– Вы уже представили меня, – не отрывая взгляда от окна, говорит Хэйли.

– Мы были бы рады, если бы ты присоединилась к нашему кружку. Не хочешь подойти и сесть? – спрашивает Уэнди.

– Нет.

С выражением надежды на лице, Уэнди поворачивается ко мне:

– Теперь очередь за тобой. Не хочешь представиться?

– Меня зовут Моника, – говорю я ей. По выражению ее лица я понимаю, что нужно сказать что-то еще. – У меня умер бывший парень, – добавляю я.

О том, что Вик не хочет больше быть частью моей жизни, я не говорю. Зачем это делать? Ведь я здесь не поэтому. Я здесь, чтобы поговорить о своей скорби по любимому человеку. Но проблема в том, что Вика я тоже потеряла, и это гложет меня изнутри.

– Родители сказали, что мне стоит прийти, поэтому я здесь.

– Ну так иди домой, – с презрительной усмешкой предлагает Брайан.

Перри, который до этого разглядывал пол, поднимает голову:

– Я думаю, мы все здесь, потому что родители заставили нас прийти, а не потому что мы на самом деле хотим здесь быть.

Брайан вытягивает ноги вперед и скрещивает руки на груди.

– Никто не заставит меня делать то, чего я не хочу. Ни родители, ни кто-то другой.

По-прежнему стоящая у окна Хэйли вдруг громко фыркает:

– Ага, как же!

– Ты меня не знаешь, – говорит ей Брайан.

Уэнди из своих запасов достает листок бумаги:

– Предлагаю всем поиграть в одну игру.

– Я не буду, – бормочет Хэйли. – Играйте без меня.

– А какая игра? – осторожно спрашивает Перри.

Уэнди радостно ерзает на стуле, хотя, конечно же, ей явно не радостно возиться с абсолютно безынициативной группой.

– Что-то вроде игры, где надо заполнить пропуски. – Все молчат. Она продолжает: – Давайте начнем с Моники. – Она читает с листка: – Моника, заполни пропуск. Когда мне грустно, я…

– Предпочитаю быть одна, – говорю я Уэнди.

– Какая ты жалкая, – вставляет Брайан.

– Неверных ответов здесь нет, – отвечает ему Уэнди.

Так проходит остаток встречи. Я сочувствую Уэнди, но ее, похоже, не беспокоит отсутствие у остальных какого-либо интереса. Когда час проходит и я уже собираюсь встать со стула, в комнату кто-то входит.

У меня перехватывает дыхание. Это Вик, он в футболке и джинсах, будто только что вышел из автомастерской.

– Привет, – говорит он, глядя прямо на меня.

– Здравствуй. Ты пришел в группу скорби? – спрашивает Уэнди.

– Типа того, – глядя на остальных, говорит он.

– Ты опоздал, приятель, – постукивая по часам, говорит Брайан. – Мы закончили.

Видно, что Вик напрягся после «приятеля», но молчит.

– Не забудьте, на следующей неделе мы снова встречаемся, – настойчиво напоминает Уэнди. – Тебе дать брошюру про нашу программу? Там объясняется, почему полезно делиться скорбью со сверстниками.

– У меня уже есть, – говорит Вик.

Понятия не имею, зачем он здесь, но вопросов не задаю. Если хочет, пусть ходит. Не буду обращать на него внимания. Выходя из комнаты вместе с остальными, я прохожу мимо Вика.

– Давай поговорим, – следуя за мной, просит он.

Я высоко поднимаю голову:

– Мне действительно нечего тебе сказать.

– Не уходи.

– Почему же, Вик? Ты ведь ушел.

– Ну больше не ухожу, передумал.

Я продолжаю идти к своей машине. Вик следом. Воздух между нами наэлектризован.

– Я не хочу с тобой разговаривать.

– Почему? Потому что не хочешь услышать правду? Ты умеешь хранить секреты, Моника. Просто мастер. Прекрати прятаться за своими страхами, будь самой собой. Хочу убедиться в том, что после той ночи ты в порядке. – Он откашливается. – Я вел себя как последний козел, и я… ну просто не был готов к тому, что произошло. И черт побери, все это было слишком для меня. И я хочу об этом поговорить.

– А я говорить об этом не хочу. Все нормально, – с комом в горле говорю я.

Я всерьез как ненормальная влюблена в него. Это правда, и я хочу кричать об этом. Отдавшись Вику той ночью физически, я отдала ему и свое сердце. Но признаться ему в любви мне не хватает смелости.

– Точно? – спрашивает он.

– Ничего особенного не случилось.

Если честно, то случилось, конечно. Я хотела близости, слов о том, что я кому-то небезразлична. Может быть, даже хотела, чтобы он признался мне в любви. Пора бы уже забыть все это, но я до сих пор не могу прийти в себя.

– Я много думал и хочу попросить прощения, – говорит Вик. – Ты заслуживаешь большего.

– Извинения приняты, – говорю я, и мои губы вытягиваются в тонкую линию.

Надо защитить себя от этой боли. Может быть, если соврать, то боль испарится из сердца, словно по волшебству. – А теперь уходи. Не хочу иметь с тобой ничего общего.

Засунув руки в карманы, он отходит на шаг:

– Правда не хочешь? А ведь мне много чего еще надо тебе сказать.

Неправда, конечно.

– Правда не хочу. Отстань от меня.

Я боюсь, что он назовет ошибкой все случившееся той ночью. Сейчас я этих слов не перенесу.

– Ладно. Понял. – Он отходит еще на шаг. – Пока, Моника. Я тебя больше не потревожу.

– Хорошо, – проглотив ком в горле, отвечаю я.

Глава пятьдесят первая

Виктор

– ТЫ В КУРСЕ, что сейчас полпятого утра, черт бы тебя побрал? – спрашивает меня Айза, в пижаме появляясь в мастерской, где я вожусь с машиной.

– Ага.

– И что ты тут тогда делаешь? Когда услышала здесь шум, сразу поняла, что это ты. Ты просто не умеешь работать тихо. В основном проблема в музыке, которую ты слушаешь, Вик. Это слишком громко.

– Меня это заводит.

– Может, ты сейчас пойдешь спать, а заведешься часам к семи? Или хотя бы к шести?

– Не-а. Я полон энергии сейчас.

Она грозит мне пальцем:

– До семи направь свою энергию на что-нибудь еще.

– Айза, у нас бизнес, – объясняю я. – Раз мы собрались расширяться, значит, надо работать.

Она изумленно моргает:

– Кто ты такой и куда ты дел моего кузена Вика?

– Очень смешно.

– Откуда в тебе вдруг взялась целеустремленность? – спрашивает Айза, но тут же начинает медленно кивать, будто ее осенило. – Это из-за Моники, да?

– Понятия не имею, о чем ты.

– Сделаю вид, что поверила, – говорит Айза. – В последнее время мне приходится часто притворяться. – Она собирается вернуться в квартиру. – Хочешь кофе?

– Не-а. – Я вытираю руки. – Я собираюсь поговорить с тренером Дитером. И кое с кем еще.

– Ясно. Ну, я пошла спать.

– Лучше вставай. Позаботься о том, чтобы мастерская процветала.

– К черту все! Мне нужно поспать.

Перед тем как войти в квартиру, Айза оборачивается:

– Честно говоря, я рада, что ты наконец вышел из этого своего адского ступора, в котором жил.

– Да. Я тоже.

Побег из Фремонта после смерти Трея никому ничего не дал, в том числе и мне самому. Пора со всем разобраться, даже если для этого потребуется принять вид побитой собаки. Прежде чем разобраться с Моникой, мне нужно разобраться с самим собой. А сделать это можно, лишь вернувшись домой.

В шесть часов я, словно чужой, подхожу к старшей школе Фремонта. Не был здесь несколько недель, но кажется, что целую вечность. При взгляде на футбольное поле меня охватывает жгучее желание натянуть экипировку и поиграть. Я знаю, что Дитер всегда приходит рано.

– Здорово, тренер, – постучавшись в открытую дверь кабинета, говорю я.

Отложив бумаги, Дитер смотрит на меня так, будто увидел привидение. Он молчит, я вхожу в кабинет.

– Я хотел поговорить с вами. – Мыслями я возвращаюсь в тот день на поле, день смерти моего лучшего друга. – Я… э-э…

На глаза наворачиваются слезы. Вот черт! Я вытираю глаза тыльной стороной ладони.

– Садись, Вик. – Тренер встает и закрывает дверь.

Когда он снова садится, я говорю то, что пришел сказать. Слова даются с трудом.

– Извините меня за то, что я сделал с Треем. Я очень сожалею. Я… я… Тренер, я не хотел вас подводить. Если бы не атаковал его с такой силой, он был бы жив. Я лажанулся и развалил команду.

Слезы уже текут рекой. Мне их не остановить. Этот человек мне больше отец, чем мой родной папа. Мне была нужна суровая любовь, и этот мужчина больше трех лет дарил мне ее, не оскорбляя и не поливая грязью.

– Виктор, посмотри на меня.

Я поднимаю глаза. Я сделаю все для этого человека, потому что он отдает всю свою жизнь команде.

– Ты тут ни при чем, – мягко говорит Дитер. – Трей умер от сердечного приступа.

– Если бы я не набросился на него…

Мой голос затихает – я не хочу произносить это вслух.

– Вик, слушай меня, и слушай внимательно, я повторять не буду. Трей умер из-за сделанного им выбора. Неправильного выбора. Не могу раскрыть деталей, так как информация конфиденциальная, а Трей был несовершеннолетним. – Он смотрит на меня, его лицо серьезно. – Но он бы умер независимо от того, атаковал ты его или нет. Понимаешь, что я говорю, сынок?

До меня доходит смысл его слов. Трей принимал какие-то наркотики, и его организм не выдержал. Я слышал, как об этом говорят ребята из других школ, но никогда не верил в то, что мой лучший друг подсядет на наркоту. Моника была права: у Трея были секреты даже от меня.

– Да, сэр. Я понимаю, – киваю я.

Из-за стены доносится шум: в раздевалку пришли игроки.

– Мне нужно на тренировку. – Дитер протягивает мне руку. – Рад был тебя снова увидеть, Виктор. Очень рад, что ты пришел, и, если тебе что-нибудь нужно, я всегда готов помочь. Не пропадай.

Он меня прогоняет.

– Я возвращаюсь в школу, – говорю я.

– Хорошая новость. Рад слышать.

Дитер стоит с протянутой ладонью, ждет, чтобы я пожал ему руку. Я этого не делаю.

– Тренер, я хочу снова играть. Хочу доказать вам и команде, что я их не бросил.

Он трет подбородок:

– Ты отстал в школе, Вик. Не знаю, разрешит ли тебе играть администрация. Кроме того, сейчас у нас длинная череда проигрышей. Ты, возможно, не захочешь больше со мной играть.

Я встаю, как будто пришло второе дыхание:

– С вами, тренер, я буду играть, даже если для этого мне придется выбить дурь из всех до единого администраторов.

Дитер поднимает бровь.

– Шучу, – быстро добавляю я. – Обязательно добьюсь разрешения. Обещаю. Мы выиграем чемпионат штата, тренер, слово даю. Я принесу команде пользу. Точно знаю.

Глядя на победную улыбку на его лице, я решительно пожимаю руку Дитера.

– С возвращением, Салазар.

Глава пятьдесят вторая

Моника

ВИК ГОВОРИТ, ЧТО у меня слишком много секретов. Я прячу себя настоящую от всех, даже от лучших друзей.

Лежу без сна, глядя в полоток своей комнаты, и размышляю о том, много ли еще подростков вроде меня. Таких, которые не рассказывают ничего, чтобы защитить себя. Больше я прятаться не желаю. Может быть, мне нужно стремиться к уязвимости? Именно так я чувствовала себя той ночью с Виком. Моя уязвимость заставила меня раскрыться, стать собой. Больше не хочу прятаться за секретами, будь то секреты Трея, мои собственные или Вика.

Вдохнув поглубже, я сажусь напротив компьютера и включаю камеру на запись.

– Привет. Меня зовут Моника, и у меня ювенильный артрит.

Я не собираюсь делать вид, будто болезнь мне не мешает или не оказывает влияния на мою жизнь. Буду настоящей и уязвимой, больше никакого самообмана. Поэтому, медленно выдохнув, я продолжаю.

– Почти каждый день у меня болят запястья и колени, – говорю я в камеру. – Иногда боль в спине такая сильная, что мне приходится лежать, пока она не пройдет. Чувствую себя старухой, хотя мне только восемнадцать. Друзьям я об этом не говорила, потому что не хотела, чтобы меня считали не такой, как все. Я морщусь при слове инвалид. Не хочу, чтобы окружающие считали, что я чего-то не могу, и оставляли меня в стороне, поэтому и стала чирлидером. Я жила на пределе возможностей в надежде скрыть внутреннюю боль. Но она не исчезла оттого, что я ее прятала. Я боялась, что все будут считать меня инвалидом, если узнают о моей болезни, поэтому держала артрит в тайне. Но недавно человек, в которого я влюблена, сказал, чтобы я не пряталась и стала самой собой. Он прав. Пришло время прекратить притворяться и рассказать о себе. Не знаю, поможет ли это людям, страдающим юношеским артритом, изменит ли отношение общества к этой болезни. Но это и есть моя жизнь.

На глаза наворачиваются слезы. Утерев их, я рассказываю о себе дальше, а потом выкладываю видео в сеть, чтобы его увидели. Затем пишу Вику: «Хочу тебе кое-что показать».

Отправляю ему ссылку на видео. И, глядя на сообщения в ожидании ответа, засыпаю.

Глава пятьдесят третья

Виктор

СЕМЬЯ. FAMILIA. РАНЬШЕ это слово вызывало во мне только неприятные чувства. Я терпеть его не мог. Семья – это связь с людьми независимо от того, нравятся они тебе или нет. Семья – это попытки доказать, что я чего-то стою, даже если получал взамен лишь пощечины и оскорбления, от которых было еще больнее.

Я никогда не считал друзей частью своей семьи. Друзья – это люди, которые принимают меня и которым не важно, на футбольном поле я или вне его, умный или глупый, совершаю ли дурацкие поступки, ведущие к неприятностям. Они принимают меня безоговорочно. Но после школы я все же отправляюсь домой. Марисса бросается мне в объятия, как будто домой вернулся пропавший пес. Кстати, это недалеко от истины.

– Как я рада, что ты вернулся! – восклицает Марисса. – Или ты пришел, чтобы снова исчезнуть?

– Нет, я вернулся насовсем, – говорю я.

– А как же папа? Что, если он не разрешит тебе вернуться?

– Давай с папой я сам разберусь. Об этом не переживай.

Дани закатывает глаза. Сидя на диване, она по телику смотрит передачу о ювелирных украшениях.

– Если честно, Вик, без тебя все было супер. Папе плевать, чем мы занимаемся, и это нам вполне подходит. Возвращайся туда, откуда пришел.

– Не слушай ее, это не всерьез, – говорит Марисса.

– Всерьез-всерьез, – возражает Дани.

Теперь я понял. Дани – это я в женском обличье. Бунтарка. Она еще задаст жару, если я не вмешаюсь. Ей приходит сообщение.

– Я пошла, – объявляет она.

– И куда это мы собрались? – спрашиваю я.

– Мы никуда не собрались. – Схватив сумочку, она идет к двери. – Я иду на свидание.

– С Бонком?

– Ага. Ах да, тебя же не было, и ты не в курсе последних новостей. Мэттью Бонк теперь официально мой парень.

Черт! Меня не было несколько недель, а теперь, когда я вернулся, сестра встречается с Сатаной. Она выскальзывает за дверь, но я успеваю выйти следом и плюхнуться на заднее сиденье машины Бонка, пока Дани усаживается впереди.

– Какого черта тебе надо в моей машине, чувак? – говорит Бонк. – Я думал, ты умер. Можно сказать, надеялся на это.

Я расцветаю в циничной улыбке:

– Я вернулся. И не думай, что будешь проводить время наедине с моей сестрой. Не выйдет. Я буду ее компаньонкой.

Резко повернувшись, Дани буравит меня взглядом:

– Вик, выйди из машины. Сейчас же!

– Не-а. – Подавшись вперед, я обхватываю руками оба передних сиденья. – Я брат Дани. Хочешь с ней встречаться, дружище, – смирись с тем, что я буду постоянно стоять у тебя над душой.

– Ты ненормальный, – говорит Бонк. – Слушай, чувак. Мне твоя сестра нравится. Даже очень.

Дани улыбается ему, причем искренне, и выражение ее лица смягчается.

– Ты мне тоже очень нравишься.

Что за чертовщина!

– Похоже, нам предстоит проводить много времени вместе. – Я откидываюсь назад. – Где будем ужинать? И Мариссу тоже позови. Будет семейный выход.

– Черт! – говорит Бонк.

Вот именно.

Глава пятьдесят четвертая

Моника

– ВИКА ВИДЕЛА? – спрашивает меня Бри, когда я утром подхожу к шкафчику.

При упоминании его имени у меня сжимается сердце.

– Нет. А где он?

– Вон там. – Бри указывает в другой конец коридора.

Вик стоит в компании Джета и Дерека. Такой же, как обычно, уверенный в себе. Правда, из-за растущей по линии подбородка темной щетины кажется более жестким, более мужественным.

У него с ребятами, похоже, серьезный разговор. По крайней мере Дерек и Вик серьезны. Джет вообще не умеет быть серьезным, поэтому, скорее всего, отделывается шуточками, чтобы избежать всего, что могло бы вызвать у него чувства, несвойственные его бесшабашной натуре.

Повернув головы, ребята смотрят на нас.

– Эй, глядите, кто к нам вернулся! – радостно объявляет Джет.

Вика, кажется, удивляет то, что Джет ему искренне рад. Дерек, знакомый с Виком всего несколько месяцев, так как сам недавно перевелся к нам из Калифорнии, хлопает Вика по спине. Видно, что эти двое друг друга уважают. Широкими уверенными шагами Вик подходит к нам.

– Привет, – говорит он, как будто мы давно не виделись.

– Привет, – волнуясь, отвечаю я.

Эштин, которая только подошла, от удивления широко раскрывает рот, а потом обнимает Вика.

– Мне тебя не хватало, – говорит она.

– Мне тоже вас всех не хватало, – говорит Вик. – Но если вы не начнете играть лучше, то я в команду не вернусь. Поняла?

Эштин и остальные в изумлении.

– Ты будешь играть в футбол? С нами?

– Я говорил с Финниган. Она сказала, что, если пообещаю каждый день, не пропуская, ходить в школу, она позволит мне играть.

– Где ты был все это время? – спрашивает Бри.

– Да, правда, – вступает Джет. – Ты как сквозь землю провалился. Мы с Дереком каждый день оставляли тебе голосовые сообщения. Моника говорила, что ты вернешься, когда придет время. Знаешь, чувак, нам было тяжело потерять Трея. А когда потерялся и ты, стало еще хуже. Если честно, Вик, нам здесь просто необходима твоя мерзкая морда.

– Я, типа, залег на дно, – говорит он. – Но теперь вернулся.

Он на мгновение ловит мой взгляд, и в шоколадных глубинах его глаз отражается неимоверная внутренняя борьба. Я рада, что он здесь, даже если мое видео ничего для него не значит.

– Больше никакой игры в прятки, чувак, – говорит Вику Дерек. – Обещай, что посоветуешься с нами, если решишь снова залечь на дно.

Вик поражен тем, что мы готовы быть частью его жизни, даже если в ней полно дерьма и душевной боли.

– Почему вы так за меня переживаете? – спрашивает он.

– А как же еще? – говорит Эштин. – Мы же семья.

Вик улыбается, как ребенок, впервые попробовавший мороженое в вафельном рожке:

– Спасибо. Это много значит.

Звенит первый звонок, а это значит, что до начала урока пять минут. Все расходятся, в коридоре остаемся только мы с Виком, лицом к лицу.

– Ты получил вчера мое сообщение? – спрашиваю я.

Он кивает:

– Да.

Он явно не понимает, что этим я хотела показать ему, что меняюсь. Я фактически призналась ему в любви.

– Я… э-э… должна тебе кое-что рассказать. Вик, Трей принимал наркотики. Он попросил меня не приставать к нему с этим, и я не приставала. Если думаешь, что меня не гложет чувство вины из-за этого, то это не так. Я чувствую свою вину каждую минуту каждого дня. – Я вытираю слезы и тайно молюсь о том, чтобы мне хватило сил на этот разговор. – Вик, ты не виноват в его смерти. Если кто и виноват, то это я. Я виновата, потому что никому ничего не сказала.

У меня как гора с плеч свалилась. Я смотрю на него, ища в глазах тепло, прощение. Но лицо Вика бесстрастно.

– Слушай, Моника, мне надо идти, – говорит он, явно чем-то озабоченный.

– Да, конечно, нет проблем.

Он спешит прочь по коридору, и у меня обрывается сердце. Класс мистера Миллера быстро заполняется. Учитель сидит на краешке своего стола, звенит второй звонок. Вика нет. Вокруг тихонько перешептываются – все обсуждают его возвращение в школу. В какой-то момент я делаю вывод, что он решил прогулять урок, чтобы не слушать мистера Миллера и его лекции.

– Итак, класс. – Мистер Миллер бросает взгляд на парту Вика. – Мне сказали, что пропавший ученик вернулся, но очевидно, что это не…

Дважды гудит интерком, предупреждая об объявлении.

– Эй, повстанцы, это ваш родной повстанец Виктор Салазар.

Класс взволнованно гудит. Всем интересно, что скажет Вик. Он никогда много не говорит, предпочитая кулаки словам.

– Мне… э-э… было тяжело, когда Трей Мэттьюс умер на поле после моей атаки. – Вик говорит предельно искренне, и его голос кажется мягче. – Он был моим лучшим другом. Я считал себя виноватым и хотел поменяться с ним местами. Видите ли, с самого раннего возраста мне говорили, что я ничего не стою. Меня унижали и называли тупицей так часто, что я и сам начал в это верить. Трей Мэттьюс должен был жить. Я – нет. – В голосе теперь слышится дрожь. – Я продолжаю подводить людей, но вчера одна потрясающая девчонка заставила меня поверить в то, что я чего-то стою и мог бы исправить свои ошибки. Хочу сказать ей, что прошу прощения за причиненную ей боль и всю жизнь буду заглаживать свою вину перед ней. Я ее так сильно люблю! Она делает меня лучше и ломает стены, которые я возвел вокруг себя. Прошу прощения за то, что подвел команду. Ребят, я сделаю все для того, чтобы помочь вам выиграть чемпионат штата. И, мистер Миллер, я очень надеюсь, что получу пятерку за задание, где нам нужно было выйти за рамки нормы и шокировать окружающих. Надеюсь, вы мной гордитесь.

Прижав руки к груди в попытке сдержать бешено бьющееся сердце, я выбегаю из класса в поисках Вика. Он в кабинете директора Финниган. Сама директор стоит рядом и тепло ему улыбается.

– Отличная работа, мистер Салазар, – говорит она, когда микрофон уже выключен.

– Вик, – начинаю я, не в силах сдержать слезы. Ох, как же я люблю этого парня! Он грубоват с виду, но нежен внутри. – Ты сказал, что любишь меня.

– Да. С самого девятого класса. Мы с Треем оба хотели пригласить тебя на свидание.

– Но ты ему уступил, – шепчу я.

– Он был лучше меня.

Невероятно, что судьба все же свела нас.

– Ты умный, смешной и ужасно привлекательный, Вик. Ты не просто был лучшим другом моего парня. Ты был и моим лучшим другом. Не из-за Трея мне хотелось стать лучше. Из-за тебя. Да. За это я тебя и люблю. С Треем у нас была школьная любовь. То, что у нас с тобой, может быть, навсегда.

– Навсегда? – уточняет он, кивая. – Мне нравится.

Встав на цыпочки, я целую его, и мне плевать на то, что кто-то может меня осудить, что люди будут шептаться за нашими спинами. Его теплые губы приникают к моим, и я таю в его объятиях.

Директор Финниган откашливается:

– Эй, вы, у нас в школе не допускается выражение чувств на публике. Таковы правила.

Вик улыбается:

– Оставьте меня после уроков, – предлагает он.

– И меня тоже оставьте, – наклонив голову, говорю я директору.

Вик нежно обнимает меня, сильными руками поддерживая спину.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает он.

– Боли сейчас нет вообще.

– Хорошо. Но если появится, поделись со мной. Мы теперь, знаешь ли, вместе. Никаких больше секретов, ничего не прячь.

– Хорошо, – прижимаясь к нему, соглашаюсь я. – Только мне надо рассказать тебе один последний секрет.

– Какой?

– Я случайно залила в твой грузовичок трансмиссионную жидкость вместо стеклоочистителя.

– Серьезно?

– Да.

Он улыбается.

– Я покажу тебе, как это исправить. Но не сегодня.

– Почему?

– Потому что у нас с тобой свидание – нас оставят после уроков из-за этого… – говорит он и, подхватив меня на руки, целует меня. Никогда еще я не чувствовала себя такой живой и счастливой. Всю свою жизнь я буду доказывать ему, что он особенный и что я им дорожу. Он мой герой. Он парень, спасший меня от самой себя.

Откинувшись назад, я беру его точеное лицо в свои ладони:

– Вик, я кое-чему у тебя научилась. Иногда стоит нарываться на неприятности.

– Моя девочка, – говорит он, расплываясь в широкой улыбке.

Благодарности

Последние два года были полны труднообъяснимых испытаний и невзгод. Людей, которые помогли мне пережить эти безумные события в моей жизни, очень много. И не знаю, где бы я сейчас была, если бы не они.

Прежде всего хочу поблагодарить Нанси Мартинес и Синтию Меир. Я каждый день звоню им, чтобы получить поддержку. Эти две женщины никогда не подведут, всегда протянут руку, подставят жилетку, чтобы поплакаться, подбодрят и подарят безоговорочную дружбу. Девчонки, вы мой оплот, и я не нахожу слов, чтобы отдать должное вашей поддержке.

Благодарю Эндрю, великолепного музыканта и друга. Спасибо, что поешь, когда мне грустно, что всегда готов поговорить, когда мне это необходимо. Также благодарю за то, что учил меня играть в League of Legends, и, хотя меня называют худшими Ренектоном и Джинксом, надеюсь, что когда-нибудь смогу нанести больше смертельных ударов, чем отвесят мне, и тогда меня перестанут называть нубом, а ты будешь мною гордиться.

Спасибо моему агенту Кристин Нельсон. Вы обладаете терпением святой. Я так благодарна вам за то, что не списали меня со счетов, когда я решила все бросить. В самые тяжелые моменты моей жизни вы были рядом и не отвернулись от меня. Мою благодарность не выразить словами.

Со своей сестры Тамар я всегда беру пример и надеюсь когда-нибудь стать такой же сильной, как она. Я люблю ее сильнее, чем она думает, и всегда ею восхищаюсь. Хотя она живет в Калифорнии, далеко от меня, ее звонки, советы и поддержка очень для меня важны.

Благодарю Саманту, Бретта и Фрэн. Вы меня бесите, но я обожаю вас всех и не хотела бы кататься на американских горках своей жизни ни с кем другим!

Мне нравится общаться со своими поклонниками! Ищите меня в твиттере, фейсбуке и инстаграме! И загляните ко мне на сайт: http://simoneelkeles.com

Примечания

1

Семья. Здесь и далее перевод с испанского.

2

Мой папа.

3

Моя мама.

4

Хорошо.

5

Задница.

6

Придурок.

7

Future Entrepreneurs of America – организация, которая оказывает поддержку молодежи и студентам, мечтающим заниматься бизнесом.

8

Ежегодно публикуемый в журнале Fortune список 500 крупнейших мировых компаний.

9

Лачуга, хибара.

10

Козел, идиот.

11

Латиноамериканская кровь.

12

Латиноамериканка.

13

Яйца.

14

Единственный и неповторимый.

15

Лиздексамфетамин – психостимулятор группы амфетаминов.

16

Кукла-марионетка, главный персонаж детской телевизионной передачи в США, которая шла с 1947-го по 1960 год.

17

Медицинский препарат, селективно подавляющий аутоиммунные реакции; показан при артрите.

18

Национальная футбольная лига (National Football League) – профессиональная лига американского футбола в США.

19

Сокр. от hermanita – «сестренка».

20

Пустяк, ничего особенного.

21

Парень, чувак.

22

Каково, а?

23

Яйца.

24

Девушка.

25

Боже мой.

Content

Симона Элкелес
Беги от любви

Глава первая Виктор

Глава вторая Моника

Глава третья Виктор

Глава четвертая Моника

Глава пятая Виктор

Глава шестая Моника

Глава седьмая Виктор

Глава восьмая Моника

Глава девятая Виктор

Глава десятая Моника

Глава одиннадцатая Виктор

Глава двенадцатая Моника

Глава тринадцатая Виктор

Глава четырнадцатая Моника

Глава пятнадцатая Виктор

Глава шестнадцатая Моника

Глава семнадцатая Виктор

Глава восемнадцатая Моника

Глава девятнадцатая Виктор

Глава двадцатая Моника

Глава двадцать первая Виктор

Глава двадцать вторая Моника

Глава двадцать третья Виктор

Глава двадцать четвертая Моника

Глава двадцать пятая Виктор

Глава двадцать шестая Моника

Глава двадцать седьмая Виктор

Глава двадцать восьмая Моника

Глава двадцать девятая Виктор

Глава тридцатая Моника

Глава тридцать первая Виктор

Глава тридцать вторая Моника

Глава тридцать третья Виктор

Глава тридцать четвертая Моника

Глава тридцать пятая Виктор

Глава тридцать шестая Моника

Глава тридцать седьмая Виктор

Глава тридцать восьмая Моника

Глава тридцать девятая Виктор

Глава сороковая Моника

Глава сорок первая Виктор

Глава сорок вторая Моника

Глава сорок третья Виктор

Глава сорок четвертая Моника

Глава сорок пятая Виктор

Глава сорок шестая Моника

Глава сорок седьмая Виктор

Глава сорок восьмая Моника

Глава сорок девятая Виктор

Глава пятидесятая Моника

Глава пятьдесят первая Виктор

Глава пятьдесят вторая Моника

Глава пятьдесят третья Виктор

Глава пятьдесят четвертая Моника

Благодарности

Примечания