Мари-Бернадетт Дюпюи

Колдовская душа

Роман

Marie-Bernadette Dupuy

Les Sortilèges du lac

© Les éditions JCL inc., 2015

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2018

Г-ну Жан-Клоду Ларушу,

моему издателю, который столь эмоционально рассказывал мне о волнующих событиях 20-х годов прошлого века, более известных как Трагедия на озере Сен-Жан, что в очередной раз пробудил во мне желание окунуться в историю региона, который стал мне так дорог.

В знак моего уважения и искреннего расположения.

Моему сыну Яну,

которого я, со всей любовью, сколько ее есть в моем материнском сердце, благодарю за неизменную поддержку и ценные советы. Ты – волшебник образов, и я так тобой горжусь!

К читателям

Дорогие читатели, вы прекрасно меня знаете! Ну разве могла я оставить на полдороге к счастью свою красавицу Жасент? Став медсестрой в своей родной деревне Сен-Прим, старшая из дочерей семейства Клутье, на долю которого выпало столько тяжких испытаний весной 1928 года (во время наводнения, в результате которого пострадали окрестности озера Сен-Жан), только начинает открывать для себя радости семейной жизни с Пьером.

И, как вы помните, крошка Анатали после долгих мытарств наконец-то воссоединилась со своей семьей.

На своих хрупких плечах это дитя несет тяжкое бремя – мысли об Эмме, матери, которая родила ее и сразу же отдала в чужие руки, а впоследствии умерла насильственной смертью. Но кто отец девочки? На этот вопрос ее родственники до сих пор не знают ответа.

Разоблачение породит новые конфликты и огорчения… но на этом я умолкаю.

На страницах этой книги, как и в «Скандале у озера», я попыталась описать трагическую судьбу скромной семьи, живущей в прекрасном краю с холодными зимами, куда я неизменно возвращаюсь почти каждый год – благодаря своим книгам, а также вашей поддержке и одобрению.

Что ж, история продолжается, и мне очень хотелось сделать сюжет еще более захватывающим, более трогательным, чтобы он вам уж точно не наскучил.

Еще раз обращаю ваше внимание на то, что любое сходство с людьми, которые когда-либо жили или живут и поныне, случайно, за исключением, разумеется, тех случаев, когда он или она согласились быть упомянутыми на страницах моего произведения.

Обнимаю и желаю вам приятного чтения!

Мари-Бернадетт Дюпюи

Глава 1

Сквозь метель

Сен-Прим, деревня на берегу озера Сен-Жан, пятница, 4 января 1929 года

На тропе бушевал ледяной ветер. Его порывы с пугающей силой вздымали свежевыпавший снег, который, зависая в воздухе, принимал странные, эфемерные очертания, наводившие на мысль о порожденных зимой фантастических существах, – чтобы тут же рассыпаться по капризу неистовствующей вьюги.

– Торьё![1] Надо же было разыграться такой метели! – вскричал Жозюэ Одноглазый. – Вы уж меня, дамочка, простите!

Жасент с трудом различала звук его хриплого голоса; слов было не разобрать. Закутавшись в толстое шерстяное одеяло, она сидела в санях этого колоритного мужчины и думала только о том, как уберечься от холода. «У меня не было выбора!» – твердила она про себя.

Лицо молодая медсестра закрыла шарфом до самых глаз, а шапочку надвинула на брови. Сейчас эти бирюзовые глаза с ужасом смотрели на белую пустыню, которая, казалось, вот-вот поглотит путников. Как бы молодая женщина себя ни уговаривала, ей казалось, что завывает и ворчит не метель, а стая вышедших на охоту волков.

«Да когда же мы наконец приедем?» Этот вопрос не давал Жасент покоя. Собаки тянули упряжку вот уже два часа, но развить полную скорость им мешали выпавший накануне обильный снег и сильный ветер. Жасент Дебьен, в девичестве Клутье, родилась и выросла в этих краях, а потому знала, сколько опасностей угрожает им с Одноглазым.

Была середина зимы, и дни стали немного длиннее, но все же до наступления ночи оставалось совсем мало времени. Неожиданно разозлившись, миловидная «медсестричка», как прозвали ее жители Сен-Прима, встала на колени и повернулась, чтобы ухватиться за спинку саней. Оказавшись лицом к лицу с человеком, втянувшим ее в эту пренеприятнейшую историю, Жасент, собравшись с силами, крикнула:

– Вы мне солгали! Я никак не успею вернуться домой до наступления ночи!

Он с трудом расслышал ее слова и пожал плечами. Молодая женщина всмотрелась в выразительное лицо этого загадочного человека. Жозюэ лукаво прищурил единственный глаз. Его седая борода покрылась инеем, как и мех на капюшоне. Мужчина не удостоил молодую медсестру ответом, лишь насмешливо улыбнулся, приоткрыв несколько уцелевших зубов, желтых от табака. И повелительно взмахнул левой рукой, приказывая ей сесть на место.

С трудом сдерживая слезы, Жасент вынуждена была подчиниться. Спасаясь от обморожения, она с головой нырнула под одеяло и, совладав со страхом, стала шевелить пальцами на руках и ногах. От холода не спасали даже кожаные рукавицы с шерстяной подкладкой и пара крепких сапожек, подбитых овчиной.

«Только без паники! Я должна сохранять спокойствие и довериться Господу, – мысленно уговаривала себя Жасент. – Жозюэ Одноглазый – человек сильный и отважный. Благодаря ему я смогла привезти Анатали домой к Рождеству. Кто-то из его друзей поранился, так что у меня не было выхода. Я исполняю свой долг медсестры, вот только… Я не думала, что здесь, в Сен-Приме, у меня будет столько забот».

Молодая женщина проглотила слезы, и на губах у нее появилась ироническая усмешка. Насколько проще было работать в больнице, в окружении знающих докторов, когда на помощь тебе всегда готовы прийти усердные монахини и коллеги-медсестры! После обучения в Монреале и годичной практики в больнице Отель-Дьё-Сен-Мишель в Робервале она и представить себе не могла, что ради визита к больному, не способному передвигаться самостоятельно, ей придется преодолевать большие расстояния по заснеженным полям и лесам.

«Мэр уверяет, что со дня на день должен приехать новый доктор, который сменит наконец престарелого мсье Фортена. Но его, увы, всё нет и нет!» – думала женщина.

Чтобы хоть немного успокоиться, Жасент стала перебирать в памяти наиболее приятные моменты своей повседневной жизни. В сентябре прошлого года она вышла замуж за Пьера Дебьена, свою первую любовь, и была с ним очень счастлива. Они оба ценили простые радости жизни, такие как ужин под убаюкивающее ворчание чугунной печки и привычные домашние хлопоты, без которых не обходится ни одна семья; зато, управившись, так приятно, обнимаясь и сгорая от нетерпения, подняться в спальню, чтобы насладиться друг другом на льняных простынях, под подаренными Сидони стегаными одеялами…

– Анафема! – закричал Одноглазый таким раскатистым голосом, что его пассажирка вздрогнула. – Вот она, эта чертова зверюга! Мадам, подайте мне мое ружье, быстрее!

В этот момент вожак упряжки отпрыгнул в сторону и сани сильно занесло.

– Дайте же ружье! Да поосторожнее, оно заряжено!

Молодая женщина выбралась из-под одеял. Поглядывая по сторонам, она вынула из брезентового чехла оружие и протянула его Жозюэ, не отрывая при этом взгляда от тощего волка, бегущего неровными скачками рядом с упряжкой в шесть собак. Все вокруг казалось пугающе нереальным: висела густая снежная пелена, временами нарушаемая порывами норд-оста.

– Что происходит? – крикнула Жасент.

– Этот волк – бешеный! – прицеливаясь, рявкнул в ответ Одноглазый.

– Откуда вы знаете?

– Знаю, и всё тут! Торьё, а ведь мы почти на месте! Пригнитесь пониже, я буду стрелять!

Мрачно громыхнул выстрел. Замерев от ужаса, Жасент не сводила глаз со стремительно мчащегося дикого зверя. Осознав, что Одноглазый промахнулся, она перекрестилась.

«Боже милосердный! Только не бешенство, только не этот ужас!»[2] Страшная болезнь унесла немало жизней охотников и трапперов[3]. Чтобы заразиться, достаточно было одного укуса. Бешенство поражало енотов, лис и волков, а те передавали инфекцию другой лесной дичи и домашнему скоту.

Одноглазый пальнул еще дважды. Треск выстрелов заглушили лай и рычание собак; напуганные близостью хищника, они понеслись еще быстрее. Вскоре упряжка резко свернула к темной постройке, окруженной молодыми елочками. Жасент пронзительно взвизгнула, когда сани задели сугроб и перевернулись набок. Удержаться не удалось, и ее с силой отбросило назад. Оглушенная ударом, женщина, раскинув руки, осталась лежать на промерзшей земле. Но, даже находясь в полуобморочном состоянии, она сумела различить характерный запах костра, в холодном воздухе казавшийся особенно отчетливым. «Бог мой, наверное, сюда-то мы и ехали! Скоро я буду в тепле и безопасности!»

Надежда оказаться под кровом, рядом с пылающим очагом, навела Жасент на мысль о Пьере. Лежа с закрытыми глазами, женщина представила, как муж склоняется над ней и на его красивых губах появляется ласковая улыбка. В следующее мгновение ее встряхнула чья-то сильная рука – резко, без намека на супружескую нежность.

– Медсестра Дебьен! Вас не оглушило? Еще одно несчастье на мою голову!

Жалуясь на судьбу, Жозюэ Одноглазый бросил ружье на землю и принялся поднимать молодую женщину, чья неподвижность его встревожила. Жасент моментально пришла в себя. Горя гневом и возмущением, она оттолкнула траппера, поднялась на ноги и осмотрелась. Всё тот же холодный, тонущий в снежной дымке пейзаж окружал их со всех сторон, словно клетка.

– Вы застрелили больного волка? – грозно спросила она, глядя на охотника в упор.

– Ну да, застрелил, а вы что думали? Целиться я не разучился. А вы, дамочка, меня напугали. Идемте, познакомлю вас с моим приятелем Фильбером. А потом вернусь и соберу нашу поклажу! – сказал мужчина, указывая на вещи, лежащие на снегу в нескольких шагах от них. – Еще надо запереть собак да осмотреть моего старичка Дана, вожака упряжки. Может, волк успел его цапнуть. Анафема!

– Перестаньте ругаться, мсье Жозюэ. И давайте поспешим! Я замерзла.

Мужчина горделиво выпятил грудь под толстой курткой из черной медвежьей кожи: приятно, когда такая красивая женщина называет тебя «мсье».

– Это поправимо, – отвечал он. – До сарайчика осталось не больше пятидесяти шагов. Да и ветер, кажется, утихает.

Жасент решила не спешить с упреками и жалобами, пока они с Одноглазым не войдут в обещанный сарай, на поверку оказавшийся нагромождением ржавых листов железа и досок, которые, судя по виду, не рассыпáлись только благодаря большому количеству дров, сложенных тут же в поленницу. Молодая женщина остановилась на пороге и вздохнула с облегчением – ни холод, ни ветер ее уже не достанут.

– Проходите, медсестра Дебьен! Там, в глубине, есть маленькая дверка. Нам не придется снова окунаться в метель, чтобы войти в дом к бедняге Фильберу! – сказал Одноглазый.

– Минутку, мсье! – воскликнула Жасент. – Мне нужно кое-что вам сказать, и, из уважения к моему будущему пациенту, я сделаю это здесь. Вы поступили дурно и всерьез меня рассердили. Вы лгали, когда говорили о расстоянии между Сен-Примом и жилищем вашего друга. Вы пообещали, что я буду дома еще до наступления темноты. Господи, какая глупость с моей стороны – во все это поверить! Но я не могла пренебречь чувством долга и оставить без помощи раненого старика. А вы, вдобавок ко всему, заявили, что небо скоро прояснится и не будет ни метели, ни снегопада.

– Что ж, тут вы правы, я слегка приврал. Но кого еще я мог попросить о помощи? В наших краях докторов нет. А насчет погоды я ошибся, с кем не бывает…

Не удостоив старика взглядом, Жасент, не снимая варежки, тыльной стороной руки стала отряхивать снег со своей курточки.

– Торьё! Вы же сами решили стать медсестрой! А где ваш чемоданчик? Он наверняка остался лежать возле саней!

– Сами за ним и сходите! Только сперва объясните мне, как мсье Фильбер поранил ногу. Я хочу быть готова, хочу заранее знать, что у него за рана.

Одноглазый нервно потер подбородок, потом кашлянул, прочищая горло.

– Хм! Что тут объяснять? Укус – он и есть укус.

– Укус? Его укусила собака?

– Да нет же! Этот треклятый волк, что бродит тут со вчерашнего дня!

Дело было еще хуже, чем ей представлялось. Ошарашенная Жасент замерла на месте. Ей хотелось накричать на Одноглазого, наброситься на него с кулаками, однако она сдержалась.

– Но это же безумие! – вскричала медсестра чуть не плача. – Теперь-то я понимаю, откуда вы знали, что этот волк – бешеный! О чем вы только думали? Нужно было сразу привезти вашего друга в деревню, а оттуда отправить в Роберваль. Или хотя бы предупредить меня, ведь я не захватила ни вакцины, ни сыворотки, которые нужно дать больному. Боже милосердный! Вы хотя бы промыли рану водой с мылом или спиртом? Когда его укусил волк?

– Вчера… Я прижег рану раскаленным железом. Мой приятель так кричал, что было слышно, наверно, на Северном полюсе.

– Раскаленным железом?!

Молодая женщина дрожала от возмущения. Она уже размышляла о том, что будет делать для спасения несчастного Фильбера. Жозюэ Одноглазый с удрученным видом смотрел на нее и молчал. Жасент повернулась и, пройдя между рядами поленьев, открыла узкую дверь, которая вела в хижину. Там ее ожидало печальное зрелище.

В доме Альберты и Шамплена Клутье, в деревне Сен-Прим, в то же самое время

Альберта сидела у кухонной плиты, держа на коленях маленькую внучку. Нежно прижимаясь к ней всем телом, девочка молчала.

– Нам так хорошо и спокойно, моя красавица, – прошептала женщина. – На улице ветер и снегопад, а мы с тобой в тепле… Ты довольна?

Вместо ответа малышка кивнула и радостно улыбнулась. Анатали молча наслаждалась моментом. Ее блестящие каштановые волосы, заплетенные в затейливые косички и украшенные розовыми лентами, обрамляли изящное округлое личико с коротким носом, высоким лбом и заостренным подбородком, который украшала симпатичная ямочка. Каждый раз, когда Альберта видела эту ямочку, она вспоминала Эмму – свою младшую дочь, умершую семь месяцев назад от руки любовника, доктора из местечка Сен-Жером[4], который, оказавшись в тюрьме, покончил с собой. Семья Клутье понемногу оправлялась после этой ужасной трагедии, разыгравшейся во время невиданного разлива озера Сен-Жан, принесшего немало бед целому региону.

– Что-то в последнее время тебя совсем не слышно, моя хорошая, – заметила Альберта. – А ведь на Рождество ты чирикала, как воробушек! Да и после праздников тоже… Тебе уже рассказали, что твоя мама была очень говорлива? Эмма… Я называла ее «мой лучик», «мой цветочек». Скажи, тебе нравится жить вместе со мной, дедушкой Шампленом и тетей Сидони?

Анатали еле слышно пробормотала «да». Напрасно Альберта пыталась понять, почему поведение девочки так переменилось. «Это началось после Нового года. Постепенно она замкнулась в себе. Но в чем причина?»

Озабоченно хмурясь, женщина вспомнила веселое застолье, которое они устроили тогда здесь, в этом доме. В числе гостей были ее отец Фердинанд Лавиолетт, жених Сидони Журден Прово, Жасент с мужем и Матильда, женщина, с которой их семья была очень дружна. «Мы поздравили друг дружку и обменялись поцелуями – это традиция».

Приятное воспоминание, к тому же совсем свежее, заставило Альберту улыбнуться: ее супруг, Шамплен Клутье, воспользовался этим моментом, чтобы обнять и нежно расцеловать ее в обе щеки, чем позабавил молодежь и обескуражил пожилого Фердинанда.

– Надо же, какие нежности! – изумился тот. – Правду говорят люди: несчастье сближает…

Сказано это было жестко, с горечью. Разумеется, старик намекал на смерть Эммы. Сразу помрачневшая Сидони, с упреком посмотрев на деда, заявила:

– Но не всю же жизнь нам плакать!

Она тут же заговорила на более приятную тему – о своей свадьбе, назначенной на июнь.

Альберта отвлеклась от воспоминаний и посмотрела на внучку.

– Анатали, скажи, когда мы праздновали Новый год, тебя что-то напугало? – спросила она ласково. – Или тебе больше хотелось бы жить на улице Лаберж, с тетей Жасент? Но это невозможно: собака все время гонялась бы за твоим котиком Мими. А здесь, на ферме, ему хорошо!

Девочка, которой в марте исполнилось четыре года, подняла личико, чтобы посмотреть на белого кота, свернувшегося клубком в соседнем кресле. Это было любимое место Шамплена, хозяина дома, и в его отсутствие кот с удовольствием устраивался на мягком сиденье.

– Плохой Томми! – прошептала она.

У Альберты кольнуло сердце. Привезя девочку в Сен-Прим, Жасент на неделю, до конца декабря, оставила ее у себя. Потом малышке пришлось перебраться к дедушке с бабушкой.

– Не бойся, моя крошка! Скажи, ты хочешь жить в деревне, с дядей Пьером и тетей Жасент?

К ее огромному удивлению, Анатали закрыла смуглое личико руками и заплакала.

– Томми съел платье у куклы! – пожаловалась она. – Я хочу играть свою куклу, а ее нет! Она осталась там, у дяди Пьера.

– Тише, моя хорошая, не стоит из-за этого плакать! Тетя Сидони пообещала сшить твоей кукле новое платье, просто у нее пока не было на это времени. Поверь мне, как только тетя выберет ткань и сядет за швейную машинку, платье будет готово за минуту. А Жасент просто забыла отдать тебе куклу, когда я тебя забирала. К ней пришел пациент, и она об этом не подумала. Слушай хорошенько: завтра утром мы с тобой вдвоем пойдем на улицу Лаберж. Даже если начнется снегопад, нас это не остановит. Подними-ка мордашку, и я вытру твои горькие слезы! Не стоит плакать из-за такой безделицы.

– А тот дяденька сказал, что я плохо разговариваю…

Альберта постаралась не улыбнуться. Это замечание, лишенное обидного подтекста, принадлежало Журдену. Заместитель шерифа в Робервале, ее будущий зять, на новогоднем празднике сказал, и довольно громко, что их маленькая внучка говорит много, но очень плохо, имея в виду обилие просторечных выражений, которые та переняла в семье мельника, где воспитывалась с рождения. Маленькая Анатали истолковала его слова по-своему.

– Господи Иисусе! Ну и пускай себе говорит. А я вот люблю слушать, как ты щебечешь, словно воробышек, – сказала Альберта.

В это мгновение дитя шевельнулось у нее в чреве – резкий толчок, который заставил женщину умолкнуть. Она инстинктивно прижала руку к животу.

«Благословенный плод нашего примирения!» – подумала Альберта. Для нее это было большой радостью – в сорок три года носить под сердцем новую жизнь.

На улице, стоя у окна со слегка запотевшими стеклами, мужчина лет пятидесяти любовался мирной картиной, которую являли собой его жена и внучка. У него были карие глаза, седые кустистые брови и такая же седая густая борода. Под шапкой с опущенными наушниками и козырьком его широкое мужественное лицо, обычно такое надменное, приобрело умиленное выражение. Шамплен Клутье смотрел на нежный профиль Альберты, и его сердце замирало от любви.

Он души не чаял в этой миловидной женщине – темноволосой, миниатюрной, с тонкими чертами лица и светлыми сияющими глазами. Он обожал ее. И эта страсть, которая не угасла и за двадцать с лишним лет, когда-то толкнула его на ужасную крайность. Однажды вечером, после танцев, Шамплен взял девушку силой, прекрасно зная, что потом она вынуждена будет выйти за него замуж. И все-таки она его простила – после долгих лет презрения и вынужденной покорности.

«Моя красавица с внученькой – какие они милые!» – думал Шамплен, входя в дом.

– А кто это пришел? – послышался напевный голос Альберты, узнавшей тяжелые шаги супруга. – Дедушка Шамплен!

В прихожей фермер снял припорошенную снегом куртку и снегоступы.

– Как у вас сегодня вкусно пахнет! – сказал он громко. – А я с подарком! Принес нашей девочке анисового мармелада!

В хижине Фильбера в тот же день, в тот же час

Жасент склонилась над мужчиной по имени Фильбер, чья кожа медного оттенка наводила на мысль об индейских корнях. Он лежал на узкой раскладной кровати возле обложенного камнем очага, в котором горели три полена. Обстановка в хижине была убогая, здесь давно не убирали. Звериные шкуры были развешены для просушки вдоль внутренней стены, наспех сложенной из круглых поленьев и больших неотесанных досок.

– Мсье, вам плохо? Вы меня слышите? – спросила Жасент.

Стоящее у ее ног металлическое ведро, которое больной использовал вместо туалета, источало жуткий смрад – опорожнить его было некому. Фильбер лежал с закрытыми глазами, дрожа от холода. Его лицо исказила гримаса боли. Простыней на кровати не было: он лежал между одеял.

– Мсье, мне нужно осмотреть вашу рану на ноге, – не сдавалась молодая женщина. – Меня привез ваш друг Жозюэ, я – медсестра.

Больной захрипел так, словно вот-вот задохнется, но при этом не шевельнулся и не разомкнул век. Снедаемая тревогой, Жасент отметила про себя, что на улице собаки Одноглазого устроили шумную возню. «Ему не следовало их распрягать, – подумала она. – Этому несчастному нужна антирабическая сыворотка, и как можно скорее! Мы срочно должны доставить его в Сен-Прим, а оттуда перевезти в Робервальскую больницу».

Была во всем этом одна странность: больной находился в полубессознательном состоянии и не мог встать с постели. Если взбесившийся волк укусил Фильбера за щиколотку, но рану сразу же прижгли, у них есть еще несколько спасительных часов, прежде чем опасная инфекция начнет распространяться по всему телу.

– Ну как он? – послышался за спиной Жасент низкий мужской голос.

Одноглазый вошел в хижину и поставил на шаткий стол чемоданчик медсестры.

– Ваш друг не отвечает и за все это время ни разу не пошевелился, – озабоченным тоном ответила женщина. – Это странно! Раз его укусили вчера, он должен быть еще на ногах и чувствовать себя не хуже, чем мы с вами. Очень надеюсь, что у собак хватит сил на обратную дорогу и мы сможем выехать немедленно.

– Торьё! Вы что, смерти его хотите? В такой холод катать больного Фильбера по лесу! Он, дурень, вообще не хотел, чтобы я вас сюда привозил. Жаль, я его не послушался… А что он молчит и не шевелится – думаю, это потому, что вы женщина.

– Это глупо с его стороны, – вздохнула Жасент.

Однако такое поведение раненого было ей понятно: слишком долго этот траппер прожил один, вдали от людских поселений, где к нему могли бы отнестись по-доброму; наверняка он заядлый холостяк и отвык от общения с себе подобными, как и от женского общества.

– Мсье Фильбер, вы не первый мой пациент! – воскликнула Жасент. – Если вы в сознании и не ощущаете нестерпимой боли, пожалуйста, ответьте мне и перестаньте притворяться умирающим! Мне это мешает, я не могу выполнить свою работу.

Она замолчала и лукаво улыбнулась Одноглазому. Тот сначала опешил, но потом понял ее маневр и подмигнул в ответ.

– Молодая, а соображает! Моего старого приятеля Фильбера надо разжалобить – иначе его не возьмешь. Ну-ка, открывай глаза! Ты не пожалеешь, медсестра Дебьен – красавица.

Жасент терпеливо ждала. Она успела снять верхнюю одежду и шапку, и ее длинные, каштановые с золотистым отливом волосы свободно рассыпались по плечам. Зеленый шерстяной пуловер облегал высокую грудь, а черная юбка из джерси подчеркивала бедра. Прекрасна была не только ее пропорциональная фигура с округлыми формами, но и лицо, выражение которого свидетельствовало о ее решительном характере.

– Что ж, хотите вы этого или нет, я приступаю к осмотру, – заявила медсестра. – Только, осторожности ради, надену каучуковые перчатки. Если вы заразились бешенством, мне лучше поостеречься.

– Это я понимаю, – кивнул Одоноглазый. – А труп того волка надо сжечь. Мадам медсестра, я правильно говорю?

– Думаю, это необходимая мера, – согласилась Жасент.

Прежде чем натянуть перчатки, она тронула морщинистый лоб своего пациента. Кожа у него была сухая и теплая – значит, жара нет. Это простое прикосновение чудесным образом привело больного в чувство.

– Я не могу вам заплатить! – сердито воскликнул он, широко открывая раскосые глаза, взгляд которых был очень угрюмым. – Убирайтесь! Если мне суждено сдохнуть от волчьего укуса, я сдохну тут, в одиночестве. А тебя, Жозюэ, я предупреждал: не надо никакой медсестры! Господь свидетель, я это заслужил – то, что со мной случилось. Сколько себя помню, я убивал волков, потому что за это полагалась награда, и другое зверье – чтобы продать шкурки. Сдохну – и ладно, это я вам говорю!

С гневным восклицанием старик сел на постели и окинул Жасент недоверчивым взглядом.

– Мсье, если у вас нет денег, вам не придется мне платить. Я медсестра, и мой долг – спасти вам жизнь. Я как-нибудь проживу без пары долларов, которые могла бы с вас получить. Как только проявятся симптомы бешенства, лечить вас будет поздно. Но если завтра вам вколют сыворотку, фатальных последствий не будет.

– Я ничего не понимаю в вашей тарабарщине, – проворчал Фильбер. – Одноглазый плеснул на рану виски, прижег ее – я чуть не окочурился от боли. Так что мне ничего не грозит.

Произнеся это, он скрестил руки на груди и гневно поджал губы. Жасент, растерявшись, вспоминала, чему ее учили в медицинской школе. «Рана находится далеко от головного мозга, это уже хорошо. Может статься, что заразной слюны в нее попало мало и инфекция распространяется не так быстро, как могла бы, – думала Жасент. – Но сыворотку ему нужно уколоть обязательно».

Пока она размышляла, Одноглазый подбросил в очаг дров, поворошил раскаленные угли и подвесил над ними на треноге помятый чайник с водой.

– Сделаю вам хорошего горячего чаю, – буркнул он, поглядывая на молодую женщину, у которой был озадаченный вид. – И плесну туда спиртного, это вас взбодрит. Слышите, какой на улице ветер? Лучше уж переночевать здесь.

Жасент почувствовала себя так, словно попала в ловушку.

– Нет, об этом и речи быть не может, – сухо возразила она. – Мой муж будет волноваться, и, кроме того, нужно сделать все, чтобы остановить заражение. Отвезите нас в Сен-Прим, вашего друга и меня, а там я найду способ завтра добраться до больницы – на санях, если потребуется. Кстати, мсье Жозюэ, вы и сами могли бы это сделать. Глупо было привозить меня сюда. Лучше было бы сразу доставить больного в Сен-Прим, откуда этим вечером идет поезд в Роберваль.

Одноглазый с выражением полнейшего бессилия воздел руки к небу, а потом, поморщившись, ткнул пальцем в сторону Фильбера:

– Этот дурень никуда не хотел ехать! Что же мне, надо было оглушить его и связать? Фильбер – парень крепкий, сами видите.

Жасент, которой все это надоело, наконец приподняла одеяло. Дипломированная медсестра была потрясена, увидев жалкую серую повязку, всю в странных отметинах, в самом центре которой виднелось пятно с четкими краями, отвратительного пурпурно-желтого оттенка.

«Рана сочится… Раскаленное железо обожгло мягкие ткани. Не обработанная специальным бальзамом, она осталась открытой и, должно быть, ужасно болит», – подумала женщина.

Раненый не сводил с нее недоброго взгляда. Жасент посмотрела на него в ответ, про себя снова посетовав на то, с каким упрямством некоторые отрицают достижения медицины и боятся попасть в больницу.

– Мсье Жозюэ, мне понадобится горячая вода. Я обмою пациенту рану, а потом наложу на нее свежую повязку.

Фильбер испустил отчаянный вопль.

– Нет! Не прикасайтесь ко мне! Не надо меня лечить, лучше уж поедем. Я согласен, чтобы меня увезли отсюда, но только к моей сестре, никуда больше. Ты меня слышал, Жозюэ? Собирайся!

– Никуда вы не поедете, пока я не сменю тряпку, которой перевязана ваша рана, – сурово отрезала Жасент. – Отвезти вас к сестре? Но где она живет? Наверняка в самой чаще леса?

– Она живет в вашем треклятом поселке, в Сен-Приме, – надменным тоном отозвался Фильбер. – Ее зовут Матильда… Я хочу, чтобы меня отвезли к Матильде, только к ней.

В доме на улице Лаберж, в Сен-Приме, в тот же час

Сидони Клутье еще раз посмотрела на себя в зеркало, висящее над мойкой в кухне ее деда. Фердинанд Лавиолетт, молча наблюдавший за девушкой, дал волю своему дурному настроению:

– Мне это не по нраву, внучка. На кого ты теперь похожа? А ведь какие у тебя были чудесные волосы…

– Дедушка, такая теперь мода! Половина женщин в стране носят такие же стрижки. Иначе как бы я смогла носить шляпку-клош? И вообще, я считаю, что мне очень идет. Я спросила у Журдена, что он думает по этому поводу – позавчера, когда звонила ему с почты, и он со мной согласился.

– Твой жених готов по струнке ходить, лишь бы ты была довольна! Он тебе перечить не станет, – проворчал старик. – В мое время женщины носили длинные волосы – заплетали их в косы или укладывали в шиньон.

Упреки деда не произвели на Сидони ни малейшего впечатления. Ей новая стрижка очень нравилась. Темно-каштановые кудри обрамляли лицо с изысканно-тонкими чертами, прямым носиком и большими зелеными глазами. У Сидони был высокий лоб, брови вразлет и темно-розовые губы в форме сердечка.

– В Робервале у меня могут появиться новые клиентки, дедушка, и, глядя на меня, они не должны подумать, что я отстала от моды. Кто тогда поверит в мои таланты?

Девушка повернулась на каблуках, с сожалением отрывая взгляд от зеркала. На ней было прямое платье из серой шерсти, украшенное ниточкой бус из искусственного жемчуга, и белый жилет. Тонкие щиколотки были обтянуты белыми чулками. Этот наряд казался старому Фердинанду столь же фривольным, как и ее стрижка.

– Ты уже не носишь траура, – буркнул он. – Это неправильно. Прошло всего семь месяцев, как умерла наша Эмма…

– Я ношу полутраур. И вообще, в черном я или белом, это ничего не меняет. Я очень тоскую по младшей сестре, – вздохнула Сидони, приподнимая крышку кастрюли. – Суп теплый! Я налью тебе тарелку и пойду домой, на ферму.

Как и полагается практичной девушке, Сидони не собиралась отправляться в путь по заснеженной дороге в одежде горожанки. Она вернулась из Роберваля вскоре после полудня и около двух часов провела здесь, на улице Лаберж, помогая старику по хозяйству. Увлечение модой и пристрастие к изысканным нарядам не мешали Сидони заботливо ухаживать за человеком, которого она ласково называла дедушкой. По ее убеждению, Фердинанд Лавиолетт, семидесятилетний безутешный вдовец, был уже не в состоянии сам убирать в доме. И к тому же плохо питался.

– Раз уж ты еще не ушла, поедим вместе, – смягчившись, предложил старик.

– Не откажусь, я проголодалась, несмотря на то что мастерица по стрижкам угощала меня чаем и тортом. Видел бы ты ее парикмахерскую! Там все такое шикарное!.. Для моего деда-ворчуна у меня есть еще одна новость. Я оставила ее напоследок. Весной мастерица выставит мои шляпки у себя в витрине!

Пройдя курс в школе домоводства, в Робервале, Сидони сперва предложила свои услуги соседкам и другим жительницам Сен-Прима. А совсем недавно, благодаря жениху, офицеру полиции, проживавшему в Сент-Эдвидже, круг ее клиенток расширился. У Сидони была голубая мечта – открыть собственный магазин готового дамского платья.

Она как раз собиралась разливать суп по тарелкам, когда в дверь постучали. Громкому «тук-тук» вторил радостный лай.

– Это наверняка Жасент со своим верным Томми! – тут же решила девушка.

– Стала бы твоя сестра стучать в дверь, которая всегда открыта! – возразил Фердинанд. – Готов поспорить, это ее муж. Наверное, его что-то беспокоит.

Сидони выбежала в коридор, по пути крикнув гостю, чтобы он входил. Это действительно оказался ее зять Пьер. За ним по пятам бежал молодой пес черно-белого окраса, припорошенный снегом, как и хозяин.

– Пьер, добрый вечер! Что ты хотел?

– Найти свою жену, Сидо! – ответил Пьер Дебьен с особой улыбкой, придававшей ему неизъяснимое очарование.

Выражение его голубых глаз неизменно оставалось мечтательным, почти меланхоличным. И тем не менее он часто бывал весел и охотно подшучивал над окружающими – особенно с тех пор, как они с Жасент поженились.

– Жасент до сих пор не вернулась? Дедушка говорит, этот странный тип, Одноглазый, заехал за ней около половины второго, незадолго до моего прихода.

– Знаю, она оставила на столе записку. Но ведь уже стемнело! Я подумал, что моя жена могла зайти сюда, чтобы перекинуться парой слов с Фердинандом…

В прихожую вышел хозяин дома.

– Пьер, здравствуй! Часто тебе приходится дожидаться, когда жена вернется домой… Мой бедный мальчик, мне и самому профессия внучки не очень нравится. Да и Одноглазый в наших краях пользуется дурной славой. Странный он человек… Подъехал прямиком к вашему дому – сани старые, чиненые, собаки сплошь полукровки…

– Не стоит судить по внешнему виду, мсье Фердинанд. Жозюэ очень помог нам, доставив в Сент-Жан-д’Арк, и мы смогли привезти малышку Анатали домой к Рождеству. Может, он и странный, однако ничего не боится. И, честно говоря, мне даже спокойнее знать, что Жасент с ним. Но, кажется, я вас побеспокоил…

– Ну что ты! Проходи и поешь супу, – приветливо пригласила его Сидони. – Наверняка у вас ничего не приготовлено на ужин. А если подъедет упряжка, ты сразу же это услышишь. Да и Томми залает. Ты заметил, Пьер, что ваш пес бросается на все, что шевелится, но только когда находится в доме?

– Это правда! Повстречай он других собак – куда бы вся храбрость подевалась! – подхватил Фердинанд. – Вы как хотите, а я возвращаюсь за стол. Сидони права, мой мальчик: тарелка горохового супа пойдет тебе на пользу.

Возможность побыть еще немного со стариком и свояченицей обрадовала Пьера. Собственный дом показался ему слишком темным и пустым, ведь в этот час Жасент обычно встречала его, ласковая, улыбчивая, и все вокруг нее дышало светом и теплом. Пьер торопливо сбросил куртку, снял сапоги и шапку.

– Погода сегодня не самая лучшая, – сказал он, входя в кухню. – Здесь, в Сен-Приме, не очень ветрено, но в нескольких милях от поселка ветер наверняка набирает силу. И снегопад не прекращается…

В эти слова, произнесенные негромким голосом, он вложил беспокойство, которое испытывал из-за отсутствия своей красавицы-супруги. Сидони посмотрела на зятя с сочувствием. Она по-прежнему была равнодушна к обаянию друга детства, чье правильное лицо в ореоле темно-каштановых кудрей с годами стало более мужественным. Вдруг Пьер поднял глаза и с нескрываемым удивлением уставился на нее.

– Сидо, я сразу не заметил… В прихожей у вас темно… Твои волосы! Ты подстриглась.

– А я все жду, когда же ты начнешь возмущаться! Моя сестрица бережет свои косы, ради того чтобы тебе нравиться, – иронично отозвалась девушка. – Признай, что с такой прической я выгляжу более современно!

– Ты такая же красивая, как и раньше, но сама на себя не похожа, – сказал Пьер.

– Испортить такие волосы! – снова завел свою песню Фердинанд. – В грустные времена мы живем… Сначала построили плотины на двух водоотводных каналах, Гранд-Дешарж и Птит-Дешарж, и всюду провели электричество, а теперь женщины хотят работать и укорачивают себе юбки и волосы! Если бы моя дорогая Олимпия увидела тебя такой, внучка, как бы она плакала!

– Давайте сменим тему, а то у меня настроение портится. Пьер, я могла бы отнести на ферму куклу Анатали. Малышка просит об этом со вчерашнего вечера. А еще мне нужно сшить для куклы новое платье – из-за Томми, который грызет все подряд!

Щенку было всего шесть месяцев. Шамплен Клутье подарил его Жасент в день их с Пьером свадьбы. Песик был средних размеров и, похоже, вряд ли вырастет еще.

– А скажи-ка, Сидо, – слегка насмешливым тоном произнес ее зять, – ты стриглась у парикмахера в Робервале или же у местного брадобрея?

– В Робервале, разумеется!

– И как же ты вернулась в Сен-Прим в такой одежде и обуви?

– Она позволила себе немного шикануть – в Роберваль и обратно ездила на такси с опутанными цепью шинами! – едким тоном сообщил Фердинанд. – Хотя дорогу к этому времени уже расчистили. Что ж, желающие потратить свои гроши на глупости всегда найдутся!

Настроение у Сидони было хорошее, поэтому она не обиделась на деда. Они с Пьером доели суп, она убрала посуду и поставила на стол перед Фердинандом нарезанный хлеб, сыр и чайник с заваркой.

– Пойду переоденусь, раз на улице метель, – улыбнулась девушка и убежала в гостиную.

– Ваша внучка счастлива, – заметил Пьер, вставая и пожимая старику руку. – Журден Прово будет ей отличным мужем, я в этом не сомневаюсь.

– Может, меня в день их свадьбы уже и на свете-то не будет… Только подумать – наша Эмма на кладбище, а ведь, когда ее убили, ей было всего девятнадцать! Каждый раз, глядя на ее фотографию, я молю Господа забрать меня во сне, чтобы мы с Олимпией и Эммой снова были вместе!

Пьер смущенно кивнул. Несмотря на общение с соседями, семейной парой французов, поселившихся на улице Лаберж, и страстное увлечение кроссвордами, Фердинанд Лавиолетт медленно угасал в трауре и одиночестве.

– А тут еще дочка в марте собирается рожать, – мрачно продолжал старик. – Когда Эмма появилась на свет, моя Альберта очень мучилась. А ведь тогда она была намного моложе! Что, если и она нас покинет?

В кухню вернулась Сидони. Элегантный туалет сменили брюки из джерси, отделанные мехом ботиночки и анорак из ткани под названием миткаль, на меховой подкладке.

– Дедушка, ты все видишь в черном цвете. Так нельзя! При первой же возможности я приведу к тебе Анатали, вот уж кто сумеет тебя развеселить. И вообще, зимой тебе следовало бы перебраться на ферму. Мама предлагала тебе это…

– Нет уж, спасибо. Я не хочу видеться с зятем чаще, чем это необходимо, – отрезал старик. – Всего хорошего, Сидони! Всего хорошего, Пьер! Надеюсь, с Жасент ничего дурного не случится.

Покинув скромное жилище старика, молодые люди вздохнули с облегчением. Порывистый ветер вздымал охапки снега, закручивая их в белые вихри. Муниципальные фонари тонули в мириадах танцующих бешеную сарабанду снежинок, подсвечивая их бледно-золотистым светом.

– Милосердный Иисусе, как мне жаль деда! – прошептала Сидони. – Я стараюсь почаще бывать у него, но это ничего не меняет. Жасент полагает, что у него начинается старческое слабоумие.

– Да, она и мне об этом говорила. Он все время в унынии, быстро утомляется… Но не будем больше об этом. Я должен отдать тебе куклу Анатали. Идем, подождешь меня на крыльце. Хотя бы от снега спрячешься!

– Хорошо!

Едва Пьер, держа на руках щенка, скрылся в доме, как перед Сидони возник мужской силуэт. Незнакомец явно повернул с соседней улицы.

«Кто это? – спросила себя девушка. – Лорик?»

Несколько секунд она была уверена, что это действительно ее брат-близнец, уехавший из дома прошлым летом. Он писал ей не реже раза в месяц с острова Ванкувер, где нашел себе подходящую работу. Разрываясь между сумасшедшей радостью и живейшей тревогой, сердце Сидони часто-часто забилось в груди – причиной спешного отъезда Лорика было запретное чувство, которое он к ней испытывал.

– Мадемуазель, не могли бы вы мне кое-что объяснить? – обратился к ней мужчина.

Это был не Лорик Клутье. Сидони отважилась подойти к незнакомцу.

– Я ищу частный кабинет медсестры. Мне сказали, что ее зовут Жасент Дебьен.

– Вы обратились по адресу, мсье, Жасент – моя сестра. Но сейчас ее нет дома, она уехала по срочному делу.

Они стояли друг напротив друга. Незнакомец был сантиметров на тридцать выше Сидони и одет в дорогое пальто и фетровую шляпу.

– Меня зовут Александр Сент-Арно! – представился он. – Я буду практиковать вместо доктора Фортена. Сегодня, с четырех пополудни, я приступил к своим обязанностям, но пациентов не было, что неудивительно – люди наверняка не знают о моем приезде. Поэтому я решил навестить местную медсестру. Адрес мне сообщил мэр, но в такую метель на улице и домов-то не видно!

Ему было от тридцати до сорока, и говорил он почти скороговоркой, глядя при этом Сидони в глаза. Даже в слабом свете муниципальных фонарей девушка отметила проницательность этого взгляда, а также тот факт, что новый доктор – красивый мужчина и носит светлые усики.

– Это еще не метель, мсье, – сказала она. – Пару часов назад ветер был куда сильнее, я почувствовала это на себе.

Пьер вышел из дома и увидел их. Он спустился с крыльца; в руке у него была завернутая в платок игрушка.

– Вот кукла, Сидо! К нам посетитель? Мсье…

– Доктор Сент-Арно.

– Пьер Дебьен.

– А вы, конечно же, супруг медсестры Дебьен, – вежливо произнес новый доктор.

– Именно так. Моя жена скоро будет. По крайней мере, я на это надеюсь. Ее увезли к пациенту, и я не знаю, как далеко от поселка.

– Кажется, я приехал вовремя, – кивнул Александр Сент-Арно. – Я побеседовал с вашим мэром; он полагает, что иной раз услуг медсестры недостаточно, как бы добросовестно она ни исполняла свой долг.

– Жасент делает, что может, и отлично справляется со своими обязанностями! – поспешно возразила Сидони. – Ей приходится отправлять некоторых больных в Роберваль, потому что ни один врач, достойный этого звания, не соизволил сменить доктора Фортена, человека знающего. Но мне пора. До свиданья, Пьер!

Даже не взглянув на ошеломленного доктора, девушка сунула куклу под мышку и исчезла в вихре снежных хлопьев.

– Темпераментная девица, – пробормотал мсье Сент-Арно. – Это ваша свояченица, я не ошибаюсь? Какой же, интересно, характер у вашей супруги? Ее зовут Жасент, верно?

– Познакомившись с ней, вы сможете составить об этом собственное мнение, – отрезал Пьер, которого раздражала фамильярность этого человека. – И вообще, не очень прилично задавать такие вопросы.

С этими словами он повернулся, поднялся на крыльцо и захлопнул за собой дверь.

В хижине Фильбера в то же самое время

Жасент не спускала с лица пациента пристального взгляда. Честно говоря, его поведение ее не удивляло – если он действительно брат Матильды, которая так мало рассказывает о себе и наотрез отказывается вспоминать свое прошлое, детство и юность. Это была загадочная особа, в свои шестьдесят семь лет еще довольно привлекательная – целительница, к чьим услугам прибегали многие. Кто-то превозносил ее до небес, кто-то недолюбливал. Матильда похвалялась, что в числе ее предков были индейцы гуроны и что она умеет предсказывать будущее – с помощью обычных гадальных карт и карт таро, которые помогали ей контактировать с сущностями из потустороннего мира.

«И все же странно, почему Матильда ни разу не упомянула о том, что у нее есть брат? – спросила себя молодая женщина. – Должно быть, они нечасто видятся. Впрочем, мне-то откуда это знать? Матильда часто уезжает, никому не говоря куда!»

Сейчас у Жасент были другие заботы, поважнее. Она только что размотала повязку на щиколотке траппера и теперь смотрела на распухшую и гноящуюся рану – взглядом, каким обычно смотрят на личного врага.

– Господи! – воскликнула Жасент. – Мсье Жозюэ, вы просто дикарь! Достаточно было промыть рану водой с мылом и, повторюсь, сразу же отвезти вашего друга к доктору.

– Не надо к доктору, я хочу видеть свою сестру! – громыхнул Фильбер.

– Вашу сестру, мсье, я хорошо знаю; она со мной согласится. Мы с Матильдой очень хорошо ладим.

– Придумали бы басню получше! – сердито буркнул больной.

– Это святая правда. Но у меня нет времени рассказывать о том, как мы с ней стали приятельницами.

Правильная речь Жасент, ее хорошо поставленный голос, уверенный и одновременно ласковый, произвели на Фильбера благоприятное впечатление, хотел он того или нет. Молодая женщина, между тем, продолжала, указывая пальцем на Одноглазого:

– Сделайте одолжение, выйдите на улицу и посмотрите, можем ли мы ехать! Ветер, по-моему, стих. А если идет снег, значит, там не так уж холодно.

– Как прикажете, милая дама! – шутливо отозвался старик. – Я всегда готов выполнить просьбу красивой женщины.

– Я буду очень признательна, если вы наконец это сделаете! – отвечала, поворачиваясь к нему, Жасент.

При этом движении ее распущенные, отливающие золотом волосы качнулись, а яркое пламя в очаге подсветило ее нежный профиль, выделив его на фоне темной комнаты. Фильбер почувствовал, как его сердце сжимается при виде такой красоты и женственности.

– Это безумство – отправляться в путь сегодня вечером, мадам, – тихо проговорил он. – Наши с Одноглазым холостяцкие прожженные шкуры недорого стоят, но я бы не хотел, чтобы с вами случилось что-то нехорошее.

Жасент промолчала, но ее тронуло, что старому трапперу небезразлична ее судьба. Как можно деликатнее она стала обмывать обожженную кожу. От внимания Жасент не укрылось, что старик изъясняется лучше, чем Жозюэ, не вставляет к месту и не к месту бранные словечки. Должно быть, он получил неплохое образование. «Как и Матильда, – сказала себе молодая женщина. – Раньше я об этом никогда не задумывалась».

В памяти Жасент всплыли обстоятельства, которые привели ее к служанке священника. Вспоминать об этом было страшно и грустно.

«Мама и Сидони попросили Матильду обмыть тело Эммы перед похоронами – все в деревне прибегали в таких случаях к ее услугам. Я падала с ног от усталости, потому что не спала уже много часов – из-за наводнения и царившей в больнице неразберихи. Когда же я наконец приехала в Сен-Прим, облаченное в белое платье тело моей младшей сестренки уже покоилось в церкви. Я чуть сознание не потеряла… Матильда увела меня к себе и накормила. Я проспала до утра у нее на диване».

Жасент вздохнула и нанесла на рану, которая уже не казалась ей такой страшной, успокаивающий бальзам.

– У вас легкая рука, – проговорил больной.

Молодая женщина ответила ему очаровательной, немного грустной улыбкой, наложила на рану стерильный компресс, пропитанный дезинфицирующим средством, после чего сделала новую повязку, на этот раз белоснежно-чистую.

– Мсье Фильбер, раз погода позволяет, мы должны ехать. Даже если это рискованно, – сказала Жасент твердо. – Обо мне не беспокойтесь.

– Но…

Звук выстрела за окном не дал Фильберу договорить. Он с удивлением воззрился на молодую женщину, которая была удивлена не меньше него. Оба не смели заговорить. Очень скоро вернулся Одноглазый. Обветренное лицо старого охотника было искажено страданием.

– Что произошло? – шепотом спросила Жасент.

– Торьё! Пришлось пристрелить одного пса. Проклятый волк успел укусить его, черти бы его побрали! Я осмотрел всех собак по очереди. У меня было подозрение, и я никак не мог от него избавиться. Что ж, мне не показалось…

– Сочувствую вам, Жозюэ. Но вы ведь могли осмотреть собак раньше, как только завели их в сарай. Если бы я не попросила вас выйти и взглянуть, какая погода на улице, несчастный пес мог укусить своего собрата, что они часто делают, когда возятся друг с другом. Признаков болезни у него еще не было, они появляются не так скоро…

– Что зря об этом говорить? Я уладил дело, к своему несчастью… Что, дружище, попали мы в переплет?

Фильбер кивнул; по выражению его лица было ясно, что он встревожен.

Одноглазый подошел, чтобы потрепать его по плечу, и сказал:

– Сейчас скручу тебе сигарету и налью стакан джина.

– Не откажусь, Жозюэ. И рагу разогрей!

Жасент сердито топнула. Мужчины, похоже, собирались спокойно провести вечер, несмотря на то что она ясно дала понять, что хочет вернуться в Сен-Прим.

– Господа, что я слышу? – воскликнула медсестра. – Вы, конечно, можете выпить по глотку джина, если это вас взбодрит, но нам пора собираться! Жозюэ, снег идет или нет? Как по-вашему, стоит нам опасаться новой, еще более сильной метели?

Вместо ответа Одноглазый поворошил угли в очаге и снял варежки, а затем с задумчивым видом взял в руки бутылку джина.

– Милая дама, поговорим начистоту! У меня теперь на одну собаку меньше, а остальные устали. Метели не будет, я в этом уверен, но валит снег, и следов от саней уже не видать. Фонаря я с собой не прихватил, да он бы и не помог. Если хотите спасти моего приятеля, придется подождать до рассвета.

Расстроенная Жасент окинула комнату взглядом. Здесь была всего одна кровать, и на ней лежал пациент. Пол был грязный.

– И где же я буду спать? – возмутилась женщина. – Жозюэ, сжальтесь! Мы еще можем уехать, ведь на часах всего семь вечера! Вспомните, что вы обманом заманили меня в такую даль. Я не указала, куда еду, когда в спешке писала мужу записку. Я рассчитываю на вас. Едем, и поскорее! Люди говорят, вы ничего не боитесь – ни Бога, ни дьявола, ни самой страшной метели…

Одноглазый хлебнул из горлышка, затем налил джина в стакан и подал его Фильберу.

– Люди еще не то наболтают! – сердито ответил он. – Скажи ей, приятель! Я не настолько глуп, – а если и глуп, то не безумен, – чтобы ехать в такую даль ночью. И мне нет дела до того, что вы перестали называть меня «мсье». Я не глухой, милая дама, и заметил, что теперь вы зовете меня просто – Жозюэ. Кто знает, может, к утру вы скажете «Жозюэ, милый»?

Выдав эту грубую шутку, старик громко, издевательски захохотал. Жасент, хоть и рассердилась на него, не подала виду. Она знала, что такой человек, как Жозюэ Одноглазый, никогда не причинит ей вреда, несмотря на свою браваду. Доктор Теодор Мюррей, убийца Эммы, производил впечатление человека цивилизованного, способного совладать со своими порывами, и в итоге оказался чрезвычайно опасным.

– Я охотно назову вас «мой дорогой», мсье Жозюэ, – проговорила Жасент игриво. – Вот только моему мужу, который намного моложе вас и ужасно ревнив, это ой как не понравится! Что, если завтра он разгневается и устроит вам взбучку? Особенно когда узнает, что мне пришлось провести ночь в этом доме, с вами и вашим другом?

Фильбер ухмыльнулся в бороду. Медсестра Дебьен ему нравилась.

– Оставь ее в покое, Жозюэ, – сказал он. – Может, прокатимся ночью, как в былые времена, когда у тебя было два глаза, а у меня не болели ноги? У сестры и для тебя найдется местечко, а эта красивая дама вернется к своему мужу. И вообще, чем раньше мне сделают укол, тем скорее я встану с постели. Давай докажем нашей медсестре, что у нас еще имеются силы и ты заслужил свою репутацию. У меня есть керосиновый фонарь, а окрестности ты знаешь лучше, чем кто бы то ни было.

Задетый за живое, Одноглазый сдался. Ему бросили вызов, предложив совершить своего рода подвиг, и отступать было некуда.

В деревне Сен-Прим три часа спустя

Подперев голову рукой, Матильда дремала у кухонного стола. В этот вечер она гадала на картах, обычных и таро, ища ответы на мучившие ее вопросы. Жасент немного погрешила против истины, сказав, что они с Матильдой добрые приятельницы. Искренняя симпатия, вдруг сблизившая их, в последние месяцы почти сошла на нет – с тех пор, как красавица-медсестра вышла замуж и в Сен-Приме появилась маленькая Анатали.

Отношения между двумя женщинами стали менее теплыми и доверительными, и все же они часто виделись – перед воскресной мессой, на ферме Клутье или же заглядывали друг к другу в гости, чтобы поболтать о том о сем за чашкой чая.

– Пора ложиться, – пробормотала Матильда.

Все тело у нее затекло, и, чтобы подняться, пришлось опереться на спинку стула. По спине женщины пробежал холодок.

– Вот бестолочь! Забыла подложить дров в очаг, – упрекнула она себя вполголоса.

Это досадное обстоятельство помогло ей окончательно проснуться. Матильда поворошила еще красные угли и подбросила в печь три поленца, которые тут же занялись. Довольная, она поплотнее запахнула на пышной груди черную шерстяную шаль. Но едва знахарка решила прилечь на устланный мехом диван, который служил ей постелью, как ее взбудоражило странное нетерпение. Вернулось предчувствие, которое она так старательно гнала от себя.

– Что-то должно случиться, – пробормотала Матильда. – Но что?

Мучимая сомнениями, она подошла к окну и отодвинула занавеску. Перед ней открылась просторная церковная площадь, укрытая свежим снегом, который в свете луны казался голубым.

– Неужели небо просветлело и видны звезды? Значит, к рассвету будет сильный мороз!

Тут внимание Матильды привлек прохожий, очень тепло одетый. Он направлялся прямиком к ее скромному жилищу, и от его дыхания поднималось облачко пара.

– Пьер! Боже милостивый, что заставило его так поздно выйти на улицу?

Сгорая от любопытства, женщина открыла входную дверь и помахала Пьеру рукой. Он поднялся на крыльцо и поспешил войти в дом.

– Спасибо, Матильда! Мороз крепчает, а Жасент до сих пор не вернулась. У меня больше нет сил бродить по дому и представлять разные ужасы. Меня осенило: а вдруг вы знаете, куда ее увез Жозюэ Одноглазый?

– Увы, мой мальчик, понятия об этом не имею! Я даже не знала, что твоя жена уехала вместе с ним. Но волноваться не надо: где бы Жасент ни была, ей придется там заночевать. Никто не решится ехать обратно в такой холод, надвигающийся с севера!

Пьер надеялся, что Жасент у знахарки. Что ж, его ожидало горькое разочарование. Расстроенный, он бессильно развел руками.

– Простите за беспокойство! Это первый вечер, когда ее нет рядом. Я и хотел бы не волноваться, не думать о плохом, но не получается.

Пьер снял шапку, размотал шейный платок. В его красивом, отмеченном нежной чувственностью лице не было ни кровинки. В голубых глазах застыла безотчетная тревога.

«Святые небеса! Будь я на сорок лет моложе и так же хороша, как в молодости, я бы душу продала за один его поцелуй!» – подумала Матильда без тени стыда или смущения.

И тут же погладила Пьера по щеке, надеясь, что этот жест будет воспринят как материнский.

– Ничего не бойся! Я бы почувствовала, если бы Жасент угрожала опасность. Проходи, мой мальчик, присаживайся! Я налью тебе горячего чаю, и все сразу встанет на свои места.

Пьер согласился. Ему не придется больше ждать в одиночестве – уже это его успокаивало. Ни на мгновение он не заподозрил, что Матильда и сама начала волноваться.

«Где она, наша красавица? – спросила она себя. – Господи, защити ее! Сохрани ее для нас, мою Жасент, мою крошку!»

Глава 2

Из дома в дом

В доме Матильды, в Сен-Приме, в тот же вечер, в тот же час

Пьер поднялся. Ему хотелось вернуться домой, на улицу Лаберж, несмотря на ласковые уговоры Матильды.

– Побудь еще немного, – предложила она.

Судя по всему, Жасент пришлось остаться у пациента и она вернется только завтра. Пьер, как мог, постарался скрыть тревогу, от которой сжималось сердце.

– Тебе предстоит провести еще немало бессонных ночей, мой мальчик, – вздохнула хозяйка дома.

Он с симпатией окинул ее взглядом: тяжелые черные косы с едва заметными ниточками серебристой седины, гордое лицо, темные, почти черные глаза, чуть надменный изгиб полных губ… В молодости Матильда, вероятно, была очень хороша собой, он и сейчас находил ее красивой, несмотря на неизбежные отметины времени.

– Вам, наверное, уже хочется спать, – сказал Пьер.

– Не так уж и хочется. Я немного отдохнула – по-своему – до твоего прихода.

– Вы говорите загадками, – попытался пошутить Пьер.

– Тут нет никакой загадки. Я часто раскладываю карты и получаю послания, или же ко мне приходят видения. Это очень изматывает, и я засыпаю – вот так, не вставая из-за стола.

Пьер вежливо кивнул и потянулся за курткой и рукавицами. Однако его рука повисла в воздухе: тишину зимней ночи разорвали глухие отголоски собачьего лая. Еще через мгновение послышался мужской голос.

– Руку даю на отсечение – это Одноглазый с твоей женушкой! – воскликнула Матильда.

– Ваша правда! Кто еще мог приехать в поселок на санях посреди ночи! – улыбнулся Пьер, хмельной от облегчения.

Он распахнул дверь и выскочил на крыльцо. К дому неслась запряженная в сани собачья упряжка, в лунном свете похожая на легендарное «заколдованное каноэ»[5]. Лица погонщика не было видно – его закрывал низко опущенный капюшон. Человек поднял длинную руку и помахал, но этот жест выглядел скорее угрожающим. Позади него, на санях, в ворохе мехов и одеял покачивались в такт движению два пассажира, но ни пола, ни возраста их невозможно было разобрать. И тут тишину прорезал звонкий возглас:

– Пьер!

В окне соседнего дома зажегся огонек. Должно быть, собаки своим лаем разбудили его обитателей.

– Жасент, наконец-то! – крикнул Пьер, сбегая по ступенькам.

Молодая женщина выбралась из-под одеял, попыталась встать на оледеневший снег и поскользнулась. Одноглазый вовремя успел ее поймать. Матильда, кутаясь в широкую шерстяную шаль, наблюдала за этой сценой в приоткрытую дверь.

– Надо поспешить! – воскликнула Жасент, которую муж уже сжимал в объятиях. – У нас на санях пациент, и ему нужно сделать укол антирабической сыворотки. Матильда, это твой брат Фильбер. Бешеный волк укусил его за ногу.

– Что? Какой еще брат? У меня нет и не было никаких братьев! – громко заявила знахарка.

– Торьё! Мадам, брат он вам или сам дьявол, но придется вам взять его к себе на ночлег, и меня заодно, – крикнул Одноглазый. – Мы чуть не околели в дороге!

– Откуда вы приехали? – спросил Пьер.

– Позже расскажу, – отмахнулась от него Жасент. – Нужно помочь раненому встать, у него все тело затекло!

Не дожидаясь ответа, она вбежала в дом. Матильда к этому времени уже успела вернуться в кухню и стояла возле печки. Лицо у нее было хмурое, и она сердито уставилась на подругу.

– Я не желаю принимать его в своем доме, слышишь? – сердито проговорила знахарка.

– Так значит он и вправду твой брат! Послушай, ты потом объяснишь мне, что случилось. А сейчас его нужно напоить горячим чаем и уложить. У тебя хватит места на всех. Мужчин можно разместить в соседней комнате…

Произнося эти слова, Жасент в очередной раз поймала себя на мысли, что никогда не видела других комнат этого скромного жилища. Матильда всегда принимала ее в кухне, у большой металлической печи с эмалевым покрытием, за круглым столом.

– Нет! Вези его к себе, в свой медицинский кабинет. Ты сама поехала за ним в чащу леса, так что это не мои заботы.

– Матильда, когда Фильбер упомянул о тебе, я решила, что вы иногда встречаетесь и находитесь в хороших отношениях. Ну, дело твое! Если ты не желаешь приютить брата в своем доме, ладно, я заберу его к себе. Но я тебя не понимаю! Его, бедного, укусил бешеный волк!

Разговор неожиданно оборвался: поддерживая Фильбера, Пьер и Жозюэ помогли ему войти в дом. Одноглазый ногой захлопнул за собой дверь.

– Куда его уложить? – спросил он.

– На диван, – сухо ответила Матильда.

– Завтра я найду способ отправить его в больницу, в Роберваль. Или смогу раздобыть сыворотку, если позвоню сейчас же! – заявила Жасент. – Поезд на Дольбо проходит через нашу станцию рано утром, и кондуктор сможет оставить сыворотку на вокзале. Как я раньше об этом не подумала? Наверное, у меня замерзли мозги!

Ее щеки раскраснелись от мороза, глаза лукаво блестели – Жасент, как могла, старалась разрядить атмосферу. Муж нежно улыбнулся ей, в то время как Фильбер, которого уложили на узкий диван, выразил свое мнение довольно резко:

– Делайте, что считаете нужным, мадам Дебьен. Но в больницу я не поеду. Ни за что!

– Новый доктор уже приступил к своим обязанностям! – сообщил Пьер. – Вечером он приходил к нам, на улицу Лаберж. Может, у него есть сыворотка против бешенства? Каждый доктор должен знать, что в наших краях это – вещь необходимая.

– Это было бы чудесно! – воскликнула Жасент. – Я сейчас же пойду на улицу Ламонтань! Если в доме доктора уже спят, я их разбужу. Чем скорее будет сделан укол, тем лучше.

Она повернулась к выходу, но Пьер удержал ее за руку.

– Отдохни здесь, в тепле, я сам схожу. Ты вся дрожишь и очень устала. Матильда, очень прошу вас, позаботьтесь о моей любимой жене!

И он поспешно вышел. Не сводя глаз с Фильбера, Одноглазый спросил у хозяйки дома, куда ему загнать собак.

– Запри их в дровяном сарае, вход – со двора, – жестко ответила та.

Жасент видела, что Матильда очень рассержена, просто вне себя от гнева. Она подошла к знахарке и коснулась ее плеча.

– Прости, что причиняю тебе беспокойство! Твой брат настоял на том, чтобы мы привезли его сюда. Сперва я удивилась, узнав, что вы родственники. Но ведь мне ничего не известно о твоем прошлом, поэтому…

– Это потому, что тебе ничего и не надо знать. Этот старый хрыч Фильбер получит свой укол, и после этого, уверяю тебя, он тут не задержится! Пусть возвращается в свою лесную развалюху и там сдохнет! А пока присядь, я дам тебе теплого молока. После такой долгой поездки оно согревает лучше, чем чай.

Жасент поблагодарила ее задумчивой улыбкой. Матильда себя выдала. Она знала, где живет Фильбер, раз ей был известен факт существования жалкой хижины и расстояние, отделявшее ее от поселка.

– Я не собираюсь с ним разговаривать, не скажу ни слова, ни единого слова! – ожесточенно добавила знахарка.

– Сдается мне, он и сам предпочитает молчать.

– Да услышит тебя Господь, моя прелесть! Называть такого, как он, братом?…

И Матильда плюнула в сторону распростертого на кушетке мужчины. Тот, как ни странно, за все это время не издал ни звука.

На ферме семейства Клутье, в тот же вечер, в тот же час

Жалобный, непрекращающийся детский плач разбудил Альберту. Ее разум был затуманен сном, и она не сразу поняла, где находится и что произошло. Наконец она опомнилась и, встревоженная, встала с постели. «Наша крошка Анатали! Наверное, ей привиделся кошмар!»

Шамплен заворочался и что-то пробормотал. Потом открыл глаза и увидел, как жена зажигает керосиновую лампу.

– Спи! – еле слышно сказала Альберта.

С общего согласия девочку устроили в бывшей спальне Жасент. Мебель там была из светлого дерева, кровать – простая и низкая. Анатали, похоже, очень обрадовалась, что будет жить в такой красивой комнате одна.

– Она, наверное, замерзла. Пойду налью горячей воды в ее грелку, – прошептала Альберта, накидывая на плечи шерстяную шаль.

Встревоженный Шамплен привстал на локте и прислушался.

– Странно, что она мерзнет в нашем доме, – сказал он. – Если верить Жасент и Пьеру, эти люди в Сент-Жан-д’Арк держали девочку в черном теле и отправляли на улицу в легкой одежонке, которая едва прикрывала тело!

– Думаю, так оно и было, – рассеянно отвечала ему жена.

Стараясь ступать тихо, она выскользнула в коридор. Анатали больше не плакала, но дверь в ее комнату была приоткрыта. Альберта услышала чей-то шепот, а потом увидела в комнате Сидони. Та держала девочку на руках, крепко прижимая ее к себе.

– Что случилось? Ей приснился страшный сон? – растроганно спросила Альберта.

– Наверное. Я постаралась ее утешить, как могла, мамочка. Вот только у меня меньше опыта ухода за малышами, чем у тебя.

– Хочу своего Мими! – жалобно попросила девочка. – Хочу, чтобы он спал со мной, как раньше, на мельнице.

– Твой котик уютно устроился в кухне, у печки, на овечьей шкуре, – объяснила Альберта. – Анатали, если ты возьмешь его с собой в кровать, он испачкает простыни.

– Обязательно испачкает! – подхватила Сидони. – Я принесла от Жасент твою куклу. Завтра утром позову тебя посмотреть, как я буду шить ей новое платье. А сейчас уже поздно и пора спать!

– Не хочу спать! Мне тут страшно!

– Но чего же ты боишься? Ты ведь дома, у дедушки и бабушки, – нежно произнесла Альберта.

Она посадила внучку себе на колени и заглянула ей в лицо. С растрепанными косичками, в ночной рубашке из белой шерстяной ткани, с заплаканным личиком – на девочку невозможно было смотреть без умиления.

– Ты не плакала, когда ночевала у тети Жасент, да и последние несколько ночей у нас, моя крошка! Наверное, тебе приснилось что-то страшное. Тетя Сидо права, нам всем пора спать!

Анатали потерла глазенки, и губы у нее задрожали. Мгновение – и она уже рыдала в голос, испуганно цепляясь за бабушку.

– Хочу Мими! – хныкала она. – С ним тепло!

– Я так и думала. Девочка замерзла! – забеспокоилась Альберта.

– Тогда возьму ее к себе, – решила Сидони. – Иначе мы целую ночь не сомкнем глаз. Ты согласна, маленькая плутовка?

Девочка кивнула и тут же перестала плакать. Дрожащим пальчиком она указала на куклу, лежавшую рядом с ее подушкой. Тихонько вздыхая, Сидони взяла игрушку. Они с Альбертой обменялись понимающим взглядом. Похоже, мать думала о том же. У обеих женщин возникло смутное ощущение, что их обвели вокруг пальца.

– На твоей кровати мне будет лучше! – заверила ее Анатали с улыбкой на устах, так похожей на торжествующую улыбку Эммы, ее покойной матери.

На следующий день, в субботу, 5 января 1929 года, в доме на улице Лаберж

Жасент проснулась от поцелуев Пьера; она чувствовала себя бодрой и полной сил. Они лежали, обнаженные, в тепле супружеской постели, под защитой мягких одеял. За окном занималось серое зимнее утро.

– Сегодня ты до самого вечера моя пленница, – прошептал муж, нежно кусая ее за шею. – И ты больше не будешь ездить к пациентам на край света – никогда!

Жасент улыбнулась, но спорить не стала. Она прижалась к Пьеру, ласковая, игривая, и стала вспоминать, как они вчера занялись любовью – едва оказавшись в постели, хоть и было уже далеко за полночь. Это было похоже на наваждение, и усталость лишь обостряла удовольствие.

– Мой любимый муж, ты забыл, что я обещала Фильберу навестить его утром? Интересно, как они с Матильдой поладили. Она не шутила, когда говорила, что не считает его своим братом!

Пьер сдержал разочарованный вздох. Сегодня у него был выходной, и он мечтал провести его вместе с женой.

– Но ты не обязана никуда идти! На улице идет снег, и нам так хорошо вместе – там, где мы сейчас…

– Еще я хочу зайти на ферму, я уже три дня не видела Анатали. Пьер, пожалуйста, не обижайся!

Жасент поцелуем стерла с лица мужа гримасу разочарования, сопроводив его взглядом, полным страсти. В ее бирюзовых глазах Пьер прочел откровенный призыв.

– Дьяволица! – проворчал он. – Ты хочешь меня умаслить! Знала бы ты, как я вчера испугался. Какие черные мысли крутились у меня в голове, пока я тебя ждал! Согласись, молодой женщине ездить в одиночку по окрестностям и лечить больных – это как-то… Словом, мне это не нравится.

– Вчера был исключительный случай.

– И он непременно повторится, и я снова буду беспокоиться. Жасент, ты так много для меня значишь! Я умру, если тебя потеряю.

Пьер говорил вполне серьезно. Не добавив к этому ни слова, он ласково коснулся ее щеки, погладил рассыпавшиеся по подушке волосы. Во взгляде, обращенном на Жасент, все еще читалась тревога.

– Еще минута – и ты заговоришь о том, что нам надо завести малыша, чтобы я сидела дома, – сказала женщина. – Я не права?

– Права. Но я пообещал, что разрешу тебе работать и мы подождем с детьми, хотя, на мой взгляд, это был бы лучший способ уберечь тебя от опасностей…

– Женщины иногда умирают во время родов. – Жасент надула губки. – Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом. Мне не хочется ссориться!

Она повернулась к мужу спиной и натянула одеяло до подбородка. Внезапно Жасент стало зябко. Чтобы как-то отвлечься от их с Пьером маленькой размолвки, она мысленно вернулась к событиям вчерашнего вечера. Когда Пьер привел в дом к Матильде нового доктора, произошла красноречивая сцена. Оказавшись у изголовья больного, доктор Сент-Арно не сумел скрыть изумления и растерянности.

«По правде говоря, там было чему удивиться, – думала Жасент. – Компания подобралась довольно странная: подвыпивший, взлохмаченный Жозюэ, холодная, как мраморная статуя, Матильда и я, облаченная в мужскую одежду! Доктор застал нас за столом, мы как раз пили грог – посреди ночи! А больной лежал тут же, под мехами, на диване… Но что бы ни подумал доктор, это его дело. У него нашлась сыворотка, и теперь Фильбер спасен. Через несколько дней ему нужно будет сделать еще один укол, но с этим я уже справлюсь сама. Одноглазый приютит приятеля у себя, и ему не придется возвращаться в свою ужасную хижину».

С испугом думая о том, не обидел ли он жену, Пьер скользнул рукой по ее спине вниз, к пояснице. Жасент не возражала, и он придвинулся ближе и прижался животом к ее ягодицам. Пьер положил подбородок ей на плечо, а затем поцеловал в шею, отчего она обычно вздрагивала всем телом.

– Милая, всё хорошо, пока мы вместе в кровати, – прошептал он.

Пьер принялся ласкать ее великолепную грудь, сладострастно сжимая ее в ладонях, подразнивая соски.

– Это мои яблочки любви, мои сокровища, – нежно приговаривал он. – Самые красивые груди, которые я когда-либо видел и трогал…

Его дыхание стало прерывистым. Наделенный обостренной чувственностью, Пьер забыл обо всем, кроме своего желания. Но, пребывая в сладострастном забытье, он допустил оплошность: Жасент с горечью подумала о том, что точно такие же почести ее супруг когда-то оказывал груди Эммы, ее младшей сестры, с которой они много месяцев были любовниками. Сегодня эта мысль впервые так сильно ее взволновала.

«Боже мой! Они ласкали, любили друг друга – голые, пьяные от наслаждения, – думала Жасент. – А ведь когда мы с Пьером помирились, я очень обрадовалась! Я так нуждалась в нем, что его связь с Эммой отошла на второй план. Но они были вместе! И своими руками, этими дорогими руками, которые дарят мне столько счастья, он ласкал тело моей сестры!»

Она сжалась, разрываясь между желанием убежать и знакомой волнующей истомой, которая грозила захлестнуть ее, подчинить себе. «Не думать больше об этом, забыть! – твердила про себя женщина. – Эмма хотела, чтобы мы с Пьером, моим женихом, помирились! Ведь мы с ним были обручены задолго до их связи!»

– Жасент! – позвал Пьер. – Что-то не так?

– Грустные мысли лезут в голову, – отвечала она. – Извини, мне не хочется. Не сейчас!

Молодая женщина быстро встала. Дрожа, она схватила со стула домашнее платье. Комнату согревала печь, но Жасент обжег ледяной холод. Подойдя к печке, она увидела, что почти все угли погасли.

– Ты не подбросил дров на ночь, – упрекнула она Пьера. – Я оденусь внизу, там должно быть теплее. Конечно, если кухонная печь тоже не погасла.

Удивленный Пьер лишь пожал плечами. Он не сводил с жены глаз, когда она доставала из шкафа одежду и выходила из комнаты. Ни на мгновение мужчина не заподозрил о том, что на самом деле огорчило Жасент.

* * *

Полчаса спустя они уже сидели друг напротив друга за столом, на котором стоял белый фарфоровый чайник, маленький эмалированный кофейник и две глазурованные керамические чашки, подаренные Сидони. Под безмятежным взглядом жены Пьер намазывал на ломоть поджаренного хлеба традиционный квебекский мясной паштет.

– Может, объяснишь, почему у тебя вдруг испортилось настроение? – наконец не выдержал мужчина. – Надеюсь, ты не сердишься на меня из-за того, что я сказал, когда мы проснулись, – ну, что тебе лучше было бы остаться дома и не ходить к Матильде?

– Хочешь ты того или нет, а я туда пойду. На сборы мне хватит десяти минут. Я должна кое-что обдумать.

– Что именно?

Пьер смотрел на жену своими серо-голубыми глазами, и их выражение было не мечтательным, как обычно, а обиженным.

– Раньше мне никогда не было так больно осознавать, что ты был любовником Эммы, и это было не так уж давно. И что у тебя были и другие женщины. У меня все иначе: я была неопытной, когда отдалась тебе в ту ночь, в Ривербенде. И я была уверена, что мы очень скоро поженимся.

– Жасент, ты напрасно так говоришь! Прежде всего, после той ночи, о которой ты упомянула, ты сама решила, что свадьбы не будет. Что же касается Эммы, с тех пор, как мы были с ней близки, прошло больше года.

– Утром твои руки… Те же руки прикасались ко мне, как когда-то к моей сестре! Наверное, я еще раз перечитаю ее письма. Да, я их сохранила – письма влюбленной девушки, где она рассказывает о тебе, о том, как вы счастливы.

– Зачем? Ты хочешь помучить себя, омрачить наше с тобой счастье?! – воскликнул Пьер. – Я объяснил тебе, как было у нас с Эммой. Зачем возвращаться к этой теме? Милая, нам дан второй шанс; не надо ворошить прошлое.

Он хотел взять ее за руку, но Жасент отдернула ее – быстро, машинально.

– Прошлое? Пьер, не так уж много времени прошло с тех пор, – сказала она резким тоном. – Эмма погибла в бурных водах озера в конце мая. Неужели ты думаешь, что я ее забыла – сестренку, которую убил этот мерзавец, доктор Мюррей? Я до сих пор жалею, что он покончил с собой. Не слишком высокая плата за содеянное!

– Он заплатил своей жизнью, а это – дорогая цена для отца семейства… Прошу, успокойся! Я так радовался, представляя, что эту субботу мы проведем дома, наедине, но ты…

Затявкал щенок, не дав ему закончить. Сидя на полу и подметая хвостом паркет, Томми наконец потерял терпение. Ему так и не перепало ни кусочка хлеба с паштетом, и щенок доступным ему способом выражал неудовольствие нарушением утреннего ритуала.

– Веди себя хорошо, маленькое чудовище, – не повышая голоса, сказала ему Жасент.

– Ты разговариваешь с ним, как с ребенком, – заметил Пьер. – Впрочем, он и правда для нас как ребенок.

– Если бы я относилась к нему как к ребенку, то не укладывала бы спать на подушку у печки, – пошутила Жасент.

С этими словами она встала из-за стола, вышла в прихожую и решительно натянула сапожки и анорак. Затем пришла очередь рукавиц, шапки и толстого шерстяного шарфа.

– Сначала я схожу к Матильде, а оттуда – проведать дедушку. От деда пойду прямиком на ферму! – крикнула она мужу.

Оторопевший Пьер услышал, как хлопнула входная дверь. Он зажег сигарету и принялся размышлять о причинах этой ссоры, разразившейся неожиданно, как гроза, которая может перерасти в бурю.

Главная улица деревни Сен-Прим, пять минут спустя

Жасент осторожно шла по шоссейной дороге, покрытой утрамбованным автомобилями снегом. Ее не оставляло предчувствие катастрофы, и она уже сожалела о размолвке с мужем. «Мы поссорились в первый раз!» – сокрушалась Жасент; мрачные мысли все не покидали ее.

Стоял сильный мороз, но небо понемногу светлело, и день обещал быть солнечным. Молодая женщина поравнялась с универсальным магазином, когда ее окликнул какой-то мужчина:

– Мадам! Медсестра Дебьен!

Через мгновение к ней подошел доктор Александр Сент-Арно. Он был в снегоступах, добротной зимней одежде и меховой шапке.

– Здравствуйте, доктор, – тихо сказала Жасент.

– Здравствуйте, мадам! Вы так рано идете по делам? Вызвали к пациенту или к пациентке?

– Я иду навестить мсье Фильбера Уэлле, которому вы вчера вечером вкололи антирабическую сыворотку.

– Счастливое совпадение! Я иду туда же – нужно осмотреть рану. Очень хорошо, что я вас встретил – уладим вопрос о вознаграждении.

– Говорите яснее, доктор!

– Постараюсь. Ваш супруг пришел за мной в одиннадцать вечера, я взял с собой сыворотку и сделал укол. И рассчитываю получить оплату – в денежном виде, а не в товарном, как принято в ваших краях. По моему разумению, с того момента, как я переступил порог дома этой женщины, Матильды, мсье Уэлле стал моим пациентом. Вы выставите ему свой счет, когда я укажу сумму, которую он должен мне.

Жасент, которая и без того была рассержена, посмотрела на собеседника с презрением. Это было плохое начало: судя по всему, доктор Сент-Арно рассчитывал обогатиться в Сен-Приме, и неимущие не вызывали в нем сочувствия. Она укрепилась в своих подозрениях, когда он сказал:

– Вы всего лишь медсестра, и, как я слышал, слишком часто об этом забываете.

– Вам, доктор, тоже не следует забывать, что врачи, достойные своего звания, дают клятву в первую очередь лечить больных, а уже потом думать о том, как бы набить свою мошну! – заявила Жасент. – К вашему сведению, у мсье Фильбера нет ни гроша. Я знала об этом, когда взялась его лечить. Оплаты я не получу, и мне на это плевать!

Продолжая сердиться, молодая женщина пошла своей дорогой. Доктор Сент-Арно проводил ее взглядом, невольно отметив про себя, что выбившаяся из-под шапки коса Жасент в робких лучах солнца отливает золотом. Медсестра Дебьен произвела на него сильное впечатление еще в день знакомства, в доме у Матильды. Лицо Жасент, впервые увиденное им в желтом свете свисающей с потолка электрической лампочки, показалось доктору изысканно-прекрасным, равно как и ее яркие бирюзовые глаза, и длинные, заплетенные в косы волосы – и это в эпоху, когда женщины гордо носят стрижку «под мальчика»! Сент-Арно понял, что обидел ее, и потому поспешил следом.

– Я не хотел вас оскорбить, – сказал он.

– Однако вы это сделали, и, несмотря на все ваши докторские регалии, я считаю, что вы, мсье Сент-Арно, черствый человек!

Огорошенный доктор не вымолвил больше ни слова. Они вместе направились к дому Матильды, чем в немалой степени заинтриговали жителей Сен-Прима. Кто-то увидел их в окно, когда они шли по главной улице, кто-то – через витрину своей лавки. Жасент несколько раз порывалась развернуться и пойти другой дорогой, но вовремя себя одергивала.

Когда они уже стояли на крыльце, молодая женщина подумала, что в доме до странности тихо. Прежде чем повернуть дверную ручку, она постучала.

– Наверное, вы хорошо знакомы с этой загадочной дамой, – произнес доктор вполголоса. – Мэр, у которого я вчера ужинал, говорит, что Матильда – знахарка сомнительного происхождения.

– Боже, если для вас капля гуронской крови в жилах означает «сомнительное происхождение», вы мне еще более неприятны, чем я думала! – заявила Жасент.

– Я имел в виду не то, что предки этой женщины – метисы, в здешних краях это не редкость, а то, что у нее темное прошлое.

– Матильда – моя подруга, и я не позволю вам ни критиковать, ни осуждать ее. Знайте: она многие годы служила у нашего прежнего кюре и он ее очень уважал. И его преемнику тоже не на что жаловаться!

Жасент всегда готова была сражаться с несправедливостью. Вот и теперь она сочла необходимым защитить свою с Матильдой дружбу, пусть и несколько охладевшую.

– Прошу, не сердитесь, – произнес доктор шепотом.

Молодая женщина пожала плечами и вошла в дом. В кухне было пусто, хотя на печке пофыркивал чайник, а на столе стояла чашка еще горячего кофе.

– Матильда! – позвала Жасент, с тревогой разглядывая кушетку, на которой ожидала увидеть Фильбера Уэлле.

Со стороны пристроенной к кухне кладовки донесся какой-то шорох. Вскоре вошла Матильда с банкой, накрытой кружком промасленной бумаги.

– Здравствуй, моя красавица! Здравствуйте, доктор! – мягким голосом произнесла знахарка. – Если вы к пациенту, то его уже нет. Убрался восвояси!

– Как это – восвояси? – повторила изумленная Жасент.

– Действительно, как это возможно? – подхватил доктор Сент-Арно.

– С рассветом Одноглазый потихоньку запряг собак и увез своего приятеля! Я спала в соседней комнате. Я слышала, как они разговаривают, но удерживать их не стала.

– А как же мой гонорар? – вскричал доктор. – Сколько бы мадам Дебьен ни убеждала меня, что у этого пациента нет ни су за душой, я в это не верю! Трапперы берут за пушнину хорошие деньги, а этот человек – траппер, и не пытался это скрыть.

Матильда смерила доктора презрительным взглядом. Гордая, как королева, она открыла ящичек буфета и вынула оттуда несколько купюр.

– Сколько вы хотите? – спросила она холодно. – Мне не впервой оплачивать долги брата.

– Что? Я не хочу ничего, мадам! – воскликнул Александр Сент-Арно и выбежал из дома.

Женщины обменялись озадаченными взглядами. Наконец Жасент улыбнулась.

– Быть может, наш новый доктор не такой уж принципиальный, – сказала она, вздыхая.

– Хм! Он напускает на себя важность, а на самом деле ему здесь не очень комфортно. Присаживайся, моя красавица, я тебя ждала. Кстати, это тебе!

Матильда указала на банку, стоящую на столе.

– Это черника в сиропе. Если захочешь, приготовишь завтра пирог. По воскресеньям по возвращении из церкви мужьям принято подавать что-нибудь сладкое!

– Что-то я не слышала о таком обычае, – заметила Жасент. – Но все равно спасибо. Сегодня утром мы с Пьером поссорились. Если помиримся, я, так и быть, испеку пирог.

– Милые бранятся – только тешатся, моя крошка. Но я по твоей хорошенькой мордашке поняла, что ты чем-то обеспокоена.

– Пьеру хотелось, чтобы мы провели дома целый день, с утра до вечера, потому что сегодня суббота и у него выходной. Настаивать он не стал, и все бы обошлось, если бы мне в голову не пришла эта странная мысль… Но это нечто очень личное.

В мае, когда состоялось их примирение, – здесь, в этой вот уютной кухне, – Жасент открыла Матильде свою душу и с тех пор часто спрашивала у нее совета. Пришло время возобновить этот ритуал вопреки их недавним разногласиям.

– Я подумала об Эмме, о тех временах, когда они с Пьером занимались любовью. Представлять их вместе невыносимо! В обнимку, в постели – как мы с ним, понимаешь?

– Души умерших иногда играют с нами шутки такого рода. Вернув малышку в семью, ты открыла дорогу своей сестре.

Этот ответ напугал Жасент, не ожидавшую ничего подобного. Она возмутилась и решила для себя, что это еще один пример необъяснимой враждебности, которую вызывает у знахарки Анатали.

– Только не приплетай сюда мою племянницу, ни в чем не повинное дитя! Матильда, ты мне очень помогла, когда я пыталась узнать, почему и как умерла Эмма, но начиная с прошлого лета я не могу отделаться от мысли, что ты что-то от меня скрываешь, что ты от меня отдалилась. И с тех пор, как Анатали живет здесь, в Сен-Приме, стало еще хуже. После Рождества ты пришла ко мне, чтобы с ней познакомиться. Ты смотрела на нее так, словно она – маленький дикий зверек. На Новый год мама пригласила тебя в гости. Ты поцеловала Анатали только для приличия и продолжала исподтишка за ней наблюдать. Бог мой, в чем проблема? Будь откровенна, я хочу это знать!

– Все это твои выдумки, моя крошка. Честно говоря, маленькие дети, не важно – мальчики или девочки, не вызывают у меня умиления. Если бы это было не так, я бы сама родила.

– Если так, то что означает эта твоя фраза – «ты открыла дорогу своей сестре»?

– Это образное выражение. В жилах вашей Анатали течет кровь Клутье, а именно – Эммы, ее матери. Между девочкой и той, что произвела ее на свет, существует связь. Быть может, малышка призывает ее к себе, мешая взлететь, подняться к свету. Неудивительно, что тебе мерещатся мрачные картины, особенно когда ты – в объятиях мужа. Именно в момент вашей близости…

Матильда допила свой кофе. Взгляд ее черных глаз, казалось, был устремлен в невидимую точку в пространстве, у Жасент над головой. Толстая коса знахарки была уложена в виде короны, что придавало той поразительную величавость. Тронутое загаром лицо, исполненное загадочности и высокомерия, наводило на мысль об античной богине, которая неподвластна времени и спустилась на землю, чтобы присматривать за несчастным человечеством.

– В жилах Анатали течет также кровь ее отца, Матильда, – произнесла Жасент. – Вспомни, сколько усилий мы потратили, чтобы узнать, кто это был. И все напрасно! А может, твои карты или потусторонние наставники подсказали тебе ответ?

– Нет, – отрезала старшая подруга. – Этого я так и не узнала.

– Иногда я склоняюсь к мысли, что Эмму изнасиловали. Ей было всего пятнадцать с половиной лет, когда она зачала ребенка. У нее не хватило бы сил защититься от вожделения мужчины – какого-нибудь грубияна или пьяницы. И Анатали, так же как и я, стала плодом отвратительного нападения.

Жасент лишь в прошлом году узнала горькую тайну своего рождения. Шамплен, влюбившись до безумия в Альберту Лавиоллет, которая не обращала на него внимания, однажды после танцевального вечера изнасиловал ее. Опомнившись, он поспешил отвести девушку под венец, дабы загладить свою вину. Вскоре молодая супруга, ставшая таковой поневоле, произвела на свет первенца, зачатого в стыде – дочь, с которой всегда была очень строга. Избыток своей нежности и любви Альберта изливала на средних детей, близнецов Сидони и Лорика, а самую младшую дочь, Эмму, просто боготворила.

– Что ж, моя крошка, давно пора было вынуть эту занозу из твоей плоти, из твоего сердца. Я была тогда поражена – ты совсем не удивилась, когда обо всем узнала.

– Тяжелое было время… За несколько дней до этого погибла Эмма, а потом я прочла ее дневник. Словно не моя сестра писала эти слова, а какая-то незнакомка – высокомерная, насмешливая, эгоистичная. Что же касается меня… Мне это показалось не важным – в насилии меня зачали или в нежности. Если бы среди всех этих трагедий мы с Пьером не помирились, я, возможно, тоже решилась бы со всем этим покончить…

Матильда возмущенно стукнула кулаком по столу. Жасент вздрогнула от неожиданности.

– Покончить с собой – в твои-то годы? Господь всемогущий, как такая глупость только в голову может прийти?! Разве мало на свете страдальцев и страдалиц, которые погибают молодыми, хоть и надеялись прожить долгую жизнь? Женщины умирают, рожая детей, солдаты – на войне, кто-то становится жертвой несчастного случая. Родители, сестра с братом, Пьер… я – неужели ты бы бессовестно всех нас бросила?

– Не могу сказать с уверенностью. У меня было стойкое отвращение к жизни, однако сомневаюсь, что я смогла бы сделать последний шаг… Но давай поговорим о другом! Почему уехал твой брат? И Жозюэ? Он собирался сегодня отдохнуть и пообедать в полдень в Grand Café! Почему ты никогда не рассказывала мне о том, что у тебя есть брат?

– Святые небеса, сколько вопросов! Братьев у меня было трое, но в живых остался один Фильбер. Я была самой младшей в семье, единственная девочка… Но мне не хочется об этом рассказывать. Может, в другой раз.

– Значит, твоя настоящая фамилия – Уэлле, а фамилия твоего мужа была Лалиберте?

– Это фамилия моего первого мужа, а не того, с кем я приехала в эту деревню, – пробормотала знахарка. – Леона Лалиберте не стало через две недели после нашей с ним свадьбы. Только две недели счастья было у меня в этом мире! У меня внутри до сих пор все сжимается, когда я вспоминаю о прошлом… Я научилась не оглядываться, моя крошка. И мой тебе совет: радуйся настоящему, пользуйся каждым мгновением, ведь ты не знаешь, что случится завтра!

Взволнованная Жасент схватила Матильду за руку и сжала ее.

– Думаю, ты права. Я сделаю, как ты говоришь, а для этого мне нужно поскорее вернуться домой. Но один вопрос остается нерешенным: твой брат должен в течение ближайших десяти дней получить второй укол. Где нам его искать? Не думаю, что доктор Сент-Арно поедет через заснеженные леса к пациенту, который ему не заплатил. Я – другое дело, я отправлюсь куда угодно, если понадобится.

– О! Об этом не беспокойся! Одноглазый наверняка слышал ваш вчерашний разговор о втором уколе. Он сам привезет Фильбера в Сен-Прим или же снова приедет и похитит тебя, как вчера.

– Похитит? – повторила молодая женщина. – Что ж, примерно так все и было. Жозюэ обманул меня, когда я спросила, куда мы едем, и не сказал, насколько это далеко. Мне чудом удалось уговорить его вернуться в тот же вечер… Матильда, еще один вопрос, и я оставлю тебя в покое. Поначалу твой брат отказывался от моих услуг, даже слышать не хотел о больнице, но попросил, чтобы мы отвезли его к тебе, чтобы ты сама его полечила. Он ни словом не намекнул на то, что вы в ссоре.

– Ему обижаться не на что, а мне – наоборот, такое не забывается. А теперь собирайся! Мне тоже пора – нужно убрать в доме священника и приготовить ему еду.

– Тогда выйдем вместе, – ответила Жасент, вставая.

Она оделась без особой спешки, предвкушая ледяной холод, который было не под силу смягчить бледному зимнему солнцу. Из тех же соображений Матильда выбрала плотную шерстяную накидку.

– Я помолюсь за душу Эммы, – сказала она молодой подруге, когда они вышли на крыльцо. – Чувствую, что она еще не обрела вечного покоя.

– Почему? Мы забрали Анатали к себе, и теперь девочка живет там, где и должна – со своей семьей, в доме дедушки и бабушки. Теодор Мюррей покончил с собой. Что еще может тревожить Эмму в загробном мире?

– Об этом я знаю не больше тебя, подружка!

В глубине души Жасент была убеждена (и это случалось не впервые!), что Матильда говорит неправду. Однако это не помешало молодой женщине поцеловать подругу в щеку – проявление нежности, от которого она воздерживалась на протяжении многих недель.

– До встречи, моя крошка. Мы помирились, и так намного лучше. Помирись и со своим красавцем-мужем!

– Попробую…

В доме на улице Лаберж, в тот же день, в тот же час

Пьер присел на диван в просторной комнате, служившей одновременно кухней и гостиной – новшество, которое вызвало насмешки со стороны Сидони и Фердинанда Лавиолетта. Щенок пристроился у ног хозяина, а тот погрузился в мрачные мысли. Как бы то ни было, план примирения был им уже составлен: как только Жасент пройдет мимо их дома, направляясь к деду, он тут же оденется и будет ждать ее возвращения, чтобы вместе с ней отправиться на ферму семьи Клутье.

«Я настою на том, чтобы мы пошли вместе, а там, в присутствии родителей, она и сама сделает вид, будто никакой ссоры не было!»

Пьер не сомневался, что сумеет задобрить свою красавицу-жену. На душе у него стало спокойнее, и он на мгновение закрыл глаза. Но тут Томми залился таким громким и радостным лаем, каким встречал только членов семьи. Минута – и кто-то дважды стукнул в дверь, а потом и вошел.

– Жасент! Пьер! Добрый день! – послышался голос Сидони, сопровождаемый тоненьким детским смехом.

Пьер поспешил навстречу гостьям. Он забыл причесать свои кудри и был одет в толстую шерстяную кофту, потертую на локтях, и бархатные брюки; на ногах у него были домашние мягкие туфли. Взглянув на него, свояченица, уделявшая много внимания собственным нарядам, поджала губки.

– Не помешала? – спросила она. – А где Жасент?

– У Матильды.

– В твой выходной?

– Слишком долго объяснять. Ей нужно навестить пациента, брата Матильды. Здравствуй, Анатали!

Девочка вертелась на месте, заливаясь громким смехом, в то время как щенок, тявкая, прыгал вокруг нее. Она была в теплом пальтишке с капюшоном, и ее щечки порозовели от холода.

– Здравствуй, дядя Пьер!

Сидони сняла свою куртку на меховой подкладке и фетровую шляпку и с любопытством покосилась на заварочный чайник, стоящий на столе.

– Пить хочется… Угостишь меня чаем?

– Конечно! Располагайтесь, будьте как дома! Если нам повезет, скоро придет Жасент. Надеюсь, на ферме всё благополучно?

– Да, вполне. День сегодня солнечный, и Анатали захотелось прогуляться. Ее ничем не испугаешь – ни снегом, ни холодом!

– Там, где она росла, ее не баловали, – заметил Пьер. – Видела бы ты, в чем она, бедняжка, была одета в тот холодный вечер на мельнице!

Девочка слушала разговор взрослых, гладя щенка. Ей тоже запомнился тот вечер, когда случилось нечто невероятное. Посреди заснеженной улицы, залитой лунным светом, появилась красивая дама, и сразу всё изменилось. Дама сказала мельнику местечка Сент-Жан-д’Арк, что хочет забрать Анатали с собой. Девочка была еще слишком мала, чтобы запомнить подробности, но та сцена запечатлелась в ее памяти, и она знала, что не забудет ее, пока жива.

– Мне у них было плохо, – тихонько проговорила малышка, подходя к Пьеру. – Там, на мельнице!

– В той семье, которая тебя приютила, – уточнила Сидони сочувственным тоном. – Они хорошо тебя воспитывали, Анатали. Ты выросла большая, крепенькая и очень даже не глупая.

– Мсье кюре был добрый, – продолжала рассказывать девочка. – А на мельнице меня обижали. Сильвестр говорил плохо про маму!

Последнее слово, произнесенное с особой, жалобной интонацией, пронзило умы и сердца взрослых. Ни Сидони, ни Пьер не проронили ни слова, ожидая новых откровений.

– Он говорил, что никто за мной не придет – никогда, и они тоже не могут меня оставить, раз им за это не платят.

Умолкнув, Анатали обняла щенка и прижала его к груди. Растроганная Сидони наклонилась, чтобы поцеловать племянницу в лоб.

– Все это в прошлом! Теперь ты живешь с нами и мы все очень счастливы. У тебя есть семья и родной дом. Бедная крошка! В день моей свадьбы, в начале лета, ты будешь подружкой невесты!

По лицу девочки было ясно, что она озадачена, даже если предложение и показалось ей очень заманчивым.

– Это означает, что я сошью тебе красивое платье с кружевами и бусинками, а в волосы вплету ленточки. В церкви ты будешь нести мою фату… Если, конечно, у меня будет фата. Будет играть музыка, всюду – белые цветы, и много-много гостей!

Пьер улыбнулся. Свояченица вслух мечтала о своем венчании; ей, конечно же, хотелось, чтобы оно было идеальным.

– Может, стоит позвать кого-нибудь из мальчишек Артемизы – в пару к Анатали? Такая юная подружка невесты, и вдруг – одна, без сопровождения? Это будет выглядеть не очень шикарно.

– Может, Матиаса? Ему пять лет! – воскликнула обрадованная Сидони. – Жаль только, что сыновья нашей соседки такие непоседы.

И она со вздохом присела за стол. Пьер налил ей теплого чаю, и она выпила его залпом.

– Нам еще нужно зайти к дедушке, – сказала Сидони. – Он обрадуется, когда увидит Анатали.

– А потом, тетя Сидони, мы пойдем домой. Ты обещала одеть мою куклу, – напомнила девочка.

– Я об этом не забыла. Но ведь ты, плутовка, сама попросилась гулять, в то время как я подыскивала симпатичную ткань у себя в мастерской!

– Но я же думала, что мы пойдем к Жасент!

– С тетей Жасент вы увидитесь в обед. Мы с ней зайдем на ферму, – пообещал Пьер.

– Ой, как хорошо!

* * *

Попрощавшись с Матильдой, Жасент отправилась прямиком на кладбище. Как ни спешила она помириться с мужем, что-то подсказывало ей, что собраться с мыслями ей будет легче у могилы сестры. Придя на место, Жасент задумчивым взглядом окинула скромный деревянный крест, полузанесенный снегом, которого выпало немало. Он скрыл от глаз и табличку с именем.

Эмма Мари Жюлианна Клутье

1909–1928

Альберта хотела установить на могиле маленький памятник с фотографией младшей дочери, но на данный момент семья не могла позволить себе таких расходов. Разрушительное наводнение, случившееся незадолго до гибели Эммы, для некоторых земледельцев региона имело катастрофические последствия. Шамплен Клутье оказался в их числе. Последние полгода он работал на сыроварне «Перрон» – заводике, которым в Сен-Приме все очень гордились, ведь там производились качественное сливочное масло и сыр чеддер, который продавали по всему Квебеку и даже экспортировали в Англию. Там же работал и Пьер. Его взяли на место уехавшего шурина, Лорика.

«Эмма, надеюсь, ты довольна! Я сумела разыскать твою дочь, и она вырастет у нас дома, на ферме. И будет ходить в монастырскую школу, как мы с тобой и Сидо. Анатали – чудесная девочка, умненькая и отважная. Я люблю ее всей душой, как любила тебя, – мысленно говорила Жасент умершей, находя слова в глубине своего сердца. – Но как же я жалею, что ты не поделилась с нами своей болью! Господи, если бы только мы могли узнать всю правду! Сестричка, что с тобой произошло? Ты играла с огнем в компании сверстника и вы не подумали о последствиях? Или ты стала жертвой взрослого мужчины, а потом убежала, скрыла ото всех свой стыд, и тебе было одиноко, очень одиноко?»

Слезы навернулись Жасент на глаза, когда она представила Эмму, спрятавшуюся от всех в жалкой комнатушке пансионата в Перибонке, принадлежавшего женщине-метиске. Как для нее, будущей матери, которой было всего пятнадцать лет, бесконечно долго тянулись зимние дни, монотонные, наполненные беспросветной тоской!

– На твою долю выпало много страданий, Эмма, но я обещаю тебе: Анатали вырастет счастливой и мы привьем ей моральные ценности, как и тебе в свое время – хотя это, увы, не помогло…

Произнеся последние слова вслух, Жасент повернулась и пошла прочь.

На ферме семейства Клутье в тот же день, в тот же час

К обеду Альберта решила приготовить туртьер – традиционный квебекский пирог с мясом. Опершись локтями на стол, за которым священнодействовала супруга, Шамплен внимательно следил за каждым ее движением. Как и у Пьера, в субботу у него был выходной, и так же, как и зять, он намеревался провести его в обществе жены. В данном случае надежды не были обмануты.

– Может, тебе помочь? – спросил Шамплен, когда Альберта начала нарезать кусок сала.

– Ты будешь помогать мне на кухне? Где это видано, чтобы мужчина месил тесто! – отозвалась Альберта шутливо, хотя на самом деле предложение мужа ее возмутило.

– Табаруэт![6] Нарезать сало не всегда легко. Да и нож у тебя тупой. Давай я хотя бы наточу его!

Альберта с улыбкой протянула Шамплену нож. Она достаточно хорошо знала своего супруга, чтобы понять: если он задержался в кухне надолго, значит, им предстоит разговор.

– У тебя нет других дел? – ласковым тоном поинтересовалась она.

– Пожалуй, что и нет, – отвечал Шамплен, правя нож о точильный камень. – Тут хорошо – тепло и пахнет приятно… В будни мы мало времени проводим вместе… Кстати, зря мы отпустили малышку на прогулку в такой холод! Когда я сказал об этом Сидони, она рассмеялась мне в лицо!

– Анатали захотелось выйти на улицу. Снегопад закончился, и я разрешила. Девочка четыре дня просидела взаперти, не считая той недели, когда она жила у Жасент! Шамплен, я прекрасно понимаю, что тебя беспокоит…

Поддерживая руками живот, Альберта неловко присела на стул. Можно было подумать, что она улыбается кому-то невидимому, находящемуся далеко, по ту сторону запотевших оконных стекол.

– Ты боишься, что скажут люди в деревне, когда увидят нашу крошку, – вздохнула она. – Однако подумай сам: когда мы давали объявления в Le Colon и другие газеты, когда разыскивали ее, наши соседи наверняка их читали.

– Но ведь в них не было написано, что речь идет о ребенке Эммы!

– Я с тобой согласна. И все же беспокоиться нам пока рано. Никто ничего не знает о девочке; Пьер попросил Жозюэ Одноглазого никому не рассказывать ни о поездке в Сент-Жан-д’Арк, ни о цели этой поездки. Одноглазый человек угрюмый, зря болтать не станет.

– И все-таки нам придется познакомить девочку с людьми, повести ее на мессу. Может, все-таки скажем, что она – моя внучатая племянница и мы ее удочерили? Мои братья и сестры разъехались по всей провинции, и никто ничего не сможет проверить. Вот, держи свой нож, теперь он режет, как бритва!

– Спасибо!

Их пальцы соприкоснулись. Супруги улыбнулись друг другу, радуясь взаимопониманию и нежности, которые все-таки установились между ними после многих лет, прожитых бок о бок, но так и не принесших счастья.

– Шамплен, это было бы ошибкой! Девочка должна занять в семье подобающее ей место. Она – наша внучка, и мы не можем говорить людям что-либо другое. Поверь, это будет неприятно, но быстро пройдет. Несколько дней сплетники почешут языки, а потом все забудется.

Альберта, не вставая, вернулась к своему занятию. Ее муж мрачно покачал головой:

– Все в деревне узнáют, что в ранней юности Эмма согрешила. Люди будут шептаться у нас за спиной. А некоторые – говорить про нее гадости, например, что она сама напросилась и сама виновата, что доктор сделал с ней такое… Но и это еще не все. Ты подумала об отце?

– Об отце? – переспросила Альберта.

– О том типе, который обесчестил нашу дочь, об отце Анатали! Пока я не узнаю, что его тоже уже нет на свете, не успокоюсь! Вполне вероятно, что он живет в Сен-Приме и мы видим его чуть ли не каждый день. В то время Эмма никуда из деревни не отлучалась. Так что, если у него не отшибло память, он, увидев маленькую девочку, цепляющуюся за твою юбку, узнает, что это – наша внучка, дочка Эммы, и сразу все поймет.

Альберта побледнела, перекрестилась и испуганно воззрилась на мужа.

– Господи, об этом я не подумала, – прошептала она. – Твоя правда!

Шамплен встал и, растроганный отчаянием жены, нежно ее обнял. Альберте на глаза навернулись слезы. Она прижалась щекой к его плечу.

– Ничего не бойся, жена! В любом случае, отец малышки не посмеет бахвалиться, а забрать девочку ему и в голову не придет. Я знать не хочу, кто этот мерзавец, потому что тогда ему не поздоровится. Ну же, угомонись! Не нужно было вообще тревожить тебя этим разговором, в твоем-то положении!

Шамплен погладил Альберту по животу, но тут же отдернул руку, смутившись оттого, что допустил вольность, чего раньше себе не позволял.

– Что-то я тут с тобой совсем раскис, – признался он. – Поговорим об этом за обедом. Жасент с Пьером часто советуют дельные вещи. А когда приедет Журден, спросим, что он об этом думает. Он полицейский и должен знать законы. Хотя иногда мне кажется, что этот парень немного с приветом.

– Что ты говоришь! Сидони нашла себе идеального жениха, такого, как ей нужно – покладистого, серьезного, обеспеченного.

Дыхание Альберты стало прерывистым, словно от нехватки воздуха, и она поднялась на ноги.

– Займусь-ка я лучше пирогом! Подбрось дров в печь, чтобы огонь был пожарче! Разговоры – это хорошо, только не забыть бы за ними приготовить обед…

Эти сетования не помешали Альберте прильнуть к груди мужа. Она чувствовала себя усталой и уязвимой, и когда он крепко ее обнял, постаралась забыть о своем недомогании. Шамплен сильный, он сумеет защитить семью, и ее он тоже защитит…

Глава 3

Сидони

Сен-Прим, на тропинке у озера, в тот же день

Держась за руки, Сидони с маленькой племянницей шли по тропинке. Освободившись наконец от вуали из облаков, ярко светило полуденное солнце. Заснеженные кроны деревьев, наметенные зимними ветрами сугробы – все сверкало, как в сказке.

– Все блестит! – восхищалась Анатали. – Красотища какая!

– Учись говорить правильно! И еще ты забыла поблагодарить дедушку, когда он угостил тебя мармеладом, – произнесла Сидони укоризненно.

– Я хотела это сделать, но у меня во рту была мармеладка.

– Вот хитрюга! Придумала отговорку. Но впредь ты должна быть вежливой, со всеми здороваться, говорить «спасибо», ничего не трогать без разрешения…

– Хорошо, тетя Сидони! Смотри, там какая-то чужая дама!

– Вижу, – вздохнула Сидони.

И надо же было им повстречать эту деревенскую сплетницу Брижит Пеллетье!

Она была вдовой и жила на улице Потвен со своим умственно отсталым сыном по имени Паком. Именно он и нашел тело Эммы во время наводнения.

– Ты ее знаешь? – тихонько спросила Анатали.

– Да! Будь послушной девочкой!

Сидони размышляла. Анатали живет в Сен-Приме уже две недели, но никто из местных жителей до сегодняшнего дня ее не видел. «Мы так и не решили, что говорить, если кто-нибудь о ней спросит, а Брижит наверняка засыплет меня вопросами!» – думала девушка, инстинктивно сжимая маленькую ручку племянницы.

Минут через пять они поравнялись с вдовой, и та остановилась с намерением поболтать. На сапожки она надела специальные ледоступы с шипами – чтобы подошва не скользила по льду.

– Здравствуй, Сидони! Я вот ходила к Артемизе. В следующем году они хотят взять в аренду мой луг. Думала поговорить с Жактансом о цене, да только он, оказывается, в Café. А кто эта красивая девочка? Наверное, родственница твоего жениха?

– Вовсе нет!

– Малышка, как тебя зовут?

– Теперь я – Анатали, а раньше была Мари! – похвасталась девочка.

– Надо же! Анатали? Та самая, о ком говорилось в объявлениях в прошлом году? Тогда это – ваша родственница, и очень близкая.

Сидони чувствовала себя так, словно ее приперли к стенке. Она решила: лгать ни к чему, новость все равно стремительно разлетится по деревне. Теперь она горько пожалела о том, что они с Анатали вообще вышли из дома.

– Мадам Брижит, мои родители на днях сделают официальное объявление. Речь идет о моей племяннице, поэтому…

– О твоей племяннице? – Соседка явно была озадачена. – Как же это может быть?

Сообразив, что вопрос поставил тетю Сидони в тупик, девочка решила помочь ей выйти из затруднения:

– Мою маму звали Эмма, но она умерла, и тетя Жасент приехала в Сент-Жан-д’Арк, чтобы меня забрать. Я взяла с собой своего котика Мими!

– Эмма… – срывающимся голосом повторила вдова. – Святые небеса, но сколько же ей было, когда она…

– Прошу, не говорите лишнего при ребенке, – резко перебила ее Сидони. – До свидания, мадам Брижит! Вы первая, кто узнал эту хорошую новость, и с вашей стороны будет очень мило, если вы позволите нам самим сообщить ее всем своим знакомым!

– И это ты называешь хорошей новостью? – пробормотала вдова, передергивая плечами. – Слава богу, что у меня нет дочки! А если бы была, мне бы точно не понравилось, если бы она выросла распутницей!

Анатали слушала ее вполуха – благо, сзади раздались знакомые голоса. Это были Пьер с Жасент. Они шли обнявшись, за ними по пятам бежал щенок. Они быстро помирились – хватило нескольких поцелуев и произнесенных шепотом слов. И теперь молодожены направлялись на семейную ферму, решив быть счастливыми несмотря ни на что.

Виктория[7], остров Ванкувер, в тот же день

Лорик Клутье посмотрел на металлический будильник своего соседа по комнате. Одна минута десятого… Молодой человек с ностальгией подумал о том, что в Сен-Приме сейчас полдень и церковный колокол отбивает двенадцать ударов. Знакомый до мелочей пейзаж, все укрыто свежим снегом – маленький холодный мирок на берегу скованного льдами озера… Здесь, на южной оконечности острова Ванкувер, зимы были мягкие и дождливые – уроженцу региона Лак-Сен-Жан было чему удивиться.

«Сегодня можно не спешить! – сказал себе Лорик, радуясь тому, что лежит на кровати в маленькой комнатке, где царит приятное тепло. – А раз так, это удобный случай написать семье!» Он натянул одеяла до подбородка и снова повернулся лицом к прикроватному столику. Там стоял портрет Сидони в дешевой рамке. Все шесть месяцев, которые прошли с тех пор, как он переехал, Лорик говорил всем, что это- фото его невесты. Предоставленный самому себе, он не только не исцелился от запретной любви к сестре-близняшке, но все глубже увязал в пучине несбыточных желаний и даже не пытался с ними справиться. Он без конца лгал – и родным, и товарищам по работе.

В сентябре Лорик нашел работу на крупной стройке на одной из городских окраин. Рабочих, занятых возведением масштабного сооружения, расселили в металлических бараках с более чем скромной меблировкой – по двое и по трое в комнате. Зарплаты хватало и на обильные возлияния по воскресеньям, и на покупку табака и продуктов, чтобы утром было чем позавтракать. Не обошлось и без «амуров»: Лорик завоевал расположение одной яркой девицы – симпатичной, но немного вульгарной. Волосы у Доры были обесцвечены и подстрижены по моде, и она красила губы красной помадой. Поначалу Лорик даже принял ее за проститутку. Узнав об этом, она, конечно же, рассердилась, но таких красивых парней, как Лорик, быстро прощают…

Этой ночью он хорошо выспался, а потому думать о Доре было особенно приятно. Благодаря ей Лорик научился быстро получать удовольствие и постиг тайны женского тела.

«Надо же! Ты до сих пор девственник!» – прыснула Дора со смеху во время их первой близости.

Лорик оказался прилежным учеником и так часто проявлял по отношению к ней собственнические чувства, что Дора не смогла остаться к нему равнодушной и даже стала грезить о любви. Временами, когда пора было одеваться, она затягивала его, полуголого, обратно в постель и гладила по плечам и спине, любуясь рельефными мускулами. Но сближало их не только это. Дора тоже была уроженкой Квебека и не насмехалась над его акцентом, потому что и сама говорила так же, – при том, что в этом регионе Канады население было преимущественно англоязычным.

«Сегодня у нас свидание! Табаруэт! Дора, наверное, в меня втюрилась – сказала, чтобы я приходил, когда захочу…»

И снова взгляд его серо-зеленых глаз остановился на фотографии Сидони.

– В каждом письме ты перечисляешь достоинства этого болвана-полицейского, за которого собираешься выйти замуж – только бы меня позлить!

Лорик крепко выругался и, разжигая тем самым свой гнев, стал вспоминать, что именно написала ему сестра. Мы с Журденом ужинали в «Château Roberval». У нас столько чудесных планов на будущее! Или еще: Надеюсь, ты тоже кого-нибудь встретишь – женщину, о которой мечтаешь, которая сделает тебя счастливым, потому что я наконец по-настоящему счастлива – после всех ужасов, которые нам довелось пережить в прошлом году.

Лорик разозлился еще сильнее, но потом смягчился, вспомнив другое письмо, полученное им 30 декабря. Жасент на трех страницах рассказывала о том, как они с Пьером разыскали Анатали. Приезд девочки в Сен-Прим был описан в самых ярких красках – он даже уронил слезу. «Скоро они пришлют мне фото малышки», – подумал Лорик.

Все, что было в нем хорошего, всколыхнулось в его измученной душе и поднялось на поверхность. Лорик представил, как возвращается в родной дом – веселый и заботливый дядюшка для маленькой племянницы. Как они играют вместе, как весной он показывает ей новорожденных ягнят… Он, как и прежде, не жалея сил помогает по хозяйству отцу, а как только представится случай, – то и матери… Его мысли обратились к Альберте, такой красивой, бесстрашной и нежной.

«Боже правый, насколько я помню, маме в марте рожать! С ней может что-нибудь случиться, а меня даже не будет рядом… Нет, это невозможно! Я увижу ее, живую и здоровую, через год или два. Но не раньше… Раньше – нельзя!»

Расстояние, тяжелая работа, приятельские отношения со сверстниками и мужчинами постарше – ничего не помогало, от страсти к Сидони некуда было деться. Желая защитить ее от собственного безрассудства, Лорик пообещал себе, что останется на острове Ванкувер столько, сколько потребуется.

На ферме Клутье в тот же день, в час пополудни

Обед подходил к концу. Жасент и Сидони убирали со стола, стараясь по мере сил помочь матери. Растроганная такой заботой, Альберта для виду попыталась было возразить:

– Девочки, я же не сахарная! Когда вас нет, я точно так же управляюсь по дому и чувствую себя прекрасно.

– Никто в этом не сомневается, жена, но сегодня отдохни, раз выпал такой случай, – сказал Шамплен. – Скоро у тебя работы прибавится – с четырехлетней малышкой и новорожденным на руках!

– Анатали будет мне помогать! Она, моя крошка, уже это делает. Вчера поставила чистую посуду в буфет. Когда придет время, она, конечно же, сможет качать колыбель.

Девочка, которую усадили на стул с положенной поверх него подушкой, молча кивнула. Если бы на десерт Альберта не пообещала ванильный флан[8], Анатали уже ушла бы играть с тряпичным мячиком, сшитым для нее Сидони. Пока девочка сидела на месте, в ее детском уме, развитом не по годам, вертелись новые слова – непонятные, окруженные ореолом тайны. Слово «распутница», услышанное от Брижит Пеллетье, и «репутация», которое дедушка трижды повторил за обедом… Была еще «колыбель», но это слово не показалось Анатали особенным.

Словно вдогонку ее наивным размышлениям, Шамплен буркнул:

– Вот Голгофа![9] Лучше бы вдова Пеллетье осталась в неведении! И зачем ты только с ней заговорила, Сидо!

– Не расстраивайтесь из-за этого, тесть, – проговорил Пьер негромко. – Пусть люди думают что хотят. То, что вы приняли Анатали в свою семью, делает вам честь.

– Тише! – одернула их Жасент. – Хватит об этом. Вы и так уже много чего наговорили.

– Она маленькая, мало что понимает, – возразил Шамплен.

– Я в этом не уверена, – вмешалась в разговор Сидони. – Жасент дело говорит: такие темы за столом не обсуждают.

С упреком взглянув на мужчин, она подала им чашечки с пудингом.

– Анатали, когда поешь, я разрешаю тебе поиграть немного в моей мастерской, тем более что я заперла там твоего кота, – сказала Сидони. – И осторожнее с печкой, она очень горячая. На диване вам с Мими будет хорошо и удобно.

– Я пойду с ней, – вздохнула Альберта. – Лучше не оставлять девочку в комнате одну. Что, если она возьмет твои ножницы или иголки…

Через пару минут она за руку увела внучку из комнаты. Муж проводил ее умиленным взглядом: Альберта поправилась, ее живот округлился, груди отяжелели. Сидони заварила чай. Она знала, что этот отцовский упрек – не последний.

И не ошиблась.

– Голгофа! Все это не так уж просто! – проворчал Шамплен.

– Нет, папа, наоборот – все очень просто, – возразила Жасент. – Когда мы разыскали Анатали, то очень обрадовались – все, включая тебя. И пока продолжались праздники, никто в нашей семье не задумывался о будущем. Да, согласна, рассказать всем, что Анатали – твоя внучка, это все равно что признать, что Эмма согрешила, будучи пятнадцатилетней. И что с того? Люди поговорят и забудут, один скандал быстро вытесняет другой.

– Может, и так, дочка, но на моей памяти о семье Клутье судачили чаще, чем хотелось бы!

– Только в Сен-Приме, папа, – иронично отозвалась Сидони.

Жасент кивнула, соглашаясь. Она хотела поддержать сестру улыбкой, но та с отстраненным видом смотрела в окно. «Сидо изменилась, – подумала Жасент. – С новой прической она выглядит более взрослой, волевой. Непривычно видеть ее с подстриженными по моде волосами! Я сама ни за что бы не пожертвовала своей косой…»

Надо же, о каких пустяках она думает в такую минуту! Жасент невольно усмехнулась. Обстановка за столом была мрачной. Шамплен очень расстроился из-за «глупой болтовни» своей средней дочери, и назревал семейный конфликт.

– По-твоему, я дурак, Жасент? – тихо спросил отец. – Ты улыбаешься с таким видом…

– Нет конечно! А улыбалась я потому, что непривычно видеть Сидони с открытой шеей и кудряшками.

– Я сделала «химию», – резким тоном отвечала девушка. – И если бы я послушалась парикмахера, то вернулась бы в Сен-Прим либо платиновой блондинкой, либо яркой брюнеткой. Она настойчиво предлагала мне покрасить волосы. Говорила, что быть шатенкой – это так банально!

– Глупости это всё! – рявкнул хозяин дома. – Сейчас не время толковать о прическах. Схожу-ка я все-таки к вдове Пеллетье да скажу, чтобы она попридержала язычок!

– Думаю, с этим вы уже опоздали, – рискнул выразить свое мнение Пьер.

Под свисающей скатертью Жасент положила руку ему на колено, и теперь он поглаживал ее пальцы. Молодая женщина украдкой бросала на мужа нежные взгляды. Что касается Сидони, то жениха, умевшего ее успокаивать, рядом не было, и она вспылила:

– Папа, поставь себя на мое место! Мне пришлось отвечать на вопросы Брижит. И я подумала: сейчас или позже – какая разница? Или ты хотел, чтобы мы врали насчет Анатали? Для малышки это было бы тяжелой моральной травмой. Рано или поздно нам пришлось бы объяснить ей, почему мы стыдимся ее матери. Сейчас самое важное – это удочерить девочку. Ее, конечно же, крестили в церкви, но как доказать в официальных инстанциях, что она – наша кровная родственница?

– Ты выражаешься совсем как твой жених-полицейский, знаток законов, – проворчал Шамплен.

– Папа, я не собираюсь ставить в упрек Журдену то, что он знает свое дело, – еще больше ожесточилась Сидони. – Да, он поднял этот вопрос! Кстати, Жасент, тебе следовало бы подумать об этом, когда ты была в Сент-Жан-д’Арке. Было бы лучше, если бы вы с Пьером расспросили жителей деревни. Знаю, местная повитуха умерла, но был ведь еще кюре и соседи мельника! Вам всем следует знать: когда придет время удочерить Анатали, нужно будет пройти особую процедуру и найти свидетелей, которые подтвердят, что Эмма родила девочку 25 марта 1925 года.

– Угомонись, Сидо! – попросил Пьер. – Все, что могли, мы сделали, и, если мне не изменяет память, вы все были очень довольны, что малышка с семьей празднует Рождество! Думаю, сейчас самое разумное – не нагнетать обстановку. Семья, в которой жила Анатали, получила вознаграждение, так что никто не потребует девочку обратно. В школу она пойдет не раньше чем через два-три года, так что у вас еще будет время рассказать малышке о прошлом ее матери так, чтобы ее не ранить.

Зеленые глаза Сидони блеснули. Характер у нее, как и у Лорика, был взрывной, и она легко, в считаные секунды, переходила от благости к бешенству. Вот и сейчас с ее уст сорвалось язвительное:

– Ты предлагаешь рассказать Анатали о прошлом Эммы всё, без утайки? Что ж, зятек, тогда ты сам это и сделаешь!

Только Жасент и Пьер поняли ее намек. Полтора года назад у Пьера с Эммой был тайный роман, о чем Альберта и Шамплен даже не догадывались. Последовало молчание, тяжелое, гнетущее.

– Это еще что за новости? – всполошился Шамплен, хотя правда не могла ему привидеться и в страшном сне. – У меня и без того голова трещит!

– Ничего особенного, папа, не волнуйся, – сказала Жасент, бледнея.

Для нее это было одновременно потрясение и повод возмутиться. Отпустив эту двусмысленную колкость, ее сестра зашла слишком далеко. И это несмотря на то, что еще прошлым летом Сидони заверила ее, что подобного никогда не случится. «Словно нож в спину! – думала Жасент. – А ведь она сама говорила, что и я имею право быть счастливой! Нашим родителям совсем необязательно знать, что было между Пьером и Эммой. Но Сидони не умеет сдерживаться!»

Никто не спешил нарушать молчание. Потрескивал огонь в печи, в мастерской лепетала Анатали, Альберта что-то ей отвечала. Янтарного оттенка чай остывал в чашках, но никто не осмеливался пошевелиться.

– Странные у вас лица, – заметил Шамплен, переводя взгляд с дочерей на зятя. – Или я чего-то не знаю? Лучше уж молчите! Хватит с меня огорчений – сначала наводнение, потом всё это… А мне надо беречь силы: скоро начнутся слушания в суде, и вместе с другими фермерами я буду добиваться страховых выплат. Нелегкое это будет дело… Поэтому надо, чтобы все были заодно – и в регионе, и в моем доме.

Сердце учащенно и глухо застучало у Жасент в груди. После смерти Эммы у нее временами случались такие «сердцебиения», как называла их Матильда. Знахарка посоветовала подруге обратиться к доктору, но работа и супружеская жизнь приносили молодой женщине столько радости, что приступы стали случаться реже. И вот тревога, острое разочарование – и ее снова охватила паника.

– Что-то мне нехорошо, – прошептала Жасент.

Сидони, сообразив, что нарушила своего рода негласное соглашение, устыдилась и, смущенная, попыталась исправить ситуацию:

– Папа, это моя вина. Я рассердилась и наговорила глупостей. Мне хотелось уколоть Пьера.

– И из-за твоей язвительности сестре стало плохо? Хотя постой-ка… Может быть, Жасент…

Шамплен постеснялся озвучить свою догадку. Его старшая дочь недавно вышла замуж и могла быть в положении. Пьер не стал его разуверять.

– Все может быть, мой дорогой тесть! Жасент, присядь в кресло, там тебе будет удобнее. А когда полегчает, пойдем домой.

– Налить тебе джина? – предложила Сидони, которая дорого бы дала за то, чтобы этого разговора вообще никогда не было.

Временами, анализируя извилистые повороты своего характера, она приходила к выводу, что так же склонна к сумасбродству и резким перепадам настроения, как и ее брат-близнец. Разлука меняет многое, и Сидони находила для Лорика все больше оправданий, объясняя его странные поступки своеобразным наследственным изъяном, который передался и ей.

– Ты ждешь ребенка, Жасент? – все-таки задал вопрос Шамплен.

– Может быть, – выдохнула та. – Но это еще не точно.

Ей пришлось солгать, чтобы сменить тему разговора и заставить отца забыть об инциденте. Взволнованный Пьер погладил жену по щеке. Он улыбался, но мыслями был далеко. «Если бы только это было правдой! Если бы мы могли сообщить всем счастливую новость!»

Должно быть, вид любящей молодой четы удовлетворил сурового фермера. Он налил себе крепленого вина, производимого в местечке Сен-Жорж, и стал медленно его пить.

– Если это правда, дочка, ты должна себя поберечь. Никаких больше поездок по региону и игр в медсестру!

– Папа, это не игра, это моя профессия.

Шамплен пожал плечами. Ограничившись сказанным, он встал из-за стола и энергичным шагом покинул комнату. Молодые люди услышали, как хлопнула входная дверь. Сидони тут же повинилась:

– Прости, Жасент, я сказала не подумав! Уверяю тебя, я не хотела навлечь на вас неприятности. Просто у меня вырвалось… Пожалуйста, извините! Пьер, не смотри на меня так! Я знаю, что поступила дурно.

– Еще немного – и я во всем признался бы вашему отцу, – пробормотал тот. – И, честно говоря, мне стало бы легче. Хорошо, если этим дело и кончится.

– Я перестану приходить на ферму, если ты не в состоянии сдерживаться, Сидо, – сердито проговорила Жасент. – Для меня это тоже будет наказанием, ведь я реже буду видеть Анатали.

– Клянусь вам, этого больше не повторится! – с рыданиями в голосе воскликнула ее сестра.

Больше Сидони сказать не успела – в комнату вошел нахмуренный Шамплен. В куртке и черной шапке он казался еще более массивным, более грозным.

– Так значит, совесть у вас все-таки нечиста! – прикрикнул он на детей. – Моя хитрость сработала. Я подумал, вы заговорите по-другому, если будете думать, что я на улице. Что вы от меня скрываете?

И он двинулся прямиком к ним. Жасент застыла в кресле, Пьер – стоя у нее за спиной, Сидони – возле печки.

– Папа, не кричи так громко, потревожишь маму, – попросила младшая дочь, в лице которой не было ни кровинки.

Отец поморщился, и угрожающее выражение лица сменилось озабоченным. Как все люди, руководствующиеся скорее инстинктами, нежели разумом, он догадывался, что речь идет о чем-то серьезном, что может разрушить вновь обретенную гармонию. Но было поздно: в комнату вошла встревоженная Альберта.

– Святые небеса, что происходит? – спросила она. – Анатали заснула, и я тоже уже начала дремать, когда услышала твой крик, Шамплен. Для начала – почему ты в куртке? Собрался на улицу?

– Да, жена. Надо сходить в овчарню, дать скотине сена.

– Я вам помогу, – сказал Пьер. – Там и продолжим наш спор. Простите, теща, что мы вас потревожили. Мы говорим о политике.

Альберта слабо улыбнулась, удовлетворившись этим объяснением. Испуганная больше прежнего, Жасент смотрела, как ее муж выходит в коридор за верхней одеждой. Она понурила голову, осознавая свое бессилие. Сомнений больше не было – начиналась новая эра размолвок и огорчений.

– Не волнуйся, дочка, мужчины часто повышают голос, – успокоила ее мать, ласково касаясь руки Жасент. – Худшее мы уже пережили. Пойду-ка я все-таки прилягу! Вот что значит слишком плотно пообедать – теперь мне даже двигаться тяжело…

* * *

Нескоро Пьеру суждено было забыть признание, сделанное им Шамплену Клутье в тот день. В овчарне было тепло и стоял крепкий запах овец, что неудивительно – зимой животных днем и ночью держали взаперти. Уже сам вид тестя не располагал к откровениям: он стоял, опершись о деревянную загородку, и мрачно смотрел на зятя. Вопросов не задавал, но уже одного этого взгляда можно было испугаться.

– Речь пойдет об Эмме, – начал Пьер. – Мы с Жасент и Сидони решили сохранить в секрете очень важную и неприятную во всех смыслах подробность. Лорик тоже об этом не знает…

– Голгофа! Что еще на мою голову? Господь свидетель, если вы знаете, кто отец Анатали, лучше молчите, все трое! Я могу удавить этого мерзавца!

Голос Шамплена осип, стал прерывистым от ярости, а сказанное скорее пугало, чем побуждало к продолжению разговора.

– Нет, дело не в этом. Я заранее взываю к вашему милосердию и прошу: попытайтесь меня понять! Я решил, что будет лучше все вам рассказать. Это очень тяготит мою совесть – то, что я вас предал, вас и вашу супругу.

Суровый Шамплен вздрогнул от ужаса. Его жизнь вошла в мирную колею вопреки «трагедии на озере Сен-Жан», как окрестили ее журналисты, вопреки драме, осиротившей его семью. В общем и целом, он был счастлив, потому что после двадцати четырех лет холодности и горьких обид завоевал наконец сердце Альберты. Более того – в марте должно родиться дитя, плод их объятий, теперь уже чувственных и горячих. Дочки, как он сам любил повторять, «пристроены»: у Сидони жених – полицейский, а Жасент вышла замуж за вот этого красивого голубоглазого парня, которого он всегда уважал и думал, что хорошо его знает…

– Говори, я слушаю, – резко произнес Шамплен. – Но подумай еще раз, Пьер, стоит ли… Я и так настрадался…

– Я знаю.

– И сам заставлял страдать…

– Знаю. Покончим же с этим раз и навсегда! Дело было так… Когда Жасент отказалась выходить за меня замуж, я впал в отчаяние. Тогда я не понимал, насколько это для нее важно – выучиться и получить диплом. Все мои мечты рухнули. Я жил один в Ривербенде и по-прежнему откладывал деньги, потому что тратить их у меня не было охоты. Эмма получила место учительницы в Сен-Жероме. Мы иногда встречались на танцах, и она была… была веселой, очаровательной, все твердила, что Жасент зря меня оттолкнула. А потом Эмма притворилась, будто влюблена в меня, и даже написала об этом сестрам. Мне она, конечно, нравилась, как девочка, которую я когда-то во дворе вашей фермы дергал за косички. Но только она уже была не девочка, о нет! И мне показалось, что это настоящая любовь, я задумался о женитьбе, и мы, безумцы, забыв обо всем, поторопили события… Долго это не продлилось. В моем сердце по-прежнему была только Жасент, Эмма тоже мечтала о другом. Скорее всего, о докторе Мюррее.

Шамплен слушал, скрипя зубами и сжав кулаки. Блестящие глаза его были холодны, как черный лед.

– Когда Жасент узнала о смерти Эммы и прочитала ее прощальное письмо, первое, о чем она подумала – что это я во всем виноват, поэтому пришла ко мне. Я сумел убедить ее, что это не моя вина, ну, или моя, но только наполовину, потому что у нас с ее сестрой все-таки был роман, верно?… Но судьба часто решает за нас. Если бы не эта ужасная трагедия, я бы не помирился с единственной женщиной, которую когда-либо любил и буду любить всю свою жизнь!

Пока Пьер говорил, он не сводил глаз с пятнышка на полу, не решаясь встретиться взглядом с тестем. Наконец, замирая от волнения, он взглянул на Шамплена.

– Дрянное дело! – рявкнул тот. Его лицо помрачнело еще больше, и он ткнул в зятя пальцем. – От тебя я такого точно не ожидал. Думал, ты – порядочный парень, который уважает девушек, особенно моих дочерей. Ты меня разочаровал! Нет, даже хуже – ты вызываешь у меня отвращение. Если бы я знал, что ты спал с нашей Эммой, пользовался ею, как непотребной девкой, я бы не пустил тебя на порог! Одно я обещаю тебе твердо: здесь, в доме Клутье, ноги твоей больше не будет! Проваливай, Дебьен, возвращайся на улицу Лаберж, или я тебя покалечу! Табарнак![10] Не понимаю, что мешает мне прямо сейчас расквасить твой нос!

– Может, воспоминания о собственных грехах? – ответил Пьер в наивной надежде добиться от тестя хотя бы небольшого снисхождения.

Он признал свою ошибку и ожидал упреков за содеянное, но не таких же! Быть навсегда изгнанным из дома тестя и тещи за то, что в свое время поддался чарам Эммы – с этим Пьер согласиться не мог. По его разумению, Шамплен в прошлом совершил куда более серьезный проступок.

– Слушай меня, сосунок! Легко обвинять другого, чтобы оправдаться самому. Я любил тебя, как сына, ты заменил мне Лорика, этого глупца, отправившегося искать счастья на другом конце страны. Теперь ты для меня – никто, и единственное, чего я хочу – это плюнуть тебе в лицо, в твою лицемерную рожу! Сколько еще парней спали с моей дочкой, считая того, первого, отца Анатали? Я никогда не узнаю, сколько их было. Но и ты, Дебьен, входил в их число. Не могу больше ни видеть тебя, ни говорить с тобой, ни пожать тебе руку. Прочь отсюда, и как можно быстрее, мигом!

Он с непреклонным видом указал пальцем на дверь, ведущую во двор.

– Мсье, послушайте… Тесть мой, одумайтесь! – попытался возражать Пьер. – Зачем расстраивать Жасент и вашу супругу? Я рассказал вам все это, потому что хотел быть с вами абсолютно честен. Вы могли бы простить или хотя бы понять меня. Как вы объясните свое решение Альберте?

Но взывать к логике было бесполезно – настолько Шамплен был зол; он испытывал сейчас к зятю слишком сильное отвращение. Признание Пьера в еще более невыгодном свете выставило поведение его младшей дочки – разнузданное, постыдное поведение, которое и навлекло на нее погибель. На мгновение фермер представил любовные схватки Эммы с мужчинами, происходившие, конечно же, по большей части тайком, и его захлестнул гнев. Он подскочил к Пьеру, схватил его за ворот куртки и с силой встряхнул.

– Альберта непременно узнает о том, что ты сделал, и согласится со мной! Не хотелось бы лишний раз ее расстраивать, но тут у меня нет выбора. Я не могу и дальше принимать в своем доме мерзавца! А может, это ты – та самая паскуда, которая обрюхатила Эмму, когда ей было всего пятнадцать? Отвечай, Дебьен, это был ты? Выходит, ты тоже не умеешь сдерживаться – не больше, чем я в твои годы…

Шамплен выпустил ворот Пьера с рыком, больше похожим на рыдание. Все перемешалось у него в голове, и он приписывал зятю те же хаотические, неконтролируемые импульсы, зарождающиеся у мужчины внизу живота и внушающие потребность обладать, утолить свои желания, которые когда-то довлели и над ним самим…

– Убирайся! – потребовал Шамплен.

– Мне правда очень жаль, – вздохнул Пьер.

– Но не так, как мне! И заруби себе на носу: не будь ты мужем Жасент, я бы так тебя разукрасил, что ни одна девушка больше не глянула бы!

– Ну так бейте, не стесняйтесь! – крикнул Пьер, раскидывая руки в стороны и подаваясь вперед. – Отомстите мне и за остальных! Это правда, раньше я легко поддавался искушению, до того, как полюбил Жасент, и когда думал, что потерял ее. Теперь я собираюсь прожить с ней всю жизнь и никогда не предам. Изуродуйте меня, если вам от этого станет легче! Уверен, моя жена меня не разлюбит, даже если я стану похож на пугало!

Ни тот, ни другой мужчина не заметил, как из-за двери показалось миловидное личико Сидони. Выходя из дома, она накинула на голову шерстяной платок. Теперь девушка широко распахнутыми глазами взирала на последствия конфликта, который сама же и спровоцировала.

– Папа, Пьер, прошу, перестаньте! Не будете же вы драться по моей вине!

– А ты вообще не вмешивайся! – взревел Шамплен. – Что еще мне предстоит узнать через неделю, через полгода или год? И как твоя сестра могла стать женой человека, который спал с Эммой? А может, и ты с ним заводила шашни? Голгофа! Вырастишь детей, а они потом держат тебя за идиота!

Шамплен заикался, ему не хватало воздуха. Он протянул руку, словно желая стереть дочку и зятя из поля зрения. Его лицо налилось кровью, и он так крепко стиснул зубы, что, казалось, они вот-вот сломаются.

– Папа, пожалуйста, не злись! – взмолилась Сидони. – Да, мы скрывали от тебя правду об Эмме, чтобы не чернить ее образ, но она – увы! – сделала все, чтобы это все-таки случилось. Когда ей чего-то хотелось, для нее не существовало преград. Знаешь ли ты, что в прошлом году, незадолго до Рождества, она исповедалась тут, в Сен-Приме? Через некоторое время Жасент рассказала мне все то, что поведал ей кюре, – да упокоится его душа с миром! Папа, Эмму пугала собственная порочность и разнузданность, но у нее не было сил справиться с этим или, если хочешь, хотя бы вести себя прилично. Она решила соблазнить Пьера, когда он был одиноким и несчастным, и наверняка направила на это все свои таланты!

Шамплен словно окаменел; его дыхание еще больше участилось. Секунда – и он бросился к Сидони, схватил ее за руку и втянул в овчарню.

– Как ты смеешь так говорить о покойнице, о своей сестре? Эмма была распутницей, отрицать не стану, но теперь она гниет на кладбище. Она даже двадцати лет на свете не прожила! Чтоб я такого больше не слышал!

За грубым окриком последовала хлесткая пощечина. Возмущенный Пьер подбежал к свояченице, которая едва стояла на ногах.

– Вы с ума спятили! – вскричал он. – Как вы смеете ее бить? Можете быть спокойны, ноги моей на ферме больше не будет. Вы – животное, тиран! Идем, Сидо, я тебя провожу. Дай-ка руку!

И они ушли не оглядываясь. Шамплен в раздражении со всех сил ударил кулаком о перегородку. На костяшках его пальцев выступили капельки крови.

– Собачья жизнь! – со стоном выругался Шамплен, чувствуя, как глаза наливаются слезами.

* * *

Альберта проснулась с приятным ощущением всеобъемлющей безопасности и комфорта. Анатали, прижавшись к ней, спала на мягком диване под шерстяным одеялом. В мастерской Сидони, оформленной с большей фантазией и яркостью, нежели остальные комнаты в доме, было очень тепло.

«Они дали мне поспать, – подумала женщина, умиленная такой заботой. – И надо же было случиться, чтобы Шамплен с Пьером поспорили из-за этой треклятой политики! Но сейчас, думаю, они уже мирно играют в карты…»

Она легонько потянулась, правой рукой поправила шиньон. Дитя шевельнулось у нее в чреве.

– Мы с тобой так славно поспали, мой малыш или малышка, – прошептала Альберта, улыбаясь.

На душе у нее было хорошо, спокойно, и все же она удивилась, что в доме так тихо. «Наверное, все на улице! Вот только солнце заходит, и с наступлением темноты снова подморозит», – думала она, с превеликой осторожностью вставая на ноги.

Тихими, мягкими шагами Альберта прошла по коридору и оказалась в просторной кухне. Ее муж сидел, опершись локтями на стол. Перед ним стояла почти пустая бутылка крепленого вина. Больше в кухне никого не было.

– Шамплен, – позвала женщина. – А где дети?

– Ушли.

– И Сидони тоже?

– И она ушла. Останется ночевать на улице Лаберж – у сестры или у деда. Бедная моя жена, опять бедлам в доме!

Альберта покачала головой, не желая верить. Она внимательным взглядом окинула комнату. Гора грязной посуды возле мойки, чайник не на плите… Нехорошее предчувствие пронзило ее сердце. Она присела рядом с супругом и похлопала его по плечу.

– Рассказывай, что за бедлам? Что еще плохого могло случиться? Шамплен, ты меня пугаешь! У тебя такой вид, как в те страшные дни, когда… Умоляю, не пей лишнего!

– Где внучка?

– Спит.

– С ней все время надо быть настороже! Мы отдадим ее в монастырскую школу. А если она решит принять постриг – то-то будет для меня облегчение! Только представь, Альберта, что будет, если она уродилась в мать?

– Если бы все было так просто, Шамплен! Эмма училась в школе при монастыре, но на ее характере это никак не сказалось.

– Это Сидони виновата – потакала всем ее капризам, помогала нас дурачить. Я ничего не придумываю: она сама много раз упрекала себя в этом, когда Эмма умерла. Хороши детки – в грош родителей не ставят, даже Пьер, которого я любил, как сына. Когда думаю об этом, Альберта, у меня начинает болеть тут и тут!

Шамплен указал сначала на свою грудь, потом на лоб. Дрожащей рукой Альберта отставила подальше винную бутылку и в отчаянии посмотрела на супруга.

– Так ты расскажешь, что случилось, муж мой, или хочешь, чтобы мне стало плохо от твоих недомолвок?

Сгорбившись под гнетом своего горя, Шамплен выложил ей все, что узнал час назад в овчарне. Когда он умолк, расстроенная Альберта перекрестилась.

– Господи, не могу поверить! Пьер и Эмма! Мне очень грустно – так же, как и тебе. Но почему он решил рассказать обо всем именно сегодня? Припоминаю, как он стоял с букетом на кладбище… У него была причина принести цветы, и какая! И это – наш зять… Что же теперь делать? Господи, не хватало нам еще одной скверной истории!

Альберта заплакала, прикрыв ладошками рот, чтобы наружу не вырвалось ни звука. «Плоть слаба, – думала она. – Инстинкты и тяга к удовольствиям толкают нас на безрассудные поступки. Отец небесный, прости нас, несчастных грешников, прости!»

– Тут, любовь моя, я уж смолчать не смог. Ты должна быть со мной согласна – Дебьен не войдет больше в наш дом и не сядет с нами за стол. Жасент, если хорошенько подумать, не виновата, так что ей приходить можно.

Его жена плакала, стараясь не всхлипывать слишком громко, чтобы не разбудить Анатали, которая могла проснуться и в любую минуту появиться в кухне. Шамплен сочувствующе погладил Альберту по щеке, потом вынул из кармана большой клетчатый платок и стал вытирать ее слезы.

– Никогда в нашей семье не будет мира, – вздохнула женщина.

Шелест шагов по паркету заставил ее обернуться. Анатали толкнула притворенную дверь и вошла. Ее маленькое личико было перекошено от страха, и она дышала часто-часто, словно не пришла сюда, а прибежала.

– Бабуля, дед! – воскликнула девочка. – Я была одна в темноте! Мне стало страшно.

– На улице еще светло, – пробормотала Альберта, раскрывая девочке объятия. – Иди ко мне на колени, моя хорошая!

– Бабушка, ты плачешь?

– Ничего страшного, это от усталости. Ты проголодалась, Анатали? Намазать тебе хлебушка маслом?

Девочка прильнула к ее груди, пробормотав еле слышное «нет». Шамплен наблюдал за внучкой с таким выражением, какое бывает на лице ученого, столкнувшегося с загадкой природы. Он искал сходства между матерью и дочкой и не находил его в чертах малышки, по-детски неопределенных. Не было во внешности Анатали и ничего такого, что могло бы навести его на мысль, кто же отец девочки. Через некоторое время хозяин дома пожал плечами и резко встал.

– Зажгу лампу, – буркнул он. – Небо все в тучах, и темнеет быстро. И надо закрыть двери, чтобы нам втроем было тепло!

– А тети Сидо нет дома? – спросила девочка.

– Нет, она пошла проведать дедушку Фердинанда.

Альберта старалась выглядеть веселой, но ей это плохо удавалось. Из ее груди вырвался тяжелый вздох. Анатали тоже вздохнула, с тревогой оглядываясь по сторонам.

– Моему Мими тоже стало страшно, – прошептала она слабым голоском. – Он зашипел и убежал.

– Странные они звери, эти коты, – сказал Шамплен. – От всего шарахаются. Что могло его напугать, твоего Мими?

– Там, за окном, кто-то был! Я его видела.

– За каким окном? В мастерской? – встревожилась Альберта. – Это был господин или дама?

– Не знаю.

– Тебе приснилось, внучка! Нужно быть великаном, чтобы прижаться носом к стеклу с той стороны дома, на которую выходит окно мастерской. С крыльца туда не дотянешься, – пояснил фермер.

Анатали поежилась. Ничего ей не приснилось – лицо, очень бледное, появилось за оледеневшим стеклом, украшенным с внешней стороны морозным узором. И она испугалась, очень испугалась…

В доме Жасент и Пьера вечером

Жасент только-только перестала плакать. Накинув на плечи шаль, она с поджатыми ногами сидела на канапе, гладила щенка и смотрела прямо перед собой в пустоту. Временами она всхлипывала, как ребенок после серьезного потрясения.

– Простишь ли ты меня когда-нибудь? – спросила стоявшая у камина Сидони. – И ты, Пьер? Знали бы вы, как я жалею, что все так вышло!

– Ты твердишь это уже целый час! Но зло уже сделано, – отрезал ее зять. – Будет тебе урок на будущее: людей, которых ты, по собственным же уверениям, любишь, не предают!

Сидони прикусила нижнюю губу. Ей хотелось ответить на это: «На свете есть только один человек, которого я по-настоящему люблю!» Она думала о Лорике, отсутствие которого становилось просто невыносимым. Когда пять месяцев назад он уехал, она испытала облегчение, ибо была уверена, что стоит на пороге новой жизни, в шаге от счастливого замужества. Но с женихом, Журденом Прово, они не были так близки, как с братом, и доброе отношение родных было неравноценной заменой взаимопониманию на уровне чувств и эмоций, которое с детства существовало между ней и Лориком.

– Мы с таким трудом разыскали Анатали, – заговорила Жасент, – страсти в семье поулеглись… Но теперь покою конец! Я никогда не смогу без опаски ступить на родительский порог. Папа и меня начнет упрекать, – не сейчас, так потом.

– Хуже всех мне, – подхватил Пьер. – В моих жилах нет ни капли крови Клутье, а ведь мы с Шампленом вместе работаем на сыроварне «Перрон»! Нам приходится полдня проводить рядом!

Какое-то время все молчали, занятые невеселыми размышлениями.

«Только бы Сидони поскорее ушла, – говорила себе Жасент, – чтобы мы с Пьером остались наедине! Я не ожидала от нее такого. Она – лицемерка, и мотивы ее поступков мне не понять. Матильда права насчет нее! Помню, она как-то сравнила Сидони с прекрасной розой, у которой опасные шипы, или с чем-то в этом роде…»

И действительно, знахарка и молодая модистка с самого начала были «на ножах». Сидони чувствовала антипатию Матильды и отвечала ей взаимностью.

«Ну почему я такая? – задавалась вопросом Сидони, которая оставалась в доме сестры только из чувства долга: виновница конфликта, она словно пыталась своим присутствием смягчить ситуацию. – Я причинила боль Жасент, из-за меня у Пьера будут неприятности. А может, я попросту завидую их счастью? Они так друг друга любят!»

Она снова вздохнула и прошлась по комнате, стройная и эффектная в сером шерстяном платье, довольно плотно прилегающем к телу, с подчеркивающим талию тонким пояском. На ее левой щеке до сих пор оставался след от пощечины.

«Если бы только я могла уехать и жить в городе! – сокрушалась про себя Сидони. – Я бы удовлетворилась даже Робервалем. Там есть отели, модные магазины, а летом приезжают туристы!»

Сжимая губами сигарету, Пьер смотрел на свояченицу без тени восхищения. «Говорит, ей очень жаль, что из-за нее Шамплен теперь затаил на меня злость, а сама красуется, принимает эффектные позы! И эта прическа, эта стрижка, которая, как говорят, теперь в моде, мне не нравится. Лучше бы Сидони ушла! Мне неловко при ней утешать Жасент».

– Я могу сегодня остаться у вас на ночь? – тут же задала вопрос Сидони. – У дедушки мне будет неуютно. У него такой мрачный дом!

– Раньше ты так не говорила, – ответила ее сестра. – Извини, Сидо, но я бы предпочла, чтобы ты переночевала у деда. Я достаточно насмотрелась на тебя сегодня.

– Что ж, ладно! Но бедный старик удивится…

– Что-нибудь придумаешь, или, раз уж дело сделано, можешь и ему рассказать обо мне всю правду, – сердито ответил Пьер. – Я согласен с Жасент: сейчас нам с ней нужно побыть наедине, чтобы никто нас не беспокоил.

Пять минут спустя Сидони хлопнула дверью, не сказав никому из них ни слова. Слезы снова потекли по щекам Жасент, но она встала с канапе – нужно было идти готовить ужин.

– Сидони получила по заслугам, – проворчал Пьер. – Хорошую пощечину от отца и обиду – с нашей стороны. Но я-то тебя хорошо знаю: вы быстро помиритесь!

– Так и будет…

– Иди, я тебя обниму! Не огорчайся так, не стоит. Пусть твой отец устраивает мне бойкоты, он же первый от этого устанет. У него будет время подумать, и он поймет, что дуться годами – это глупо.

– А я уверена в обратном, – прошептала Жасент, с удовольствием вдыхая знакомый запах его шерстяного свитера.

– Если бы ты и вправду забеременела, мы бы с твоим отцом помирились, – начал осторожно Пьер, прижимаясь губами к волосам у нее на затылке. – Знаешь, на мгновение, когда ты не стала отрицать его догадку, я очень обрадовался, но тут же испытал острое разочарование. Это была всего лишь мечта, а жаль… Дорогая, красавица моя, если бы ты родила мне ребенка, это было бы для меня такой радостью!

Жасент принимала его ласки, не зная, что и думать. Все это время она была уверена, что Пьер хочет ребенка только для того, чтобы привязать ее к дому, чтобы она бросила работу. А он, между тем, продолжал еле слышно:

– Но ведь в первые месяцы ты могла бы принимать пациентов в своем кабинете, тем более что теперь в Сен-Приме есть доктор. Многие женщины, находясь в положении, не сидят на месте. Взять хотя бы Артемизу, она старше тебя и даже твоей матери. Как этой осенью все удивились, когда узнали, что она беременна!

– Ты прав, – отвечала Жасент слабым голосом. – Но что потом, Пьер? Ты сам будешь давать малышу грудь и присматривать за ним с утра до вечера? Нет, конечно! Если будешь настаивать, мы поссоримся, как сегодня утром.

Она отодвинулась и повернулась к мужу спиной, чтобы открыть буфет, где хранилась посуда. Пьер уловил приглушенный всхлип.

– Любимая моя, мы вместе, и ничто нас не разлучит, – прошептал он нежно.

Пьер положил руки ей на талию и прижался животом к ее ягодицам. Он был сам не свой от вожделения.

– Что ты делаешь?! – воскликнула Жасент, удивляясь и возмущаясь одновременно.

– Подожди!..

Пьер отошел только для того, чтобы потушить свет. Они оказались в полумраке. Слабый свет уличных фонарей с трудом проникал в комнату сквозь шторы, огонь в окошке печи отбрасывал на стену красноватые блики.

– Прошу тебя… – проговорил Пьер.

Не теряя времени, он поднял ее зеленую шерстяную юбку, просунул руку между бедер и стал ласкать нежную плоть, не прикрытую чулками. Поиграл немного с подвязками, потом стянул с Жасент атласные трусики – последнее препятствие для его стремительного желания.

– Да что на тебя сегодня нашло? – всполошилась она. – Мы через час ложимся спать, мог бы подождать!

Она хотела повернуться к мужу лицом, но он удержал ее в прежнем положении.

– Не сердись, любимая моя, прелесть моя, – прошептал он. – Тебе понравится, вот увидишь! Обопрись о буфет и наклонись немного вперед, ну же!

Эта позиция была Жасент в новинку, несмотря на всю ее чувственность и покорность в любви. Пьер проник в нее неожиданно грубо, он задыхался, был как в бреду. «Наш баран делает то же самое с овцами», – пронеслось в голове у ошарашенной Жасент.

Еще мгновение, и она высказала бы свое мнение вслух – что они не животные, чтобы вот так себя вести, – но у нее уже путались мысли от острого наслаждения. Тихонько вскрикивая, она открылась, отдалась бешеным толчкам мужа. В восторге от того, что привел ее к берегам услады, Пьер продолжал с еще бóльшим пылом, постанывая от удовольствия, чего с ним прежде никогда не случалось.

Тут сладострастный туман сгустился, и на Пьера нахлынули шокирующие воспоминания. Он увидел себя в этой же позе в теплый вечер бабьего лета под сенью пурпурного клена. Эмма держалась за ствол молодого деревца – очаровательная в своем бесстыдстве, с разметавшимися по плечам блестящими темными волосами. «Маленькая фурия, она отдавалась мне еще и еще, просила прикусить ей шейку… Я держал ее за груди, щипал их, и у нее перехватывало дыхание…»

Эти мысли довели его возбуждение до предела, и Пьер забылся, задохнулся, в то время как Жасент тихонько постанывала – мощная волна прокатилась по ее телу, и ее отголоски до сих пор заставляли женщину дрожать с головы до ног. Муж сжал ее в объятиях, поцеловал в щеку и, чувствуя некоторую неловкость, отодвинулся. Она надеялась получить еще немного нежности и ласковых слов, но он привел в порядок свою одежду и спешно схватился за сигарету.

– Прости, – вполголоса попросил Пьер. – Я не смог сдержаться.

– Тебе не за что просить прощения. Если бы мне не хотелось, я бы дала тебе это понять, словом или жестом.

Он стоял и смотрел, как она идет к выключателю. Блеклый желтоватый свет снова наполнил комнату. Супруги в смущении глядели друг на друга. У Жасент раскраснелись щеки, на лоб упала прядь волос. Пьер был чрезвычайно бледен. Глаза его из серо-голубых стали пепельными, словно погасли. Жасент подумала, что причиной этому их любовная схватка, и попыталась пошутить:

– Тебе сейчас не помешает глоток джина! У тебя такой вид, будто ты узрел привидение.

– Нет, ничего подобного! Милая, иди ко мне, – отвечал Пьер, протягивая к ней руки.

Жасент подчинилась, радуясь тому, что теперь он ее приласкает. Пьер поцеловал шрамик у нее на виске, который всегда вызывал у него умиление, – тот, что остался в память о буйствах Шамплена, имевших место много лет назад.

– Твой отец – жестокий человек, – с убеждением проговорил Пьер. – Пощечина, которую он отвесил Сидони… Думаю, она достаточно наказана.

– В моем случае все было не так: я упала и поранилась.

– Но это он тебя толкнул! Странный он человек, способный творить как зло, так и добро, но иногда я не уверен, что понимаю, что твой отец считает добром. Эмма правильно поступила, когда сбежала, узнав, что беременна. Отец, наверное, убил бы ее.

Жасент нахмурилась. Ей было неприятно это слышать: муж вспоминал ее сестру в такой интимный момент… Почему?

– Может, нам лучше не говорить так часто об Эмме? – произнесла она. – Особенно сегодня, когда она снова нас всех рассорила и заставила страдать.

– Ты правда хочешь ее забыть? Знаешь, я стараюсь вспоминать ее такой, какой она была в детстве, – шаловливой девчонкой в розовом передничке. В тот день, когда мы с Лориком на велосипеде приехали на ферму, она сидела на ограде и поздоровалась с нами, заливаясь смехом. Ее темные косички и ямочка на подбородке до сих пор стоят у меня перед глазами… Странные шутки играет с нами судьба!

– Ты тоже сейчас ведешь себя странно. У меня холодок пробежал по спине! То, как ты говоришь об Эмме после сегодняшнего скандала с отцом… Меня это шокирует.

Пьер кивнул, понимая, что допустил бестактность. Жасент стала мерить шагами кухню, не обращая внимания ни на бульканье кипящей воды в большой кастрюле, ни на тявканье Томми за дверью. Они оставили щенка в коридоре, и он жалобно поскуливал.

– Томми хочет на улицу… Я его выведу, – вздохнула Жасент. – Подышу холодным воздухом, это пойдет мне на пользу.

Но щенок не сумел сдержаться и теперь виновато жался в углу, в полуметре от желтой лужицы. Шерстка у него встопорщилась, тельце сотрясала крупная дрожь.

– Чего ты испугался, Томми? – пожалела его Жасент. – Ты так редко гадишь в доме. Я не стану ни ругать тебя, ни тем более бить!

Ей вдруг подумалось, что, когда ее нет дома, Пьер, должно быть, наказывает щенка. Когда муж вышел в прихожую, она его в этом упрекнула.

– Жасент, может, мне и случалось на него прикрикнуть, но последний раз это было в октябре! И я его не бью.

– Слава богу! Меня бы это удивило.

Все еще недоумевая, молодая женщина открыла дверь на улицу. Томми ринулся из дома, поджав хвост, и тут же исчез за обледеневшим сугробом. Небо было чистое и звездное. Ночной пейзаж, казалось, застыл от полярного холода.

– Пьер, что с ним? Обычно Томми не уходит далеко от крыльца или гуляет в саду. По-моему, он чего-то испугался. Он таращился на лестницу, и это выглядело странно, поверь!

– Я видел. Закрывай скорее дверь, сейчас я выйду и позову его.

– И побыстрее возвращайтесь, на улице сильный мороз!

Не зная, что и думать, Жасент помогла мужу одеться потеплей. Взяла свой шарф и сама повязала ему на шею.

– У нас у всех был ужасный день, – сказала она. – Если, вдобавок ко всему, мы еще и потеряем Томми, я прокляну пятое января и все будущие субботы заодно!

– Ничего плохого не случится, любимая! – Пьер потрепал ее по щеке.

И все же он испытывал непривычное, смутное беспокойство, причиной которого служили незначительные, на первый взгляд, детали и мучительная мысль о том, что Эмма, даже умершая и почившая на кладбище, никогда не оставит их в покое.

Глава 4

Секреты Матильды

В доме Жасент и Пьера Дебьен, понедельник, 7 января 1929 года

Жасент склонилась над смотровым столом, куда незадолго до этого уложила своего щенка – на старенькую, но чистую простыню (гигиена прежде всего!). Стоящая рядом Матильда озадаченно смотрела на животное.

– Ну? Скажи, что он выживет! – еле слышно попросила молодая женщина. – Ты его осмотрела. Что думаешь?

– Прежде мне не случалось лечить животных, моя красавица. Лучше бы тебе рассчитывать на собственные познания.

– Какие познания у скромной медсестры? Тут нужен ветеринар, но снега выпало столько, что в Роберваль мы никак не попадем. Чудо уже то, что мой бедный Томми выжил! Если бы не Пьер, он бы замерз до смерти. До сих пор не пойму, зачем он убежал так далеко от дома.

– Если сдохнет этот щенок, заведешь другого, – высказала свое мнение знахарка.

– Матильда, как у тебя язык повернулся? Папа подарил мне Томми по случаю нашей с Пьером свадьбы, и было ясно, что означает этот подарок: он хочет, чтобы мы забыли о том жутком случае, когда он утопил выводок щенков… Я думала, что для тебя ценна любая жизнь, даже если речь идет о животном.

– Ты заблуждалась. Подумай о курах и кроликах, которых я выращиваю, которых выращивал твой дед. И не говори мне, что вы на ферме никогда не ели ягнятины!

Жасент пожала плечами, но в глазах у нее стояли слезы. Она в очередной раз обманулась в Матильде.

– Это разные вещи, – пробормотала она. – К собаке или коту привыкаешь… Анатали обожает своего Мими, с которым она спала на мельнице, в Сент-Жан-д’Арке. Я не стала их разлучать, и правильно сделала. Иди домой! И извини, что зря тебя потревожила.

– Не плачь, моя крошка! И не злись на меня. Я видела столько смертей, что жалеть животное у меня уже не получается. Когда смотришь, как мучится родной человек, когда закрываешь глаза ребенку – в такие моменты начинаешь по-другому воспринимать действительность.

Жасент вдруг стало стыдно. Она вспомнила, какой увидела Эмму в церкви, в тот майский вечер, когда жители Сен-Прима пришли проводить ее в последний путь. «Она была в белом, как невеста; моя сестра готова была обвенчаться со смертью, уйти в мир иной…»

Под проницательным взором Матильды молодая женщина невольно вздрогнула. Та сочувственно погладила ее по спине.

– Это еще не конец, Жасент, – проговорила знахарка, внезапно убирая руку. – Пагубное присутствие все еще ощущается в твоем доме. Меня это тревожит, но я не решалась заговорить об этом первая.

Произнеся эти странные слова, Матильда вздохнула и приложила ладони к боку щенка, которого Пьер в воскресенье после полудня отыскал на сеновале у Фердинанда Лавиолетта. Старику больно было видеть старшую внучку такой расстроенной, и он помогал ее мужу с поисками.

– Спаси его! – взмолилась Жасент, которую обнадежила эта перемена в настроении знахарки. – На всякий случай повторю: Томми очень сильно замерз, обессилел, и у него рана на голове. Наверное, кто-то его ударил.

– Щенок мог пораниться и сам, – возразила Матильда. – Если он выбежал на главную улицу, на дорогу, его могла ударить проезжающая мимо машина. Да хотя бы грузовичок, на котором ездит хозяин бакалейной лавки! Может, даже кто-то это видел.

– Если его ударил грузовик, дело плохо, – всполошилась Жасент, хватаясь за сердце. – Как нам увидеть внутренние повреждения? Томми попил теплой воды, но есть отказывается.

Сдерживая рыдания, она погладила собаку. Жасент сидела возле него полночи и сегодня с самого утра. Ей казалось, что своей лаской и стремлением быть рядом ей удастся удержать щенка в этом мире.

– Но что могло его так сильно напугать? – продолжала молодая женщина встревоженным шепотом.

– Блуждающая душа, если она преисполнена обиды и ненависти.

– Эмма?

– Твоя сестра так и не обрела покоя, она не желает подниматься к свету. Об этом следует поразмыслить, моя красавица! Эмму убил любовник, который потом покончил с собой. Она может сожалеть о жизни, которую у нее отняли, и обо всех земных радостях, которых ее лишили. А еще…

– Что? Говори, прошу тебя!

– Присутствие Анатали, я уже говорила тебе об этом, может притягивать дух ее матери.

У Жасент перехватило дыхание от ужаса. Послушать Матильду, так неупокоившиеся души блуждают в мире живых, могут свободно проникать в их дома, а может, и подглядывать за ними.

– Я не хочу, – произнесла молодая женщина, – не желаю верить в эти предрассудки! Недавно я ходила помолиться на могилу Эммы. Я сказала сестре, что теперь она может спать спокойно: ее маленькая дочка вырастет в нашем доме, в Сен-Приме, и будет носить фамилию Клутье. Господи, если понадобится, я вызову священника-экзорциста!

– Почему бы и нет? – тихо проговорила знахарка. – Будущим летом нарви полыни, она обычно растет на склонах, и подвесь сушиться к потолочной балке. Бытует поверье, что эта травка отгоняет злых духов.

Холодок пробежал по спине Жасент. Думать о сестре как о злом духе? Она даже на миг забыла о Томми, тельце которого Матильда продолжала легонько массировать.

– Смотри, моя крошка, твой пес открыл глаз! Еще до наступления вечера он попросит есть. Но ты будь осмотрительна, не давай ничего, кроме размоченного в теплом молоке хлеба. Рисковать не стоит.

– Спасибо тебе! Спасибо за твою доброту! – воскликнула молодая женщина, целуя подругу в обе щеки. – Твоя правда, он выглядит уже получше. Святые небеса, он чуть-чуть виляет хвостиком! Можно мне взять его на руки?

– Да, только очень осторожно. А потом положишь его в корзинку, туда, где потеплее. Я сняла с него боль и испуг – ради твоих прекрасных глаз!

Жасент заплакала от радости и облегчения. Ее уверенность в том, что произошло нечто экстраординарное – в тот субботний вечер, после ухода Сидони, – лишь окрепла.

– Жизнь за жизнь, – после паузы промолвила Матильда, и ее темные глаза гордо сверкнули. – Ты лечила моего брата, я – твою собаку. Им обоим грозила опасность. Кюре сказал бы, что нельзя сравнивать человеческую жизнь с собачьей. Но раз речь идет о Фильбере, я считаю, что это справедливый обмен.

– Господи Иисусе! Матильда, ты говоришь о своем родном брате! Как тебе не стыдно?

– Жизнь Томми куда ценнее, чем жизнь моего брата, Жасент. Что ж, пора домой! Ты в последнее время не встречала Пакома?

– Нет. Матильда, ты уходишь от разговора! Я безмерно благодарна тебе за собаку, но не понимаю, откуда у тебя такое презрение к Фильберу. Вы – кровные родственники, росли вместе, вы дети одной матери… Расскажи мне обо всем, я умею хранить секреты!

Ничего не ответив, знахарка вышла в прихожую и стала одеваться. В сильные холода она носила старенькое коричневое драповое пальто с поясом, сапожки на меху и объемный красный шарф, которым покрывала голову так, чтобы спрятать и нижнюю часть лица. Натянув варежки, она ласково улыбнулась Жасент:

– Я помолюсь за Эмму. Не бойся своей сестры, моя красавица. У мертвых, там, где они теперь обретаются, мало возможностей нам навредить.

– Матильда, то, что ты говоришь, совсем не утешает! А как же Анатали? С ней ничего не случится? Ответь, умоляю!

– Пока озеро сковано льдом, девочке ничего не угрожает. До встречи, моя крошка! Я убегаю, иначе господин кюре не получит вовремя свой обед!

– Матильда, погоди!

Ответа не последовало – подруга вышла, затворив за собой дверь. Жасент застыла в растерянности. Ее одолевали волнение и тревога. Короткий лай, переходящий в поскуливание, заставил молодую женщину вздрогнуть. Томми из своей корзинки смотрел на нее влажными карими глазами, в которых снова сверкали искорки здоровья.

На ферме Клутье в тот же день, в тот же час

Пока Матильда семенила по главной улице Сен-Прима, направляясь к жилищу священника, в доме Шамплена разыгрывалась семейная драма: Сидони, вернувшаяся двадцать минут назад, собирала чемоданы. Альберта, бледная и заплаканная, пыталась ее отговорить.

– Моя крошка Сидо, ты не можешь уйти из дома вот так, из-за глупого упрямства, оставив меня, свою мать! И Анатали – посмотри, как она расстраивается! Девочка только-только начала к тебе привыкать…

– Мама, для меня это так же тяжело, как и для вас с малышкой, но я и дня больше не хочу здесь оставаться! В субботу папа ударил меня с жестокостью, недостойной родителя. Дедушка увидел отметину у меня на щеке и очень рассердился. Я уже взрослая и не заслуживаю того, чтобы меня хлестали по щекам за то, что я говорю правду.

– Тетя Сидони, не уходи! – попросила заплаканная Анатали.

– Не плачь, моя куколка, я приеду, но позже, через много-много дней. И я приглашаю тебя на свою свадьбу, которая состоится раньше, чем было запланировано.

Поняв, что отговаривать дочь бессмысленно, Альберта присела на край ее кровати, на которой Сидони разложила свои любимые платья.

– И куда ты пойдешь, скажи, бога ради? Не посмеешь же ты поселиться у своего жениха! Что скажут люди в Сент-Эдвидже?

– Люди скажут, что невеста Журдена Прово, серьезная девушка, которая шьет дамские платья на заказ, заботливо ухаживает за своей будущей свекровью. К твоему сведению, у них в доме есть свободная комната. Дезире как-то предлагала мне у них переночевать.

– Кто это – Дезире? – спросила Анатали.

– Мать моего жениха Журдена, дама воспитанная и добродушная. Она не может ходить, поэтому передвигается по своему красивому дому в инвалидной коляске. Там я смогу быть полезной, и никто не даст мне оплеуху!

– А мне Сильвестр тоже давал оплеухи, и часто!

– Это не одно и то же. Ты – ребенок, а я – нет, – возразила Сидони. – Анатали, вот тебе подарок – красивый платок, в цветочек. Весной повяжешь его на голову.

Но презент не утешил девочку. Всхлипывая, она прижалась к коленям бабушки.

– Как ты можешь сейчас уехать? – спросила Альберта. – Через два месяца мне рожать, и я рассчитывала, что первое время ты будешь помогать мне по дому.

– Попросишь Жасент на несколько недель закрыть медицинский кабинет. Мама, я долгие годы живу на этой ферме, как в клетке. Моя дорогая сестра устроила так, чтобы уехать в Монреаль, а по возвращении поселилась в Робервале. Я «расправляю крылья», как любят писать в газетах.

– Расправляешь крылья, бедная моя Сидо? Ты устремляешься туда, где тебя будет контролировать жених. Мне это не нравится. Боже мой… Я отложила немного денег и дам их тебе, чтобы ты смогла снять меблированную комнату в Робервале. Неужели ты сама веришь, что вы с Журденом сможете удержаться в рамках приличий, в то время как в доме нет никого, кроме немощной пожилой дамы?

Сидони щелкнула замочком черного картонного чемодана, с обидой посмотрела на мать и пробормотала:

– Я скоро выйду замуж, мама, не надо за меня волноваться.

Девушке хотелось добавить, что она не такая, как Эмма, однако она сдержалась – из-за Анатали. Повисла тишина, сотканная из неловкости, которую нарушали лишь звуки стесненного дыхания трех участниц этой сцены. Вскоре одежда Сидони была аккуратно сложена и спрятана в чемоданы.

– Пусть твои сбережения останутся у тебя, мне они не нужны. Прежде чем прийти домой, я позвонила в полицейское отделение Роберваля и поговорила с Журденом. Он одобрил мое решение и вечером будет ждать меня на вокзале, чтобы отвезти в Сент-Эдвидж. До отъезда я побуду у дедушки, он накормит меня обедом.

Альберта окончательно оставила попытки побороть решимость дочери и теперь смотрела на падающий за окном снег.

– Сначала Лорик, потом – Жасент, теперь – ты, – дрожащим голосом произнесла она.

– А мне казалось, прошлым летом ты мечтала, чтобы все разъехались. Твое желание исполнилось!

– Ты злая! – крикнула Анатали; ее щеки покраснели от гнева.

Многое было для нее непонятно, однако она чувствовала, что Сидони нарочно так себя ведет, хочет обидеть бабушку, и поэтому та плачет…

– Я не хочу никого огорчать, я лишь решила хотя бы раз подумать о себе. Тебе не следует в это вмешиваться, Анатали. Мне очень жаль…

– Если так, ты могла бы поступить по-другому, – проговорила Альберта, всхлипывая. – Что скажет отец, когда придет вечером с работы домой? Он собирался попросить у тебя прощения.

– Поздно! Папа мог вчера зайти к дедушке. В воскресенье после мессы он даже не глянул в мою сторону, хотя это был идеальный момент для примирения.

Сидони перебросила через плечо большую кожаную сумку на длинном ремне и взяла чемоданы.

– Как ты собираешься нести весь этот скарб на улицу Лаберж? Дорогу снова засыпало снегом, – встревожилась Альберта. – Моя бедная девочка, я в моем положении помочь тебе не смогу. И как ты доберешься оттуда до вокзала?

– Съезжу дважды, если понадобится! – заявила молодая модистка с вызовом.

Но через мгновение и сама расплакалась.

У Сидони сдали нервы. Столкнувшись с банальным бытовым затруднением, которого она не предусмотрела, девушка заплакала – от раздражения, а не от горя. Решение нашлось быстро.

– Запрягу в повозку Карийона! Папа заберет его вечером или завтра утром. Я поставлю коня в дедушкин сарай.

– Не слишком ли много шума из-за пощечины, к тому же вполне заслуженной, Сидони? – задала вопрос Альберта. – Для всех нас было бы лучше, если бы ты не стала говорить о связи Эммы и Пьера. У тебя талант все портить, когда дела только-только начинают налаживаться. Лорик тоже часто этим грешил…

– Чему тут удивляться? Он ведь мой брат-близнец. Что же до пощечины… Десять лет назад я бы промолчала, теперь – нет. Береги себя, мамочка, я не хотела ни расстраивать тебя, ни провоцировать новые ссоры. Я как-нибудь выкручусь. И как только устроюсь в Сент-Эдвидже, позвоню тебе.

Анатали сунула палец в рот – привычка, которую в семье не одобряли. Но сейчас никто не стал ее ругать, и девочка воспользовалась моментом, чтобы как следует обдумать слова, крутившиеся у нее в голове. Смысл их был ей не совсем понятен. Взять хотя бы это странное слово близнец. Брат-близнец – это как? Новое слово было похоже на другое, которое она уже знала – кузнец. Воображение тут же нарисовало дядю Лорика – огромного, с черным от копоти лицом и молотком в руке. Но на фотографии, которую ей показывали, он был другой – красивый.

– А что такое расстраивать? – спросила Анатали после недолгого раздумья.

– Это когда из-за тебя другому человеку грустно и он плачет, – пояснила Альберта, поглаживая девочку по голове. – Спустимся на первый этаж, проводим Сидо! Пора готовить обед, я как раз собиралась сварить рис. Мир не перевернется из-за того, что твоя тетя решила переехать в другой дом. Ты ведь уже проголодалась, моя хорошая?

Девочка с готовностью кивнула. С тех пор как ее привезли в Сен-Прим, Анатали не переставала радоваться тому, что можно посидеть возле теплой печки, поесть досыта, и все тебя любят и ласкают, – совсем как ее белого котенка, с той только разницей, что в ее хорошенькой головке уже бродили разные, временами странные мысли.

В доме на улице Лаберж два часа спустя

Жасент взглянула на настенные часы, висевшие над шкафом. Лежащая на смотровом столе молодая женщина заметила это и тихонько произнесла:

– Я отвлекла вас от обеда, но мне так хотелось узнать!..

– Ничего страшного, мадам Эру. С некоторых пор у меня появилась привычка смотреть на часы без всякой причины. У моего мужа есть наручные часы, на ремешке, они достались ему от матери. Так вот, он тоже постоянно на них поглядывает!

Женщины обменялись улыбками, глядя друг на друга с пониманием, после чего медсестра Дебьен закончила аускультацию.

– Да, вы беременны, мадам. Думаю, ваш срок – четыре месяца. Уже слышно, как бьется сердце малыша.

– Слышно через это маленькое приспособление?

– Да! Это медицинский рожок из самшита, он усиливает шум.

– Скорее бы рассказать эту новость Марселю! Мы уже шесть месяцев женаты, так что теперь злые языки замолчат. Вдова Пеллетье всем рассказывала, что нам пришлось поторопиться с венчанием. Вот уж кого медом не корми – только дай посплетничать!

Орели Эру встала, чтобы одеться. Это была восемнадцатилетняя брюнетка, миниатюрная и миловидная, с узкими светло-голубыми глазами и длинноватым носом, который нисколько ее не портил.

– Было очень любезно с вашей стороны принять меня в полдень, мадам Дебьен! Но вы меня поймете: я стыдлива и ни за что бы не пошла показывать живот и все остальное нашему новому доктору.

– Но есть ведь еще повитуха? Она бы рассказала вам все не хуже меня, – с усмешкой произнесла Жасент.

– Мне придется позвать ее в мае, когда я буду рожать. А пока не стоит. Мои свекры ее недолюбливают, говорят, у нее тяжелая рука. Может, я даже позову не ее, а Матильду… Вы ее знаете.

– Кто же в Сен-Приме ее не знает?

– По словам моей матери, вы с Матильдой часто встречаетесь. Окна ее дома выходят на церковь, и она много раз видела, как вы наведывались к знахарке.

Жасент сдержала обреченный вздох: в этой деревне от людских глаз ничего не скроешь! Она попыталась переменить тему разговора, предчувствуя, что сейчас последуют новые вопросы.

– Вам очень повезло с первой беременностью, мадам Эру. У вас нет ни тошноты, ни недомоганий.

– Я даже не знала наверняка, что уже в положении. Месячные у меня бывают нерегулярно, так что, почувствовав сегодня утром толчок в животе, я вскрикнула от удивления. Пока ты молода, дети даются легко… Кстати, мадам Дебьен, раз уж мы об этом заговорили: от вдовы Пеллетье я слыхала, что ваша несчастная сестра, Эмма, родила ребенка в шестнадцать лет! Я приéзжая, но когда только поселилась на улице Монтань, вся округа судачила о девице Клутье, которая утонула.

– Откуда вы родом, мадам? – спросила Жасент.

– Из Сен-Станисласа. Жить в Сен-Приме с Марселем мне нравится больше.

– Что касается моей сестры Эммы, лучше я сама вам все объясню. О том, что у нее есть дочь, мы узнали, когда Эммы уже не было в живых. Мне удалось разыскать девочку, и мои родители с радостью взяли ее на воспитание. Конечно, сплетникам рты не заткнешь… Эмма родила дочь вне брака, и нам неизвестно, кто отец малышки. Но я очень надеюсь, что у девочки не будет из-за этого неприятностей, когда она подрастет и пойдет в школу.

– Бедная крошка! – проговорила Орели Эру, удивленно округляя губы.

– Все ее беды уже в прошлом. Моя племянница теперь живет в кругу родной семьи, и мы не собираемся ее ни от кого прятать. В будущее воскресенье вы увидите ее на мессе!

С улицы донеслось пронзительное ржание. Жасент подбежала к окну. Ее изумлению не было предела: сквозь густой снегопад по улице ехала повозка. В нее был впряжен конь с отцовской фермы, Карийон, а правила им Сидони, сидящая на облучке.

– Боже мой, что еще случилось? – прошептала молодая медсестра.

Пациентка подошла к ней и тоже с любопытством посмотрела в окно.

– Кажется это ваша сестра, модистка.

– Да, это Сидони. Я вас провожу, мадам Эру. Заодно спрошу, как у нее дела.

Одевшись потеплее, женщины вдвоем вышли на улицу. Фердинанд Лавиолетт стоял на своем крыльце в наброшенном на плечи пальто и шапке, связанной из грубой шерстяной пряжи.

– О господи! Еще одно несчастье на мою стариковскую голову! – пронзительным голосом произнес он.

Орели Эру маленькими шажками, с опаской, засеменила вдоль ограды. Приличия не позволяли ей остаться и послушать, и она навострила уши, чтобы не упустить ни слова из разговора между сестрами.

– Что все это значит, Сидо? – удивленно спросила Жасент.

– Ты могла бы догадаться, – отвечала сестра, не слезая с повозки. – Я уезжаю с фермы и из деревни. Поселюсь в доме у своего жениха, благо намерения у нас с ним самые честные. А раз ты уже вышла, помоги мне занести в дом чемоданы! Потом нужно будет завести Карийона в сарай.

С этими словами Сидони угрожающе зыркнула на будущую мать, которая остановилась послушать их разговор, и та, бедняжка, вынуждена была уйти своей дорогой.

– Это твоя пациентка, надо понимать?

– Скорее всего, ненадолго. Больше она не придет, – шепотом ответила Жасент. – Она расспрашивала меня об Анатали – спасибо Брижит и ее сплетням!

– Хорошо, что мне не придется больше участвовать в семейных делах! Знала бы ты, Жасент, какое это облегчение!

– Сидо, ты не можешь так поступить! Уехать посреди зимы, тем более когда мама на восьмом месяце беременности! Да, мы с Пьером расстроились, но никто не собирался неделями на тебя дуться. А о дедушке ты подумала? Сидони, на него жалко смотреть! Ты заботишься о нем, он только и ждет, когда ты снова к нему заглянешь…

Сидони, помрачнев, сжала губы. Ей не хотелось расставаться с дедом.

– Но ты-то остаешься, и вы с ним живете по соседству, – вздохнула она. – Я уже не могу взять и все отменить: Журден ждет меня вечером в Робервале… Весной я смогу приезжать к деду по воскресеньям.

Жасент отшатнулась. Она была ошарашена. Да, временами найти общий язык с Сидони было трудно, и все же она привыкла к тому, что сестра всегда рядом. Они даже сохранили привычку за чашкой чая поверять друг другу свои мысли и вспоминать наиболее счастливые моменты.

– Сидо, умоляю, останься с нами, тут, в Сен-Приме! Журден поймет тебя, если ты передумаешь. Он так тебя любит! Я же буду совсем одна – ни Эммы, ни Лорика, ни тебя…

– У тебя есть муж и собака. Прости, я не спросила раньше – Томми поправился?

Сдерживая слезы, Жасент кивнула. От волнения она была как в тумане, но это не помешало ей отметить про себя, что Фердинанд ушел в дом – наверняка он устал ждать, пока им надоест переговариваться вполголоса посреди улицы.

– Я бы все равно уехала после свадьбы, – сухо бросила Сидони. – Но теперь она состоится гораздо раньше, чем мы думали. Пожалуйста, сделай одолжение, не старайся меня растрогать!

– У меня бы это не получилось! Ты черствая, ты – из стали, изо льда! – всхлипывая, крикнула старшая из сестер. – Справляйся с чемоданами и лошадью сама, как хочешь. Тебе не понадобилась моя помощь, чтобы запрячь Карийона и приехать в деревню.

И, утирая слезы, Жасент повернулась к сестре спиной.

В доме Дезире Прово, в Сент-Эдвидже, во вторник, 8 января 1929 года, вечером

Журден обнял Сидони за плечи – деликатно, чтобы не смутить ее и не показаться излишне настойчивым. Молодой полицейский был невыразимо счастлив принимать невесту в своем доме, однако были у него и вполне обоснованные тревоги, о которых он пока что предпочел бы умолчать. Он опасался недовольства со стороны Шамплена Клутье, который с самого начала смотрел на Журдена свысока и ни во что не ставил его профессию. Беспокойство вызывали и частые перемены настроения у возлюбленной. Доказательством тому были проливаемые Сидони слезы. Девушка нервно сминала ситцевый носовой платок в маленьких пальчиках.

– Дорогая моя, почему вы плачете? – спросил Журден мягко. – Вам не нравится ваш новый дом?

– Нет, напротив, тут мило, и он намного комфортабельнее, чем наш! У вашей матери прекрасный вкус. Здесь очень уютно, как в коконе!

Взгляд зеленых глаз Сидони, блестящих от слез, пробежал по комнате, словно она хотела увериться в своей правоте. Гостиная, в которой они с Журденом сейчас сидели на удобном канапе, изобиловала декоративными кружевными салфетками, небольшими картинами в золоченых рамах, занавесками на окнах и над дверями, очень их украшавшими. Весь текстиль был отличного качества, торшеры с абажурами из складчатого атласа, тоже отделанные кружевной каймой, распространяли приятный желтоватый свет.

«У нас на ферме ничего такого не было, – думала Сидони, воскрешая в памяти скромную обстановку, в которой выросла. – Мы были бедны, хоть никогда и не страдали от голода или холода. А Прово – люди зажиточные…»

Журден любовался изысканно тонким профилем девушки, пока она в тишине размышляла о разнице в социальном положении их семей. Его обуревало желание поцеловать ее в щеку и в губы. Однако он уже знал, что лучше подождать, когда Сидони сама этого захочет, и никогда не навязывал ей свои ласки – даже невинный поцелуй.

– Если вы утомлены, Сидони, ложитесь спать, – произнес Журден тихо.

Представив ее в кровати, в белой ночной сорочке, он заволновался.

– Отчего бы я утомилась? Я целый день ничего не делала – только листала журналы и беседовала с вашей матерью. Нужно будет уволить женщину, которая приходит за ней ухаживать, пока вас нет, ведь теперь дома постоянно буду я! Ненавижу бездельничать! Я с удовольствием займусь уборкой, и готовить тоже буду сама.

– Но целесообразно ли это? – осторожно спросил Журден. – У вас наверняка скоро появятся новые клиентки, новые заказы. И их будет много: красавицы Роберваля по достоинству оценят ваше мастерство!

Сидони с раздражением воззрилась на жениха, потом немного отодвинулась, вынуждая его убрать руку.

– Без швейной машинки я работать не смогу, а забрать свою мне не удалось. Господи, это был ужас – вчера, когда мне пришлось запрягать лошадь и грузить вещи на повозку! А потом Жасент отказалась мне помочь…

– Вы посвятили меня в печальные подробности вашего отъезда. И вот что показалось мне странным… Разумеется, отец поступил жестоко, когда вас ударил, и я понимаю ваше возмущение, но вы так и не объяснили, что же стало тому причиной. Вы ведь давно не ребенок, Сидони, и даже если высказали свое мнение на тот или иной счет, он не имел права вас за это бить!

Муки совести, обида… На Сидони вновь нахлынуло отчаяние, а в такие минуты она обычно становилась злой и язвительной. И она решила сказать Журдену правду.

– Мы ведь все равно скоро поженимся… Уважающая себя женщина не должна ничего скрывать от супруга, который ее любит!

По спине Журдена пробежал холодок. Он предпочел бы, чтобы Сидони сказала, что сама любит его, а не ссылалась на его чувства.

– Я вас слушаю, Сидони, и заранее благодарю за искренность.

Она объяснила, с чего начался их с отцом конфликт, выставив Пьера глуповатым бабником, который легко идет на поводу у своих инстинктов.

– Мне надоело молчать. Родители души не чаяли в зяте, относились к нему как к сыну, представляете? Хотя у них только один сын – Лорик!

– Словом, вы сочли возможным отомстить за брата, который уехал из дома на поиски приключений…

В голосе жениха Сидони уловила упрек. Имя брата-близнеца до сих пор болью звучало в ее сердце. Это было мучительно.

– То была не месть, а восстановление справедливости. Теперь родители знают, что за человек на самом деле их зять. Хорошо, что все это не затронуло Жасент: ее сочли жертвой.

– Жертвой? Я в этом сомневаюсь. Жасент и Пьер выглядели такими счастливыми на свадьбе! Думаю, их любовь искренна и крепка. В сущности, ваша сестра вольна была принять прошлое супруга, точнее, смириться с ним. Если я правильно понял, вы тоже знали, что у Пьера с Эммой был роман. Почему же вы два года молчали, а теперь вдруг открыли этот секрет отцу?

– Начнем с того, что я не сказала ничего конкретного, то был всего лишь намек. Пьер сам захотел исповедаться.

– Скверное дело! – с сожалением пробормотал полицейский.

Сидони не понравились эти слова. Она встала и, скрестив руки на груди, принялась ходить из угла в угол. Через некоторое время девушка проговорила тихо, чтобы не побеспокоить Дезире Прово, находившуюся у себя в спальне на втором этаже:

– Вы осуждаете меня, Журден, я это чувствую! Похоже, мир вокруг меня рушится! Я сбежала из дома, разбила сердце деду, сестра меня презирает, а вы обвиняете в том, что я наделала глупостей. Господи, как же мне теперь быть?

Девушка замерла – бледная, в полнейшем смятении. И в самом центре ее отчаяния вдруг обозначился образ Лорика, его мужественное лицо – отчетливо, в мельчайших деталях. Сидони стиснула зубы, чтобы не застонать, так сильно ей хотелось, чтобы брат вдруг появился тут, в этой комнате, и она могла бы укрыться в его объятиях.

– Простите меня, моя дорогая! – вскричал Журден, подходя к девушке. – Вы расстроены, и это вполне объяснимо. Столько перемен случилось за такое короткое время, а тут еще я осмеливаюсь вас огорчать! Сидо, все устроится. Завтра же я куплю вам швейную машинку, и ее доставят на дом. Слава богу, у меня есть сбережения и я смогу вас порадовать!

Он притянул ее к себе и стал утешать, как ребенка. Сидони позволила ему это, почти не замечая его ласк. Журден же осыпал легкими поцелуями волосы и щеку невесты, наслаждаясь ее запахом, в котором смешались нотки лаванды и рисовой пудры.

– Вы очень добры – любить такую дрянь, такую ведьму, как я! Но в детстве я была другой. Все началось после смерти Эммы. Это сильнее меня – странная злость съедает меня изнутри, она хуже, чем яд! И я не знаю, как это прекратить. Когда она поднимается из сердца в разум, я говорю и творю черт знает что – например, начинаю придираться к Жасент или к Пьеру, хотя он, по сути, отличный парень. Журден, помогите мне стать лучше! Прошу вас!

Впервые Сидони отдалась на волю пламенных чувств своего жениха. Он овладел ее губами, осмелился проникнуть языком за преграду из маленьких перламутровых зубок. Она позволила ему исследовать теплоту ее рта, с трепетом ожидая, когда же у нее пробудится желание, затуманится рассудок, но ничего не произошло. Журден, в отличие от Сидони, тонул в сладком безумии. Его пальцы гладили девичье тело, касаясь груди и бедер. Внезапно Сидони высвободилась из его объятий – уравновешенная, спокойная.

– Поднимемся в мою спальню, – прошептала она. – Мы скоро станем мужем и женой, так зачем же ждать? Я боюсь брачной ночи. А если мы сделаем это сегодня, страшиться будет нечего!

Журдена словно окатило холодным душем, хотя он и без того был разочарован тем, как вяло отвечала Сидони на его поцелуи.

– Если наш союз – или, по меньшей мере, телесная любовь, – представляется вам тяжким бременем, не стоит выходить за меня, Сидони! Дорогая, мне понятны ваши страхи, ваша неопытность, но мне казалось, когда кто-то влюблен, у него появляются чувства и желания, которые заставляют забыть о страхе и стыдливости… Воспользоваться вашим теперешним состоянием, вашей уязвимостью – нет, я не хочу.

Сидони смотрела на него, не веря себе. Она-то думала, что Журден расценит ее готовность отдаться как проявление щедрости, признание его значимости! Наивная, она полагала, что он тут же согласится и будет рад и горд.

– Я люблю вас, Сидо, даже больше – я вас боготворю! – Журден вздохнул. – Это было как удар молнии – я влюбился, стоило мне увидеть вас прошлым летом в вашем доме, в кухне. Вы представляетесь мне драгоценностью, сокровищем, но я не хочу владеть им как эгоист…

– Почему же? Вы предпочли бы делить меня с другими? – иронично поинтересовалась девушка. – Я полагала, вы с радостью примете мое предложение. Должно быть, вы гнушаетесь мной. Я вам не нравлюсь?

Журден отодвинулся, не зная, как ей все объяснить; сказанное Сидони его неприятно задело. Хотелось закурить, но мать и невеста не любили, когда в доме пахло табаком.

– Сидони, я только что сказал, что вы мне нравитесь, более того – я люблю вас всем своим существом. И ради этой любви я мог бы ждать еще много месяцев, прежде чем сделать вас своей. Мы поторопились назначить свадьбу, тут вы правы. У меня есть принципы: я не воспользуюсь вашей слабостью, не получив церковного благословения.

Пожав плечами, Сидони присела на край канапе. Мучительное и странное воспоминание заставило ее сердце забиться чаще. Лорик выходит из кладовой посреди ночи, а она еще не спит. Он пьян. Бормоча что-то несуразное, продиктованное эгоистичной братской ревностью, он подходит к ней и порывисто обнимает. Прижимается губами к ее губам, просто пожирает их поцелуем. Конечно же, Сидони тут же вырвалась, она возмущена, она злится, но у нее дрожат колени и обжигающе горячая кровь пульсирует в жилах… Как это ни ужасно, теперь Сидони все поняла. Не стыд пожирал ее после их с Лориком запретного поцелуя, о нет! Ее девственное тело трепетало от наслаждения.

Слезы снова потекли по ее щекам. Девушка неловко смахнула их пальцем. Она чувствовала себя проклятой, низринутой во мрак – обиталище порочных душ.

– Журден, выслушайте меня! – взмолилась она. – Вы хороший человек, честный и добросердечный. Я восхищаюсь вами и мечтаю лишь об одном – нежно любить вас всю свою жизнь, став вашей супругой. Сжальтесь, я нуждаюсь в вас, я хочу отдать вам всю себя!

Не зная, что делать, Журден воздел руки к небу. Сидони же снова разрыдалась – она сгорбилась, и на нее было жалко смотреть. Он поспешно подошел и стал ее утешать:

– Дорогая моя, не плачьте, иначе матушка встревожится! Она нас слышит и, даже не разбирая слов, может догадаться, что у нас что-то не так. Посмотрим на все с практической точки зрения. Вы приехали вчера, поздно вечером, и сегодня вам нужно освоиться в новом жилище, познакомиться с приходящей прислугой. Кроме того, прежде вам не случалось проводить столько времени наедине с вашей будущей свекровью. Из-за этого ваши нервы на пределе, не говоря уже о том, что перед отъездом из Сен-Прима вы поссорились с семьей. Ложитесь спать, отдохните! Завтра мы еще раз все обсудим. Да и, честно говоря, я очень устал. Дороги занесло снегом, а ездить по долгу службы мне все равно приходится…

– Хорошо, Журден, я сделаю, как вы советуете, – отвечала девушка слабым голосом, с покорным выражением лица. – Извините меня! Вы правы, я сама не своя. Давайте забудем этот разговор!

* * *

Два часа спустя Сидони выскользнула из-под огромного желтого атласного одеяла с шерстяной набивкой, накинула халат и взяла свою сумочку. В мягком свете прикроватной лампы девушка вынула из внутреннего кармашка письма Лорика – шесть синих конвертов, перевязанных лентой. Ее интересовало предпоследнее, в котором брат указал свой номер телефона.

Ты можешь позвонить мне, если что-нибудь случится на ферме или с дедушкой. Трубку снимет наш бригадир, и меня позовут. И обязательно позвони, когда маме придет время рожать, чтобы я знал, что с ней все хорошо. Она у нас уже не такая молоденькая!

Сидони машинально поднесла листок бумаги к губам. Часы на комоде показывали десять вечера, значит, на острове Ванкувер было семь.

«Может, действительно позвонить ему? – спросила себя Сидони. – Телефонный аппарат в прихожей, и, если я буду говорить тихо, никто меня не услышит».

Чувствуя себя так, будто она если и не предает хозяев дома, то, по меньшей мере, совершает предосудительный поступок, девушка на цыпочках спустилась на первый этаж. Она включила одну-единственную лампу на лестнице, и ее света было достаточно, чтобы благополучно дойти до телефонного аппарата, висевшего на стене между вешалкой и зеркалом. Сердце Сидони стучало, как сумасшедшее, пока она набирала номер, снова и снова нашептывая его в тишине, будто припев песни.

Ей пришлось подождать несколько долгих минут, прежде чем ее соединили с номером на другом конце Канады, причем каждую секунду Сидони опасалась, что ее застанет Журден.

«Но я ведь не делаю ничего плохого! Если он спустится, я скажу, что мне очень захотелось поговорить с братом. Я заплачý за звонок, даже если это будет стоить очень дорого!»

Она углубилась в собственные мысли, и тут в трубке прозвучал мужской голос. Собеседник объяснялся на английском, азы которого Сидони в свое время освоила. От смущения путаясь в словах, она попросила позвать Лорика Клутье. На том конце провода ее поняли. На этот раз ожидание было не таким долгим: послышался знакомый тембр брата-близнеца, сопровождаемый шипением и потрескиванием.

– Сидони? Случилось что-то серьезное? С мамой?

– Нет, все здоровы, не беспокойся.

– Сидо, тебя плохо слышно. Говори громче!

– Не могу. Лорик, мне просто хотелось поговорить с тобой, пусть и недолго. Я по тебе скучаю. Теперь никто надо мной не подтрунивает…

Девушка проглотила рыдание, и Лорик это почувствовал.

– Никак ты хандришь, сестричка? Со мной это тоже бывает. Табаруэт! Как же вы все от меня далеко! Скажи, снега выпало много? И как дела у Анатали? Дождаться не могу, когда вы пришлете мне ее фотографию. Она… у нее в лице есть хоть что-то от Эммы?

Теплые интонации Лорика, совсем как в лучшие времена, заставили Сидони забыть обо всех двусмысленностях, стерли неприятные воспоминания. Она увидела веселого мальчишку, каким он был в детстве – ее двойник, ее тень, ее защитник, и на душе сразу стало легче.

– Скоро ты получишь одну или даже пару фотографий племянницы, – ответила девушка весело. – И, конечно, у нас выпал снег, и очень много. Мама счастлива, что малышка теперь живет с ними, и папа тоже. Жасент с Пьером всё воркуют, дедушка беспрестанно ворчит…

Последовала пауза. Лорик с легким удивлением спросил:

– У вас ведь уже почти ночь, откуда ты звонишь?

– От Жасент, откуда же еще? У медсестры Дебьен есть домашний телефон.

– В следующем письме напиши мне ее номер. Хорошо, что теперь нам можно будет созвониться и поговорить. Сидо, ты же ее разоришь! Кстати, дай Жасент трубку! Хотя бы на минутку, на пару слов!

– Они с Пьером уже спят… Мне пора заканчивать разговор. Только один вопрос: ты нашел себе невесту, настоящее сокровище?

Лорик ответил, и их разговор сразу перестал быть невинным.

– На настоящем сокровище я никогда не смогу жениться, и тебе прекрасно известно, кого я имею в виду. Чтоб ты знала, здесь для всех ты – моя невеста, и парни говорят, что ты очень хорошенькая. До встречи, Сидо!

И он повесил трубку. В бараке, служившем столовой, никто не видел, как молодой рабочий прижался лбом к деревянной стене, кусая губы, – оттого, что не сумел промолчать. Что же касается его сестры, она еще долго стояла в прихожей, и ее сердце учащенно билось; ей так сильно хотелось, чтобы брат был сейчас рядом с ней. В таком состоянии ее и застал Журден.

– Моя дорогая Сидони, почему вы звоните кому-то украдкой, да еще так поздно? – шепотом спросил он. – Вы наверняка пытались помириться с Жасент…

– Да, вы правы, – пробормотала девушка.

– Все образуется, вот увидите! Позвольте, я провожу вас в спальню.

Сидони взяла его под руку, потерлась щекой о его плечо. Спускаясь, Журден включил более яркий свет, и девушка заметила, что ее жених в пижаме.

– Мне так грустно! – еле слышно призналась она. – Журден, дорогой, хотя бы раз забудь о благоразумии, серьезности, приличиях!

Обращение на «ты» взволновало его, так же как и вырез ее ночной сорочки, видневшийся под полураспахнутым халатом. Когда же Сидони вложила свою ладошку в его руку, Журден задохнулся от счастья.

– Бог мой, – прошептал он со вздохом крайнего изумления, – неужели ты так меня любишь?

– Богу лучше в эти дела не вмешиваться, – пошутила девушка, награждая жениха многозначительным взглядом.

Сидони всмотрелась в его лицо. Светлая кожа, тонкие черты, ласковые карие глаза, шелковистые усики над пухлыми розовыми губами… Единственный мужчина, который ей когда-либо нравился, не считая Лорика. И ей предстояло связать с ним свою судьбу.

– Конечно, я тебя люблю, – с уверенностью ответила Сидони.

* * *

Через час они, полуобнаженные, лежали на кровати в комнате Сидони. Было темно, но не так, как обоим хотелось, – слабый лунный свет пробивался сквозь занавеси. Сейчас жених и невеста старательно избегали прикосновений, обескураженные тщетностью взаимных ласк и поцелуев.

«Боже, это вызывает во мне отвращение, – думала Сидони. – Мужской орган кажется мне таким странным…» Чтобы не отпугнуть ее, Журден призвал на помощь все свои познания в любовной науке, силясь пробудить в этом стройном, изящном теле чувственность. И натолкнулся на обескураживающую глухоту невесты, на ее граничащую с безразличием холодность. Сидони старалась, он это знал, однако, не совладав с собой, часто отталкивала его и замирала, едва он пытался просунуть руку ей между бедер. В конце концов, перевозбудившись и отчаявшись, Журден попытался взять ее, – и безуспешно. Преграда не желала поддаваться, и Сидони тихонько стонала от боли. Они оставили свои попытки.

«Она к этому пока что не готова», – мысленно сокрушался Журден – расстроенный, одолеваемый странным изнеможением.

Сидони уснула, так и не решившись с ним заговорить. Журден поднялся и вышел из спальни.

На улице Лаберж, в Сен-Приме, во вторник, 15 января 1929 года

Сидя за письменным столом, Жасент листала журнал, в котором записывала имена пациентов, подробности консультаций и вызовы на дом. Ее пес устроился у нее под стулом. Томми уже выздоровел. Желая выразить свою любовь или же просто напомнить о том, что он рядом, щенок положил голову на ногу хозяйки.

– Дела у нас идут неважно, Томми! Как я понимаю, жители деревни, заболев, теперь охотнее идут к новому доктору или к Матильде.

От огорчения Жасент прикусила конец карандаша. Одна мысль не давала ей покоя: со дня отъезда Сидони прошла целая неделя!

«А от нашей мадемуазель ни слуху, ни духу! Могла бы написать или позвонить… Она ведь умеет пользоваться телефоном! Но первой я ей звонить не стану, ни за что!»

Зима опустила свои ледяные крылья над озером Сен-Жан и надо всей провинцией Квебек. Все словно замедлило ход: повседневная жизнь, работа сыроварни, торговля. Пьер приходил с работы раньше обычного, но перестал наведываться домой на обед.

«На работе папа теперь с моим мужем не разговаривает. Мама все время плачет, говорит, что без Сидо дом наводит на нее жуткую тоску. Анатали ото всех отгородилась, как будто вернулась в свою раковину. Может, если я буду брать ее к себе в воскресенье, она повеселеет?… Завтра схожу на ферму и спрошу у родителей разрешения!»

Жасент с головой ушла в раздумья, но тут щенок вдруг зарычал, а потом яростно залаял. Молодая женщина в страхе уставилась в коридор, в ту его часть, которую можно было увидеть с этого места через приоткрытую дверь.

– Кто здесь? – спросила Жасент.

У нее в памяти всплыли тревожные слова Матильды – о возможном присутствии в доме неприкаянной души.

– Эмма? – пробормотала Жасент. – Эмма, сестричка, оставь меня в покое!

Томми сорвался с места и выбежал в прихожую. Он рычал и тявкал. «Хорошо, что теперь он не убежит!» – промелькнуло в голове у испуганной Жасент.

Она последовала за собакой. Во рту у женщины пересохло, сердце стучало в груди, словно молоточек. Еще мгновение – и собачий лай донесся уже с улицы, вторя обеспокоенному Томми.

– Господи, надо же быть такой тупицей! По улице проезжает собачья упряжка, ничего необычного. Надо пойти посмотреть!

Осторожности ради Жасент заперла щенка в чулане под лестницей, затем накинула пальто, повязала на шею шарф и вышла – в тот самый момент, когда Жозюэ Одноглазый прикрикнул на собак и они остановились напротив ее жилища.

– Медсестра Дебьен! – воскликнул он. – Скорее, скорее, мой приятель вот-вот окочурится!

Жасент уже увидела лежащее на санях тело, укутанное в меха.

– Фильбер? Боже мой, что с ним? – спросила она, подходя ближе. – Сыворотка от бешенства не помогла, он заболел?

– Нет, не думаю. Тут что-то другое!

– Внесите больного в дом, я осмотрю его!.. Лучше бы вам сразу отвезти его к доктору Сент-Арно.

Услышав шум и оживленные голоса, из дому вышел Фердинанд Лавиолетт. Старик был тепло одет. Он направился к ним.

– Возвращайся в дом, дедушка, на улице очень холодно, – попросила его Жасент.

– Домой, домой! Я целыми днями сижу без дела… Может, хоть вам пригожусь? Здравствуй, Жозюэ! Похоже, твой приятель, бедняга, совсем плох!

– Это еще мягко сказано, мсье Лавиолетт! Не разговаривает, лежит как мертвый. И у него сильная горячка.

С этими словами он поднял Фильбера Уэлле и прижал его к своей широкой груди. Голова больного откинулась, согнутые в коленях ноги безвольно болтались.

– А собаки? – спросил Фердинанд. – Может, я отведу их в свой сарай?

– Дедушка, тебе не по возрасту такая работа! – возразила Жасент.

– Умирать я пока что не собираюсь, внучка, а на собачьих упряжках ездил по окрестностям с тринадцати лет. Мне ужасно тоскливо, особенно с тех пор, как переехали соседи, не говоря уже о том, что и наша Сидони переселилась в Роберваль. Позволь мне хотя бы это сделать!

Молодая женщина лишь развела руками. Спорить с дедом было некогда, и она убежала обратно в кабинет, повторяя про себя, что сейчас важнее всего жизнь ее пациента.

– Голгофа! Как же у вас тут жарко! – посетовал Одноглазый, укладывая Фильбера на смотровой стол. – Думаю, ему каюк! Все это время я присматривал за ним в его хижине – на всякий случай. И поначалу он чувствовал себя нормально, клянусь!

Жасент покачала головой. Она выслушала брата Матильды с помощью медицинского рожка, не проронив при этом ни звука. Сильный жар и коматозное состояние больного ее пугали. Рана была чистая, без нагноений, и уже начала рубцеваться.

– Не знаю, мсье Жозюэ, отчего ему так плохо. Я звоню доктору, у меня нет выбора.

– Но Фильбер был бы против – ему нечем заплатить!

– Врач обязан лечить больного, даже если у того нет ни гроша в кармане, – ответила Жасент. – У меня недостаточно знаний, чтобы его лечить, – я всего лишь медсестра!

– Поступайте как знаете, – буркнул Одноглазый.

* * *

Александр Сент-Арно пришел через десять минут – лицо строгое, в руках чемоданчик. Он и не подумал пожать руку Жозюэ Одноглазому и всего лишь коснулся в знак приветствия пальчиков Жасент. Он давно хотел ее увидеть и втайне сожалел, что это происходит при таких обстоятельствах.

– Посмотрим, что тут у нас, – пробормотал он, снимая рукавицы, а потом и тяжелое пальто на меховой подкладке.

Жозюэ и Жасент казалось, что осмотр никогда не кончится. Молодая женщина опасалась худшего, Одноглазый молча молился, прося Господа сжалиться над его давним другом.

– Мы имеем дело с воспалением мозга – энцефалитом, вызванным, вне всякого сомнения, антирабической сывороткой, – наконец заявил доктор. – Первое, что нужно – сбить жар, из-за которого больной впал в беспамятство, и немедленно отвезти его в больницу. Здесь мы его не спасем. Мадам Дебьен, вы со мной согласны?

– Я вам доверяю.

– Подобное уже случалось. Я хорошо изучил проблему бешенства и вакцинации, когда решил переехать в этот регион. Животных, которые могут переносить болезнь через слюну, много – это и еноты, и волки, и лисы. У кого-нибудь в деревне есть грузовик с цепями на колесах?

– У владельца Grand Café! Он ездит на нем за провизией в Роберваль, но…

– Зачем нам грузовик? Я быстрее доеду на санях! – отрезал Одноглазый. – Через озеро, по льду.

– Действительно, мсье Жозюэ прав, это более разумное решение! – подхватила Жасент. – И я поеду с ними. Доктор, вы должны позвонить в больницу с моего телефона, – предупредить, что мы едем.

Сент-Арно раздумывал. В этой ситуации сопровождать больного следовало ему. Но сколько трогательной решимости в бирюзовых глазах медсестры Дебьен!

– Поразительно! Вы ничего не боитесь, – прошептал он. – Я вами восхищаюсь, мадам, хочу, чтобы вы это знали.

– Благодарю, но я всего лишь делаю свою работу. Может, вы могли бы дать больному хинина, чтобы сбить жар…

– Сейчас я этим займусь.

Послав ему мимолетную улыбку, Жасент стала быстро собираться: нужно было одеться в дорогу, написать короткую записку Пьеру, отвести Томми к дедушке… Через двадцать минут упряжка Жозюэ Одноглазого уже неслась к озеру. То была отчаянная езда наперегонки со смертью.

Гонка, которую не удалось выиграть… Жасент уже видела вдали массивные очертания больницы Отель-Дьё-Сен-Мишель с белой от снега крышей, когда Фильбер Уэлле, пребывавший на границе царства теней, отдал Богу душу.

Глава 5

Откровенные разговоры

Сен-Прим в тот же день

Матильда и вдова Пеллетье сидели друг напротив друга за круглым столом в кухне знахарки. Уже стемнело, и небо было укрыто тяжелыми серыми тучами. Света висевшей под потолком тусклой лампочки без абажура едва хватало, чтобы осветить их суровые лица и разложенные на столе карты.

– Что именно ты хочешь узнать, бедная моя Брижит? Таро ничего особенного тебе не пророчат – ни траура, ни нового замужества.

– Что ты такое говоришь? Я и не думала снова выходить замуж. Кто позарится на женщину, у которой полоумный сын? К тому же я уже не так молода.

– Раз уж ты заговорила о Пакоме… Его давно не видно в деревне. Ты держишь его взаперти или тайком сдала в интернат?

– Чтобы я сдала сына в интернат? Разве порядочная мать так поступит со своим ребенком? Я буду заботиться о Пакоме, пока жива, но потом – что с ним станет? Последнее время я держу его дома – он простудился и сильно кашляет. Если до завтра ему не полегчает, позову нового доктора.

– Делай как знаешь, Брижит. У меня есть целебный сироп, Пакому он нравится – на основе черной бузины и собачьей мяты. Я еще осенью его заготовила. Могу дать тебе баночку.

– Не откажусь! Ты хорошая женщина, Матильда, не то что другие.

Их глаза на мгновение встретились, после чего обе смущенно отвернулись. Знахарка усомнилась в искренности похвал вдовы, а Брижит – в том, что та ей поверила.

– Если бы ты меньше зналась с этими Клутье, я бы чаще заходила к тебе поболтать, – сказала гостья. – Тем более что ты варишь такой вкусный кофе!

И она фальшиво рассмеялась.

– Чем тебе не угодили Клутье? Они хорошие люди, и прошлогодние разливы принесли им много бед. Вспомни, они похоронили дочку и лишились части своих пахотных земель. Шамплену пришлось наняться на сыроварню, чтобы иметь возможность покупать сено скотине.

– А девчонка, прижитая невесть от кого? – зашептала Брижит, с возмущенным видом подаваясь вперед. – Разве это хорошо? Да я бы со стыда умерла, если бы моя шестнадцатилетняя дочка оказалась такой разнузданной и родила ребенка без мужа! Поверь, об этом болтает вся деревня!

– Наверняка не без твоего участия! Ты не умеешь держать язык за зубами, Брижит.

Вдова передернула плечами; ее лицо выражало осуждение. Матильда же в тревоге прислушалась. Предчувствие, которое появилось у нее еще утром, превратилось в уверенность. У знахарки перехватило дыхание. Когда же на крыльце затрещал лед и кто-то постучал в дверь, она встала и перекрестилась.

«Леон отомстил за себя!» – подумала она, глядя, как в дом входит бледная заплаканная Жасент.

– Матильда, твой брат умер. Мне очень жаль! Мы везли его в больницу на санях через озеро, но на подъезде к Робервалю я заметила, что он не дышит. И мы повернули назад – Жозюэ решил, что в город ехать уже незачем.

Молодая женщина покосилась на Брижит – в ее присутствии она не хотела говорить о том, что на самом деле было у нее на душе. Вдова Пеллетье ответила презрительным взглядом.

– Я и не знала, что у тебя есть родственники, Матильда, – произнесла она. – Мои соболезнования! Господи, надо же, какое горе… Ну, не стану мешать, пойду себе потихоньку. До свидания!

Брижит встала со стула и оделась. В окно она увидела упряжку Жозюэ Одноглазого и, сгорая от любопытства, поспешила выйти на улицу.

– Не знаю, что с ним приключилось, Матильда, милая, – вздохнула Жасент. – Доктор Сент-Арно предположил, что это воспаление мозга, вызванное антирабической сывороткой.

– Я бы расстроилась больше, если бы ты пришла и сказала, что умер чужой мне человек, не важно, от болезни или от несчастного случая. Сколько раз можно тебе повторять? Плевать я хотела на Фильбера Уэлле!

Жасент в недоумении уставилась на подругу. Матильда переменилась в лице, когда произносила эти сочащиеся ненавистью слова. Она вся напряглась, взгляд стал жестким, колючим, рот искривился, как будто на волю рвались новые ругательства.

– Можно поссориться, перестать общаться, но что-то ведь остается – с тех пор, когда вы были детьми и росли вместе, – осмелилась предположить Жасент.

Вместо ответа Матильда, эта загадочная женщина, только покачала головой. Потом быстрым шагом подошла к буфету и достала бутылку джина.

– Мне нужно выпить… Жасент, я не желаю выслушивать твои банальности! – сердито произнесла она. – Выйди лучше к Одноглазому и скажи ему, чтобы предупредил нашего кюре. Заупокойную службу нужно провести, но потом пусть забирает труп куда хочет, хоть к самому сатане! Как в такой холод прикажете его хоронить?

Потрясенная Жасент провела рукой по лицу, словно хотела стереть из поля зрения разгневанную Матильду, опрокидывающую в себя большой стакан со спиртным.

– Жозюэ знает, что ему делать, мы все обсудили, когда подъезжали к деревне, – тихо сказала молодая женщина. – А теперь расскажи мне обо всем! Почему ты так ненавидишь собственного брата? Что между вами произошло? Ты должна открыть мне правду, ведь я, с тех пор как не стало Эммы, всегда приходила поверять тебе свои заботы, сомнения и страхи. Но теперь… теперь я спрашиваю себя, кто ты на самом деле…

Знахарка опустилась на стул, и на ее лице отразилось все многообразие обуревавших ее чувств.

– Кто я? Полукровка, как говорят в народе. Младший ребенок в семье, в которой было еще трое мальчишек. Мама умерла, когда мне было одиннадцать, и мне пришлось взвалить на себя женскую работу в хижине, в которой мы жили, – в самой чаще леса. Я заботилась о четверых мужчинах – стирала, готовила, поддерживала огонь в очаге и делала много чего еще… Отец меня не замечал, не разговаривал со мной. Он охотился, пил, спал – и так изо дня в день. Поэтому, когда двое братьев начали поглядывать на меня, особенно Фильбер, он ничего не видел, ничего не слышал и ничего им не сказал. Что до нашего старшего брата, то он уехал на Антибы, даже не попрощавшись со мной. А те, что остались… Сколько бы я ни отбивалась, ни царапалась и не проклинала их, им, собакам, все было нипочем! Они пользовались мной, как подстилкой!

Матильда умолкла, сжав лежащие на столе руки и устремив взгляд в пустоту. Жасент, у которой от услышанного подкашивались ноги, тоже присела. Ее лицо стало белым как мел. Лучше бы ей всего этого не знать, но было поздно: тайны знахарки изливались наружу, проникая в сознание молодой женщины и оставляя на нем неизгладимую печать.

– Они делали со мной что хотели. Господи! Я была для них вещью, куклой. И это все длилось и длилось… Мне было пятнадцать, когда я поняла, что беременна. Не зная, что делать, я в отчаянии сбежала. Одна славная женщина, соседка, если можно так сказать о человеке, который живет на расстоянии многих миль, меня пожалела. Она передала мне свои знания, рассказала, какая травка какой недуг лечит, какие из них опасны и, помимо прочего, какие травы помогают сбросить нежеланный плод. Год я провела у нее под крылом. Я ожесточилась, поклялась, что никогда не вернусь к отцу. Но однажды, когда я была дома одна, братья меня разыскали, избили до полусмерти и увезли обратно. И все началось сначала. Потом умер мой отец. Лежа на смертном одре, он решил, что пришла пора потребовать у братьев обещания, что они оставят меня в покое, ведь то, что они делают, большой грех. Странно, но они дали отцу слово и сдержали его. А потом появился Леон – симпатичный парень, блондин с голубыми глазами, Леон, за которого я вышла замуж с ликованием в сердце, не помня себя от любви… Фильбер убил его. Убил моего мужа, моего Леона!

За этим ужасным признанием последовало молчание. По смуглым щекам Матильды катились слезы. Дрожа всем телом, она переживала трагедию своего прошлого, и ей опять было больно – такое сильное, такое жестокое горе никогда не забывается. Жасент не осмеливалась произнести ни слова. Она испытывала двойственное чувство: находилась тут, в этом доме, напуганная рассказом, и в то же самое время перенеслась на много лет назад, к молодой женщине, утратившей смысл жизни. Наконец Жасент с трудом произнесла:

– У тебя было две недели счастья… Я помню, недавно ты сама мне это сказала.

Она погладила загорелую руку подруги, словно это могло хоть как-то ее утешить.

– Да, две недели, и ни днем больше!

– Пожалуйста, расскажи, как это было. Если это было убийство, почему твои братья не попали в тюрьму?

– Это был несчастный случай – одно из тех глупых совпадений, которые провоцируют люди еще более глупые. Леон строил для нас хижину на участке, принадлежавшем нашей семье. По правде говоря, Адемару и Фильберу мой муж нравился, но разве могло быть по-другому? Ко мне они не цеплялись, и я продолжала убирать у них в доме и готовить им еду. Но после обеда они прикладывались к бутылке и пили до самого вечера, пока не падали с ног. Еще они много охотились, расставляли ловушки на пушного зверя – им нужны были шкурки и мясо. И, конечно, у каждого из них было свое ружье, которое содержалось в таком порядке и чистоте, что любо-дорого поглядеть! Сколько раз, напившись, братья развлекались, прицеливаясь то в меня, то в Леона… Жасент, мне стоит только закрыть глаза, и я вижу их – своих братьев, нечесаных и бородатых, как они хохочут, скалятся и сквернословят, не боясь ни Бога, ни дьявола! Мне не хочется об этом вспоминать. Но с тех пор, как ты привезла Фильбера в мой дом, прошлое мучит меня. Понимаешь, о чем я?… Это случилось в июне. Помню, небо в тот день было ясное, чистое, луг был усыпан цветами. Фильбер упражнялся в стрельбе из своего треклятого ружья. Я стирала белье, тихонько напевая и с восхищением посматривая на Леона. Он любил меня так же нежно, как и я его… А наши ночи! У них был вкус рая, вкус меда… Я представляла, как мы будем жить дальше – так же радостно и светло. Знала бы ты, как я была счастлива!

От рыданий у Матильды перехватило дыхание, и она махнула рукой, показывая, что не может больше говорить. Жасент с нежностью и сочувствием погладила ее по руке.

– Прости меня, пожалуйста, – сказала она. – Ты страдаешь по моей вине.

– Нет, ты ни в чем не виновата. Это они все у меня отняли… Я до сих пор задаюсь вопросом, как такое могло случиться, почему это случилось. Фильбер потом уверял, что Адемар его толкнул и он споткнулся о камень. А ведь сколько раз я просила его быть поосторожнее с ружьем, не размахивать им во дворе и в доме, когда мы рядом! Его палец был как раз на спусковом крючке. Громыхнул выстрел, и у меня на глазах лицо Леона, это прекрасное, ласковое лицо превратилось в кровавое месиво. Пуля попала ему в лоб. Когда он упал, я закричала, словно зверь, с которого живьем сдирают шкуру. Я не смогла даже поцеловать его – настолько была ошарашена. Что было потом, я помню смутно. Я всё кричала и кричала, слышала возгласы братьев… Они орали, что Леон мертв и что, по их мнению, это вышло случайно – всего лишь проклятое невезение! Представляешь? Мне так хотелось вырвать ружье из рук Фильбера и направить на него, что я убежала оттуда и остановилась только у церкви, которая была в трех милях от нашего дома. Я обо всем рассказала кюре и попросила его пойти и забрать тело моего мужа. Не так давно он нас обвенчал и благословил, пожелал нам долгой и счастливой жизни – а теперь ему предстояло отслужить заупокойную мессу… Моя жизнь кончилась. Я осталась молиться у алтаря. Я была как безумная… Единственное, о чем я думала, – что после похорон наложу на себя руки. Та женщина, что дала мне приют четыре года назад, нашла меня распростертой на каменном полу, перед алтарем. Она подняла меня, и я разрыдалась у нее на плече. И знаешь, что она мне сказала?

Жасент молча помотала головой – слишком страшным, леденящим кровь был рассказ знахарки.

– Она сказала так: «Ты тоже хочешь умереть. Последовать за любимым человеком – что ж, это было бы слишком легко… Идем со мной, мне еще так многому нужно тебя научить! Я сумею успокоить твое горе, и ты будешь жить и спасать людей, исцелять несчастных и больных». Господи, мне тогда было не до ее обещаний. Я была так несчастна! Но что было потом, ты уже догадалась. Я послушалась ее и десять лет прожила в ее доме. Ну вот, ты знаешь мою историю. Теперь мне полегчало, ведь Леон отомщен.

– Отомщен? – пробормотала Жасент. – Матильда, я понимаю, ты ненавидела брата, который посмел над тобой надругаться, когда ты была еще ребенком, но…

– Но что? – резко отозвалась ее собеседница. – Ты сомневаешься в том, что я говорю правду?

– Ну что ты, нет! В свое время, заметив, как Лорик ведет себя с Сидони, я была шокирована… Но сейчас я думаю о другом. Я почти не знаю Фильбера, но все равно он мало похож на человека, которого ты описываешь. У него более правильная речь, чем у Жозюэ Одноглазого, и мне показалось, что он относится к тебе с уважением. Еще он хотел, чтобы ты его лечила – ты и никто другой! И ты сама говоришь, что гибель твоего мужа – это несчастный случай. Ужасная, отвратительная случайность, которая исковеркала тебе жизнь, я это понимаю, но все-таки случайность! И твой брат наверняка укорял себя за это. Его мучила совесть…

Матильда не сразу удостоила ее ответом. Наконец она прошептала со злостью:

– Если бы это не было случайностью, Фильбера не стало бы на следующий день после похорон Леона. А теперь оставь меня! Я всколыхнула свое прошлое, словно осадок в бутылке, и сейчас мне от этого тошно.

– Еще один-единственный вопрос! За эти годы Фильбер наверняка пытался увидеться с тобой и помириться? Он знал, где ты живешь и что ты лечишь людей.

– Да. Он даже научился читать и писать. Чтобы вымолить у меня прощение. Только это ничего не изменило; я раз за разом отказывалась его слушать. Выбрасывала его письма, как только он их приносил. Если бы не ты, я бы не приютила его в своем доме. Зная, что он лежит тут, на диване, я мечтала перерезать ему горло!

Эти слова прозвучали хлестко, как удар хлыста. Матильда закрылась в своем страдании – крепко сжатые губы, пустой взгляд. Жасент встала и пошла к двери. Когда она надевала шарф и шапку, в голове у нее промелькнуло: «Что, если моя бедная подруга немного не в себе? От таких ужасов разум может помутиться у самого сильного человека…» Ей вспомнились странные поступки знахарки, временами необъяснимые перепады ее настроения, мания гадать на картах и ссылаться на мистических духовных проводников.

– Прости меня, – вздохнула Жасент. – Отдохни как следует. О Фильбере не беспокойся. Кюре, конечно же, отслужит по нему заупокойную службу. Я буду на ней присутствовать, ведь Фильбер был моим пациентом.

– Господу известно все, Он нас рассудит… До свидания, моя красавица!

Выйдя за порог, Жасент оказалась на ледяном ветру. Прощальные слова Матильды неприятным эхом отозвались в глубине ее сердца, и без того саднящего после жуткого рассказа, который она только что услышала. И уж точно в этот момент она не чувствовала себя красавицей.

«Искренна ли со мной Матильда? Должна ли я ей верить? Она ведь говорила когда-то, что Анатали умерла и что так даже лучше… Почему? Я почти уверена: знахарка хотела помешать нам найти девочку! Наверное, ненависть всегда жила в душе Матильды – будучи ребенком, она терпела над собой надругательства, а потом эта гибель мужа у нее на глазах…»

У Жасент перед глазами появилась жуткая картина: мужчина, разумеется, пьяный, лежит на собственной маленькой сестре, и ему начихать на ее боль и стыд. Низость и порочность отдельных человеческих особей представлялись Жасент доказательством тайного существования армии демонов, жаждущих развратить души добрых христиан. Справедливости ради она тут же сказала себе, что этим грешат не только мужчины; многие женщины проявляют признаки демонической натуры. От этих мыслей голова пошла кругом, и, испытав острую потребность в божественной защите, молодая женщина поспешила к церкви.

Приближаясь к храму, она прошла мимо саней Жозюэ Одноглазого. Тела Фильбера на них не было. Собак так никто и не распряг, и они свернулись клубками на прихваченном льдом снегу. В тени просторного притвора через приоткрытую дверь Жасент увидела силуэты людей, склонившихся над чем-то темным, лежащим у них под ногами. Разговор шел о старом траппере, чья кончина вызвала среди жителей деревни переполох.

– Вот несчастье! Надо перебить всех волков! – ворчал бакалейщик, мужчина в длинном кожаном пальто.

– Ну, не так уж в окрýге много бешеных зверей, – с озадаченной миной отвечал мэр.

– Хватит и одного, дорогой мсье, – заметил доктор Сент-Арно, уже прибывший на место.

Врач перехватил удивленный взгляд медсестры Дебьен и, угадав ее немой вопрос, пояснил:

– Я как раз был в Crand Café и видел, как вернулась упряжка. Вы с печальным видом сидели возле неподвижного тела, и я понял, что наш пациент умер.

Голос доктора дрогнул, когда он произносил местоимение «наш», которое подразумевало его самого и Жасент. Поддавшись порыву, он приблизился к молодой женщине и нежно похлопал ее по плечу.

– Вы ни в чем не виноваты. Фильбер был человек преклонных лет и уже умер бы от бешенства, если бы не сыворотка. Ему не повезло: реакция организма стала для него фатальной…

– Ложь все это! – внезапно взвился Жозюэ Одноглазый. – Не нужно было возить его к этой колдунье, его сестрице! Он остался в том доме на ночь, и у нее было время все устроить – отравить его или проклясть, как у них, у ведьм, это заведено…

Собравшиеся стали удивленно перешептываться. Когда Матильда поселилась в деревне, местным жителям это не понравилось, но со временем к ней привыкли и даже стали уважать. Столько лет она прислуживала покойному кюре, и многие обращались к ней за услугами и советом, не говоря уже о том, чтобы с помощью гадания узнать будущее.

– Что вы на меня уставились? Фильбер мне так прямо и сказал! Вот его слова: «Приятель, я обязательно умру. Если есть кто-нибудь похуже бешеного зверя, так это моя сестра. Она меня ненавидит». Вот она, правда, господа!

Расстроенный кюре выразительно перекрестился и протяжно вздохнул.

– Вы говорите вздор, сын мой, – сухо сказал он. – Матильда никогда не давала повода для жалоб ни мне, ни моему предшественнику. Я могу засвидетельствовать ее набожность, ее старательность и то, что она прилежно посещает все церковные службы. Это недостойно – осуждать человека из-за каких-то глупых суеверий, тем более здесь, в доме Господа нашего. Воздержимся же от подобных речей!

Случись это несколькими месяцами ранее, Жасент стала бы возражать и яро защищать подругу, но она только что постигла глубину ненависти, точившей душу знахарки, и потому не решилась заговорить. Молодая женщина была очень бледна и, перед тем как уйти, с тревогой посмотрела на дверь.

– Я советовал бы вам вернуться домой, мадам, – тихонько произнес доктор, не зная, насколько уместна его рекомендация. Он заметил только, что молодой медсестре нездоровится. – Я же займусь свидетельством о смерти. Вы очень устали. Не обращайте внимания на весь этот вздор.

Он счел нужным объявить, повысив голос:

– Фильбер Уэлле скончался от острого воспаления мозга, развившегося вследствие укола антирабической сыворотки. Такое редко, но случается. Никто не виноват в его смерти, и я хочу, чтобы все это уяснили.

– Я согласен с вами, доктор! – решительно произнес мэр.

– Давайте помолимся за усопшего и отслужим по нему мессу! Пока не сойдет снег, похоронить мы его не сможем, так что временно поместим гроб с его телом в оссуарий[11].

– Не трудитесь, – проворчал Одноглазый. – Я отвезу своего приятеля к нему домой, а весной вырою ему возле хижины могилу.

У Жасент закружилась голова, и она поспешила выйти из церкви. Она шагала по главной улице, находясь в каком-то странном, полуобморочном состоянии. Войдя в свой дом на улице Лаберж – голодная, мучимая жаждой и тошнотой, – Жасент как благословение приняла взгляд серо-голубых глаз мужа, исполненный нежности. Пьер ожидал ее, стоя на крыльце. Он выбежал к ней навстречу, обнял и поцеловал в губы.

– Пьер, мой Пьер! Спасибо, Господи, что ты со мной! – прошептала женщина.

Он был ее главной защитой от всех печалей мира.

Сент-Эдвидж в пятницу, 18 января 1929 года

Каждый раз, когда Журден Прово возвращался домой из Роберваля, – вечером, и довольно-таки поздно, – душа его радовалась при виде матери и невесты, чаще всего сидящих рядышком в золотистом свете масляной лампы. Дезире, укутав свои немощные ноги одеялом, вязала, а Сидони сидела, склонив головку над книгой или кропотливой работой – вышивала воротничок или обметывала петли на корсаже. Их совместное существование становилось все больше похоже на спокойную, добрую дружбу. Более ни разу будущие супруги не предприняли попытки к сближению. Они все обсудили и решили, что лучше подождать брачной ночи. Это было благоразумно и устраивало обоих – и невесту, и жениха.

В этот вечер Журден застал Сидони в одиночестве. Она сидела на диване в гостиной и о чем-то сосредоточенно размышляла.

– Добрый вечер, Сидо! Как дела? Мама уже легла? Только не говорите, что вы сами сумели занести ее наверх!

– О нет! У нас был гость, который очень утомил вашу матушку, – я говорю о вашем дяде Оноре. Перед уходом он отнес ее в спальню. Должна признать, что этот господин сложён как колосс! Кстати, Журден, было бы во всех отношениях удобнее устроить вашу мать внизу. Тогда после рождения малыша мы сможем располагать комнатами на втором этаже. Не собираетесь же вы годами носить Дезире на руках?

– Мама не тяжелая и считает этот ритуал забавным. А меня он умиляет.

– Инвалиду в любом случае лучше жить на первом этаже! Если вы обустроите для нее маленькую столовую, ваша матушка сможет ложиться без всякой помощи.

Обескураженный мужчина всмотрелся в прелестное личико Сидони. Опустив глаза, она читала журнал. И даже не взглянула на жениха, несмотря на резкость собственных слов.

– Не понимаю, в чем заключается трудность, – ровным голосом произнес Журден.

– Ваш дядя разделяет мое мнение.

– Меня не волнует, что думает дядя Оноре! Все останется по-старому, если только матушка сама не попросит меня о переменах.

– Она вас попросит, завтра же утром, – с едва заметной самодовольной улыбкой отвечала Сидони.

– Неужели? Хочу напомнить, что вы планировали переделать эту комнату под швейную мастерскую, и в воскресенье мы с коллегой едем в Сен-Прим за вашей машинкой, хоть я и предлагал вам купить новую, более модернизированную.

Только теперь Сидони подняла голову. Короткие кудряшки придавали ее лицу дерзкое, даже нагловатое выражение, которое ее ничуть не красило.

– Не обижайтесь, Журден. Я предпочитаю работать на своем старом «Зингере», и у него достаточно функций.

– Разумеется, – буркнул мужчина, выходя из гостиной.

Сидони услышала, как он на цыпочках поднимается по лестнице. Девушка не переставала удивляться выдержке своего жениха. Она настолько привыкла к гневливости отца и брата (дóма из-за любого пустяка разражалась настоящая гроза), что даже немного презирала его из-за сдержанности. А ведь в свое время именно мягкость, доброта, уравновешенный характер ее в нем и привлекли…

«Мне скучно. Господи, как же мне скучно! – сказала себе Сидони, вынимая из кармана письмо. – Лучше бы я осталась в Сен-Приме! Там я, по крайней мере, могла поболтать с Жасент и мамой!»

Скорее с раздражением, чем с нежностью, она в третий раз перечитала письмо от старшей сестры.

Моя дорогая Сидо!

Спасибо, что все-таки написала. Пускай письмо было коротким, но, по крайней мере, я узнала, как у тебя дела. Мой телефонный аппарат звонит нечасто, но каждый раз я надеюсь, что этот звонок – от тебя. Ты, похоже, довольна своим переездом в Сент-Эдвидж, несмотря на то что нас это очень огорчило – маму, меня, да и папу тоже, даже если он этого и не показывает.

Я хочу, чтобы ты знала: я прощаю тебя от всего сердца за то, что случилось. Ты, конечно же, искренне сожалеешь о том, что поддалась настроению и намекнула на связь Пьера и Эммы.

Правда все равно бы открылась, не сегодня, так завтра. Что сделано – то сделано, не будем больше об этом. Пьер с папой ежедневно сталкиваются на работе, в сыроварне «Перрон», но друг с другом не разговаривают… Со временем это уладится.

Ты писала, что твоя свадьба назначена на 12 марта. Что ж, разумное решение, вот только погода может быть еще зимней и тебе понадобится настоящий наряд Снежной Королевы. Помнишь, как в детстве мы любили эту сказку?

Пригласишь ли ты на венчание нас, Дебьенов и Клутье? И еще нужно сообщить эту новость Лорику. Как видишь, в голове у меня вертится тысяча мыслей, моя милая сестричка, моя Сидо!

Всегда помни, что ты уехала по собственной воле, сама не своя от гнева, но мы примем тебя с распростертыми объятиями, если ты вдруг надумаешь вернуться.

Полагаю, Журдену приятно, что ты рядом с ним и целый день составляешь компанию его матери.

Анатали простудилась и теперь лежит в постели, а мама ее лечит, следуя моим рекомендациям.

Больше рассказать особо нечего. Обнимаю тебя крепко! Передай от меня привет Дезире Прово и своему жениху. Я скучаю по тебе,

Жасент.

– Я тоже по тебе скучаю, – прошептала Сидони, чувствуя, как к глазам подступают слезы. – И по маме, и по Анатали – хоть я ее едва знаю, но так сильно люблю! И по дедушке, по папе… После свадьбы я буду бóльшую часть своей жизни проводить здесь, в этом доме, если только не открою собственный магазин в Робервале!

Это была ее мечта, почти навязчивая идея. Сидони страстно хотелось самой обустроить магазин, сделать ремонт, украсить по своему вкусу и принимать там клиенток, блистая элегантностью сшитых по собственным эскизам нарядов.

– Я открою свой магазин весной. У меня должно получиться, ведь в противном случае я умру со скуки! – прошептала девушка, в нетерпеливом гневе сжимая кулачки.

* * *

На втором этаже Дезире Прово с грустью смотрела на сына. Журден повел разговор в сухом, сдержанном тоне, чего с ним прежде не случалось. Дезире не посмела его упрекнуть, но едва сдерживала слезы обиды.

– Мама, значит, это правда? – настоятельно спросил Журден, не сводя с нее глаз. – Ты действительно хочешь переехать на первый этаж? С тех пор как мы поселились в Сент-Эдвидже, ты столько раз говорила, что твоя спальня тебе очень нравится и там ты чувствуешь себя почти здоровой!

– Все это правда, Журден. Вот только с некоторых пор такое положение вещей стало затруднительным для тебя…

– Вовсе нет!

– Часто, когда я прошу отнести меня наверх, ты беседуешь со своей невестой. И я вам мешаю.

– Ты никогда мне не мешаешь, мама. А на разговоры с Сидони у меня будет целая жизнь, дни и ночи. И с чего бы это дядюшке Оноре вздумалось вмешиваться в наши дела? Его сегодняшний визит имел лишь одну цель – посеять в нашем доме раздор!

– Никакого раздора нет и в помине, Журден! Господи, ты сегодня очень нервный. В чем причина?

– Ты знаешь, что мне не очень нравится дядя Оноре. Не говоря уже о том, что любые перемены меня нервируют, а твой переезд на первый этаж – это перемены.

Дезире усталой рукой пригладила прядку своих белокурых, с серебряными нитями волос. У нее было милое и спокойное, соответствующее ее уступчивому характеру лицо и светлые выразительные глаза. Журден прочел в них непритворное огорчение и тут же отнес его на свой счет. Смутившись, он вздохнул.

– Прости меня, мамочка! Я был к тебе несправедлив. Ты ни в чем не виновата, но…

– Но что? Присядь, пожалуйста, и расскажи мне!

Он подчинился, уступая их общей давней привычке, – устроился на краешке кровати, а мать взяла его за руку и приготовилась слушать.

– Дело в Сидони? – тихо спросила Дезире. – Не обижайся, сын, но у твоей невесты довольно-таки взбалмошный характер. И еще она кажется мне ветреной…

– Может, и так, но принимая во внимание то, сколько испытаний ей довелось пережить в прошлом году, ее можно понять… Думаю, Сидони все еще не смирилась со своей утратой. Потерять младшую сестру, о которой она столько лет заботилась, да еще при таких ужасных обстоятельствах, совсем нелегко! Хотя, признáюсь тебе, прошлым летом Сидо показалась мне ранимой, нежной и смешливой…

Журден хотел добавить, что теперь ничего этого в ней нет, но сдержался.

– Вам нужно поскорее пожениться, – посоветовала Дезире с лукавой улыбкой. – Теперь вы проводите много времени вместе – уже одно это вызывает у влюбленных волнение! После свадьбы все уладится, я знаю это по опыту.

– Мама, прошу тебя! – прошептал Журден, смущаясь. В ее словах было столько скрытого смысла! – Раньше мы с тобой не говорили на подобные темы.

– Извини, мне хотелось тебе помочь.

– Конечно, и тебе не нужно извиняться. Я вот еще о чем хотел тебя спросить… Днем, когда вы с Сидони одни, тебе комфортно? Приятно находится в ее обществе?

Дезире отвела глаза, прежде чем утвердительно кивнуть.

– Сидони – услужливая, вежливая, воспитанная и сдержанная девушка. Ничего общего с нашей служанкой – та трещит и балагурит без умолку.

– И поэтому со служанкой тебе намного веселее, верно?

– Нет, почему же! Что еще ты надумал? Я устала, сынок, так что будет лучше, если я лягу. Ты любишь Сидони, значит, и я тоже ее люблю. Мы будем мирно жить втроем, маленькой дружной семьей, и надеюсь, скоро вы подарите мне радость, сделав меня бабушкой!

Озадаченный Журден ласково поцеловал мать в лоб, что случалось нечасто. Она вздохнула от удовольствия и положила голову на подушку. Он погасил прикроватную лампу и вышел. На сердце у него было тяжело.

Роберваль месяц спустя, в субботу, 23 февраля 1929 года

– Вот, милые дамы, мы и на месте! – воскликнул Пьер, смеясь от удовольствия. – Выходите!

И он нежно посмотрел на сидящую рядом Жасент, на коленях у которой устроилась Анатали. Для них это был особенный день, какие нечасто случаются суровой квебекской зимой, – день, когда, несмотря на ледяной ветер и гололед, они все же решились сделать вылазку в город.

– Благодарим вас, шофер! – пошутила Жасент. – А теперь мы отправимся по магазинам – в чисто женской компании!

На работе Пьеру поручили доставить груз – сливочное масло и несколько головок сыра чеддер – одному важному покупателю в Роберваль. По этому случаю ему дали грузовичок на гусеничном ходу, и он пригласил с собой Жасент, радуясь тому, что может ее побаловать.

– Может, возьмем с собой Анатали? – тут же загорелась она. – Я бы сводила ее к фотографу Шабо! Лорик до сих пор ждет фото нашей племянницы!

Перспектива на несколько часов уехать из Сен-Прима радовала ее безмерно. Жасент сходила на ферму за девочкой, а потом повесила на свою дверь картонную табличку, на которой красными чернилами было написано: «ЗАКРЫТО». До города они добрались благополучно, и вскоре Жасент уже могла любоваться домами на бульваре Сен-Жозеф, элегантными крышами монастыря Урсулинок и массивным зданием больницы Отель-Дьё-Сен-Мишель, расположенным на берегу огромного, скованного льдом озера.

– Сколько же тут народу! – шепнула Анатали ей на ушко.

Малышка с восторгом разглядывала прохожих, витрины магазинов, проезжающие мимо повозки и автомобили. Поездка восхищала ее с самой первой минуты. Сидя рядышком с тетей, Анатали разглядывала бескрайние пейзажи, словно скатертью, укрытые чистым снегом. После нескольких недель, проведенных в заточении в обществе Альберты и Шамплена, она наслаждалась каждым мгновением этого неожиданного путешествия.

– Тут я вас высажу! – заявил Пьер. – А сам отвезу заказ. Встретимся возле набережной около полудня, мои прекрасные дамы, и пойдем в ресторан. Я вас приглашаю!

Он улыбался, светясь добротой и радостью, причины которой легко было объяснить: Пьер был счастлив оттого, что может доставить удовольствие своей жене и племяннице; ему приятно было думать, что он хороший супруг и щедрый, заботливый дядюшка.

– Договорились! До скорого, милый! – ответила Жасент нежно – столько любви читалось во взгляде серо-голубых глаз ее мужа.

Они обменялись робким поцелуем, при виде которого Анатали прыснула от смеха. Не прошло и минуты, как грузовик тронулся с места, выбрасывая из-под гусениц осколки льда.

– Анатали, дай мне руку! Первым делом мы зайдем к фотографу. Я прихватила с собой гребешок, чтобы тебя причесать. Вот увидишь, фотографироваться – это весело! Мсье поставит тебя на фоне большой картины с пейзажем и попросит не шевелиться и мило улыбаться.

– Я буду послушной, обещаю! Скажи, а дядя Лорик когда-нибудь вернется?

– Ну конечно, особенно если увидит, какая ты хорошенькая на фотографии!

Анатали встрепенулась от радости. Новая жизнь в Сен-Приме ей нравилась. Она уже начала забывать лишения, которые ей пришлось испытать в доме мельника в Сент-Жан-д’Арке, – частые окрики, холодные ночи на плохоньком матраце… Окруженная любящими родственниками, жизнерадостная, ласковая лакомка, – дочка Эммы и таинственного незнакомца маленькими шажками вступала в безмятежное будущее.

* * *

Выгрузив товар, Пьер позволил себе посидеть немного в кафе на улице Марку – его владельцем был его старый школьный товарищ. Потягивая чай с молоком, Пьер поболтал немного с другом, стоящим за стойкой бара, после чего вернулся к машине. Небо приобрело сероватый, металлический оттенок, и это его встревожило.

«Если пойдет снег, обратная дорога будет труднее, чем утром!»

Пьер еще какое-то время постоял на тротуаре, засунув руки в карманы и глядя в небо. И вздрогнул, когда с ним заговорила женщина:

– Мсье Пьер Дебьен! Какой приятный сюрприз!

Он узнал резкий голос Эльфин Ганье и без особого восторга перевел на нее взгляд. Молодая женщина была в роскошной шубе и шапке из такого же меха, из-под которой выбивались ее белокурые волосы, подстриженные в форме каре.

– Здравствуй! – сдержанно произнес Пьер.

– Здравствуй!

Три месяца Эльфин была его любовницей, но встречались они нечасто, чтобы не вызвать подозрений у ее родственников, зажиточного робервальского семейства. Пьеру вспомнилось, как она, голая, лежала под ним – томная, только-только испытавшая любовный экстаз, – и внезапно испытал сильное замешательство.

– Как поживаешь? – спросил он, глядя на сани с запряженной в них лошадью, проезжающие мимо по дороге.

– Прекрасно! – заверила его собеседница. – Мы с Валлансом пережили сердечную драму, каждый свою, когда узнали из газет, что вы с Жасент женитесь. Но ничего, мы справились. Поездки в Нью-Йорк оказалось достаточно, чтобы вновь почувствовать любовь к вечеринкам. А вот нашей кузине Фелиции понадобилось куда больше времени, чтобы прийти в себя! В течение нескольких часов узнать, что ее муж, пусть изменник и преступник, покончил с собой, и потерять новорожденного – испытание, какого я никому не пожелаю!

– Тут я с тобой согласен. Твой брат писал нам об этой трагедии.

– Угостишь меня чашечкой кофе или чаю? Мне нужно согреться. – Эльфин была взволнована куда больше, чем хотела показать. – У меня еще много новостей, но на улице холодно, а мы стоим на самом ветру!

Пьер чуть помедлил, думая, что ответить «нет» было бы невежливо. До встречи с женой и племянницей оставалось еще сорок минут.

– В такой малости я не могу тебе отказать, – неуклюже ответил он, словно был ей чем-то обязан.

Молодая женщина поджала губки, подведенные ярко-красной помадой, и бросила на Пьера кокетливый взгляд. Он же думал о том, что теперь она слишком манерна и уже не так хороша, как в его воспоминаниях. Со своей стороны, Эльфин понемногу подпадала под его невероятное, покоряющее всех очарование. Душевное смятение она попыталась спрятать за язвительностью – прежде чем они успели войти в Café.

– Ты не очень наряжался, когда работал бригадиром в Ривербенде – по виду не отличишь от лесоруба… Но теперь дело обстоит еще хуже: в этой куртке и шапке ты похож на захудалого траппера!

– Пока жена меня любит, мне все равно, в чем я одет, Эльфин, – отрезал Пьер. – К тому же сейчас очень холодно и я стараюсь одеваться потеплее.

Энергичным жестом он надвинул на лоб шапку и поправил на шее шарф.

– Мне нужно еще кое-куда заехать, так что я не могу долго тут с тобой болтать. Передай привет брату, он хороший парень.

– Ну не расстанемся же мы вот так, через пять минут! – обиженно произнесла молодая женщина, хватая его за руку. – После всего, что когда-то между нами было!

В глазах у нее стояли слезы. Расчувствовавшись, Пьер подвел ее к грузовичку.

– Садись, я отвезу тебя домой, – буркнул он. – В кабине все-таки теплее!

Эльфин, которая не ожидала от Пьера такого безразличия, судорожно искала способ заинтересовать и разжалобить его. И нашла – пагубный, способный многое разрушить.

– Думаю, твоя супруга уже ждет малыша, – доброжелательным тоном начала она, устраиваясь на сиденье. – Вы женаты несколько месяцев, так что это в порядке вещей.

– Нет, с ребенком мы решили не спешить. Жизнь вдвоем, постоянная близость имеют свои преимущества, так что стоит всем этим насладиться.

Пьеру удалось уколоть ее, скрыв при этом свои истинные чувства. И хотя внутри у Эльфин все похолодело, она поспешила дать отпор:

– Пьер, я хотела поговорить с тобой. Родителям я обещала, что сохраню это в секрете, но ты, уверена, имеешь право все знать.

– Что знать? – спросил он с опаской.

– Я была от тебя беременна! – заявила женщина со страдальческим выражением лица. – Помнишь тот жуткий день, когда мой отец приехал в Ривербенд и стал упрекать тебя в том, что ты недостойно со мной обошелся? Я тогда, конечно же, слышала, что ты ответил. Ты ему сказал, что, если бы я забеременела, ты бы на мне женился. А ведь на тот момент я уже месяц была беременна, Пьер. Но родители взяли с меня обещание молчать. Господи, как я плакала потом, как горевала, когда потеряла ребенка! Какая это была боль – для тела и для души! Я решила убежать из дома и родить нашего ребенка где-нибудь далеко-далеко отсюда! Но судьба распорядилась иначе…

– Как это вообще могло произойти? Я всегда был осторожен, – пробормотал Пьер, которого этот рассказ тронул до глубины души. – Прости, конечно, что я так говорю, в то время как тебе столько пришлось пережить…

Это известие потрясло Пьера. Жасент пока что не планировала подарить ему ребенка, и это очень его удручало. Он делал вид, будто согласен с ней, но желание стать отцом становилось все более мучительным. Эльфин почувствовала его волнение. Она протянула ему руку – маленькую, очень белую, с накрашенными ноготками.

– Мне жаль, что так вышло, – проговорил Пьер. – Почему же ты мне не написала? Не вскрывали же они твои письма!

– И что бы тогда изменилось? – произнесла Эльфин, сопровождая свой вопрос скорбным взглядом. – Ты только что помирился с единственной женщиной на свете, которая тебя интересовала, – с Жасент. Я не захотела разрушать твое счастье. И потом, если бы даже ты женился на мне из чувства долга, не любя меня так, как я тебя любила, наш брак был бы обречен. Как бы то ни было, у меня случился выкидыш – это было мучительно и очень печально, можешь мне поверить. Господи, как же я рыдала!

Пьер схватил Эльфин за руку и сжал ее. Глядя на эту красивую заплаканную женщину, он ощущал неловкость и сострадание; нежная натура взяла верх.

– Если бы я только знал, что тебе пришлось пройти через такое ужасное испытание! И это при том, что семья тебя, конечно же, презирала!

– Валланс сумел меня утешить и успокоить. Ты совершенно прав, мой брат – хороший человек, и чрезвычайно добрый. Жизнь – странная штука, Пьер. Я до сих пор уверена, что Жасент была бы с ним очень счастлива, и у нас с тобой тоже был шанс…

Она еще крепче сжала его пальцы, глядя ему в лицо блестящими от слез глазами. Пьер в смущении отнял руку. И поскорее закурил сигарету, чтобы собраться с мыслями.

– Надеюсь, этот шанс мне еще представится, – протянула Эльфин. – Но давай поговорим о чем-нибудь другом. Теперь, когда ты обо всем знаешь, у меня на душе стало легче.

– Я бы предпочел об этом не знать. Поверь, Эльфин, я очень тебе сочувствую – ты испытала столько боли, и все из-за меня. Но то, что ты только что сказала, мне не нравится. Ты ведь сама признаёшь: я люблю Жасент и очень счастлив в браке. К Валлансу она всегда была равнодушна. Все сложилось так, как сложилось. Эльфин, ты должна жить дальше – найти идеального мужчину и настоящую любовь, искреннюю и взаимную.

– Это уже случилось, – сухо обронила молодая женщина. – У меня есть жених, и весной будет официально объявлено о нашей помолвке. Он – директор банка в Шикутими. Тридцать два года, обаятельный, очень элегантно одевается и обожает меня, принимает такой, какая я есть, вопреки устаревшим предрассудкам моего дорогого папеньки – что порядочный человек не возьмет в жены не девственницу. Ты понимаешь, о чем я!

– Да, понимаю, – вздохнул Пьер с вымученной улыбкой. – И очень рад за тебя, Эльфин. Желаю, чтобы твоя жизнь была счастливой.

И он с мечтательным видом уставился в запотевшее окно. У Жасент не было никого, кроме него, другой мужчина не прикасался к ней, не целовал ее… Она часто говорила, что рада этому. Теперь Пьер в полной мере осознал, каким сокровищем владеет, и дал себе клятву, что будет верен жене до конца своих дней. Высаживая Эльфин перед роскошным особняком семьи Ганье, Пьер мечтал только об одном – поскорее увидеть Жасент.

* * *

Жасент вышла от фотографа в хорошем настроении: Анатали вела себя примерно, послушно выполняла указания и премило улыбалась в объектив.

– Если нам удастся подождать три часа, мы сможем сегодня же отвезти твои фотографии на ферму. Вот бабушка с дедушкой обрадуются!

– И мы напишем письмо дяде Лорику, – добавила девочка, крепко сжимая руку Жасент.

Загадочный образ Лорика занимал много места в мыслях Анатали уже потому, что он жил далеко от семьи, но при этом в разговоре о нем часто упоминали. Альберта рисовала сына темноволосым красавцем, крепким и смешливым, чувствительным и ласковым. Анатали, которая готова была любить всех, кто полюбит ее, уже испытывала к дядюшке самую нежную привязанность.

– Письмами, моя хорошая, мы займемся завтра, в воскресенье. Я как раз собиралась написать Сидони.

Они осторожно шли по деревянному тротуару, покрытому коркой льда. Запахи, долетавшие из чужих кухонь и на морозе ощущавшиеся особенно остро, щекотали им ноздри.

– Я голодна! – воскликнула девочка. – Где мы будем есть?

– Следует говорить «Куда мы пойдем обедать?» – мягко поправила ее Жасент. – Мы пойдем в ресторан – там тепло и подают разные вкусные кушанья.

Объяснение настолько очаровало Анатали своей таинственностью, что она на минуту притихла. Но перед следующей витриной к ней вернулся дар речи и девочка воскликнула:

– Ой, там тетя Сидо!

– Где? – удивилась Жасент, глядя по сторонам.

Ничего особенного в этом не было: ее сестра вполне могла приехать в Роберваль с Журденом. Но на улице не было никого похожего на Сидони.

– Да вон же, в магазине! – настаивала Анатали, указывая пальчиком на витрину.

И она оказалась права. За элегантным прилавком из полированного дерева стояла Сидони, одетая в светло-зеленую блузку с воротником жабо. Ее короткие волосы были завиты и обесцвечены.

– Глядя со стороны, можно подумать, будто она работает продавщицей, – пробормотала Жасент, прежде чем повернуть ручку двери с красивой, причудливо начертанной надписью на стекле.

Молодая женщина, разумеется, машинально прочла ее, но суть написанного осознала не сразу: Индивидуальный пошив для дам. Модные фасоны и тонкое шитье. Чуть ниже значилось имя: Сидони Прово.

Забренчал медный колокольчик. Его радостный звон еще не умолк, а сестры уже оказались лицом к лицу, причем обе были сконфужены.

– Здравствуй, тетя Сидо! – лучась от удовольствия, звонко пропела Анатали.

Сидони поспешила поцеловать ребенка в щеку. Она испытывала головокружение, и ей было очень страшно – так, должно быть, чувствует себя разоблаченный преступник.

– Сидо, что все это значит? – спросила Жасент. – Меня не удивляет, что у тебя есть магазин, но почему ты подписываешься другой фамилией?

– Ты же теперь у нас мадам Дебьен? После свадьбы женщины берут фамилию мужа.

– Но ты пока еще не замужем!

– Замужем! Мы с Журденом женаты уже пять дней! Обвенчались в церкви в Сент-Эдвидже, а потом устроили праздничное застолье вместе с Дезире, которая была моей свидетельницей, и Оноре Прово, дядей Журдена.

– Лжешь! Ты не могла так с нами поступить! Ты же обещала сшить для Анатали красивое платье, и мы должны были быть подружками невесты – ты ведь сама это придумала, вспомни!

– Приходской священник благословил наш союз, можешь не волноваться. Мне жаль, что так получилось…

Жасент хотелось дать сестре пощечину, настолько она разозлилась. В довершение всего из глаз Анатали брызнули слезы огорчения и разочарования.

– А как же родители? Ты подумала о матери с отцом, о дедушке? Какой радостью для него была бы твоя свадьба! – резким тоном продолжала Жасент.

– Мама не смогла бы приехать, ей скоро рожать. Чем кричать на меня, расскажи лучше, как у вас у всех дела. Бог мой, по-моему, я не сделала ничего плохого. Некоторые празднуют свадьбу скромно, в самом тесном кругу, тем более что так гораздо экономнее! У нас ушло на все не больше десяти долларов. На тот момент главным было открыть мой магазин. Журден ради этого влез в долги. Пойми, такой шанс нельзя было упускать: владельцы этого магазина продавали его буквально за гроши!

Жасент склонилась, чтобы приласкать племянницу. Малышка всхлипывала, но уже с интересом разглядывала обстановку – роскошь, которая ее окружала.

– У тети Сидони красивый магазин, – сказала она, постепенно успокаиваясь.

Взгляд влажных глазенок перебегал с безголового манекена в черном атласном платье, расшитом круглыми стразами, на шкафы с обилием маленьких ящичков и медными ручками. На стене висела большая цветная гравюра, обрамленная со всех сторон зеркалами. Паркет пах восковой мастикой – очень характерный запах, к которому примешивались запахи рулонов ткани, сложенных стопкой на длинном столе.

– Раньше здесь была галантерейная лавка, – пояснила Сидони, которая следила за взглядом племянницы. – Декор и мебель – все меня устроило. А еще над магазином есть небольшая квартирка.

– Но как вам с Журденом удалось пожениться и приобрести магазин – и все это за один месяц? – удивилась Жасент. – Что ни говори, ты поступила нехорошо, Сидо. Не отвечала на мои письма, не звонила… Как будто вычеркнула нас из своей жизни – маму, отца, дедушку, меня, Анатали. Известно ли тебе, что папа с Пьером до сих пор в ссоре? А ведь кто во всем виноват? Снова ты и твоя мания высказывать вслух то, о чем никто знать не должен! Обстановка на сыроварне становится просто невыносимой. Над папой все потешаются. Еще бы – тесть, который дуется на собственного зятя!

Сидони поджала губы и повернулась на высоких каблучках.

– Снова Сен-Прим со своими пересудами! – вздохнула она. – Но теперь меня это не касается, и я рада, что больше там не живу. Как приятно – не видеть больше ни Матильду, эту так называемую знахарку, ни вдову Пеллетье с ее сыном-идиотом!

– Замолчи! – прикрикнула на нее сестра. – У тебя ни к чему нет уважения! Ты родилась в Сен-Приме и там выросла. Что же до женщин, которых ты упомянула, одна из них – моя подруга, а другая – соседка. Твое презрение оскорбительно. Идем, Анатали, на улице дышится легче! А я-то думала, что скучаю по тебе, ждала, когда мы увидимся! Одно не забудь, Сидони: маме в марте рожать, и она будет очень рада, если ты ее навестишь. Если хватит смелости, в воскресенье приезжайте с мужем к нам на ферму!

Сидони нервно теребила образец шелковой ткани.

– Прошу, поднимемся наверх, выпьем чаю! – подалась она навстречу сестре. – Зимой нет ничего лучше чашки горячего чаю! Магазин я ненадолго закрою. Прости меня, Жасент! Сама не понимаю, почему иногда становлюсь такой вредной, но это происходит все чаще!

По крайней мере, это признание было искренним. Жасент подумала, что после смерти Эммы характер у Сидони изменился, и не в лучшую сторону. Неутешительный вывод, и сознавать это было очень грустно. И она дала волю состраданию: «Может, со временем моя сестра исправится? Теперь у Сидо есть прекрасный муж и магазин, о котором она так мечтала! Под гневом и неприязнью часто скрывается глубокое страдание – так говорит Матильда…»

– Я хочу чаю! – прошептала Анатали.

– Хорошо, почаевничаем втроем, – уступила Жасент. – Пьер ждет нас к полудню, так что время еще есть.

Сидони, смягчившись, поцеловала девочку, нашептывая ей ласковые слова:

– Платье подружки невесты я тебе не сшила, но вместо него к весне подарю другое, очень красивое. Ты будешь самой симпатичной девочкой в деревне! Взрослые не всегда могут делать то, что им хочется… Мы с Журденом решили пожениться скромно, чтобы не тратить много денег на свадьбу. Ты знаешь, что такое пиастры?[12]

Блеск зеленых глаз Сидони, внезапная сладость ее голоса успокоили Анатали.

– А потом наступит время первого причастия. И я сошью тебе белое платье, все в кружевах!

– Она маленькая и пока не понимает, что это такое – первое причастие, – произнесла Жасент. – Кстати, Лорик знает, что ты тайком вышла замуж?

– Да, я отправила ему телеграмму.

Развивать эту тему Сидони не захотела. Повернув ключ в замке, она открыла дверь, сливавшуюся по цвету с деревянной обшивкой стен.

– Идемте! Посмóтрите, как замечательно я устроилась. Вчера я даже осталась тут ночевать – Журден работал допоздна. И моя свекровь, по сути, рада, что я не стою у нее над душой с утра до вечера! Она снова наняла служанку, которая раньше убирала в доме и готовила. В Сент-Эдвидже у меня было бы мало клиенток, а здесь, в Робервале, есть шанс преуспеть!

– Значит, ты все-таки… – Жасент, которая поднималась по ступенькам, не закончила фразу. – Главное, чтобы ты была счастлива.

– А я и правда счастлива, можешь не сомневаться!

Сидони засмеялась, но смех этот вышел фальшивым, а не игривым, как ей бы того хотелось. В нем угадывался некий надлом, отголосок отчаяния.

Чай с бергамотом она подала в скромной кухоньке с желтыми стенами, оборудованной всем необходимым.

– У меня есть печенье с орехом пекан, – сообщила хозяйка, наполнив три чашки ароматной жидкостью.

– Нам с Анатали лучше не перебивать аппетит.

Жасент старалась улыбаться, но на душе у нее было тяжело. Мрачные события, предшествовавшие сегодняшнему дню, этому странному моменту, в котором она сейчас жила, проносились перед ее мысленным взором. Эмма лежит в сен-примской церкви, вся в белом, наряженная для свадьбы со смертью; они с Лориком расспрашивают доктора Мюррея, любовника и убийцу своей младшей сестры; крики и ужасы, предшествовавшие этому мучительному моменту; истерические вопли их матери, очнувшейся наконец после амнезии… И опять Лорик, на этот раз целующий Сидони насильно, однажды летней ночью – Жасент это видела. И безумная гонка на собачьей упряжке, когда они пытались спасти жизнь Фильбера Уэлле, укушенного бешеным волком…

«Господи, а ведь я должна думать о Твоей благодати и о всех тех милостях, которые были нам дарованы после столь долгого кошмара! – сказала она себе. – Мама носит под сердцем дитя, ставшее результатом их с папой примирения, мы все-таки сумели разыскать Анатали, нашего маленького ангела…»

В тот же миг девочка подняла на нее глаза, полные нежности и радости, и просияла улыбкой. На ее правой щеке появилась ямочка. «Совсем как у Эммы! – отметила Жасент. – Мой бог, узнаем ли мы когда-нибудь, кто ее отец?»

Глава 6

Однажды в феврале

Роберваль, в тот же день, в субботу, 23 февраля 1929 года

Жасент вышла из ресторана под руку с Пьером; он держал за пальчики маленькую Анатали. Над огромным, покрытым льдом озером носился холодный ветер. Обед прошел не так радостно, как ожидалось, из-за невероятного известия – Сидони вышла замуж тайком, словно решила навсегда отказаться от своей прежней семьи.

– Мне даже не хочется возвращаться в Сен-Прим, – с усталым вздохом проговорила Жасент. – Ведь мне придется сообщить эту новость родителям!

– Дорогая, не делай из этого драму, – ласково уговаривал ее муж. – Ты еще хотела купить в аптеке перевязочный материал и лекарства. Я тебя туда отвезу. Но потом нам нужно ехать домой. Осторожность не помешает: я опасаюсь метели. Посмотри, какое страшное серое небо!

И он кивнул на гряду туч у самого горизонта, надвигающуюся с севера.

– А я еще собиралась забрать фотографии в четыре пополудни…

– Мы заедем к фотографу и попросим, чтобы снимки прислали нам в деревню почтой. Я не хочу рисковать, раз уж везу с собой два таких дорогих для меня существа! – с нежностью произнес Пьер.

Смягчившись, Жасент ответила ему улыбкой. Ничто в мире не может быть важнее согласия между ней и Пьером, их любви и семейного счастья! Скоро они снова окажутся возле гудящей печки, поужинают и будут обниматься в предвкушении супружеской постели и поцелуев в уютном тепле одеял… Но как бы ни старалась Жасент себя убедить, мучительное предчувствие не отпускало ее. Прошлой весной на их долю выпало много страданий. Сначала они стали жертвами ужасного наводнения, разорившего регион, потом безвременно скончалась Эмма, и это стало источником горьких, печальных, постыдных разоблачений.

«Но сколько бы мы ни плакали, ни кричали и ни горевали, нам удалось восстановить мир. Однако, боюсь, это всего лишь видимость, несмотря на то что Анатали пришла в нашу семью, заполнив пустоту, образовавшуюся после смерти Эммы», – думала Жасент. Последние несколько недель она не вспоминала об усопшей, и удивительное дело – странные происшествия, приводившие молодую женщину в смятение, прекратились. Но сегодня, глядя в угрожающе серое небо, Жасент опасалась новых бед, которые могли поставить под угрозу недавно обретенную безмятежность.

«И все из-за Сидони! Странный брак у них с Журденом… Она успела шепнуть мне на ухо, что их союз так и не был консумирован. Журден ее не торопит… Поразительно, какой терпеливый жених ей достался!»

– Милая, о чем ты задумалась? – смеясь, спросил Пьер. – Ты еле-еле идешь. Еще немного, и мы примерзнем к тротуару!

– А у меня уже ножки болят! – пожаловалась Анатали.

Жасент было в чем себя упрекнуть: обычно днем девочку укладывали спать. Это было одним из правил, милых сердцу Альберты Клутье.

– Скоро мы поедем домой, и ты сможешь поспать у меня на коленях, пока мы будем в пути, – ласково заверила она малышку. – Сейчас зайдем в аптеку, и Пьер сразу же повезет нас в Сен-Прим!

Название родной деревни отдалось в душе женщины погребальным звоном. Там ее ждут новые терзания: отец снова разозлится, мать расплачется. «Они никогда не простят Сидони за то, что она вышла замуж, никому об этом не сообщив!» – мысленно сокрушалась Жасент.

Но по возвращении в Сен-Прим ее ожидало нечто куда более страшное.

Ферма Клутье, Сен-Прим, в тот же день

Шамплен Клутье всё бушевал и никак не мог успокоиться – вышагивал по кухне из угла в угол, стиснув кулаки; его глаза метали молнии.

– И за что только Господь меня так наказывает, а, Альберта? – крикнул он, сочно выругавшись. – Я вкалываю всю жизнь – с тех пор, как стал достаточно сильным для этого. Отец приставил меня к работе, когда у меня еще усы не выросли. Здесь, в Сен-Приме, мы живем на своей земле. Нам приходилось обрабатывать каждую пядь, какую удавалось купить: корчевать пни, пахать, рыхлить, боронить! И все усилия моего деда и отца – ради чего это было? Скажи, Альберта, ради чего?

– Твои родичи годами жили плодами своих трудов, Шамплен, и это уже не пустяк. У нас есть крыша над головой, мы едим досыта. А будущим летом ты сможешь снова посеять траву и пшеницу, посадишь картофель…

– И как я со всем этим управлюсь без помощи Лорика, ведь мне еще нужно ходить на работу на сыроварню? Лучше уж сразу продать стадо! Меньше будет хлопот. Ни пиастра не получил я от правительства Ташро! Ни одного пиастра!

Воздев руки к небу, Шамплен со злостью пнул ткацкий станок супруги. Альберта испуганно сжалась.

– Если ты что-нибудь сломаешь, муж, мы не станем от этого богаче.

Правой рукой женщина прикоснулась к своему огромному животу, укрытому полой шерстяной шали, в которую она беспрестанно куталась.

– Боже, а я надеялась, что мы с тобой наконец-то заживем в мире, вместе с Анатали и новорожденным, но этому никогда не бывать! Шамплен, прошу, успокойся!

– Ты предлагаешь мне быть спокойным, когда я слышу заявления о том, что правительство выплатило 23877 долларов страховой компенсации пострадавшим от наводнения на озере Сен-Жан? Альберта, разве я не пострадавший? А вот что мы читаем в газетах: доля корпорации Duke Price в выплатах составляет 10 000 долларов, Québec-Lake Saint John и Chibougamau Railway – 5 000 долларов и правительства – 8377 долларов. А я из этих денег не увидел даже гнутого цента!

– Имей терпение! В прошлом месяце ты получил письмо от мсье Онезима Трамбле, он делает все возможное, чтобы восстановить справедливость.

– Ну да, расскажите мне о справедливости! Самое время отправиться в суд да встряхнуть там эту самую справедливость за шиворот! Ты слышала о том парне из местных, что поехал на заседание суда да так проникся, что сыграл в ящик?

Альберта, которой все это уже порядком надоело, промолчала. Беременность положила конец страстным объятиям, которые сближали их с мужем; сейчас женщина довольствовалась его заботой, но опасалась, как бы между ними снова не разверзлась пропасть.

– Тебе нехорошо? – вдруг всполошился Шамплен. – Ты очень бледна.

– Я расстроилась. Понимаю, ты хочешь получить компенсацию наравне с остальными. Но кто это решает? Ты потерял меньше земли, чем многие другие, и у тебя есть работа. Ну подумай сам! Мы обеспечены всем необходимым. Иметь теплый дом, есть досыта – в наше время это становится роскошью. Семья должна быть дружной.

Фермер задумался; он перестал бегать по кухне, а потом и вовсе присел напротив жены.

– Сейчас ты заговоришь о Пьере…

– Да, это так. У меня было время подумать – я ведь постоянно сижу в кресле с шитьем или вязаньем. Сперва я возмущалась, думала, что обманулась в нем – ну, из-за того, что у них с Эммой был роман, а потом вспомнила, что, умирая, рассказал покойный кюре. Наша младшая дочь призналась на исповеди, что у нее есть своеобразный телесный изъян. Я знаю это от Жасент. Если тебе интересно мое мнение, Шамплен, этот изъян Эмма унаследовала по линии Клутье. Если она вознамерилась соблазнить Пьера, он не смог бы ей противиться. Особенно после того, как расстался с Жасент, которую любил по-настоящему.

– Разговоры! Снова пустые разговоры! В таких случаях всегда больше виноват мужчина. Он должен уметь сдерживаться!

– Как ты двадцать четыре года назад, – произнесла Альберта ироничным тоном. – Ты захотел меня, и тебе было наплевать на приличия.

Пристыженный Шамплен понурил голову. Способ, с помощью которого он женился на Альберте, до сих пор тяготил его совесть.

– Все это в прошлом. Я достаточно покаялся, жена моя.

Альберта меланхолично кивнула, но тут же поморщилась. Взгляд ее карих, с зелеными искорками глаз перебежал на окно, за которым густо валил снег.

– Хотела бы я знать… – прошептала она.

– Что такое?

– С обеда я чувствую боль. Наверное, стоит позвать Матильду. Пускай придет и осмотрит меня.

Шамплен вскочил со стула. В один миг он позабыл о страховых правительственных выплатах, равно как и о своих потерянных пахотных землях.

– Это схватки? – спросил он, сжимая плечи жены своими большими натруженными ладонями.

– Я ожидала, что это случится позже, но дитя в чреве уже тяготит меня. У меня слабость во всем теле… И это началось еще утром.

– Нужно было раньше сказать, Альберта! Теперь, если я пойду за помощью, ты останешься в доме одна. Голгофа! И выбрала же Жасент время для прогулок по Робервалю!

– Может, я ошибаюсь… А вот Матильда сразу поймет, что происходит.

– Так мне привести ее? Или лучше сходить за новым доктором?

– Нет, мне будет неловко показаться мужчине, даже доктору. И потом, муж мой, врачей зовут, когда что-то идет не так.

– Ты тяжело рожала Эмму, а ведь тогда была намного моложе! И в этот раз могут возникнуть проблемы…

Альберта уловила в голосе мужа острое беспокойство. Она попыталась его утешить, хотя самой отчего-то стало очень страшно.

– Роды всегда проходят по-разному, Шамплен. Иди же! За болтовней ты теряешь время!

Через десять минут она осталась одна, в гнетущей тишине, нарушаемой лишь пофыркиванием печки. В комнате было темно из-за низких туч, сыпавших на землю пушистый снег. По спине Альберты пробежал холодок – от затылка до самой поясницы.

«Будет лучше, если Жасент заберет Анатали на ночь. Девочка наверняка устала, а ведь ей придется еще идти пешком от деревни на ферму… – думала женщина. – А у меня могут начаться роды. Все может статься…»

Вокзал в Монреале в тот же день

Лорик мерил платформу шагами, зажав в губах сигарету и, подобно разъяренному коту, меча в окружающих злые взгляды. Состав задержали, поскольку в локомотиве обнаружилась поломка. Пассажиры рассы́пались по перрону, многие громко переговаривались. К такого рода неисправностям они привыкли и воспринимали их как неизбежное зло.

«Голгофа! – бушевал про себя Лорик. – Если бы только я мог взять и оказаться сейчас в Робервале!»

Он уезжал с острова Ванкувер, мало что соображая, в состоянии отчаянного исступления. Бригадир согласился заплатить ему за неделю, потому что поверил в ловко придуманную ложь. «Мне пришла телеграмма: отца забрали в больницу. Я должен ехать домой, помогать матери и сестре!» – изобразив на лице тревогу, сказал ему Лорик.

Товарищи по работе тоже проглотили эту басню. Прощание, крепкие рукопожатия – и он ушел, закинув на плечо объемный кожаный мешок с вещами. С той самой минуты Лорик не находил себе места от нетерпения. Ему хотелось увидеть Сидони, заглянуть ей в глаза, расспросить ее, убедиться в том, что она действительно вышла замуж. Полученную от нее телеграмму он скомкал, а потом сжег, но ее текст постоянно возникал у него перед глазами – проклятая маленькая бумажка, каждое слово которой сочилось желчью. «Сидо все-таки вышла за этого заморыша, за полицейского! Но она не будет счастлива с этим типом, руку даю на отсечение!»

Многомесячная разлука только обострила двойственное чувство, которое он испытывал к сестре-близняшке. И все же Лорик радовался, хоть это и было глупо, что вместе со скудным багажом везет домой бойкую Дору. Он знал: Сидони его случайная подруга точно не понравится.

Дора последовала за Лориком без колебаний, после того как он заявился к ней на порог, в скромную съемную квартирку четыре дня назад. Быстро собрав чемоданы (впрочем, и собирать-то было особенно нечего), она отправилась навстречу лучшей жизни – в деревню, подальше от Виктории, куда ее в свое время привело желание работать официанткой и очарование любовника, давно забытого. Дора была уверена, что все будет хорошо. «Конечно, Лорик на мне женится! Я буду ему готовить, заниматься домом…» – мечтала она, пока поезд отмерял первые километры.

Вот и сейчас она прижалась носом к окну в купе, ища глазами своего «красавчика», как она его называла. Наконец в толпе пассажиров Дора увидела высокую фигуру с плечами атлета и даже вздохнула от удовольствия и радостного волнения. Когда же Лорик вошел в купе, с озабоченным выражением лица и сердито стиснутыми губами, женщина сочла нужным спросить:

– Дорогой, после отправления поезда мы хорошо выспались, теперь можно и поболтать. Где мы будем жить, когда приедем к твоим?

– Ха! Если бы я знал! Придет время, решим.

Лорик окинул спутницу критическим взглядом. Алая помада, которой Дора щедро красила губы, стерлась, оставив некрасивые следы в уголках губ. Тусклый свет не прибавлял женщине привлекательности. Непричесанная, с темными кругами под глазами, в поношенном пальто, она легко могла сойти за уличную девку.

– Вид у тебя не очень, – грубо добавил Лорик.

Это было жестоко – так говорить, он это знал и рассчитывал, что Дора расплачется, начнутся упреки, и тогда он сможет дать волю злости. Однако он просчитался.

– Не сердись, мой красавчик, я прихватила с собой деньжат и наведу красоту, как только мы приедем к твоим. Слишком много краски на лице – твоей матери наверняка это не понравится. Уж я сумею выглядеть прилично!

И Дора улыбнулась ему так ласково, что Лорику пришлось постараться, чтобы сдержать нахлынувшую на него нежность – совсем как в те времена, когда они с сестрами играли на берегу огромного озера.

– Что-то я замерзла, – кокетливо протянула Дора.

Он присел рядом и крепко обнял ее. Дора положила голову ему на плечо. Они были одни в купе. Лорик отодвинул полу потертого пальто и нащупал под шерстяным жилетом теплую округлость ее груди. У Доры был большой бюст, сводивший его с ума.

– Ты нравишься мне такой, какая есть, – прошептал Лорик, закрывая глаза.

На дороге из Роберваля в Сен-Прим в тот же день

Анатали заснула, устроившись на коленях у Жасент и положив поджатые ноги на соседнее сиденье. Тетя укрыла ее шерстяным одеялом, и девочке, посасывавшей во сне палец, было очень уютно.

– Вот так метель! – негодовал Пьер. – Мы бы быстрее добрались на вашей конной повозке. Снег валит все сильней, я уже ничего не вижу впереди!

– На повозке или на санях с собачьей упряжкой! Жозюэ Одноглазый бьет все рекорды, – отвечала Жасент. – Ты не волнуйся, главное – приехать живыми и здоровыми, как любит повторять мама.

– Это, конечно, так, но мы еле ползем!

– Так ведь мы никуда и не торопимся! Мне нравится, что мы с тобой и малышкой одни в этом грузовичке, посреди снежного бурана.

Жасент погладила руку мужа; было видно, что она говорит вполне искренно. Пьер покачал головой, на мгновение его взгляд задержался на лице жены.

– Ты красивая, – вздохнул он. – Даже закутанная, с покрасневшим от холода кончиком носа. Жасент, мне не хотелось рассказывать тебе об этом, но утром я встретил Эльфин.

– Вот как? – ответила жена. – Впрочем, в этом нет ничего удивительного: она живет в Робервале.

– Ну да, живет. И говорит, что собирается замуж. А еще, по ее словам, Валланс долгое время сох по тебе. А ты скрыла это от меня…

– Я не скрывала. Но зачем об этом говорить? Мне это было безразлично. Валланс ухаживал за мной, признаю, но проявлял при этом большое уважение. Я же никогда его не поощряла. Пьер, мы должны думать о будущем!

Внезапно погрустнев, он кивнул.

– Дорогая моя, я с тобой согласен, но есть кое-что, что кажется мне очень-очень важным. Я бы так хотел, чтобы у нас был ребенок, наш малыш!

– Дай мне еще немного времени, Пьер, – отрезала Жасент.

– Проклятье! Почему ты не хочешь стать матерью? – взвился он. – Каждый женатый мужчина имеет право завести детей!

– Но мы ведь можем немного подождать, пожить вдвоем год или два! А потом, обещаю, я подумаю об этом.

Пьер хотел услышать совсем другое, а потому медлил с ответом. Он вспомнил, с каким трагическим выражением Эльфин рассказывала ему о выкидыше. Он даже заново ощутил прикосновение ее маленьких и холодных, дрожащих пальчиков. Жасент приуныла, догадавшись, что муж собирается дуться на нее до самого Сен-Прима.

– Пьер, пожалуйста, не обижайся. Это тема, которую мне не хотелось бы снова поднимать. Как было бы хорошо, если бы мы могли еще какое-то время побыть втроем, прежде чем родители снова закатят скандал! Я хотела сказать, мама, конечно, удивится и расстроится, но… Только подумай: я должна им сообщить, что Сидо уже вышла замуж, ничего нам не сказав, не пригласив родственников на свадьбу.

– Возможно, им нужно было поскорее узаконить свои отношения, если они уже спали вместе, – сухо обронил Пьер.

– Нет. Сидо сама мне сказала, что до постели у них дело еще не дошло. И я ее понимаю: ей страшно. Журден ее не торопит.

– Девицы семейства Клутье – оригиналки, причем каждая по-своему, – иронично заметил Пьер. – Эмма бегала за каждым парнем, который мог ее удовлетворить, Сидони заставила мужчину жениться на ней и купить магазин, а сама пренебрегает исполнением супружеского долга, а ты, ты…

– Ну, продолжай! – проговорила Жасент холодно.

– Ты практикуешь метод Огино, чтобы не забеременеть. Раньше женщины ничего такого не знали и радовались, что у них большая семья. Тебе пора стать матерью и подарить мне радость отцовства!

Голос Пьера вибрировал от с трудом сдерживаемой тоски. Жасент в замешательстве вгляделась в его лицо:

– Да что с тобой такое? Мы ведь уже это обсуждали, не так давно даже поссорились. Ты зря завел этот разговор, Пьер! И напрасно напоминаешь мне о своей связи с Эммой. Умершие заслуживают большего уважения. Не говоря уже о том, что в кабине спит Анатали. Пожалуйста, не кричи!

– Успокойся, больше я не скажу ни слова!

Они молчали до тех пор, пока впереди не показались первые дома Сен-Прима. Смеркалось. Они очень задержались в пути: вот-вот должна была наступить ночь.

– Высади меня на углу улицы Лаберж, я оставлю Анатали у нас, – сказала Жасент, которую тяготило повисшее между ними напряжение.

– Никаких детей в нашем доме! Отвезем ее прямиком на ферму, – заявил Пьер.

Будучи человеком добрым и мягкосердечным, он тут же пожалел о сказанном и покосился на жену. Она выглядела обиженной, ее глаза блестели от слез.

– Дурачок, – прошептала Жасент.

Тут грузовик тряхнуло, и Анатали проснулась. Девочка посмотрела на снежную завесу за лобовым стеклом, на бешеный танец автомобильных дворников, на желтое пятно света от фар впереди, на дороге.

– Тетя Жасент, мы приехали? – пробормотала она.

– Да, моя крошка. Сейчас бабушка накормит тебя вкусным супом. Пьер, осторожнее! На дороге человек!

Мужчина на снегоступах обернулся и замахал руками. Это был Шамплен.

– Жасент! – крикнул он дочери, приопустившей боковое стекло. – Нужна твоя помощь! У матери схватки. Я ходил к Матильде, но ее нет дома. Я вернулся на ферму, а там Альберта плачет и стонет. И ее жалко оставлять, и нужно идти обратно… Голгофа! Я искал ее целый час, эту старую ведьму! И наконец-таки нашел. Она на улице Потвен, пользует Пакома, местного идиота! Но пообещала, что придет, как только сможет.

– Не лучше ли было привести мадам Ламонтань, повитуху? – возразила испуганная Жасент. – Или доктора? Папа, не волнуйся, я ассистировала гинекологам в монреальской больнице. Мои навыки могут пригодиться.

Пьер сразу понял, что ему делать. Он распахнул дверцу и выскочил из кабины.

– Садитесь за руль, мсье, я сам схожу за повитухой или доктором. Нельзя оставлять вашу супругу надолго одну.

– Спасибо тебе, мой мальчик! – пробормотал тесть растерянно.

Анатали вглядывалась в лица взрослых, понимая, что происходит нечто серьезное. Ее сердечко замирало от тревоги, но она ни о чем не спрашивала.

«На месяц раньше, чем мы рассчитывали, – думала в панике Жасент. – Лишь бы только малыш выжил! Надо будет затопить печку пожарче, и, может, ему потребуется особый уход…»

Она испытала облегчение, когда Шамплен остановил грузовик возле забора фермы. По крайней мере, теперь она сможет хоть что-то сделать, быть полезной… Однако нужно было еще позаботиться о племяннице.

– Папа, иди в дом первым, – попросила молодая женщина. – Анатали наверняка проголодалась, нужно ее накормить и побыстрее уложить спать. Скорее всего, кухня мне понадобится.

Он кивнул и бросился к дому.

– Идем, моя хорошая, – шепнула Жасент на ушко девочке. – У бабушки Альберты скоро появится ребеночек. Так что не пугайся, если она вдруг будет кричать. Женщинам при этом бывает больно, зато потом все мамы так рады понянчить малыша!

Она говорила не задумываясь, но уже секунду спустя поймала себя на мысли, что настанет день, когда Анатали решит, что ее собственная мать не так уж радовалась ее появлению, раз оставила дочь чужим людям. «Позже, намного позже мы как-нибудь смягчим эту историю!» – пообещала себе Жасент, беря Анатали на руки.

Едва оказавшись в прихожей, молодая женщина услышала душераздирающий крик, долетевший со стороны мастерской Сидони. Его хриплые ноты отозвались в ее душе, словно первые такты ужасного концерта.

– Господи, сделай так, чтобы все прошло благополучно! – вполголоса попросила Жасент.

Вся дрожа, она усадила Анатали за стол. Кот тотчас же прыгнул хозяйке на колени, и девочка, даже не улыбнувшись, стала его гладить.

– Будь послушной девочкой и посиди пока тут. Я сейчас вернусь!

С этими словами Жасент убежала к матери. В плохо освещенном коридоре она столкнулась с отцом.

– Папа, как она?

– Ей очень плохо. Требует Матильду и не хочет, чтобы ты ее осматривала. Голгофа! Если бы я знал, то притащил бы знахарку сюда за косы!

– Папа, не говори так! Я попробую убедить маму. А ты займись лучше внучкой.

– Лучше бы мы отвели ее к соседям. Артемизе еще один ребенок не помеха, у нее целый выводок своих!

Пожав плечами, Жасент вошла в мастерскую.

Мать лежала на диване, натянув одеяло до самого подбородка. При виде дочери она выпростала руку, чтобы выразить протест.

– Нет, доченька, не надо, уходи! Присмотри лучше за малышкой. И пообещай, что будешь заботиться о ней, на случай, если я…

– Мама, я не желаю этого слушать! Зачем представлять себе самое страшное? Ты осталась в доме одна и поэтому разволновалась. Теперь расслабься, я тут, с тобой. И первым делом я займусь печкой, подброшу дров, а то она почти погасла.

– А Матильда? Почему она не пришла? Господи, как это мучительно! Не представляла, что так бывает.

Альберта умолкла – от боли у нее перехватило дыхание, глаза вылезли из орбит. Жасент упала на колени рядом с диваном и тихонько погладила несчастную по голове.

– Мамочка, умоляю, я могу тебе помочь! Забудь стыдливость, забудь, что я твоя дочь, думай обо мне только как о медсестре! Договорились? У тебя уже отошли воды?

– Да, пока Шамплен ходил в деревню. Сидони, Лорик… Я хочу, чтобы они были тут, если вдруг… Жасент, боюсь, я умру. Матильда сразу поймет, узнает, если смерть бродит неподалеку… Эмма ждет меня, хочет забрать с собой. Я не хотела рассказывать тебе об этом, но Анатали божится, что видела за стеклом чье-то лицо. Не ночью, потому что на ночь я задергиваю шторы, а в сумерках.

Альберта задыхалась; казалось, она хочет выговориться, прежде чем навсегда покинет этот мир.

– Бедная моя мамочка, ты, похоже, бредишь! Бог мой, нет, этого не может быть. У тебя нет жара, ты вся холодная!

Жасент пыталась совладать с волнением. Рассказ матери всколыхнул ее собственные страхи, связанные с неупокоившейся душой младшей сестры. В то же мгновение дверь открылась и вошла Матильда.

– Я не могу быть в двух местах одновременно! – отрывисто проговорила знахарка. – Альберта, говорят, вам очень плохо?

– Хуже не бывает. Жасент, оставь нас наедине.

– Да, моя красавица, для тебя найдется работа в кухне, – произнесла Матильда. – Шамплен так разволновался, что уже опрокинул бидон с молоком.

В доме Дезире и Журдена Прово, в Сент-Эдвидже, в тот же вечер, в тот же час

Сидони сама пожелала вернуться в Сент-Эдвидж, проведя две ночи подряд в квартирке над магазином. Для Журдена это было настоящее удовольствие – снова увидеть ее в уютной гостиной. Дезире Прово, сидящая напротив невестки, заметила доброжелательно:

– Вы могли бы оба остаться в Робервале! Я прекрасно управляюсь со всем сама, теперь, когда моя спальня на первом этаже.

– Мамочка, даже речи не может быть о том, чтобы оставить тебя в доме одну! – воскликнул полицейский. – Тебе некого будет позвать, если что-нибудь понадобится! А вдруг с тобой что-то случится? Да, дороги занесло, но я смогу беспрепятственно добраться до дома. Да и моя милая супруга захотела сюда вернуться. Не так ли, Сидо?

– Здесь намного комфортнее.

Ее ответ разочаровал Журдена. Он ожидал чего-то иного, и не без причины: в дороге Сидони была с ним нежна и даже радовалась перспективе провести вечер в семейном кругу. «Со своей новой семьей!» – уточнила она. Очевидно, у нее изменилось настроение. За ужином они почти не разговаривали, разве только обменялись банальными замечаниями о погоде и снегопадах и парой фраз о магазине.

– У вас появились клиентки? – спросила у невестки Дезире.

– Я получила два заказа: шляпку к весне и нарядное платье! – ответила молодая модистка. – Через десять дней после открытия, да еще в такой холод – это вполне неплохо.

– Отлично! – счел нужным заметить Журден.

Через пару часов молодожены были в своей спальне. В смежной туалетной комнате имелись все современные удобства. Обычно Сидони раздевалась там и выходила к мужу уже в длинной ночной рубашке с высоким воротом, без макияжа, что делало ее похожей на пансионерку. Когда она скользнула под одеяло, Журден пошутил:

– Ах, сколько чудесных сокровищ ты прячешь от меня под этим монашеским балахоном! Но я не спешу, ведь могу помечтать о них!

– У тебя есть все права на меня, – пробормотала девушка.

– Это уж слишком, Сидони. Я, конечно, твой муж, но это не повод вести себя так, словно твое тело принадлежит мне. Однажды вечером мне посчастливилось его увидеть, – о, что за дивное зрелище! Это помогает мне ждать.

– А я пытаюсь забыть тот вечер. Мне до сих пор стыдно из-за того, что я не сумела тебя удовлетворить.

Полицейский открыл книгу, не удостоив жену ответом. Сидони все чаще высказывалась в таком тоне, сухими фразами, не имеющими никакого отношения к взаимной любви. Через несколько секунд Журден захлопнул роман:

– «Все права на меня», «не сумела тебя удовлетворить» – какие печальные речи! Дорогая, супружеское ложе – это место для наслаждения. Откуда у тебя эти удручающие, изжившие себя взгляды? Ты способна обескуражить самого пламенного любовника. Мне иногда кажется, что в твоем представлении наш брак – это контракт, взаимовыгодная сделка.

– Вовсе нет!

– В таком случае прошу тебя больше не говорить о нас в таких выражениях. Я сделал все, о чем ты просила, но с надеждой, что ты любишь меня так же сильно, как и я тебя.

Он повернулся к жене и заглянул ей в лицо. Она позволила себя разглядывать, но скоро в уголках ее глаз блеснуло по слезинке.

– Не плачь, Сидони!

– Не могу, мне обидно и больно. Ты снова упрекаешь меня за то, что мы поженились тайком. Жасент тоже расстроилась – утром, когда я сообщила ей эту новость.

– Ты встретила в Робервале сестру?

– Да, и Анатали была вместе с ней. Я угостила их чаем. И чувствовала себя виноватой, хотя мы с тобой поступили разумно, – чтобы не тратить лишнего, ведь нужно было заплатить за магазин… Это было моей мечтой – иметь свой магазин. И благодаря тебе, Журден, она исполнилась. Я так тебе благодарна! И потом, твоя мать сокрушалась из-за того, что в деревне начали сплетничать о нас – ваша бывшая прислуга наплела небылиц!

– Соседи решили, что я поселил у себя свою прелестную любовницу. Мне было все равно, что они говорят, но маме такое положение вещей показалось неприличным… Не будем больше об этом. Теперь ты – моя жена, и я счастлив. Не забывай, этим летом мы поедем в свадебное путешествие к водопаду Монморанси!

У Сидони мелькнула мысль, что, когда потеплеет, у нее будет больше шансов заработать, однако она кивнула и нежно улыбнулась супругу.

– Мне очень хочется доказать, дорогой, как сильно я тебя люблю. Но разве моя вина в том, что я боюсь?

– Нет, конечно. Пойми, я не хочу тебя мучить. Сидони, признаюсь тебе, до того, как мы познакомились, у меня было два романа. Речь идет о взрослых женщинах, ты меня понимаешь? Об опытных женщинах. А ты – ты невинна и не искушена в любви. Это так трогательно, если бы ты только знала… Я восхищаюсь твоей чистотой. Но не будем больше ломать над этим голову, все придет в свое время. Нет никакой проблемы…

Он погладил жену по щеке и запечатлел на ее губах целомудренный поцелуй.

«О нет, Журден, проблема есть! – думала Сидони. – Я перепутала дружбу с любовью, нежность – с желанием. И я так скучаю по брату, что временами мне хочется кричать!»

Она смежила веки. Журден погасил прикроватную лампу, и в комнате стало темно. Сидони вспомнила день своей свадьбы. Шел снег, и на ней было бежевое пальто и фетровая шляпка. Регистрация брака в мэрии прошла очень быстро. «Глядя на нас, можно было подумать, что мы спешим уладить вопрос как можно скорее, и не без причины. Обед был ужасный: мясо дурно приготовлено, торт – тошнотворный. А ведь я представляла себе пышную свадьбу – весной, когда установится солнечная погода! Но теперь это не важно. У меня есть магазин и хороший парень рядом. Порядочный и добросердечный, готовый луну с неба достать, лишь бы меня порадовать!»

Сидони погрузилась в размышления, и вдруг на первом этаже зазвонил телефон. Дезире, которая до сих пор вязала у печки, позвала сына.

– Что могло случиться? – пробормотал Журден, вставая. – Сегодня ведь не мое дежурство.

Как был, в пижаме, он бегом спустился на первый этаж и прошел в прихожую под обеспокоенным взглядом матери, до которой мгновение спустя донеслись тревожные восклицания, ругательства, а потом и шепот. Наконец Журден повесил трубку и направился к лестнице.

– Журден, объясни, что происходит, – попросила взволнованная женщина.

– Чуть позже, мама! – крикнул он ей уже с первого этажа.

Странное ощущение посетило Сидони, когда муж вбежал в комнату и включил верхнее освещение.

– Вставай, я должен отвезти тебя в Сен-Прим, – напряженным голосом сообщил Журден. – Бедная моя девочка, как сказать тебе об этом?

– Что? С моими родителями случилось несчастье? – сбивчиво стала расспрашивать Сидони. – Кто звонил?

– Пьер. Он воспользовался телефоном в кабинете твоей сестры. Пьер пришел, чтобы отвести Фердинанда Лавиолетта на ферму, потому что твоя мать… мадам Альберта… В общем, она рожает, но роды очень тяжелые и может случиться беда. Твоя мать просит, чтобы ты приехала, Сидони, и твой брат тоже!

– Боже мой, нет! Нет! – закричала девушка. – Только не мама. Моя милая мамочка! Она не может умереть!

Совершенно растерянная, Сидони сорвала с себя рубашку, швырнула ее на пол и стала натягивать теплые вещи. Журден опустил глаза, но все же успел украдкой увидеть ее изысканно красивую фигурку, тоненькую и легкую, и кожу перламутровой белизны.

– Я спускаюсь, чтобы завести машину. Перед отъездом мотор надо прогреть. Сочувствую тебе, дорогая.

Сидони ответила ему слабым кивком. Ширма из горечи и вежливой раздражительности, за которой она пряталась уже много месяцев, вдруг начала рушиться и грозила вот-вот исчезнуть – словно по волшебству. Журдену показалось, что перед ним снова нежная исстрадавшаяся девушка, с которой он познакомился прошлым летом, та, кого он однажды там, в Сен-Приме, застал в слезах, прижимающейся лбом к лошадиной шее.

* * *

Положив на рычаги телефонную трубку, Пьер на какое-то время погрузился в собственные мысли. Тишина действовала на него угнетающе. Теперь ему нужно было зайти в соседний дом, к Фердинанду Лавиолетту, и Пьер опасался, как старик воспримет эту новость. «Ну как сказать ему, что у Альберты очень мало шансов остаться в живых? – задавался он вопросом. – Это ведь его дочка, его дитя, плоть от плоти!»

Слова траурным эхом отозвались в сознании Пьера. Он зажег сигарету и устало провел рукой по кудрявым волосам. Хотел он того или нет, жуткая сцена, подсмотренная час тому назад, всплыла перед его мысленным взором. Жасент приоткрыла дверь в мастерскую, и Пьер увидел доктора Сент-Арно, сгорбившегося между окровавленными коленями Альберты, чьи крики рвали душу. «Господи, это было ужасно! В руках у врача был какой-то странный инструмент!»

Выдержка Пьера подверглась жестокому испытанию. Оставив Шамплена в грузовичке, он побежал к повитухе, которая, как выяснилось, находилась в этот момент у постели другой роженицы, на отдаленной ферме, расположенной на другом берегу реки Ирокезов. Оттуда Пьер отправился прямиком к доктору Сент-Арно, и тот собрался с поразительной скоростью. До фермы они добирались совсем уж невероятным образом – быстрым шагом, на снегоступах, благо у доктора их было две пары и одну из них он дал Пьеру.

«Когда мы вошли в дом, послышались крики и стоны Альберты. Жасент подогревала воду, и выражение тревоги прикипело к ее лицу, как маска. Происходило что-то нехорошее, я сразу это почувствовал…»

Вспомнилось испуганное личико малышки Анатали, сидящей возле печки, с белым котом на коленях. Что до Шамплена, то он шатался по дому всклокоченный, с остановившимся взглядом. Несколько минут спустя диагноз доктора заставил запаниковать: ребенок шел ягодицами вперед. Альберта выбилась из сил, у нее была сильная кровопотеря, а ребенок все еще не родился. Пьер невольно поежился от ужаса. Он хотел последовать за женой, когда она возвращалась в мастерскую, временно превращенную в родильный зал.

– Ты должна быть мужественной, – сказал он Жасент. – Еще не все потеряно.

Нелепые, бессмысленные слова. В приоткрытую дверь Пьер увидел окровавленные простыни, страдающую женщину, которая кричала в агонии, запрокинув голову…

– Побудь с отцом! – распорядилась Жасент, отталкивая мужа от двери. – Доктор собирается применить щипцы, и я опасаюсь худшего.

В кухне Пьер едва не столкнулся с мертвенно-бледным Шампленом. Фермер умоляюще взглянул на зятя, словно ожидал от него хоть какого-то утешения.

– Мой мальчик, может, ты знаешь больше, чем я? – пробормотал Шамплен, еле ворочая языком – сказывался литр белого крепленого вина, который он выпил меньше чем за час и к тому же на пустой желудок. – От Жасент я ни слова не добился…

– Мне известно столько же, сколько и вам, мой тесть. Нужно верить в лучшее. Сент-Арно – квалифицированный доктор, ваша дочь – медсестра…

– Ну да, на них вся надежда. Табарнак! Если Альберта умрет, я за себя не ручаюсь. Неужто первое дитя, которое мы так ждали вместе с ней, убьет ее?

При этом разговоре присутствовала перепуганная Анатали. Пожалев малышку, Пьер отнес ее на второй этаж и уложил в постель с куклой и котом. От этих минут, когда он держал девочку на руках, у него осталось ощущение полнейшего счастья и бесконечной нежности. Пьер утешал ее ласковым голосом, и она уснула под колыбельную, которую он сам сочинил.

Когда он спустился, Жасент уже ждала его возле лестницы.

– Пьер, мама хочет видеть Сидони. Ей кажется, что она обречена. Прошу, позвони Сидо из моего кабинета и приведи дедушку Фердинанда.

– А что с ребенком?

– Доктор постарается спасти его во что бы то ни стало, об этом его попросила мама. Поторопись, мы ни в чем теперь не можем ей отказать.

Пьер проехал на грузовичке по утопающим в снегу дорогам. На душе у него скребли кошки. И вот теперь ему предстояло пережить еще один тяжелый момент – нужно было сообщить старику, немало страдавшему в жизни, новость, горше которой нет.

На ферме Клутье через полчаса

Матильда Лалиберте с вызовом смотрела на Александра Сент-Арно, который был выше ее на голову. С перекошенным от напряжения лицом и сверкающими глазами знахарка раскинула руки, дабы не подпустить его к роженице, и держалась стойко.

– Вы больше не прикоснетесь к мадам Альберте, даже не подойдете к ней! Она умрет, если вы опять возьметесь за свои щипцы! Дайте мне сделать что нужно! Женщины лучше понимают в таких делах, чем мужчины. Я могу спасти ее, вы – нет.

Потеряв от изумления дар речи, доктор в растерянности посмотрел на Жасент. И, призывая ее в свидетели, попробовал возразить:

– Что тут вообще происходит, Господи прости? Если так, зачем вы меня вызвали? Время не ждет: мадам Клутье истекает кровью, и малыш наверняка мучится в ее утробе. Я повторяю вам: нужно сделать надрезы и наложить щипцы, и тогда у ребенка появится шанс. Медсестра Дебьен, вы со мной, разумеется, согласны? Прошу, поддержите меня!

У Жасент уже не было сил на то, чтобы волноваться, но ответила она не сразу. Попросив привезти старших детей и Фердинанда, Альберта впала в полузабытье, и дочь очень переживала за нее. Жасент отказывалась верить в то, что в этот февральский вечер ее мать может умереть – вот так, в муках, испачканная кровью и уриной. Последствия обещали быть ужасными. Шамплен потеряет голову, что делать с новорожденным – непонятно, и жизнь всех членов их семьи снова погрязнет в чудовищном траурном кошмаре.

– Должно же у вас быть мнение на этот счет, вы ведь медик, – настаивал побледневший доктор Сент-Арно. – Нужно действовать безотлагательно, на дискуссии времени нет.

– Красавица моя, не слушай этого господина! Нельзя вытаскивать ребенка, который идет вперед попкой, щипцами! Господь свидетель, я уже много лет принимаю роды, и я в своем уме, не шарлатанка и не идиотка. Смерть бродит по дому – я почувствовала это, едва переступив порог, но у меня хватит сил, чтобы прогнать ее, расстроить ее планы!

– Бред! – громыхнул доктор. – Только на это вы и годитесь – нести всякую чушь. Жасент, поддержите же меня, в конце концов, вы ведь квалифицированная медсестра…

– Мсье, вам доводилось принимать роды? – вопросом на вопрос ответила молодая женщина, слегка удивившись тому, что к ней обращаются по имени. – Особенно сложные, сопряженные с риском?

Вопрос обескуражил врача, и он уставился на Жасент. Ход событий, поведение тех, кто при этом присутствовал, – все это было недоступно его пониманию, окружено ореолом тайны.

– Да, конечно! – ответил он. – Хотя, скажу честно, щипцами я еще не пользовался. Но это не повод усомниться в моих способностях! Я знаю, что и как нужно делать.

Дверь в комнату распахнулась, и в дверном проеме появилась высокая фигура Шамплена. Лицо у него покраснело, волосы растрепались, и он еле стоял на ногах.

– Альберта, милая, хочу тебя видеть, хочу поцеловать! Зачем вы все тут?

Пьер с Фердинандом Лавиолеттом схватили его и потащили обратно в коридор.

– Он пьян, – сказал старик. – Стыд-то какой! Боже мой, какой стыд… Идем, зять мой, веди себя прилично!

Фердинанд задыхался от слез. Он увидел на диване дочь, безжизненно поникшую и испускавшую слабые хрипы.

– Вы должны быть сильным, тесть, – подхватил Пьер. – Выпив лишнего, вы жену не спасете!

Измученная Жасент все-таки смогла закрыть дверь и сразу же повернула ключ в замке, врезанном по просьбе Сидони.

– Нам нужен покой! – пожаловалась она. – Доктор, простите, но здесь я единственная, кто сохранил ясный рассудок, и я полагаюсь на Матильду. Моя мать сама бы выбрала ее, будь она в сознании. Думаю, применение щипцов может оказаться фатальным. Что до надрезов, я согласна.

– Единственная, кто сохранил ясный рассудок? – возмутился врач. – Тут я с вами не согласен: теперь и вы несете околесицу! Мне жаль вас разочаровывать, но я не могу смириться с подобной глупостью!

– А придется, – буркнула Матильда. – Выходите, оба! Подогрейте вина, бульона, приготовьте воду и мыло. Я сама тут управлюсь. Кстати, моя красавица, надо ли напоминать о том, что Альберта не хочет, чтобы ты ее лечила? Стыдливость даже на краю могилы!

Жасент кивнула, соглашаясь, схватила доктора за локоть и вывела его из комнаты. В коридоре было пусто, но в кухне мужчины что-то обсуждали на повышенных тонах. Сент-Арно оперся о стену, наслаждаясь темнотой, тем, что с плеч его свалился груз ответственности, и в особенности – прикосновением женской груди к его руке. Красивая мадам Дебьен была настолько поглощена ожиданием неминуемого несчастья, что не замечала, как близко друг к другу они стоят.

– Как вы могли доверить жизнь матери и младенца этой старой ведьме? – шепотом спросил он. – Она хотя бы руки помыла?

– Я не смогу вам этого объяснить, – призналась Жасент. – Матильда – моя подруга, но иногда я говорю себе, что ошибаюсь в ней, что она не так искренна, как кажется. А потом мне бывает стыдно за эти мысли. Я восхищаюсь ею, у нее сильная воля, и она помогает всем, кому может помочь. И я искренне верю, что у нее хватит сил на то, чтобы бороться со смертью. Она – знахарка и тысячу раз доказала свои способности на деле!

– Что ж, посмотрим! Но я снимаю с себя всякую ответственность, если ваша мать или ребенок умрет. Вы свидетель, что я старался, как мог.

– Об этом не тревожьтесь, – вздохнула Жасент, отстраняясь. – Давайте лучше приготовим все, о чем просила Матильда. Моя сестра с мужем уже в пути. Я говорю о Сидони, мы только что были в ее комнате – в швейной мастерской. Маме там очень нравится. Наверное, именно поэтому, когда ей стало плохо, она там спряталась!

Рыдания перехватили ей горло. Александру Сент-Арно хотелось ее обнять, утешить, однако он не осмелился. Это был человек деликатный, получивший хорошее воспитание.

– Идемте в кухню, к мужчинам, – сказал он. – Ваш супруг сумеет вас поддержать.

Их встретил аромат горячего кофе. Следуя указаниям непреклонного Фердинанда, Пьер пытался отрезвить тестя. При виде Жасент и врача старик испуганно охнул.

– Бог мой, неужели все кончено?

– Нет, дедушка, нет! Матильда решила, что без нашей помощи управится лучше.

При слове «управится» доктор нервно вздрогнул. Но, к его немалому изумлению, на морщинистом лице старика отразилось облегчение и даже надежда. Шамплен вдруг разрыдался, но на этот раз стучать кулаком по столу не стал.

– Несколько месяцев счастья было у нас с Альбертой! Всего-то несколько месяцев! Пьер, мой мальчик, хочу, чтобы ты знал: я сам мучился оттого, что мы с тобой не общаемся! Приходи в мой дом, сынок, как раньше! Я наломал дров побольше, чем ты, на этом проклятом свете! Я прощаю тебя, слышишь? Потому что моя Альберта хотела, чтобы я тебя простил. И я исполняю, как если бы это была ее последняя воля…

Он закашлялся, глотнул кофе. Жасент нежно потрепала его по плечу.

– Папа, мы здесь, с тобой, ничего не бойся.

– Ты славная девочка, Жасент! Не злопамятная…

Всхлипывая, Шамплен обнял дочь, зарывшись лицом в ее золотистые волосы. Никогда еще отец не был так нежен с Жасент. Пьер слабо улыбнулся.

– Налить вам кофе, доктор? – предложил он Александру Сент-Арно.

– Если вам не трудно. Я не уйду, пока не узнаю, как закончились роды, которые принимает невежда, называющая себя знахаркой. Да и мой чемоданчик с инструментами остался в комнате на случай, если ей что-то понадобится.

Вскоре послышалось попискивание новорожденного. Все застыли, затаив дыхание.

– Жасент, ты несешь воду? – тут же прозвучал хрипловатый, хорошо поставленный голос Матильды.

Молодая женщина вздрогнула, очнулась от оцепенения и тут же побежала наливать воду в ванночку, которую и отнесла в мастерскую. Доктор сопровождать ее не захотел. Он боялся увидеть Альберту Клутье обескровленной, бездыханной. Ребенок плакал не переставая. Вся в слезах, вернулась Жасент.

– Папа, у тебя родился сын, маленький Калеб! Я пойду туда и помогу Матильде. Я принесу тебе малыша, как только мы его обмоем и спеленаем.

– А что с Альбертой? – пробормотал Шамплен.

– Матильда ею занимается. Нужно молиться, молиться всей душой! И тебе, дедушка, и тебе, Пьер, милый!

Муж едва слышно промолвил «Конечно!» и посмотрел на Жасент с таким страстным обожанием, что у доктора Сент-Арно не осталось сомнений – эти двое крепко друг друга любят. Он испытал укол странной зависти, усилившей дискомфорт, который он испытывал в этом доме, в окружении незнакомых людей.

Рычание мотора отвлекло его от размышлений. Хлопнула дверца, и в следующее мгновение в кухню ворвалась Сидони – тепло одетая и смертельно бледная.

– Неужели я опоздала? – крикнула она.

– Этого я не знаю, – отвечал Шамплен. – Малыш родился, а жизнь твоей матери сейчас в руках у Матильды.

Сидони слегка пошатнулась, задыхаясь в жарко натопленном доме. В машине она замерзла и извелась от страха.

– Хочу видеть маму! – со слезами в голосе попросила она. – Мою милую мамочку!

Вошел Журден. Он представился врачу и обнял Сидони за талию.

– Дорогая, успокойся! – проговорил он, ласково ее поглаживая. – Сними пальто!

Она позволила ему снять с себя верхнюю одежду и, сбросив шарф, шапочку и варежки, кинулась в объятия Фердинанда Лавиолетта.

– Дедушка, ты тоже тут! Не хватает только Лорика! Боже, он должен быть здесь, с нами! Бедный Лорик, какое это будет несчастье, если он не успеет попрощаться с мамой!

Это был крик души – и Сидони разрыдалась, обескуражив старика. Фердинанд привык быть сильным, но сейчас он заплакал вместе с внучкой.

* * *

Плач новорожденного и гул голосов разбудили Анатали. Она сжалась в комочек под одеялом, потом накрылась с головой – из-за навязчивого страха, что в комнате прячется чудище и вот-вот ее схватит. Ужас охватывал девочку каждый вечер, каждую ночь, когда поскрипывание полов заставляло ее просыпаться. Вся дрожа, она думала о том, что на первом этаже горит свет, натоплена печь, разговаривают родственники – и им не страшно. Добрый дядя Пьер, тетя Жасент и дедушка Шамплен сейчас в кухне… Девочка не знала, кто еще был с ними, но ей было бы намного спокойнее и уютнее спать в большом кресле, в котором бабушка Альберта обычно устраивается с вязаньем.

«Я хочу быть с ними, возле печки!» – сказала она себе.

Но для этого нужно было пройти через темную комнату, потом – по коридору, спуститься по лестнице… Неделю назад Анатали решилась и бросилась к спальне дедушки и бабушки. Кот бежал впереди, но неожиданно замер, выгнул спину дугой и зашипел. Анатали готова была поклясться, что увидела белую фигуру с размытыми контурами. То была красивая девушка, но взгляд у нее был злой и презрительный.

Анатали решила, что это – Эмма, ее мама. И что она ее ненавидит.

– Мне страшно! – пожаловалась девочка, еще глубже зарываясь в груду одеял.

Тут Мими спрыгнул с кровати и душераздирающе замяукал, а потом взобрался на комод. Хвост у него нервно подергивался.

У Анатали от страха застучали зубы. Она покрепче обняла куклу и хотела прочитать молитву, Отче наш, но мысли у нее путались. На счастье, кто-то вошел в комнату и включил верхний свет.

– Крошка моя, ты плачешь? – раздался сладкий голос Пьера. – Я услышал, что кот безобразничает…

Он откинул одеяло и всмотрелся в испуганное личико племянницы.

– У Альберты родился малыш, но она очень устала. Что с тобой, почему ты плачешь?

– Страшно! Мне очень страшно!

– Заберу-ка я тебя на кухню! Устроим тебе там постель. Бедная моя крошка, я так и думал, что тебе не спится. В доме так шумно…

Пьер взял девочку на руки и вышел вместе с ней из комнаты. Анатали навсегда запомнила этот волшебный миг, когда дядя примчался ее спасать – это благодаря ему исчез повсюду преследующий ее призрак, источающий гнев и ненависть. Миг, когда она больше всего на свете желала, чтобы у нее был такой же папа…

Глава 7

Калеб

На ферме Клутье в тот же вечер

Анатали крепко спала в кресле, положив ноги на стул, а голову – на подушку. Пьер накрыл ее своей кожаной курткой на шерстяной подкладке. Взрослые, сидя за кухонным столом, то и дело поглядывали на девочку – олицетворение чистоты и невинности. Протрезвевшему Шамплену не сиделось на месте, и он еле слышно ругал Матильду и ее запреты. Знахарка в своей властной манере попросила их не спешить навещать роженицу.

Доктор Сент-Арно не решался уйти. Его удерживало присутствие Жасент и, конечно, уважение к людям, его окружавшим. Старик Фердинанд с его медлительной речью, мимикой и резкими чертами лица представлялся ему персонажем какого-то романа. Шамплен Клутье тоже производил сильное впечатление – внешность дровосека, сочный голос и примитивные, поверхностные чувства… Была еще хорошенькая Сидони, которую доктор увидел однажды в рассеянном свете уличного фонаря. Он искал сходства между ней и Жасент – тщетно. Красота старшей была классической, на все времена, а характер – сдержанный, серьезный, в то время как младшая, с короткой модной стрижкой, выглядела гораздо более современной. Что же до ее характера, то доктор Сент-Арно небезосновательно определил его как трудный – по резкому тембру голоса и аффектированной манере плакать и улыбаться.

Пьер Дебьен был мужчиной, завоевавшим сердце и тело прекрасной Жасент. В нем доктор нашел немало изъянов. «Этот тип – тряпка, мечтатель, это читается в его глазах, в том, как он двигается. И как только он смог ей понравиться?»

Журден Прово был удостоен лишь короткого равнодушного взгляда. Доктор Сент-Арно отнес его к категории людей слабохарактерных, чьи порывы скованы традиционным воспитанием. Вдобавок он был простым полицейским – то есть человеком без особых перспектив.

– Не понимаю, почему мы должны слушаться Матильду? – вдруг сухо спросила Сидони.

Ее отчаянный возглас прозвучал как колокольчик, нарушая тишину. Жасент, Фердинанд и Шамплен молились каждый про себя, Журден с Пьером из уважения не отвлекали их. Все обратили на Сидони удивленные взгляды.

– Чем она вообще там занимается? – продолжала девушка. – Мама уже дважды могла отдать Богу душу, так и не сказав нам последнего «прощай!».

– Сидо, ты невозможна! – отрезала Жасент. – Тебе должно быть стыдно – шутить в такой момент! Ну кто отдает Богу душу дважды?

Сил сдерживаться больше не было, и медсестра разрыдалась. Пьер привлек ее к себе. Журден высказал свое мнение, о чем тут же пожалел:

– Твоя сестра права, Сидони. Ты говоришь глупости, для которых сейчас не время.

– Это образное выражение, – отвечала та. – И вообще, как ты смеешь делать мне замечания при всех? Я-то думала, ты не станешь злоупотреблять своими правами супруга!

Шамплен был настолько поглощен тревогой об Альберте, что пропустил сказанное мимо ушей.

– Должен признать, Матильда заставляет нас ждать слишком долго! Я даже сына своего еще не видел. И жену, мою ненаглядную Альберту. Жива ли она будет, когда я приду ее поцеловать?

– Я пойду к ним! – объявила Жасент. – Честно говоря, ожидание становится невыносимым.

Присутствующие затаили дыхание. Скрипнула дверь, вслед за чем тихонько щелкнул язычок замка. Шамплен внезапно побледнел и торжественно, очень медленно перекрестился. Но его старшая дочь скоро вернулась.

– Идем, папа! Пьер, нужно сходить за священником.

Сидони с воплем отчаяния вскочила со стула.

– Хочу увидеть маму! – крикнула она. – Я пойду с отцом. Она умрет, да? Иначе зачем звать кюре?

– Сидо, умоляю, подожди еще пару минут! Мы будем заходить к маме по одному, она еще очень слаба.

– Почему ты тут распоряжаешься, Жасент? С меня хватит! Мы с Журденом так торопились, а я даже не смогу увидеть маму в ее предсмертный час?

Оставив пререкающихся дочерей, Шамплен тяжелым шагом направился в мастерскую. Дверь поддалась, едва он к ней прикоснулся. От странной картины, одновременно умилительной и внушающей жалость, у него по спине пробежал холодок. Альберта лежала на диване, застеленном чистыми простынями. Ее каштановые волосы были причесаны, на подоконнике горели свечи, наполняя комнату умиротворяющим светом. Глаза роженицы были закрыты, на бледных губах застыла слабая улыбка. Казалось, его супруга о чем-то мечтала. Рядом с ней лежал довольно крупный младенец. Матильда знаком попросила Шамплена подойти ближе.

– Ваша жена находится между жизнью и смертью, но нужно молиться и надеяться. Поговорите с ней! Может, она вас послушает.

– Она потеряла много крови, да? – пробормотал он, едва держась на ногах от волнения.

– Не так уж много, но я так и не смогла напоить ее теплым вином или бульоном. Конечно, сил у нее не прибавляется… Но думаю, дело тут в другом.

– Тогда пусть доктор ее осмотрит! Голгофа, он-то знает больше вашего!

– Доктор! Что ему известно о темных силах? Злой дух хочет забрать Альберту. Он воспользовался родами, чтобы это сделать. Они начались за три недели до срока – и это не случайно.

Потрясенный Шамплен стал озираться вокруг, словно затравленный зверь. Он был склонен к предрассудкам и испугался.

– Что ты рассказываешь, Матильда? Какой еще злой дух?

– Эмма! Снова Эмма. Она хочет забрать с собой мать, требует ее, я в этом уверена!

Утопая в море света и легкой музыки, Альберта не слышала ни слова из того, что было сказано. Ее уносила куда-то спокойная река. Отрешившись от всего, она, словно соломинка, перекатывалась с волны на волну, не имея ни памяти, ни даже тени какой-нибудь мысли. Яркое сияние зачаровывало ее, словно обещание отдыха и блаженства. Оставалось только еще чуть-чуть расслабиться, позволить себе навсегда раствориться в этой воде, пронизанной небесным светом. А еще этот голос, который звал ее – знакомый голос:

– Мама! Мамочка, идем! Мамочка!

– Я иду, мой цветочек, мое сердечко! Эмма, я иду! – казалось, прозвучало в ответ.

Перед Альбертой предстало лицо умершей дочери, но оно изменилось: черты заострились, глаза полыхали гневом. Этот лик мог устрашить кого угодно. В один миг мирные воды взволновались, стали разрушительными; они сметали на своем пути мосты и деревья, брали приступом овчарни, дома, целые деревни. Окруженная ореолом пурпурного света, Эмма теперь смеялась. Безмятежность и свет уступили место дождливым сумеркам, расцвеченным оранжеватыми отблесками.

Внезапно Альберта вспомнила: Эмма умерла от руки своего любовника во время наводнения. Эмма, в шестнадцать лет родившая девочку, Анатали. «И у меня тоже появился малыш, новорожденный сыночек!» – подумала она.

Эта мысль моментально привела ее в сознание. Чей-то голос по-прежнему звал ее:

– Мама! Мамочка!

Альберта моргнула и обратила к небу затуманенный, удивленный взгляд. В ее поле зрения возникло милое девичье личико. Это была склонившаяся над нею Сидони.

– Мамочка, слава богу, ты очнулась!

За спиной девушки стоял бледный мужчина. Альберта догадалась, что это Шамплен.

– Дайте же мне пройти! – потребовал высокий мужчина с белокурыми волосами, в котором женщина узнала доктора. – Мадемуазель Клутье, если я в чем-то и согласен с Матильдой, так только в том, что вашу мать ни в коем случае нельзя волновать!

Сидони передернула плечами. У нее было единственное желание – продемонстрировать умирающей матери свою любовь и нежность. Девушка последовала за отцом, оттолкнув Жасент, которая пыталась ее удержать, и ступила в комнату, не переставая трагическим голосом звать Альберту.

– Мамочка, милая, – пробормотала Сидони, – прости меня! Я уехала из дома, когда тебе нужны были помощь и поддержка. Мамочка, сжалься, это же я, твоя Сидо! Я люблю тебя. Не уходи, не простив меня. Я поступила безрассудно, знаю! Ты так переживала!

– Доктор, прошу, осмотрите мою жену! – взмолился Шамплен. – А ты, Сидони, возьми себя в руки, перестань стенать и выйди из комнаты!

Удивительно, но дочка подчинилась, снедаемая горем и угрызениями совести.

Альберта снова смежила веки. Комната кружилась у нее перед глазами, совсем как тогда, во время родов. Она чувствовала себя совершенно обессиленной.

– Вы должны это выпить! – настаивала Матильда, подавая ей чашку. – Тут вы не можете не согласиться со мной, доктор! Когда больной теряет много крови, ему нужно пить что-нибудь укрепляющее.

Александр Сент-Арно кивнул. Он внезапно почувствовал молчаливое присутствие Жасент. Та осторожно взяла новорожденного, прижала его к себе и собралась было выйти.

– Задержитесь ненадолго, – попросил доктор. – Я опасаюсь преэклампсии[13], которая была бы фатальной, если бы дитя не родилось. Вы медсестра и, наверное, сталкивались с подобными случаями?

– Нет, но такое возможно. Я доверяю вам как диагносту, доктор. А сейчас прошу прощения, я уношу ребенка!

Несколько смутившись, доктор повернулся к Матильде:

– Вы спасли ей жизнь, мадам, когда помогли малышу родиться. Не знаю, каким чудом вам это удалось, но главное, что и мать и ребенок живы.

– Смерть бродила вокруг мадам Клутье. Я узнала об этом, едва прикоснувшись к ней. Если бы ребенок не появился на свет, это был бы конец.

– Я в этом ничего не понимаю, – проворчал Шамплен, который ни за что на свете не согласился бы оставить жену. – Вы говорили, Матильда, что это странно – роды у Альберты начались раньше времени и во всем этом замешана какая-то чертовщина. Но теперь выходит, что все случившееся – к лучшему. Голгофа, злых духов в доме больше нет?

– Злых духов? – повторил удивленный доктор. – Как медик, я вижу реальную проблему – плохое кровообращение и недостаточное питание. Если бы мадам Клутье проконсультировалась со мной раньше, я посоветовал бы ей госпитализацию и кесарево сечение.

– Эти ваши ученые словечки не помогут мне напоить больную бульоном или теплым вином, которое, к слову, уже остыло! – сказала знахарка.

Шамплен решил взяться за дело сам. Он присел на краешек дивана и приподнял Альберту. Та тихонько застонала.

– Жена моя, очнись, тебе надо выпить бульона! Я хочу, чтобы ты жила, я не могу тебя потерять, потому что сам умру, если тебя не станет! А наш маленький Калеб? Разве ты не хочешь посмотреть, как он будет бегать по двору будущим летом? Он скрасит нашу старость. Сынок…

С этими словами Шамплен взял у Матильды чашку с бульоном и поднес к губам роженицы. Голова Альберты бессильно откинулась назад.

– Попробуйте ложкой, – посоветовал доктор.

– У меня только одна рука свободна! Ничего не получится, – пробормотал фермер.

Матильда взяла ложку и каждый раз задерживала дыхание, когда Альберта глотала хоть капельку бульона. Прошло много долгих минут, прежде чем чашка опустела.

– Спасибо, мне лучше, – прошептала больная.

– Слава Всевышнему, она заговорила! – воскликнула знахарка. – Но теперь ей нужно поспать. А я охотно выпью чашечку кофе.

– Я останусь с женой, – решил Шамплен. – Не беспокойтесь, утомлять я ее не стану, шуметь не буду. Просто посижу рядом.

Он окинул комнату взглядом, опасаясь увидеть злокозненный призрак Эммы. Впервые в жизни в своих мыслях Шамплен осыпал ее упреками: «Горе ты наше! Распутница! У тебя жгло в одном месте. Со мной в юные годы было то же самое, но девушкам надо держать себя в узде, ведь они могут понести! Может, и я тоже проклят, кто знает…»

* * *

В кухне Жасент с мечтательным видом разглядывала завернутого в пеленки новорожденного, прижимая его к груди. Она едва взглянула на доктора и Матильду, когда те вошли. Сидони тоже смотрела на младенца, но холодно, с укором.

– Если мама умрет, то из-за него, – прошептала она на ухо сестре.

– Сидо, Журден прав – у тебя талант говорить глупости! Это невинная душа, божье создание, которое мы будем любить, что бы ни случилось. И он такой хрупкий! Но крепенький.

Младенец испустил крик, похожий на мяуканье, и на секунду приоткрыл глазки. Жасент легонько чмокнула его в круглую макушку, покрытую белокурым пушком.

– Калеб! Милый Калеб, хорошенький Калеб! – напевала она.

Ей вдруг подумалось: Пьер ждет не дождется, когда станет отцом. Так почему же она отказывает ему в этом счастье? Она пообещала себе подумать об этом позже, когда мама будет вне опасности. Нет, это невозможно! Она просто не может умереть сейчас, меньше чем через год после смерти Эммы! Жасент с тревогой посмотрела на Анатали, которая все так же спала в кресле, потом на ткацкий станок Альберты и, наконец, на белого кота, свернувшегося клубочком возле печки. Журден Прово сидел на краю скамьи, сложив руки на коленях. Со стороны можно было подумать, что он молится – как и Фердинанд, который даже не подошел посмотреть на новорожденного внука.

– Надеюсь, твой муж разыщет кюре, – заговорила Сидони. – Если маму успеют соборовать, она, возможно, будет спасена. Творится что-то странное… Мы попросим кюре окрестить малыша, раз уж он все равно пришел…

– Это мы решим, когда настанет время, – отвечала Жасент. – Сидо, у нас родился еще один брат! Потери в семье восполняются благодаря ему и Анатали!

– Надо же, какой оптимизм, – и это при том, что мама на смертном одре! Лорик не застанет ее живой. Хоть это ты понимаешь?

– Где твоя вера? – вскричала Матильда, пронзая Сидони взглядом черных глаз. – Мадам Альберта еще дышит! Нужно верить в провидение и божественные силы, девушка!

– Мадам Прово! – поправила ее Сидони колко.

Однако договорить ей помешал гул голосов: в комнату уже входил местный кюре, а вслед за ним и Пьер. Одежда обоих была присыпана снегом. Мужчины одновременно задали один-единственный вопрос:

– Мы не опоздали?

Между Монреалем и Робервалем, в ночном поезде

Положив белокурую голову Лорику на плечо, Дора дремала. Состав медленно катил среди заснеженных полей и лесов, и кое-где деревья подступали так близко к железнодорожным путям, что их можно было рассмотреть даже при слабом вагонном освещении. Лорику эта бесконечная поездка уже начинала действовать на нервы. Эмоции улеглись, и он осознал, что последствия решения, принятого им, могут обернуться против него. Так, при одной мысли о том, что они с Сидони снова увидятся, его тело покрывалось холодным потом.

«Табаруэт! Она ведь теперь замужем! Мое дело – держаться от нее подальше!» – уговаривал он себя.

Возможность подружиться с маленькой племянницей, Анатали, его утешала, и на какое-то время у Лорика теплело на душе. Он представлял, как будет о ней заботиться и придумывать для нее забавы во дворе фермы.

«И я буду дома, когда маме придет время рожать. Надеюсь, это будет мальчик. Но как быть с Дорой? Даже если она не будет накрашена и у меня хватит пиастров, чтобы купить ей достойный наряд, мои сразу поймут, что перед ними – гулящая девка!»

Лорик понимал, что семья будет в ужасе из-за того, что он привез с собой девицу легкого поведения. Куда лучше было бы явиться на ферму под ручку с приличной, воспитанной девушкой…

«Никто из них, в Сен-Приме, не сделал мне ничего дурного! Сидони начала встречаться со своим полицейским – вот что встало мне поперек горла! Папа расстроился, что я сбежал тайком, а мама – еще больше. Если бы не помощь Пьера, я бы вообще далеко не уехал. А Жасент… В чем я могу ее упрекнуть? В том, что она умоляла меня остаться? Это был порыв, глупый каприз, но я сам так решил».

Внезапно физический контакт с Дорой стал ему невыносим. Лорик грубо оттолкнул ее, борясь с желанием потихоньку сойти на первой же станции, оставив ее в поезде.

– Что-то ты не в духе, – очнувшись ото сна, пробормотала молодая женщина. – Я проголодалась, и в горле совсем пересохло.

И она потянулась к полотняной сумке, чтобы достать бутылку лимонада и ломоть хлеба.

– Жду не дождусь, мой хороший, когда смогу растянуться на настоящей большой кровати, – вздохнула Дора. – С тех пор как мы уехали из Виктории, у нас не было ни одного шанса позабавиться…

И она подмигнула Лорику. Тот моментально воспламенился, и это желание заслонило собой все остальное. Убедившись, что единственный сосед по купе спит, укрывшись одеялом, Лорик быстро приподнял юбку Доры и просунул пальцы ей между бедер. Под атласными трусиками он ощутил ее цветок из плоти, ее потаенную, влажную, теплую мягкость, которую ему тотчас же захотелось заполнить.

– Давай перейдем на другой диванчик. По-моему, сзади никого нет.

– Ты совсем спятил? А сосед, который спит?

– Мы его не разбудим, даже если поиграем с тобой немного… Пересаживайся!

– Нет, я не могу заниматься этим в поезде, когда рядом люди. Да тут везде люди! Хотя, если тебе так уж хочется, можем закрыться в туалете. Но нам будет неудобно…

Дора перешла на шепот – и была уже раззадорена, уже согласна, наивно радуясь тому, что Лорик так неистово ее желает. Когда они уединились с узкой кабинке туалета, он поставил ее спиной к умывальнику и тут же вошел в нее. Жажда обладания, желание быстрой разрядки – Лорик не тратил времени на ласки и поцелуи.

– Потише! Ты делаешь мне больно, – пожаловалась Дора.

Лорик тяжело дышал, зажмурившись, а она в это время не сводила глаз с его красивого, надменного лица, ожидая приближения разрядки. Ей хотелось нежности, сладких признаний, однако женщина знала, что будет по-другому, так, как хочет он: недолгие исступленные объятия, в которых она должна найти свою долю удовольствия.

– Ну же, ну, ну! – бормотал Лорик, не помня себя.

Все благие намерения насмарку – он в очередной раз представлял, что с ним Сидони и это ее он пронзает так страстно и стремительно. Лорик еле слышно выругался, в последний раз двинув бедрами, и наступило облегчение. С трудом переводя дух, он моргнул – мгновение, однако он все-таки успел увидеть раскрасневшееся лицо Доры с размазанными тушью и помадой, отчего она казалась похожей на клоуна. Как будто из благодарности Лорик какое-то время мял ее тяжелые, налитые груди, потом его руки опустились ниже, к талии. Дора была полненькая, белокожая и мягкая.

– Надо же, милый, как тебе приспичило! – смеясь, произнесла она.

Дора одернула платье, кончиками пальцев поправила свои обесцвеченные кудряшки.

– Наперед надо бы тебе быть поосторожнее. Мне ребенок не нужен!

Лорик передернул плечами. Только сейчас он осознал, что у природы один закон для всех.

– Упаси бог! – с чувством проговорил он.

Отдышавшись, молодые люди вернулись в купе и какое-то время молча курили. На душе у обоих было тяжело, да и усталость давала себя знать.

В Сент-Эдвидже на следующий день, в восемь вечера

Последние гроши Лорик потратил на такси до Сент-Эдвиджа. Направляясь к дому семейства Прово, который указал им бакалейщик, он пребывал в состоянии радостного возбуждения, но и тревога почему-то нарастала.

– Посмотри на эти сугробы, Дора! – вскричал Лорик с искренним восхищением. – Я снова на озере Сен-Жан! Тут у нас настоящая зима, со снегом и морозами!

– Господи, как же я замерзла! Я уж и не помню, когда видела столько снега. Пожалуй, в детстве, когда мы жили в Сен-Тите.

– Табаруэт! Мне тут и дышится легче, – отвечал Лорик.

Они прошли по садовой дорожке, поднялись по старательно расчищенным ступенькам крыльца.

– Лучше бы тебе было предупредить сестру заранее, – заметила Дора.

– Нет. Пусть это будет сюрприз!

Лорик постучал, испытывая невероятное волнение. Дверь открылась, и на пороге, в ореоле яркого света, источаемого лампой с хрустальными подвесками, возник Журден.

– Добрый вечер, зять! – прозвучал зычный голос Лорика. – Мы с моей красавицей прибыли издалека, и надо бы нас приютить!

От полицейского не укрылось, с каким нетерпением гость посматривает в коридор, ожидая увидеть женский силуэт.

– Входите, и побыстрее! – вежливо пригласил он. – Только Сидони нет дома.

– Вот как? И где же она?

– Поговорим об этом в гостиной. Прошу, разувайтесь. Мадемуазель…

– Дора! – шепотом представилась женщина, испытывая некоторое смущение от того, что оказалась нос к носу с полицейским.

Лорик рассказал ей, кто его зять по профессии.

– Вы родом с острова Ванкувер? – вежливо поинтересовался Журден.

– Нет, я родом из Сен-Тита! Но в жизни бывает всякое, вот я и оказалась в тех краях.

– Понимаю…

Они вошли в гостиную. Дора была в полнейшем восторге: улыбаясь, она какое-то время рассматривала красивую, уютную обстановку, прежде чем поздороваться с Дезире, сидевшей в инвалидной коляске возле великолепной печки из эмалированного чугуна.

– Добрый вечер, мадам! – жеманно протянула Дора. – Красиво-то как у вас!

Хозяйка дома отвечала растерянной улыбкой. Присмотревшись к спутнице Лорика, она, как и Журден, была склонна полагать, что девушка не получила должного воспитания и, более того, вполне могла оказаться одной из тех несчастных, кто торгует своим телом, чтобы есть досыта и иметь крышу над головой. Дезире украдкой разглядывала наряд гостьи – декольтированное платье из ярко-синего бархата, черные чулки (причем на одном, в самом низу, была дырка), поношенное шерстяное красное пальто… Кудри оттенка «платиновый блонд» выглядели ненатурально, и у корней пробивался естественный цвет – темно-каштановый.

– Присаживайтесь! – произнесла Дезире, тем не менее, с неизменной мягкостью. – Журден, полагаю, гости охотно выпьют горячего чаю или кофе.

– А лучше – хороший глоток джина! – пошутил Лорик. – Ну, мсье Журден, куда подевалась моя прекрасная Сидони?

В устах брата такой вопрос прозвучал странно. Полицейского это покоробило, однако у него были другие заботы, посерьезнее, и он не знал, как начать разговор.

– Я налью вам джина, – объявил он без тени улыбки. – И моя матушка права: вам двоим лучше присесть.

Дора устроилась на софе. Лорик последовал ее примеру и тут же притянул молодую женщину к себе. Она издала низкий воркующий смешок – ей было лестно, что он обнимает ее при родственниках сестры.

– Сидони сейчас в Сен-Приме, – сказал Журден. – Мне пришлось уехать оттуда утром, из-за работы – сегодня мое дежурство… В общем, у меня для вас плохие новости. Ваша мать…

– Что с моей матерью? – вскричал Лорик, жестом отвергая поданный ему стакан.

– Мадам Альберта родила раньше срока. Малыш, похоже, полностью здоров, но о вашей матушке этого не скажешь. По мнению нового деревенского доктора, у нее – преэклампсия и, помимо этого, была большая кровопотеря.

– Она умерла, да? Мама умерла? Говорите начистоту! – потребовал Лорик с рыданиями в голосе. – Я ни черта не понимаю в ваших ученых словечках!

– Мадам Альберта не умерла, но она очень слаба.

Дезире Прово перекрестилась. Эта добрая женщина от души сопереживала всем и каждому, и с тех пор, как сын вернулся с печальными новостями, молила Господа пощадить Альберту Клутье.

– Прошу меня простить, – продолжал Журден. – Это было грубо с моей стороны – сообщить вам все вот так, без подготовки. Поразительное совпадение – что вы решили приехать, никого не предупредив. Если бы не выражение вашего лица – там, на крыльце, – я бы подумал, что вам уже все известно.

– Нет, мне вдруг ни с того ни с сего захотелось вернуться, – сказал Лорик. – Захотелось повидать своих… И я подумал: хорошо, если я приеду раньше, чем мать родит. Никогда не знаешь, что может случиться. И вот доказательство…

Без кровинки в лице, он встал на дрожащих ногах. Дора схватила его за руку, но Лорик отдернул ее, словно обжегся.

– Я должен быть там! – сказал он. – Нельзя терять ни минуты. Столько времени прошло, мама могла умереть, а меня бы не было рядом!

– Сидони позвонила бы вам, – проговорила Дезире сочувственно. – Правда ведь, Журден?

– Да, но мне понятна реакция Лорика, и мадам Альберта просила, чтобы все родные были рядом с ней. Иду за машиной!

Дезире покачала головой – ей не хотелось отпускать сына из дома в эту пору. Она осмелилась возразить:

– Ты ведь только час назад вернулся домой, Журден, и опять хочешь уехать? По заснеженным, оледеневшим дорогам? Поезжайте лучше утром, когда рассветет! Сынок, прошу тебя!

– Мама, завтра утром или сейчас – какая разница? Уж лучше я, не теряя времени, отвезу мадемуазель и моего шурина в Сен-Прим. Окажись я на месте Лорика, я был бы очень рад, если бы какая-нибудь добрая душа отвезла меня к тебе!

Дезире с непередаваемой нежностью и волнением смотрела на сына. Дору его слова тоже растрогали до слез. Все было ей в диковинку – красивая, уютная обстановка дома, образованность его хозяев, любовь, которая их связывает. «А я своих родителей даже не помню… Меня вырастила тетя, и мы жили ввосьмером в одной комнате, где не было даже водопровода, – вспомнилось ей. – Господи, жаль, что эта славная женщина не может ходить!»

Между тем пришло время выйти из жарко натопленной гостиной в обжигающе морозную ночь. Дора взяла стакан с джином, к которому ее возлюбленный и не притронулся, и, стыдливо отвернувшись, осушила его. Лорик, казалось, вообще забыл о ее присутствии. Он кружил по комнате – лицо осунулось, глаза смотрели в пустоту… Открывая дверь, через которую дом сообщался с гаражом, Журден подумал, что за семь месяцев брат-близнец Сидони утратил свою юношескую красоту и свежесть.

«Ничего, весной силы к нему вернутся – на родной земле, в родном доме, – сказал он себе. – Если только в семье Клутье не случится еще одной трагедии…»

На ферме Клутье в тот же вечер

Ничто не нарушало тишину в доме. Жасент и Сидони оберегали сон новорожденного, лежавшего в колыбели возле печки. Анатали спала на втором этаже. В это воскресенье все было не так, как обычно: девочка целый день играла одна, молча, в окружении взрослых с озабоченными лицами, а те, в свою очередь, переговаривались шепотом и делали все так тихо, словно шум и оживление вдруг оказались под запретом. Шамплен не выходил из комнаты, где лежала Альберта – Матильда настоятельно рекомендовала оставить роженицу там, где она есть.

Неотесанный фермер превратился в сиделку: поминутно прислушивался к дыханию супруги, часами, не произнося ни звука, держал ее за руку, с упорством отчаяния всматриваясь в ее лицо. Он не молился столько за всю свою жизнь. Стоило векам Альберты дрогнуть, как Шамплен тут же заговаривал с ней, в неизбывной надежде услышать ответ – хотя бы одно-единственное слово. Но его жена тонула в необоримой летаргии. Она совсем ничего не ела. Жасент сумела напоить ее теплой подслащенной водой, но этой пары глотков, конечно же, было недостаточно для выздоровления.

– Ты поправишься, любимая моя женушка, – твердил Шамплен. – Калебу нужна мать!

Александр Сент-Арно заходил дважды в течение этого бесконечного дня, последовавшего за родами. Сидони засыпала его вопросами, предлагала перевезти мать в больницу, но доктор не видел в этом надобности.

– Ей нужно отдохнуть. Ее состояние представляется мне стабильным: жара нет, болей и кровотечения – тоже, – сказал он.

Доктор позаботился и о новорожденном – принес с собой коробочку сухого молока. Это был новый продукт, по составу якобы приближенный к материнскому молоку.

– Бутылочку с соской я купил в аптеке, – уточнил он, передавая упомянутый предмет Жасент. – На всякий случай. Как только мадам Клутье сможет дать ребенку грудь, отнесите его к ней. Для младенца это будет полезнее. Бутылку и соску перед использованием нужно прокипятить.

– Я знакома с правилами гигиены, – отвечала молодая женщина, которой было до слез жалко и мать, и маленького братика.

А ведь она так верила, что роды у Альберты пройдут легко и можно будет полюбоваться тем, как она кормит своего малыша грудью! Вдобавок ко всему Жасент понимала, что ничем не может помочь матери, а это было невыносимо.

В тот же вечер, когда они сидели за чашкой горячего чая, она приступила к Матильде с вопросами.

– Что такое творится с мамой? Доктор, по-моему, не особенно беспокоится, и ты, как и он, говоришь, что надежда есть. У тебя уже были похожие случаи?

Сидони испытующе заглянула в черные глаза знахарки. Ирония, высокомерие были на время забыты. Полдня она проводила в молитве, снова превратившись в ту милую девушку, которой когда-то была – приветливую, любящую, преданную.

– Если бы она умирала, вы бы это почувствовали? – спросила Сидони еле слышно.

– Я не Господь Бог, – вздохнула Матильда. – Кюре соборовал Альберту, а маленького Калеба окрестили, так что пока все хорошо. Но кто может знать, что случится завтра? Мое мнение – ваша мать поправится. Быть может, это даже вопрос нескольких часов. Думаю, она пережила сильный страх и шок из-за кровопотери и надрезов, которые мне пришлось сделать.

Все трое умолкли, не зная, отчаиваться или надеяться. Старик Фердинанд посапывал в кресле зятя. Что касается Пьера, он хлопотал по хозяйству вместо тестя. Поэтому-то, выйдя из овчарни, он первым увидел свет фар.

– Неужели Журден возвращается? – вполголоса произнес он.

Аккуратно притворив дверь, Пьер надел рукавицы и прошел на другой конец двора. Свежий снег хрустел у него под ногами, густо падающие с неба снежинки слепили глаза. И все-таки Пьер подошел к дороге. Каково же было его удивление, когда в парне, выскочившем из автомобиля, он узнал Лорика!

– Пьер, как мама? – крикнул тот.

– Она отдыхает. Благодарение Господу, ты приехал вовремя! Кто тебе обо всем сообщил?

– Никто! После объясню.

Мужчины на мгновение обнялись, а потом Лорик побежал к крыльцу. У Доры была неподходящая обувь, поэтому, едва выйдя из машины, она поскользнулась.

– Ох! – только и успела вымолвить женщина, сев на землю. – Вот беда!

Пьер помог ей подняться.

– Спасибо, мсье, – жеманно протянула Дора. – Теперь можно и обняться – вы, можно сказать, почти мой зять! Вы ведь Пьер, муж Жасент, верно?

– Угадали! – без особой радости ответил Пьер.

– А я Дора!

Журден, присутствовавший при этой сцене, не шелохнулся. Как ни странно, он немного опасался встречи с женой, хотя сам находил это нелепым. На улице было очень холодно, поэтому они поспешили в дом.

– Надо же, какой большой, и построен на совесть! – сказала Дора, подходя к крыльцу. – Приятно видеть свет в окнах… И запах печного дыма мне тоже нравится.

Это замечание гостьи растрогало Пьера, что, при его эмоциональности, было неудивительно. Он взял ее под руку и помог подняться по ступенькам, покрытым тонким слоем оледеневшего снега.

* * *

А в это время в доме Сидони в глубочайшем изумлении смотрела на Лорика. Тот застыл на месте, едва заметил ее, стоящую в золотистом свете лампы, свисавшей с потолка. Жасент тоже от удивления лишилась дара речи.

– Я приехал, – запинаясь, проговорил Лорик. – Словно добрый ангел шепнул мне, что пора возвращаться домой, в Сен-Прим… Табаруэт! Знали бы вы, как приятно снова вас видеть!

Тут Жасент вскочила со стула и бросилась брату на шею.

– Благодарение Господу, случилось маленькое чудо! Мама, бедная, так хотела с тобой повидаться!

– Можно мне подняться наверх, к ней? – взмолился Лорик.

– Мама рожала в мастерской Сидо, и мы до сих пор не перенесли ее в спальню. Она очень слаба и не приходит в сознание. Не знаю, слышит ли она нас, но ты можешь с ней поговорить. Ты должен с ней поговорить, Лорик! Это радостное потрясение может вернуть ее к жизни.

Взгляд зеленых глаз Лорика обратился к Сидони, до сих пор не проронившей ни звука.

– Она ведь не умрет? Сидо, что же ты не обнимешь брата? Мы полгода не виделись!

Бесстрастная Матильда поприветствовала юношу кивком головы в тот момент, когда Дора, Журден и Пьер входили в помещение.

– Постарайтесь не шуметь! – предупредила их Сидони, так и не встав со стула. – Журден, кто эта особа?

Она с неодобрением уставилась на незнакомку, чей вычурный наряд и небрежно окрашенные волосы не внушали ей ничего, кроме презрения.

– Знакомиться будем потом! – отрезал Лорик. – Сам не знаю, почему мне вдруг так захотелось все бросить и приехать, но, видать, так было нужно. Наверное, я почувствовал: мама хочет, чтобы я вернулся.

– Может, и так, – пробормотала Матильда. – Иди к ней, мой мальчик, но веди себя тихо, никаких восклицаний и слез. Ее душа парит между двумя мирами, и нужно это уважать. Не склонять чаши весов ни в одну, ни в другую сторону…

– Ладно, буду вести себя тихо, – пообещал Лорик, выходя из комнаты.

Жасент шагнула было за ним, но вовремя вспомнила об обязанностях хозяйки дома.

– Присаживайтесь, Журден, и вы тоже, мадемуазель! Хотите чаю?

И она подала руку Доре, которая была слишком смущена и растеряна, чтобы подойти к столу.

– Не откажусь! Спасибо большое! Надо же, какие тут морозы! В Виктории я от них отвыкла.

Что до Журдена, то он не сводил встревоженного взгляда со своей красавицы-супруги. Сидони была очень бледна, ее лицо осунулось от усталости.

– Пока улучшений нет, если я правильно истолковал слова мадам Лалиберте, – тихо проговорил он, присаживаясь рядом с Сидони.

– Зовите меня Матильдой, мсье, так проще. Я не привыкла, чтобы со мной церемонились.

– Я попытаюсь, мадам. В конце концов, мы давние знакомцы, даже если и не так часто видимся.

Пьер налил себе джина. Когда Жасент проходила мимо, он притянул ее к себе за талию.

– Ты в порядке, милая? – шепнул он ей на ушко.

– Да. Пока мама жива, сил у меня хватит…

– Уже завтра она пойдет на поправку, я уверен! Скажи, все, кто сейчас в доме, останутся тут ночевать? Если места не хватит, я могу на ночь уйти к нам, на улицу Лаберж.

– Нет, мы ляжем в комнате, которая когда-то была моей. Анатали обрадуется, когда проснется с нами в одной кровати. Слава богу, она широкая.

Супруги улыбнулись друг другу. Журден наблюдал за ними, слушал их разговор, и от этого на душе у него стало еще тяжелее. От Сидони он не дождался какого-либо проявления нежности – ни взгляда, ни благодарности за то, что привез ее брата и Дору в Сен-Прим. Расстроенный, он тихонько вздохнул.

* * *

Лорик беззвучно приоткрыл дверь в мастерскую и увидел отца, сидящего у изголовья кровати, и мать, которая, казалось, спала. Глаза у Альберты были закрыты, лицо выражало умиротворение.

– Вечер добрый, отец! – прошептал он.

Шамплен в удивлении оглянулся.

– Сын? Какими судьбами? Господь всемогущий! Иди я тебя обниму! Сынок, родной, вот уж радость для меня!

Он тяжело поднялся и, несмотря на свою массивность, слегка покачнулся, когда Лорик его обнял.

– Папа, я больше никуда не уеду! А когда придет весна, буду работать за двоих. Прости меня!

– Я тебя прощаю, сын, даже если прощать и нечего – сам-то я натворил дел в твои годы… Иди поцелуй мать! Горе, да и только – смотреть, как она лежит и не двигается. Моя Альберта, которая обычно и минуты на месте не посидит!

– Но я ведь могу ее разбудить…

– Если сможешь, я заплáчу от радости, сынок! Она не просыпается, что бы я ни делал…

– В таком случае нужно отвезти ее в больницу, в Роберваль!

– Доктор говорит, что это слишком опасно.

Очень осторожно, стараясь ничего не задеть, расстроенный Лорик присел на край дивана. Сначала он погладил руку Альберты, потом ее лоб. Только сейчас он отметил про себя, что его мать молода и красива.

– Мамочка, это я, твой сын Лорик! Я так мучился от того, что уехал тайком, и вот теперь вернулся – а ты совсем больна… Ты подарила мне братика, мама, маленького Калеба, которого я еще не видел. Калеб Клутье – звучит хорошо. Мамочка, постарайся открыть глаза, я тут, с тобой! Я твой мальчик, твой Лорик!

Голос у него сорвался, и он заплакал, бормоча:

– Что с ней? Что случилось? Мама!

Юноша прижался щекой к груди, его вскормившей, пальцами ощущая тепло ее тела – горячего и какого-то расслабленного.

– Лорик?

– Мамочка!

– Хвала Всевышнему! Альберта, жена моя ненаглядная, ты вернулась к нам! Это чудо, чудо! – вскричал Шамплен.

На их возгласы собрались все, кто был в доме. Вопреки рекомендациям Матильды, в комнату вошли Жасент и Сидони, а следом за ними – и Пьер с Журденом. Молодые люди окружили постель роженицы, взиравшей на них с удивлением. Слезные просьбы сына привели Альберту в чувство, и теперь она тихонько перебирала его темные волосы. Вокруг них звучал приглушенный смех, кто-то шепотом задавал вопросы, плакал от счастья… Матильда в свой черед заглянула в комнату вместе со стариком Фердинандом, который светился от радости. Дора осталась в кухне: знахарка одним взглядом своих черных глаз пригвоздила ее к месту.

– Сколько вас собралось! – проговорила Альберта еле слышно. – Господь исполнил мою просьбу – вся наша семья вместе!

– Мамочка, милая! – со слезами в голосе позвала ее Сидони, падая на колени возле дивана, рядом с братом.

Лорик вздрогнул от радости, ощутив ее близость. И эта радость была соткана из невинности и эйфории, поскольку сейчас к ним обоим вернулась детская непорочность, которая не знает темных, тайных страстей. Брат с сестрой обнялись, опьяненные неимоверным чувством облегчения.

– Ты проголодалась, мама? Хочешь пить? – спросила Жасент. – Теперь тебе нужно поскорее поправляться. Проси что хочешь, я сразу же побегу на кухню!

– Я хочу супа. Поем супа и выпью глоток джина, – отвечала Альберта.

Шамплен, которого наконец отпустила невыносимая тревога, прислонился к стене. Фермер всей душой благодарил Всевышнего – в том числе и за то, что Он привел домой Лорика, благодаря которому Альберта пришла в себя.

– Хотите, я принесу вам новорожденного, мадам Клутье? – спросила Матильда, разделявшая всеобщий восторг.

– Да-да, конечно! Мне не терпится им полюбоваться!

Каждый занялся своим делом, смеясь и плача от радости. Пьер поправил подушки, на которые опиралась его теща, Журден подбросил дров в печку.

– Доченька моя! Милая! – рыдал Фердинанд. – Я места себе не находил от тревоги! Всё молился Святой Деве, чтобы Она защитила тебя… И Лорик приехал! Разве это не чудесно? Хороший мой мальчик, славный мальчик…

Жасент убежала в кухню, ощущая в душе и теле поразительную легкость. Дору она застала с пустой винной бутылкой в руке, но только улыбнулась:

– Благодаря Лорику мама пришла в сознание. Мадемуазель, я так счастлива!

– И я тоже очень рада. У вас найдется сигаретка?

– Поищите в карманах мужских курток, наверняка у кого-то есть пачка. Сейчас посмотрю у мужа… Вот, держите!

– Спасибо. Мы-то с Лориком потратили все до последнего цента. Нехорошо получилось…

– Об этом не беспокойтесь. В кладовой полно еды, и вы в этом доме – желанная гостья, – сказала Жасент, с кастрюлей в руках направляясь к печке.

– Видно, что вы добрая, мадам. И хорошенькая…

«Завтра расспрошу брата, в каких он отношениях с этой девицей, – подумала красавица-медсестра, розовея от смущения. – А пока надо решить, как разместить всех на ночь. Сидони с Журденом лягут в родительской спальне, Лорик с подружкой – в комнате Лорика. Забудем на время о приличиях…»

Пьер застал жену в раздумьях возле кастрюли с супом из желтого горошка.

– Твой дедушка в прекрасном настроении, только очень устал. Он попросил отвезти его домой, на улицу Лаберж. Журден разрешил взять его машину. Я мигом вернусь, дорогая. Только проверю, чтобы у Фердинанда печка была хорошо растоплена, да заодно и в нашу подброшу дров.

– И покорми Томми! Он, наверное, со скуки набезобразничал в доме, да и на улицу его никто не выводил…

– Я сделаю все, что нужно.

Пьер притянул жену к себе и поцеловал ее в губы. Дора, которая не могла остаться равнодушной к происходящему, насмешливо присвистнула.

– На вас, голубки, смотреть одно удовольствие! Надо же, как тут жарко!

Она сняла пальто, открывая на всеобщее обозрение свои щедрые округлости и вызывающе обтянутый зад. Дора была немного пьяна. Кокетливо взбивая обесцвеченные кудряшки, она произнесла нараспев:

– Думаю, тут, в Сен-Приме, мне понравится!

Ее воодушевление несколько поостыло с приходом Шамплена – громадного, краснолицего. Он тут же с ошарашенным видом ткнул в нее пальцем:

– А это еще кто? С каких пор в мой дом пускают гулящих девиц?

– Папа, это подруга Лорика, – сказала Жасент. – Я не спросила вашего имени, мадемуазель…

– Дора, – едва слышно пробормотала гостья. – Меня окрестили Доротеей, но Дора проще. Добрый вечер, мсье! Простите, если вас побеспокоила.

– Сын привез вас с этого чертова острова Ванкувер?

– Лорик попросил меня составить ему компанию, вот я и поехала. У меня-то самой родни не осталось.

Шамплен передернул плечами. Он проголодался и хотел пить.

– Ваше счастье, мадемуазель, что у меня хорошее настроение, да и не принято в наших краях выставлять за дверь людей в такие холода. Но, если хотите остаться в моем доме, одеться нужно поприличнее.

– Если бы мне было что надеть, мсье…

– Я дам вам шерстяное платье и чулки! – воскликнула Жасент. – Если Лорик вас любит, вы – моя сестра и подруга, Дора! И разве сейчас время для таких разговоров? Наша любимая мамочка очнулась и хочет супа!

– Твоя правда, дочка, – кивнул отец. – Я тоже чего-нибудь съем. Да и хорошая чашка чаю мне не помешает!

Хозяин дома покосился на пустую бутылку, встал и принес из кладовой еще литр вина. Фердинанд попрощался с зятем, и Пьер помог ему тепло одеться.

– Заботься как следует об Альберте, Шамплен! И следи, чтобы впредь она не беременела. Я не привык говорить о таких вещах, но моя дочка чуть не умерла.

– Знаю, тесть, знаю… – пробормотал Шамплен, краснея от смущения.

Сидони с Лориком, которые в это время находились в темном коридоре, слышали этот разговор. Матильда настояла на том, чтобы осмотреть пациентку, и выставила их из мастерской.

– Дедушка прав, – прошептала молодая модистка. – Мама уже не в том возрасте, чтобы рожать.

– Некоторые женщины рожают детей и после сорока! Такие есть и в нашей деревне, – возразил брат-близнец. – Важнее всего, что ей уже лучше. По дороге из Сент-Эдвиджа в Сен-Прим я думал только о том, что мать умрет раньше, чем я доеду!

– Я тоже уже ни на что не надеялась… Лорик, кто эта девица, которую ты посмел привести в наш дом?

– Моя подружка! Я не мог ее бросить, она мне нравится.

– С виду – уличная девка…

– Табаруэт! Надо же, какие слова знает моя целомудренная сестрица! Мне неприятно это слышать. И ты ошибаешься, Сидони: она служила официанткой, а в этом нет ничего зазорного.

– Но почему ты не привез серьезную девушку, достойную невесту?

– А ты сама подумай! Серьезная девушка не тряслась бы со мной в поезде пять суток, и я не мог бы с ней делать, что хочу!

– Господи, Лорик, замолчи! Ты сам на себя не похож!

– Ты тоже! Ты вышла замуж за своего кретина-полицейского!

– Не оскорбляй его! Журден стоит десятка таких, как ты!

Жасент застала их в разгаре ссоры, когда несла матери поднос. Прежде чем войти в мастерскую, она, верная своей роли старшей сестры, пристыдила близнецов:

– Сегодня у нас праздник, и вы, вместо того чтобы лаять друг на друга, как глупые щенки, пошли бы лучше да составили компанию отцу и Доре! Еще нужно приготовить всем постели. Час поздний, и Журден домой не поедет. А ты, Лорик, завтра увидишь наконец Анатали. Я как раз собиралась отправить тебе ее фотографии. Ну ничего, сэкономлю на марках, уже хорошо!

– Я хотел бы посмотреть на нее. Господи боже, у меня есть племянница! Не терпится покачать ее на коленях!

Лорик совсем по-детски улыбнулся. Ему вдруг снова захотелось стать таким, как раньше – непоседливым, взбалмошным мальчишкой, который, тем не менее, всегда нежно любил сестер и заботился о них. Настроение Сидони не изменилось.

– Если бы этот олух не приволок с собой распутную девицу, у нас был бы праздник, – проговорила она тихо. – Я хочу поцеловать маму, Жасент, а потом мы с Журденом пойдем спать.

– Скажи отцу, что вы женаты, – посоветовала ей сестра слегка насмешливым тоном. – Если ты этого не сделаешь, вас положат в разных спальнях.

– Но я ведь уже сказала!

– Думаю, отец не обратил на это внимания. Он слишком беспокоился о маме.

* * *

– Вот те на! Сегодня сюрприз на сюрпризе! – громыхнул Шамплен, узнав о том, что Сидони с Журденом уже муж и жена. – Лорик является под руку с какой-то девицей, вы тайком поженились… Голгофа, если бы Альберта была в добром здравии, я бы закатил скандал! Скажу так: устраивайте свои дела, как сами знаете. Ты, Сидо, твердишь, что благодаря такой свадьбе мы все сэкономили деньги. А тебя, Лорик, я и вовсе не могу упрекать: ты спас свою мать, я в этом уверен. Если мадемуазель Дора согласна работать с утра до вечера и вести себя пристойно на людях и дома, для нее найдется место на моей ферме!

– Спасибо, папа. Я рад, что вернулся. Кстати, Дора родом из Сен-Тита.

– Надо же! – удивился Шамплен. – Мой дед тоже там родился!

Гостья в смущении потупилась. Она не могла поверить собственному счастью: любовник, молодой и крепкий парень, привез ее к своей семье. Волнение и приятные мысли сделали Дору миловиднее – она мечтала о том, как будет жить здесь, в этом доме, до конца своих дней. «Мсье Клутье не пожалеет о своей доброте!» – сказала она себе. Но и своего недруга она уже определила. От сестры-близнеца Лорика ничего хорошего ждать не приходилось, Дора сразу это почувствовала.

Из мастерской пришла Матильда. Вид у нее был очень утомленный, и все же она была довольна.

– Мадам Альберта с удовольствием поела супу и выпила теплого молока. Я приложила малыша к ее груди – ничто так не помогает матери восстановиться после родов, как голодный младенец, которого нужно кормить! Мсье Шамплен, вы посидите эту ночь с женой?

– Конечно, ни на шаг от нее не отойду! Если понадобится, прилягу на раскладном кресле.

– Я заберу ребенка, вашего крошку Калеба, после кормления и, если будет плакать, убаюкаю. Мадам Альберте нужно отдохнуть.

– Я постелю тебе на раскладной кровати, Матильда, – сказала Жасент.

– Теперь, когда все улажено, идем спать, дорогой! – сказала Сидони.

Приятно удивленный ласковым обращением жены, Журден взял ее руку и поцеловал.

– Пойдем и мы наверх, Дора. Я устал, – вздохнул Лорик. – Помыться на ночь и спать! Столько времени в поезде – все тело ломит…

Шамплен только усмехнулся в ответ. Он наслаждался своим счастьем, и немалым – дети собрались под родительским кровом, Альберта пошла на поправку, и у них есть дом с крепкими стенами, в котором не страшны ни сильные морозы, ни снежные бури.

Чего еще ему было желать?

Прежде чем подняться на второй этаж, каждый пожелал зайти ненадолго к чудом исцелившейся роженице.

– Лорик, ненаглядный мой сынок! Божье благословение, что ты с нами, как раньше! – прошептала Альберта. – Сидони, доченька, куколка моя! Не плачь, я тебя прощаю. Тебе нужно было уехать и жить в городе. Жасент, старшая моя дочь, ложись скорее спать, ты наверняка устала.

Родные поблагодарили Альберту за то, что она все еще с ними, что даже в слабости своей старается ободрить их добрым словом. Мало-помалу шум в доме стих, огонь погас. Жуткая ночь накрыла семейную ферму Клутье – ночь, которую никогда не забыть ни ее обитателям, ни кому-либо другому в Сен-Приме.

Глава 8

Кошмар

Ферма семьи Клутье в ночь с воскресенья 24 февраля на понедельник, 25 февраля 1929 года

Матильда баюкала новорожденного. Малыш посасывал большой пальчик, иногда приоткрывая глазки. В просторной кухне царила полутьма, от печки распространялось приятное тепло.

– Мальчик мой, ты пришел в хорошую семью, – прошептала растроганная знахарка. – У тебя будет ласковая, заботливая мама и родственники не хуже, чем бывают на белом свете… Спи, Калеб, спи, уже поздно. Слышишь, как настольные часы отбивают полночь?

Она полюбовалась четко очерченным профилем ребенка, его выпуклым лбом, чуть крупноватым носиком. Это был далеко не первый младенец, порученный ее заботам, однако особые обстоятельства, сопутствовавшие его появлению на свет, взволновали Матильду. Имело значение и то, что он приходился кровным родственником Жасент. Хотя в этом году молодая женщина вела себя с ней менее дружелюбно, чем год назад – словно все время опасалась подвоха с ее стороны, – Матильда любила Жасент так нежно, словно это была ее собственная дочь.

«Была бы моя жизнь иной, будь у меня дети? – спрашивала себя знахарка, впадая в глубокую задумчивость. – Дети Леона – белокурые, со светлыми глазами, добродушные и симпатичные… Я выкормила бы их своей грудью, и они по сей день были бы здесь, со мной…»

Калеб уснул. Терзаясь горькими сожалениями, Матильда поддалась одной из самых дурных своих привычек – искать забытья в спиртном. О том, чтобы угоститься из винных запасов семейства Клутье, не могло быть и речи, – она пошарила в кармане своего пальто и извлекла оттуда флягу с виски.

Многократно к ней приложившись, Матильда устроилась на раскладной кровати и стала рассуждать о капризах судьбы. «Всемогущий Господь! Что было бы, расскажи я все, что знаю о жителях этой деревни, да и обо всех других тоже… Сколько черноты зачастую носят люди в своем сердце! Пороки, противоестественные страсти, зависть, ревность, ненависть… Но и добро в них есть, так что отчаиваться рано!»

Даже такие, как Шамплен Клутье, оказывается, способны меняться к лучшему… Грубый, бескомпромиссный, гневливый, он совершил наихудшее из преступлений – изнасиловал девушку и в итоге не был за это наказан. А подтолкнул его к этому злодеянию избыток любви – той самой, которую он сейчас доказывал своей жене, сидя у ее изголовья.

Углубившись в размышления, Матильда поддалась привычному расслаблению, которое дарил алкоголь. Особенно она радовалась тому, что теряет в такие моменты свой чудесный дар. Стоило ей захмелеть, и дверь в ее сознание, сквозь которую обычно проникали предчувствия, оказывалась закрытой. Смутные видения, так досаждавшие знахарке, более ее не тревожили.

Скоро она позабыла и о неутешительной слабости Альберты, и о накале страстей, спровоцировавшем конфликты между Сидони и Лориком; обиды старого Фердинанда, который так до конца и не простил своего зятя, и то, что знала о семье Клутье, – тягостный, тошнотворный секрет. Матильда похоронила его в своем сердце, однако он понемногу отравлял своим ядом каждую частичку ее тела…

* * *

У Лорика и Доры тоже была с собой маленькая бутылка джина, припасенная специально для такого события. Что может быть приятнее, чем оказаться на широкой постели, под толстым слоем одеял? Пофыркивала печь, которую только-только растопили, и сквозь окошко видны были языки пламени, отбрасывающие на стену танцующие тени.

– Подумать только, Дора, мы – в моей старой спальне, в Сен-Приме! Ты своими глазами видела – в доме порядок, постельное белье пахнет мылом, и дымоход прочистили, отец рассказал мне об этом. Выходит, вся семья хотела, чтобы я вернулся.

– Я как в раю, мой котеночек!

– Не называй меня так, сколько можно говорить!

– Почему же? У меня был дружок, француз, так вот он шептал мне это слово на ушко – ну, когда мы занимались сам знаешь чем. И мне очень даже нравилось.

– Перед моими – ни слова о твоем прошлом, поняла? Завтра наденешь платье, которое дала Жасент, и прическу сделай поприличнее, чем эта.

– Все, что пожелаешь, милый! На такое счастье я и надеяться не смела!.. Я ведь выросла в Сен-Тите, так что умею и домашнюю скотину кормить, и белье стирать, и косить, и молотить зерно.

Это сообщение обрадовало Лорика. Он привлек Дору к себе, приподнял подол ее ночной сорочки, сшитой из атласа и отделанной кружевом. Правой рукой он сжал ее грудь, тяжелую и теплую, потом помассировал ее, погладил, подразнивая.

– Не тут и не сейчас, – жалобно попросила Дора. – Слишком много людей в доме!

– Я так рад! Надо это отметить! Мать, которую я очень люблю, благодаря мне пришла в сознание. Отец не выставил тебя за дверь и не сделает этого впредь. Я буду помогать ему, сколько хватит сил; мы купим молодого барана и сена на зиму, если не накосим его достаточно. И видела бы ты, какие красивые вещицы получаются у матери, когда она садится за свой ткацкий станок! Еды у нас всегда хватает – сажаем и картофель, и тыкву, и фасоль…

– Это хорошо. Вот только твоей сестрице я не понравилась. Не той, которая писаная красавица, не Жасент – это добрая душа, сразу видно, – а той, другой, Сидони. Она бы в лицо мне плюнула, если б можно было!

– Не обращай на Сидо внимания, она временами бывает злюкой. Приличия и холодный рассудок у нее на первом месте, и думает она только о своих лоскутках, эскизах новых нарядов и шляпках! Живет Сидони теперь в Сент-Эдвидже, так что часто видеться мы с ней не будем, можешь не беспокоиться.

Тяжело дыша, Лорик отпустил грудь Доры и стал гладить ее мягкий живот, а потом скользнул рукой ниже, к треугольнику густых курчавых волос.

– Ты сводишь меня с ума, – прошептал Лорик, покусывая ей ушко.

Он быстро улегся сверху и одним резким движением вошел в нее. Жгучее вожделение не мешало ему думать о Сидони, находящейся в это время в соседней комнате, в кровати со своим муженьком-полицейским. Алкогольные пары туманили рассудок – Лорику хотелось, чтобы любовница кричала от удовольствия, однако остатки здравомыслия возобладали над капризом, когда он вспомнил, что на первом этаже отдыхают его исстрадавшаяся мать, малышка Анатали и новорожденный. Лорику позволили посмотреть на спящую племянницу, и в мягком свете свечи она показалась ему очаровательной.

– Как мне хорошо с тобой! – уступая его страстному натиску, прошептала Дора.

* * *

Жасент с Пьером уже спали, чего нельзя было сказать о Сидони. Отодвинувшись на безопасное расстояние от Журдена, она вслушивалась в неясный шум – прерывающийся, необычный, он доносился из комнаты брата. Если бы этой ночью разыгралась метель, приглушенных стонов Доры и скрипа пружинной сетки никто бы вообще не услышал, но ночь за окном стояла тихая, с неба беззвучно падал снег.

«Как он посмел! Ублажает свою шлюшку в нашем доме, а ведь мама чуть не умерла! – распаляла сама себя Сидони. – Привез к нам эту грязную потаскуху! И всё это только чтобы унизить меня, вызвать у меня отвращение!»

Она инстинктивно восприняла как вызов то, что брат-близнец явился в сопровождении этой сомнительной особы. «Лорик сделал это нарочно: хотел показать мне, что порядочная девушка ему не нужна, потому что он хочет меня! Меня!»

От этой мысли ее бросило в дрожь. Сидони испытала странное волнение, и внизу ее живота словно прокатилась горячая волна – стремительная и сладостная. Она поднялась наверх, к ее миниатюрной груди. Девушка заерзала на постели, не в силах терпеть это необычное нервное возбуждение. И в следующее мгновение за стеной прозвучал крик – низкий, хриплый, под аккомпанемент тихих и ритмичных толчков, сообщаемых стене деревянной кроватью.

«Да это никогда не кончится!» – подумала Сидони, с отвращением затыкая уши.

Заливаясь слезами, она повернулась на один бок, потом на другой. Журден проснулся и протянул руку, чтобы ее обнять. Она оттолкнула его, но без лишней резкости. Он прошептал:

– Сидо, милая, что с тобой?

– Никак не могу успокоиться. Не могу заснуть.

– Ты испугалась за мать, это естественно. Но, как мне кажется, ей больше ничего не угрожает. Попробуй заснуть!

Он ощупью нашел щеку жены и погладил ее кончиками пальцев.

– Ты плачешь?

– Там, за стеной, все время шумят… У Лорика нет никакого понятия о приличиях. Противно до тошноты!

Полицейский привстал на локте. В доме царила абсолютная тишина. Однако он и не подумал усомниться в словах супруги.

– Я считаю, что Лорик поступил не очень умно, – прошептал он ей на ушко. – Сидони, милая, положи свою хорошенькую головку мне на плечо, чтобы я мог тебя утешить! Ты ведь часто так засыпаешь, и я ни разу не воспользовался ситуацией…

Журден притянул жену к себе и обнял ее. Он был взволнован – как темой, которую они обсуждали, так и новизной обстановки, ведь в этой комнате они ночевали впервые.

– Я мог бы потребовать от тебя покорности, – сказал он. – Не так уж легко спать с тобой в одной постели и не получать ни удовлетворения, ни даже нежности. Но разве я не пообещал сам себе, что не стану принуждать тебя делать то, что тебя страшит?

– То, что мне отвратительно! – прибавила Сидони. – Ну почему мужчины и женщины испытывают эту звериную потребность совокупляться? Ты называешь это удовлетворением, но посмотри на маму! Она ведь могла умереть, в сорок лет производя на свет младенца! Хочешь, я буду откровенна? Стоит мне только представить своих родителей, занятых этим самым, в этой вот кровати, потому что мы с тобой сейчас находимся в их спальне, и меня начинает тошнить! Жасент отговорила меня идти в монастырь. Лучше б я ее не послушалась!

– В таком случае что значит для тебя наше супружество, Сидони? Наши первые свидания, прогулки, ужины в «Шато-Робервале», когда ты строила мне глазки? Боже мой, сколько прекрасных обещаний было в твоем взгляде, когда мы только-только обручились! Ты заставила меня жениться второпях, более того – тайком от всех. Я так и не понял, зачем это было нужно. Или для тебя так важно было заполучить магазин? Важнее всего остального?

Сидони не ожидала таких упреков, а потому всполошилась. Она-то думала, что полностью подчинила Журдена своим желаниям, своим капризам, что он – пленник любви, которую к ней испытывает, и неутоленного желания, ставшего для него постоянным мучением, которое он, однако, научился терпеливо сносить.

– Жестоко с твоей стороны выставлять меня корыстной девицей, равнодушной к нуждам собственного супруга! Я думала, у тебя хватит терпения подождать, пока я буду готова. Мне казалось, ты со мной счастлив. Магазин нужен мне для того, чтобы зарабатывать деньги, чтобы ты на меня не тратился. Я хочу преуспеть в мире моды. Разве это плохо?

– Для многих женщин твоих лет цель жизни – создать семью, родить детей, вести домашнее хозяйство, – вполголоса произнес Журден. – Извини, Сидо, мне не стоило затрагивать эту тему. Не сейчас, когда у тебя и так полно забот. Спи, ты ведь очень устала. У меня тоже был непростой день. Взять хотя бы визит твоего брата, который явился к нам на порог с этой странной девицей. Мне пришлось представить их матери. Я старался быть вежливым – Лорик решил вернуться, когда его больше всего ждали дома. Но эта Дора! Когда она разулась, оказалось, что у нее на чулке дырка, а ногти на ногах накрашены вульгарным ярко-красным лаком!

– Завтра утром я скажу братцу, что думаю о его поведении, о его бесцеремонности. Журден, ты на меня не сердишься?

Сидони в волнении прильнула к нему, прижалась щекой к его плечу. Журден тщательно следил за гигиеной, и от него пахло мылом и одеколоном.

– Как бы мне хотелось стать твоей женой по-настоящему! Чтобы у нас все было хорошо – ты понимаешь, о чем я. И мне очень хочется родить тебе ребенка, хотя родов я боюсь до смерти.

Журден тут же расчувствовался и даже устыдился, что поделился с Сидони своими обидами и сомнениями. Он страстно любил свою жену и был безраздельно предан ей.

– Нам некуда спешить, дорогая, но все равно спасибо! Мне приятно это слышать.

Журден вздохнул. Сидони прижималась к нему всем телом, и это его возбуждало. Бессознательно он потянулся к ее груди и робко провел по ней пальцем.

– Может, попытаемся еще раз? – прошептал Журден. – Если бы ты знала, как мне этого хочется! Днем, на работе, я мечтаю о том, что ты вечером ответишь на мою любовь… Сидо, милая!

Он лег набок, так что они оказались лицом к лицу, и импульсивным движением, более не в состоянии подавлять свои желания, прижался к ней отвердевшим мужским органом.

– Я тоже хочу попробовать, – шепнула Сидони.

– Погоди-ка, у меня есть идея! Не пугайся, пожалуйста, это наверняка тебе поможет.

Журден отодвинулся к изножью кровати, приподнял подол ее длинной ночной сорочки и раздвинул Сидони ноги. Обезумев от вожделения, он стал ласкать нежный цветок из плоти, который мог открыться для него, если ему удастся наконец победить стыдливость и страхи своей молодой супруги. Ласки Журдена были и страстны, и искусны, но никакого ответа на них он так и не дождался – ни отторжения, ни сладких стонов.

– Тебе нравится то, что я делаю? – спросил он тихо, на мгновение подняв голову.

– Делай что хочешь, – отвечала Сидони равнодушным тоном.

Разочарованный, даже разозленный, Журден оставил свои деликатные любовные ласки, чтобы улечься на нее сверху. Он с таким напором вонзился в девственный проход, который решил в конце концов преодолеть, что у Сидони невольно вырвался стон боли. Она вся сжалась от ужаса и стала отбиваться.

– Нет, нет, не трогай меня! – взмолилась она.

Но Журден не слушал, опьяненный желанием обладать ею и надеждой, что удовольствие, которое она получит потом, оправдает его упорство. Вожделение, фрустрация[14] – у него больше не было сил противостоять всему этому. И вот, когда он только-только начал проникать в нее, чья-то сильная рука отбросила его назад. Мгновение – и Журден ударился о стену, после чего получил удар в челюсть и в солнечное сплетение. Не понимая, что происходит, с окровавленными губами, он попытался рассмотреть противника, хотя и так знал, что имеет дело с Лориком. Разумеется, это был он. Брат-близнец Сидони склонился над Журденом – с обнаженным торсом, в наспех натянутых пижамных штанах.

– На свое несчастье, я остановился у двери послушать… Мерзавец, как ты смеешь принуждать мою сестру? Если девушка не хочет, она имеет право отказать! Или тебя в полиции этому не учили?

– Кретин, какое тебе до нас дело? – ответил вопросом на вопрос разозленный Журден.

– Прошу вас, уймитесь! – взмолилась Сидони, не повышая голоса. – Подумайте о маме! Что, если она спала, а мы ее разбудили? Ее или папу…

Девушка встала и теперь протягивала к ним руки в надежде, что на этом жуткая сцена и кончится. Но в комнату ворвался Пьер, а следом за ним – Жасент.

– Вы в своем уме – поднимать такой шум? – возмутилась она. – Что на вас нашло?

– Ничего, совсем ничего, – всхлипывая, пробормотала Сидони. – Господи, как стыдно… Какой позор! Уйдите все из комнаты, даже ты, Журден! Уйдите, или я умру от стыда!

– Прекрасно! Уж лучше я поеду в ночь по заснеженной дороге, чем останусь в этом доме в компании сумасшедших! – с трудом переводя дух, произнес ее супруг. – Где моя одежда?

– Ради бога, не зажигайте свет! Твои вещи там, на стуле. Лорик, выходи из комнаты, и ты, Пьер, тоже!

Мужчины подчинились. Света, проникавшего в спальню из коридора, было достаточно, чтобы Жасент заметила – ее сестра дрожит всем телом.

– Ложись скорее в постель, Сидо, ты продрогла, – посоветовала она.

– Вовсе нет. Пойми, я готова сгореть от злости и стыда! Если бы я могла заранее предугадать, что случится, я бы ни за что не приехала сегодня в Сен-Прим!

Журден, который уже оделся, замер в нерешительности. Он готов был пожалеть свою молодую супругу, но и ярость в нем еще не утихла.

– Я уезжаю, – вздохнул он.

– Снег шел весь вечер, и на машине сейчас не проехать, – возразила ему Жасент. – Не глупите, Журден. Завтра всё уладится.

– Я не хочу спать с ним в одной кровати, – сказала Сидони. – Это он во всем виноват!

– Если так, иди ляг на кроватку Анатали. Она короткая, и тебе придется поджать ноги, но другого выхода я не вижу. Анатали спит сегодня между Пьером и мной.

– Нет, не беспокойтесь обо мне, – сказал Журден. – Я пешком дойду до Сен-Прима и переночую у вас, Жасент, если вы позволите.

На том и порешили. Через десять минут полицейский на цыпочках вышел из дома. Подбородок у него болел, губа была разбита, во рту – горький вкус крови. Сидони удержала сестру рядом с собой, чтобы выплакаться у нее в объятиях.

– Ему хотелось, и он попытался еще раз – но безуспешно, – призналась она в конце концов еле слышным шепотом. – Мне было очень больно, я стала его отталкивать, но на этот раз он продолжал… На беду, этот поганец Лорик подслушивал под дверью! Если родители что-то услышали, я больше не смогу смотреть им в глаза! Я никогда больше не приеду в этот дом!

– Сидо, милая, внизу наверняка крепко спят – день был тяжелый, все так волновались… Лорику, конечно, не нужно было подслушивать. Он перегибает палку. А тебе следует обратиться к доктору или к повитухе, если идти на прием к мужчине ты постесняешься. Может, у тебя какие-то проблемы, какой-то врожденный недостаток.

– Спасибо, конечно, только это меня не утешает! Если ты окажешься права, у меня никогда не будет нормальной жизни – ни детей, ни супружеских радостей. Вот Эмма – другое дело! В пятнадцать она уже переспала с каким-то парнем, а в шестнадцать родила ребенка – надо думать, без малейших затруднений!

Жасент очень устала, а потому не нашлась с ответом. Подумала только, что Эмма дорого заплатила за ошибки юности. Очень дорого – ценой собственной жизни.

– Ты так боишься, что страх тебя парализует, – сказала она. – Или же вы с Журденом просто не созданы друг для друга. Ты отвергаешь саму мысль о том, чтобы принадлежать ему, я хочу сказать, в том, что касается физической любви.

– Но это же бессмыслица! Уверяю тебя, многие женщины выходят замуж без любви, и им ничто не мешает отдаваться мужьям. Решено! Если завтра повитуха придет к маме, я попрошу, чтобы она осмотрела и меня…

– Может, Матильда смогла бы…

– Матильда? Никогда твоя старая ведьма ко мне не прикоснется!

– Ладно! Если нужно, я приведу повитуху. А теперь ложись спать, Сидо. И один совет: помирись поскорее с мужем. Он купил тебе твой драгоценный магазин. Он тебя обожает.

Вместо ответа Сидони бросилась на постель, натянула одеяло на голову и разрыдалась. Жасент вышла. В голове у нее теснились странные мысли: «До того как умерла Эмма, я считала, что мы с Сидо очень близки. А теперь мне кажется, что передо мной чужой человек. А ведь она – моя сестра, моя маленькая Сидо, и она несчастна!»

* * *

В соседней комнате Лорик лег на кровать рядом с Дорой и закурил сигарету, однако ему не удалось успокоиться. От злости он ударил кулаком по матрацу и тихо выругался.

– Что с тобой? – спросила любовница в полусне.

– А то, что я повел себя как придурок, как первостатейный идиот! Дора, просыпайся, давай немного поговорим.

Женщина повернулась к нему, нежно погладила по плечу.

– Говори, мой котеночек!

– Дора, прекрати! У меня нет настроения шутить. Минут десять назад я совершил ужасную глупость. Сейчас объясню: мой зять, полицейский, принуждал Сидони делать что-то… наверняка что-то мерзкое! Она, бедняжка, кричала от боли. Я не удержался, вошел к ним в спальню и дал этому гаду в челюсть.

– Голгофа! У тебя совсем мозги отсохли? Твоя сестра наверняка разозлилась! Не стоило вмешиваться в их дела. Как же ты ее любишь, свою Сидони!

– Я защищаю ее, я всегда ее защищал – и на улице после уроков, и на лугу, когда за нами погнался разъяренный баран, и на берегу реки Ирокезов – одно время туда приходил лось, который нападал на людей. Да, я ее люблю, и что из этого? Разве у тебя не было брата или сестры? Это нерасторжимые узы!

– О, мсье знает такие сложные слова! У меня родственников не было, вернее – их совсем мало. Я была единственным ребенком в семье. Мать с отцом погибли в катастрофе на железной дороге, я осталась жива. Тетя взяла меня к себе, вырастила, а когда мне исполнилось четырнадцать, пристроила в официантки.

– Замолчи, я знать ничего не хочу о твоем прошлом. Я спрашиваю себя: что он с ней делал, мой зять?

– Он ее муж и мог делать, что хотел.

Лорик зажег вторую сигарету. Его мучило любопытство и желание снова оказаться рядом с Сидони.

– Я так не думаю. Женаты они или нет, мужчина не может навязывать свои желания серьезной, стыдливой девушке! Я знаю свою сестру. Она та еще недотрога!

Дора скептически усмехнулась в темноту и пообещала себе, что они с Жасент станут подружками, и уж у нее-то она разузнает побольше об этой «целомудренной» Сидони.

– Пойду и утешу ее! – вдруг заявил Лорик. – Я так радовался, что снова дома, с семьей, и никто не сможет испортить мне эту радость, – уж точно не какой-то там Журден Прово!

* * *

Пьер оставил огарок свечи зажженным – вместо ночника, потому что Анатали боялась темноты. Жасент легла, вдоволь насмотревшись на племянницу, которая спала, разметав темные кудри по подушке.

– Она ничего не слышала, – прошептал Пьер, лежащий рядом с ребенком. – Невинным детям лучше не знать о размолвках взрослых.

– Журден ушел, он переночует у нас дома, – сказала Жасент. – По-моему, он очень расстроен.

– И есть из-за чего! Лорику не следовало вмешиваться.

– Я тоже так думаю, – отвечала молодая женщина, устраиваясь поудобнее на мягкой постели. – Как только он встанет, я его отругаю – но так, чтобы родители не услышали и не устроили скандал. В доме все должно быть тихо и спокойно – ради мамы, а она, слава богу, поправляется. Завтра утром я поджарю ей яичницу на сале, ей нужно набраться сил. Господи, ну и день! И ночь не лучше…

Жасент протянула руку над лежащей между ними девочкой. Пьер пожал пальцы жены, а потом, приподнявшись на мгновение, поцеловал их.

– Отдыхай, Жасент! Ты больше суток не спала. Ты очень устала.

Молодая женщина в изнеможении кивнула и закрыла глаза. Она немножко отдохнет и уже тогда подумает о горестях Сидони и о неожиданном возвращении Лорика… Нужно будет еще подогреть воды, чтобы выкупать новорожденного, и помочь искупаться Анатали, которой в сложившейся ситуации они уделяли меньше внимания, чем следовало бы.

«Матильда не спит… Если вдруг что-нибудь случится, она сразу услышит. Она нас оберегает…»

Успокоив себя этой мыслью, Жасент провалилась в забытье, и сны ей этой ночью не снились.

* * *

Сидони все рыдала и рыдала, забившись под одеяло. Почувствовав чье-то прикосновение, она, всхлипывая, дернула плечом.

– Уходи, Жасент, я скоро успокоюсь.

– Это я, Лорик! Зачем эти горькие слезы? Тебе нечего стыдиться, чего не скажешь о твоем муже…

Девушка застыла от ужаса. Это было ужасно, немыслимо – ее брат здесь, сидит на краешке кровати. Она приказала еле слышно:

– Уходи сейчас же! Предупреждаю, я могу закричать и разбудить всю семью, даже маму. Я ненавижу тебя, видеть тебя не хочу. Ты меня унизил, да еще и избил моего мужа.

– О твоем муже я и хотел поговорить. Он не имеет права над тобой издеваться.

– Чушь! Ты обвиняешь, не зная, в чем дело! Ты ничего не понимаешь. Выйди!

У Сидони хватило смелости откинуть одеяла и сесть на постели. Она тут же включила прикроватную лампу и увидела брата. Окруженное ореолом золотистого света, его лицо было совсем близко – темная прядь, упавшая поперек лба, яркие губы, блестящие от волнения глаза… «Дьявольская красота! – подумала Сидони. – Надо же, я совсем забыла, как он хорош!»

Лорик тоже жадно всматривался в ее лицо, от чего воздерживался весь вечер – вокруг было слишком людно, всем приходилось играть привычные роли, в том числе и им с Сидони – роли брата и сестры, воссоединившихся у изголовья ослабевшей матери, приходящей в себя после сложных родов. «Сидо такая красивая, лицо у нее нежное, утонченное… – думал Лорик. – Соблазнительная, неотразимая, обворожительная!»

Только теперь он заметил важную деталь и даже вскрикнул от неожиданности.

– Сидо, твои волосы! Ты их обрезала!

– Чш-ш-ш! Незачем так орать. Да, я сделала модную стрижку. А почему бы и нет? У Доры тоже короткие волосы, и ты как-то с этим миришься.

– Дора меня не волнует. Исчезни она сейчас из моей жизни, я через час и не вспомнил бы о ней. Ты – совсем другое дело. Там, в Виктории, я держал твою фотографию на прикроватном столике. И представлял, что ты – моя невеста…

Лорик передернул плечами и невесело усмехнулся. Сидони даже бровью не повела, продолжая спокойно смотреть на брата.

– Зачем тебе было так поспешно выходить за этого типа? Он что, сделал тебе ребенка?

– Нет. Видишь ли, это у него никак не могло получиться.

– Ничего я не вижу, кроме того, что он поступил с тобой дурно в доме твоих родителей, в нашем доме, в тот самый вечер, когда я спал в соседней комнате! У меня рука чесалась врезать ему еще!

Лорик стиснул кулаки, и у него на лице отразилась такая злость, что его уже невозможно было назвать красивым. В отчаянном порыве он упал на кровать, спрятал голову на груди у Сидони и крепко-крепко ее обнял.

– Сидо, жить вдали от тебя – это была пытка, мучение!

Не отвечая, она стала гладить его по волосам, безотчетно прижимая его голову к своей девственной груди.

– Я пережила ту же пытку, те же мучения, Лорик! Часто мне хотелось позвонить тебе и попросить вернуться. А временами я мечтала, что сяду на поезд и проеду через всю страну, только чтобы тебя увидеть. Но лучше было этого не делать. Я была спокойна и могла мечтать сколько угодно – когда ты был на другом конце континента… Но как же я по тебе скучала! Я так много думала о тебе, что поскорее вышла замуж за Журдена, только бы не наделать глупостей. Я уже несколько недель живу в Сент-Эдвидже, в доме его матери.

Не переставая поглаживать брата и прижимать его к себе, Сидони рассказала, почему ей пришлось покинуть дом, где прошло их детство. Вспомнила и о пощечине, полученной от разгневанного Шамплена, после того, как она намекнула на любовную интрижку Эммы и Пьера, и о том, что Пьер тут же решил во всем признаться тестю.

– Рядом с Дезире и Журденом мне было хорошо и спокойно. Она очень добрая женщина, он хороший парень, ласковый и терпеливый, и совсем не похож на полицейского…

– Ласковый и терпеливый? Табаруэт! Ты совсем за дурака меня держишь? – возмутился Лорик.

– Не говори так. Просто я не могу рассказать тебе всего. Это слишком интимные вещи.

Сидони высвободилась из его объятий и заставила Лорика снова сесть на кровати. Девушка уже не испытывала такого острого стыда и огорчения – благодаря присутствию брата-близнеца, благодаря соприкосновению с его крепким телом.

– А теперь иди к себе, – прошептала она. – Я не буду больше плакать и скоро засну. Когда ты рядом, все хорошо.

Не помня себя от радости, Лорик поцеловал ее в лоб. Сидони ответила ему ангельской улыбкой.

– Мне бы хотелось спать сегодня с тобой, на этой кровати, – признался он, – как когда-то, когда мы были детьми и не помышляли ни о чем греховном…

– Мы давно не дети, Лорик. У тебя есть Дора, а я должна наладить отношения с мужем. Я должна стать ему настоящей женой.

– Что? Ты не его жена?

– Не совсем… Неужели ты не понимаешь?

Лорик молча кивнул, глядя на нее с обожанием.

– Я так люблю тебя, Сидо!

Она прижала пальчик к его губам, вынуждая замолчать. Он вскочил на ноги и вышел.

* * *

В три часа ночи Шамплена разбудил тихий стон. Он упрекнул себя за то, что заснул, и тут же вспомнил: Альберта так безмятежно спала, что и у него, успокоенного и обретшего веру в ее исцеление, глаза закрылись сами собой.

– Принеси мне нашего мальчика, нашего Калеба, – услышал он.

– Сейчас схожу за ним. Я позабочусь о нем и о тебе, моя любимая женушка! Я так рад… Только сиделка из меня паршивая – заснул, а нельзя было.

– Ничего страшного, Шамплен, – прошептала роженица, чье лицо в слабом свете керосиновой лампы приобрело золотистый оттенок.

Клутье еще в прошлом году провели на ферму электричество, но пользовались им мало, по привычке обходясь керосиновыми лампами.

– Новорожденного я тебе сейчас принесу, но, может, тебе нужно что-нибудь еще? – спросил Шамплен, осторожно вставая с раскладного кресла.

Видя, какие усилия он прилагает, дабы усмирить свою порывистую, энергичную натуру, Альберта растрогалась.

– Все, что нужно, у меня есть. Осталось немного травяного чая и воды. Но Калеба мне обязательно нужно покормить, чтобы не пропало молоко.

– Да, конечно.

Шамплен взял лампу, прибавил огня, чтобы было светлее, и направился в кухню. Младенец спал. Матильда тоже – одетая, на раскладной кровати. В просторной кухне за ночь стало холодно, и Шамплен подбросил в печку дров.

«Хороша нянька! Храпит еще громче, чем я!» – усмехнулся он про себя.

Шамплен бережно взял ребенка и уложил его себе на левую руку. Спеленатый с ног до головы, младенец был похож на сверток – нетяжелый и удобный.

– Ты у нас красивый парень, – проговорил Шамплен, в приятном волнении прижимая малыша к груди.

На мужчину нахлынули горестные воспоминания. В такую же ночь, и тоже в феврале, он держал на руках новорожденную Эмму. Повитуха обмыла малышку, завернула в белоснежные пеленки и передала ему, сославшись на то, что Альберте нужно немного поспать и лучше, чтобы пронзительный крик ребенка ее не беспокоил. Шамплен заново пережил эту сцену, во всей ее пугающей полноте – он тогда и разволновался, и расстроился: «Еще одна девчонка! Видно, у меня будет всего один помощник на ферме».

Но того, что малышка очень красивая, даже он не стал бы отрицать. У нее были белокурые волосики, крохотный нос и изящные ручки с длинными пальцами, которыми он невольно залюбовался.

«Хорошо, если бы дети совсем не росли! – подумал Шамплен, поддаваясь грусти. – Пока сидят за партой, они милые – девочки с косичками, мальчишки – коротко стриженные. Мы и Лорику волосы подстригали к сентябрю, когда начинались занятия».

Глаза мужчины блестели от слез, когда он положил малыша Калеба на диван рядом с женой. Альберта медленно, даже с какой-то торжественностью приложила ребенка к груди. И наклонилась, словно хотела поцеловать его круглую макушку.

– Теперь, как только заплачет, я дам ему грудь, – проговорила она тихо, снова поддаваясь сонливости. – Отдохни и ты, Шамплен. Мы так с тобой друг друга любим…

– Ты права, моя женушка, моя ненаглядная!

Мужчина устроился в кресле. Он все еще улыбался, испытывая приятное волнение от того, что опять увидел свою Эмму новорожденной малышкой. Чтобы не уснуть, Шамплен решил еще раз отправиться в прошлое – вспомнить рождение остальных детей. Это даже показалось ему забавным.

«Жасент… Мать рожала ее в слезах, стеная от возмущения и горя. Она была так молода, моя Альберта! И наверняка еще любила своего жениха – ну, того парня, за которого хотела выйти замуж. Ей было очень больно. Боже мой, сколько мук приходится вынести женщинам, чтобы произвести на свет младенца! Особенно первенца. Время шло, а Альберта все никак не могла разродиться, и я, как последний болван, напился и свалился там, где стоял. Близнецы дались ей легко, благо путь был уже открыт. У меня родился сын, и уж как я был доволен, чувствовал себя королем! Сидо тоже была хорошенькая – крошечная, с густыми волосиками, крепенькая и на редкость спокойная. Когда же пришло время появиться на свет Эмме, мы все ужасно перепугались. Конца и краю этому не было, Голгофа! Альберта потеряла много крови. Она была чуть жива…»

Нить воспоминаний ускользнула от Шамплена. Он снова закрыл глаза со смутным ощущением, что прошедшие годы были какими-то серыми, а если и случались светлые моменты, то как-то уж очень редко. Но теперь все будет по-другому. Теперь они с Альбертой любят друг друга по-настоящему и преданы друг другу, теперь они – неразрывное целое…

* * *

У Матильды вошло в привычку просыпаться до зари, чтобы вовремя прийти в пресбитерий и сварить священнику кофе. Когда она открыла глаза, было уже семь утра, что немало ее расстроило. Дважды, не веря своим глазам, она посмотрела на циферблат настенных часов. «Ба! Сегодня нашему кюре придется довольствоваться чаем! Он знает, что я задержалась у Клутье. Господи Иисусе, я спала как убитая! Не нужно было столько пить накануне… Да и малыш ни разу не заплакал!»

Знахарка поспешно склонилась над колыбелью, но там было пусто.

– Наверное, Жасент уже встала и отнесла младенца матери. Мне тоже есть чем заняться: нужно поставить воду на огонь!

Матильда совершенно протрезвела, поэтому тишина, царившая в доме, сразу показалась ей странной. Если бы Жасент уже побывала в кухне, печка пыхтела бы куда громче… Не слышно было ни звука – ни писка новорожденного, ни отголоска чьих-то слов, пусть даже и произнесенных шепотом. Внезапно свинцовая тяжесть обрушилась на плечи знахарки. От волнения в горле у нее пересохло, и она перекрестилась, обуреваемая страшным предчувствием. «Что-то не так! – подумала Матильда, испытывая животный ужас. – Господи, защити нас! Пресвятая Дева Мария, сжалься!»

Каждый шаг давался ей с огромным усилием, однако Матильда все же дотащилась до мастерской. Ей самой казалось, будто она живет и перемещается в кошмарном сне – очень медленно, из последних сил, словно ее преследует опасность, а она не может бежать достаточно быстро, чтобы от нее спастись. Дверь в комнату была приоткрыта, и оттуда веяло все той же жуткой тишиной. Напряженная до предела, знахарка вошла, в душе опасаясь, что в комнате, некогда такой веселой, не осталось ничего живого. А ведь совсем недавно тут размеренно стрекотала швейная машинка, болтали и смеялись сестры…

– Альберта? – позвала Матильда, вглядываясь в бесстрастное лицо роженицы – воскового оттенка, с закрытыми глазами и легкой благостной улыбкой на губах, которые никогда больше не разомкнутся.

«Господи, нет! Только не это!»

Знахарка сдернула одеяло и увидела под ягодицами роженицы большую лужу крови – отвратительное огромное пятно, объясняющее, что случилось. И тогда Матильда закричала – изо всех сил, прижав руку к груди. Это был рев обезумевшего зверя. Вопль возмущения, непонимания, неверия перед лицом несправедливой смерти, постигшей Альберту, и неизбежности, которая напомнила ей о многих других смертях: о Леоне, которого она так любила, будучи шестнадцатилетней; об Эмме в красном платье; о детях и стариках, жизнь которых унесли пожары 1870 года, суровые зимы и эпидемии, лютовавшие пятнадцать лет назад, в Первую мировую…

Крик отчаяния поставил на ноги весь дом. Лестница затряслась под тяжестью бегущих ног, и молодежь ворвалась в коридор первого этажа – впереди всех Жасент с Сидони, обе в ночных рубашках, за ними по пятам – Лорик.

– Младенец! Где младенец? – всплеснула руками Матильда, встретившая их на пороге мастерской. – Господи, бедные мои дети, какое несчастье! Мадам Альберта умерла! И маленький Калеб пропал из колыбели. Я думала, он тут, с матерью!

– Мамочка! – заголосила Сидони, бледнея.

В следующее мгновение она потеряла сознание. Лорик подхватил ее в последнюю минуту, так что она не ударилась головой об пол. Юноша застыл на месте, оторопевший, не способный пошевелиться. И только Жасент влетела в комнату, оттолкнув знахарку в сторону. Открывшаяся картина ее обескуражила. Если бы не эта мертвенная бледность, можно было бы подумать, что Альберта спит.

– Матильда, что тут произошло? – слабым голосом спросила Жасент. – И где папа?

– Господи, мне-то откуда знать?

Где-то рядом, в шаге от них, пискнул младенец. Это Пьер спустился на первый этаж с крошкой Калебом на руках. Лорик, который все еще удерживал в своих объятиях бесчувственную Сидони, вскрикнул от изумления. Жасент подбежала к мужу, говоря на ходу:

– Я вспомнила! Папа около часа назад принес мне Калеба и попросил подержать его немного у себя, потому что малыш плачет и мешает маме спать.

И, ничего к этому не прибавив, молодая женщина ринулась в кухню. Зовя отца, она резко отдернула занавески с ближайшего окна. По-прежнему шел снег, и знакомые очертания дворовых построек исчезли под заносами, превратившись в округлые белые глыбы.

– Боже мой, папа… – прошептала Жасент.

– Пойду его поищу! – вскричал Пьер, передавая младенца Матильде.

– В пижаме?

– Ничего, надену куртку с капюшоном и ботинки, – отвечал он.

В тот же миг раздался душераздирающий стон – это пришла в сознание Сидони. Опираясь на Лорика, она неверными шагами направилась к сестре и зятю.

– Жасент, скажи, это правда? – жалобно спросила она. – Ты же видела маму! Ради всего святого, скажи нам, что она не умерла!

– Иди и поцелуй ее на прощанье, Сидо! И ты тоже, Лорик. Увы, никаких сомнений нет!

– И ты говоришь это с таким спокойным видом, словно тебя это не касается! – сердито выпалил брат. – Жасент, этого просто не может быть! Я вернулся домой, не пробыл тут и двенадцати часов – и она умерла? Моя любимая, моя лучшая на свете мама умерла?

Он отпустил Сидони и, ослепнув от слез, с силой ударил кулаком о стену. Единственное, чего он добился, – это разбил костяшки на двух пальцах.

– Что изменится, если я буду кричать, рыдать, стучать кулаками, раздирать себе ногтями лицо? – возмутилась Жасент. – По моему скромному мнению, нет ничего плохого в том, что человек ведет себя пристойно. Мое горе… Я знаю, чего лишилась, можете в этом не сомневаться. Но сейчас нужно подумать о детях – об Анатали и о младенце. А, вот и ты! Девочка моя, солнышко, иди сюда!

Анатали разбудили крики взрослых. Она встала и, как ее учили, надела халатик (который ей сшила Альберта из шерсти, сотканной собственными руками), а потом спустилась на первый этаж. Белый кот Мими следовал по пятам за хозяйкой.

– Какой красивый у бабушки ребеночек! Дядя Пьер мне его показывал, – с серьезным видом заявила малышка. – И я даже его поцеловала!

Появление девочки в кухне вызвало новое замешательство, усилившееся после ухода Пьера. Каждый думал о том, что теперь, когда Альберты больше нет на свете, кому-то нужно будет позаботиться об Анатали с Калебом.

– Разведу-ка я молоко, которое вчера принес доктор, и налью его в бутылочку, – сказала Матильда. – И мне тревожно за Шамплена, очень тревожно. Он наверняка знает, что Альберта умерла. Поэтому и ушел – не мог на нее смотреть.

– Но сначала принес мне Калеба, – добавила ошеломленная Жасент.

Сидони с Лориком обменялись скорбными взглядами и, взявшись за руки, пошли в мастерскую.

Анатали, хмурясь, села за стол. Она услышала последние слова знахарки, и ее маленькое сердечко забилось так, словно хотело выпрыгнуть из груди. И все же ее вера в чудеса была сильна, как у всех детей, и она ожидала, что вот-вот кто-то скажет, что это неправда.

– Я приготовлю тебе какао, оно ведь тебе так нравится, – вздохнув, сказала Жасент племяннице. – И намажу маслом пару ломтиков хлеба.

– Нужно отвести вашу девочку к соседке, – буркнула Матильда. – Я могу это сделать, потому что все равно пойду к Артемизе – хочу попросить ее, чтобы она покормила маленького Калеба. Она еще не отняла свою младшенькую, Цезарин, от груди, хотя той уже восемь месяцев. Так всем будет спокойнее.

– Твоя правда, Матильда. Но я считаю, что нужно сказать девочке правду.

– Нет, этим ты только доведешь свою племянницу до слез.

– Бабушка умерла, да? – тихо спросила Анатали. – Бедная, она была такая хорошая!

Лицо у девочки погрустнело, уголки губ опустились, и она заплакала, утирая слезы тыльной стороной ладошки. Взгляд ее золотистых глаз скользнул по кухне, словно она надеялась увидеть знакомую фигуру. Никогда больше Альберта, поддерживая свой обтянутый платьем беременный живот, не встанет из-за ткацкого станка, чтобы пройти к кухонной плите…

– Моя куколка, иди ко мне на колени! – воскликнула Жасент, усаживаясь на скамью. – Иди же!

Она нежно обняла племянницу, которая теперь рыдала от горя. Тут и у Жасент впервые сдали нервы: она заплакала, ища утешения в прикосновении к хрупкому телу Анатали, которое поглаживала, продолжая всхлипывать.

– Ты теперь будешь жить с нами на улице Лаберж. Наш пес и твой котик подружатся, вот увидишь! И Пьер будет счастлив. Он очень тебя любит, а я – еще больше.

– А ребеночек? Кто его заберет?

– Может, несколько недель он побудет у нашей соседки Артемизы. Ты с ними уже познакомилась – с Артемизой и ее мужем Жактансом. Они хорошие люди. А потом дедушка будет растить маленького Калеба, а мы станем ему помогать.

Словно в знак протеста новорожденный громко пискнул, а потом и заплакал. «Жизнь и смерть! – подумала Матильда. – Малышу невдомек, что его мать никогда больше не даст ему грудь; он все равно требует свое. Он проголодался».

* * *

Сидони обнимала покойницу, тело которой постепенно остывало и коченело. Не нарушая тишины, плакал стоящий на коленях возле дивана Лорик.

– Мама, мамочка, я не хочу, нет, не хочу, чтобы ты уходила! Тебе еще рано умирать! Мама! Мамочка! – сокрушалась его сестра-близнец.

Лорик терзался горем. Его мучили угрызения совести и сожаления. В глубине души он проклинал своего отца, считая, что это Шамплен во всем виноват. Он не должен был спать с Альбертой и зачинать с ней еще одного ребенка. В воспаленном воображении Лорика Шамплен Клутье представал неумолимым тираном, способным испортить жизнь своей жене, а потом и уничтожить ее. Кисловатый запах испачканных простыней раздражал юношу до тошноты.

– Я ухожу, Сидо. Сколько бы мы на нее ни смотрели, маму не вернешь. Она уснула навсегда. Тебе тоже лучше уйти.

– Нет! Мне так тяжело! Я должна попросить у мамы прощения! Может, она так тяжело рожала только потому, что я тогда уехала в Сент-Эдвидж? Я – плохая, неблагодарная дочь! Нужно было остаться дома до ее родов, а потом помогать матери, пока она не поправится. Это я ее убила! Я убила маму!

Лорик силой поставил сестру на ноги. Он подумал даже о том, не отхлестать ли ее по щекам, ведь Сидони была на грани истерики, но потом передумал и крепко обнял ее.

– Успокойся, Сидо, милая! Ты ни в чем не виновата, – прошептал он на ушко девушке, поглаживая ее по спине. – Женщины умирают во время родов, и довольно часто. Я с тобой и сумею защитить тебя от всего – от чужих, от твоего мужа, даже от смерти… Вспомни, в детстве, стоило мне тебя обнять, ты сразу успокаивалась!

Сидони кивнула. Она стояла с закрытыми глазами и сама удивлялась чувству безопасности, которое снизошло на нее в столь трагический момент.

– Никогда больше не оставляй меня одну, Лорик! Никогда!

– Я и не собираюсь никуда уезжать. Папе понадобится помощь. Но ты… ты очень скоро вернешься к своему полицейскому.

– Нет, не скоро. Я не знаю, когда это произойдет.

Брат крепко ее обнял и коснулся губами сначала ее лба, потом волос.

– Идем, пора! Мы попрощались с мамой, моя Сидо! Моя ненаглядная сестренка!

Близнецы вышли из комнаты, утирая слезы и держась друг за друга. На них жалко было смотреть. По крайней мере, именно так подумал Пьер, который как раз входил в дом – в куртке с капюшоном, усыпанным крупными, пушистыми хлопьями снега.

– Тестя нигде нет, – с тревогой в голосе сообщил он. – Думаю, он вышел из дома и побрел куда глаза глядят, когда увидел, что Альберта умерла.

– Это легко проверить. Должен же он был надеть куртку и теплые ботинки, – отвечал Лорик.

Встревоженные и расстроенные, молодые люди прошли в кухню, где плакал младенец. Жасент ссадила с колен племянницу и бросилась им навстречу.

– Нашли?

– Сначала я обнаружил какие-то следы, но на улице до сих пор валит снег, и конца этому не видно. Вчера вечером мы сильно наследили, и ночью тоже. Может, те следы оставил Журден. Лорик, одевайся скорее и пойдем искать вместе. Мы должны его найти. Я опасаюсь худшего.

Пьер понизил голос, и Сидони уставилась на него в недоумении.

– Что ты говоришь? Папа пошел на улицу Лаберж – рассказать дедушке о том, что случилось. Это же очевидно!

– Об этом я не подумал. Ты права, Сидони.

– Подожди минутку, Пьер, я сейчас! – сказал Лорик, ласково потрепав друга детства по плечу. – Мои вещи наверху!

На лестнице он столкнулся с Дорой. Она была в длинном шерстяном платье серого цвета, с высоким воротом, а платиновые волосы спрятала под косынкой.

– Случилось большое горе, – сказал он ей. – Ты тоже можешь нам чем-нибудь помочь.

– Я не глухая, бедный мой Лорик. Я уже все поняла.

На появление Доры на пороге кухни все отреагировали по-разному: Жасент вздохнула с облегчением, верно предположив, что подружка Лорика поможет ей с домашними хлопотами, а Сидони поджала губы – ей очень хотелось прогнать самозванку с глаз долой. Что до Матильды, то она сразу вручила молодой женщине орущего младенца.

– Святые небеса, у меня ведь не четыре руки! – воскликнула знахарка. – Как я могу налить молоко в бутылочку, когда на руках у меня новорожденный плачет так, что сердце разрывается?

– Я его убаюкаю, мадам! – поспешила заверить ее Дора, которой было очень приятно держать малыша.

Но тут Сидони с возмущенным возгласом отняла у нее ребенка.

– Почему ты дала Калеба ей, а не кому-то из родственников, Матильда? – крикнула она.

– Не говори глупостей! Мадемуазель оказалась ко мне ближе всех.

– Мадемуазель? Не слишком ли много для нее чести – так именоваться? – насмешливо протянула Сидони.

– Когда в доме несчастье, ругаться как-то не по-христиански, – отвечала та, к которой относились все эти упреки.

– Ваша правда, Дора! – сказала Жасент. – Не согласитесь ли вы побыть немного с Анатали наверху, в спальне? Нужно помочь ей с утренним умыванием, а потом одеть. Вчера вечером вы не успели познакомиться. Это наша племянница.

– Я о ней наслышана. Лорик в поезде только и говорил об этой девочке. Доброе утро, мадемуазель Анатали!

– Доброе утро, мадам!

Девочке Дора, должно быть, понравилась, потому что Анатали тут же встала со скамьи и взяла ее за руку.

– Дай нам кипятильник, тетя Жасент, – добавила малышка. – Я не стану умываться ледяной водой! Бабушка всегда умывает меня тут, в кухне!

Анатали всхлипнула. На короткий миг она забыла, что бабушки больше нет на этом свете. Глядя, как девочка сдерживает слезы, Дора растрогалась – подхватила ее на руки, закружила.

– Нам вдвоем будет весело! Я тебя причешу и пощекочу за ушком, и это еще не всё!

Сидони проводила их тяжелым, неодобрительным взглядом, но смолчала. Матильда указала ей на кресло Шамплена, стоящее возле большой кухонной печки. В руках у нее была детская бутылочка с молоком.

– Присядь и покорми братика. Тебе это будет полезно – ты ведь тоже когда-нибудь станешь матерью.

– Думаю, в эту ловушку я не попаду, – буркнула Сидони. – Умереть во время родов – меня это совершенно не прельщает!

Пьер подошел к Жасент и ненадолго прижал ее к себе. Оказавшись в одиночестве под лавиной снега, он невольно задумался о своем неотступном желании стать отцом. События прошлой ночи заставили его по-другому взглянуть на материнство и деторождение. Любая женщина может умереть, производя на свет дитя, как это случилось с Альбертой.

– Я восхищаюсь твоей выдержкой, Жасент, – еле слышно произнес он. – У тебя ведь еще не было возможности выплакаться?

– Поплачу потом. Нужно привести маму в порядок – поменять ей нательное белье, одеть в нарядное платье, убрать грязные простыни. А уж потом я смогу поплакать. А еще папа… Господи, где он может быть?

– Мы с Лориком его отыщем. Наверное, он пошел в деревню, как сказала Сидони, – чтобы сообщить о смерти жены старику Фердинанду и кюре, а может, и доктору.

– Да, возможно. Но почему же он не сказал мне, куда идет? Пьер, я вот что подумала… Может, мама умерла в его отсутствие? Ей стало плохо и она попросила привести доктора или дедушку?

Молодая женщина умолкла и заглянула в черные глаза знахарки, которая делала вид, будто не прислушивается к их разговору.

– Скажи, Матильда, ты правда ничего не видела и не слышала этой ночью? – сухо спросила Жасент. – Ты ведь спала тут, в кухне. Когда отец пришел за Калебом, ты не могла этого не заметить. Он не говорил с тобой? Ни о чем тебя не просил?

– Нет, я спала, как и все в этом доме. Боже правый, Жасент, если бы я видела твоего отца, я бы сказала об этом! Ты обвиняешь меня в том, что я падала от усталости, как и ты, кстати говоря. Ни у кого не было сил сидеть без сна всю ночь – ни у вас, ни у меня!

– Но ведь вы уверяли, что глаз не спустите с мамы и Калеба! – заметила Сидони.

– Я пока не ваша прислуга, насколько мне известно! Я делаю, что могу, потому что хорошо к вам отношусь, но если мне это ставят в упрек, лучше уйду!

И Матильда сердито указала пальцем на дверь. Но уже в следующее мгновение в кухню вошел Лорик – в теплой куртке, ботинках и шапке с наушниками.

– Я надел что нашел. Но мне кажется, это папины вещи.

– А это может означать одно: он вышел на улицу без верхней одежды, – удивленно сказала Жасент. – Умоляю, разыщите его! Он, наверное, в какой-нибудь хозяйственной постройке – на гумне, в овчарне или сарае. Лошадь в стойле, вы проверили?

– Да, я всюду смотрел, – заверил жену Пьер.

– А за овчарней ты был? – дрожащим голосом спросила Матильда. – Там есть маленькая пристройка с выходом на луг, тот, что поменьше. Шамплен держал там барана.

– Нет, туда я не ходил, – признался мужчина.

– Идем вместе, Пьер! – воскликнул Лорик. – Бедный отец, наверное, забился в самый дальний угол, чтобы поплакать без свидетелей!

Юноша стиснул кулаки, на его лице появилось скорбное выражение. Смерть матери, которую он обожал, стала для Лорика настоящим, большим горем, и он дал себе клятву работать вместе с отцом, не жалея сил, – увеличить овечье стадо, распахать новые участки целины, которые они смогут купить вдвоем. Огромное озеро поглотило часть их земель, но мéста в округе полно, и если будет желание и силы, они с Шампленом превратят свою ферму в одну из самых прибыльных в регионе…

– Господи, приведите отца поскорее домой! – взмолилась Сидони, которая не знала, как избавиться от младенца – ей даже прикасаться к нему не хотелось.

Мужчины молча кивнули и вышли. Матильда повернулась к Жасент спиной.

– Я поставлю воду греться – много воды, чтобы обмыть Альберту, – объявила она. – Малыш пьет молоко?

– Не очень хорошо, – ответила Сидони. – По-моему, он просто играет с соской. Он засыпает… И вообще, что я могу знать о младенцах?

– Я возьму его, – сказала Жасент. – Я месяц работала в отделении для новорожденных, в больнице в Монреале. Полагаю, разумнее всего будет отдать его на время Артемизе, если она согласится. Для такого малыша грудное молоко – лучшее, что только можно придумать.

Она взяла Калеба на руки, поцеловала его в лоб и крошечные кулачки. Это был очень красивый младенец, и очень упитанный. А еще от него приятно пахло свежими пеленками и новой жизнью.

– Прекрасен как ангелок, – протянула Жасент. – Ты – милый маленький херувимчик, мой Калеб…

Из глаз Сидони снова закапали слезы. Матильда пожала плечами, склоняясь над кухонной плитой. «Скорее уж – милый маленький сирота», – промелькнуло у нее в голове.

Глава 9

Разбитые сердца

Ферма семьи Клутье в тот же день, в понедельник, 25 февраля 1929 года

Жасент положила младенца в колыбель. Он заснул у нее на руках, насытившись заменителем материнского молока, принесенным доктором Сент-Арно. Сидя за столом друг напротив друга, Матильда и Сидони пили кофе. У обеих глаза были красные, с припухшими веками, – они много плакали. Из спальни доносился смех Доры и Анатали – отголоски радости, которые казались неуместными в доме, где в одной из комнат первого этажа, в другом конце коридора, лежало тело покойной Альберты.

– Я не стану обмывать маму, сразу предупреждаю! – неожиданно заявила Сидони. – Но я охотно выберу платье, которое на нее нужно надеть, и нательное белье.

– Я могу все сделать сама, – пробормотала Матильда. – Если у тебя нет сил, Жасент, я справлюсь без твоей помощи. Бог мой, мне не привыкать!

– У меня хватит сил. Сделать это для мамы – мой долг, – сухо отвечала старшая из сестер. – Так я выражу ей свою любовь и уважение. И нам лучше поторопиться. Неприятно, что она лежит там в луже собственной крови!

– Замолчи! – всхлипнула Сидони. – Бедная мамочка! Я так по ней скучала в Сент-Эдвидже, а теперь никогда больше не увижу – как она суетится у плиты или заводит настенные часы… Это так ужасно! А некоторые смеют в это время развлекаться. И надо же было Лорику привезти с собой эту девицу! И что мы теперь будем делать с Калебом?

– Если ты сходишь наверх и оденешься, то сможешь сама сходить к Тибо – рассказать, что мама умерла, и поговорить с Артемизой. Мы ей заплатим, если она согласится стать кормилицей маленького Калеба.

Словно в ответ на последнюю реплику Жасент, со стороны крытой террасы донесся глухой стук – там стояла деревянная скамья, на которой можно было посидеть и поговорить летними вечерами. За стуком последовал призыв – глухой, отчаянный.

Матильда и обе сестры выскочили на крыльцо, даже не накинув на плечи шали или куртки. Зрелище, их ожидавшее, было настолько страшным, что ни одна не смогла ни вскрикнуть, ни зарыдать. Женщины были шокированы.

– Мы нашли его, – проговорил Пьер.

В его лице не было ни кровинки, а кожа приобрела восковой оттенок, и окружающие предметы, укрытые слоем снега, казались белыми до голубизны.

– Он холодный как ледышка, – пробормотал Лорик, смахивая слезы.

Безжизненное тело Шамплена лежало на последней, четвертой ступеньке оледеневшего крыльца. Вокруг его мощной шеи была повязана веревка. Ее перерезали, и теперь ее конец болтался на груди.

– Он повесился! Папа повесился, – продолжал Лорик. – Скорее всего, после того, как увидел, что мама умерла. Ты была права, Матильда. Мы нашли его на улице, позади овчарни, возле дощатой стены. Он использовал поперечную балку, чтобы…

Голос у Лорика сорвался, и, не в силах говорить, он с испугом посмотрел на труп. Оледеневшее, лиловое лицо покойника – на такое нельзя смотреть без содрогания. Из одежды на несчастном были штаны, рубашка, свитер и домашние тапки.

– У меня в голове была странная картинка, – пробормотала знахарка. – Она подсказала мне место… Там вы его и нашли. Боже правый, как он любил свою жену!

– Думаете, это нас утешит? – вскричала Сидони, держась за Жасент. – Нет, это невозможно! Папа и мама! За пару часов мы лишились их обоих!

У сестер зубы стучали от холода. Пьер сделал Лорику знак, и они подняли свою ношу – тяжелое окостеневшее тело, которое с трудом перенесли сначала через загон для овец, а потом и через двор.

– Нужно положить его в родительской спальне на кровати, – пробормотала растерянная Жасент. – Но я не хочу, чтобы Анатали это видела. Нет, этого нельзя допустить! Боже мой, что же нам теперь делать? Почему…

Она пошатнулась, хватая воздух ртом и изо всех сил удерживая в груди изумленный возглас.

– Сейчас я поднимусь наверх и поговорю с Дорой. А вы пока подождите!

– Жасент! – позвал Пьер. – Ты еле стоишь на ногах! Матильда, помогите, ей сейчас станет плохо!

– Нет, не надо, – возразила молодая женщина, взмахнув дрожащей рукой. – Я в порядке. Мне уже лучше.

Тут взгляд ее упал на труп отца, и она снова испуганно попятилась. Сидони мысленно позавидовала сестре, что у той есть повод уйти. Чуть дыша от переполнявших ее эмоций, она начала всхлипывать, а потом разрыдалась.

– Быстрее возвращайся в тепло! Не хватало еще тебе заболеть и умереть, – рассеянно проговорила знахарка. – Дверь мы оставим открытой, чтобы можно было внести мсье Шамплена. Ну же, парни, нельзя оставлять его так долго на улице. И этот снегопад все никак не кончится…

Оказавшись в доме, Сидони прижалась спиной к стене. Ее руки бессильно повисли, глаза были широко открыты. Она словно оцепенела, уставившись в невидимую точку в пространстве, и даже перестала дышать.

– Смерть! Опять она! – произнесла девушка заплетающимся языком. – Я видела слишком много мертвецов! Бабушка Олимпия, Эмма, моя сестренка Эмма, мама, папа… Кто следующий? Дедушка! Вот увидите, вы все, дедушка тоже умрет, когда обо всем узнает! Не говорите ему, бога ради, не надо! Мне страшно, господи, я боюсь, что тоже умру!

– Сидо, пожалуйста, возьми себя в руки, – попросил Лорик, взволнованный до крайности.

В следующее мгновение на пороге дома появился Журден. Еще идя по дороге, он заметил, что происходит что-то странное, тревожное, но что именно – было непонятно: двое мужчин несли третьего, судя по виду, недвижимого. Теперь у Журдена уже не было сомнений: Шамплен Клутье умер, вернее, наложил на себя руки, о чем неопровержимо свидетельствовала веревка у него на шее.

– Бог мой, что тут произошло?! – вскричал он.

– Мама ночью умерла, а папа… – попыталась объяснить Сидони.

Журден распахнул объятия, и она, пошатываясь, выступила вперед, чтобы в них укрыться.

– Бедная моя девочка! Какая трагедия! И меня не было рядом с тобой! Я и сам почти не спал, упрекал себя за эту вспышку гнева!

– Журден, сейчас это не важно, правда. Что значит какая-то глупая ссора в сравнении с несчастьем, обрушившимся на нас?

Муж нежно поцеловал ее в лоб и отпустил – чтобы она помогла Пьеру и Лорику, которые как раз начали подниматься по ступенькам внутренней лестницы, неся бездыханное тело Шамплена. Сейчас действительно было не время для тщетных угрызений совести или для проявлений антипатии. Семью Клутье снова поразил рок.

* * *

Дора озадаченно смотрела на Жасент. Старшая сестра Лорика быстрым шагом вошла в комнату и села на кровать. Лицо у нее было заплаканное. Она усадила Анатали к себе на колени и стала обнимать ее, нервно гладя по волосам.

– Я слышала странный шум, – произнесла наконец Дора. – Подумала, что ваш супруг с Лориком заносят что-то наверх. Быть может, тело умершей?

– Нет, я вам сейчас все объясню. Но только для этого нам нужно остаться наедине. Моя племянница вела себя хорошо? Вы отлично постарались – надо же, какая она красавица!

– Да, Дора хорошо меня причесала, и мне тепло – во всех этих одежках! – нараспев стала хвастаться девочка. – Мы идем гулять?

– Нет пока, на улице слишком много снега, – отвечала Жасент. – Без снегоступов ты сразу провалишься по пояс, а если попадешь в канаву – то и по самый нос! Но мы скоро пойдем к Артемизе, попросим, чтобы она пришла взглянуть на нашего Калеба.

– На маленького? И на мертвую бабушку…

Замечание девочки заставило Жасент вздохнуть. Семья Тибо, вне всяких сомнений, первой узнает о трагедии, но и остальные жители деревни недолго будут оставаться в неведении. Жасент представила вереницу посетителей – мэр, доктор, директор сыроварни…

«Как все это пережить? Как сохранить самообладание? – спрашивала она себя. – Родители умерли в одну ночь, буквально за пару часов. Нас станут расспрашивать, будут жалеть на все лады. И придется сто раз повторять, как именно все случилось. Нет, у меня не хватит на это сил. Я не хочу, чтобы к нам приходили…»

– Вы о чем-то задумались, мадам, – констатировала Дора. – Понимаю, когда такое случается, голова совсем перестает соображать.

Из коридора снова донесся шум, а следом за ним – глухой удар. Анатали с тревогой посмотрела на Жасент, которая хотела было успокоить ее, но тут на этаже выругался, а потом и вскрикнул кто-то из мужчин.

– Поосторожнее, Пьер! Ты стукнул его головой о стену!

– Кого стукнули головой? – удивилась Дора.

– Они говорят о моем отце. Ему очень плохо, он заболел. И парни решили перенести его наверх, чтобы он поспал.

– И долго дедушка будет спать?

– Долго, моя хорошая!

Жасент решила больше ничего не говорить. Она подумала, что ближайшие несколько дней Анатали лучше побыть подальше от фермы. «Это слишком тяжелое испытание для такой маленькой девочки. Лишиться Альберты и Шамплена, своих бабушки и дедушки, которых она только-только полюбила, к которым начала привыкать… Анатали прожила с ними всего два месяца, а ведь это так мало! Какие у нее об этом останутся воспоминания? И к чему принуждать ребенка переживать все эти ужасные приготовления к похоронам? Бог мой, мы ведь не сможем пока их похоронить! Маму и папу отнесут в оссуарий, где уже лежит Фильбер!»

Словно на их долю выпало мало мучений! Тут в дверь постучали, и вошла Сидони, а следом за ней – Журден. Она по-прежнему проливала слезы, цепляясь за руку мужа.

– Мы идем к дедушке, поделиться грустными новостями.

– Ладно, – вздохнула Жасент. – А я хочу удалить на время Анатали с фермы. Но куда?

– Можно попросить местных монашек присмотреть за девочкой, – предложил Журден. – У них, в монастырской школе, конечно, таких юных учениц нет, но по доброте душевной они согласятся недельку присмотреть за ней.

– Трех дней будет достаточно, – отвечала Жасент. – Анатали будет чувствовать себя несчастной среди чужих людей.

– Я хочу остаться тут! – жалобным голоском проговорила девочка. Она догадалась, что в доме происходит что-то, чего, по мнению взрослых, ей лучше не видеть. – И что будет с моим Мими? Тетя Жасент, ты сказала, что я буду жить у вас…

В комнату бесшумно вошел Пьер. Кивком и красноречивым жестом он дал супруге понять, что Шамплена привели в порядок и уложили на супружеское ложе. Она попыталась улыбнуться в знак благодарности, но улыбка вышла жалкой.

– Извини, но я в коридоре слышал, о чем вы говорите, – сказал он. – Зачем отдавать куда-то Анатали? Я попрошу отпуск на сыроварне и буду присматривать за нашей племянницей сам у нас дома. Нашему щенку и твоему котику, Анатали, придется подружиться. Ну, как тебе такой план, принцесса?

– Мне нравится! А принцесса – это кто? – удивленно спросила девочка.

– Я почитаю тебе сказку о принцессах. Обычно это красавицы, которые жили давным-давно и носили пышные, нарядные платья.

Это незатейливое объяснение привело девочку в восторг: больше всего ее заинтересовало упоминание о нарядной одежде. Она тут же протянула Пьеру свою маленькую ручку.

– Идем к вам домой! – воскликнула Анатали. – Но сначала посадим Мими в корзинку!

– Ты нашел отличное решение, Пьер, – тихо произнесла Жасент, у которой сразу отлегло от сердца. – Сейчас приготовлю вам сумку с вещами. И положу туда куклу Анатали.

Простое, будничное занятие отвлекло ее от огромного горя, довлеющего над всеми ними, – настолько неожиданным был этот удар судьбы. Жасент словно грезила наяву, еще не осознавая всей жестокости случившегося. То же можно было сказать и о Сидони с Лориком. Слезы, нервная дрожь – все это были лишь внешние проявления; в глубине души близнецы еще не ощутили ужасающего масштаба этой трагедии.

Что касается Пьера, он мысленно упивался своей идеей забрать девочку к себе – но со свойственной ему сдержанностью, молча, и только его глаза светились нежностью.

– Вы, мсье, будете чудесным папой! – сказала ему Дора, которая до сих пор не знала, что Шамплен умер.

– Признаться, детей я люблю, – отвечал мужчина. – Возиться с ними – большая радость для меня.

Сидони ушла одеваться. Журден, понизив тон, выразил Жасент свои соболезнования. По его виду было понятно, что к такому он был не готов.

– Если говорить о деталях, то, что случилось в вашей семье, недалеко ушло от тех семейных драм, о которых мы с содроганием читаем в газетах, – счел он нужным заметить.

– Не так давно, месяцев десять назад, наше семейство уже попадало под прицел прессы, и это было ужасно, – тихо отвечала Жасент. – Сначала Эмма, теперь – наши родители! Надеюсь, эта история не попадет на страницы какого-нибудь ежедневного издания!

Журден нахмурился. Он не стал бы на это рассчитывать, зная, с какой скоростью распространяются печальные известия.

– Не беспокойтесь об этом. Люди падки на рассказы о чужих несчастьях, но скоро о них забывают. Если вам понадобится помощь или совет, я к вашим услугам.

Глаза Жасент, обращенные на зятя, блеснули. Муж Сидони говорил искренне и, судя по выражению его лица, был по-настоящему расстроен.

– Но чем вы можете помочь? Мне нужно чудо! Я хочу, чтобы родители воскресли, хочу, чтобы мама позвала меня из своей комнаты, хочу увидеть, как папа баюкает своего новорожденного младшего сына. Но я благодарна вам, Журден. Пожалуйста, сообщите плохие новости нашему деду. Уже это – тяжкое испытание. И поддержите Сидо, для нее это большое горе.

– И для вас тоже! Но, глядя на вас, понимаешь, что вы готовы встретить любой удар судьбы с гордо поднятой головой!

– Я стараюсь.

Молодая женщина отвернулась и стала складывать вещи Анатали в большую кожаную сумку. Дора, которой заняться было нечем, выскользнула в коридор, надеясь разыскать Лорика. В комнате, где они с любовником провели ночь[15], кто-то судорожно рыдал. Она легонько толкнула дверь и тут же увидела, что на широкой кровати лежит хозяин дома. На паркете рядом с кроватью сидел Лорик.

– Святые заступники! – пробормотала она, крестясь от страха.

На лице Шамплена застыла безобразная гримаса, а само лицо было воскового оттенка, с лиловыми разводами. Корка льда на коже начала таять, отчего его седые волосы и открытые участки тела приобрели неестественный блеск.

– Лорик, что с ним?

– Уходи! – крикнул тот.

– Неужели твой отец…

– Да, он повесился! Мы оставили веревку на его шее до прихода доктора, а может, и полиции, хотя, по-моему, достаточно и моего зятя, который уже тут, в доме. Ты бы тоже могла сделать что-нибудь полезное: возьми у Жасент ботинки и сходи в деревню за врачом. Адрес спросишь в универсальном магазине.

– Я схожу куда скажешь, мой хороший! Господи, горе-то какое! А ведь ты так радовался, что едешь к родителям…

– Заткнись, Дора, и делай, что я сказал! И впредь постарайся избавиться от своего сельского говора!

Слышать такое было обидно. Дора взяла свое пальто, шерстяную шляпку и вышла из комнаты, с трудом сдерживая слезы, и тут же столкнулась нос к носу с тепло одетой Сидони.

– Прошу прощения, мадам! Вы, наверное, идете к своему деду, в деревню? Если вы не против, я пойду с вами. Я совсем не знаю этих мест, а Лорик попросил привести доктора.

– Выкручивайтесь сами! Идите прямо по дороге, ориентир – церковная колокольня, – отрезала Сидони. – И позволю себе заметить, ваше присутствие в этом доме – оскорбление для наших покойных родителей. Они не жаловали распутных девиц, таких как вы. Так что лучше вам тут не задерживаться!

Хлесткие оскорбления уязвили Дору в самое сердце. И она ответила еле слышно:

– Может, я и оскорбляю ваших родителей, да только, если они уже на небе, там их научат прощать! И я горжусь тем, что моему мужчине со мной хорошо, потому что немало славных парней имеют жен, которые не способны удовлетворить их в постели…

Слышать это было унизительно, и Сидони покраснела. Судя по всему, после ночной драки Лорик не удержал язык за зубами… Разъяренная, она сбежала вниз по лестнице, даже не поинтересовавшись, где в этот момент находится ее муж.

В доме Жасент и Пьера, в четверг, 28 февраля 1929 года, в девять вечера

Опираясь спиной о большую подушку и поджав под себя ноги, Жасент сидела на диване. Щенок Томми умостился тут же, на полу. Молодая женщина с печальным видом смотрела на подсвеченное красным окошечко дровяной печки. Водогрейный котел тоже работал на полную мощность, поскольку, кроме Анатали, молодая чета приютила у себя Фердинанда Лавиолетта, для которого известия с фермы – и о смерти дочки, и о самоубийстве зятя – стали глубочайшим потрясением.

«Родители, любимые… Кто мог предвидеть такой конец – стремительный, ужасный?» – спрашивала себя Жасент.

Пьер только что ушел наверх, в спальню. В последние дни дел у него было столько, что к вечеру он валился с ног от усталости. Он вышел на работу в сыроварню; кроме этого ему приходилось постоянно следить за отоплением и за тем, чтобы крыльцо и тропинка, ведущая через сад к дому, были расчищены от снега, который падал с завидным постоянством.

«Только бы дедушка оправился от этого удара, – с беспокойством думала Жасент. – Вчера на похоронах мы уж думали, что потеряем и его…»

Она мысленно вернулась в местную церковь, переполненную людьми. Лица у прихожан были задумчивые, испуганные – еще бы, страшная драма в очередной раз затронула семью Клутье. Новости распространились по деревне с молниеносной скоростью, вселяя в соседей растерянность, жалость и своеобразный священный страх. Шамплена все отлично знали, он был из тех, кого то и дело встречаешь на главной улице или в Café. Летом он частенько проезжал по деревне на повозке, умостившись на переднем сиденье, в соломенной шляпе с полями, закрывавшей его густые волосы. Мэр произнес прочувствованную речь, кюре вознес хвалы Альберте – примерной матери семейства, женщине набожной и сильной духом.

Многие молча плакали, и даже Матильда, одетая в черное, уронила слезу – та самая Матильда, которая божилась, что после гибели ее любимого мужа слез у нее совсем не осталось. Сидони едва держалась на ногах, когда нужно было вставать и читать по требнику молитву. Лорик выглядел отстраненным и надменным, словно желал этим доказать, что он – достойный наследник Шамплена Клутье, которого в округе считали гордецом.

«Дора, бедняжка, всё жалась к дверям… Она бы в мышиную нору забилась, если бы только могла!» – вспоминала Жасент.

Что до малыша Калеба, Артемиза приняла его под свое крыло из христианского милосердия и… вполне практических соображений.

– Альберта была моей подругой. Золотая женщина! Да я бы со стыда умерла, если бы отказалась кормить ее ребенка. Молока у меня в избытке – столько, что за ночь вся рубашка мокрая!

От тягостных размышлений медсестра Дебьен оторвалась, лишь услышав стук во входную дверь.

– Пациент? Так поздно? – удивилась она вполголоса.

Щенок уже семенил в прихожую, помахивая хвостиком. Жасент пошла следом за ним и приоткрыла дверь. На крыльце стоял доктор Сент-Арно – меховая шапка припорошена снегом, шарф натянут до самого носа.

– Входите! – пригласила изумленная женщина.

– Мне неловко тревожить вас в такой поздний час, но я никак не мог успокоиться, всё ходил из угла в угол… У меня очень много вопросов, и я решил получить на них ответы еще до наступления утра.

С этими словами он снял верхнюю одежду, без которой невозможно было выйти на такой ледяной холод.

– Пройдемте в мой кабинет! Там тепло, и мы сможем спокойно поговорить. Муж, племянница и дедушка уже спят. Хотите чаю, доктор?

– Охотно, Жасент! Простите, мадам Дебьен.

– Нам придется часто работать вместе, так что можете называть меня по имени.

– Но тогда и вам лучше…

– У меня не повернется язык. Я буду обращаться к вам «доктор».

Молодая женщина знаком предложила ему сесть за ее письменный стол, затем принесла из соседней комнаты чайник с горячим напитком и две чашки.

– Что вас так тревожит? – усталым голосом спросила она. – Говорите не стесняясь, мне будет полезно отвлечься. Я все еще не могу примириться с тем, что моих родителей больше нет на свете. Чувствую себя опустошенной, разбитой.

– Понимаю, это очень тяжело. Я по нескольку раз в день, начиная с понедельника, вспоминаю о том, как эту новость мне принесла мадемуазель… Дора, если не ошибаюсь?

– Да, ее зовут Дора, и она – невеста моего брата. Она нам очень помогла – и душевным участием, и работой по дому. Мы вместе с ней отлично управлялись: убирали, готовили еду, стирали, а стирка белья в это время года – занятие не из приятных.

Доктор потихоньку потягивал чай, и его задумчивый взгляд скользил по комнате – как будто он видел всю эту обстановку в первый раз.

– Ваш брат собирается на ней жениться? Вы в этом уверены? – спросил он наконец.

– Неужели этот вопрос лишил вас покоя? – с иронией отозвалась Жасент, которой не понравилось презрительное выражение, с каким доктор говорил о Доре. – Вы же пришли не для того, чтобы расспрашивать меня о матримониальных планах Лорика?

Она присела на табурет напротив гостя. Доктор смотрел на нее и улыбался, испытывая какую-то наивную радость от того, что даже в горе она остается очень красивой – хотя ее золотистые волосы заплетены в косы, под глазами – темные круги, а пухлые губы бледны. Испытания, выпавшие на долю Жасент, разумеется, отразились на ее внешности, но и придали ей некий романтический ореол, редкое очарование – по крайней мере, так думал доктор Сент-Арно.

– Нет, Жасент, ваш брат волен жениться, на ком пожелает. Меня заботит другое. Вы знакомы с Пакомом Пеллетье?

– Конечно.

– Я пользую его с тех пор, как приехал в Сен-Прим. Если быть точным, мать привела его ко мне на консультацию через два дня после моего приезда. С тех пор я вижусь с ним около трех раз в месяц. Случай показался мне очень интересным. Я расспросил о нем мэра и доктора Ланжелье из деревни Сен-Метод, и вот, по мнению последнего, этот деревенский дурачок совсем не так глуп, как кажется. Он не так уж отстал в развитии, но из невинного детского возраста уже вышел, и временами у него случаются вспышки гнева, необъяснимой нервозности.

Жасент поежилась. Она давно уже не встречалась с сыном вдовы Брижит. По словам Матильды, бедный юноша проводил много времени в больнице и с некоторых пор стал очень беспокойным.

– Я прописал ему бромид – по вышеназванной причине и потому, что об этом меня попросила его мать, – продолжал Сент-Арно.

– Бромид? Тогда меня не удивляет, что Паком так редко выходит на улицу. Раньше он, горемыка, все время бродил по деревне, но вреда от него никакого не было. Ему двадцать пять лет, но я видела в нем ребенка: Паком обожает, когда его угощают конфетами, и обижается, если ему в чем-то отказывают. Но чем я могу быть вам полезна?

Доктор допил чай и поставил чашку на стол. Видно было, что ему не по себе.

– Мадам Пеллетье рассказала мне, что случилось в мае прошлого года – о небывалом наводнении. Паком наблюдал за тем, как поднимается вода, и нашел труп вашей сестры.

– Только не это! К чему сейчас вспоминать ужасную смерть Эммы? Я и так ношу траур по родителям, не могу ни спать, ни есть. Если Брижит рассказала вам все в подробностях, не понимаю, что еще вы хотите узнать. Я очень устала, доктор. И перед вашим приходом как раз собиралась ложиться спать.

Он понурил голову в притворном раскаянии. Хозяйка дома лгала, это было ясно – иначе откуда взялась горячая чайная заварка?

– Простите, моя дорогая Жасент, но мадам Пеллетье утверждает, что ее сын был глубоко потрясен тем, что нашел тело девушки, и последующими событиями… О, извините! Это из-за меня вы плачете! Буду краток. По словам этой дамы, чьи намерения мне не очень ясны, в то время вы сверх всякой меры досаждали Пакому расспросами, и ваша подруга Матильда тоже. Когда у него случается приступ (обычно это бывает вечером), мой пациент повторяет имя вашей покойной сестры. Еще он говорит о вас и о Матильде. Говорит, что боится, в особенности – вас!

– Парень не в своем уме, вот и все, и, надо полагать, его состояние ухудшается. Я никогда не пугала Пакома, не докучала ему. Я даже подарила ему дамскую белую сумочку из кожи, которая принадлежала Эмме. Сумочку, полную конфет… Он нам помог, рассказав все, что ему было известно.

Дрожа от волнения, расстроенная Жасент решила уточнить некоторые детали.

– Если бы не бессвязные речи Пакома, мы бы не смогли узнать, кто убил сестру. Я и сейчас ему за это благодарна.

– Еще я хотел вас предупредить, милая мадам, – прошептал Сент-Арно, накрывая ее руку ладонью. – Вдова Пеллетье на прошлой неделе сказала мне, что собирается подать на вашу семью жалобу и получить денежную компенсацию.

Жасент в гневе отдернула руку и вскочила:

– Это нелепость! Совершеннейшая чушь! Разве мало нам собственных бед и лишений?

– Но теперь она как будто передумала – все-таки вы потеряли обоих родителей. Если же мадам Пеллетье станет упорствовать, я приложу все силы, чтобы ее переубедить. Соглашусь с вами: это нелепость. Я смогу вас защитить, не тревожьтесь.

– Я не боюсь. Доктор, разве может со мной случиться что-то хуже того, что уже произошло? Три дорогих мне человека умерли меньше чем за год, а я не успела попрощаться с ними. Эмму жестоко убил ее любовник, мама умерла от кровопотери, отец повесился… Что же до истеричной вдовы с ее вымыслами – мне все равно. Совершенно!

Жасент отвернулась, сотрясаясь в рыданиях. Это он, доктор Александр Сент-Арно, установил, что у мадам Альберты случилось послеродовое кровотечение, которое невозможно было предугадать, поскольку после появления малыша на свет прошло уже много часов.

Он собрался было утешить Жасент, растроганный ее отчаянием, но тут в комнату ворвался Пьер – в пижаме, с всклокоченными кудрявыми волосами.

– Сент-Арно, что вы делаете здесь, в нашем доме? У вас что-то срочное? Моя жена не ваша прислуга!

– Не надо так, Пьер! Доктор уже уходит. Возникли проблемы с Пакомом. Пожалуйста, не кричи. Я совсем без сил.

– Я ухожу! Прошу простить меня за столь несвоевременный визит, но вопрос показался мне достаточно серьезным. А вам не помешает принять снотворное, Жасент. Вы должны высыпаться, иначе совершенно расклеитесь. После эмоционального потрясения между телом и сознанием возникает разлад, тем более что и то и другое ослаблено.

– Спасибо за советы, доктор, и до свидания! – холодно отчеканил Пьер.

Когда Сент-Арно ушел, супруги вздохнули с облегчением. Нежно обнявшись, они обменялись легкими поцелуями, в которых не было ни намека на любовный пыл.

– Мне так грустно, – прошептала Жасент. – Кажется, эта мýка никогда не кончится.

– Время лечит. Но я тебя не покину, я тебе помогу, Жасент. Еще у нас есть Анатали, и мы обязаны позаботиться о том, чтобы она росла счастливой.

Девочке очень нравилось, что она живет теперь на улице Лаберж. Смерть деда и бабушки ее удивила и напугала, как пугает гроза, которая начинается внезапно, без многозначительного скопления туч, без раскатистого грома. Анатали, наверное, уже сотню раз повторили, что Шамплен и Альберта сейчас в раю, и она радовалась за них. Дора сумела найти нужные слова:

– Там, на небе, твоим дедушке и бабушке очень хорошо. В раю всё розовое и золотое, и много-много ангелов, которые приносят им конфеты и лимонад. А еще там повсюду цветы – такие, каких мы на земле никогда не видели, и они так чудесно пахнут, что, понюхав их, хочется танцевать!

Анатали почти позавидовала умершим, которые оказались в таком замечательном месте. О том, что Шамплен скончался, ей сообщил дядя Лорик. Он не знал, что Жасент решила повременить с этой грустной новостью, и, в тот самый миг, когда Пьер уводил девочку с собой, рассказал ей правду:

– Племянница моя милая! Твой дедушка умер в тот же день, что и бабушка. Хорошо, если ты будешь молиться за них – каждый раз, когда станешь говорить с Господом!

Анатали обещала и сдержала слово. Каждый вечер под внимательным взглядом своего белого кота она поручала Альберту и Шамплена заботам Всевышнего, Иисуса и Девы Марии. Девочка была слишком мала, чтобы испытывать настоящее горе, и наивно верила тому, что говорили взрослые. Дедушки и бабушки не стало. Это, конечно, грустно, но зато теперь Анатали жила с тетей Жасент и дядей Пьером, что было для нее огромным счастьем. Ей нравился их дом и медицинский кабинет, где все было белое, чистое и строго разложено по местам. Из окна своей новой комнаты девочка наблюдала за тем, как из школы для мальчиков выбегают ученики и как они забавляются, кричат и смеются – это было интересно и приятно. А главное – та неясная, отливающая синевой фигура со злыми глазами, подстерегавшая ее в темных углах фермы, быть может, не осмелится прийти сюда и ей досаждать…

В доме Артемизы Тибо в пятницу, 1 марта 1929 года

Сидони сидела в кухне соседской фермы и смотрела, как хозяйка кормит грудью маленького Калеба. Молодая модистка до сих пор не уехала ни из Сен-Прима, ни из родительского дома, хотя после похорон прошло уже два дня. Журден счел, что она сама должна решить, сколько времени ей нужно, чтобы примириться с новой трагедией, обрушившейся на семью Клутье.

– Маленький обжора! – сказала Артемиза. – Ест шесть раз в день, и ночью так же!

Она целомудренно прикрывалась косынкой, но Сидони угадывала движения крохотных ручек новорожденного, который расставлял пальчики и прижимал их к питающей его груди.

– Ах, младенцам все равно, чьим молоком кормиться, – вздохнула Артемиза. – А у меня оно отменное, уж поверьте на слово – мои дети вон какими крепкими выросли! И то сказать: Жактанс следит за тем, чтобы кладовая в доме всегда была полна. В нынешние времена нам живется легче, чем людям в больших городах. У нас и куры свои, и ветчина из свиньи, что недавно закололи, не говоря уже о том, что в свинарнике есть еще две. Коровы дают молоко. Только от лошадей никакой пользы, но мой муж уж очень их любит!

– Мой брат рассчитывает весной купить поросят и посадить побольше картофеля – как только сможет выйти в поле.

– А, это будет не скоро! Матушка-зима еще не сказала свое последнее слово.

– Ваша правда. Но планируя, что нужно сделать, когда сойдет снег, Лорик хоть немного отвлекается. На нас свалилось столько горя!

– Понимаю, милая Сидони! Когда мой Жактанс узнал про Шамплена, он чуть не свалился от удивления там, где стоял. А вы, говорят, уже замужем?

– Мы поженились без свадьбы и гостей – ну, чтобы сэкономить.

Артемиза лукаво подмигнула гостье, словно желая показать, что прекрасно понимает причину, которая вынудила пару поспешить в мэрию и в церковь.

– Вы ошибаетесь, мадам Тибо, – пробормотала девушка. – Я не беременна!

Столь прямой ответ озадачил собеседницу, и та решила, что Сидони обиделась.

– Я всего лишь пошутила! Ну не все же время вам плакать! Не вздумайте на меня дуться, Сидони, и зовите меня по имени. Раз уж я кормлю вашего Калеба – это, знаете ли, сближает!

Сидони печальной улыбкой выразила согласие. Она ощущала себя в безопасности в этой просторной комнате, где было тепло и аппетитно пахло супом. В последнее время девушка постоянно мерзла, даже возле печки. Перед глазами у Сидони то и дело возникали жуткие картины: мать в сосновом гробу – бледная, с истончившимися чертами лица, красивые каштановые волосы заплетены в косы и уложены короной надо лбом; отец с лицом в страшных, темных разводах и странным оскалом, одетый в выходной костюм…

– До сих пор не могу поверить, – пробормотала Сидони. – Это тяжело, Артемиза, очень тяжело – в один день лишиться отца и матери! А ведь они могли бы прожить еще много долгих лет!

– Святые небеса! На церемонии наш кюре правильно сказал: Шамплен наложил на себя руки в беспамятстве – в таком он был отчаянии. Оно и понятно! Только обрадовался рождению сына-крепыша, и супруга будто бы начала поправляться, а потом вдруг угасла в одну ночь! А, наш Калеб насытился! Хотите его подержать?

И она протянула девушке младенца. После секундного колебания Сидони взяла малыша. Она держала его вертикально, прижимая к плечу и поддерживая головку ладонью.

– Он хорошенький, – сказала Сидони.

– Конечно, хорошенький! – отвечала соседка, аккуратно застегивая блузку и шерстяной жилет. – И передайте еще раз Жасент, что деньги мне не нужны. Я женщина честная и делаю это из уважения к вашей матушке. Таких, как Альберта, еще поискать!

С трудом сдерживая слезы, Сидони кивнула. Было отчего прийти в отчаяние – собственная жизнь представлялась ей нелепой и пресной, без надежды на какие-то перемены. Ей не хотелось ни возвращаться в Сент-Эдвидж, ни даже открывать магазин и выполнять заказы. Если у нее еще хватало сил ходить, дышать, пить чай – то только потому, что вернулся Лорик. Яснее, чем когда-либо, Сидони осознавала, что брат – единственный, ради кого она должна жить, или, скорее, выжить. Она даже примирилась с присутствием Доры, представлявшейся ей барьером между ней и братом-близнецом, – но почти не говорила с ней. Эгоистичная и надменная, Сидони терпела эту самозванку, которая, по ее мнению, подчеркивала ее собственную нравственную и телесную чистоту.

Сидони пошла бы на все, даже на сделку с дьяволом, лишь бы остаться на ферме и упиваться голосом Лорика, его порывистыми движениями, его зачастую так по-детски выражаемым горем. Вчера вечером, перед тем, как подняться в спальню, он обнял ее и поцеловал в лоб. И, прильнув к его груди, к своему невыразимому ужасу, Сидони ощутила, как в ней пробуждается желание…

– Хотите чаю? – предложила Артемиза, заинтригованная тем, что юная соседка так у нее задержалась. – У меня остался ломоть пирога с орехом пекан, я вас угощу!

– Чаю выпью охотно, но есть я не могу уже давно…

– Аппетит к вам вернется, и хорошо, если бы поскорее! Вы совсем исхудали. Вот увидите, супруг сумеет вас утешить, только на это нужно время. Я рассмотрела его в церкви – симпатичный мужчина!

Сидони умолкла, даже не потрудившись поблагодарить соседку за комплимент. Она уложила младенца в колыбель, которую, прикрыв куском брезента, в сильный снегопад перенесли из одного дома в другой.

В кухне фермы Тибо стало тихо. Груднички спали: Калебу было от роду всего четыре дня, малышке Цезарин – восемь месяцев. В скором времени Жактанс, снабжавший дровами всю деревню, должен был вернуться с сыновьями. Женщины выпили по глотку джина, потом разлили в стаканы еще понемногу – и, не без помощи спиртного, разговор потек более оживленно.

– Каждый раз, когда я об этом думаю, – а это случается, стоит мне только глянуть в сторону вашего дома, – начала Артемиза, – я говорю себе: «Надо же, сколько бед свалилось им на голову, да каких!» Началось с бедняжки Эммы. Умереть в столь юном возрасте, да еще такой странной смертью!

– Да, конечно, но только Эмма сама во многом виновата. Она «обожгла себе крылья», как сказал наш старый кюре, когда узнал, как именно она умерла.

– А все этот мерзавец доктор Мюррей! Правильно сделал, что повесился в тюрьме! О, простите, ваш отец ведь тоже…

– Не извиняйтесь, все равно ничего уже не изменишь.

– Бог мой! Вот уж правда, беда не приходит одна! Ваша племянница, Анатали… Выходит, Эмма родила ее, когда была еще совсем юной. Заметьте, будь она замужем, никто бы и слова не сказал. Раньше девушки венчались в пятнадцать лет – и в наших краях, и везде. Ваша матушка однажды в воскресенье заходила ко мне с девочкой. Малышка такая хорошенькая, и, представьте, даже поцеловала меня! Как это странно – оставить своего младенца на попечение чужим людям. Альберта рассказывала, что девочка воспитывалась в одной семье в Сент-Жан-дʼАрке и с ней дурно обращались.

– Эмме, наверное, было ужасно стыдно, что все так получилось! – вздохнула Сидони.

– А отец девочки? Вы знаете, кто он?

– Нет. Откуда мы можем знать? И, если честно, это не имеет значения. Мы любим нашу племянницу, кем бы ни был ее отец.

Артемиза как-то странно посмотрела на гостью, и взгляд этот озадачил бы Сидони, если бы она его заметила. Но в это время девушка глядела в окно, за которым густо падал снег.

– Скоро нас совсем засыплет, – проговорила она. – Журден хотел сегодня вечером приехать на ферму и остаться на ночь, но теперь не сможет.

– А вот это жаль…

– Артемиза, – начала Сидони, путаясь в словах, – могу я задать вам вопрос? Очень нескромный, на который при обычных обстоятельствах я бы не осмелилась? Какой крепкий у вас джин – я уже плохо соображаю, где я и о чем болтаю!

– Спрашивайте, раз уж начали! Меня тоже порядком разморило.

– Вам было очень больно – ну, в первый раз? Вы понимаете, я говорю о первой брачной ночи.

Этого Артемиза уж точно не ожидала. Пару мгновений она смотрела на Сидони, широко распахнув от удивления глаза, потом расхохоталась. Щеки у нее порозовели от смущения.

– Придумали, о чем спросить!

– Я бы не посмела заговорить об этом с мамой, а Жасент считает, что не так уж часто это причиняет женщине боль. Вот я и решила еще порасспрашивать и даже завела об этом разговор с одной клиенткой в Робервале…

– Так вам, моя бедная девочка, пришлось помучиться? Не переживайте, у некоторых женщин такое бывает. Мне было больно – и очень! – так что я потом рыдала, не могла остановиться. Жактанс, помню, расстроился. Чувствовал себя виноватым, всё старался меня утешить. Я-то просила, чтобы он перестал, да он словно с ума спятил и все ж таки свое дело сделал. Святые небеса! Вы заставляете меня произносить такое, о чем вслух не говорят, особенно с теми, с кем едва знаком. Вы-то, конечно, выросли у меня на глазах, но за все эти годы мы и словом лишним не перекинулись, только «здравствуйте!» и «до свиданья!». Вашу старшую сестру я знаю лучше.

– Но ведь у вас все-таки родились дети!

Соседка засмеялась снова, на этот раз веселее.

– Эта боль быстро проходит, моя хорошая! Через пару дней я перестала жаловаться, даже не вспоминала об этом! А ведь в ту ночь у меня шла кровь, я даже простыню испачкала.

– Шла кровь?

Сидони содрогнулась от волнения и ужаса. Про себя она решила, что по возвращении в супружескую постель даст Журдену желаемое. Артемиза чисто по-женски угадала, что ее тревожит.

– Дам вам совет, – шепнула она с хитринкой в глазах. – Если у вас с мужем этого еще не случилось, сделайте, как мне советовала мать: суньте в рот лоскуток и стисните зубами, чтобы не закричать, а когда он окажется внутри – все, кончились ваши хлопоты!

– Вот как? Выходит, нужно немножко потерпеть.

С этими словами Сидони заплакала. Соседка сочувственно похлопала ее по руке.

– Бедная моя девочка, вы совсем без сил! Ну же, не плачьте, или я зареву вместе с вами!

В этот момент в дверь постучали, и вошел новый посетитель. Это был Лорик; он держал под мышкой какой-то сверток.

– Здравствуйте, мадам Тибо! Я принес пеленки для Калеба. Моя сестрица забыла взять их с собой. Эй, Сидо! Выскользнула тайком из дома, а пеленки оставила…

Лорик не удивился, застав сестру в слезах. После смерти родителей она плакала не переставая. В душе сочувствуя ей, он подошел, чтобы помочь подняться со стула.

– Тебе плохо, да? Тогда я не мешкая отведу тебя домой. Дора готовит ужин, так что ты придешь и сразу ляжешь.

Отеческим тоном он пояснил Артемизе, что Сидони спит в кухне, на раскладной кровати, которую в свое время там поставили для Матильды.

– Она все время мерзнет, – добавил он.

Лорик склонился над маленьким братом и какое-то время, улыбаясь, не сводил с него глаз.

– Малыш Калеб! – тихонько прошептал он. – Счастье, что хотя бы с тобой все хорошо! Еще раз большое спасибо, мадам Тибо, что согласились стать его кормилицей!

Расчувствовавшаяся и, вместе с тем, очень чинная, Артемиза кивком дала понять, что по-другому и быть не могло. Она подошла, чтобы помочь Сидони одеться – той предстояло преодолеть трудный путь между двумя фермами.

– Если вам что-нибудь понадобится, мы рядом. Жактанс просил вам это передать. Это правильно, по-соседски.

В нескольких словах она выразила незыблемое для Квебека правило, его старейшую традицию. В этом краю холодов, где человек вынужден противостоять морозам и метелям, распахивать целину, сражаться с водой и огнем, взаимопомощь между соседями – жизненный закон. И Лорику это было прекрасно известно. Поэтому он сердечно попрощался с Артемизой и с еще большей сердечностью обнял сестру, поддерживая ее.

В доме Жасент в тот же день

На старика Фердинанда Лавиолетта жалко было смотреть. Смерть дочки, последней из пяти детей, которые родились у них с Олимпией, приблизила его собственный конец. С отвисшей нижней губой и мрачным взором, он являл собой такую грустную картину, что маленькая Анатали не решалась вымолвить ни слова – настолько ее впечатлило унылое выражение лица прадедушки. Ужин проходил в совсем уж безрадостной обстановке.

– Зачем мне есть? – ворчал старик. – Лучше б я пошел в поле и лег на снег. Господь бы сжалился надо мной, исполнил бы мое желание, и я заснул бы навеки!

– Дедушка, не говори так в присутствии Анатали! Я знаю, тебе так же больно, как и нам, но ребенок должен радоваться жизни, у него должно быть хорошее настроение.

Фердинанд смежил морщинистые веки, прикрыл рот дрожащей рукой.

– Хорошее настроение? – переспросил он сухо. – А еще что? Может, прикажешь нам петь, Жасент? Дети должны приноравливаться к тому, что есть. У девочки есть крыша над головой, кровать и игрушки. Это уже немало, особенно для нее!

– Фердинанд, прошу вас! – воскликнул Пьер. – Траур по самому близкому человеку не оправдывает злости.

– Несчастье делает людей язвительными и злыми, мой мальчик, – отвечал старик, оживляясь. – Ты сам-то читал газету, которую мне принес?

– Нет, времени не было.

– Так знай, наш премьер-министр, этот двуличный Ташро, нашел возле своего кабинета динамитную бомбу! Видно, что фитиль горел, да только к тому моменту почему-то погас. Может, недовольный фермер устроил это покушение[16], а может, и кто-то другой. Кто-то, кто не стерпел, что его безнаказанно грабят, кто лишился своих полей или садов, а может, и дóма, ведь наводнение разрушило много построек и даже целые мосты. Я что еще тебе скажу: из-за этого и Шамплен повесился! Бедный, он потерял жену, а до этого ему пришлось, хочешь не хочешь, устроиться на работу на сыроварню и продать половину своей отары. У него не было будущего – ни у женатого, ни у вдового!

Желая придать еще больше веса своим зловещим речам, Фердинанд стукнул кулаком по столу. Анатали заплакала, напуганная гневом старика и словом «повесился», для нее непонятным.

– Милая, ты доела десерт, – сказала ей Жасент, которая всерьез рассердилась на деда. – Теперь можешь пойти поиграть с Томми в коридоре. Он обожает, когда ему бросают мячик.

– Хорошо, тетя Жасент!

Девочка с облегчением выскользнула из комнаты. Она с каждым днем все больше привязывалась к песику: характер у Томми был жизнерадостный, и прыгать и лизать хозяев в нос ему нравилось гораздо больше, чем коту Мими, который предпочитал, свернувшись в клубок, подолгу спать где-нибудь под кроватью.

Как только взрослые остались одни, Фердинанд буркнул:

– Решено, я возвращаюсь в свой дом! Здесь я всем мешаю. Если б только мои соседи остались в деревне! Но нет, они испугались зимы и уехали на несколько месяцев во Францию. Если есть сбережения, можно позволить себе фантазии такого рода! Фрэнк и Рене купили билеты на пароход еще до того, как озеро Сен-Жан сковало льдом.

– Тебе следовало поехать с ними, дедушка, ты ведь тоже отложил немного денег, – заметила Жасент. – Я помню, ты мечтал увидеть Париж. Ты часто об этом рассказывал, когда мы были маленькие, и каждый раз Эмма топала ногами, требуя, чтобы ты обязательно прислал нам оттуда по почте открытку с Эйфелевой башней!

– А, хорошие были времена! Вы – маленькие, воскресные обеды, моя дорогая Олимпия принимает вас с распростертыми объятиями. Она так рада, что приготовила гору лакомств, – вздохнул старик.

По щекам у него потекли слезы. Он взял платок и тер глаза до тех пор, пока они не покраснели.

– Не дождусь, когда и сам попаду на кладбище, – продолжал он. – Поехать во Францию, говоришь? Тогда бы я узнал о смерти Альберты из телеграммы и не смог бы поцеловать ее перед тем, как заколотят крышку гроба. Нет, я разумно сделал, что отказался и остался тут. Неправильно это, не должно так быть – чтобы отцы хоронили своих детей и после этого жили дальше!

– Мама с папой испытали эту страшную боль, когда умерла Эмма, – слабым голосом напомнила деду Жасент. – Но теперь наша обязанность – заботиться о Калебе и Анатали. Они – надежда нашей семьи, новая кровь…

На лице у Фердинанда появилось странное выражение. Он посмотрел на внучку с жалостью и в то же самое время чуть иронично.

– Оба этих ребенка отмечены печатью рока, – проговорил он негромко, торжественным тоном. – Калеб отнял жизнь у своей матери, Анатали несет на себе груз прегрешений Эммы. Эти дети прокляты!

Пьер в раздражении передернул плечами. Жасент же решила, что с нее хватит – встала и выбежала в коридор. Там Томми с гордым видом носил в зубах мячик, и маленькая Анатали заливисто смеялась. Это очаровательное зрелище приободрило прекрасную медсестру Дебьен. «Ты будешь счастлива, моя крошка, независимо от того, проклята ты или нет, – подумала она. – Это я тебе обещаю!»

На ферме Клутье в тот же вечер, через три часа

Дора только что поднялась по лестнице на второй этаж – тяжелым шагом, выдававшим ее усталость. Целыми днями она была на ногах – убирала в доме, стирала, готовила еду и мыла посуду.

– Дора хорошая, – сказал Лорик. Красивый, темноволосый, он сидел на табурете возле раскладной кровати, на которую Сидони улеглась, как только они вернулись с соседской фермы. – Не нужно ее презирать. Она старается говорить правильно и одевается как надо.

Кутаясь в толстое одеяло, с разметавшимися короткими волосами, сестра адресовала ему озадаченный взгляд.

– И все-таки тебе не следовало ее сюда привозить! – произнесла она вполголоса.

Лорик скрутил себе сигарету.

– Я тоже хочу, – сказала Сидони, протягивая руку.

– Ты куришь? Вот так новость!

– Плевать! Я поняла наконец, почему некоторые пьют до беспамятства, пока не упадут под стол, – когда у тебя горе, стараешься от него избавиться любым способом.

– Ну, как хочешь, – отозвался Лорик.

Его сестра закурила, откинувшись на подушку и прикрыв глаза. Тикали настенные часы Альберты, пофыркивала печка.

– Так хорошо, когда мы с тобой вдвоем, – произнесла Сидони.

– Хорошо… Но я хотел с тобой поговорить, Сидо! Лучше бы тебе уехать в Сент-Эдвидж, к мужу и свекрови. Нам не следует жить в одном доме. Я слишком сильно тебя люблю, и в конце концов случится что-то плохое, о чем я пожалею и чего буду потом стыдиться. В Виктории я был как полоумный, как одержимый! Разговаривал с твоим портретом, всячески изводил себя… И все это – потому что ты была далеко. Теперь, когда я тут, мне будет легче, если я буду знать, что ты в Сент-Эдвидже или в Робервале. Я смогу навещать тебя, видеться с тобой – всё честь по чести, понимаешь? Брат и сестра – вот кем мы должны быть!

Сидони привстала на локте, и ее зеленые глаза полыхнули необъяснимым гневом.

– Но мы ведь и есть брат и сестра! Более того – мы двойняшки! В нашей привязанности нет ничего запретного.

– В нашей привязанности? Сидо, мое чувство к тебе меня пугает! Прошлым летом я сбежал из дому только потому, что боялся совершить непоправимое. Я думал о том, чтобы добиться своего силой, и это было страшно. Милая моя сестренка, я не хочу, чтобы ты из-за меня мучилась!

Его голос дрогнул. Лорик пересел с табурета на паркетный пол и положил голову на край кровати. Сидони моментально отодвинулась, словно боясь обжечься.

– Будь у нас все так, как должно, сестра бы не испугалась брата, не ждала бы от него ничего дурного, – вздохнул он. – А ты, Сидо, хочешь, чтобы тебя поцеловали, и боишься, что не сможешь устоять.

– Лорик, какую чушь ты несешь! Я не забыла, как прошлым летом ты поцеловал меня силой. Ты был пьян, и я потом долго плакала от обиды и отвращения. Иди лучше к Доре! Я устала. И хочу наконец поспать!

– Сидо, ты должна уехать! Завтра я отвезу тебя на почту или к Жасент, чтобы ты смогла позвонить мужу. Нашему Карийону нужно размять ноги. Старичок скучает в своем стойле. Папа даже зимой его выводил!

Слово «папа» отозвалось в их сердцах такой болью, что оба содрогнулись – здесь, в родных стенах, где они появились на свет, учились ходить и говорить. «Я не опозорю своей фамилии, – думал Лорик. – Буду работать не покладая рук и выращу еще больше пшеницы, ячменя и ржи. Запасу на зиму побольше сена…»

«Он прав, – размышляла Сидони. – Я должна уехать. Должна работать, насколько хватит таланта и сил, и вести спокойную жизнь рядом с мужем – в память о нашем отце и нашей милой маме!»

Они посмотрели друг на друга, обуреваемые одним и тем же тихим отчаянием. У них обоих не было выбора.

– Журден приедет за мной на следующей неделе, – сказала Сидони. – И я снова открою свой магазин. Я столько о нем мечтала! Клиентки, посетители – я хотя бы смогу отвлечься. Стану преданной, любящей супругой…

Она не видела, как ее брат-близнец стиснул зубы, как потемнели его глаза. Мгновение – и он обхватил ладонью затылок Сидони, притянул ее лицо к своему и прижался ртом к ее губам, пожирая их поцелуем. Сидони вырвалась – злая, с раскрасневшимися щеками.

– Нет, ты не должен был этого делать!

У нее из глаз брызнули слезы, и она дала брату пощечину. Он отшатнулся и вскочил на ноги.

Очень быстро Лорик вышел из комнаты, на ходу погасив лампу, висевшую под потолком. Дора, которая, стоя возле лестницы на втором этаже, слышала часть их разговора, шагнула в темноту и вернулась в их с Лориком спальню. Она тоже заливалась слезами, чувствуя, что битва выиграна. Лорик будет с ней, поженятся они или нет, и его сестрица больше не будет наведываться на ферму Клутье и строить из себя городскую штучку.

В доме на ближайшие четыре года воцарился мир.

Глава 10

Все течет, все меняется…

Сен-Прим, воскресенье, 18 июня 1933 года, через четыре года

Анатали положила скромный букет ромашек на могилу матери, Эммы Клутье.

Девочке исполнилось восемь лет. Темные блестящие волосы, заплетенные в две косы, круглая хорошенькая мордашка, большие зеленые глаза, оттенок которых легко меняется в зависимости от освещения… По мере ее взросления внешнее сходство с Эммой становилось все более очевидным. От волос золотисто-каштанового оттенка до ямочки на подбородке, от вздернутого носика до улыбчивого рта – лицо Анатали все больше напоминало лицо ее матери. При этом Жасент заметила, что ее племянница была более крепенькой и у нее были не такие тонкие черты лица.

На кладбище Анатали бывала каждое воскресенье после мессы.

– Отнесу цветы на могилы наших умерших, – говорила она Жасент.

К числу таковых она относила свою покойную мать, деда с бабушкой, которых помнила плохо, и старика Фердинанда Лавиолетта, угасшего в декабре 1929 года, вскоре после того, как разразился ужасный экономический кризис, затронувший как Канаду и Соединенные Штаты Америки, так и Старый Свет.

В то утро погода стояла чудесная. Небо цвета лаванды было усеяно пушистыми белоснежными облаками, воздух – свежий, с ароматом трав. Жасент с Пьером и малышом Калебом отправились домой, не забыв дать Анатали обычные наставления: не разговаривать с незнакомцами и обязательно смотреть по сторонам, прежде чем переходить главную улицу (в деревне появлялось все больше машин).

– Я обожаю весну, мой Томми! – напевала девочка, прохаживаясь между стелами и могильными крестами.

Пес, чья черно-белая шерстка была мокрой от росы, отвечал ей звонким лаем. Он следовал за Анатали по пятам, а в будние дни всегда ждал у двери монастыря, когда закончатся уроки и монашки распустят своих учениц по домам. Мать-настоятельница не могла без улыбки смотреть на Анатали и ее пса.

Вот и сейчас преданный Томми зарычал, предупреждая хозяйку, что рядом чужой. Посмотрев по сторонам, Анатали заметила вдалеке массивную фигуру Матильды, одетую в черное.

– Ой, туда я точно не пойду! Томми, давай обойдем!

Знахарка наблюдала за бегущей девочкой с высоты своих семидесяти двух лет. Матильда пожала печами, потому что и сама не горела желанием с ней встречаться.

«Худое семя! – думала женщина. – Видимо, она меня боится. Тем лучше!»

Черные косы Матильды поседели, лицо с возрастом слегка оплыло, однако выражение его оставалось все таким же замкнутым и надменным. Она по-прежнему прислуживала в доме кюре и все чаще предсказывала будущее своим соседям, с удовольствием принимая от них подарки – ощипанную и выпотрошенную курицу, круг сыра или сладкую выпечку.

В стране все еще свирепствовал беспрецедентный экономический кризис, начало которому положил обвал котировок на Нью-йоркской бирже, случившийся 24 октября 1929 года, известный также как «Крах Уолл-стрит». На просторах Канады и США царило обнищание. Как любил повторять Лорик Клутье, счастливы были те, кто имел пахотные земли, мог выращивать картофель и имел надежную крышу над головой.

Анатали часто слышала, как взрослые говорили о безработных, закрывающихся заводах, бродягах, слоняющихся по деревням в поисках работы, а иногда и попросту нищенствующих. Она всегда была сыта, в семье ее баловали, поэтому подобные разговоры нимало девочку не тревожили. Опасалась она только Матильды, и то совсем чуть-чуть, и старалась не попадаться ей на глаза, сколько бы Жасент ни убеждала ее, что знахарка хорошая. Анатали казалось, что Матильда – древняя старуха, и перечислять обиды на нее девочка могла бы бесконечно:

– Однажды она оттаскала меня за ухо возле центрального магазина; когда мы выходили из церкви, я поздоровалась с ней, а она мне не ответила; вечером, когда я плакала, потому что пропал Мими, Матильда сказала, что его, моего бедного котика, раздавила машина! А еще она прогуливалась у озера с Пакомом. Он захотел поцеловать меня в щеку, и она ему разрешила. А от него плохо пахло…

Эта последняя неприятность случилась в прошлом месяце, когда вода в озере снова начала подниматься, вселяя тревогу в сердца обитателей Сен-Прима. Люди опасались нового наводнения, новых несчастий – что пропадет урожай на полях и сено на лугах, что снова рухнут мосты. Все, что разрушили паводки 1928 года, было восстановлено за счет муниципалитетов. Местные жители смирились с изменением береговой линии, потому что льда зимой теперь становилось больше и, соответственно, больше было талых вод, но ничто не было забыто. Все с тревогой следили за уровнем воды в реках, наблюдали за тем, как волны накатывают на пляжи и вдоль набережной.

Каждый раз, когда Анатали жаловалась, Пьер, утешая, гладил ее по волосам. Случалось это в основном за ужином. Жасент же старалась выяснить, как все было на самом деле.

– Мне тоже кое-что об этом известно, – говорила она.

«Истории с ухом» нашлось объяснение: Матильда таким образом наказала девочку за то, что та ей надерзила. Кот Мими, уже взрослый самец, часто убегал из дома, но и в этот раз соблаговолил вернуться целым и невредимым. Что же касается приветствия, которое осталось без ответа, – возле церкви в тот день было шумно и Матильда его попросту не услышала.

– Паком не виноват, что от него дурно пахнет. С недавних пор мать плохо о нем заботится, потому что страдает ревматизмом. Бедный парень не очень умный, зато совсем не злой. Следует быть милосердной, Анатали!

Увещевания и наставления, вознаграждения и наказания следовали одно за другим на протяжении недель и месяцев, но девочка по-прежнему избегала Матильду.

«Она мне не нравится!» – сказала себе Анатали, оборачиваясь, чтобы еще раз посмотреть на старуху.

Матильда в это время уже шла по тропинке сада, примыкавшего к дому священника. Опасность миновала, и Анатали сделала крюк, чтобы поглазеть на витрину универсального магазина. Там была выставлена великолепная металлическая коробка с дорогими конфетами. Сластена мечтала заполучить ее, точно так же, как мечтала называть Жасент мамой. И наталкивалась на категорический отказ.

– Мать у тебя только одна, – вздыхала Жасент. – Это Эмма, моя сестра. Произнося вечернюю молитву или украшая цветами ее могилу, ты можешь поговорить с ней, назвать ее мамой.

Анатали кивала, поджав губки. Эмма Клутье была ее матерью, но никак не настоящей мамой. В противном случае зачем бы ей было так часто являться своему ребенку в кошмарах и заставлять скрипеть паркет в ее комнате? Томми тоже это замечал: шерстка у него на спине становилась дыбом, и он начинал тихо рычать, лежа на коврике у кровати девочки.

«Наверняка из-за этого Мими и убегает из дома!» – говорила себе Анатали в те ночи, когда ее охватывала дрожь.

Странное дело, но она ни слова не сказала о своих ночных страхах Жасент или Пьеру. Когда дядя прибегал в спальню, услышав плач племянницы, Анатали, очнувшись ото сна более ужасного, чем обычно, что-нибудь придумывала – например, что ей привиделось, как огромный злой пес нападает на Томми или как липкое чудище вылезает из озера, чтобы ее проглотить.

– Засыпай спокойно, моя крошка, я с тобой! – шептал Пьер, поглаживая ее по волосам.

И этого было достаточно: страхи уходили, и Эмма Клутье тоже.

Ферма семьи Клутье в тот же день

Вернувшись домой после мессы, Дора с облегчением опустилась в кресло, давая отдых натруженным ногам. Последнее время она быстро уставала. Дитя занимало все больше места у нее в животе, и иногда у женщины появлялось ощущение, что еще немного – и она не сможет дышать. «Скорее бы родить!» – думала Дора.

Двухлетний темноволосый мальчуган бегал вокруг стола и издавал громкие звуки, подражая автомобильному мотору. Этим «Врум! Врум! Врум!», казалось, не будет конца.

– Шарль, иди я сниму с тебя воскресный костюмчик, иначе ты его запачкаешь! Лорик! Лорик?

Дора перешла на крик, крепко сжав деревянные подлокотники кресла. Ее волосы снова обрели естественный темно-каштановый цвет. Мадам Дебьен уже давно их не красила, а ее вызывающе женственная фигура отяжелела после первых родов. Во время второй беременности лицо, грудь, руки и бедра Доры еще больше округлились.

– Лорик! – снова позвала она мужа. – Иди займись Шарлем! У меня совсем нет сил.

Пол в крытой галерее задрожал под энергичными шагами. Открылась сначала рама с натянутой на ней москитной сеткой, а следом и дверь, и вошел Лорик – тоже в воскресном костюме, только шляпа была сдвинута набок.

– Где тебя носит? – с укором спросила Дора. – Я еле ноги переставляю, однако иду в церковь, потому что так хочет наш кюре, но уж дома без помощи мне не обойтись!

– Табаруэт! Не кричи, я уже пришел. Шарль, прекращай галдеж!

Вопреки ожиданиям и к удивлению сестер, Лорик женился на Доре, не посмотрев ни на ее прошлое, ни на то, что ей уже тридцать. Дурных дел за ним не водилось, и теперь по всей округе его хвалили за то, как стойко он переносит смерть родителей – едва растаял снег, как Лорик взвалил на себя все работы на ферме.

Летом, в неизменной рубашке, полотняном комбинезоне и соломенной шляпе, его можно было увидеть ремонтирующим ограду, нагружающим сено на повозку или рубящим деревья.

– Сын Клутье работает не разгибаясь! – говорили люди.

Дора, по мнению соседей, заслуживала похвал не меньше, чем ее муж, – она во всем ему помогала. Зимой 1930 года они откормили трех свиней, а в птичнике у них были индюки и куры.

– В нашем доме от голода не умрешь! – громко заявлял Лорик, выпивая чарку в Grand Café. – Ферму свою я никогда не брошу. И у властей ничего не буду просить, потому что нам они все равно ничем не помогут. Они сейчас пропагандируют возвращение к земле, предлагают горожанам поиграть в фермеров. Но ничего путного из этого не выйдет. Подумать только: сколько еще осталось людей, пострадавших от наводнения и не получивших ни цента компенсации, хоть и судившихся за нее! Хорошее у нас правосудие! А когда возмещение все-таки выплачивают, то считают его не по рыночной стоимости земли, оказавшейся под водой, а в зависимости от того, насколько она была плодородна!

И он стучал кулаком по барной стойке, собирая вокруг себя заинтересованную аудиторию. Сыпались новые жалобы, новые факты. Дважды Лорик писал в Сен-Жером Онезиму Трамбле, руководившему Комитетом защиты региональных земледельцев. Однако энтузиазма у членов Комитета становилось все меньше, и даже ходили слухи, что Трамбле, невзирая на известность, вот-вот продаст ферму и все свои земли.

– Твой брат в конце концов станет мэром Сен-Прима, – говаривала Матильда, когда Жасент приходила ее навестить, что, впрочем, случалось все реже. – Шамплен гордился бы им!

В настоящий момент Лорик пытался снять с собственного сына Шарля серый бархатный костюмчик, в котором малыша водили только на воскресную службу. Это был подарок Сидони, отправленный почтой ко второму дню рождения племянника. Я сшила костюм навырост, так что он послужит несколько месяцев, – написала она в письме, сопровождавшем посылку.

Малыш смеялся, кричал и отбивался. Рассерженная Дора вздохнула:

– Никакого сладу с ним нет! Надеюсь, что на этот раз родится девочка – симпатичная малышка, похожая на твою племянницу!

– Мне нужны сильные рабочие руки, – возразил Лорик. – Еще один парень – вот кому я обрадуюсь! С тобой, Дора, легко заводить детей. Будет у нас и девочка, но позже.

Доре приятно было это слышать. Она пообещала себе, что и этот малыш появится на свет быстро и благополучно, как это было с Шарлем.

– Мы узнаем, девочка это или мальчик, еще до начала лета, – весело сказала она. – Но я в любом случае буду рада, потому что крепко люблю его папашу!

Растроганный Лорик подошел, чтобы поцеловать ее в губы. Дора совершенно искренне наслаждалась поворотом, который нежданно-негаданно приняла ее судьба. Она радовалась каждой минуте, удивляясь, что Небеса наградили ее так щедро. «Я родилась горемыкой, часто легкомысленно вела себя с мужчинами, а Лорик – он дал мне всё: дом, свою любовь, супружеские радости, детей. Надо думать, наш кюре прав: Господь прощает и паршивых овец, лишь бы те покаялись…»

Эта мысль ее приободрила. Молодая женщина разожгла спиртовку, чтобы подогреть рагу с бараниной, и, к своему удовольствию, отметила, что Шарль уже в трусиках и маечке.

– Пойду наверх и тоже переоденусь, – объявил Лорик. – А заодно повешу в шкаф его костюм.

– Спасибо, это очень кстати. Прихвати для Шарля штаны и рубашку. Одену его, и пусть поиграет во дворе!

Супруги кивнули друг другу, оба довольные и взаимопониманием, и тем, что за окном ярко светит солнце, и тем, что на ферму из деревни они приехали на стареньком «Форде», который все-таки сумели приобрести. Настроение у Доры было чудесное, и она тихонько запела песню Ла Болдюк – популярной певицы, чьи тексты отличались неподражаемой иронией и поддерживали моральный дух квебекцев в эти кризисные времена, особенно «Всё придет, не надо только отчаиваться!»:

Друзья, времена тяжелые, но, уверяю вас,

Отчаиваться не надо. Скоро все изменится к лучшему.

В эту зиму всем хватит работы.

И новому правительству тоже нужно дать время…

В спальне Лорик с наслаждением снял с себя костюм. Он чувствовал себя комфортно только в рабочей одежде фермера. Он порядочно вспотел, поэтому ополоснулся холодной водой – супруга всегда оставляла на комоде таз и кувшин.

– Поскорее бы Дора родила, – проговорил Лорик. – Я уже несколько дней не получаю того, чего хочу.

Наделенный большим сексуальным аппетитом, он, конечно же, получал компенсацию: в этих делах Дора была весьма изобретательна. Однако Лорику этого было недостаточно. В кальсонах, с обнаженным торсом, он принялся растирать грудь и плечи влажным полотенцем. Внезапно у него возникла фантазия – из тех, несбыточных: женщина, подчиняющаяся его сиюминутному желанию, гибкая, тоненькая, загорелая. Он может овладеть ею, заставить ее стонать от наслаждения…

– Только не это, – тихо буркнул Лорик.

Чувственная красотка, порожденная его разумом, с сумасшедшей быстротой превращалась в Сидони – такая же стройная фигура, такая же матовая кожа…

«Нет, старик, не надо!» – сказал он себе.

Но было поздно: чуть не плача, стискивая до боли зубы, Лорик стал вспоминать Сидони – свою половинку, свою запретную любовь. Они виделись на праздниках в доме Жасент и Пьера. Если, на беду, брат и сестра оказывались наедине, то старались держаться друг от друга на расстоянии. Но взгляды их то и дело встречались, выдавая, как сильно они друг по другу скучают.

Многие в то время экономили, но, несмотря на это, магазин Сидони процветал, превосходя ее ожидания.

– В этом нет ничего странного, – похвалялась она. – Люди с деньгами, буржуазия есть всегда. А у них есть жены и дочки. Вот они-то и являются моими клиентками, и притом отличными!

В их число входила и белокурая Эльфин Ганье, супруга адвоката, который часто уезжал по делам. Молодая женщина забрасывала модистку заказами – шляпки, платья, манто, – ради того, чтобы узнать, как дела у Пьера Дебьена, но все это словно бы между прочим. Эльфин много рассказывала о своем брате Валлансе, закоренелом холостяке, три года назад перебравшемся в Квебек.

– Он знает толк в развлечениях, поэтому я за него спокойна, – уточняла она, сжимая американскую сигарету в уголке губ, накрашенных ярко-красной помадой.

О личной жизни сестры Лорик и Жасент узнавали лишь из робервальских сплетен. Одно было известно наверняка: детей у Сидони не было, и она, похоже, этому даже радовалась.

– Умереть во время родов? Нет, благодарю покорно! – повторяла молодая женщина на все лады.

Лорик сердито вытер полотенцем лицо, прогоняя сияющее видение – Сидони. Потом со злостью пнул комод, возле которого стоял, дрожащей рукой взлохматил свои темные волосы и надел рабочую одежду. Когда же он вошел в кухню, с доброй улыбкой на устах, малыш Шарль бросился к нему навстречу, бормоча трогательное «Папа!».

– Да, мой хороший, папа тут! – воскликнул Лорик, подхватывая мальчика. – Хоть сегодня и воскресенье, мы с тобой все равно пойдем сажать фасоль!

Дора вздохнула от удовольствия. Силы вернулись к ней, и она уже накрыла на стол. Удерживая сына на руках, Лорик подошел и поцеловал жену в щеку.

– Тебе полегчало? – заботливо спросил он.

– Будто ничего и не было. Мальчики, к столу!

После смерти Альберты и Шамплена обстановка в кухне не изменилась, разве только ткацкий станок бывшей хозяйки дома перекочевал на чердак. Гирьки на часах регулярно подтягивали, мебель стояла на своих местах. Даже занавески были те же – выдерживая стирку за стиркой. В новый дом Дора приехала со скромным багажом, поэтому старалась беречь каждый клочок полотна, каждое крохотное полотенце. И простынями они пользовались до тех пор, пока те не превращались в ветошь. Дора штопала, чинила, крахмалила – и все это без единого слова жалобы! Каждое утро она просыпалась с мыслью, какое это все-таки счастье – быть уважаемой женщиной, матерью семейства и хорошей хозяйкой, и эта радость наполняла ее дни…

В доме на улице Лаберж в тот же день, через два часа

Жасент сидела у кроватки Калеба, который никак не хотел засыпать. Она уже рассказала сказку про Джека и бобовый стебель, его любимую, но ребенок сучил ножками под простыней и требовал еще и песенку.

– Мне нужно передохнуть, – сказала Жасент, стараясь придать голосу необходимую строгость. – Но если я спущусь на первый этаж, ты сразу встанешь и пойдешь следом. Ты очень непослушный мальчик, Калеб, так не может продолжаться. Тебе идет четвертый год, пора становиться более покладистым!

Мальчик поморщился и сердито сверкнул глазенками. Он унаследовал от Альберты тонкие черты лица и золотисто-каштановые волосы, но характер у него был импульсивный и властный, как у Шамплена. Воспитывать маленького брата оказалось таким нелегким делом, что Жасент решила не рожать своих детей, пока он не пойдет в школу. Пьер согласился с этим. Он не только стал официальным опекуном Анатали и Калеба, но и заменял им отца. Ни он сам, ни Жасент на это не жаловались, невзирая на материальные трудности. Пьеру посчастливилось сохранить рабочее место на сыроварне «Перрон». Зарплата у него была маленькая, однако жене пришлось закрыть свой медсестринский кабинет.

– Только медицинские инструменты не продавай, – посоветовал ей супруг. – Дети пойдут в школу, и ты снова сможешь работать. Мы все устроим!

В ожидании этого благословенного дня молодая женщина сражалась с несгибаемой волей своего юного брата.

– Я не желаю спать днем! Тали́ ты не заставляешь, и я тоже не хочу!

В комнату вошел Пьер. Он пожалел жену, красивое лицо которой выглядело очень усталым. Она сидела, сложив руки на коленях, и явно не знала, что ей делать с этим маленьким упрямцем.

– Мы с Калебом пойдем на рыбалку! – объявил Пьер. – Погода чудесная. Пускай побегает на свежем воздухе.

– И покормит комаров! – сокрушенно вздохнула Жасент. – У Калеба нежная кожа. Каждый год, в июне, он ходит искусанный, расчесывает ранки, а потом они воспаляются.

– Я комаров не боюсь! Я иду на рыбалку! Одевай меня скорее!

Мальчишка, одетый лишь в хлопчатобумажные трусики и майку, был уже на ногах. Выпрямившись и уперев руки в бока, с решительным лицом, он показался Жасент забавным и в то же самое время таким очаровательным, что она рассмеялась.

– Хорошо, ты пойдешь на рыбалку. Но при условии, что я намажу тебя кремом с вытяжкой лимонной мяты.

Калеб согласился бы на что угодно. Он любил простор, огромное небо, шепот ветра в листве и солнечные блики на неспокойной речной воде.

* * *

Прошел час, и Жасент наконец смогла хоть немного отдохнуть. Анатали играла куклами в ее кабинете, ставшем ненужным. Льняные шторы там были задернуты для сохранения прохлады. Девочка спросила разрешения поиграть некоторыми инструментами и бинтами.

– Моя кукла серьезно заболела, тетя Жасент! Я хочу ее полечить.

Жасент, которая до недавнего времени была деревенской медсестрой, не смогла отказать племяннице в этой просьбе. Она обрадовалась свободной минутке, которую ей таким образом удалось выкроить. Повязав фартук, Жасент принялась готовить флан с черешней – в этом году ягоды созрели рано по причине небывалой жары.

Дебьенам не нужно было покупать яйца: после смерти Фердинанда Лавиолетта Пьер счел разумным сохранить птичник старика. Они даже продавали часть яиц в универсальный магазин и соседям. Молоком Дебьенов снабжал Лорик, который очень гордился двумя своими коровами местной породы.

«Как бежит время, как все меняется! – размышляла молодая женщина, занимаясь стряпней. – Наш милый дедушка угас в тревоге за всех нас, за наше будущее. Он успел узнать новости из газет в самом начале кризиса… С Матильдой мы совсем не так дружны, как раньше. Она стала раздражительной и только делает вид, что рада, когда я заглядываю к ней в гости». В уголке ее глаза блеснула сначала одна слезинка, потом другая… Жасент спрашивала себя, наступит ли день, когда они с мужем будут по-настоящему, абсолютно счастливы.

«Мы друг друга любим, поддерживаем, но слишком уж много было скорби, слишком много трагедий!»

Она погрузилась в печальные размышления. Через калитку в сад вошла женщина в широкополой шляпе. Это была Брижит Пеллетье, легко узнаваемая благодаря статной фигуре и рыжим волосам, в которых появились серебряные нити.

«Что ей от меня нужно?» – удивилась Жасент, которой совершенно не хотелось отвлекаться от стряпни.

Мать Пакома старательно избегала всех Клутье и Дебьенов, а если уж им случалось встретиться, ее лицо становилось каменным. Ее холодное, враждебное отношение к ним сохранилось с того ужасного февраля, когда она намеревалась подать жалобу на Жасент и Лорика. От этой идеи вдова Пеллетье отказалась, как и предсказывал в свое время доктор Сент-Арно: усугублять горе семьи, и так многое пережившей, было бы попросту непорядочно.

– Входите, мадам Пеллетье! – крикнула молодая женщина, вытирая руки тряпкой.

Пес с отчаянным лаем бросился навстречу посетительнице. За ним, с куклой в руках, выбежала Анатали.

– Чем могу служить? – любезно поинтересовалась Жасент. – Давно нам не выпадало случая поговорить. Признаюсь, я удивлена вашим приходом.

– Бог свидетель, выбора-то у меня не было! – отвечала вдова. – Мсье доктор в отъезде, а моему сыну нужна медицинская помощь. И я подумала: схожу-ка к медсестре Дебьен, хоть вы и закрыли свой кабинет.

– Что-то с Пакомом? – прошептала Жасент.

Слабоумный парень за последние месяцы сильно набрал в весе: его редко выводили на прогулку, накачивали бромом, и вдобавок мать закармливала его, лакомку, сладостями в надежде утихомирить.

– Что случилось? – с опаской спросила молодая женщина.

– Опять разнервничался. Нужен укол. Сейчас этот идиот заперся в туалете, кричит и колотит кулаком в дощатую стену. В таких случаях доктор всегда делает ему успокаивающий укол. Я не знаю, как быть! Что, если, на мое горе, он убежит? Это уже не тот милый мальчик, которого я воспитывала. Мой Паком был добрым и безобидным, хоть у кого спросите!

В распоряжении Жасент сейчас не было нужных лекарств. Взвесив все «за» и «против», она набрала в грудь побольше воздуха и четким голосом произнесла:

– Мне очень жаль, мадам Пеллетье, но я не смогу вам помочь. У меня нет успокоительных, но даже если бы и были, полагаю, я бы не осмелилась взять на себя такую ответственность – сделать Пакому укол, не зная точной дозировки.

Вдова выпятила грудь, и глухая злоба, копившаяся в ней годами, выплеснулась наружу:

– А вам, смотрю, не стыдно отказывать мне в маленькой услуге после всех тех гадостей, которые вы нам с Пакомом сделали! Помните, как ваш верзила братец ударил его – в церкви, на глазах у Господа, да еще обвинил в том, что Паком убил вашу сестрицу, Эмму? Она тоже была хороша! Я уж не говорю…

– Прошу вас, замолчите! – крикнула Жасент, кивая в сторону Анатали. – Ведь Эмма – ее мать!

– И что с того? Разве бедная девочка ее знала? Я выскажу свое мнение, за четыре года оно не изменилось: это из-за вас и вашего брата мой сын стал еще глупей! Спасибо бы сказали, что по своей доброте я не заявила на вас в полицию!

– И в чем же, мадам Пеллетье, полиция могла бы нас обвинить? У меня не было выбора: нужно было выяснить, что произошло, и Паком оказался важным свидетелем. Давайте успокоимся, и я пойду с вами. Посмотрим, что можно сделать. Анатали, милая, ты уже взрослая девочка, поэтому прошу, сходи на ферму, – с Томми, конечно! Отнесешь Доре яиц, ту дюжину, которую я утром отложила в корзинку. А потом я тебя заберу.

– Ладно! Я буду очень осторожна, обещаю! – нараспев проговорила Анатали, радуясь предстоящему приключению.

– Но к озеру не ходи, разве только если дядя Лорик пойдет с тобой. Вода еще неспокойная и стоит высоко.

– Хорошо, не пойду!

Презрительно скривив губы, Брижит рассматривала личико девочки. В компании местных кумушек она называла ее «маленькой бастардкой», чем довольно часто навлекала на себя неприятные замечания. В деревне девочку считали хорошенькой и прекрасно воспитанной, а к Жасент с Пьером относились так, словно те были ее родителями. Как и Артемиза Тибо, дамы Сен-Прима были мягкосердечны, и, по их разумению, Анатали не могла нести ответственность за деяния своей матери, к тому же умершей так рано и такой ужасной смертью.

В саду возле дома семьи Пеллетье, на улице Потвен

Паком раскачивался вправо-влево, как маятник, каждый раз задевая стену туалета, в котором заперся. Еще будучи ребенком, он чувствовал себя в безопасности в крошечной хижине, построенной для него отцом – в саду, возле изгороди. Именно там пять лет назад Паком любовался маленькой женской сумочкой из белой кожи, прежде принадлежавшей Эмме.

Ни доктору, ни Жасент Брижит не рассказала всей правды. Она не усмотрела ничего странного в том, что сын так дорожит этой сумочкой, ставшей его талисманом. Бóльшую часть времени Паком носил ее с собой в кармане брюк. Он часто любовался ею, ощупывал, нюхал, повторяя: «Она моя, моя, только моя!»

Содержимое сумочки Паком постепенно растерял – в те дни, когда им овладевали печаль или гнев. Он не обращал на это внимания, с наслаждением наматывая тонкий ремешок на грязные пальцы, или же терся щетинистым подбородком о красную матерчатую подкладку.

– Ее дала Эмма! Да, дала мне!

Солнечный полдень, когда Жасент пришла и подарила ему эту сумочку, набитую конфетами, забылся. Всё в этом хаотичном мире, населенном пережитыми эмоциями и жуткими страхами, по которому Паком бесконечно блуждал, в конце концов сводилось к Эмме.

– Она придет сюда и чмокнет меня в щеку, – бормотал он, продолжая по-медвежьи раскачиваться из стороны в сторону, и взгляд у него при этом был пустой, словно обращенный внутрь себя.

За узким лбом, прикрытым неровной челкой, царил вязкий мрак – особенно после еды и уколов доктора. Но случалось, что, подобно вспышкам молнии, в нем мелькали цветные картинки, яркие и мимолетные. Пакому хотелось смотреть на них без конца, но они ускользали, растворялись, а потом неожиданно возникали снова. Эмма представала на них во всем своем великолепии – загорелая, с блестящими волосами, в которых сияют капли… Вот она выходит из озера в прилипшем к телу коротком белом платьице. Она смеется и поддразнивает его, она вся светится, и зубы у нее как жемчуг…

– Эмма добрая, красивая… Эмма… мертвая! Эмма! – бормотал несчастный, сминая в руках сумочку.

Паком с силой пнул дверь, сколоченную из плохо отесанных досок. Защелка зашаталась. Он ударил снова, испустил звериный рык, а потом опять разрыдался. Он грустил и сам не знал почему, – воспоминания о тех временах, когда он веселился, свободно гулял по улицам Сен-Прима, по пастбищам и скошенным полям, казались далекими, расплывчатыми. Навалились неясные сожаления, и Паком заплакал еще горше. Раньше он, случалось, заходил к Матильде, и та ласково трепала его по щеке, угощала сладким пирогом и вином из одуванчиков. Раньше он мог подолгу стоять у витрины магазина, разглядывая вожделенную игрушку или же вазу, в которой лежала карамель с начинкой из кленового сиропа. И все с Пакомом вежливо здоровались, а кюре похлопывал его по плечу, приговаривая, что надо и впредь вести себя хорошо…

– Ты непослушный, Паком! Нет, непослушный! – пробормотал безумец.

Над ним кружила мошкара, но Паком не обращал на это внимания. Тихий внутренний голос нашептывал ему, что нужно успокоиться и выйти из зловонного закутка. Если этого не сделать, придет врач, уколет его и яркие картинки исчезнут.

– Эмма там! И я тоже туда пойду! – всхлипывая, решился наконец Паком.

Он порывисто встал и выбежал на яркий солнечный свет, какой бывает только в конце весны – свет, украшающий все вокруг: цветы, траву – зеленую и такую свежую, – прозрачную кожу Эммы и ее мокрые волосы…

– Она наверняка вернулась! Она должна вернуться!

Взбудораженный, весь в поту, со всклокоченными волосами, Паком выскочил на деревенскую улицу. Он был в шортах и полотняных сандалиях. Рубашка была полурасстегнута, открывая бледную кожу на груди и круглый живот. В чрезвычайном волнении Паком бросился к озеру – спина согнута, руки болтаются, – в тот самый миг, когда Жасент спускалась по ступенькам крыльца и целовала племянницу под нетерпеливым взглядом Брижит Пеллетье.

* * *

Женщины вошли в сад, за которым ухаживали явно не так тщательно, как следовало бы. Вдова тут же увидела, что дверь уборной распахнута настежь.

– Слава богу, Паком хотя бы перестал прятаться! – воскликнула она. – Чтобы вы знали, медсестра Дебьен, прежде он был осмотрительнее – ни за что бы не оставил туалет грязным или открытым, чтобы туда не налетели мухи. Сейчас туда, наверное, не зайдешь!

Жасент кивнула. Ее в первый раз за три года назвали «медсестра Дебьен»; она уже успела от этого отвыкнуть.

– Наверное, Паком в доме, на улице ведь так жарко, – предположила молодая женщина. – Мне ничего не известно о ваших проблемах с сыном, мадам. Доктор Сент-Арно давно ни о чем мне не рассказывал: в последний раз мы говорили с ним о Пакоме через два дня после похорон моих родителей. У парня случаются вспышки раздражительности, я правильно поняла?

– Не то слово! Он с ума сходит, по-другому не скажешь.

– Но, как мне кажется, вам могла бы помочь Матильда. Паком ее очень любит. И доверяет ей.

– Не говорите мне о Матильде! Пока она его лечила, парень вел себя нормально. Вот только чуть что – бежал к ней прятаться, и это мне не нравилось. И я послушалась советов доктора.

– Каких советов?

Брижит немного подумала, прежде чем ответить. Она ввела Жасент в дом, но там, судя по всему, было пусто. По крайней мере, в комнатах первого этажа.

– Наш доктор не очень хорошего мнения о Матильде. Подумать только, знахарка! Вряд ли это могло ему понравиться. Если коротко, он сказал, это ненормально, что я так часто отправляю к ней Пакома.

От удивления молодая женщина не нашлась с ответом. Трудно было спорить – манеры Матильды, ее таинственные речи и необъяснимая неприязнь к некоторым людям кому угодно могли показаться странными. Еще Жасент пришло на ум, что у доктора мог быть свой, корыстный интерес наведываться в дом к вдове Пеллетье чаще.

– Ненормально? Тут он преувеличивает, – проговорила она наконец. – Если Пакому это шло на пользу, пусть бы себе и дальше ходил к Матильде!

Вдова, передернув плечами, стала звать сына – сперва спокойным, ровным голосом, а потом сорвалась на крик и стала топать ногой по паркету.

– Господи Иисусе! Что могло случиться? Наверное, он прячется сейчас на чердаке или же роется в вещах в моей спальне! Поднимусь и посмотрю… А вас попрошу заглянуть в кладовую. Паком такой обжора – прямо беда! Если уж он добрался до продуктов, нет ничего удивительного в том, что он не подает голоса!

Жасент не на шутку встревожилась. Внезапная волна захлестнула ее рассудок. Ей стало дурно. Где Паком? Что, если он ускользнул от матери, находясь в бреду? Но спокойствие быстро возвратилось к ней: полоумный Паком еще никому не причинил вреда…

В магазине Сидони, в Робервале, в тот же день

Журден Прово сменил костюм-тройку, белую рубашку и галстук, в которых обычно исполнял обязанности полицейского, на полотняный комбинезон и майку. Вооружившись кисточкой, он старательно покрывал лаком прилавок в маленьком магазинчике супруги.

– Следи, чтобы не было этих отвратительных разводов! – наставляла мужа Сидони, время от времени бросая взгляд в его сторону.

Стоя на приставной лесенке, прелестная модистка наклеивала кант с цветочным рисунком на стык между потолком и стенами, недавно оклеенными дорогими узорчатыми обоями. Она позволила себе эту роскошь – поменять внутреннее убранство магазина. Сидони настолько не терпелось преуспеть и перебраться наконец в крупный город, что она наняла швею себе в помощницы, и та теперь работала в крошечной комнатушке, соседствующей с залом, где принимали посетителей.

– Поторопись, Журден, лак очень долго сохнет! Нужно, чтобы уже во вторник утром я смогла пользоваться прилавком!

– От этого запаха у меня кружится голова! Выйду на пару минут, – вздохнул супруг.

– Но не на четверть часа, как сегодня утром!

Сидони послала ему воздушный поцелуй затянутой в каучуковую перчатку ручкой и вернулась к работе. Журден переступил порог – застекленная дверь была открыта – и оказался на тротуаре, в лучах яркого солнца. Он сделал несколько шагов, и мягкий послеполуденный воздух принес ему облегчение.

Полицейский счел бы себя счастливейшим человеком, если бы только смог стать настоящим мужем Сидони и отцом семейства. Но их связывала скорее нежная дружба, нежели супружеская любовь.

«Я, наверное, святой, раз до сих пор не завел себе любовницы, – думал он, сжимая губами сигарету. – И как бы Сидо исполняла супружеский долг, если бы ей попался менее деликатный парень, чем я, и не такой терпеливый? Хотел бы я это знать!»

Они вместе ездили к доктору-гинекологу в Квебек, надеясь, что он разрешит их проблему. Со смущенным видом врач изрек термин, оскорбивший слух Сидони – «вагинизм». Речь шла о женской проблеме, которая, предположительно, имела психологическую подоплеку и делала проникновение невозможным.

– Ваш супруг должен быть очень терпеливым, моя дорогая мадам, – изрек ученый муж. – Очень терпеливым и понимающим!

Молодая женщина, которая стыдилась и того, что находится в этом кабинете, и того, что подвергается интимному обследованию, тут же залилась слезами. Да, Сидони не испытывала ни малейшего желания становиться матерью, но шли годы, а она по-прежнему не знала никаких чувственных радостей – Журден давно уже отказался от попыток прикоснуться к ней, приласкать.

– Если это болезнь, то что мы можем поделать?! – воскликнул он, когда супруга разъяснила ему диагноз. – Бедное мое солнышко, ты ни в чем не виновата! Если честно, я думаю, так даже лучше…

Он стал еще более внимательным и заботливым, часто целовал ее в лоб и осыпáл подарками. Благодаря обожанию мужа жизнь Сидони была очень приятной. Каждый год, осенью, они путешествовали. Она посетила Нью-Йорк, полюбовалась Ниагарским водопадом, а в 1931 году даже побывала в Лондоне. И все же, прогуливаясь в новом городе или просыпаясь утром в дорогом отеле, Сидони, случалось, начинала мечтать о простой жизни с мужчиной, в которого она была бы до безумия влюблена. «Я бы открывала глаза, прильнув к нему голым телом, после ночи удовольствий, или, что еще лучше, смотрела бы на него, как Жасент на Пьера, с тем же магическим светом во взгляде. Достаточно увидеть, как эти двое держатся за руки, чтобы понять, что они чувствуют, и позавидовать им!»

Так или иначе, бóльшую часть времени Сидони наслаждалась своей работой и новыми планами – замирала от радости, получая большой заказ, и приходила в восторг, когда богатая «представительница буржуазии» возвращалась в магазин в изготовленной ею шляпке. И только редкие посещения Лорика нарушали равновесие ее дней, напоминая, насколько хрупко это чертово равновесие.

Разумеется, желая ей досадить, Лорик входил в магазин в рабочей одежде. Его ботинки были заляпаны грязью (подсохшей или влажной – зависело от времени года). Он снимал головной убор, присвистывая, обводил помещение взглядом, обращался к сестре «мадам модистка» и то и дело посматривал на ее живот, что, бесспорно, должно было означать: «Ты что, до сих пор не забеременела?»

Сидони злилась (особенно если в это время ей приходилось обслуживать клиентку) и боролась с желанием выставить брата за дверь. Но стоило ему звонко чмокнуть ее в щеку, и она закрывала на время магазин и уводила его на второй этаж пить кофе. На рождественский ужин Жасент собирала всех родственников у себя. Принаряженный, чисто выбритый, с зачесанными назад волосами, Лорик появлялся с сыном на руках, поддерживая Дору под локоток. Казалось, это был молчаливый вызов сестре: «Видишь, у меня теперь есть и своя семья, и дом. Ты мне больше не нужна!»

И Сидони внезапно становилась нежнее с Журденом, смеясь, прижималась к нему, в глубине души надеясь, что тем самым заставит брата ревновать. Они с Лориком обманывали друг друга, но при этом каждый верил в мизансцену другого. Что до Пьера с Жасент, они были слишком заняты детьми, которых им доверила судьба, и своими обязанностями гостеприимных хозяев, и ничего не замечали.

* * *

– У нас гости, – сообщил Журден, входя в магазин, где стоял одуряющий запах мебельного лака.

– Кто, интересно? Сегодня же воскресенье! – удивилась Сидони.

Она закончила с кантом и теперь спустилась посмотреть, что же у нее вышло. В бежевом льняном платье и полотняном сером переднике, с платком поверх коротких кудряшек, Сидони закружилась на месте, радуясь тому, что новый интерьер получился таким симпатичным.

– Они не из Сен-Прима, – уточнил супруг. – Подожди немного, и сама увидишь!

– Ха! Я буду одинаково рада клиентам или обитателям Сен-Прима. Например, Жасент. Она так редко приезжает!

– Или своему драгоценному братцу? – с улыбкой поддел ее Журден.

– Нет уж, спасибо! Только не Лорику! Каждый раз он пачкает мой паркет. И, уверяю, делает это нарочно. А с тех пор, как он купил наконец машину, он может нагрянуть сюда в любую минуту!

– Врушка! – шутливо прошептал муж.

Сидони не успела ответить – у раскрытой двери магазина стояли Эльфин и Валланс Ганье.

– День добрый! – проговорила нараспев бывшая возлюбленная Пьера. – Я привела к вам своего брата-банкира. Он приехал в Роберваль в отпуск. В письмах я столько рассказывала о вашем магазине, что ему не терпится увидеть все своими глазами!

– А у нас как раз ремонт, – вздохнула Сидони, но такой интерес клиентов ей, разумеется, польстил.

После обмена рукопожатиями Валланс осмотрел интерьер и витрину. Не отдавая себе отчета в том, что делает, погладил рулон ткани, лежащий на прилавке.

– Это шелк, – заметила Эльфин. – И притом великолепный! Очень красивая расцветка. Сидо, дорогая, мне нужно платье из этого шелка. Ничего другого даже не предлагайте!

– В Квебеке ваш магазин имел бы успех, – произнес банкир своим приятным голосом.

Валлансу Ганье было всего тридцать восемь, но его волосы уже начали седеть. Взгляд светло-голубых глаз был неизменно грустным. Сидони спросила себя, уж не думает ли он в эту минуту о Жасент, в которую когда-то был влюблен.

– Валланс обручен, скоро свадьба! – объявила Эльфин с торжествующим видом. – Праздновать будут у нас, вернее, в «Шато-Робервале», на террасе. Поэтому мне нужен умопомрачительный наряд!

– Хочешь затмить Дэбби? – последовал вопрос брата.

– Это было бы трудно – затмить нью-йоркскую актрису!

– В любом случае, примите мои поздравления! – произнесла Сидони, думая о том, что по этому случаю у нее будет немало и других заказов. – Полагаю, вы уже выбрали дату?

– Свадьба состоится в конце июля, и вы с супругом – в числе приглашенных! – протянула Эльфин, кокетливо улыбаясь Журдену.

– Как только определимся с днем свадьбы, я отправлю приглашение Жасент и ее мужу, – добавил Валланс. – Мы переписываемся – по одному коротенькому письму в месяц. Это началось, когда я узнал о смерти ваших родителей. Отправил письмо с соболезнованиями, и Жасент, конечно же, прислала ответ с выражениями признательности. Отважная женщина – взять на воспитание новорожденного брата и племянницу!

Эльфин нарочито громко вздохнула, давая понять, что разговор о Жасент ей неприятен. Мелкими шажками (на ней были туфли на высоких каблуках) она подошла к большому зеркалу в глубине магазина и стала рассматривать свое отражение.

– Сидони, завтра нужно будет снять с меня мерки. Нет, лучше в среду! Скажите, вы ничего не замечаете?

Валланс усмехнулся и размеренной походкой вышел на улицу, чтобы раскурить сигару. Журден последовал за ним из вежливости; впрочем, возможность пообщаться с представителем своего пола была ему, в общем-то, приятна.

– Ну же, посмотрите повнимательнее! – настаивала Эльфин, подходя к Сидони ближе.

– Вы все так же стройны, элегантны и энергичны, мадам! Не вижу никакой разницы…

– Я на третьем месяце беременности! Боже мой, а ведь я уже отчаялась подарить мужу ребенка! Когда он узнал об этом, то сначала закружил меня, а потом поцеловал. Это был такой дивный, такой волнующий момент! Я говорю вам об этом из-за платья: линию талии лучше не подчеркивать.

Сидони кивнула. У нее сжалось сердце, и она сама не понимала почему.

– Беспокоиться рано. Даже если бы мы сшили вам платье-футляр, никто ничего бы не заметил, – ответила она.

– Да, но я хочу привнести некую интригу: пускай поломают голову, беременна я или нет! Я принесу вам эскиз. Вчера вечером я кое-что набросала – то, что мне могло бы понравиться… А как дела у вас?

– Простите?

– Что вы решили? Пока не планируете детей? И Жасент тоже?

Сидони отвернулась, чтобы сделать вдох, и только потом ответила. Гордость не позволяла ей демонстрировать эмоции на людях.

– Все свое время я отдаю работе, – произнесла она наконец. – Что касается моей сестры, я вам уже как-то объясняла: у нее на попечении двое маленьких детей. Поймите, Эльфин, – то, что наша мать умерла во время родов, стало для нас самым тяжелым в жизни испытанием. Это было хуже, чем гибель Эммы. Поэтому мы не спешим обзаводиться собственными детьми. Простите, я не должна была так говорить…

Эльфин покачала головой. Ее энтузиазм несколько поутих. Она не страшилась ничего – кроме того, что ее не будут любить, – и о риске, связанном с материнством, попросту не задумывалась.

– Ничего страшного, я вас понимаю, – ответила Эльфин. – И все-таки, надо признать, огромное количество женщин рожают детей без трагических последствий. Забудем о грустном! Еще я хочу шляпу с широкими мягкими полями – из того же шелка, что и платье.

– Прекрасный выбор! – подхватила Сидони. – Вы совершенно правы: поговорим лучше о шелках, моде и дамских безделушках.

Обе – хозяйка модного магазина и ее клиентка – засмеялись.

На дороге, ведущей к озеру, в Сен-Приме в тот же день

Анатали собирала полевые цветы – эти скромные украшения лугов нежнейших оттенков розового, желтого, сиреневого. Ей очень нравилось составлять букеты, маленькие и большие. Гордясь собой, она потом дарила их близким, и ее симпатичная мордашка при этом сияла улыбкой.

– Томми, никуда от меня не уходи! – крикнула Анатали собаке.

Но песик бежал дальше, к чему-то постоянно принюхиваясь. Его будоражила прогулка и напоенный незнакомыми запахами ветер с озера.

Девочка уже воображала, как придет в дом дяди Лорика и подарит букет тете Доре, которую очень любила. «Я смогу поиграть немного с Шарлем, – говорила себе Анатали. – Ему так нравится, когда я ношу его на спине – словно лошадка, которая скачет галопом!»

Радуясь своим мыслям, она сорвала ромашку и проследила взглядом за белой чайкой, парящей над лугом. Чайку преследовала пара ворон.

– Хорошее выдалось воскресенье, правда, Томми? – негромко произнесла девочка. – Томми?

Ответом ей стал громкий лай. Анатали оглянулась. Из зарослей ивняка вышел мужчина, и Томми бросился к нему, словно желая преградить ему путь. По походке вразвалку и глуповатому выражению лица Анатали узнала Пакома. Она с детства опасалась этого деревенского дурачка, но в этот миг попросту окаменела от ужаса – он выглядел иначе. Лицо, налившееся кровью, остановившийся взгляд…

– Томми, ко мне! Скорее!

Анатали решила про себя, что во весь дух побежит к ферме, чтобы Паком даже близко к ней не подошел. Но хриплый окрик сумасшедшего пригвоздил ее к месту:

– Эмма! Вот ты где! А я знал!

В следующее мгновение он ударом ноги отшвырнул от себя собаку. Испуганная девочка в отчаянии посмотрела в сторону деревни. Обычно мадам Пеллетье не отпускала от себя сына.

– Не смей бить моего Томми! – потребовала Анатали, собравшись с духом. – Иди домой!

– Эмма хорошая! Ты добрая, да! И ты на меня не кричи, потому что ты теперь опять стала маленькая! – бормотал Паком.

Испуганный песик подбежал к хозяйке – прежде его никто не бил. Анатали бросила цветы на землю и взяла собаку на руки. И стала осторожно – и так быстро, насколько это было возможно – пятиться в сторону белой изгороди семейной фермы Клутье. Паком, которого это, похоже, развеселило, настиг ее в два прыжка.

– Не убегай, Эмма, красавица Эмма! Ты чересчур красивая. Даже маленькая – красивая!

Он пожирал ее взглядом – отсутствующим, вселяющим тревогу, и при этом захлебывался странным тихим смехом, чем окончательно испугал девочку. Застыв на месте, она уже и не думала убегать.

– Уходи! – попросила Анатали. – Не трогай меня! Я тебя боюсь. И знай, я всё расскажу тете Жасент и дяде Пьеру!

Паком нахмурился, услышав это имя – Жасент. Оно всколыхнуло мучительные воспоминания – ему было очень плохо, очень больно, но его все равно заставляли говорить, вынуждая упорядочивать мысли, обычно такие хаотичные. Внезапно он опустился на колени и их с Анатали лица оказались на одном уровне.

– Поцелуй меня! Один раз, Эмма, пожалуйста! Ты такая красивая! Эмма!

Лицо несчастного парня было так близко, и он повторял имя ее матери – Анатали совершенно растерялась и заплакала. Но даже сквозь слезы она видела блеклую шевелюру Пакома, его влажную от пота кожу. Томми зарычал, дернулся у нее на руках.

– Собака плохая, злая! – И полоумный парень замахнулся на Томми кулаком.

И тогда Анатали закричала – насколько хватило сил. Она отпустила песика и, благо ноги снова стали ее слушаться, помчалась к озеру. Томми следовал за ней по пятам.

Лорик, возившийся в огороде, услышал отчаянный призыв, так же как и Жасент, которая в этот миг как раз показалась на дороге. Брижит следовала за ней. Женщины увидели, как Паком вскакивает на ноги и бросается вдогонку за Анатали.

– Ой господи! – голос вдовы дрожал. – Он совсем спятил! Что ему от девочки-то нужно?

– Понятия не имею. Но вы, Брижит, сделайте что-нибудь! Это ведь ваш сын! Позовите его, он наверняка остановится.

И Жасент тоже бросилась бежать, не обращая внимания на то, как отрывисто колотится сердце. Думала она лишь об одном – что не переживет еще одного горя, даже самого малого. Слишком много было бед, страха, тревог…

Как ни старалась Брижит ускорить шаг, у нее ничего не получалось. Бегать она давно разучилась, так что быстро выбилась из сил, стала спотыкаться и наконец вовсе остановилась. Вдалеке, возле придорожного почтового ящика, принадлежащего семье Клутье, Лорик уже прижимал племянницу к груди. Он выскочил со двора ей навстречу с лопатой в руке.

– На помощь, дядя Лорик! На помощь! – все никак не могла успокоиться девочка.

От неожиданности Паком замедлил шаг. Он понял, где опасность, – вспомнил, как больно его ударили по лицу, хоть это и было давно, и что этим обидчиком был кто-то из Клутье.

– Ты злой, Лорик! – жалобно проговорил полоумный. – Я уйду!

– Лучше уж уходи! – сердито крикнул молодой фермер. – Еще раз подойдешь к моей племяннице, и я разобью тебе рожу!

Угроза возымела эффект: Паком шел не оглядываясь, только уже не по дороге, а свернул на соседнее пастбище.

– Ненавижу его, – пожаловалась Анатали. – Он ударил Томми. И, думаю, хотел ударить еще – сильно. И я потеряла букет, который собрала для тети Доры!

Девочка всхлипывала, глотая слезы. Сочувствуя ей, Лорик погладил племянницу по волосам.

– Все плохое позади, Паком ушел, – проговорил он уверенным тоном. – Но с каких это пор тебе позволено гулять одной? А, вот и Жасент! Что у вас стряслось?

Измученная, очень бледная, его сестра поспешила подойти ближе.

– Не ругай ее, Лорик! Это я во всем виновата. Я отправила Анатали к вам. Сейчас объясню! Господи, как же я испугалась!

В ее лице не было ни кровинки, ноздри трепетали… Чтобы не упасть, Жасент пришлось схватиться за брата.

– Ко мне пришла Брижит Пеллетье, – начала она рассказ. – Сказала, что доктора дома нет, сегодня ведь воскресенье, а у Пакома случился припадок, и он бредит. Он убежал от матери и заперся в уборной в саду. Когда мы пришли к ним домой, на улицу Потвен, его уже там не было. Мы обыскали весь дом и сад. Господи, уж лучше бы его забрали в психиатрическую больницу!

– Он называл меня Эммой, – еле слышно призналась Анатали. – Паком знал мою маму?

– Да, моя хорошая, и в этом нет ничего удивительного. Паком знает всех нас. Раньше мы часто с ним разговаривали. Когда он был помоложе, Паком был хороший, хотя мне кажется, что он и сейчас такой. Я тебе уже это говорила… Наверное, ему почудилось, что он снова видит перед собой Эмму, ты ведь так на нее похожа! А у Пакома мысли все время путаются. Он – душевнобольной. Он не сделал бы тебе ничего дурного.

– Разве можно знать об этом наверняка? – сердито буркнул Лорик.

К ним подошла Брижит – раскрасневшаяся, в сбившейся набок шляпе. Она окинула взглядом двор, потом дорогу – словно ее сын мог спрятаться где-нибудь поблизости.

– Где Паком? Вы его прогнали?

– Голгофа! А вы что, думали, я предложу ему чаю? – гневно крикнул молодой фермер. – Он напугал нашу племянницу. Хорошо еще, что я появился вовремя, а Анатали быстро бегает! Нужно посадить вашего Пакома под замок, мадам Пеллетье!

Жасент ожидала, что вдова вспылит, ответит Лорику язвительной репликой, но Брижит расплакалась.

– Он один у меня остался в целом мире, – стала она причитать, шмыгая носом. – Вот я и не хотела никуда его отдавать. Бедный мой сыночек, в больнице никто с ним не будет нянчиться. Но у меня больше нет сил ухаживать за Пакомом, присматривать каждую минуту дня и ночи! Доктор предупреждал меня, что моему сыну будет все хуже и хуже.

Лорику стало жаль ее, и он пожал плечами. Как гостеприимному хозяину, ему полагалось пригласить Брижит в дом, предложить ей стакан холодной воды.

– Идемте в дом, мадам Пеллетье, передохнете немного! Моя жена всегда рада гостям. Жасент, на тебе лица нет! Иди и ты в дом, Дора наверняка уже заварила чай. А я пойду поищу Пакома. Не беспокойтесь, мадам, я уже успокоился и ничего плохого ему не сделаю. Просто приведу Пакома к вам. Только что мне пришлось ему пригрозить, но лишь для того, чтобы он испугался и оставил девочку в покое!

– Боже правый, я понимаю… Спасибо тебе, Лорик!

Анатали смутилась. Ей тоже стало жаль несчастного слабоумного парня. Она подошла к Брижит и взяла ее за руку, чтобы отвести в дом. Та удивилась, хотела отнять руку, но вовремя опомнилась.

– А ты, я смотрю, добрая девочка, – проговорила вдова, вздыхая.

Глава 11

Горечь безумия

На берегу озера в тот же день, в воскресенье, 18 июня 1933 года

Паком полной грудью вдыхал свежий воздух у огромного озера. Волны с тихим, мелодичным шелестом замирали у его босых ног.

– Вода! Красивая вода, безумная вода… – словно песенку, напевал он.

Паком ушел подальше от фермы Клутье. Ему часто приходилось прятаться – в канаве или кустах, из опасения, что его поймают «плохие люди». А в Сен-Приме с некоторых пор их было много.

– Плохой Лорик! Плохой доктор! – твердил умалишенный, притопывая в такт. – Плохой господин мэр! И собака плохая! И мама тоже… Плохая мама, очень плохая!

Его мать возглавляла эту воображаемую орду желающих его поймать, посадить под замок, усыпить, обидеть. Она перестала покупать ему анисовые конфеты, больше не гладила ласково по волосам. Зато бранилась и наказывала, называла чудовищем. Вот только Паком не понимал, что это означает – «чудовище». Ему было известно одно: он не такой, как остальные парни в деревне. Случалось, его обзывали дурачком, кретином, и Пакому было больно это слышать, ведь слова сопровождались взглядом – насмешливым или презрительным.

– А мне все равно! Я пойду купаться!

Он разделся, оставив лишь хлопчатобумажные трусы, посеревшие от грязи. Его массивное тело ощутило дуновение ветра, показавшееся Пакому теплым и очень приятным. Давно уже не испытывал он такой свободы и упоения: уколы, которые делал ему доктор, и принимаемые регулярно пилюли держали парня в постоянном отупении.

– Мне хорошо! Папа, ты это видишь?

Воспоминание о заботливом, ласковом отце хранилось в его наивной, измученной душе. То плача, то смеясь, беглец захлопал в ладоши, очарованный раскинувшейся перед ним зыбкой бесконечностью – озером Сен-Жан, огромным, как море, и окаймленным зеленью.

– Видишь, Эмма? Я не боюсь. Я иду в воду, как ты!

Паком сделал пару шагов, и холодная вода лизнула ему щиколотки. Всё снова стало как раньше: перед ним опять возникла красавица Эмма Клутье – в ореоле брызг и в мокром белом летнем платьице, облепившем округлости ее девичьей фигурки.

– Смотри, как глубоко! – похвастался он, заходя в воду по пояс.

Это были давно забытые ощущения – поглаживание волн, резкое прикосновение ветра к обнаженному телу. Щурясь, Паком любовался солнечными зайчиками, танцующими на воде, вглядывался в текучее зеркало, в котором теперь отражалось ослепительно-прекрасное лицо Эммы…

На ферме Клутье через пятнадцать минут

Дора придирчивым взглядом обвела кухню, желая убедиться, что нежданные гости ни в чем не нуждаются. На столе, в самом центре, стоял заварочный чайник, вокруг него – пять чашек, сахарница, тарелка печенья и эмалированная кружка маленького Шарля, сидевшего на своем высоком детском стульчике.

– Забыла кувшинчик с молоком! – охнула хозяйка.

– Сидите, Дора! Я сама принесу, – сказала Жасент.

– В вашем положении, мадам Клутье, лучше себя поберечь! – нарочито нравоучительным тоном произнесла Брижит.

Ничто не доставляло Доре большего удовольствия, чем обращение «мадам Клутье». Каждый раз она радовалась этому, как дитя.

– О небо! Уж я стараюсь! Иначе мой муж начинает сердиться. Вы не представляете, какой он заботливый: пылинки с меня сдувает!

Уже оправившаяся от страха Анатали поглядывала на печенье. Томми устроился у ее ног и время от времени поскуливал, словно до сих пор чего-то боялся.

– Однажды я уже была в этом доме, – сказала Брижит. – Тогда еще был жив мой муж. Его позвали починить ткацкий станок Альберты, и я пришла вместе с ним.

– Я помню это, – сказала Жасент, ставя молочник рядом с заварочным чайничком. – В тот день у нас с сестрами не было занятий в школе.

Она присела, погружаясь в воспоминания. Жасент думала о том, что все люди в чем-то несчастны: кто-то горюет по умершим, кто-то – из-за безответной любви, кто-то – из-за болезней. Когда-то и вдова Пеллетье, как ее сейчас называли все в Сен-Приме, была миловидной молоденькой новобрачной, для которой было счастьем переехать на улицу Потвен, обустраивать свой быт и стряпать для мужа…

– Заходите ко мне поболтать, когда захотите, мадам Пеллетье! – любезно предложила Дора. – У меня, конечно, работы непочатый край, но и отвлечься, поговорить с гостьей всегда приятно. О парне своем не беспокойтесь, Лорик его разыщет и приведет.

Анатали тут же глянула на дверь. Ей совершенно не хотелось видеть безумного Пакома в доме дяди и пить с ним чай за одним столом.

«Он весь грязный, и он – грубиян! Ненавижу его! – подумала девочка. – Это из-за Пакома я не подарила цветы тете Доре!»

– Я собрала для тебя такой красивый букет, тетя Дора! – произнесла Анатали вслух, чтобы все узнали, с какими чудесными намерениями она пошла по тропинке, ведущей к озеру, а Паком все испортил.

– Не надо так расстраиваться, моя хорошая, – ответила Дора. – Возьми печенья и можешь собрать еще один букет!

– О нет! – воскликнула Жасент. – Анатали останется дома, с нами.

– Тогда нарви для меня сирени во дворе. Вы не против, Жасент? Анатали не придется никуда уходить…

– Вот здорово!

С этими словами девочка схватила печенье и с торжествующей улыбкой выскочила в коридор. Скоро Шарль допьет молоко, и они смогут поиграть, а вечером она расскажет о своих злоключениях дяде Пьеру, который утешит ее ласковым взглядом и поцелует в щеку. Выйдя на крыльцо, Анатали на всякий случай посмотрела по сторонам – словно ее обидчик мог прятаться где-нибудь неподалеку. Она вдруг подумала, что завтра утром ей придется идти в школу одной. «А если Паком подстережет меня на улице?» – мелькнула у девочки тревожная мысль, и страх вернулся.

Лиловая сирень росла возле крытой галереи. Анатали быстро сорвала три маленькие грозди и бегом вернулась в дом.

– Шустрая у вас племянница, – заметила Брижит.

– Конечно, она ведь уже взрослая девочка, – отвечала Дора. – Я и сама хочу дочку. Молю Пресвятую Деву, чтобы она была похожа на Анатали. А почему бы и нет? Лорик приходится ей родным дядей.

– А кто отец девочки, вы знаете? – не к месту поинтересовалась вдова.

Жасент взглянула на нее с упреком. В свой шестой день рождения Анатали спросила у нее: «А кто мой папа?» Пьер закашлялся от смущения, а Жасент – Жасент и сама не знала, что ответить. Солгать племяннице, придумать красивую историю, чтобы она поверила, что когда-нибудь, через время, они с отцом увидятся? Жасент и Пьер выпутались из затруднительного положения, немного схитрив: «Мы как раз его разыскиваем. Когда вырастешь, мы все тебе объясним».

Вопрос Брижит посеял в душе Анатали смятение. Жасент заметила, что девочка опустила головку и ее щеки порозовели от волнения.

К счастью, в этот момент маленький Шарль перевернул кружку с молоком себе на колени. Жидкость потекла по ногам, что очень позабавило малыша. С победным воплем он замахал своей ложечкой.

– Несносный ребенок! – Дора бросилась к нему. – Что ты наделал? Дай-ка мама тебя вытрет!

– Наверняка мой отец погиб на войне, – неожиданно произнесла Анатали. – Иначе он жил бы с нами.

– На какой еще войне? – прыснула со смеху вдова. – Последняя большая война кончилась бог знает когда!..

– Может, поговорим о чем-нибудь другом? – оборвала ее догадливая Дора. – Как будто у нас нет иных забот – со всеми этими кризисами и нехваткой рабочих мест! А отец нашей девочки – он когда-нибудь объявится. Вот послушайте: только вчера Лорик рассказывал, что из-за наводнения 1928 года возникла новая проблема. Много земли ушло под воду, и теперь, когда озеро замерзает, льды продвигаются все дальше и разрушают берег. Словом, если я правильно поняла, озеро захватывает новые участки, и от этого опять страдают люди![17]

Доре стоило немалых усилий облечь свою мысль в правильные слова. Воспользовавшись паузой, Жасент с улыбкой предложила племяннице:

– Анатали, может, вы с Шарлем пойдете погулять?

– Нет, я боюсь Пакома! Вдруг он прячется где-то тут и набросится на меня…

– Глупости! – возмутилась Брижит. – Мой мальчик всего лишь хотел с тобой поговорить. Он не причинит тебе зла.

– Признайте, мадам Пеллетье, что сегодня Паком своим поведением напугал ребенка, – сказала Жасент. – Анатали ведь всего восемь лет, а он – большой и сильный парень.

Обиженно поморщившись, вдова допила свой чай.

– Разве мой мальчик виноват в том, что родился весь синий, с обмотанной вокруг горла пуповиной? – отвечала она. – Повитуха из сил выбилась, пытаясь его спасти. Он, конечно, смог сделать вдох, но не так скоро, как было нужно, и с его мозгами что-то случилось. Но это не делает его ни извращенцем, ни преступником. Ладно, схожу-ка я на пляж! Паком любит бродить возле воды.

– Кто откажется прогуляться у озера летом, мадам Пеллетье? – поддержала беседу Дора. – Если бы не усталость, я бы пошла с вами, в такую-то погоду!

– В детстве мы часто бегали к озеру – мои сестры, Лорик и я, – сказала Жасент. – И Пьер вместе с нами. Он плавал как рыба!

Брижит с трудом встала.

– Спасибо за гостеприимство, мадам Клутье, но мне пора. Жаль, что я не могу просто сидеть и ждать. Лучше уж пойду сама поищу Пакома. В жару ревматизм не так сильно мне досаждает. От прогулки вреда не будет…

Проходя мимо Анатали, вдова на мгновение замерла. Она внимательно всмотрелась в лицо девочки, потом покачала головой и произнесла еле слышно:

– И чего ты так испугалась? Мой сын просто хотел рассмотреть тебя поближе. Ты ничуть не умнее своей матери!

И, выпустив эту отравленную стрелу, Брижит тяжело поковыляла прочь в туфлях на высоких каблуках.

Дора с Жасент в это время разговаривали, Шарль имитировал гул мотора – это была его любимая забава, – и взрослые ничего не услышали. Анатали готова была разреветься, но сумела взять себя в руки. Когда Брижит вышла за порог, девочка повернулась и показала двери язык. Теперь Анатали не сомневалась: вдова Пеллетье – злая и гадкая, не лучше, чем ее сынок Паком.

На берегу озера в тот же день

В конце концов Лорик разыскал Пакома, но не стал ни окликать его, ни показываться ему на глаза. Помешала этому сцена, свидетелем которой стал молодой фермер. Он присел на корточки за кустом и стал тихо наблюдать.

«Несчастный кретин полез купаться! И разделся чуть ли не догола!» – сказал себе Лорик, удивляясь бесстыдству Пакома. И все-таки жалкое зрелище, которое представлял собой полоумный парень, игравший в воде, как это делают пятилетние дети, не оставило Лорика равнодушным. Паком энергично бил ладонями по воде и хохотал, когда брызги попадали на его бледную грудь. При этом со стороны казалось, что он разговаривал с кем-то невидимым, а иногда полоумный брызгал водой в сторону, словно там был кто-то еще. Потом, в одно мгновение, его лицо стало серьезным, нижняя губа отвисла, и он вернулся на усеянный галькой песчаный берег.

«Ну, хотя бы помылся. Наверное, мать перестала купать его, потому что он сопротивляется. Парень-то сильный!» – подумал Лорик.

Он хотел потихоньку уйти, но тут в западной стороне, метрах в двухстах от него, послышался визгливый женский голос. Похоже, Брижит разыскала сына и теперь властным тоном потребовала подойти к ней. Что ж, она явилась как нельзя кстати и, конечно, сумеет урезонить своего отпрыска…

– Нет, не пойду! – крикнул в ответ Паком. – Уходи, мама, ты плохая. А Эмма хорошая, она ласковая, только когда бывает взрослая, а не маленькая!

Последняя фраза совершенно меняла дело. Ошарашенный Лорик вздрогнул, словно увидел на пляже, между собой и Пакомом, танцующий призрак покойной сестры. Мужчина смутился и задумался. Эмма умерла пять лет назад. Так почему Паком ее вспоминает?

– Нам было весело с Эммой, она – красивая, хорошая! Я брызгаю на нее водой, а она смеется!

Вдова, с трудом переводя дыхание, подошла уже совсем близко к сыну. Лорик сжалился над ней.

– Мадам, может, вам помочь? – крикнул он. – Нужно что-то с ним сделать – утихомирить, одеть. И впредь присматривайте за сыном: если он еще раз подойдет к Анатали, я за себя не ручаюсь!

– Поверьте, лучше вам уйти, – отвечала Брижит. – И не беспокойтесь, со мной Паком будет как шелковый. Я останусь тут, с ним, и сумею увести его домой.

– Ну как хотите. Я вас предупредил и повторять не стану. Лучше бы вам сдать его в больницу.

Чувствуя огорчение и смутное отвращение, Лорик ушел через заросли ивняка. Он дорого бы дал, чтобы узнать, почему Паком так убивается по Эмме.

«Это по меньшей мере странно. Нужно поговорить с Жасент!» – сказал себе молодой фермер.

* * *

Уже через несколько минут Лорик вошел в свой дом. Никогда еще он так не радовался при виде Доры и малыша Шарля, сидящего на соломенной циновке в лучах солнца, пробивающихся через льняную занавеску. Анатали тут же, на полу, складывала для малыша кубики под встревоженным взглядом тети Жасент.

– Ну что, ты разыскал Пакома? – сразу же спросила она.

– Да, можешь не волноваться. Он на пляже под присмотром матери. Дора, я бы выпил стакан вина Сен-Жорж! У нас осталась еще одна бутылка, верно?

Дора не привыкла пререкаться. Время для выпивки показалось ей неподходящим, но Лорику нужно взбодриться – ему пришлось побегать.

– Налей себе сам, муженек! Да присядь, отдышись.

– Из-за этой беготни я так и не посадил фасоль. Табаруэт! – Лорик вздохнул. – Ну ничего, отдохну и схожу на огород позже.

Жасент не спускала с брата глаз. Она хорошо его знала, а потому догадалась, что Лорик чем-то взволнован.

– На самом деле не случилось ничего плохого? – шепотом поинтересовалась она.

– Да! Жарко на улице… По-моему, будет гроза. Зато после дождя не нужно будет поливать огород.

Лорик жадными глотками осушил стакан. Дора не без труда встала, подошла и погладила его по волосам.

– Странное выдалось воскресенье, – произнесла она. – Не хватало только, чтобы сегодня ночью я родила.

– У вас начались схватки? – тихо спросила Жасент. – Если что, в любое время присылайте ко мне Лорика. Я позвоню доктору или повитухе, благо теперь и у нее есть телефонный аппарат. Какое это полезное изобретение!

– Ба! Первый родился – я и охнуть не успела. Почему во второй раз мне должно быть хуже?

– Тише! – сухо заметил Лорик, указывая на детей. – Думайте, что говорите!

– А сам? Ты позволяешь себе крепкие выражения, – усмехнулась его сестра. – И Шарль, как только начнет говорить, будет повторять за тобой.

– Может, и будет, но не больше одного раза! Скажи лучше, в котором часу ты собираешься домой. Мы с Шарлем проводим вас до порога. Пускай мальчишка побегает! Фасоль я посажу, когда вернусь, да и Доре так будет спокойнее!

– Тогда сейчас и пойдем! Пьер с Калебом ушли на рыбалку, и будет славно, если к их приходу я сварю вкусный суп.

Анатали не решилась спросить, не повстречают ли они случайно по дороге Брижит с сыном. Конечно, с дядей и тетей ей было нечего бояться. И все же, выходя со двора, она с облегчением отметила про себя, что на тропе у озера никого нет и только вдалеке, у въезда в деревню, виднеется повозка, запряженная черной лошадью. Несмотря на расстояние, девочка узнала возницу. Это был Жактанс Тибо, их сосед, человек приветливый и ласковый с детьми.

– Бегите с Шарлем вперед! – предложил Лорик. – Ты сможешь нарвать еще цветов.

– Отлично! – отвечала девочка.

Жасент заметила, что ее брат замедляет шаг. Она посмотрела на него с любопытством.

– Ты что-то хочешь сказать мне, но так, чтобы Анатали не услышала?

– Браво! Ты угадала, – буркнул Лорик.

И, понизив голос, он рассказал ей о том, что видел и слышал на берегу озера.

В доме Жасент и Пьера в тот же вечер

В комнате было темно. Единственный лунный луч проникал сквозь щель в белых занавесках, озаряя Жасент, прильнувшую к мужу. Тот поцеловал ее в лоб, потом – в теплые мягкие губы. Его правая рука скользнула под простыню, коснулась ее груди, спустилась к животу и ниже.

– За день дети устали и очень быстро уснули, – шепнул Пьер на ушко Жасент. – И мы можем этим воспользоваться. Два дня воздержания – для меня это много.

Он лукаво улыбнулся и снова поцеловал Жасент. Она чуть-чуть отодвинулась.

– Нет, дорогой, прошу, не надо!

– Почему? Жасент, я хочу тебя, я тебя люблю и мечтаю заняться этим с тобой! Разве мало мы терпели три года назад, когда у Калеба резались зубки и он плакал ночи напролет? В доме сейчас тишина и покой. Ты рядом со мной, нежная, ласковая…

Жасент промолчала и не шевельнулась. Из этого Пьер заключил, что его жена передумала, и стал тихонько ласкать одно чудесное местечко, зная, что очень скоро она возбудится и отдастся его желаниям. Но, вопреки ожиданиям, Жасент отбросила его руку.

– Да что с тобой такое? – прошептал Пьер. – Я еще за ужином заметил, что ты нервничаешь… нет – когда мы вернулись с рыбалки. Если это из-за неприятной истории с Пакомом, то твои волнения напрасны. Парня заберут в психбольницу, и он уже не сможет напугать Анатали. Ну же, дорогая, тебе нужно расслабиться, и лучший способ – это…

– …Поговорить! Именно так, Пьер! Мне очень жаль, но я не смогу тебя удовлетворить, только не сегодня! И боюсь даже сказать почему.

Он обнял ее и благоговейно поцеловал в щеку.

– Что ж, давай поговорим, если тебе от этого станет легче. А потом посмотрим, может, моя милая женушка, тебе и еще чего-нибудь захочется!

Жасент пришлось сделать над собой усилие, чтобы отстраниться от него. Она приподнялась на локте.

– Странные мысли бродят у меня в голове, и все из-за Лорика. Он не может понять, почему бедный Паком так часто вспоминает нашу Эмму. Похоже, они иногда играли вместе на берегу, Паком и Эмма, и Лорик опасается, что между ними могло произойти то самое…

– Что? Это бред, Жасент! У Лорика слишком богатая фантазия.

– И у меня тоже! Теперь и я думаю, уж не Паком ли – отец нашей племянницы. Знаю, ты скажешь, что это глупость, но почему нет? Эмма могла его раздразнить. Пьер, я места себе не нахожу! Честно говоря, я бы предпочла, чтобы оказалось, что это ты! Ты, конечно, всегда это отрицал, но ведь Эмма могла тебя соблазнить, когда ей было пятнадцать. Ты часто бывал у нас дома, она была очень кокетливой, очень дерзкой, да и вы с Анатали испытываете друг к другу особую привязанность, какое-то родство… Если она твоя дочь, признайся мне в этом, я заранее прощаю тебя и не стану сердиться, обещаю, Пьер!

Мужа ошарашили ее слова. Он почувствовал себя оскорбленным, но постарался сохранить спокойствие. Главным в этой ситуации было урезонить Жасент, сотрясавшуюся от нервной дрожи.

– Я воспитываю девочку уже четыре года, и это естественно, что мы с ней – добрые друзья и с полуслова понимаем друг друга. Жасент, могу поклясться, в то время я не спал с твоей сестрой. Я был влюблен в тебя, в тебя одну. К Эмме я относился как к будущей свояченице. Если бы не наш с тобой разрыв, я бы не поддался на ее уловки, не позволил бы себя соблазнить… Давай больше не будем о прошлом!

– Хорошо, я тебе верю. Прости, если наговорила глупостей.

– Я прощаю тебя, дорогая: ты испугалась за Анатали, и у тебя был трудный день. И все-таки мне обидно…

– Извини меня!

Пьер включил ночник, взял с прикроватного столика сигарету и с задумчивым видом откинулся на подушку. Жасент залюбовалась его четким профилем. Пижамная куртка Пьера расстегнулась, и стали видны темные завитки волос у него на груди. Жасент уже горько сожалела о том, что вообще завела этот разговор: они с мужем снова могли поссориться, растравив старые раны и, что хуже всего, вернув воспоминания об Эмме в супружескую постель.

– Думаю, Пакома охватило безумие, когда он увидел Анатали, – предположил Пьер. – Девочка напомнила ему Эмму, это очевидно. Жасент, подумай сама! Паком вытаскивал твою сестру из озера, он к ней прикасался. Не сомневаюсь, это было впервые, когда он держал в объятиях девушку. Ты сама мне рассказывала о том, что Эмма, случалось, с ним разговаривала, была добра к нему. Паком видел ее редко – до ее гибели, до того, как любовник на машине привез Эмму к озеру. Все эти события навсегда запечатлелись в памяти несчастного безумца. И мне жаль его – он кончит в сумасшедшем доме, возможно, его будут держать в смирительной рубашке…

Пьер замолчал, задумался. Со слезами на глазах Жасент погладила его по руке.

– Ты прав. Спасибо, что пытаешься помочь мне разобраться. Я боялась, что мне будет неприятно слышать некоторые слова из твоих уст, но – нет, все хорошо. Наверное, это начало исцеления.

Умиротворенный, Пьер затушил окурок и выключил свет. И легонько чмокнул жену в лоб.

– Доброй ночи, милая!

Жасент понимала, что он все еще немного обижен. Как она могла заподозрить его, своего мужа, который весь внимание, нежность и сострадание? Чувствуя себя виноватой, она немного подумала, потом сняла ночную рубашку и, совершенно обнаженная, легла на него.

– Что ты делаешь? – вяло спросил Пьер.

– Тише, любовь моя! Ничего не говори.

Он вздрогнул, когда грудь Жасент скользнула по его лицу и коснулась губ. Пьер инстинктивно поймал и пососал ее. Жасент застонала от удовольствия и с тихим смешком подставила ему другую грудь. Она потерлась животом о живот мужа и вскоре ощутила его отвердевший орган. Женщину охватило вожделение. Ей захотелось сделать мужа счастливым и самой отдаться бесконечному наслаждению, почувствовать, как он заполняет ее собой, стать с ним единым целым…

– Пока ты со мной, – шепнула она Пьеру на ухо, – мне хорошо.

Он нежно прикусил ее шейку, схватил руками за бедра и приподнял ягодицы, давая понять, что и ему не терпится. Скоро Жасент уже с наслаждением двигалась на нем в чувственном бреду, от которого перехватывало дыхание. Пьер же не мог отвести глаз от великолепной женской груди, подскакивающей при каждом толчке его чресл, от растрепавшихся, отброшенных за спину волос.

– Моя сирена! Моя красавица! – стонал он.

Жасент ускорила темп, словно желая, чтобы он пронзил ее как можно глубже. У нее вырвался сдавленный крик, когда, изнемогая от наслаждения, она упала мужу на грудь; тысячи звезд сверкали за ее смеженными веками, на синем бархате интимного экстаза. Пьер напрягся, тяжело дыша, и, удерживая жену за талию, продолжил их фантастическое единение.

Через некоторое время, когда они, приятно утомленные, лежали обнявшись, Жасент произнесла вполголоса:

– Нам сейчас следовало бы быть осмотрительными.

– Что? Прости, но ты ничего мне не сказала.

– Я не сказала нарочно…

– То есть ты понимала, что можешь забеременеть?

– Пришло время, Пьер. Мне уже двадцать восемь.

Сердце в груди у мужчины гулко забилось. Ему хотелось закричать от радости. Он обнял жену, осыпая ее поцелуями.

– Я уже и не мечтал об этом, – признался он. – Если честно, после рождения Калеба я на многое стал смотреть по-другому. Роды – это всегда риск.

– Пьер, мы должны верить в лучшее. Дети каждый день приходят в этот мир, и не все из них отнимают жизнь у матерей. Ничего не бойся. Я хочу подарить тебе ребенка, который будет и моим, родным. Завтра вечером мы снова примемся за дело, и послезавтра… Согласен?

– Что за вопрос? Конечно! А почему бы нам не продолжить прямо сейчас?

Его радости не было предела. Даже в полумраке Жасент видела, что ее муж улыбается. Она нежно обвила руками его шею.

В доме на улице Лаберж на следующее утро, в понедельник, 19 июня 1933 года

Пьер ушел на работу в семь утра. Прощаясь с Жасент, очень взволнованный, он погладил ее по щеке.

– Даже если в этом месяце у нас ничего не получится, я все равно безмерно тебе благодарен, милая, – шепнул он. – Это прекрасный подарок!

С виду спокойная, Жасент собирала племянницу в монастырскую школу. Она хотела проводить Анатали до порога. Расписание занятий строго соблюдалось.

– Поспеши, моя хорошая, нам нельзя опаздывать! Я хочу еще зайти к соседке.

– К мадам Рози? Зачем?

– Она сказала, что время от времени может брать к себе Калеба. Сегодня утром это было бы кстати.

Рози Пулен арендовала дом, некогда принадлежавший Фердинанду Лавиолетту. Это была очаровательная сорокалетняя дама, незамужняя и бездетная. В Сен-Приме она обосновалась пару лет назад. По собственному признанию, она жила скромно, на ренту от наследства. Половину арендной платы за дом Жасент отдавала Лорику. Деньги были небольшие, но, тем не менее, часто его выручали. Рози Пулен прежде жила в Квебеке. Она жаловалась на слабое здоровье.

– Я готова! – объявила Анатали, перебрасывая через плечо школьный рюкзак. – Хочешь, я сама сбегаю к мадам Рози?

– Хорошо, беги! И будь с ней вежлива!

Девочка вприпрыжку выскочила за дверь. Казалось бы, вчерашний инцидент забылся, но Жасент была уверена в обратном. Сама она никак не могла забыть о подозрениях брата. «Я должна все выяснить!» – встревоженно думала она.

Со вчерашнего дня ей не давала покоя тысяча самых разных, бессвязных мыслей, и Жасент плохо спала. Но мало-помалу она пришла к важному заключению: нужно найти кого-то, кто сможет им помочь. «Возможно, это удастся Матильде – благодаря ее знаменитым картам!»

И вот полчаса спустя Жасент уже стояла на крыльце дома знахарки. Разглядев гостью через рамку с натянутой на нее москитной сеткой, Матильда невольно улыбнулась. Красота и природная грация Жасент неизменно приводили знахарку в восхищение. Вот и сегодня, в хлопчатобумажном платье в цветочек, с собранными в шиньон золотисто-каштановыми волосами, подсвеченными солнцем изящными руками и ногами, молодая женщина возникла перед ней, словно сияющее воплощение лета – сезона изобилия, урожая, жары.

– Входи скорее! – воскликнула Матильда. – Надо же, какой приятный сюрприз! С тех пор как у тебя появились дети, мы стали видеться реже.

Хозяйка сидела за круглым столом и чистила овощи. В кухне приятно пахло морковкой, турнепсом и петрушкой.

– Здравствуй! – произнесла Жасент без улыбки. – Мне нужно с тобой поговорить.

– Если так, не стой на пороге! Сейчас мы выпьем кофе, и разговор пойдет свободней.

– Спасибо, но для меня кофе не вари. Еще пять лет назад ты посоветовала мне от него отказаться, и знаешь, я действительно стала чувствовать себя лучше. Правда – вот все, что мне нужно!

– О-ля-ля! У вас, мадам, большие запросы! А где Калеб? Могла бы взять мальчугана с собой. К сожалению, я очень редко его вижу.

Жасент, нервничая, окинула взглядом комнату; с этим помещением у нее было связано столько воспоминаний, хороших и плохих. Затем молодая женщина посмотрела на подругу, чье смуглое лицо, увенчанное уже седеющими косами, по-прежнему казалось высокомерным. Знахарка в ответ сверкнула своими черными бездонными очами.

– Ставлю десять пиастров, ты пришла поговорить о вчерашнем, – сказала Матильда. – Станешь упрекать меня за то, что я перестала лечить несчастного Пакома и теперь господин доктор пичкает его наркотиком – да-да, именно пичкает, потому что можно было бы и уменьшить дозу. И если не сделать укол вовремя, у бедолаги случаются жуткие приступы.

– Так ты уже все знаешь?

– Ну конечно! Брижит приходила ко мне еще перед ужином. Она заперла Пакома в дровяном сарае, а меня попросила прийти и перевязать ему раны.

– Раны? Она его избила?

– И не в первый раз, полагаю. Она наказывает парня, когда тот своевольничает. Мне рассказала об этом соседка. Может, выпьешь хотя бы лимонада? Лимонный сок очищает организм. А может, и душу…

– Наверное… Но лимоны стоят дорого, и в наших краях их не так уж легко достать. Как тебе это удается? Ты готовишь лимонад, как только начинается жара.

– Это мой маленький секрет, – сказала Матильда. – Я знаю один способ…

– О, секретов у тебя много! – заметила молодая женщина. – Матильда, этой ночью я почти не спала. Вспоминала Эмму, всю ее жизнь. Подумать только – любовник утопил ее, беременную! Меня прошибает холодный пот от одной только мысли об этом… И знаешь, что меня поразило?

– Что же? – спросила знахарка, вытирая руки о тряпку – с чисткой овощей она уже закончила.

– Когда я разыскивала ребенка Эммы, ты помогала мне по мере сил: раскинула карты, отправила меня к монахиням, и они дали мне ценнейшие сведения. А потом, ни с того ни с сего, ты переменилась. Изменила свое отношение к происшедшему. Заявила, что Анатали умерла и мне следует оставить поиски. Прошло еще немного времени – и ты отдалилась еще сильнее, иногда с тобой вообще невозможно разговаривать.

Матильда стукнула кулаком по столу.

– У каждого свои заботы! – сердито заявила она. – Милостивый Иисусе, можно подумать, что Земля крутится только ради семейства Клутье!

– Я не это имела в виду. Дай мне закончить, Матильда! Потом я привезла в Сен-Прим племянницу, но ты не выказывала к ней интереса, не обращала на нее внимания. Чем же ты это объяснила? Ты не любишь детей, иначе у тебя были бы свои, – так ты мне всегда говорила. Но тогда почему над Калебом ты кудахчешь, как курица над цыпленком?

– Ба! Да потому, что он сын Альберты, а ее я любила!

– Вот именно! И я прихожу к выводу, что к Анатали ты подобных чувств не испытываешь, потому что знаешь, кто ее отец!

Матильда порывисто встала со стула и тут же повернулась к Жасент спиной. Знахарка опустила овощи в закипающую воду, посолила, добавила пряных трав. Ее ответом на выпад гостьи стало вселяющее тревогу молчание. Наконец Матильда повернулась к Жасент и спросила с сарказмом:

– Думаешь, я способна презирать ни в чем не повинное дитя? Красавица моя, ты идешь по неверному пути. Знала бы ты, сколько я молилась за тебя, за всю вашу семью! Для меня было большим горем, когда Альберта и Шамплен ушли друг за другом, в одну ночь. Ваш отец, умерев из-за любви, заслужил место в раю, а мать пожертвовала жизнью ради того, чтобы Калеб появился на свет и стал хорошим человеком.

– Матильда, проблема не в этом! У Лорика, представь себе, возникли кое-какие догадки. Я рассказала об этом Пьеру, и он ответил, что все это глупости, идиотизм. Паком, играя в воде на пляже, бормотал что-то о том, как им с Эммой было хорошо и весело играть вместе. И разве можно знать наверняка, что они не…

Реакция Матильды ошарашила молодую женщину.

– Господи всемогущий! Только полный идиот мог придумать такую чушь! – отрывисто произнесла она. – Бывают моменты, когда нужно сказать правду, с этим я согласна. И ты не хуже меня знаешь, что у Эммы – она сама призналась в этом нашему старенькому кюре на исповеди, – горело в одном месте!

Красная от гнева, Жасент с трудом удержалась, чтобы не вскочить и не выйти за дверь. Матильда же продолжала с прежним пылом:

– Но даже зная об этом, предположить, что такая красивая девушка, какой была ваша сестра, подпустит к себе Пакома? Нет, это полная бессмыслица! Пьер прав.

– Но согласись, Матильда, если бы из своих видений или по картам ты узнала, что отец моей племянницы – Паком, ты бы, скорее всего, именно так себя и повела – как это было четыре года назад! Да, и еще одна деталь: сказав, что Анатали уже нет в живых, ты добавила: «Поверь, так даже лучше!» Я прекрасно это помню. В другой раз ты намекнула, что существуют демоны, которые развращают людей. Я тогда очень испугалась. А теперь посмотри мне в глаза и все объясни! Зачем ты лгала?

Матильда передернула плечами. Ее лицо помрачнело.

– Молчать о кошмарных видениях или не обращать на них внимания не значит лгать, Жасент. Я помню, что говорила с тобой о демонах – о злых духах, которые подталкивают невинных детей божиих к пороку. Может, именно это случилось и с твоей сестрой?

– Ты сейчас на все готова, лишь бы увильнуть от ответа! Твои слова о злых духах произвели на меня такое впечатление, что несколько месяцев мне повсюду мерещился призрак Эммы. Я думала, что она преследует меня!

– Я и это не забыла. Она действительно приходила – то на ферму, то к тебе домой.

– Нет, не надо! Замолчи! – крикнула молодая женщина, закрывая уши руками. – Я больше не хочу этого слышать! В юности девушка может вести себя как распутница, но не обязательно в этом есть дьявольщина и не обязательно ее должны из-за этого убить!

– Думай как знаешь, Жасент. Я же сделала все, что могла, чтобы Эмма оставила вас в покое – тебя и девочку. Спроси у Анатали: она очень боится свою покойную мать!

На этот раз Жасент не выдержала – вскочила на ноги и, опершись обеими руками о столешницу, подалась вперед:

– Ты сама говоришь как умалишенная! Думаю, вы с Пакомом оба сумасшедшие. Мы с Пьером счастливы в нашем доме, на улице Лаберж, с Анатали и Калебом. Счастливы, несмотря на ужасную смерть моих родителей, на нехватку денег. В нашем жилище не бывает призраков, а страх и тревога – это совсем другое. Кстати, они во многом порождены твоими жуткими россказнями. Не нужно мне было приходить! И в будущем лучше обходить тебя стороной – так будет безопаснее!

Такого Матильда не ожидала. Ее спина сгорбилась, уголки губ опустились – она с трудом сдерживала слезы обиды.

– Я не заслужила этого, моя красавица! Я так тебя люблю! Люблю как дочку, которой у меня никогда не было. Вместо того чтобы обвинять меня во всех смертных грехах, посмотри лучше на себя, Жасент! Как ты повела себя, заподозрив, что вашу племянницу и Пакома связывают кровные узы? Будь честна! Это страшит тебя, ты сама не своя, ты злишься! И если бы это было правдой и я об этом знала, я бы, конечно, ничего никому не сказала. Никому!

– Но кто тогда отец Анатали? Ты действительно не знаешь этого? – не сдавалась Жасент, которую тронуло искреннее огорчение знахарки.

– Иди и спроси об этом у Артемизы! А я пока прилягу, мне нехорошо.

– Что с тобой?

– Ты меня расстроила, очень расстроила, но это пройдет, не беспокойся. А теперь ступай! Оставь меня в покое.

Жасент, которая и сама была огорчена, хотела было ее утешить, но затем передумала. Молодая женщина пообещала себе, что в ближайшие дни зайдет к Матильде и все уладит. Жасент захотелось извиниться.

– Жаль, что так вышло, – сказала она. – Но это из-за тебя я рассердилась, из-за твоих слов. Скажи, зачем мне разговаривать с Артемизой? Объясни!

– Это мой тебе совет. Иди же! До свидания, бедная моя девочка!

И Матильда повелительным жестом указала на дверь.

На ферме семьи Тибо через полчаса

Жасент все еще обдумывала последние слова Матильды, когда остановилась у закрытой двери дома Артемизы, к которой тотчас же и отправилась. «Бедная моя девочка!» – так сказала знахарка. Гнев Жасент поулегся, и теперь она злилась на себя за то, что так грубо обошлась с женщиной, которая не сделала ей ничего дурного. «Матильда мне доверилась, всегда была рядом, поддерживала нас всех – преданно и безотказно, несмотря на свои странности!» – говорила себе Жасент.

Странное предчувствие мешало ей постучать в дверь и войти. Жасент даже обрадовалась бы, если бы соседки не оказалось дома. Но нескладный силуэт Артемизы уже появился на фоне пожелтевшей занавески, служившей защитой от насекомых.

– Милостивый Иисусе! Гости, в такую пору? Жасент, входи скорее! Ты не привела с собой Калеба, моего питомца?

И она засмеялась искренним, пронзительным смехом. Артемиза кормила Калеба грудью до тех пор, пока ему не исполнилось восемь месяцев – возраст, когда она приучила его есть кашу с ложечки. Между их семьями к тому времени возникли крепкие дружеские узы, и сейчас Жасент недоумевала, как эта порядочная, миролюбивая женщина может помочь ей узнать правду об Эмме и о Пакоме.

– Здравствуй, Артемиза! – сказала она. – Нет, Калеба я с собой не взяла. За ним присматривает мадам Рози. Полагаю, возиться с ним для нее удовольствие.

– Я бы на ее месте тоже была довольна! – воскликнула Артемиза. – Я очень люблю твоего маленького брата.

– Это естественно, ведь вы – его крестная, и это вы его спасли, потому что он больше не мог пить искусственное молоко. А где ваша Цезарин?

– Жактанс души в дочке не чает, вот и взял ее с собой. Они поехали на повозке к одному фермеру, что живет возле реки Ирокезов. После трех парней вдруг – хорошенькая девочка! Цезарин веревки из отца вьет, а он и рад!

Жасент подумала, что так даже лучше – можно будет поговорить без свидетелей. Она чувствовала замешательство, не зная, как лучше приступить к расспросам. К счастью, у Артемизы был дар располагать к себе людей.

– Садись-ка, чай еще горячий! – сказала она гостье. – Ничто не освежает лучше, даже в летнюю жару. Что нового у Сидони? Твоего брата я вижу чуть ли не каждый день, так что за него я спокойна. Лорик много работает, и его жена тоже. А Сидони в последнее время редко появляется в деревне.

– Магазин занимает все ее время. Кризис все никак не кончится, но дела у нее идут хорошо.

– Надо же! У нее есть деловая жилка…

После этой реплики в комнате повисла тишина. Жасент с тревогой всматривалась в лицо хозяйки, не решаясь озвучить мучившие ее вопросы.

– У тебя неприятности, Жасент? Говори, не бойся, матери-то у тебя нет! Если я сумею тебе помочь или утешить…

Растроганная такой заботой, молодая женщина заплакала.

– Матильда отправила меня к вам, потому что вы якобы знаете что-то важное о нашей Эмме, – произнесла она между всхлипами.

– Вот несчастье, прости господи! – пробормотала Артемиза. – Лучше бы Матильде помалкивать!

– Значит, это правда? Вам что-то известно?

– У меня язык не поворачивается… Святые небеса, вот уж чего я не ждала! Попала в переплет… Уж как я просила Матильду сохранить все в тайне, – разве мало несчастий свалилось на вашу голову?

– О какой тайне вы говорите? – слабым голосом произнесла Жасент.

– Господи, дело-то это давнее…

Артемиза с трудом справлялась с волнением. Ее пальцы сминали льняную салфетку, которой она вытирала посуду, а взгляд метался между двумя окнами, словно моля о спасении.

– Я чуть не рассказала все Сидони, когда она однажды приходила посмотреть на Калеба – вскоре после смерти ваших родителей. Но у меня не хватило духу, да и момент был неподходящий.

Жасент, чьи руки лежали на столе, так переплела пальцы, что они побелели в суставах.

Несмотря на доводы Матильды, она ожидала услышать имя Пакома в связи с постыдным инцидентом, в котором была замешана и ее молоденькая сестра.

– Расскажу тебе, как все было. Однажды Эмма доставила мне немало хлопот – с тех пор много лет прошло… Ты в тот год в деревню наведывалась редко. Жактанс был занят: осушал большой участок, и помогать ему приехали двое племянников – Поль, красивый парень восемнадцати лет от роду, и Фредерик, тот был на два года старше. Был июль, стояла жара, и молодежь по вечерам часто ходила купаться. Эмма увивалась возле парней, словно пчела вокруг горшочка с медом. Она любила позубоскалить, пококетничать… Думаю, Поль понравился ей, а она – ему. Меня это беспокоило, и, когда удавалось, я за ними присматривала, чтобы в случае чего вмешаться. Мать твою я решила не беспокоить, словом ей об этом не обмолвилась. И вот однажды вечером у озера я застала странную сцену…

– Эмму с Полем?

– Да, они были там, а с ними – бедняга Паком. Он радовался, заливался своим странным смехом, широко разевая рот, потому что те двое с ним играли – брызгали на него водой, а сами то и дело целовались. Ну что мне было делать? По сути, ничего дурного-то в этом не было. Я, честно скажу, растерялась. Спряталась в ивняке и стала наблюдать. Эмма была в белом платье, оно намокло и липло к телу. Хорошенькая – словами не передать! А потом я поняла, что наши голубки стараются избавиться от Пакома. Твоя сестра, я точно помню, поцеловала его, чтобы он ушел. И бедный дурачок убежал, хохоча и радуясь своей удаче.

– А потом что было? – спросила Жасент.

На душе у нее стало легче, и все-таки она с нетерпением ожидала продолжения.

– Эмма взяла Поля за руку, и они побежали в шалаш. Я решила предупредить Альберту, да, к несчастью, наткнулась на Шамплена. Он сказал, что его жена отправилась на улицу Лаберж, к отцу. Настроение у Шамплена было скверное – ни дать ни взять черный медведь… Я испугалась, что он набросится на дочь и на Поля с кулаками, поэтому придумала какую-то историю и вернулась домой.

Артемиза умолкла – задумчивая, погруженная в воспоминания о событиях давно ушедших лет.

– Спасибо, что рассказали мне правду! Наверное, вы тоже задавались вопросом – ну, об Анатали… Отцом девочки может быть племянник вашего Жактанса, – предположила Жасент. – Что с ним сейчас?

– Увы, Поля уже нет в живых.

В доме Брижит Пеллетье на улице Потвен

Свернувшись клубком, Паком лежал на кровати, застеленной грязными простынями. Подушку он давно порвал, в бог знает котором по счету приступе ярости. В глубине своей сумрачной души Паком знал, что доктор с минуты на минуту поднимется по лестнице, отругает его ледяным тоном, а затем сделает один или пару уколов. И мама его больше не любит… Паком твердил это про себя, плача от испуга. Это произошло не сразу. Еда постепенно становилась все более пресной, потом его лишили сладостей и выпечки. Когда Паком жаловался, глядя на неаппетитное блюдо, Брижит заводила песню об экономическом кризисе – послушать ее, так ничего подобного еще не бывало в мире. Она жаловалась на то, что кончились деньги, а сама прятала их под матрасом.

Если Паком вел себя неспокойно, требовал поцеловать его на ночь, она молча качала головой и в ее глазах появлялся странный блеск, которому он не находил объяснения. Посторонний наблюдатель сказал бы, что это садизм, но ни мать, ни сын такого слова, конечно, не знали.

Доктор Сент-Арно однажды упрекнул вдову в том, что Паком живет в антисанитарных условиях.

– У меня больше нет сил его купать и обстирывать! Он все пачкает. Особенно по ночам, да только я не хочу вам об этом рассказывать, – отвечала Брижит. – Нужно отдать его в специальное заведение.

Полоумный парень услышал это и все понял. Он уже попадал в больницу, и ему там было очень плохо. Паком любил гулять по полям в окрестностях Сен-Прима, не важно, шел ли снег или волосы ему трепал июльский ветер… Сейчас же Паком снова сидел под замком и все его тело болело от вчерашних побоев. Он все плакал и плакал. Когда доктор уйдет, Паком забудет Эмму… Вчера он подумал, что нашел ее, только маленькую, но девочка его испугалась. И всё из-за этой дрянной собаки!

«Противная псина! – злился парень, сверкая глазами. – А Эмма – хорошая, Эмма – красивая…»

Это был всплеск радости и света в хаотичном мраке, сгущавшемся с каждой секундой. Воспоминание об Эмме связывало Пакома с теми спокойными днями, с тем счастливым временем, когда мать его любила, а Матильда угощала тортом…

Глава 12

Тайна раскрыта

У Артемизы в тот же день

Растерянная Артемиза кончиками пальцев постукивала по деревянной столешнице. Женщина сама не верила, что обо всем рассказала, раскрыла секрет, который ей удавалось хранить годами.

– Конечно, я подумала об этом, когда ты разыскала Анатали, – стараясь говорить как можно мягче, призналась она. – «Может, это ребенок нашего Поля?» – сказала я себе.

– По срокам все сходится, – вздохнула Жасент. – Моя племянница родилась в марте. И, в некотором смысле, это предположение меня утешает. Поль и Эмма хотя бы были друг в друга влюблены!

– Ну, бедный мальчик точно был влюблен, – уточнила Артемиза, и вид у нее почему-то был смущенный.

– Когда он умер? Недавно? Мне бы так хотелось с ним поговорить, узнать побольше об их с Эммой романе!

К удивлению Жасент, хозяйка дома отвернулась, чтобы скрыть печальное выражение лица.

– Ох! Уж лучше я все тебе расскажу, раз начала! Думаю, Поль и ваша сестрица встречались до середины августа, но мне было уже не до того. Со дня на день я должна была родить третьего ребенка, и мне часто хотелось прилечь – болели ноги. И вот незадолго до родов брат Жактанса приехал за сыновьями на машине. Видела бы ты лицо Поля! Жалко было на него смотреть. Можно было подумать, что его отправляют в тюрьму. Перед самым отъездом Поль шепотом – так, чтобы никто не слышал, – спросил у меня, можно ли написать на наш адрес письмо для Эммы, чтобы я его ей передала. Ты меня знаешь: я расчувствовалась и согласилась. А он и говорит: «Тетушка, мы с Эммой наверняка скоро поженимся. Я должен поговорить об этом с родителями». Я, конечно, обрадовалась, что наши семьи породнятся. Но в голове невольно промелькнула мысль: у молодых есть повод поспешить. Ну, ты меня понимаешь…

Взволнованная Жасент кивнула. Она боялась того, что ей еще предстояло услышать. Разумеется, случилось что-то ужасное, что расстроило планы счастливых влюбленных. Во рту у нее пересохло от волнения, и она сделала глоток чаю.

– Но твоя сестра все испортила.

– Как это?

– Поль был ей уже не нужен. Первое письмо от моего племянника пришло, когда я все еще была на сносях. Я устроила так, чтобы передать его Эмме – конечно, подальше от любопытных глаз. По утрам она любила гулять у озера. Я помахала ей с крыльца, и она подошла ко мне. Взяла конверт и… Знаешь, что она сказала? «Мне очень жаль, что вам пришлось побеспокоиться, мадам Тибо! Больше писем для меня не будет, не волнуйтесь. Я напишу вашему племяннику и потребую, чтобы он оставил меня в покое».

– Господи, но почему? – изумилась Жасент. – Ведь все так просто! Они бы поженились, и ребенок родился бы в законном браке. А что вышло? Нет, я не упрекаю вас, Артемиза, но вам следовало рассказать обо всем нашей матери.

– Твоя правда, Жасент, и потом я очень жалела, что не сделала этого. Пойми, я никому ни слова об этом не сказала, даже Жактансу! Муж у меня добрый, славный, но строгих правил, и от других требует того же. К тому же в то время он пропадал на поле – вот как сейчас. Жактанс ничего не знал и не видел. А когда начинаешь что-то скрывать, обратного пути уже нет. Хотя, если бы я могла предвидеть последствия, я бы молчать не стала…

Волнуясь все больше, Жасент подумала о том, что соседка слишком долго замалчивала важные факты. Ей следовало открыть правду раньше – гораздо раньше.

– О каких последствиях вы говорите? – срывающимся голосом спросила Жасент.

– Думается мне, Поль был без ума от твоей сестрицы. Вот и не смог пережить того, что она больше не с ним, что его выбросили, как игрушку, которая перестала нравиться. Он повесился, бедняга, за три дня до Рождества 1924 года. Октав, брат Жактанса, сообщил нам эту грустную новость в письме. Мой муж ездил на похороны. Как и в случае с вашим отцом, кюре решил, что парень покончил с собой в приступе отчаяния, из-за неврастении. Милостивый Иисусе, я и слово-то это запомнила, хоть и услышала его впервые!

– Ушам своим не верю! – крикнула Жасент в ужасе. – И вы через столько лет считаете возможным рассказывать мне эту жуткую историю?

Она испытывала по отношению к мадам Тибо обиду и злость – чувства столь же неистовые, сколь и внезапные. Да, в те времена Жасент и правда редко бывала в Сен-Приме, потому что училась на медсестру, но когда они с Пьером привезли Анатали – какие у Артемизы были причины молчать?

– Вы с мамой дружили. Как вы могли умолчать о смерти этого парня и о том, как повела себя Эмма? – с ожесточением спросила Жасент.

– Уж сколько я себя за это корила! Нет мне оправдания, – пробормотала соседка, не зная, куда девать глаза. – Сколько бессонных ночей я провела! У меня чуть молоко не пропало. Все уговаривала себя: «Артемиза, ты покрывала любовные шашни двух подростков, и если сейчас признаешься в этом, вся вина падет на тебя!» И так бы и случилось, Жасент! Альберта рассердилась бы на меня, а твой отец – он бы проклял нас, меня и моего мужа заодно!

Артемиза дрожала, в глазах у нее блестели слезы. Жасент пожалела ее и спросила, уже гораздо мягче:

– А вы уверены, что Поль покончил с собой из-за Эммы? В его годы, когда вся жизнь впереди, – и вдруг повеситься из-за девушки? Кстати, а родители знали, кто подтолкнул его к смерти?

– Нет, думаю, что не знали. Жактанс рассудил так: Поль – мальчик очень нервный, чувствительный. Но его мать, Аделаида, подозревала, что у парня была несчастная любовь…

– Господи, сколько недосказанности! Сколько разбитых юных жизней! – в смятении прошептала Жасент.

У нее все сжалось в груди от волнения, в горле встал ком. Молодая женщина спрашивала себя, как могло случиться, что их родители, самые близкие Эмме люди, так ничего и не узнали об этой трагедии, ничего не заподозрили. Но ответить на этот вопрос было некому – Альберта с Шампленом покоились на кладбище, рядом с младшей дочерью.

– А моя сестра? – крикнула Жасент. – Эмма знала о том, что случилось с Полем?

– Боже мой, конечно, знала! – быстро ответила Артемиза. – Лето кончилось, и Эмма устроилась на работу в монастыре. В окно я видела, как она уходит утром из дома, а вечером возвращается. Когда нам сообщили о том, что Поль умер, я нашла способ и передала ей эту новость без свидетелей. Помню, уже шел снег… Я сказала Эмме, что в Дольбо, в семье у моего деверя горе. Боялась, что она расстроится, но она лишь стояла и невозмутимо смотрела на меня. Ну, тогда я и скажи: «Поль, который так тебя любил и хотел жениться на тебе, повесился на балке в отцовском амбаре!» Видела бы ты ее в тот момент! Щеки у нее сначала были розовые, а тут она побелела под капюшоном как мел. Я хотела утешить девочку, а она мне и отвечает: «Это, конечно, печально, мадам Тибо, но надо быть круглым дураком, чтобы такое сделать!» И пошла своей дорогой. Господи, мне в тот момент хотелось ее задушить!

Жестокосердие сестры возмутило Жасент, но не удивило. Молодая женщина встала и прошлась по кухне. «Что было у Эммы в груди, там, где у других сердце? – размышляла она. – У меня не хватило сил перечитать ее записи, где она насмехается надо всеми нами, за исключением матери. Выходит, Эмма любила только ее – нашу милую маму!»

Артемиза снова принялась постукивать пальцами по столу. Она сожалела о том, что расстроила Жасент – к молодой медсестре она испытывала искреннюю симпатию. Минута – и соседка начала извиняться:

– Жасент, прости меня! Я и сама не знаю, почему так себя повела. Никому, глядя на Эмму, и в голову бы не пришло, что она согрешила и теперь носит под сердцем дитя. Вот и я подумала, что Поль все себе нафантазировал, несчастный, размечтался о свадьбе. Такое случается и с женщинами, и с мужчинами. Люди воображают, что встретили любовь своей жизни, и остальное теряет смысл, даже если чувства не взаимны. Так мне объяснила Матильда.

Это было уже лишним – лучше бы Артемизе не вспоминать знахарку при таких обстоятельствах…

– Матильда? Ну конечно! Она тоже все знала и скрыла от меня правду! Простите, Артемиза, но мне пора. Когда я разыскивала племянницу, ни Матильда, ни вы не рассказали мне о Поле. И это очень обидно!

– Подожди, Жасент, ты ошибаешься! Матильда пришла и стала меня расспрашивать – года четыре назад, не раньше. Не убегай! Я еще не все сказала. У Матильды было страшное видéние. Она покоя себе не находила!

– Какое видение?

– Тебе известно, что я часто обращаюсь к ней за помощью. Тем летом моя беременность протекала тяжело и Матильда часто меня навещала. И, так уж вышло, видела и Поля с братом. И вот однажды ей почудилось, будто мой бедный племянник повесился, я проливаю слезы, а Эмма, беременная, странно так усмехается. Словом, что-то в этом роде…

Артемиза испуганно перекрестилась. Она преклонялась перед врачебными талантами Матильды, но иногда всего лишь притворялась, будто нездорова, лишь бы та раскинула свои карты – конечно, так, чтобы никто об этом не знал. Артемиза даже исповедалась в этом грехе перед кюре и обещала впредь не поддаваться соблазну, но это случалось снова и снова: ей слишком хотелось узнать свое будущее и будущее своих детей.

– Как можно видеть то, что видит она? Для меня это загадка, – произнесла Артемиза. – Так вот, Матильда стала меня расспрашивать, и мне пришлось рассказать то, что я знала. Какие у нее при этом были глаза! Вспомню, и дрожь по телу.

Взвинченная до предела, злая и разочарованная, Жасент прижалась лбом к стене. Ей хотелось сейчас же бежать к знахарке, которая все это время, называя себя ее подругой, лгала, только бы не выдать секрет их общей соседки.

– Мне пора, – сухо обронила Жасент. – Нужно время, чтобы все обдумать и осознать. Вернусь, когда настроение у меня будет получше. Да и мадам Рози будет беспокоиться, если я опоздаю!

– Да, конечно! До свидания, Жасент. Прошу, не сердись на меня. Я держала язык за зубами ради Жактанса и отца того мальчика, Поля. Боже милостивый, какой бы это был скандал, если бы я все рассказала! И твоим родителям пришлось бы несладко. Так что ты тоже помалкивай, очень тебя прошу!

– Я не сержусь на вас, – пошла на попятный молодая женщина. – Но Сидони и Лорику мне придется обо всем рассказать – от них я не могу скрывать правду. Думаю, они поймут, почему вы вынуждены были молчать.

Бледная как полотно, женщина перекрестилась и проводила гостью испуганным взглядом. Через десять минут Артемиза уже бежала к дому Матильды.

На улице Лаберж Жасент постучала в дверь Рози Пулен. Соседка пригласила ее войти.

– Вы выглядите утомленной, мадам Дебьен. Присаживайтесь, прошу вас. Уже почти полдень, и Калеб ест.

– Спасибо большое! Я опоздала, простите.

– Анатали пообедает в монастырской школе. Так, может, вы составите мне компанию?

– Это очень мило с вашей стороны. С удовольствием. Но обещайте, что в самое ближайшее время пообедаете у меня! Честно говоря, я с утра ничего не ела.

Хозяйка угостила Жасент картофелем со сливочным маслом и петрушкой и кусочком омлета. Калеб сидел за общим столом (для удобства ему на стул положили большую подушку) и старательно орудовал ложкой. Мадам Рози была рада нежданной гостье и всячески старалась ей угодить.

– Если нужно будет оставить с кем-нибудь Калеба, не стесняйтесь! Мне это в радость, – сказала она, подавая на десерт черешни.

– Спасибо! Но наш малыш иногда бывает чересчур подвижным и шумным; вам это может показаться утомительным.

– Нет, что вы! Я чувствую себя намного лучше с тех пор, как поселилась в деревне. И к тому же у меня есть игрушки и книги с картинками, чтобы его занять. Это мои вещи, из сентиментальных соображений я так и не смогла с ними расстаться. Я ведь не одна такая, верно?

Это замечание заинтересовало Жасент. Вкусная еда и доброжелательное отношение соседки заставили ее приободриться.

– Часто мы бережно храним вещи, которые о чем-то нам напоминают, – продолжала Рози. – Ваш дедушка не исключение!

– Я, наверное, оставила в этом доме его вещи и они вам мешают? Но мы с мужем старательно проверяли…

– Сейчас я вам все расскажу. Когда арендуешь меблированное жилье, такие сюрпризы случаются. Замок на одном ящике шкафа в спальне никак не открывался – наверное, он сломан. И вот позавчера я решила убрать в шкаф верхнюю одежду, взяла нож и все-таки его открыла. Думала, сломается лезвие! В ящике лежала коробка. Погодите-ка, сейчас я ее принесу!

Через пару минут в руках у Жасент была ветхая, перевязанная черной лентой картонная коробка из-под обуви. Взвесив ее на руке, молодая женщина решила, что старик Фердинанд, должно быть, хранил в ней письма или те немногие фотографии, которые у него имелись, а может, какие-то важные документы.

– Я бы ни за что не стала открывать эту коробку, – заверила ее Рози Пулен.

– Конечно! Я бы на вашем месте поступила так же. Проверю ее содержимое дома. А сейчас нам пора – Калебу нужно хоть немного поспать днем. Мадам Рози, положа руку на сердце, – вы не хотите, чтобы я заплатила вам за услугу?

– Я делаю это по-соседски, а не за плату, мадам Дебьен. Стоимость аренды невелика, и мне очень удобно, что в доме есть мебель и необходимая кухонная утварь. Не беспокойтесь понапрасну!

Еще раз поблагодарив соседку, Жасент попрощалась и ушла. Но стоило им подняться по ступенькам на крыльцо собственного жилища, как Калеб топнул ножкой:

– Не хочу спать! Хочу на рыбалку!

– На рыбалку вы с Пьером пойдете в воскресенье. А сейчас – в постель!

Мальчик насупился. Привычная к его капризам, Жасент не стала обращать на это внимание. Минут через десять малыш заснул в прохладной темноте своей спальни. Молодая женщина какое-то время любовалась его загаром, круглыми щечками и крепкими, ладными ручками и ножками. «Мой ненаглядный озорник, как ты похож на Лорика! И как же я тебя люблю! Ты – все, что осталось у меня от отца и моей милой мамочки!»

Жасент накрыла брата простыней и спустилась на первый этаж. Томми, растянувшись на покрытом плиткой полу в прихожей, едва заметно помахивал хвостом, – давал понять, что дом под охраной, даже когда все отдыхают. Всюду царили спокойствие и умиротворение.

«Как бы мне хотелось быть счастливой! Больше не плакать, не задаваться вопросами, – подумала Жасент. – Хотя, надо признать, это большое облегчение – узнать, что Эмма родила дочку от своего сверстника, парня чувствительного, серьезного, влюбленного в нее!»

Ее недавние терзания утратили смысл. Признания Артемизы уже не возмущали, печаль, ими вызванная, постепенно сходила на нет. Успокоившись, Жасент устроилась на диване и развязала черную ленту на картонной коробке деда.

На ферме Клутье в тот же день, в тот же час

Лорик наблюдал за овцой из своего стада, которая вот-вот должна была впервые оягниться. Это было ясно по ее поведению: овца покинула стадо, улеглась и то и дело запрокидывала голову, облизывая губы.

Две недели назад Лорик остриг свою отару. Пьер работал вместе с ним – друзья с ранней юности, они никогда не отказывали друг другу в помощи.

Зажав в зубах сигарету, достойный наследник Шамплена Клутье прикидывал, возникнут ли у ярки проблемы с ягнением.

– Скоро родит, надо за ней присматривать, – прошептал он.

Заботливый хозяин, Лорик поискал глазами двух коров, которых ему удалось приобрести в прошлом году, – лежа в тени яблони, они жевали жвачку. Стремление преуспеть, обеспечить семью ценой собственных усилий стало наилучшим средством от любовной лихорадки, пожиравшей его изнутри, стоило ему только подумать о Сидони. Лорику хотелось стать хорошим мужем и отцом, но вчерашний инцидент совершенно его обескуражил. Мысль о том, что Эмму мог принудить к близости такой отвратительный субъект, как Паком, полночи не давала ему покоя, и утро тоже не принесло облегчения. Лорик готов был поверить, что это дурное предзнаменование и всё семейство Клутье проклято.

Он целое утро был один, и его продолжительной брани никто не слышал. На душе стало легче. Лорик представил себя пожилым человеком, не испытывающим более плотских желаний, в окружении многочисленного потомства. Эту его мечту – иметь много детей – Дора, похоже, разделяла и поддерживала.

Мысли его обратились к супруге, и тут из дома долетел испуганный крик.

«Беда с этим мальчишкой! Шарль снова озорничает!» – сказал себе Лорик, направляясь к дому.

Дора стояла на крыльце. Одной рукой она схватилась за стойку, поддерживающую козырек, другой – за живот. Едва завидев мужа, она крикнула:

– Ступай к Жасент, я вот-вот рожу! От нее позвонишь повитухе.

Малыш Шарль, игравший с воздушным шариком возле крыльца, бросился отцу в объятия. Лорик посадил его себе на плечи.

– Ты уверена? – спросил он. – Если я уйду, ты останешься одна, Дора. Шарля я могу оставить у соседей.

– Иди, Лорик! Время терпит, – уверила его жена. – У меня начались схватки, но они пока что не очень частые.

Приободренный, мужчина удалился, широко шагая.

* * *

Жасент так и не успела снять с картонной коробки крышку: в тишине комнаты раздался телефонный звонок, и она поспешила ответить. Это был приятный сюрприз – услышать в трубке голос Сидони. Разговаривали сестры довольно долго; главной темой стало намеченное на июль бракосочетание Валланса Ганье.

– Вы с Пьером получите приглашения, и я тоже! Эльфин приходила вчера, в воскресенье, ко мне в магазин, мы как раз заканчивали ремонт. Валланс женится на нью-йоркской актрисе! Мы с тобой должны выглядеть ослепительно; нам следует доказать местному бомонду, что женщины из рода Клутье, даже если они и родились в маленькой деревне на берегу озера, не уступают прочим в элегантности!

После этого вступления, ошеломившего Жасент, Сидони продолжала, трепеща от воодушевления:

– Мне нужно знать твои мерки. Я сама сошью тебе наряд – это будет мой тебе подарок. Ткань я подберу с учетом цвета твоих волос и оттенка кожи.

– Но я никуда не пойду! – возразила Жасент. – Сидо, что мы с Пьером будем делать на этой шикарной свадьбе? Мы с Валлансом давно не общаемся, я уже года четыре его не видела. А к Эльфин даже близко подходить не хочу!

– За это время многое изменилось, Жасент. Эльфин ждет ребенка и очень счастлива со своим муженьком-адвокатом. Ну пожалуйста! Нам на этой свадьбе будет весело, мы будем танцевать! И к тому же для меня это шанс обзавестись новыми заказчицами, если мы обе будем в нарядах, сшитых моими руками.

Спор продолжался двадцать минут; ни одна из сестер не уступала. Сидони настаивала, Жасент упорствовала в своем нежелании идти на эту свадьбу.

– Чтобы передумать, у тебя есть неделя, не больше! – отрезала наконец младшая сестра. – Быть может, от этого зависит мое будущее.

– Не надо меня шантажировать. Ты сама говорила, что твой магазин процветает. Да и дети… Не повезу же я с собой Анатали и Калеба! Они бы не стали сидеть спокойно, и мне пришлось бы все время за ними присматривать…

Эту реплику Сидони восприняла как сигнал к капитуляции.

– Их возьмут к себе Лорик с Дорой или твоя хваленая соседка, Рози Пулен. Свадебный банкет состоится в «Шато-Робервале». И вообще, Сен-Прим не так уж далеко от города, к полуночи ты будешь дома.

Жасент со вздохом положила трубку на рычаг. И тут же невольно улыбнулась, представив себя в красивом платье, с искусной прической и макияжем. «В конце концов, почему бы нет? У нас с Пьером так мало возможностей развлечься! Роскошное угощение, танцы – зачем от этого отказываться? Да и Валланс всегда был само дружелюбие и любезность…»

От этих размышлений ее и отвлек Лорик, ворвавшийся в дом, как ураган.

– Дора рожает! – крикнул он. – Позвони повитухе и скорее иди к нам.

– Господи, конечно! Уже бегу! Только разбужу Калеба. А как же Анатали? Она придет из школы, а дома – пусто?… Ничего, сейчас я всё улажу. Скорее возвращайся к жене, а я звоню мадам Ламонтань! Потом договорюсь с соседкой, чтобы она присмотрела за детьми. А кого ты оставил с Шарлем?

– Отвел его к Артемизе.

Получив ответы на все свои вопросы, Жасент жестом велела брату уходить. Уже в одиночестве она постаралась усмирить тревогу, которая овладевала ею при одном лишь упоминании о родах. Шарль появился на свет без малейших затруднений, но после смерти матери Жасент тревожилась за каждую знакомую женщину, которой предстояло пройти через это труднейшее испытание. Тем более что Дору она очень любила. Со временем стало ясно, что ее невестка – настоящее сокровище: добрая, любящая, заботливая.

«Лучшей жены для Лорика невозможно себе представить! Дора никогда не жалуется, терпит его перепады настроения, его властность, а иногда и грубость, – взволнованно размышляла Жасент. – Подумать только! Через несколько часов у меня появится второй племянник или племянница. А я? Когда я сама стану матерью?»

* * *

Лорик шел по дороге вдоль озера, и у него в голове теснились противоречивые мысли. Он очень устал и вынужден был замедлить шаг, убеждая себя в том, что самое важное он уже сделал. Словно принесенные суровым ветром, воспоминания о матери – как она лежит, обескровленная, на узком диванчике в мастерской Сидони, – предстали перед ним во всей своей жестокой ясности. «А вдруг Дора тоже умрет?» – подумал Лорик.

Этот вопрос отозвался эхом в его душе, и внезапно пришло озарение: Лорик понял, как дорожит своей нынешней жизнью, этими спокойными днями, ежедневными заботами и трапезами на кухне, в кругу семьи…

– Табаруэт! Что будет со мной, если ее не станет? – пробормотал молодой фермер, и его сердце сжалось.

Разыгравшееся воображение уже рисовало его будущее: вдовец с двумя детьми, обуреваемый запретной страстью – вожделением, которое при малейшей неудовлетворенности начинает жечь его изнутри. Только теперь он осознал, что жена – это его защита. Ласковая, мягкосердечная, наивная, но крепкая.

– Дора! Дора!

Подгоняемый тревогой, Лорик бросился бежать.

Он взлетел на крыльцо, оттуда ворвался в дом, где царила подозрительная тишина. В комнатах первого этажа никого не было. Испуганный Лорик, перепрыгивая через две ступеньки, взбежал по лестнице, выкрикивая имя супруги.

– Я в спальне! – послышался спокойный голос Доры.

Лорик оперся рукой о ближайшую стену, восстанавливая связь с реальностью, в которой еще не случилось никакой драмы. Все хорошо, ребенок родится под бдительным оком Жасент и повитухи…

И в тот же миг странный, похожий на мяуканье визг заставил его содрогнуться.

– Голгофа!

С этим возгласом Лорик толкнул приоткрытую дверь и вошел. Дора лежала на их супружеской кровати, прикрытая коричневой тканью. К груди она прижимала великолепного розового младенца, испачканного чем-то липким.

– Уже родился? – пробормотал Лорик, на цыпочках приближаясь к кровати.

– Ну конечно! Еще один мальчуган. И можешь мне поверить, он очень спешил! Я еще не пришла в себя.

Щеки у Доры раскраснелись, прядь каштановых волос упала на лоб. Ее губы и глаза улыбались. И вдруг, неожиданно для себя, Лорик нашел ее красивой без прежних косметических ухищрений. Она вся словно лучилась чистотой и целомудрием. Слезы радости и гордости застлали ему глаза.

– Табаруэт! Ну и мастерица же ты преподносить сюрпризы, жена! – прошептал он. – А пуповину ты не перерезала?

– Я не могу все делать сама, – пошутила Дора, тоже приятно взволнованная. – Только представь! Вы с Шарлем ушли, а я поднялась наверх, в спальню, – посмотреть, приготовлены ли полотенца, простыни и пеленки, да переодеться в ночную рубашку. А схватки все чаще и чаще! Они начались еще утром, но ты был занят в овчарне и я не стала тебя беспокоить. И вот, пока я стояла перед шкафом, у меня отошли воды и участились схватки. Я сумела лечь; чувствую – все, рожаю! Милостивые небеса, как же он быстро выскочил!

Лорик слушал жену вполуха. Он не отрываясь смотрел на новорожденного сына, на темный пушок на его круглой головке, ловил звук его дыхания, малейший писк.

– Ты умница, Дора! Какая же ты умница! Я так боялся, что это плохо кончится! Представь, вбегаю в дом, а там – тишина, и в кухне тебя нет. Как же я испугался!

Дора с удивлением и нежностью посмотрела на мужа, а потом спросила:

– Выходит, ты меня немножко любишь?

– Не немножко, а очень сильно! – громыхнул Лорик и тут же расхохотался. – Ты – моя жена, мать моих сыновей. Разумеется, я тебя люблю!

Свои признания он подкрепил поцелуем в лоб. За этим их и застала Жасент.

– Малыш уже родился! Вот чудо! – воскликнула она, не помня себя от облегчения и восторга.

– Родился, – дрожащим голосом подтвердила Дора. – Только пора бы уже перерезать ему пуповину.

– Сейчас сделаю! Лорик, спустись в кухню и согрей воды. Господи, как я рада! Поздравляю вас, Дора! Вы – настоящая героиня.

* * *

Полчаса спустя пришла мадам Ламонтань; ей оставалось лишь осмотреть дитя и роженицу, с комфортом устроившихся на широкой кровати.

– Прекрасная работа, мадам Клутье! – воскликнула повитуха. – Если бы все дети появлялись на свет так же легко, я бы осталась не у дел. И с золовкой вам повезло: Жасент – хорошая медсестра.

– Но я же ничего не сделала, лишь обмыла малыша и помогла его маме привести себя в порядок, – возразила Жасент.

– А! Всегда приятно знать, что о тебе есть кому позаботиться, – вздохнула мадам Ламонтань.

Лорик кивнул, не сводя глаз с крошечного существа, только-только вошедшего в его жизнь. Думал он о своих отце и матери. Разве справедливо обошлась с ними судьба – и как раз в тот момент, когда они наконец узнали счастье взаимной любви и дождались еще одного малыша? Внезапно на Лорика нахлынул страх. Он поднял голову и окинул взглядом комнату, желая убедиться, что его близким ничто не угрожает.

Жасент тоже лучилась улыбкой, но, как и брат, думала о той ужасной ночи, когда их мать испустила последний вздох, а отец от отчаяния повесился. Усилием воли молодая женщина отогнала мучительные воспоминания. «Мы должны перечеркнуть прошлое, – сказала она себе. – И забыть об Эмме. Особенно об Эмме и обо всех ее прегрешениях!»

– Вы уже выбрали имя для малыша? – спросила она у Лорика, возвращаясь в счастливое настоящее.

– Точно не знаю, – сказал он. – Может, Фердинанд – в честь нашего дедушки?

– Если можно, пускай Фердинанд будет вторым именем, – робко подала голос Дора. – Мне оно не нравится. Тимоте – как хорошо звучит…

– Значит, будет Тимоте! – подытожил Лорик. – Ты это заслужила.

Какое-то время они беседовали у ложа роженицы, потом мадам Ламонтань удалилась. Жасент предложила сходить за Шарлем на ферму Тибо.

– Пусть посмотрит на своего братца, – сказала она. – А потом, если хотите, я заберу его с собой на улицу Лаберж. Вы сможете спокойно провести вечер. Шарль и Анатали так хорошо играют вместе!

Дора согласилась без колебаний. Она намеревалась как можно скорее встать с постели, и возможность отдохнуть была для нее настоящим подарком. Умиротворенная, она уснула, прижимая младенца к груди.

– Я провожу тебя до дома, – предложил Лорик Жасент. – Захватишь с собой сменную одежду для Шарля?

– Нет, у меня есть вещи Калеба, найдется во что переодеть племянника.

Брат и сестра шли рука об руку в мягком свете солнца, постепенно клонящегося к закату. Природа, окружающая местность – все с детства было знакомо им до мельчайших деталей. Со стороны озера долетали отголоски нежной музыки волн и, по контрасту, – резкие крики чаек.

– Прекрасный день! Такой стоит отметить белым камешком[18], – заметила вполголоса Жасент.

– Да, если только удастся забыть день вчерашний, – возразил на это брат. – Ты думала о том, что я сказал – ну, о Пакоме?

– Лорик, ты сам испугался и заразил своими страхами меня. Вчера вечером я все рассказала Пьеру. Он удивился, не поверил – и был прав. В больнице в Монреале мне случалось работать с душевнобольными людьми. Из того, что они говорят, нельзя делать выводы! Достаточно улыбки или невольного прикосновения, чтобы несчастный безумец бог знает что себе вообразил. Они грезят о том, чего не было, понимаешь? Если бы доктор Сент-Арно не уехал в тот день из деревни, Паком получил бы свой укол и ничего бы вообще не случилось!

– Ты действительно в этом уверена? Насчет Эммы и Пакома, я имею в виду. Может, я и кретин, но у меня внутри все переворачивается при мысли о том, что Анатали может оказаться его дочкой!

– Перестань придумывать всякую чушь! Лорик, мы прошли через тяжелые испытания и теперь должны щадить друг друга. У тебя – прекрасная жена и два чудесных мальчугана. Я счастлива, что воспитываю Анатали и Калеба. Что до Сидони, то она успешна в своем ремесле. Чего еще нам желать?

Жасент не заметила, как вздрогнул ее брат, когда прозвучало имя его сестры-близняшки.

– Позвони Сидо, хорошо? – после непродолжительного молчания попросил Лорик. – Ты – крестная Шарля, и я хочу, чтобы она окрестила Тимоте. Думаю, церемонию проведем в будущее воскресенье, от греха подальше!

– От греха подальше? Но чего же ты боишься? Ребенок родился крепеньким, здоровым.

– В нашей семье разве можно что-то знать наверняка? – с виноватой улыбкой попробовал пошутить Лорик. – Я с радостью позову гостей, накроем стол! Сколько нас будет? Давай посчитаем: Сидо с Журденом, вы с Пьером, Артемиза с Жактансом, кюре…

– Прибавь еще трех мальчишек Артемизы!

Жасент решила пока не рассказывать брату о том, что узнала. Но именно в эту минуту она со всей очевидностью поняла, что дети Жактанса Тибо и Анатали – родственники по отцовской линии. Она решила повременить с признанием, чтобы не омрачить ненароком вновь обретенное счастье Лорика.

– Табаруэт! Считая меня и Дору, за стол сядет дюжина! – воскликнул он. – Нужно будет забить двух уток и курицу.

– Мы принесем торт, даже если в субботу придется ехать за ним в Роберваль. И, конечно, я приду помочь на кухне, чтобы бедная Дора, в ее положении, не переутомилась. Лорик, ты должен беречь жену.

Лорик кивком дал понять, что услышал ее, и в знак признательности ласково погладил сестру по плечу. Судя по лицу, он успокоился, и его глаза блестели от радости.

Артемиза поджидала их, стоя у окна. Она тотчас же выскочила на крыльцо. Шарля она держала на руках, а ее дочка, малышка Цезарин, стояла тут же, прячась под материнским фартуком.

– Какие новости? – спросила соседка. – Недавно я видела мадам Ламонтань, она шла в вашу сторону. Что-то пошло не так?

– Нет, бог с вами! – радостно отвечал Лорик. – Дора родила мне сына – прекрасного мальчугана. Он весит не меньше семи фунтов! Слышишь, Шарль? У тебя появился маленький братец! Крестины в воскресенье, и я приглашаю вас, мадам Тибо, с Жактансом и детьми.

– Как я рада, как рада! – воскликнула Артемиза. – В таких случаях всегда ведь боишься худшего… Как вы назовете малыша?

– Тимоте, – мягко ответила Жасент.

Она уже не сердилась на Артемизу и теперь хотела, чтобы та это поняла.

– Дайте я обниму вас обоих! – попросила добрая женщина.

Обычно они не позволяли себе столь бурных излияний, но сердце у каждого из них переполняли надежда и облегчение. Соседи обменялись поцелуями и рукопожатиями.

Лето 1933 года начиналось с самых благоприятных предзнаменований.

В доме Жасент и Пьера, в Сен-Приме, в субботу, 24 июня 1933 года

Журден с Пьером беседовали, сидя на узкой скамье у крыльца, под навесом. Дым сигарет тянулся к небу, чью яркую синеву омрачала гряда серых, стального оттенка туч, заслонившая горизонт со стороны озера.

– Похоже, вечером будет большая гроза, – проговорил полицейский.

– Лишь бы к завтрашнему утру, когда нам нужно будет идти в церковь, было ясно! А так – пусть себе льет. Лорик только обрадуется: говорит, сейчас дождь для огорода – в самый раз.

– Нашей семье, можно сказать, повезло, ведь столько людей осталось без работы! Скоро четыре года, как начался кризис. К счастью, у меня работа стабильная, у вас тоже, и Лорику родительская ферма дает возможность прокормить жену и детей. Кстати, Лорик, что называется, на коне: наше правительство проповедует политику «возвращения к земле».

– Да, я читал об этом в газетах. Похоже, министр сельского хозяйства Годбу[19] более энергичен, чем его предшественники!

– В любом случае, переезд из города в деревню – для многих единственный способ выжить. Тут можно выращивать пшеницу, картофель, разводить домашнюю птицу…

– Вы совершенно правы, Журден. Благодаря птичнику покойного Фердинанда мы с Жасент получаем неплохую прибавку к семейному бюджету. Универсальный магазин, да и соседи покупают у нас яйца.

Мужчины ненадолго умолкли, потому что из дома донесся легкий, тоненький смех, которому вторили два более зычных голоса: Анатали и ее тети явно нашли себе развлечение по душе.

– Наверное, возятся с тряпками, – прокомментировал Пьер.

– Тряпки? Следует говорить «моды» или «наряды», – поправил его Журден. – Сидони быстренько отучила меня от слова «тряпки». По ее мнению, это звучит грубо, отвратительно.

Мужчины, тихонько посмеиваясь, подмигнули друг другу.

– Потешаетесь надо мной? – спросила Сидони, прижавшись прелестным носиком к москитной сетке на двери. – Господа, я всё слышала!

И она тут же убежала; на первом этаже, у лестницы, ее дожидалась племянница. Анатали замерла, раскинув руки, в новом зеленом платье с пышными рукавами. Калеб сидел тут же, на ступеньках, и сосал леденец, которым его угостила тетя Сидони.

– Почему Тали нельзя шевелиться? – спросил он.

– Потому что я подколола подол ее платья булавками – он получился слишком длинным. Сейчас я его подошью! – пояснила Сидони. – А тебе, озорник, так или иначе придется подождать. Ты тоже должен будешь примерить свой костюмчик – он из бежевого льна, а на рубашке – красивое жабо.

– Дети будут чересчур нарядными для Сен-Прима, – встревожилась Жасент. – Тебе не следовало так утруждаться, Сидо!

– Святые Небеса! Ты не можешь запретить мне наряжать племянницу и собственного брата! Тем более что, как я тебе уже говорила, я только нарисовала эскизы, остальное – дело рук моей швеи.

– Как ты могла нарисовать эскиз? – изумилась Анатали. – Эскизы рисуют художники, это как бы начало картины…

Сидони засмеялась, а следом за ней – и Жасент.

– Анатали, милая, жаль тебя разочаровывать, но некоторые слова имеют два или даже несколько значений, – пояснила девочке ее приемная мать. – В школе тебе это объяснят.

– Я могла бы сказать «модель платья», а не «эскиз», потому что, по сути, это одно и то же, – подхватила Сидони. – Вечером я возьму листок бумаги и все тебе покажу. Твое платье я придумала и нарисовала сама, и костюм Калеба тоже. И ткань для них выбрала: для тебя – зеленый атлас, под цвет твоих глаз, для него – лен; он легкий, но смотрится шикарно!

– Я буду шикарный, шикарный, шикарный! – подхватил мальчик, у которого от карамельных потеков блестел подбородок.

В доме снова заливисто засмеялись, зазвучали радостные голоса. Пьер прислушивался, упиваясь праздничной атмосферой, царившей под его крышей; казалось, рождение Тимоте Клутье развеяло все тревоги.

«На этой неделе у нас с Жасент были такие чудесные ночи! Настоящий фейерверк! Столько любви, нежности, – думал он. – Если нам удалось зачать ребенка, я никогда не забуду этих минут страсти и сладостного безумия, которые дали ему жизнь!»

Выражение лица собеседника – мечтательное, отмеченное каким-то загадочным блаженством, – не укрылось от наблюдательных глаз Журдена. «Готов поспорить, Пьер думает о жене, – сказал он себе. – Они – счастливая пара! Вместе переживают трудности, но и наслаждаются друг другом… Словом, их любовь крепка и взаимна». У него в горле встал горький ком. Сидони обращалась с мужем, как с другом, и бывала нежна, но чаще на словах, нежели на деле.

– Я вам завидую, Пьер, – еле слышно признался Журден.

Пьер предложил ему прогуляться к птичнику покойного Фердинанда.

– Думаю, на стол еще не накрыли и мы успеем сходить туда и вернуться. Насыплю несушкам зерна и налью свежей воды.

Полицейский с готовностью поднялся. Груз, вот уже четыре долгих года тяготивший его сердце, вдруг показался ему невыносимым. От матери Журден скрывал правду, разыгрывал из себя счастливого мужа перед коллегами и дядей Оноре – крепким пятидесятидвухлетним мужчиной, который часто – и, разумеется, наедине! – спрашивал племянника о его мужской силе, удивляясь, что Сидони до сих пор не забеременела.

От природы мягкосердечный и способный сочувствовать чужим бедам, Пьер по тону, которым была произнесена последняя фраза, угадал настроение свояка.

– Почему вы мне завидуете? – нейтральным тоном спросил он, как только они с Журденом отошли на приличное расстояние от дома. – У нас обоих – отличные жены, красивые, серьезные, образованные и, вдобавок ко всему, разумные.

– В этом вы совершенно правы, – ответил Журден. – И вы с Жасент выглядите такими счастливыми! Вы понимаете друг друга, всегда все делаете сообща. Вы просто созданы друг для друга!

– Так я всегда и считал. Мы влюбились друг в друга в юности, и хотя я был постарше, но уже тогда понимал, что моя любовь к Жасент – серьезное чувство. Потом мы разлучились на несколько лет, но это помогло нам понять, какое это счастье – быть вместе!

– Пьер, могу я говорить с вами прямо, рассчитывая на вашу сдержанность?

– Конечно! Я из тех парней, что всегда держат слово.

– Два года назад мы с Сидони консультировались с доктором, гинекологом. Она страдает от патологии, которая встречается не так уж часто. Если коротко, с первых дней нашего брака мы живем в воздержании – вы меня понимаете. Довольно долго я считал, что смогу примириться с таким положением вещей, но теперь все чаще склоняюсь к тому, чтобы завести любовницу. Это противоречит моим принципам, и верность для меня – не пустой звук, но… Знаете, что меня останавливает? Если другая женщина от меня забеременеет, я разведусь, чтобы узнать наконец все радости нормальной семейной жизни!.. Я никогда ни с кем не был так откровенен, как с вами. И, представьте, мне стало легче!

Не зная, что и думать, Пьер зажег сигарету, а другую протянул собеседнику.

– Чертовское невезение, – пробормотал он, с сочувствием глядя на Журдена.

– Можно сказать и так, – невесело усмехнулся тот. – Обожать женщину и не иметь возможности доказать ей это!

– Журден, но вы ведь ласкаете друг друга, то есть получаете… разрядку – только другим способом?

– Увы, нет! Это и есть самое ужасное. И это подталкивает меня к выводу, что Сидони меня не любит и никогда не любила – по крайней мере, так, как любят мужа или любовника. Что бы вы предприняли на моем месте?

Раздумывая над услышанным, Пьер вошел в птичник. И почти сразу сказал:

– Я бы столько не выдержал, у меня просто не хватило бы ни сил, ни терпения. Откровенность за откровенность, Журден. До брака я не отличался целомудрием. Бегал за каждой юбкой, стоило только меня поманить. Моментально воспламенялся, терял над собой контроль. С Жасент все было по-другому, даже когда мы уже были помолвлены. Я говорю о периоде перед нашим разрывом. Она не позволяла даже малейших вольностей, и я не настаивал.

При воспоминании о времени, казавшемся теперь таким далеким, на его губах заиграла легкая улыбка. Однажды вечером Жасент отдалась ему, а потом отказалась выходить за него замуж. На первом месте для нее были курсы медсестер.

– Сидони давно уже не пытается что-либо изменить, – признался Журден. – Она опустила руки. Говорит, что мы и так можем быть счастливы. Но остается еще одна проблема – дети… У вас с Жасент их тоже нет.

– До недавнего времени судьба нас не баловала. Сначала умерла Эмма, потом – тесть с тещей… Жасент очень хотелось трудиться по специальности, но ей пришлось оставить работу. Теперь мы воспитываем Анатали и Калеба, а это не так уж просто. Но со дня на день все может измениться.

После столь многозначительной реплики Пьер стал насыпать корм и менять воду в поилках. Обитатели птичника суетились у его ног, с кудахтаньем склевывая зерна.

– Еще недавно я бы посоветовал вам отправить Сидо к Матильде (в деревне ее считают знахаркой), но на днях Жасент сказала, что больше ей не доверяет. И это при том, что они так долго дружили!

– Мне кажется, Сидони презирает Матильду, считает ее шарлатанкой, которая пользуется легковерием соседей. А что вы о ней думаете?

– Честно говоря, я ее очень уважаю. Матильда добрая, милосердная, обо всех заботится. Что же касается ее способностей, то, напомню вам, она спасла ребенка Альберты, когда врач уже опустил руки, и сумела бы спасти и роженицу. Что до кровотечения – этого никто не мог предвидеть. Журден, я бы охотно вам помог, но, к сожалению, ничего в этом не смыслю. Однако я тронут вашей откровенностью.

Мужчины обменялись крепким рукопожатием. Бегущая к ним Анатали замахала руками. Новое платье с нее уже сняли.

– Все готово! Садимся за стол! – позвала она.

* * *

Журден уехал из Сен-Прима в пять пополудни. Ему нужно было вернуться в Сент-Эдвидж, для того чтобы завтра привезти на крестины мать – Жасент предложила Лорику пригласить и ее.

– Дезире Прово – инвалид, и у нее очень мало возможностей развлечься. Если Журден проведет с нами воскресенье, ей будет тоскливо дома одной, – пояснила молодая женщина.

– Ну конечно, нужно пригласить и мадам Прово! Я попросту забыл о ее существовании, – отвечал Лорик. – Сидони вычеркнула из своей жизни нас, своих родственников, а также Сен-Прим, ферму… И, не стыдясь, заявляет – каждый раз, когда я наведываюсь к ней в магазин, – что ночует тут же, в маленькой квартирке на втором этаже. Я не слышал от нее ни слова о Дезире Прово.

– Тут я с тобой соглашусь, – кивнула Жасент. – Такое впечатление, что Сидони живет сама по себе, в мире женских безделушек и модных журналов. В те редкие моменты, когда мы с ней видимся в Робервале, она говорит только о своих клиентках.

Вспомнив об этом разговоре, Жасент решила расспросить сестру, когда они, накормив детей полдником, вместе вышли на улицу, чтобы развесить свежевыстиранное белье.

– Жаль, что ты так редко приезжаешь, – мягко произнесла старшая сестра. – Я рада, что мы можем поболтать наедине! Анатали тоже счастлива видеть свою тетю Сидо, она часто тебя вспоминает.

– Ну что ты хочешь? В магазине столько дел! – ответила Сидони. – И, если честно, Жасент, после смерти родителей я чувствую себя в Сен-Приме некомфортно. Поэтому и приезжаю так редко. Мне тяжело возвращаться на ферму. Сразу вспоминаются ужасы, связанные с похоронами. В свою мастерскую я вообще не могу заходить… Кстати, как Лорик ее обустроил?

– Никак. Запер комнату на ключ, и никто туда не заходит. Я посоветовала Доре проветривать там в теплое время года, но она ответила, что Лорик делает это сам. Думаю, перед ужином нам нужно будет зайти к ним в гости, ты ведь еще не видела нашего младшего племянника. Господи, малыш Тимоте такой славный!

– Посмотрю на него завтра утром в церкви.

– Ну, перед церемонией у тебя будет мало времени, да и люди вокруг…

– Младенцы похожи друг на друга как две капли воды, – сухо отрезала Сидони. – А эти двое, полагаю, и дальше будут поднимать рождаемость в регионе. Готова поспорить, что Лорик заведет целый выводок маленьких монстров.

– Ну и что? В Квебеке такая традиция, – пошутила Жасент. – Ты – будущая крестная Тимоте, так что будет хорошо, если ты познакомишься с ним сегодня же.

Сидони пригладила кудри кончиками пальцев. Ее темно-зеленые глаза затуманились тоской.

– Я не рискнула отказаться быть крестной, иначе Лорик обиделся бы на меня. Но я никогда не смогу спокойно переносить присутствие Доры в доме, где все мы выросли! Я, надо понимать, получила по заслугам – у меня будет крестник, мать которого нищенка, да еще с темным прошлым.

– Сидо, ты преувеличиваешь! Дора показала себя примерной супругой и хозяйкой.

– А, я уже слышала этот напев! А еще она, в отличие от некоторых, умеет удовлетворять мужа в постели.

– Почему ты так говоришь? Вы с Журденом производите впечатление счастливой супружеской пары. На первых порах у вас были трудности, но теперь с этим покончено.

– Ну, раз ты знаешь об этом лучше меня… А сейчас помолчим, идут дети!

Анатали с Калебом тащили тяжелую корзину с очередной партией мокрого белья. Мальчику, из-за разницы в росте, это удавалось с большим трудом.

– Табаруэт! Ну и тяжелая! – пожаловался он.

– Господи Иисусе! В четыре с половиной года – и так ругаешься! – воскликнула Сидони. – Калеб, тебе не стыдно?

– Лорик всегда так говорит. «Табаруэт» – не ругательное слово.

Жасент подошла к младшему брату, оттаскала его за ухо и сказала:

– А теперь погуляйте! Можете даже пойти на ферму.

– Нет, не надо! – запротестовала Анатали. – Лучше я останусь с вами. Мы можем поиграть на улице, перед домом, пока дядя Пьер убирает в саду.

В глазах племянницы Жасент увидела страх и расстроилась. Она позволила детям пойти помочь Пьеру, – с условием, что Анатали будет как следует присматривать за малышом.

– Бегите, мои хорошие, дайте нам с тетей Сидо поговорить.

Дети умчались, прыгая на одной ноге и соревнуясь друг с другом. Сидони сердито фыркнула:

– Ты нарочно услала их на ферму – чтобы нам потом пришлось их забирать и я смогла полюбоваться на своего будущего крестника. Но мне не хочется никуда идти. Мы так хорошо с тобой болтали!

Сестры принялись развешивать белье. Аромат чистоты и мыльной отдушки разлился в теплом послеполуденном воздухе. С большого озера дул приятный ветерок.

– Жасент, мне особо нечего рассказывать. Журден – чудесный муж, свекровь у меня замечательная, мой магазин процветает. Ты уж меня прости, но единственное, что меня огорчает – это то, как мало внимания ты уделяешь своей внешности. И при этом имеешь наглость оставаться красавицей! С годами ты становишься только краше – без макияжа, со старомодной прической из кос, в поношенном бесформенном платье.

– Это рабочий халат, а не платье! И сегодня так жарко! Я предпочитаю удобную одежду.

– Я тоже, но более элегантный вариант.

Сидони покрутилась, тоненькая и грациозная, в платье из набивного шелка, с заниженной талией и с воланом по подолу. На шее у нее поблескивало ожерелье из розовых жемчужин.

– Главное – это то, насколько искренне ты считаешь себя счастливой. Согласна? – прошептала Жасент.

Сидони моментально застыла и вся сжалась. Потом положила мокрое полотенце в корзину и отошла от сестры на несколько шагов.

– Почему ты так говоришь? – спросила Сидони после паузы, все тем же сухим тоном. – Ну почему люди все время пристают ко мне с глупыми разговорами? Ты похожа на мою свекровь, святую Дезире!

– Сидо, не говори так о мадам Прово, она, в конце концов, инвалид!

– Тебе же не приходится проводить в ее доме половину жизни! Господи! Никогда не повысит голоса, не пожалуется, не отпустит язвительного замечания, и только этот взгляд побитой собаки, когда Журден сообщает ей о том, что будет ночевать в Робервале, в квартирке над магазином! А еще – я же вижу, как она посматривает на мой живот. Четыре года ждет, когда наконец он начнет расти! Каждое воскресенье за столом она предлагает имена – на случай, если у нас скоро появится малыш. Никакого ребенка не будет, но Журден боится ей об этом сказать!

Жасент не сразу опомнилась после этого сочащегося злостью монолога сестры. А затем принялась себя упрекать. «Неужели Сидони не способна зачать? А может, болен ее муж? Разве возможно, чтобы Сидони, имея проблемы со здоровьем, ничего мне не сказала?» – в страхе размышляла она.

– Что ты говоришь? – еле слышно спросила старшая из сестер.

– Ничего! Бесполезно обсуждать эту тему; с тех пор как появился на свет Калеб, ничего не изменилось. И будем откровенны: если бы ты хоть немного интересовалась мной и моим счастьем, ты бы чаще приезжала ко мне в Роберваль! После смерти родителей ты навещаешь меня четыре раза в год. Разве такое уж огромное расстояние нас разделяет? Чуть больше семи миль!

– Ты тоже могла бы чаще бывать в Сен-Приме. Мы собираемся все вместе на праздники и на дни рождения. Ты спокойно проводишь время в своем магазине с помощницей, а я, позволь напомнить, взяла к себе Анатали и Калеба. Думаешь, это легко – день и ночь заботиться о детях? Кто утирал слезы нашей племяннице, когда ей снились кошмары? Кто делает с ней уроки? Кто сидел с Калебом, когда у него резались зубки и он кричал с вечера до утра? Иногда он мочится в постель, и тогда с утра у меня прибавляется стирки. Господи, как это утомительно! Я даже бросила работу, хоть это и было непростым для меня решением, клянусь тебе!

– Не изображай из себя жертву, у тебя есть помощник – Пьер. Твой дорогой муженек бегает за тобой, как собачонка!

– Пьер не мог отказаться от места на сыроварне, иначе на что бы мы жили? В семье у нас два взрослых и двое детей. Муж помогает мне, чем может, но только по воскресеньям, – водит детей на прогулку. И я запрещаю тебе дурно о нем говорить! Пьер «бегает как собачонка»? Это выражение больше подходит твоему собственному мужу: он не смеет тебе возразить и прощает все капризы.

Жасент ожидала ответной колкой реплики и удивилась, когда Сидони заплакала и бросилась к ней в объятия.

– Ты права, я ужасно несчастна, – призналась она, всхлипывая. – Стараюсь забыться с помощью побрякушек, вечеринок, поездок, кручусь на работе, как безумная, – и ничего не помогает!

– Господи, моя крошка Сидо, я не хотела доводить тебя до слез, – шептала Жасент, прижимая сестру к себе. – Ну же, объясни, что тебя так мучит!

И снова Сидони предпочла кое-что утаить, остаться в роли молодой жены – любящей, но лишенной супружеских радостей. Она рассказала о поездке к гинекологу, о том, как это унизительно и постыдно – не иметь возможности удовлетворить мужа, и как ей жалко его.

– Я не могу с ним спать, понимаешь? И Журден смирился с этим, хоть и мечтает стать отцом.

– Но ты могла бы довериться мне раньше…

– Ха! У тебя есть чудодейственное средство? Магический напиток? Я предполагала, что ты отправишь меня за советом к Матильде. Жасент, умоляю, сохрани мой секрет! Я чувствую себя какой-то ненормальной, больной, совсем как моя несчастная свекровь. Я даже предложила Журдену церковный развод[20]. Он отказался, потому что любит меня. Любит всей душой!

Ошеломленная, Жасент продолжала утешать сестру. Одновременно она пыталась упорядочить собственные мысли и вспомнить, что читала на эту тему, когда училась на медсестру.

– Сидо, думаю, в твоем случае речь идет о психологическом зажиме, – произнесла она наконец. – Я не эксперт в этой области, но тебе следует спросить себя, что именно мешает тебе стать супругой Журдена по-настоящему. И прежде всего – любишь ли ты его так же, как он тебя? Желаешь ли ты его? Вы имеете полное право ласкать друг друга. Если ты постараешься быть с Журденом нежнее, чем обычно, то в итоге сама сможешь расслабиться и… Или ты что-то от меня скрываешь? Может, ты влюблена в другого?

Младшая сестра отрицательно помотала головой. Постепенно она успокоилась.

– Жасент, прости меня. С моей стороны глупо так себя изводить. Ты права: все устроится, нужно лишь дождаться этого дня, а может, ночи… Завтра у нас в семье праздник, так что мы должны веселиться! И вообще, я передумала: идем на ферму, я хочу поцеловать своего будущего крестника! Лорик будет доволен.

– Конечно! Я только переоденусь, и пойдем. Анатали с Калебом порезвятся, им это в радость.

Сестры направились к дому, две стены которого были оплетены ковром из вьющегося винограда. Невидимые птицы выводили мелодичные трели, солнце золотило когорту легких сливочно-белых облаков.

– Я тебя не выдам, – шепнула Жасент. – Никому не нужно об этом знать, это слишком личное.

Сидони кивнула и улыбнулась. Странное нетерпение овладело ею при одной только мысли о том, что сейчас они пойдут вдоль озера по дороге – широкой и прямой, по которой они с Лориком, держась за руки, бегали детьми и которая теперь снова вела ее к брату.

Глава 13

Крестины Тимоте Клутье

На ферме Клутье в тот же день, в субботу, 24 июня 1933 года

Сидони, неуверенно ступая, поднялась на крыльцо. Из дома доносился смех маленького Шарля, которому Дора рассказывала детскую считалочку. Младенческого плача слышно не было.

– Когда ни придешь, Тимоте спит, – сказала Жасент. – Давайте войдем! Калеб, прошу, веди себя хорошо. Не носись сломя голову по дому, ты можешь случайно толкнуть Шарля!

– А я уже держала Тимоте на руках! – похвасталась Анатали. – И он мне улыбнулся, представляете?

– Такой маленький и уже умеет улыбаться? – усомнилась Сидони.

– Это чистая правда, – поддержала девочку Жасент. – Я сама видела.

Дора встретила их широкой улыбкой. За время беременности она еще больше поправилась: у нее был большой живот, а груди – просто огромные, столько в них было молока. В розовой блузке, черной юбке и фартуке, с собранными на затылке волосами, она вызвала у Сидони снисходительно-сочувствующую гримасу.

– Святые небеса! Как приятно, что вы решили меня навестить! Малыш спит наверху, я только что покормила его грудью. Так что какое-то время мы можем посидеть спокойно. Хотите чаю, дорогие гостьи?

Анатали бросилась в раскрытые объятия тетушки Доры, и та звонко чмокнула ее в щеку.

– А ты наверняка хотела бы сладкого пирога? Но у меня, моя крошка, только печенье. Ты, должно быть, уже и забыла, как испугалась в прошлое воскресенье? А какой красивый букет ты для меня собрала!

– Я поем печенья, – отвечала девочка.

Жасент подошла, чтобы помочь невестке. Она расставила чашки на столе, поставила чайник на спиртовку, которой многие хозяйки пользовались в самую жаркую погоду.

– А где мамин ткацкий станок? – встревожилась Сидони.

– Лорик давно отнес его на чердак – он занимал в кухне слишком много места. Вы нечасто бываете у нас, мадам, иначе давно бы уже это заметили…

Дора опасливо покосилась на молодую модистку, одетую и причесанную по последней моде. С шелковистыми кудрями и открытой шеей, украшенной ниткой жемчуга, Сидони представлялась ей существом из другой вселенной, из мира роскоши и дорогих духов. Ее легко было представить в городе, в модном магазине, распоряжающейся отрезами дорогих тканей и высоким, резким голосом отдающей указания помощнице.

– Дора, пожалуйста, не зовите Сидо «мадам»! – сказала Жасент. – Мы – одна семья, и можно обойтись без церемоний.

– Я от природы робка…

– «Мадам» меня вполне устраивает! – отрезала Сидони. – Где Лорик?

– С овцами. Одна совсем плоха: родила двух мертвых ягнят и никак, бедная, не встанет!

– Пойду поздороваюсь с ним и приглашу попить с нами чаю, – будничным тоном произнесла Сидони – по крайней мере, она постаралась, чтобы ее голос прозвучал именно так.

Как только она вышла, Дора смущенно вздохнула. Виновато глядя на Жасент, она сказала:

– При вашей сестре я теряюсь. Она не такая простая, как вы. К тому же я не идиотка и вижу, что она за человека меня не считает. В последний раз мы с ней встречались после рождения Шарля, в вашем доме.

– Дора, дорогая, не стану с вами спорить! Сидони очень переменилась после свадьбы. Точнее, это началось еще после смерти Эммы… Мы с вами обсуждали это как-то вечером, помните? И я высказала вам свое мнение. Сидо, всегда такая жизнерадостная, услужливая, милая, вдруг ожесточилась и стала грубой, у нее появились странные, мучительные перепады настроения. Но мы должны ее извинить. Полагаю, в глубине души она очень добрая.

– Вы полагаете, но не знаете наверняка…

Жасент кивнула в сторону Анатали, внимательно прислушивавшейся к их разговору, и Дора поняла ее: нужно сменить тему. Пара секунд – и девочка задала вопрос, на который взрослые предпочли бы не отвечать.

– А почему тетя Сидони переменилась, после того как мама умерла?

– Она очень горевала, моя хорошая, – пояснила Жасент. – Мы все горевали, каждый по-своему. Но не забивай себе этим голову, это дела взрослых. Лучше покажи Шарлю и Калебу книжку с картинками!

* * *

Напрасно Сидони искала брата на ближних лугах и во дворе. Наконец она решилась войти в овчарню, откуда только что донесся шум. В помещении было прохладно и темно. После яркого солнечного света ее глаза не сразу привыкли к полумраку. Первое, что услышала Сидони, – это чье-то частое, прерывистое дыхание.

– Лорик?

– Уходи! – крикнул брат.

В нос Сидони ударило острое зловоние, смешанное с запахом грязной соломы. Дверь осталась приоткрытой, и света было достаточно для того, чтобы Сидони могла все увидеть. Ее глазам предстало ужасающее зрелище. На полу лежала овца с перерезанным горлом. Из открытой раны на шее толчками, то сильнее, то тише, била кровь. Руки у Лорика были в багровых разводах, в правой он все еще сжимал тонкий нож.

– Пришлось ее прирезать – в матку попала инфекция. Понять, насколько животному больно, нам, людям, невозможно, поэтому я решил облегчить ее уход. Она все равно умирала…

– Вот как? – еле слышно произнесла сестра. – Ты перерезал ей горло?

– Это самый быстрый и наименее жестокий способ… Мы с тобой так и не поздоровались, Сидо! Ты лет сто не была на родительской ферме!

Молодая женщина застыла. Она побледнела и не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, задыхаясь от запаха навоза и другого, острого, – свежей крови. Лорик показался ей похожим на палача – волосы взъерошены, рубашка распахнута на блестящей от пота груди.

– Нужно вымыть руки! Передай ведро с водой, оно у тебя за спиной!

– Сейчас, – пробормотала Сидони, борясь с тошнотой. – Господи, бедная! Не могу на это смотреть!

– Ха! Ты просто отвыкла. Сколько мы их перевидали!

– Но вся эта кровь!.. – странным голосом протянула Сидони.

Легко, как это обычно происходит между близнецами, которые словно читают мысли друг друга, Лорик понял, что она думает сейчас о матери: Альберту свела в могилу большая потеря крови. Лорик был не рад, что сестра застала его за столь жутким занятием, и не знал, что сказать или сделать.

– Где твой муж? – спросил он после паузы.

– Уехал к себе в Сент-Эдвидж. Утром, на крестины, приедет обратно и привезет с собой мать.

– Странные слова ты подбираешь… Это ведь и твой дом, а Дезире Прово – твоя свекровь, верно? – рискнул выразить свое мнение Лорик.

Сидони не ответила. Она стояла и смотрела, как он полощет руки в ведре и вода постепенно становится красной.

– Я пришла с Жасент и детьми, – уточнила Сидони. – Хочешь чаю?

– Чай я пью галлонами каждую неделю, зато уже забыл, каково на вкус вино Сен-Жорж! И знаешь, у меня в голове прояснилось.

Сидони повернулась к нему спиной, чтобы не видеть убитую овцу.

– Разумеется! Спиртное никогда не шло тебе на пользу. Ты либо начинаешь бузить, либо уезжаешь на тихоокеанский берег и привозишь оттуда дешевую девку, вульгарнее которой и представить себе невозможно!

– Не смей, Сидо! – глухим голосом произнес Лорик. – Меня можешь крыть на все лады, но жену мою оставь в покое. Дора родила мне двух сыновей, содержит дом в порядке, крепко меня любит. Она – добрая и, что бы ни случилось, держится молодцом!

– Прости, пожалуйста, мне не следовало так говорить. Лорик, я так рада оказаться дома, на ферме, снова увидеть тебя! Мы не станем ссориться, иначе оба потом об этом пожалеем… Я подожду тебя снаружи, мне дурно…

Сидони указала на лежащую на полу овцу и почти бегом бросилась к двери, выходящей на залитый солнцем двор. Но брат настиг ее и прижал к себе.

– Сестренка, прости! Зрелище, конечно, жуткое, ты сама не своя… Но откуда мне было знать, что ты явишься в этот ужасный момент? Неужели ты меня не поцелуешь?

Сидони внезапно овладела бесконечная усталость. Кончиками губ она коснулась щеки Лорика, не пытаясь ни отодвинуться, ни высвободиться. Вот где ее место, вот где она чувствует себя лучше всего – в объятиях брата, прижавшись лицом к грубой ткани его рубашки. Сидони закрыла глаза, безмолвная и неподвижная.

– Ты не упадешь в обморок? – встревожился Лорик, удивленный и даже растерянный из-за ее реакции.

– У меня чуть-чуть кружится голова, – солгала Сидони.

– Ступай в дом, выпей чаю с печеньем, и тебе станет легче. Печенье Дора готовит сама, оно очень вкусное!

– Нет, Лорик, подожди еще одну минуту! Мне кажется, будто нет ни Доры, ни Журдена. Нам с тобой по десять лет, и ты меня утешаешь, потому что я испугалась большой собаки, бродившей возле наших ягнят. На самом деле это был волк, помнишь?

– Смутно… Сидо, что это еще за глупости? Нельзя вернуться в прошлое. Нам по двадцать пять лет!

Взволнованный, он разжал объятия. Сестра как-то странно посмотрела на него, а затем вышла из сарая и пошла через двор к дому. У Лорика, который шел следом за ней, было время полюбоваться ее округлыми икрами в шелковых чулках, изящным покачиванием плеч и бедер.

– Ты похудела! – сказал он, хотя на самом деле сестра показалась ему чарующе красивой. – Ты уже видела нашего младшенького? Дора родила его без всякой помощи. Тимоте – красавчик, толстенький и спокойный. Просто ангел! Думай что хочешь, но я ужасно рад, что у меня сыновья! Будут работать со мной на полях. Из-за наводнения мы, конечно, потеряли часть пахотных земель, зато, получив компенсацию от правительства, я положил эти деньги в банк в Робервале и планирую купить на них пастбища возле Лак-дю-Кран.

– Отлично, – рассеянно отвечала Сидони. – Выходит, ты достойный сын своего отца.

– Это комплимент или упрек? – пошутил Лорик.

– Всего лишь констатация факта.

Когда Лорик и Сидони вошли в кухню, Дора внимательно посмотрела на их лица. Может, она и была дурно воспитана и недостаточно образованна, но интуиция никогда ее не подводила. Едва приехав в Сен-Прим, Дора поняла, что между близнецами своеобразные, даже странные отношения.

Все уселись за стол. Жасент разлила чай и, чтобы хоть чем-то заполнить тишину, нарушаемую лишь болтовней маленького Шарля, завела речь о завтрашнем угощении.

– Пьер полагает, что вечером будет гроза. Остается надеяться, что она пройдет ночью и к тому времени, когда гости соберутся на банкет, погода будет ясная.

– Банкет! Скажешь тоже! – засмеялся Лорик. – Мы приготовили простую еду, зато ее много. Однако, если пойдет дождь, придется обедать в доме. Это будет не так весело.

– Но и в сильную жару радости будет мало! – вмешалась Сидони. – Разве только если мы соорудим над столом навес?

– Для этого можно использовать старые простыни, – сказала Жасент. – Дора, мы вам поможем! Придем пораньше, ведь крестить малыша будут после мессы. И, в зависимости от погоды, решим окончательно. Я заказала торт в универсальном магазине – большой, с засахаренными фруктами. Возможности съездить в Роберваль у нас не было, поэтому…

– Поэтому можешь не беспокоиться, – подхватила Сидони. – Завтра Журден привезет подарок – торт «Крокембуш». Это – много-много маленьких заварных пирожных, сложенных горкой и скрепленных между собой карамелью. Я – крестная малыша, так что не возражайте! Анатали уже знает об этом, я шепнула ей на ушко, так что теперь торт будет ей сниться всю ночь!

Девочка засмеялась, предвкушая завтрашний праздник. Вдобавок у нее будет новое платье и вся семья соберется вместе…

* * *

Пьер ушел спать всего на час позже, чем Анатали с Калебом. Шторы в гостиной были подсвечены закатным пурпуром. Сидони, сидя под лампой, подшивала подол платья. Ей оставалось сделать всего пару стежков.

– Еще не стемнело, – обратилась к ней Жасент. – Может, прогуляемся? Вечером в июне так свежо! И гроза прошла стороной, так что завтра будет отличная погода.

– Мне еще нужно закончить костюмчик Калеба, поэтому придется нам остаться дома. Мне у тебя нравится, Жасент: обои, занавески, то, как ты расставила мебель, – все очень мило.

– Спасибо, Сидо. А что ты скажешь о своем племяннике Тимоте?

– Чудесный бутуз, говорю это от чистого сердца! Но, глядя на фигуру Доры, не захочешь ни беременеть, ни становиться матерью. Ты, конечно, скажешь, что это в порядке вещей. Но мои интересы сосредоточены на модных, элегантных нарядах, я тщательно слежу за собой и потому не хочу становиться такой же толстой, как она!

Жасент печально улыбнулась.

– Наша мама, несмотря на беременности, сохранила отличную фигуру, так что ты преувеличиваешь! У каждой из нас особое строение тела и привычки. Ты, например, миниатюрна и ничем не рискуешь. Скажи лучше, что тебе просто хочется покритиковать Дору. Ты слишком строга к ней.

– Бесспорно. Это сильнее меня. Может, заваришь чаю? Очень хочется пить.

– Сейчас этим займусь… Сидо, постарайся посмотреть на вещи под другим углом. Лорик счастлив с Дорой, и о жизни на острове Ванкувер у него остались приятные воспоминания. Помнишь, на прошлое Рождество он в очередной раз описывал нам огромные леса, гигантские деревья, дикие пейзажи, тотемные столбы индейцев на тихоокеанских пляжах? Почтовые открытки, которые он присылал нам из Виктории, до сих пор висят на стенах в моем медицинском кабинете. Это чудесный город, его достопримечательности достойны Старого Света!

– Такие, как отель «Шато-Фронтенак» в Квебеке? Он очень красивый! Мы даже останавливались там с Журденом, я рассказывала тебе об этом? И ужинали на террасе ресторана, откуда открывается волшебный вид на реку Святого Лаврентия. Там я попробовала вкуснейшее белое вино. А ночью даже подумала, что у нас…

– Продолжай, Сидо, я же твоя сестра.

– Ты прекрасно поняла, что я хотела сказать. И у нас с Журденом почти получилось. Он был так нежен со мной, а еще немного захмелел, как и я. Я попросила его не останавливаться, даже если мне будет больно, и…

– И что?

– Мне показалось, что внутри у меня все порвется, если Журден доведет дело до конца. Я разрыдалась и оттолкнула его. Слишком мучительно это было. Острая, невыносимая боль…

Искренне сочувствуя сестре, Жасент подошла и обняла ее, на мгновение позабыв о том, что на коленях у Сидони шитье.

– Ой! Поосторожнее! Ты перевернула мою шкатулку! – воскликнула младшая сестра.

– Прости, я иногда бываю такой неуклюжей! Сейчас все соберу, не беспокойся.

Встав на колени, Жасент подобрала с пола подушечку для булавок и катушки ниток. Женщина скользнула взглядом по ковру, заглянула под диван и увидела… картонную коробку, которую ей вручила соседка.

– Надо же, я совсем о ней забыла! – пробормотала Жасент.

– О чем ты?

– О старой обувной коробке. Рози Пулен нашла ее в шкафу, в доме у нашего дедушки. Я как раз собиралась ее открыть, когда Лорик прибежал сказать, что Дора рожает. Я сунула коробку под диван, и она могла бы оставаться там несколько недель…

– Покажи! Что в ней, по-твоему?

– Понятия не имею. Наверняка какие-то бумаги.

Сестры сели за стол, освещенный электрической лампой. Сидони с любопытством развязала черную ленту.

– Я часто убирала у деда в доме, складывала вещи, – тихо произнесла она. – Но эта коробка мне на глаза не попадалась.

– Рози Пулен нашла ее в ящике со сломанным замком; он не открывался.

Жасент первой подняла крышку. При виде пожелтевших газетных вырезок на нее нахлынули эмоции. У Фердинанда Лавиолетта вошло в привычку вырезать из периодических изданий статьи, в которых так или иначе упоминается регион озера Сен-Жан. Он собрал целый архив. Также в коробке лежали официальные документы и старые почтовые открытки от кузенов и бывших коллег.

– Что нам со всем этим делать? – спросила Сидони, рассматривая открытку с заснеженным, украшенным блестками пейзажем.

– Сохраню на память. Смотри, тут есть еще и письмо, запечатанное!

– Может, оно склеилось от влажности? Жасент, взгляни, уж не Эммин ли это почерк? И дата на почтовом штемпеле – февраль 1925-го! Письмо пришло из Перибонки. Боже мой, ну почему дедушка не показал его нам? На конверте ведь указан его адрес!

– Сидо, ответа на этот вопрос мы никогда не узнаем. Но дедушка не вскрывал конверт. Обычно свою почту он разрезáл медным ножичком, который ему подарила бабушка Олимпия. Может, дедушка забыл об этом письме или оно затерялось в бумагах? Он мог положить его к вырезкам и другим письмам…

– Признай, странное совпадение…

– А может, дед собирался прочесть это письмо вместе с мамой, когда она придет его навестить? Но поскольку тогда были сильные морозы, забыл о нем. Иного объяснения я не нахожу.

– Наверное, ты права… Но Эмма вряд ли рассказывала деду правду о себе. Готова держать пари, она просила у него денег, потому что как раз в это время жила в семейном пансионе в Перибонке!

Сестры обменялись грустными взглядами. Обе вспомнили, как оказались на набережной Перибонки, надеясь обнаружить хоть какие-то сведения о сестре, которые помогли бы им наконец найти Анатали – свою незаконнорожденную племянницу, о существовании которой им поведал доктор Мюррей, любовник Эммы.

– Что ж, лучше нам прочитать это письмо, – сказала Жасент, у которой от волнения встал комок в горле. – Если бы я только знала, что информация об Эмме хранится здесь, в Сен-Приме! Ее ужасный дневник я спрятала на дно ящика в своем комоде, но меня часто посещает мысль, что лучше было бы его сжечь.

– Это никогда не поздно сделать. Нельзя, чтобы Анатали нашла его, когда вырастет. Это омрачило бы ее память о матери.

В блокнот, о котором шла речь, хорошенькая восемнадцатилетняя Эмма Клутье свинцовым карандашом записывала свои мысли и впечатления. Жасент была глубоко поражена язвительным тоном этих записей. Немало неприятных ироничных замечаний высказала Эмма и на ее счет… Так уж вышло, что вскоре после смерти младшей сестры вскрылась темная сторона ее личности. Сестры знали, что Эмма – кокетливая, легкомысленная, что ей нравится заигрывать с парнями и соблазнять их, но злой ее никто не считал. Саркастические выпады в их адрес, которые Жасент и Сидони довелось прочитать, доказывали обратное.

– Давай покончим со всем этим, – вздохнула Жасент, распечатывая конверт.

Она развернула голубой листок бумаги, исписанный тонким, убористым почерком Эммы, и с часто бьющимся сердцем протянула его Сидони.

– Прочти лучше ты! – еле слышно сказала Жасент. – Так будет проще.

– Глаза уже не те? – попыталась пошутить младшая сестра.

– С моими глазами все в порядке. У тебя больше выдержки, вот и все!

– Ладно!

Дорогой дедушка,

пишу тебе из крошечной съемной комнаты. Хозяйка семейного пансиона потребовала у меня денег за неделю, но мне нечего ей дать, ведь нужно еще покупать продукты. Поэтому самым первым делом прошу тебя отправить мне почтовый перевод, как ты, спасибо тебе огромное, сделал в январе. В бакалейном магазине мадам Лагасе я зарабатываю сущие гроши!

Сидони, подняв голову, воскликнула:

– Лгунья! Как она могла обвести нас всех вокруг пальца?

– Читай дальше! Зачем терзаться одними и теми же вопросами?

Только не рассказывай ничего моему отцу! Ты его знаешь: он разозлится и станет обзывать меня мотовкой. Именно поэтому я и уехала из Сен-Прима – чтобы не жить за его счет. Однако я не представляла, как это будет трудно. Вечером и по воскресеньям я ужасно скучаю. А еще в моей комнате очень холодно. Печка еле греет. Даже сейчас, когда я тебе пишу, пальцы у меня не гнутся от холода.

Дедушка, ты только не волнуйся; мне станет легче, если я тебе пожалуюсь. Я не пытаюсь тебя разжалобить, просто хочу, чтобы ты знал, сколько сил мне нужно, чтобы не вернуться при первой же возможности домой, на ферму.

Я очень скучаю по маме, по Сидони, вспоминаю, как мы с Лориком подтрунивали друг над другом, как хорошо пахнет зимой у нас в доме – дровами, горящими в очаге, и тушеными овощами. Скоро придет время варить кленовый сироп. Детьми мы выливали немного сиропа на снег, а потом сосали эти леденцы со вкусом леса… и счастья.

Прости, дедушка, но я не решаюсь писать обо всем этом сестрам или маме – не хочу их огорчать. Все знают, что я – самая непослушная в семье, самая беспутная и строптивая. Здесь, в Перибонке, мне за все это приходится дорого расплачиваться!

Вот и сегодня вечером я мечтаю о том, чтобы увидеть, как Сидо шьет при свете лампы, услышать, как отец храпит в спальне наверху, в то время как мама вяжет, устроившись возле печки… Мамочка! Стоит мне написать это слово, и из глаз льются слезы. Дедушка, если она, несмотря на снежные заносы, все-таки придет к тебе в ближайшие дни, я уверена, она захочет узнать, как у меня дела. Покажи ей это письмо! Как бы мне хотелось, чтобы она смогла приехать в Перибонку в будущем месяце, в середине марта! Не могу объяснить почему, но это очень важно. Лед на озерах и реках еще крепкий, и можно найти кого-то, кто согласится привезти ее сюда на санях или конной повозке.

Дедушка, прошу тебя об этом, как о самой большой услуге, но только пусть все останется между нами. Речь идет об одной моей ошибке, очень серьезной. Умоляю, только не забудь! Рассчитываю и на почтовый перевод, и на эту услугу.

Твоя малышка Эмма.

Жасент невольно всхлипнула. Сидони, у которой глаза блестели от слез, была взволнована не меньше. Во время чтения у нее вновь появилось странное, неприятное ощущение, как будто Эмма воскресла из мертвых и обращается сейчас к Фердинанду Лавиолетту.

– Боже мой! В то время она скучала по нас, по дому – кто бы мог подумать! – проговорила Сидони.

– Эмме было шестнадцать, и положение у нее было критическое – она вот-вот должна была родить внебрачного ребенка… Кстати, ты заметила? Меня словно на свете нет. Наша сестра ни разу обо мне не вспомнила!

– Ты тогда училась в Монреале, Жасент. Покинула семейное гнездо. А я, хоть мы с Эммой и были очень близки, ничего не поняла, ни о чем не догадалась. Судьба бывает по-настоящему жестока! Дедушка так и не вскрыл письмо, значит, не отправил Эмме денег и не передал маме ее просьбу.

– Твоя правда, Сидо. В противном случае все могло бы быть по-другому. Эмма призывала маму на помощь, хотела, чтобы та была рядом с ней во время родов. Может, она и не бросила бы Анатали, а вернулась бы с маленькой дочкой домой. Думаю, испытание, через которое прошла Эмма, – роды вдали от семьи, стыд и угрызения совести, – плохо на нее повлияло. Она ожесточилась, закрылась в своем равнодушии, как в броне. Может, именно поэтому она решила потом мстить мужчинам. Если задуматься, не много надо, чтобы осчастливить человека или причинить ему боль. О Эмма, забывчивость старика сыграла с тобой злую шутку!

Расстроенная, Жасент умолкла. Потом взяла письмо и аккуратно сложила его.

– Господи, как жаль! – прошептала она. – Столько бед, столько смертей в нашей семье! Дедушка ушел вслед за Эммой и нашими родителями. Я все время опасаюсь новой трагедии, даже когда все хорошо!

Сидони ничего не ответила. У нее перед глазами, подобно мрачному языческому символу, возникла зарезанная братом овца. Девушка представила на месте мертвого животного себя – окровавленную, но свободную от физических и моральных страданий. По телу Сидони пробежала дрожь.

– Нужно будет показать это письмо Лорику, – прошептала она. – Слышала, он жалуется, что мы ничего ему не рассказываем… Я так и не закончила подшивать подол. Мои главные радости в жизни – это хорошо сшитое платье, а также возможность продавать красивые ткани, жемчуг и стразы.

– А мои – лечить людей, облегчать их боль, вести с ними задушевные беседы, – призналась Жасент. – Мы с тобой, без сомнения, современные женщины, раз так дорожим своей работой!

– Но кто отец Анатали, мы так и не узнали. Годы идут, мы давно об этом не вспоминаем, а ведь этот тип наверняка живет неподалеку, может, даже тут, в Сен-Приме!

– Может да, а может и нет… Сидо, нам уже давно не выпадало случая посидеть вечером вот так, вместе и поговорить. Я очень по тебе скучаю, и так было всегда. Какая разница, кто отец Анатали? Она ласковая, разумная, исполнительная, послушная девочка.

«И наверняка ее отец – Поль Тибо», – добавила про себя Жасент. Она согласилась с Пьером, с которым в тот же вечер поделилась признаниями Артемизы: до крестин упоминать о трагически погибшем парне не стоит. Ничто не должно омрачить день, посвященный малышу Тимоте.

Последовала долгая пауза: каждой из сестер было о чем подумать. Сидони вернулась к шитью, Жасент встала, чтобы приготовить обещанный чай. В просторном доме, где сейчас царила приятная прохлада, слышалось негромкое тиканье часов. На улице заунывно, монотонно кричала сова.

– А что слышно о докторе Сент-Арно? – внезапно поинтересовалась Сидони. – Одно время, вскоре после его приезда, мне казалось, что он за тобой ухаживает. Обожаю деревенские кривотолки и с удовольствием слушаю, что говорят мои клиентки в Робервале – все эти истории о супружеских изменах и дышащих на ладан семьях!

Слова сестры развеселили Жасент, и она едва заметно усмехнулась. А потом сообщила доверительным тоном:

– Да, доктор Сент-Арно осыпáл меня комплиментами и часто бывал в моем кабинете, но вскоре одумался – увидев, как мы с Пьером счастливы. Когда супруги искренне любят друг друга, никакие маневры фатоватых соблазнителей им не страшны. После смерти наших родителей доктор стал наведываться реже; к тому же я перестала практиковать. Он до сих пор холост, и наши деревенские матроны охотно судачат на этот счет. К примеру, ходит слух, что в Сен-Фелисьене у него есть любовница.

Сидони с задумчивым видом кивнула. О плотской любви ей мало что было известно. То была словно параллельная вселенная, из которой до нее доносились лишь отголоски, волны, горячие и пьянящие. «Мое тело ничего не ощущает… Я холодна и не способна испытывать чувственную радость, – говорила себе Сидони. – А это наверняка прекрасно – переживать любовный экстаз, раз некоторые теряют от этого разум и не знают меры…»

Однако уже через мгновение она нашла в себе силы посмотреть правде в глаза – отчего у нее тут же запылали щеки. «Но некоторое представление об этом у меня все же имеется! Когда Лорик меня обнимает, я становлюсь другой. Я трепещу, оживаю. И мне хочется, чтобы он меня поцеловал, как в тот вечер, в родительской кухне, – с пугающей страстью. Его язык оказался у меня во рту, это было ужасно и… чудесно! Но когда меня целует Журден, я с отвращением отворачиваюсь. В губы – еще куда ни шло, но ведь он иногда…»

Сидони невольно вздрогнула. Жасент заметила это и произнесла с упреком:

– Отложи наконец работу и попей чаю! Он скоро остынет. И нам пора ложиться, иначе завтра с утра на нас страшно будет смотреть. Ты хочешь поразить соседей, но у нас ничего не получится, если мы проснемся с кругами под глазами и тусклым цветом лица!

– Хорошо, последую твоим советам! Но спать я буду на диване. И ничего, кроме одеяла, мне не понадобится.

Сестры еще с полчаса поболтали, после чего Жасент ушла наверх.

* * *

Ночь выдалась звездной, и было довольно светло. Созвездия на темно-синем бархате неба напоминали миниатюрные сверкающие бриллианты, соединенные рукой таинственного творца в гармоничный рисунок.

«Если бы ткань могла быть такой же красивой, я была бы счастлива!» – говорила себе Сидони, не спеша прогуливаясь по дороге у озера.

Она долго любовалась ночным небом с крыльца, потом вышла на улицу – как будто уснувшая природа и огромное озеро позвали ее своей извечной песней, так похожей на дружеский шепот. Сидони поддалась желанию ускользнуть, вырваться на свободу, полную, абсолютную свободу. С первых дней брака они с Журденом ложились рано. И даже во время увеселительных поездок супруг, который любил поспать, отдавал предпочтение отдыху в удобной постели, на которую они укладывались, чужие друг другу. Оставаясь в Робервале, в квартирке над своим магазином, утомленная рабочим днем Сидони падала на софу – или же на супружеское ложе, как того требовал Журден, который приезжал к ней так часто, как позволяли его дежурства. Она засыпала мертвым сном и вскакивала на рассвете, а зимой – до восхода солнца.

Эта одинокая прогулка наполняла Сидони странной радостью. Ее обнаженные ноги и руки приятно ласкал прохладный летний ветерок. С ликованием в сердце она дышала свободой, вслушивалась в издаваемые ночными зверушками шорохи, упивалась ароматами природы, которая насытилась наконец теплом после нескольких месяцев сурового холода.

«А может, уехать подальше отсюда – во Францию, в Париж? Да, в Париж, столицу моды! Я опытная модистка и легко найду себе работу. У меня есть сбережения. Сяду на корабль и буду разыгрывать из себя на палубе изящную таинственную незнакомку – в черных очках, с повязанными платком волосами. Ни грустных, подозрительных взглядов свекрови, ни разочарованных вздохов Журдена! В Париже все будет по-другому. Там никто не будет знать ни обо мне, ни о моем прошлом. Все будет новым – лица, пейзажи. А здесь я словно связанная по рукам и ногам пленница посреди замкнутого круга: Сент-Эдвидж – Роберваль – Сен-Прим…»

Сидони все шла и шла, словно следуя за своей сверкающей мечтой, и на душе у нее светлело. С каждым шагом ее решимость крепла.

«И почему я раньше об этом не подумала? Мы с Журденом сможем развестись – благодаря расстоянию, которое нас разлучит. И я стану наконец свободна – как сейчас! Я уеду в начале августа, после свадьбы брата Эльфин, Валланса. Да-да, именно так! Как раз успею тайком собрать чемодан и переслать его в Квебек. А потом отправлюсь подальше отсюда, как в свое время Лорик!»

Охваченная радостными надеждами, Сидони не сразу заметила впереди мужчину, который, казалось, поджидал ее посреди дороги. Она уже забыла, что не одна в центре этого заклятого круга: Лорик Клутье пребывал там же, причем со дня их рождения.

– Сидо? – вскричал он. – Табаруэт! Ты почему бродишь так поздно?

Спустившись с небес на родную землю, молодая женщина ответила:

– А ты?

– Я зарыл овцу возле пляжного шалаша и решил пройтись, развеяться немного. Вдруг вижу – идет красивая девушка. И вышел ей навстречу.

Лорик робко провел пальцем по щеке сестры. Сидони слегка наклонила голову и улыбнулась, не спуская с него внимательных глаз. Она подумала, что сейчас Лорик невероятно красив.

– Это не первая наша ночная прогулка, – мягко произнесла Сидони. – Ты водил меня по полям, а в небе ярко светила луна… Родители думали, что мы, послушные дети, спим в своих кроватях!

– Да, помню, – отозвался Лорик. – В то время у нас с тобой все было общее. А теперь мы даже не разговариваем по душам.

Сидони отбросила сомнения. Разве он не ее брат-близнец, разве она не любит его всем сердцем?

– Ладно, расскажу тебе о своих тайных планах. Я только что решила: в августе уеду во Францию, одна, оставив все в прошлом. Ты должен меня понять и принять это. Я больше не могу жить с Журденом. Мы с ним даже не стали мужем и женой по-настоящему!

Потрясенный таким заявлением Лорик взял сестру за плечо и подвел к ближайшему пригорку. Они сели.

– Рассказывай! – попросил он. – Сигарету хочешь? Я покупаю американские, с фильтром.

– Давай! Иногда я курю с клиентками.

Лорика удивляла дерзкая безмятежность сестры, постоянно напряженной, готовой обороняться. Когда он чиркнул зажигалкой, пламя осветило смуглую кожу Сидони, ее карминовые, влажно поблескивающие губы.

– Проклятье! Ты такая красивая!

– Только не начинай! – взмолилась она. – Мы говорили о моем бегстве и о будущем. Лорик, я обязательно должна это сделать – из уважения к мужу и из любви к тебе. Но прошу заметить, я подразумеваю любовь исключительно сестринскую. Ты живешь жизнью, для которой создан, – ведешь хозяйство, выращиваешь скотину, осушаешь землю и выращиваешь все, что нужно для семьи. У тебя есть жена и два сына. Пора нам перестать себя обманывать! Я всегда буду представлять для тебя опасность, возможно, как и ты для меня. Знай, что самым большим счастьем для меня было бы жить с тобой, как живет Дора, кормить тебя ужином, стирать твои рубашки… Несколько лет назад мы и представить себе не могли, что расстанемся, но это уже случилось.

Взволнованный такой откровенностью, Лорик вздрогнул и схватил Сидони за руку.

– Если уж быть откровенными, то до конца! Без утайки! Объясни, почему вы с Журденом не муж и жена.

– Это связано со здоровьем… Я не могу спать с мужчиной! Думаю, это знак: я смогла рассказать тебе об этом без стыда и смущения, следовательно, я приняла правильное решение. Уехать! Не страдать самой, не мучить Журдена. Он имеет право быть отцом, создать крепкую семью. Денег, которые я заработала за последние месяцы, мне хватит и на проезд, и на аренду скоромной квартирки в Париже. Лорик, я буду тебе писать! Ты всегда будешь знать, как у меня дела, можешь не волноваться. И очень прошу, сохрани мой секрет! Никто не должен об этом узнать.

– Сидо, сестричка! Как жаль! Я и представить себе не мог… Конечно, было странно, что у тебя до сих пор нет детей…

Не осознавая, что делает, Лорик положил руку на колено Сидони. В сострадательных сумерках при свете звезд она заглянула ему в глаза.

– Тебе и правда жаль? – спросила сестра странным тоном.

Их взгляды встретились, и на мгновение у Лорика перехватило дыхание. Он не мог произнести ни слова.

– Ты была со мной откровенна, придется мне ответить тем же. Нет, мне не жаль, я рад, слышишь? Рад! Сидо, я чуть с ума не сошел, когда вы с Журденом обручились. Уехал подальше, потому что у меня в голове бродили страшные мысли. Я опасался, что сделаю что-нибудь недозволенное, покалечу твоего ненаглядного Журдена. Но там, на Ванкувере, я наконец смог перевести дух и поклялся оставить тебя в покое. Я снова и снова представлял, как возвращаюсь домой и, забыв о своих демонах, играю с твоими детьми… Мне рассказала об этом Жасент (а сама она узнала обо этом от Матильды): потусторонний мир кишит злыми духами, которые сбивают нас с правильного пути. Что и произошло с нашим отцом, с Эммой и, увы, со мной! Я ходил на исповедь, но так и не посмел открыть кюре свою душу, не сказал самого страшного…

– Что ты имеешь в виду?

– Если ты до смерти ревнуешь свою сестру к ее мужу, значит, ты хочешь ее как женщину, как жену. Не мучь меня, я уже объяснял тебе это однажды вечером, когда ты позвонила мне в Викторию. Товарищи по работе восхищались твоей фотографией, ведь я говорил им, что ты – моя невеста.

Пальцы Лорика сжали маленькое колено сестры. Сидони опасливо отстранилась.

– Нет, не убегай! Нам сейчас так хорошо – никто не смотрит на нас, не подслушивает. Сидо, ты права: уж лучше пусть нас разделяет океан! Брат не должен до такой степени любить свою сестру. Господь меня за это накажет!

– Но мы уже наказаны – всеми этими смертями, хоть я и не понимаю, за что. Вспомни, как мы горевали! Новые трагедии нашей семье не нужны. Я часто задумывалась о том, что слишком сильно люблю тебя, что это похоже на настоящую страсть, но сегодня наконец разобралась в себе. Когда я смогу жить так, как хочу, больше не будет недомолвок и ты останешься моим братом-близнецом, которому я буду писать и поверять свои мысли.

– Ты благоразумнее, чем я, – признал Лорик. – Я часто действую по наитию, не задумываясь ни о причине, ни о последствиях. Но даже это оборачивается в мою пользу. Я не жалею, что привез с собой Дору, что мы с ней поженились. Именно такая жена мне и нужна.

– Не стану спорить. Лорик, мне пора возвращаться на улицу Лаберж.

– Сидони! – Брат потерся лбом о ее волосы у виска. – Мне кажется, что мы прощаемся, но это ведь идиотизм, верно? Завтра ты еще будешь тут и когда-нибудь вернешься, чтобы полюбоваться фермой Клутье, самой успешной в регионе!

– Ну конечно я вернусь – когда стану старой, очень-очень старой, – пошутила Сидони. – А теперь иди спать! Завтра у нас праздник, крестины Тимоте, и мы должны быть в форме!

– Поцелуй меня в щеку! – взмолился Лорик.

Сидони передернула плечами, но сделала, как он просил. Лорик со слезами на глазах обнял ее.

– Обещаю, отныне я буду вести себя примерно. И не только напоказ, – шепнул он ей на ушко.

– Лорик, иди скорее домой.

– Иду! До завтра, Сидо!

В Сен-Приме на следующий день, в воскресенье, 25 июня 1933 года

Прихожане выходили из церкви – нарядные, в яркой одежде, громко обмениваясь впечатлениями и комментариями. Дора с Лориком принимали поздравления ближайших соседей. Крестная мать, самая элегантная дама в это солнечное воскресенье, держала малыша Тимоте на руках.

Кюре, который был не знаком с Сидони, задал ей несколько приличествующих случаю вопросов, дабы убедиться, что перед ним – добрая католичка.

– На вас возложена важнейшая обязанность, мадам Прово, – заключил он. – Конечно же, вы должны любить крестника, но, помимо этого, должны наставлять его своими мудрыми советами и воспитать истинным христианином, если, на беду, он лишится родителей!

Сидони, которую все это раздражало, заставила себя улыбнуться и подтвердить, что осознает важность духовного воспитания.

«Почему он не расточает свои советы крестному отцу? – думала она. – Пьер стоит в сторонке, и ему никто не читает нотаций!»

С растроганным видом, как и подобает любящей тете, она склонилась над младенцем и сделала вид, будто любуется им. «Бедный Тимоте! В следующую нашу встречу ты уже сам будешь отцом семейства – рослым, широкоплечим, усатым. Тетя Сидо скоро исчезнет из твоей жизни», – убежденно думала она.

Журден был в паре метров от нее. На нем был светло-серый костюм, рубашка в тонкую полоску и соломенная шляпа-канотье. Деревенские девушки поглядывали в его сторону, находя очень симпатичным. Сам Журден был поглощен разговором с матерью, которую вез перед собой в инвалидной коляске. В красивом платье цвета пармских фиалок, сшитом по эскизу невестки, Дезире Прово сияла от удовольствия. Для нее было настоящим приключением приехать в Сен-Прим на машине с сыном – единственным из ее детей, кто выжил после чудовищной эпидемии испанского гриппа. Эта болезнь унесла много жизней по всему миру[21].

– Сегодня чудесный день, не правда ли? – ласково сказал Журден матери.

– Безусловно! И твоей жене во время церемонии была отведена такая важная роль, – негромко проговорила Дезире. – Может, скоро придет и ваш черед? Мне так хочется стать бабушкой!

Жасент, которая услышала это тихое признание, в глубине своего сердца, такого восприимчивого и нежного, пожалела обеих – и сестру, и Дезире. Затем ее мысли обратились к Пьеру, который стал другим человеком с тех пор, как они начали предаваться любви без всяких ограничений в надежде зачать дитя, собственное дитя. В тот же миг муж обернулся и одарил Жасент лучезарной улыбкой. «Пьер, любимый!» – подумала она, и тут кто-то властно схватил ее за локоть.

– Жасент, нам нужно поговорить.

Это была Матильда – в черном атласном платье, с золотой цепочкой на шее и косами, уложенными короной надо лбом.

– Через несколько минут у церкви, – ответила молодая женщина. – Сейчас я должна быть с семьей.

Она указала на Анатали, невероятно довольную своим зеленым платьем с рукавами-буфами, и Калеба, которого Пьер держал за руку. Блестящие волосы мальчика были разделены на косой пробор; в льняном бежевом костюмчике, белой рубашке и галстуке-бабочке он был хорошеньким, как картинка.

– Я прекрасно вижу, что ты с семьей. Мне есть на что пожаловаться, моя красавица! Вы не пригласили меня ни на крестины, ни на праздничный обед. Это от кюре я узнала о том, что церемония состоится сегодня утром после мессы. Пришла, но решила никому не мозолить глаза.

Жасент сама была поражена тем, что умудрилась забыть о Матильде. Она не знала, что ответить. Лорик тоже о ней не подумал.

– Ты сердишься из-за того, что я отправила тебя к Артемизе в прошлый понедельник, а должна была сделать это намного раньше. Мы с ней обе сглупили! Решили сохранить все в тайне. И могу тебе сказать, что, несмотря на свою болтливость, Артемиза молчала столько лет. Все-таки ей следовало однажды все тебе рассказать. Я, взвесив все «за» и «против», до последнего оттягивала этот момент. И если бы Артемиза, встревожившись, не прибежала ко мне, чтобы сообщить, что ты разозлилась на нее и на меня, я бы не узнала, пошла ли ты к ней.

– Прошу, Матильда, не говори так громко! Сидони на нас смотрит, и Дора тоже. Они еще ничего не знают. Я совсем на тебя не сержусь. Я собиралась зайти к тебе и извиниться. Разговаривая вечером с Пьером, я поняла, что ты хотела защитить нас – Сидони, Лорика и меня. И уж конечно ты – желанный гость на крестинах Тимоте!

– Жасент, не лги, не надо! – отрезала знахарка. – Наслаждайся праздником, долго это не продлится.

С этими словами, похожими на угрозу, Матильда пошла прочь. Жасент догнала ее и увлекла в сторону, в тень колокольни.

– Что не продлится долго? – переспросила она.

– Хорошая погода, голубое небо, зеленая трава, пение птиц. Еще до наступления ночи разразится гроза.

Растерянная Жасент искала в ее словах, по сути невинных, какой-то скрытый смысл.

– Прошу, прости нас и приходи на ферму! – взмолилась она. – Лорик с Дорой накроют праздничный стол! Ты предвидишь грозу? Но какую? Обычную или новую трагедию? Матильда, скажи мне правду, мы ведь были подругами. Мы до сих пор подруги, не так ли?

– Ты очень обидела меня в тот день, довела до слез. Хотя бы это ты понимаешь? Обычно я не позволяю себе искать умиротворения в слезах. Я ждала тебя каждое утро и каждый вечер, стояла у окна, однако ты так и не пришла. Но забудем об этом. Господь наш Иисус учит прощать обиды.

– Матильда! Если бы Дора не родила в тот же день сразу после полудня, я бы успокоилась и сразу пришла к тебе. Прошу, если можешь, прости меня! Бери меня под руку, и пойдем на ферму вместе, пешком, а Пьер пусть везет детей на машине.

Лорик взял сына на руки и направился к ним. Младенец в чепчике и длинном платьице из белых кружев громко кричал от голода.

– Мои милые дамы, позвольте отвезти вас на своем «форде»! – шутливо предложил Лорик. – Мсье Тимоте Клутье требует свою порцию молока. Дора уже в машине. Идемте!

– У тебя найдется лишний прибор для старой ведьмы? – иронично отозвалась Матильда – впрочем, уже без всякой обиды.

– Вы в списке моих гостей, но я забыл сказать об этом своей сестре, – отвечал Лорик. – Вот этой сестре. Другая, прославленная модистка из Роберваля, вообще ничем не интересуется. Потому и знать ей об этом незачем.

– Лорик, мы с Матильдой лучше пойдем пешком, поболтаем, – сказала Жасент, успокоенная своевременным вмешательством брата.

– Прекрасно! Тогда до встречи! Жене моей давно пора быть дома и хлопотать у печки.

И Лорик со смехом откланялся. В выходном черном костюме он выглядел очень представительным.

Матильда и Жасент пошли по дороге, рука об руку, и на этот раз их беседа была размеренной и приятной. Они не торопились, обсуждая то, что поставило их дружбу под угрозу.

– Почему ты сразу не рассказала мне об ужасном видении, о котором знала Артемиза? – спросила молодая женщина. – На этой неделе у меня было время покопаться в памяти, и представь, я вспомнила день, когда ты переменилась у меня на глазах, как будто тебе внезапно стало плохо.

– Но мне действительно стало плохо, моя крошка! Я словно в ад провалилась. Одно было ясно: это из-за Эммы умер Поль. Сущности, направляющие меня с небес, в считаные секунды дали мне понять, что вина за эту смерть ляжет на ее плечи. И что во чреве Эммы растет дитя, чья судьба будет запятнана самоубийством отца. Милосердный Господь, как я могла сказать тебе такое – и как раз в то время, когда ты искала девочку?

– Я бы предпочла правду твоим странным намекам и лжи. Анатали не повинна в проступках своих родителей, и ты должна была помочь мне ее разыскать. Боже мой, Эмма была так молода! По-моему, это слишком – взваливать на нее вину за самоубийство молодого Тибо. Она побоялась выходить замуж в пятнадцать лет, к тому же ей пришлось бы воспитывать малыша. Сколько бы парней утешилось на месте Поля, особенно учитывая тот факт, что исполнения отцовского долга от него никто не требовал! Но в одном ты права: моя сестра поплатилась за смерть Поля. Мы с Сидони нашли ее письмо, отправленное из Перибонки дедушке. Эмма умоляла его отправить к ней маму в марте, а ведь именно тогда должна была родиться Анатали. Судя по письму, Эмма была очень несчастна и чувствовала себя одинокой перед лицом испытания, которое ей предстояло пройти. Позже, отказавшись от ребенка, она решила, что может и дальше жить в свое удовольствие, развлекаться и соблазнять, но душевная травма была очень глубокой, и из-за этого Эмма стала злой, жестокой и эгоистичной.

– И пыталась забыться в чувственных удовольствиях и страстях, – вздохнула Матильда. – Нет, не случайно Рози Пулен наткнулась на ящик, где мирно лежала эта коробка! Вы должны были узнать о том, как страдала Эмма – одна, вдали от семьи. Это добрый знак: отныне все наконец наладится.

– Думаю, так и будет. А знаешь, Матильда, теперь, когда известна правда, я вдруг подумала, что у Анатали, кроме нас, есть еще родственники – семья Тибо. Может, родители Поля будут рады узнать, что у них есть внучка, ведь сына-то они потеряли? Артемиза умоляла не выдавать ее, но теперь это вряд ли получится. Вечером я собираюсь рассказать обо всем Сидони и Лорику. Пьер уже все знает и считает, что больше молчать нельзя. Да и Лорик перестанет подозревать Пакома!

Знахарка покачала головой, понимая, сколь пагубным оказалось ее стремление любой ценой защитить «детей Клутье» – так она называла их в своих мыслях.

– Я думала, что поступаю правильно, моя крошка. Мой старый разум часто блуждает в ином, потустороннем мире, где встречает и демонов, и ангелов. По моему разумению, Эмма находилась во власти злых духов. Я уже тогда ощущала в ней склонность к пороку, почувствовала отчаяние Поля и то, как она хочет освободиться от него, расстаться с ним. Но я все равно считала нужным сберечь память об Эмме, чтобы ничто ее не оскверняло. Умершие должны спать спокойно, это их право!

– Но, послушать тебя, наша Эмма не обрела покоя! Мало ты меня пугала рассказами о блуждающих духах?

– Бояться и уж тем более терять голову от страха не стоит! Неупокоившиеся души не могут навредить людям. Показываясь нам, они зовут на помощь или пытаются нас потревожить – каждая на свой лад. Но стоит им подняться на небо, и все заканчивается.

Жасент скользила взглядом по яркому, освещенному солнцем пейзажу. Речи Матильды беспокоили ее и в то же самое время смущали. Молодая женщина решила для себя, что постарается выслушивать их спокойно и даже уделять им больше внимания.

– В земной жизни столько очарования, – мягко проговорила она, – и я совсем не спешу знакомиться с загробным миром!

Растроганная знахарка засмеялась. Она еще крепче сжала руку Жасент и прошептала:

– Не тревожься, у тебя впереди долгая жизнь… Надо же, мы почти пришли! Я вижу Артемизу, она машет нам рукой. Наверное, дрожит, бедная, от страха: боится, что ты сейчас все расскажешь. Нам нужно поговорить втроем: у Тибо, деда и бабки Анатали, что живут в Дольбо, строгие моральные принципы, и разжалобить их вряд ли удастся.

– Я не хочу торопить события, Матильда! А теперь помолчим, нас уже ждут!

Глава 14

Радости и огорчения

На ферме Клутье в воскресенье, 25 июня 1933 года

Стол поставили во дворе, поближе к крыльцу, дабы хозяйке было проще передвигаться. С помощью Пьера Лорик установил белый полотняный навес, защищающий от солнечных лучей. Четыре деревянных шеста поддерживали тент, который крепился к ним прочными веревками.

Обед только-только начался. Сидящая слева от сына Дезире Прово украдкой рассматривала конструкцию, под сенью которой они все находились. По приезде она сразу заметила, что вместо скатерти постелены две старенькие простыни, а столом служат длинные, прикрепленные к кóзлам доски.

– Буколическая картина! – обратилась она к Жасент, своей соседке справа.

– Летом мы часто ели на улице, – сказала молодая женщина. – Это своего рода семейная традиция, особенно если речь идет о празднике. Лорик ее поддерживает, и я считаю, что это чудесно.

Дезире кивнула и озадаченно посмотрела на Сидони. Одетая по последней моде, элегантная до кончиков ногтей, ее невестка совершенно не вписывалась в эту деревенскую обстановку.

«Подумать только! Она здесь родилась, росла в тех же условиях, что и ее сестра с братом! Как странно! А выглядит как коренная горожанка, даже в Робервале таких немного – ей место скорее в Квебеке или Монреале…» – со смутной тревогой подумала Дезире.

Красавица-супруга Журдена давно уже внушала своей свекрови смешанные чувства. Дезире попыталась установить с ней доверительные отношения, расположить ее к себе, почаще проводить с ней досуг, но Сидони избегала ее либо же принимала вид отсутствующий или безразличный – если речь шла о чем-то не связанном с портновским ремеслом.

«Странная девушка!» – сказала себе Дезире, переводя взгляд на три блюда с закусками, стоящие посреди стола. Дора с Жасент встали до рассвета и трудились без отдыха над приготовлением аппетитных яств, вид которых радовал глаз: сваренные вкрутую яйца на ложе из зеленого салата с кусочками свежего огурца (все это заправлено соусом винегрет), тонко нарезанная ветчина, домашний запеченный паштет с золотистой корочкой и сардины.

– Выглядит аппетитно, Дора, примите мои комплименты! – с мягкой улыбкой обратился к хозяйке дома Пьер. – Вы устроили для нас настоящее пиршество!

– Святые Небеса! Да мы почти как в ресторане! – нервно хихикнула Артемиза. – Любая хозяйка скажет: то, что не пришлось готовить самой, в два раза красивее и вкуснее!

По одну сторону от Сидони усадили кюре, по другую – маленького Калеба. Молодая модистка сидела молча, устремив взгляд на тарелку, украшенную цветочным узором.

– Угощайтесь! – пригласил Лорик. – Отче, прошу вас показать всем пример!

Священник возразил, что в первую очередь нужно позаботиться о дамах. Журден, пользуясь случаем, положил несколько вкусных кусочков на тарелку матери – он знал, что она проголодалась. Перед отъездом Дезире так волновалась, что не съела ни крошки.

– Какая удача, что Тимоте хорошо подкрепился и теперь спит, как ангелок! – сказала Дора.

– А он и есть ангелок, – подхватил Жактанс Тибо, по совету жены тщательно следивший за своей речью.

Детей за столом сидело семеро, но они совсем не шумели – столько вкусного было на столе. Старшие присматривали за младшими: Анатали помогала Шарлю, сидящему на высоком стульчике, а три сына Артемизы и Жактанса – младшей сестренке, Цезарин.

Жасент искренне наслаждалась вкусной едой, зная, что нужно пользоваться возможностью отдохнуть.

Когда принесли «Крокембуш», подарок Сидони, за столом все захлопали. Торт был очень красивый – сложенные высокой горкой круглые заварные пирожные, блестящие от карамели и украшенные сахарными жемчужинами.

– Ой, красота-то какая! – твердила восторженная Дора. – Как это любезно с вашей стороны, мадам Прово!

– Дора, ты могла бы называть мою сестру по имени, – вмешался Лорик.

Журден с легким раздражением подхватил:

– Это было бы правильно, мы ведь одна семья!

Он немного перебрал вина из одуванчиков и Сен-Жорж, которыми чета Клутье потчевала гостей. Не имея привычки к спиртному, молодой полицейский вел себя более раскованно. Поэтому его реакция удивила жену, и она заявила с явным раздражением:

– Обращение «мадам Прово» меня вполне устраивает. Мы ведь с Дорой едва знаем друг друга.

– Глупости! – отрезал Журден. – Мы уже три года регулярно собираемся у Жасент на Рождество и новогодние праздники. Ты могла бы быть и полюбезнее со своей невесткой!

– Журден, прошу тебя! – прошептала Дезире, смущенная внезапной словоохотливостью сына.

– Я сама решу, с кем и когда мне быть любезной! – с нажимом возразила Сидони.

– Стоит ли ссориться в такой чудесный день?! – воскликнула Артемиза. – Господин кюре, вы со мной согласны?

– Конечно, мадам Тибо! Грешно оскорблять Господа, когда у него праздник – крещение еще одной души!

Укор со стороны священника подействовал: Сидони пробормотала извинения, и Журден успокоился. И только Дора, которая и так валилась с ног от усталости и беспокойства, чуть не плакала.

– Пойду сварю кофе, а вы ешьте торт, меня не дожидайтесь, – сказала Матильда, вставая. – Я не охотница до сладостей. Отдайте мой кусочек детям!

В этот дом знахарка не заходила со дня смерти Альберты и ее супруга. Матильду охватило сильнейшее волнение, словно жена Шамплена Клутье в любую секунду могла предстать перед ней, стройная и величавая, в ситцевом платье и с платком на голове.

Неуверенными шагами знахарка подошла к колыбели, в которой посапывал младенец. Почти робко коснулась его лобика, щеки…

– Да хранит тебя Господь, маленький ангелок! – прошептала Матильда.

Прикрыв глаза, она от чистого сердца попросила Небесного Владыку охранять этого ребенка. Знахарка так углубилась в молитву, что не услышала шагов Анатали, которая вошла в кухню. Девочка на цыпочках приблизилась к большому буфету, где Дора хранила посуду.

– Нужна еще одна десертная тарелка, – тихо пояснила Анатали.

– И тебя отправили на кухню, зная, что я тут? Нужно было отказаться, ты ведь меня боишься. Пускай бы Артур принес.

Артуру, старшему сыну Жактанса и Артемизы, было десять лет, и он уже помогал отцу по хозяйству.

– Мне надоело сидеть, – ответила Анатали вполголоса. – И я совсем вас не боюсь. Я боюсь Пакома Пеллетье.

– Страх – плохой советчик. Этот бедолага совсем не злой. Хотя согласна, в твои годы я бы тоже его боялась, потому что у парня мозги не на месте.

– Он пнул ногой Томми! И хотел ударить его еще сильнее! Наверняка мог даже покалечить его или убить…

Последнее слово болью отозвалось в сердце Матильды, и она посмотрела на девочку с глубочайшей нежностью. Только теперь она поняла, как несправедлива была к этому ребенку.

– Хочешь, научу тебя варить кофе? – предложила она уже гораздо мягче. – Очень вкусный кофе. А еще я думаю, может, нам с тобой помириться? Я бываю строгой, даже сердитой, – сама не знаю почему.

Это признание удивило Анатали, и она честно ответила:

– Нет, это я вам тогда нагрубила! И меня следовало отругать. А все ведь из-за кота…

– Какого еще кота?

– Моего Мими! Вы сказали, что его, наверное, переехала машина. В тот вечер я долго плакала в кровати. А Мими потом вернулся! Выходит, все ошибаются, даже вы!

Последняя реплика заставила Матильду улыбнуться. Она зажгла спиртовку, налила в чайник воды и поставила ее закипать.

– Ты умненькая девочка, – сказала знахарка, ища жестянку, в которой Дора хранила кофе. – А я иногда бываю сердитой, как медведь, которого потревожили в берлоге, – ворчу и начинаю искать, на ком бы сорвать свою злость. Ну-ка, пододвинь мне стул! Нужно смолоть зерна, а это лучше делать сидя.

Анатали исполнила просьбу знахарки и стала наблюдать за ее энергичными движениями. Та крутила ручку кофемолки до тех пор, пока ящичек не наполнился коричневым душистым порошком, а потом высыпала его в мисочку.

– Нас много, понадобится не меньше двух кофейников, – уточнила Матильда.

– Я могу помолоть, когда вы устанете, – предложила девочка. – Я умею!

– От помощи не откажусь, моя хорошая! Может, познакомимся поближе, поговорим? Тебе нравится в школе у сестер?

– Да. Тетя Жасент мной довольна: я хорошо учусь и не шалю в классе.

Анатали переминалась с ноги на ногу; взгляд ее зеленых, с золотыми искорками глаз затуманился задумчивостью. Матильда всмотрелась в ее лицо: круглые щечки, высокий лоб, губы деликатного розового оттенка… Волнистые каштановые волосы девочки были украшены лентой в тон платью. «Старая сова – вот ты кто, Матильда! – упрекнула она себя. – Как можно быть такой глупой?»

– Не очень-то тебе повезло в жизни, – проговорила она, обращаясь к Анатали.

– Почему? Тетя Жасент приехала в Сент-Жан-дʼАрк и забрала меня у мельника, и теперь я живу с ней и дядей Пьером. Они мне как родители, и я бы очень хотела называть их мамой и папой. Но они против!

Матильда без улыбки кивнула. Потом указала девочке на стул, прося присесть, и передала ей ручную кофемолку.

– Держи! Можешь крутить очень быстро, на сколько хватит сил – так ведь веселее, верно? Расскажи мне правду и не бойся, секреты я хранить умею. Сколько их, секретов, у меня в голове и сердце! Всегда ли ты хорошо спишь по ночам? Не слышишь ли каких-нибудь странных звуков? Тебе не снятся кошмары?

– А ты никому не расскажешь? – спросила Анатали.

– Никому, обещаю!

– Когда я только сюда переехала, мне иногда казалось, будто в моей комнате кто-то есть. Кот начинал шипеть, шерсть у него вставала дыбом. А один раз я даже видела в коридоре белую фигуру. Я знаю, это была моя мать, Эмма! И она последовала за мной, когда я стала жить у тети Жасент. Хорошо, что Томми теперь спит в моей комнате. Когда он рычит, я понимаю, что она пришла. И мне страшно, хоть она ничего плохого мне и не делает, потому что я знаю – Эмма злится!

– Ты это чувствуешь или же видишь – по ее лицу? – шепотом поинтересовалась знахарка, прищуривая черные глаза.

– Чувствую. И мне бы очень хотелось, чтобы она ушла – насовсем.

– Ты никогда не рассказывала об этом Жасент или Пьеру?

– Нет. Дядя Пьер приходит меня успокоить. И мне становится легче. Удается заснуть.

– Тебе следует побеседовать с матерью, если она снова наведается в твою комнату. Говори с ней так же, как сейчас со мной.

– И что я ей скажу?

– Все, что придет на ум. Сделай, как я советую, Анатали. О потустороннем мире я знаю гораздо больше, чем остальные. Блуждающие души должны подняться к свету… Но часто они задерживаются в тех местах, где находились, когда были живыми, из плоти и крови. Они как бы… потерянные, что ли? Хотят говорить с нами, но не могут. И тогда начинают делать всякие глупости. Может, твоя мать даже не понимает, что пугает тебя и что на душе у тебя становится тяжело? Расскажи ей, что чувствуешь, и попроси оставить тебя в покое.

Девочка была настолько озадачена, что даже забыла о кофемолке. Матильда ласково похлопала ее по руке.

– Давай-ка я сама намелю кофе. А ты возвращайся к столу, там тебя ждет кусок торта. На улице жарко, и крем может растаять. Поболтаем в другой раз. Можешь как-нибудь забежать ко мне после школы.

– Хорошо, я приду!

Анатали, которой тогда было восемь с половиной лет, надолго запомнила и этот разговор, и советы Матильды. Каждый раз, стоило ей уловить запах кофе, в памяти всплывала эта сцена. Но в тот момент девочке не терпелось вернуться к гостям и съесть свою долю вкуснейшего десерта.

Поэтому она вприпрыжку убежала, прихватив недостающие тарелку и ложечку. В коридоре девочка встретила Сидони.

– Мы уже устали тебя ждать, – упрекнула та племянницу. – Чем ты была занята?

Из кухни послышался голос Матильды:

– Мы с Анатали немного поболтали. Это не ее вина, я сама ее задержала.

– Предсказывали ей будущее? – предположила молодая модистка.

– Чем говорить глупости, лучше иди сюда, Сидони!

– И не подумаю!

– Поможешь мне достать чашки для кофе, а потом отнесешь их на улицу.

Было бы невежливо отказать в такой безделице, и Сидони подошла к знахарке, стоявшей у стола.

– Хорошо, я займусь чашками. Если они вообще есть у Доры, – буркнула Сидони, распахивая дверцы буфета. – В противном случае всем придется пить из алюминиевых кружек!

– И неудивительно! Ты же сама увезла после похорон фаянсовый сервиз Альберты. Жасент рассказала мне об этом…

– Вот как? А я думала, ваши знаменитые карты таро открыли вам этот маленький секрет! Ну и что в этом дурного? Мне неприятно было даже представлять, что эта распутная девка будет пить из маминых чашек!

Доре, которая в это время стояла возле двери, отделяющей кухню от коридора, захотелось закричать от возмущения, боли и унижения. Она очень устала, налитые молоком груди ныли от боли. И все же, несмотря ни на что, прежде чем вой-ти, она стукнула о дверь локтем – пусть думают, что это получилось не нарочно, что она оступилась.

– Вы нашли все, что нужно? – срывающимся голосом спросила она. – А как мой малыш, до сих пор спит? Я хотела его покормить, – глядишь, и мне стало бы полегче.

Кровь прилила к ее щекам, и Дора, морщась от боли, нетвердым шагом направилась к колыбели.

– Может, когда-то я и была распутницей, – произнесла она еле слышно. – Я этого не отрицаю. Но теперь веду себя как подобает – в отличие от некоторых…

Хозяйка дома переменилась в лице; ее движения стали настолько неуверенными, что Матильда всполошилась и подбежала, чтобы ее поддержать.

– Дорогая, вам плохо?

– Земля уходит из-под ног…

С этими словами супруга Лорика медленно осела на пол, благо сильные руки знахарки удержали ее, не дали упасть. Испуганная Сидони выскочила на крыльцо и стала звать сестру:

– Жасент! Скорее!

– Что стряслось? – крикнул Лорик. – Что-то с малышом?

Пока гости за столом обменивались встревоженными взглядами, Жасент, а следом за ней и Лорик вбежали в дом. Случается, новорожденные умирают во сне, не проронив ни звука, без малейшего признака недомогания[22]. Дезире Прово перекрестилась: так она потеряла своего первенца, которому был всего месяц от роду.

– Доре стало дурно, – пояснила внезапно побледневшая Сидони, присаживаясь к столу рядом с мужем.

– Ничего серьезного? – спросил Журден.

– Откуда я могу знать? – отвечала ему супруга. – Я ведь не доктор! Она наклонилась над колыбелью и тут же потеряла сознание.

– Милостивый Иисусе! Бедняжка! – посочувствовала соседке Артемиза. – Может, это жара виновата?

– Конечно! Мадам Дора уже выходя из церкви выглядела усталой, – подхватил Жактанс.

Расстроенные дети прислушивались к разговору взрослых, не смея больше ни есть, ни болтать друг с другом. Анатали понурила голову, сложила ладошки перед собой и стала молча молиться. Она очень любила Дору и страшилась худшего, смутно вспоминая – словно давний, очень плохой сон, – стремительный уход своих дедушки и бабушки.

Сидони налила себе вина Сен-Жорж. Журден, видя это, поморщился. И укоризненно шепнул жене на ухо:

– Дорогая, сегодня ты слишком много пьешь.

– Я крестная мать, так что имею на это полное право, – ответила Сидони все тем же самоуверенным тоном. – Мне нужно взбодриться!

Из дома вышел Лорик – с легкой усмешкой на устах.

– Все в порядке, – поспешил он сообщить. – Дора уже пришла в себя. Наверное, у нее просто закружилась голова. Неудивительно, учитывая жару и то, сколько ей пришлось потрудиться! Бедняжка, она почти не спала, готовя угощение!

– Господь свидетель, мы отлично попировали! – закивала Артемиза. – Но я думаю, что ей не следовало вставать с постели сразу же после родов. В былые времена женщины оставались в кровати несколько дней подряд. Ни работать, ни выходить по делам им не позволялось. А ваша супруга, мужественная женщина, сразу взялась за работу!

– Тут я спорить не стану, Дора у нас молодец, – со смехом подтвердил немного смущенный Лорик. – Жасент с Матильдой помогут ей подняться наверх, пусть отдохнет. А я отнесу к ней малыша, как только он проснется. Дора просила извиниться за то, что испортила вам праздник.

Послышался дружный протестующий хор, и скоро за столом снова завязался разговор. Застучали ложки, начали весело перешептываться дети. Пьер с Журденом вызвались принести кофе. Сидони сидела, сложив руки на груди. Она прокручивала в голове слова Доры, которые все-таки услышала: «Но теперь я веду себя как подобает – в отличие от некоторых…».

Чем дольше Сидони размышляла над этим упреком, тем сильнее становилась ее уверенность в том, что невестка намеренно хотела ее уязвить.

«Наверное, думает, что я завела себе в Робервале любовников! А все потому, что я элегантная, ухоженная и в сто раз красивее, чем она сама! Надо же быть такой идиоткой!»

* * *

Дора лежала на кровати в спальне – лицо покраснело, волосы слиплись от пота. Жасент внимательно сосчитала ее пульс. Она снова превратилась в медсестру Дебьен, которая стремилась выявить незримого врага, притаившегося в организме пациента, – болезнь, инфекцию или же какой-то иной дефект в телесной механике, с таким блеском спроектированной Господом.

– Ваше недомогание меня тревожит, – честно призналась Жасент. – Это может быть диабет или проблемы с кровеносной системой.

Матильда, сидевшая у изголовья кровати и державшая Дору за руку, с сомнением покачала головой.

– Мне кажется, все дело в сильном эмоциональном потрясении, – проговорила она. – Плюс эта жара, прилив молока – пришло время кормить младенца – и общая усталость.

– Причинила я вам забот, – пробормотала Дора. – За меня не волнуйтесь: вот, прилегла – и уже чувствую себя королевой!

Это сравнение еще больше растрогало Жасент, искренне обеспокоенную самочувствием невестки. Опираясь на свои познания в медицине, она вынесла такой вердикт: Дора страдает из-за собственной полноты и злоупотребления вредной пищей.

– Вы часто едите сладости? – спросила она.

– Да, водится за мной такой грешок! Лорик покупает мне лакомства в универсальном магазине. А пока я была в положении, мне все время хотелось есть, вот и набрала лишнего… Посмотрите-ка на мою блузку! Молоко течет, и с этим ничего не поделаешь.

Она пальцем провела по мокрым пятнам на ткани.

– Схожу за Тимоте, – сказала Жасент, – и вы его покормите.

Дора и Матильда остались наедине. Тряпочкой, смоченной в прохладной воде, знахарка протерла молодой матери лоб.

– Вас что-то гнетет, моя милая, – тихо произнесла Матильда.

– Боже мой, если б вы только знали! Эта городская кривляка, эта вертихвостка… Я слышала, как она называла меня гулящей, хотя у нее наверняка есть в запасе ругательства и покрепче! Надо же иметь такой змеиный язык!

– Вы о Сидони? Не обращайте внимания, она уедет к себе, в свой треклятый магазин. И вы нескоро увидитесь. Будь она моей дочкой, я навешала бы ей оплеух – чтобы не смела оскорблять людей!

– Если бы только это… – еле слышно сказала Дора.

Матильда с тревогой покосилась на дверь: Жасент могла появиться с минуты на минуту.

– Что вас тревожит? Рассказывайте, да поскорее!

– Господи, стыдно даже говорить об этом! На сердце так тяжело… Готова поклясться, я видела, как они обнимались и целовались – мой муж и Сидони! Я думала, небо упадет мне на голову!

И Дора расплакалась. С лестничной площадки второго этажа Жасент услышала отголоски ее рыданий. Прижав к себе спящего младенца, она остановилась и прислушалась.

– Мадам Матильда, разве мне поверят? Брат с сестрой, которые так плохо ладят друг с другом – и вдруг обнимаются, целуются?

Знахарка знаком попросила Дору замолчать – она услышала в коридоре шорох. Но было слишком поздно: в комнату вошла изумленная Жасент.

– Быть этого не может! – воскликнула она дрожащим голосом. – Бедная моя Дора, что вы такое выдумали? Это было всего лишь проявление нежности, а вы вообразили себе бог знает что!

– Хотелось бы, чтобы это действительно было так, Жасент. Но увы! Ничего я не выдумала. Этой ночью Лорик все не шел спать, и я спустилась на первый этаж, в кухню. Выглянула в окно – нет ли его на крыльце или во дворе. Но тут Тимоте заплакал, и я вернулась в спальню. Покормила его, и когда он уснул, встала у окна – все думала, куда мог уйти мой муж в такой поздний час. Из нашего окна видно дорогу на Сен-Прим. Там-то я их и заметила…

Дора заплакала еще горше. Она закрыла лицо огрубевшими от постоянной стирки руками, словно желая ото всех спрятаться.

– Утром я и виду не подала, – продолжала она. – Не хотела портить всем праздник. Да только нелегко притворяться довольной и слушать мессу, когда эта… ну, когда она рядом!

Жасент механически положила ребенка рядом с матерью. Малыш Тимоте задвигал ножками и ручками, тихонечко захныкал – проголодался. Дора повернулась на бок и расстегнула блузку.

– Раз уж я начала, почему не рассказать все как есть? – проговорила она, всхлипывая. – Зрение у меня хорошее, Лорика я узнаю издалека – и вашу сестру тоже.

– Нет! Наверняка это была другая женщина! – возразила Жасент. – Сидони была со мной. Мы довольно поздно легли спать.

– И спали на одной постели? – спросила Дора.

– Нет конечно! Моя сестра предпочла лечь на диване в гостиной – хотела закончить шитье, никому не мешая.

– Тогда спросите у нее сами, выходила ли она погулять под звездами и поморочить голову моему мужу!

Матильда встала со стула и теперь нервно мерила комнату шагами. Словно ища доказательств, она внезапно замерла и посмотрела в окно, не потрудившись даже отдернуть белую занавеску.

«Боже всемогущий! Выходит, Лорик не исцелился! – думала она. – Я давно почувствовала в нем нездоровое влечение к сестре-близняшке, и Альберту это тоже беспокоило. Те, кого я называю своими духовными проводниками, нашептывали мне кое-что… очень странное! И когда Лорик уехал из Сен-Прима, я вздохнула с облегчением. Нет, это невозможно! Сидо и Лорик, они бы не посмели… Вчера вечером я раскладывала карты таро, и ничего дурного для семейства Клутье они не предсказали!»

Что же касается Жасент, сколь сильно она ни была шокирована возмутительными обвинениями Доры, она тут же вспомнила обстоятельства отъезда своего брата на запад Канады – этот отъезд скорее напоминал бегство. «Однажды вечером я застала ужасную сцену: Лорик целовал Сидони против ее воли. Она испытывала отвращение и стыд…»

Это воспоминание было уликой, и Жасент тут же мысленно обвинила Лорика: конечно, он снова попытался навязать сестре свои ласки! Но разве можно открыть правду Доре, которая и так страдает, сейчас, когда она приложила малыша к груди? Наоборот, ее нужно успокоить любой ценой.

– Дора, прошу, подумайте как следует! Была ночь, и вы могли обознаться.

– Ночь была очень светлой, говорю вам! – всхлипнула Дора. – Пусть она уедет, или я за себя не ручаюсь! Я и так сдерживаюсь, как могу, но еще немного – и я начищу ей физиономию, даю вам слово!

Бедняжка снова опустилась до простонародных выражений, да и интонации у нее были злобные, мстительные. Жасент, жалея ее, присела на край кровати.

– Милая Дора, ваш гнев мне понятен. Я поговорю с Сидони, потребую от нее объяснений. Не стану отрицать, они с Лориком всегда прекрасно ладили, всем делились и стояли друг за дружку горой. Может, это была невинная забава, шутка?

– Вы это называете забавой? – вскричала невестка. – Хвала Господу, что это недолго длилось и они разошлись каждый в свою сторону!

– Выходит, ничего такого вы не видели, – предположила в свою очередь Матильда. – Издалека может показаться, что люди делают то, чего на самом деле не было.

– Что же это получается? Вы хотите меня уверить, что мне это все во сне привиделось – я заснула, стоя у окна, с открытыми глазами?

И, не сводя взгляда со своего младенца, неутешная Дора замкнулась в обиженном молчании. Жасент не знала, что сказать, в то время как Матильда искала способ смягчить ситуацию. Минуты через две сначала лестница, а потом и пол в коридоре заскрипели под энергичными мужскими шагами: в спальню с тарелкой в руке вошел Лорик.

– Женушка моя, тебе уже лучше? Я принес кусок торта. Ты не успела его попробовать, а жаль – это очень вкусно!

Дора бросила влажный взгляд на своего молодого привлекательного супруга – с телом атлета и красивым мужественным лицом. Лорика она просто боготворила. Будучи на шесть лет младше ее, он сочетался с ней церковным браком и привел в дом, где она стала полноправной хозяйкой.

– Ты плакала? – удивился Лорик.

– Немного… Испортила вам праздник!

– Ничего ты не испортила! И вот доказательство – подарок тебе!

Лорик протянул жене маленький предмет, завернутый в розовую бумагу. В упаковке оказался медальон в форме сердечка на серебряной цепочке.

– Довольна? Тебе же он так понравился! Помнишь, мы вместе любовались им в витрине универсального магазина на прошлое Рождество. Я попросил его отложить и вносил стоимость частями.

– Мне ли не быть довольной! Лучшего мужа на целом свете не сыщешь, верно я говорю?

Дора обратилась за подтверждением к Матильде и Жасент, которые испытывали неловкость от того, что оказались невольными свидетельницами этой сцены.

– А также лучшей жены, чем ты, – смеясь отвечал Лорик. – Теперь я – король мира, ведь у меня два сына – два крепыша, будущие фермеры региона Лак-Сен-Жан!

Еще одной наградой Доре стал звонкий поцелуй в щеку. Она выразительно посмотрела на Жасент:

– Пожалуйста, отнесите Тимоте в кухню и положите его в колыбель – он уже сыт. А я немного вздремну. И прошу вас, не обращайте внимания на мои жалобы – иногда мне бог знает какие глупости лезут в голову…

Смущенная Жасент пробормотала: «Да-да, конечно!» Причина этого обращения была очевидна: Дора уже жалела о том, что проговорилась, и просила их обо всем забыть. «Дора думает, что вечером, как только Сидони уедет, все наладится и пойдет своим чередом… Она дорожит своим счастьем, и ласковые речи Лорика, а также его подарок обнадеживают», – размышляла Жасент.

Матильда вышла из комнаты впереди нее. Возле лестницы, удалившись на безопасное расстояние от супружеской спальни, они наконец заговорили.

– Красавица моя, думаешь, твой брат сделал какую-нибудь глупость? Он крепко любит свою сестру-близняшку, я давно это знаю.

– Кто бы сомневался! От твоих глаз ничто не ускользает, – кивнула расстроенная Жасент. – Нет, я надеюсь, что Дора все-таки ошибается. Перед отъездом Лорик повел себя дурно, но с тех пор многое изменилось.

– Скажи Сидони, чтобы она не приезжала больше в Сен-Прим. Пусть уедет подальше, если нужно. Так будет безопаснее.

– Но виноват наверняка во всем Лорик, а не Сидони!

– Не важно, кто виноват. Нельзя, чтобы случилось самое страшное, Жасент! А самое страшное для них – это порочная связь, осуждаемая как Господом, так и людьми. И не медли! Скажи сестре, что Дора их видела и что подобное не должно повториться. Никогда! Теперь это твой долг – заботиться обо всех, и о Лорике, и об Анатали, и о Сидони.

– И о Калебе…

– Он вырастет разумным и порядочным человеком. Я верю в тебя, ты станешь прекрасной матерью…

– Когда у меня будет собственный ребенок? Если только нам с Пьером повезет…

Матильда ласково погладила молодую женщину по щеке.

– Мне кажется, крошка моя, удача уже тебе улыбнулась!

Жасент ощутила прилив невыразимой радости. Безусловно, Матильда намекала на то, что они с Пьером уже зачали дитя – чудесное обещание новой жизни.

– Спасибо! – шепнула она, едва сдерживая слезы.

* * *

Кюре и семейство Тибо уже ушли к тому моменту, когда Жасент снова заняла свое место за большим столом. Пьер любезно развлекал беседой Дезире Прово, которая не спеша потягивала кофе.

– Сидони и Журден повели детей на прогулку к озеру, – пояснил Пьер. – А я как раз рассказываю мадам Прово о наводнении 1928 года.

– Бог мой, какая это была трагедия! – воскликнула мать полицейского, прижимая руку к груди. – Нас, жителей Сент-Эдвиджа, она обошла стороной, но я в то время читала газеты и так сочувствовала пострадавшим! Жасент, дорогая, а знаете ли вы, что мы с мсье Дебьеном обнаружили одну занимательную деталь?

– Прошу вас, зовите меня Пьером! – произнес супруг Жасент.

– И что же это за деталь? – рассеянно спросила молодая женщина, обдумывая разоблачения Доры.

– Я знакома с отцом вашего супруга, мсье Ксавье Дебьеном! Не близко, конечно. Но если бы я по глупости не отказалась от приглашения на вашу свадьбу пять лет назад, то, конечно же, сразу бы его узнала. В самом начале своей карьеры он преподавал в Труа-Ривьере. Мой старший сын учился в его классе.

– Действительно, это забавно, – уклончиво отвечала Жасент.

– Когда-нибудь в воскресенье Журден мог бы отвезти вас в Сен-Фелисьен, – лучась улыбкой, предложил Пьер. – Мы с Жасент составим вам компанию. Вы бы могли поговорить с моим отцом, выпить чаю с тортом…

– Почему бы нет?

– В следующем письме я расскажу ему о вас, – продолжал Пьер. – Честно говоря, мы очень редко бываем у него, а он – у нас. Несколько месяцев назад мой дед, Бороме Дебьен, переехал жить к своему сыну, и они не очень-то ладят между собой. Что ж, дорогая мадам, оставляю вас на попечение Жасент! Поболтайте тут пока, а я пойду – обещал помочь Лорику. Он хочет убрать из сарая старую сельскохозяйственную машину, которая теперь ему мешает. Практичность прежде всего: пока я тут, нужно найти моей силе полезное применение. И ничего, что я в воскресном костюме!

Дезире ободряюще ему улыбнулась. Пьер сумел очаровать ее, так же как очаровывал всех женщин. Мгновение – и Жасент оказалась с матерью Журдена тет-а-тет. Она охотно начала бы убирать со стола, но решила повременить с этим, чтобы не оставлять свекровь своей сестры в одиночестве.

– Жаль, что мадам Доре нездоровится, – тут же завела разговор Дезире. – Праздник удался на славу, и угощение было очень вкусным. Вы уверены, что с ней ничего серьезного? Полагаю, дипломированная медсестра способна оценить состояние здоровья пациента!

– Увы, я не практикую уже давно, слишком давно! Матильда – а она знахарка, – говорит, что все дело в усталости и волнении, но я посоветовала своей невестке обратиться к доктору. Только бы это не оказалось диабетом или проблемами с кровеносной системой!

– Боже правый, мадам Матильда – знахарка? И где же она сейчас?

– Полагаю, в кухне, наводит там порядок.

– Нужно будет попросить ее меня осмотреть. Я готова попробовать все, возможное и невозможное, даже отправиться в Сент-Анн-де-Бопре[23], где свершилось столько чудес!

– Да, я слышала об этом соборе.

Жасент подумала о Сидони, которая, по ее собственным словам, имела физиологический дефект, не позволявший ей стать женщиной в полном смысле этого слова.

– Я, наверное, утомила вас своими жалобами, – тихо произнесла Дезире.

– Вовсе нет. Я немного озабочена, только и всего! Надеюсь, моя сестра присмотрит за маленьким Шарлем на пляже. И за Калебом тоже – он очень подвижный мальчик.

– Вы не доверяете собственной сестре?

– Конечно, доверяю, тем более что Журден тоже с ними. С моей стороны вообще глупо волноваться, ведь мы с ранних лет бегали к озеру – я, Сидони, Лорик и Эмма. Мне как старшей мама всегда наказывала не спускать глаз с сестер и брата. Это было ее любимое выражение.

– Сколько горя случилось в вашей семье! – посетовала Дезире. – Как, по-вашему, это повлияло на характер Сидони? Честно говоря, временами я ее не понимаю. Вы уж простите, что делюсь с вами сокровенными мыслями, и все же… Поначалу она была ласковой, внимательной, а потом, понемногу, стала меняться. Меня мучит подозрение, что мое общество ее раздражает, даже мешает ей. Если бы только у них с Журденом появился малыш! Я смогла бы заботиться о внуке, невзирая на инвалидность.

– Вы стали бы очень нежной и доброй бабушкой, – ответила Жасент.

Она искренне сочувствовала своей собеседнице, потерявшей во время эпидемии испанского гриппа четырех сыновей.

– Простите мое нескромное любопытство, но у вас с мужем тоже нет детей, – продолжала мать Журдена. – Конечно, спрашивать об этом бестактно… Но, быть может, вы с сестрой страдаете бесплодием?

– Нет, что вы! Дело в том, что я всегда хотела работать по специальности, поэтому применяла метод, придуманный одним иностранным врачом, – он позволяет избежать беременности. После смерти родителей я по-прежнему его придерживалась – ведь нам с Пьером предстояло воспитывать племянницу и моего младшего брата.

– Бог мой, возможно ли это? – Дезире испуганно перекрестилась. – Бедная девочка, вы сознательно идете против воли Господней! Но теперь я понимаю… Вы и Сидони порекомендовали этот метод. Ну конечно! Ребенок стал бы ей помехой. Она думает только о своем магазине и клиентках!

И мягкосердечная дама тихонько промокнула слезы разочарования. Она была возмущена, но старалась это скрыть.

– Главное в жизни любой добродетельной женщины – это материнство и создание домашнего уюта, – пробормотала она сбивчивым от волнения голосом.

Жасент не знала, как ее успокоить. Ей хотелось оставить Дезире и побежать к озеру.

– Вы зря так думаете, мадам, – возразила Жасент. – Только мой муж знает, что я предохраняюсь. Что же касается Сидони, я понятия не имею, в чем заключается проблема, но, по сути, меня это и не касается.

– Я могу сказать вам, в чем проблема! – неожиданно заявила Дезире. – Сидони не любит моего сына, как жена должна любить мужа. Я – инвалид, но не глухая и не слепая. Они ведут себя не как супруги, связанные взаимными чувствами, а скорее как друзья. У нас с мужем было по-другому, уверяю вас! Я подарила ему первого сына всего через десять месяцев после свадьбы, и это дитя стало живым доказательством нашей любви!

Послышались голоса и детский смех, и Дезире Прово умолкла. Жасент испытала облегчение. Она смотрела, как во двор входит Анатали. Девочка вела за руку Калеба. Через мгновение появился Журден с маленьким Шарлем на плечах. Сидони замыкала процессию, неся в руке букетик желтых цветов.

– А вот и наши гуляки! – весело проговорила Жасент. – Дезире, давайте лучше думать о хорошем – сегодня все-таки праздник!

* * *

В шесть вечера Журден заявил, что им пора. Он отвез мать на прогулку к озеру, а по возвращении сразу устроил на переднем сиденье своего просторного автомобиля. Инвалидная коляска – современная качественная модель – легко складывалась и умещалась в багажнике.

– Сидони, пора ехать! – сказал Журден.

Его супруга в это время разговаривала с Пьером и Лориком – они втроем сидели на нижней ступеньке крыльца.

– А где Дезире? – удивилась Сидони.

– Уже в машине. Завтра мне очень рано нужно быть на работе – мы будем расследовать преступление, совершенное в окрестностях Сен-Жерома.

– Магазин я открою только в понедельник утром, так что мне спешить некуда. Дорогой, лучше я останусь еще на одну ночь у Жасент!

На улыбающемся лице Лорика появилась едва заметная насмешка. Пьер в это время раскуривал сигарету. Жасент из кухни слышала этот короткий диалог. Они с Матильдой перемывали горы посуды, желая помочь Доре, которая до сих пор так и не встала с кровати. Жасент тут же вытерла руки и выскочила на крыльцо – растрепанная, в повязанном поверх платья фартуке.

– Сидо, поезжай лучше с мужем, так будет разумнее. Пьер рано утром уйдет на работу, а Анатали – в школу…

– Нет! У меня нет желания поступать разумно! Погода чудесная, и мне хочется полюбоваться закатом. Кстати, вспомни, ты хотела сегодня вечером о чем-то с нами поговорить. Не знаю, в чем дело, но ты сама упомянула об этом утром, когда мы входили в церковь.

– Я совсем забыла… Ничего страшного, это может пару дней подождать.

– А завтра я сам отвезу тебя домой, Сидо! – весело предложил Лорик.

– Вот как? И оставишь Дору одну с двухлетним малышом и младенцем? – вспыхнула Жасент. – Позволь напомнить, что твоей жене нездоровится, и дело, возможно, куда серьезнее, чем ты думаешь.

Журден ожидал и, судя по выражению лица, был всерьез рассержен. Он, конечно, привык к капризам Сидони, но давно уже не видел ее такой отчужденной.

– Что ж, поступай как знаешь! Есть вечерний поезд на Роберваль, и завтра ты можешь приехать на нем, не доставляя брату беспокойства. А сейчас нам пора! Всего хорошего, до свиданья!

Полицейский повернулся на каблуках и направился к своему автомобилю. Сидони крикнула ему вслед:

– Я хочу поехать с тобой, но только через часик! Мне еще нужно забрать у Жасент свои портновские принадлежности. Мы ведь не на пожар торопимся…

Однако Журден даже не обернулся, не удостоил жену ответом. Жасент схватила сестру за локоть и потащила ее вслед за супругом.

– Идем! Журден подвезет нас к моему дому, и ты соберешься за пять минут. А я, пользуясь случаем, возьму кое-какие вещи: сегодня я останусь на ферме до позднего вечера – помогу Доре!

– А как же поцелуй на прощанье? – вставая, подал голос Лорик.

Когда Жасент это услышала, ее захлестнула холодная ярость. Ей захотелось прямо тут, при всех, отхлестать брата по щекам. Сознавая, тем не менее, что это не самое лучшее решение, она пообещала себе, что обязательно расспросит Сидони перед отъездом. Долго ждать не пришлось: оставив Журдена и Дезире беседовать в машине, Жасент с сестрой заперлись в гостиной дома на улице Лаберж.

– Мое терпение кончилось! – заявила Жасент резко. – Сейчас ты узнаешь, почему Доре стало плохо. Несчастная говорит, что видела вас с Лориком ночью на дороге, ведущей к озеру! И Лорик то ли обнимал тебя, то ли целовал – в общем, что-то в этом роде! А теперь я хочу услышать правду. Он сделал это насильно, как восемь лет назад? Он тебе угрожал? Если Лорик пытался тебя соблазнить, ты должна была кусаться, царапаться, отбиваться кулаками!

От волнения Жасент едва переводила дыхание.

– Как ты могла поверить в такую чушь? – возмутилась Сидони. – Дора что угодно готова рассказать, потому что она мне завидует! Жасент, ты меня разочаровала. Ты веришь на слово женщине, выросшей в бог знает каких трущобах; она, испорченная, уродливая, сочащаяся жиром, окрутила нашего брата, и к тому же просто ненавидит меня! А ты ее слушаешь? Веришь ее россказням?

– Замолчи, Сидони, или я отвешу тебе оплеуху! Лучше отвечай на вопрос: была ты или нет сегодня ночью на дороге у озера, там, где Дора могла вас увидеть из окна кухни? И не лги, потому что вечером я спрошу о том же и Лорика!

– Мне незачем лгать. Да, вчера вечером я вышла прогуляться. Погода была чудесная, небо усыпано звездами. И да, я повстречала Лорика, но он не сделал по отношению ко мне ничего предосудительного. Мы немного поговорили…

– Только поговорили?

– Жасент, не зли меня! Если хочешь знать подробности, вот они: Лорик сказал, что всегда любил меня слишком сильно и часто думал обо мне непозволительным образом – Небеса за такое наказывают… А потом пообещал, что с этим покончено. Что он счастлив в браке и очень гордится своими детьми. Со своей стороны я решила, что больше не стану сюда приезжать, даже на праздники.

Сидони умолкла в нерешительности. Ей хотелось поделиться с сестрой своими планами насчет переезда, но, не сомневаясь в том, что Жасент сделает все возможное и невозможное, чтобы ее отговорить, ограничилась полуправдой:

– Лучше, если мы с Лориком будем жить подальше друг от друга. А может, Журден все-таки согласится и попросит о переводе в большой город. В Квебеке мне бы понравилось – там наверняка много работы для модистки.

– Но Дора говорит, что вы обнимались! – не сдавалась Жасент.

– Да, Лорик обнял меня перед расставанием. На какие-то несколько секунд… Так он сказал мне «Прощай!».

– Как это – «прощай»?

– Ну, или «до свидания», если так тебе нравится больше. Говоря «прощай», я хотела выразить чувства, которые испытывала в тот момент – будто навсегда расстаюсь с братом, его женой и своим мужем.

Внизу Журден нажал на клаксон, и обе сестры вздрогнули от этого звука. Судя по всему, ему надоело ждать в машине.

– Жасент, мне пора! Закончим этот разговор в другой раз. Приезжай ко мне в Роберваль, – тем более что тебе нужно будет примерить платье, которое шьется к свадьбе Валланса.

И Сидони выскользнула из комнаты с мечтательной улыбкой на устах, оставив свою старшую сестру в невероятном недоумении.

На ферме Клутье в тот же вечер

Заходящее солнце окрасило в багряные тона пейзаж, которым любовалась Жасент из окна комнаты в родительском доме – той самой, которая когда-то служила ей спальней. Там она взяла чистые простыни, чтобы перестелить постель для Доры, которая под предлогом странной усталости предпочла полежать подольше. Над соседним пастбищем летали чайки, и последние лучи пламенеющего светила отбрасывали на их белоснежное оперение кроваво-красные отблески.

«Матильда до сих пор в доме… Она вернется в Сен-Прим с нами, уже совсем скоро, – думала молодая женщина. – Мы правильно сделали, что остались на ужин – дети сильно проголодались. Так что теперь, когда придем домой, Пьеру останется только их уложить».

Она уже собиралась отойти от окна, но тут к ней приблизился Лорик.

– Ты нашла всё, что хотела? – весело спросил он. – Мы сберегли мамино постельное белье и полотенца. Все полки в шкафах заняты!

– Да, с постелью я уже управилась. А теперь мне пора – лучше, если мы вернемся домой до наступления ночи.

– Да ладно! Ничего страшного с вами не случится, тем более когда Пьер рядом! И собака будет вас охранять. Пакома я с того дня не видел, и слава богу! Мне не хотелось, чтобы они с матушкой присутствовали на крестинах.

– Пожалуйста, Лорик, давай поговорим, пока мы одни, – попросила Жасент.

– О чем ты хочешь поговорить? Я собирался посидеть с женой, посмотреть, как она будет кормить Тимоте.

– Как раз о Доре и пойдет речь. Ей сейчас очень тяжело, и твоя задача – ее успокоить. Ты удивишься, но она видела вас с Сидони вчера около полуночи и бог знает что себе навыдумывала! Она призналась во всем Матильде – сегодня, когда очнулась от обморока. А я все слышала. Помня о том, что один раз ты уже поцеловал Сидо, и то был отнюдь не невинный поцелуй, я решила, что ты поддался старым демонам, – тем, которые вынудили тебя уехать из дома восемь лет назад.

– Тогда это было правильное решение – уехать. Я встретил Дору и ни о чем не жалею, – уверенным тоном ответил брат. – Табаруэт! Мне и в голову не пришло, что моя жена может нас увидеть… Ты, Жасент, сумеешь меня понять. У меня такое чувство, будто я заново родился. Появление Тимоте, моего второго сына, очистило мне душу. И я рассказал Сидо, до какой степени я счастлив, и ненадолго прижал ее к себе – без задних мыслей, – когда она собралась уходить.

– Если так, то иди скорее к своей любимой жене и расскажи ей, как все было на самом деле. Я только что выслушала версию Сидони, и знал бы ты, какой тяжелый камень свалился с моей души! Лорик, я больше не хочу ни трагедий, ни огорчений, ни страхов…

Брат посмотрел на нее задумчиво. Следовало ответить, но он лишь тряхнул волосами и молча вышел. «Жасент огорчится, и ее беспокойству не будет конца, когда Сидони устроится на новом месте во Франции, – думал он. – Лучше было бы ей все рассказать… Нет, у меня еще есть немного времени!»

Он вошел в супружескую спальню с твердым намерением успокоить жену. Маленький Шарль уже спал в смежной комнате. Стараясь, чтобы его слова прозвучали как можно естественнее, Лорик произнес:

– Знаешь, в обед я так напраздновался, что до сих пор есть не хочется! И я подумал: а не посидеть ли мне с Дорой? Может, я смогу ей чем-нибудь услужить, ей это сейчас необходимо.

Взволнованная такой заботой, супруга бросила на него обожающий взгляд.

– Конечно, мне это приятно! Я совсем тут заскучала в одиночестве!

– Дора, – понизил голос Лорик, – я хочу рассказать тебе одну историю. Только не перебивай, договорились? Бывают вечера, когда так приятно поболтать, нежно целуя друг друга в щечку…

– Какую историю? Я ведь уже не девочка.

– Это мне прекрасно известно, ведь ты – моя жена перед Господом, мать моих сыновей и моя обожаемая половинка. Пока не родился Тимоте, я не отдавал себе в этом отчета, но теперь – теперь я это понял.

Он очень ласково обнял ее и какое-то время смотрел на младенца, уснувшего с капелькой молока в уголке губ. Дора, на душе у которой стало легче, закрыла глаза и прижалась щекой к плечу мужа.

Больше получаса молодой фермер рассказывал ей о своем детстве и отрочестве. В самых простых словах описал бесконечную любовь, взаимопонимание и привязанность, которые связывали их с Сидони. Еле слышным голосом признался в преступном влечении, в запретном поцелуе, который имел место восемь лет назад, и в том, как ревновал сестру к Журдену. Потом перевел разговор на вчерашний инцидент. В глазах Доры это, конечно же, выглядело как нечто ужасное, как смертный грех. Лорик объяснил ей всё как есть.

– Обещаю, что отныне тебе нечего опасаться! – подвел он черту.

– А если это безумие, эта блажь вернется? – пробормотала Дора, растроганная его откровенностью и в то же время напуганная. – Твоя сестра-близняшка, она такая красивая! А я, особенно сейчас, тебя не стою.

Лорик поцеловал жену в лоб. Ему хотелось плакать.

– Любимая, не говори глупостей! Ты делаешь мне честь уже потому, что ты добрая, любящая и ласковая. Ты заслуживаешь даже, чтобы я выболтал тебе на ушко секрет: Сидони решила тайком уехать, уже в этом году, в августе. Она хочет жить во Франции, в Париже. И тогда она разведется со своим полицейским.

– Милостивый Иисусе! Во Францию? – изумилась Дора.

Ей стало легче дышать, а сердце преисполнилось радостью. Муж гладил ее по волосам. Эту сцену, проникнутую нежностью и искренней любовью, и застала Матильда, которая, накормив всех ужином, поднялась наверх, чтобы попрощаться с хозяйкой дома.

«Похоже, ветер переменился и теперь дует в нужном направлении! – сказала себе знахарка. – Спасибо, Господи! Спасибо!»

* * *

В то же самое время Сидони переодевалась в своей супружеской спальне в Сент-Эдвидже. Журден на первом этаже помогал матери улечься. Это был их воскресный ритуал: он приносил Дезире поднос с густым протертым супом и настой ромашки, подслащенный кленовым сиропом.

Надев рубашку из бежевого шелка, молодая модистка какое-то время смотрела на себя в зеркало, потом подошла к своему отражению еще ближе и чувственным движением пальца очертила сначала свои губы, потом рисунок плеч и то место, где начинались ее маленькие груди.

– Хорошенькая… Я – хорошенькая. А вот Жасент – красивая. Но мне плевать на то, что я всего лишь хорошенькая!

Сидони повернулась боком, чтобы оценить изгиб собственных ягодиц. Ее глаза сами собой закрылись. «Как бы мне хотелось быть пылко любимой кем-то, млеть от ласк и поцелуев, да-да, страстных поцелуев – таких, от которых сходишь с ума и желаешь, чтобы он вошел в тебя!» – мечтала она.

Шум в коридоре вернул ее с небес на землю.

– Это Журден! Так скоро…

Она набросила зеленый атласный пеньюар и направилась в туалетную комнату.

– Дорогая? – позвал муж. – Давно пора ужинать!

– Я не голодна, – отвечала Сидони. – Сейчас смою косметику и ложусь.

– Господи, Сидо, да что с тобой сегодня такое? Пожалуйста, поторопись, я не желаю есть в одиночестве. Хочу напомнить, что это ты настояла, чтобы мы ужинали без мамы. Вот уже два года несчастная принимает пищу в своей комнате утром, днем и вечером.

– За исключением тех дней, когда я ночую в Робервале! – уколола мужа Сидони. – А это случается все чаще. В связи со свадьбой Валланса Ганье у меня много заказов, так что твоя матушка может вернуться к своим привычкам – меня не будет дома, чтобы ей досаждать!

Доведенный до белого каления, Журден влетел в туалетную. Сидони как раз склонилась над умывальником и плескала в лицо холодной водой.

– Я не намерен это терпеть! Ты становишься чужой, холодной и жестокой! – воскликнул он. – Куда девалась моя жизнерадостная, милая невеста, которая складывала губки бантиком, чтобы ее поцеловали? Ты пьешь, куришь, отвечаешь грубым тоном – такое впечатление, что ты делаешь это нарочно, чтобы я с тобой расстался!

Сидони выпрямилась – мокрые волосы, на лице ни капли грима. Такой вот, без прикрас, она вдруг показалась Журдену очень юной и еще более соблазнительной. Успел он увидеть и ее грудь под блестящей тканью – полы пеньюара слегка разошлись.

– Дорогая, ты очаровываешь меня! О, как же ты хороша! – вздохнул он. – Когда я смотрю на тебя, я теряю рассудок.

Он схватил Сидони за бедра. Нашел губами ее губы и деликатно поцеловал. Она не стала его отталкивать, прислушиваясь к собственным ответным ощущениям. Задыхаясь от восторга и желания, Журден увлек ее к кровати.

– Этим вечером, о да, сегодня! – проговорил он. – Любимая, я хочу тебя! Так не может дальше продолжаться.

Он набросился на нее, стал мять и покусывать ей груди. Тяжело дыша, спустил штаны, пребывая в уверенности, что еще минута – и этот кошмар кончится. Журден дрожал в предвкушении, ласкал ее неловко и судорожно, бормотал любовные мольбы. Но и на этот раз дверь, ведущая к наслаждениям, оказалась закрытой.

– Мне больно, Журден! Перестань! – сказала жена, даже не прибегая к жалобному тону, как обычно в таких случаях.

Журден выругался.

Внезапно Сидони расплакалась. Она тоже надеялась на чудо. Как ни манили ее мечты сбежать во Францию, она вдруг осознала, какую важную роль играет в ее жизни муж. Несмотря ни на что, они жили рядом, почти каждую ночь на протяжении многих лет спали в одной постели, не говоря уже о тех приятных поездках, которые они совершили вместе, и об оживленных дискуссиях, которые возникали у них после посещения кинотеатра. Ей будет недоставать Журдена, Сидони только теперь это поняла.

– Прости меня, любимая, – пробормотал Журден. Он был расстроен и подавлен. – Пожалуйста, прости! Не знаю, что на меня нашло…

– Мне не за что тебя прощать, ты – мой муж.

И Сидони зарыдала в голос, жалкая в своей полунаготе. Журден с тяжелым сердцем вышел из спальни.

Глава 15

Анатали

В Сен-Приме во вторник, 27 июня 1933 года

Жасент довела племянницу до монастырской школы. Были последние дни занятий перед летними каникулами. Калеба Жасент оставила на попечении соседки, а сама решила отправиться в Роберваль на такси.

В полотняной бежевой юбке и белой блузке, с собранными в шиньон волосами, Жасент направилась к вокзалу в полной уверенности, что ей удастся найти свободную машину.

Подходя к привокзальной площади, молодая женщина заметила Матильду, которая, стоя в тени плакучих ив, махала ей рукой. В другой руке у знахарки была корзинка с недавно сорванными травами.

– Ты куда-то спешишь, моя красавица? – крикнула Матильда. – Поездов не будет до самого вечера.

Жасент не хотелось останавливаться, и она бросила взгляд в сторону припаркованных у перрона автомобилей. Ни одного такси… Она подошла к подруге, однако у нее на лице читалось разочарование.

– Здравствуй, Матильда! Ходила за травами?

– Сейчас лучшее время для сбора лекарственных растений, поэтому сегодня я встала очень рано. А ты куда направляешься, такая нарядная?

– Еду к Сидони. Хочу рассказать ей о Поле и Эмме. На крестинах мне не удалось поговорить ни с ней, ни с Лориком. Поеду в Роберваль на такси.

– Боже правый! На такси? Зачем? В субботу Пьер сам тебя отвезет – сэкономишь деньги. Поговорить с Сидони – это ведь не срочно!

– Не тревожься, я возьму с Сидо обещание никому ничего не рассказывать, по крайней мере несколько недель.

– Артемиза сна лишилась из-за этой истории. Она снова ко мне приходила. Бедняжка боится: что скажет ее Жактанс, когда узнает, сколько времени она это от него скрывала? Подумай еще вот о чем, Жасент: не доставит ли это проблем твоему брату, ведь они с соседом видятся чуть ли не каждый день. Ты ведь вполне можешь оставить то, что знаешь, при себе.

Матильда взяла молодую женщину за руку и заглянула ей в глаза. Проницательный, настойчивый взгляд ее черных очей оказывал поистине магическое воздействие.

– Идем ко мне, попьем чаю! И заодно все обсудим. А в Роберваль съездишь в другой раз.

Жасент со смущенной улыбкой отказалась – на дороге показался черный автомобиль.

– Матильда, извини, я бы с удовольствием, но приехало такси! Не хочу медлить. Зайду к тебе завтра, обещаю! Я хочу поговорить с Сидони не откладывая: мне кажется, это важно. Я бы еще вчера съездила к ней, но Рози Пулен не могла взять к себе Калеба…

– Знаешь, я бы тоже с удовольствием посидела с твоим маленьким братом. Я его не съем! Могла бы оставить его и под моим присмотром.

– Конечно, в следующий раз так и сделаю. А сейчас мне пора!

И Жасент побежала к такси, из которого вышел пассажир и, держа чемодан в руке, пошел по своим делам. Минута – и тяжелый автомобиль на глазах у Матильды покатил по дороге, увозя на заднем сиденье ее подругу.

В Робервале через час

Сидони только что проводила до двери крепко сложенную пятидесятидвухлетнюю даму, супругу одного из метрдотелей «Шато-Роберваля», совершенно не стесненную в средствах. Дама заказала наряд из легкой ткани – к бракосочетанию своей дочери. Несмотря на экономический кризис, роскошный отель принимал множество иностранных туристов, а также богачей из Квебека и Монреаля.

Дабы защитить своих клиенток от нескромных взглядов (вполне объяснимая предосторожность!), Сидони устроила у себя кабинку с красными занавесками, внутри которой было большое зеркало. Там она снимала мерки с клиенток, а также устраивала примерки. Самой Сидо кабинка очень нравилась, ведь там за большие деньги установили приятное освещение, как в театральных ложах. В который раз она скрылась там, чтобы как следует изучить себя в зеркале. Ее кудряшки были подстрижены чуть ниже затылка, оставляя шею открытой. Одета Сидони была в платье-футляр из зеленого шелка на тонких бретельках, украшением служили длинные бусы из черного искусственного жемчуга. Взгляд у молодой модистки, по ее собственному мнению, был как у разъяренной кошки. Она прошептала еле слышно:

– Совсем как у Эммы, когда я запрещала ей выходить из дому тайком от родителей! Может, мы с ней и правда похожи больше, чем я привыкла думать? Как бы мне хотелось уже сейчас быть в Париже, подальше от всех, от моей семьи, от Журдена! Там я стану другой, я в этом уверена.

Звякнул колокольчик на входной двери. Маргарита, швея-ученица, отодвинула занавеску, отделявшую примерочную от основного помещения.

– Мадам Прово, новая клиентка! Красивая дама, – шепнула девушка, которой было всего шестнадцать.

– Уже иду! А вы возвращайтесь в мастерскую, и побыстрее!

– Я вышла в зал, чтобы взять отрез ткани, и как раз собиралась…

– Не пререкайтесь со мной! Идите. Вы в рабочем халате и сандалиях! Я настоятельно просила вас не покидать рабочего места.

– Простите, мадам Прово! В зале никого не было, и я спешила как могла, уверяю вас!

Недовольная Сидони властным жестом услала девушку прочь и, изобразив на лице широкую улыбку, предстала перед новой клиенткой, которая оказалась никем иным, как… Жасент!

– Ты все-таки приехала! – изумленно воскликнула младшая сестра.

– Ты хотела меня видеть, и вот я здесь! Здравствуй, Сидо!

– Здравствуй! Нет, я действительно поражена! Ты – в Робервале, и такая нарядная! Я думала, что ты приедешь не раньше чем через неделю.

Без лишних слов Сидони заперла дверь на ключ и опустила льняную занавеску.

– Закроемся ненадолго… Давай поднимемся наверх и выпьем чаю! Подожди минутку, я предупрежу швею.

Жасент молча кивнула, удивляясь деловитости сестры. За еще одной стеклянной дверью с такой же занавеской произошел короткий диалог, и Сидони вернулась в зал.

– Наверху нам будет спокойнее. Я дала Маргарите все необходимые распоряжения.

– Маргарита – это та рыжеволосая девушка, которую я только что видела?

– Да. Она, конечно, не очень умна, зато пальчики у нее как у феи. Идем!

Сестры в очередной раз оказались тет-а-тет в маленькой кухне, стены которой были выкрашены в цвет слоновой кости. Алюминиевые кухонные принадлежности блестели, стол был застелен безукоризненно чистой скатертью, на полу не было ни соринки.

– Будешь китайский чай? – спросила Сидони. – У себя ты всегда подаешь цейлонский, но, на мой вкус, он крепковат.

– Знаешь, Сидо, я ведь приехала поговорить, раз вечером после крестин нам это не удалось, – не без смущения начала Жасент.

Тронутая искренней тревогой, которая читалась в прекрасных бирюзовых глазах сестры, Сидони задумалась. «Надеюсь, Лорик не проговорился о моих планах. Что может так ее беспокоить? Я ведь приняла правильное решение…»

– О чем речь? Судя по твоему виду, случилось что-то серьезное. Ты же не собираешься снова досаждать мне глупыми россказнями Доры или вспоминать о том, как повел себя Лорик?

– Вовсе нет! Я узнала, кто отец Анатали – вернее, кто был ее отцом. Хотя официальных доказательств этого мы уже никогда не получим.

Сидони и бровью не повела. Она поставила воду закипать, приготовила чашки и чайник – у нее было время справиться с эмоциями.

– Я тебя слушаю!

Жасент подробно рассказала о случайной встрече Анатали и Пакома на дороге у озера, не забыв упомянуть о подозрениях Лорика и о своем разговоре с Матильдой. Потом – о том, что рассказала, а вернее, в чем призналась ей Артемиза. Когда Жасент умолкла, ее сестра тяжело вздохнула.

– Боже мой, кто бы мог подумать! Поль Тибо, племянник Жактанса! Я помню его. Симпатичный парень. Но в то лето, когда я несколько раз его встречала, он показался мне нервным и чересчур впечатлительным. Господи, как это ужасно! Я должна была догадаться, что они с Эммой встречаются! Как ловко они все скрывали… Обвели вокруг пальца две семьи и в первую очередь – меня!

– Не упрекай себя, Сидо. Эмме ничего не стоило обмануть родню.

– Зря Матильда и Артемиза так долго молчали! – возмутилась Сидони. – Мы имели право обо всем знать! Допускаю, услышать правду было бы нелегко и через несколько недель после смерти Эммы, но неделей раньше или позже… Наша соседка старательно хранила тайну, а ведь она такая балаболка! Как ей, наверное, трудно было держать язык за зубами!

– Поставь себя на место Артемизы. Если бы Жактанс узнал о том, какую роль сыграла в этой истории Эмма, да и его собственная супруга тоже, у него появились бы серьезные причины для гнева. Я уже не говорю о родителях Поля. С тех пор как я услышала рассказ мадам Тибо, я хочу узнать твое мнение по одному вопросу. Я думаю, что родственники Тибо, те, которые живут в Дольбо, должны узнать о том, что у них есть внучка, ведь они с Анатали кровные родственники. Матильда же считает, что это необязательно. Выяснив, что об этом думаете ты и Лорик, которому я пока что ничего не говорила, я решу, как лучше поступить.

Было ясно, что Сидони колеблется. Она заварила чай, закурила сигарету. У нее было ощущение, будто это все ее не касается – по причине отъезда, который обещал ей новую жизнь и полнейший разрыв с родными.

– Племянницу растишь ты, Жасент, – ответила она наконец, – потому тебе и решать. Расспроси хорошенько Артемизу о семье ее деверя и не спеши что-либо предпринимать. Если родственники со стороны отца не захотят знать Анатали, девочка, услышав об этом, будет страдать.

– То есть, иными словами, ты советуешь мне подождать.

– Да, это будет разумно, – грустно произнесла Сидони. – И обязательно держи меня в курсе, хотя бы пиши иногда, потому что ни на ферму, ни в родную деревню я больше не приеду.

– Конечно, Сидо! И все-таки я верю, что ты не сможешь без нас обойтись.

Эта реплика отозвалась болью в сердце молодой модистки. В ее глазах блеснули слезы, которые она поспешила сердито смахнуть пальцем.

– Видишь, ты даже расплакалась, – произнесла Жасент, беря сестру за руку. – Ты несчастлива, Сидони. И не будешь счастлива, пока не кончится эта мука. Нелегко чувствовать, что ты не такая, как другие женщины. Мне очень жаль… Скажи, ты ведь не собираешься покончить с собой? У меня складывается впечатление, что ты хочешь нас покинуть. Боже мой, когда умерла Эмма, я думала, что горе никогда не кончится. А ты? Ты же меня не бросишь?

Сидони посмотрела на сестру с величайшим изумлением.

– Покончить с собой? Жасент, и это спрашиваешь ты, человек, который хорошо меня знает! Я никогда этого не сделаю. Я обожаю свою работу. В том, что касается чувств, я не получаю всего, чего хотела бы, но если бы только я могла полюбить Журдена, как ты любишь своего мужа, моя жизнь стала бы раем!

Она порывисто встала и обняла старшую сестру.

– Ничего не бойся, Жасент. Работы у меня – до августа, и постоянно поступают новые заказы: все дамы и девушки в Робервале желают выглядеть ослепительно на свадьбе Валланса Ганье. Мне придется ночевать над магазином, а вернее – работать и по ночам. Зато мама гордилась бы мной, верно? В издании Le Colon на следующей неделе вый-дет статья, посвященная мадам Прово, молодой и очень талантливой модистке. Возвращайся домой, к детям и Пьеру! Жду тебя во вторник через две недели. Я сколю твое платье булавками и посмотрю, не нужно ли что-нибудь изменить.

– Мое платье? Но я пока что не решила, пойду на свадьбу или нет. Я даже приглашения не получила!

– Ты – в числе приглашенных и обязательно придешь! Мы будем танцевать летней ночью, – мы, восхитительные сестры Клутье, – на площадке под сверкающими люстрами!

Веселость Сидони оказалась заразительной.

– Ты невероятная выдумщица, Сидо! – воскликнула Жасент, поглаживая ее по щеке. – Господи, ну что у меня за родственники!

* * *

Через час Жасент уже спешила к робервальскому вокзалу. На душе у нее стало спокойнее. Мужчины оборачивались ей вслед, но молодая женщина не обращала на это ни малейшего внимания. Она привыкла слышать комплименты в свой адрес, а Пьер неутомимо превозносил совершенство ее форм и тонкую красоту лица, и это было приятно, однако совсем не важно для нее. Больше всего Жасент волновали мир в семье и безоблачное существование детей, которых доверила ей судьба. «Я позабочусь о них обо всех», – обещала она себе.

Водитель такси уже поджидал ее – курил, опершись о капот своего серого «форда» новой модели. Когда до машины оставалось всего несколько шагов, дорогу молодой женщине преградил мужчина.

– Надо же, какая счастливая случайность! Жасент!

На нее, приподняв полотняную шляпу, с восторгом смотрел Валланс Ганье. В бежевой рубашке и брюках в тон, загорелый, он выглядел невозмутимым и привлекательным. Они обменялись рукопожатием.

– Вы совершенно не изменились! Впрочем, нет, вы стали еще красивее, – заговорил Валланс, и было видно, что он искренне рад встрече.

– Спасибо! Но разве дозволено мужчине, у которого через месяц свадьба, говорить такие вещи посторонним дамам?

Валланс засмеялся, продолжая ее рассматривать. Его взгляд по-прежнему выражал восхищение.

– Моя невеста, Дэбби, – актриса, и я, разумеется, общаюсь с ее подругами, а они восхитительные создания. Говорить комплименты женщинам банально, но лучше уж так, чем приобрести репутацию невежи. Красотой, милая Жасент, невозможно пресытиться! А я, представьте, только что отправил открытки с приглашениями. Приглашениями на свадьбу, разумеется… Надеюсь, вы придете, и ваш супруг тоже.

– Я говорила об этом Пьеру, но он, по-моему, не слишком обрадовался. Он у меня домосед, обожает вечерами быть дома. И, уж простите за подробность, нам пришлось бы искать для него элегантный костюм, потому что у моего мужа нет нарядной одежды.

– Костюм можно взять напрокат! О, простите, это невежливо с моей стороны! Я не представлял, что у кого-то могут возникнуть затруднения с костюмом. Но у меня есть идея: я одолжу вашему супругу один из своих. Нужно только, чтобы вы приехали в город чуть раньше. Я оставлю костюм в магазине вашей сестры. Видит бог, Сидони – волшебница, когда дело касается женских нарядов! Уверен, она добьется большого успеха, если, конечно, переедет в Квебек или даже во Францию, в это царство моды!

Оглушенная потоком слов, Жасент выдавила из себя неуверенную улыбку. Она плохо представляла, как сможет предложить Пьеру облачиться в костюм, принадлежащий Валлансу Ганье.

– Мы с мужем еще раз все обсудим, а пока мне пора прощаться! Меня ждут дома, и я возвращаюсь в Сен-Прим на такси.

– На такси? Тогда позвольте вас подвезти, я свободен как ветер. Дэбби всю неделю пробудет в Нью-Йорке, так что мы с вами сможем поговорить как старые знакомые!

Жасент согласилась, радуясь возможности сэкономить на проезде. Любезность Валланса тронула ее, а еще она была немного польщена интересом, который он до сих пор к ней испытывал. Молодая женщина поспешила занять переднее сиденье, обтянутое черной кожей, в роскошном авто – темно-красном «паккарде» с откидным верхом и блестящими хромированными деталями.

– У вас шикарный автомобиль, – тихо сказала она.

– Купил месяц назад. Дэбби мечтала о таком. Я, знаете ли, уже не банкир, хоть и продолжаю работать в банковской сфере. Курсирую между Квебеком и Нью-Йорком, веду кое-какие дела. Но объяснить это было бы сложно. Кризис меня совершенно не коснулся, и моего отца тоже.

Они уже выехали из Роберваля. Дорога тянулась вдоль озера Сен-Жан, катившего к берегу свои ярко-синие волны с белыми гребешками.

– Благодаря переписке я узнал, что вы больше не практикуете. Должно быть, это очень трудно – отказаться от любимой работы?

– Я часто об этом жалею. Но у меня не было выбора – я воспитываю двоих детей. Пьер сохранил свое место на сыроварне, и это очень важно. Это спасло нас от нужды.

Валланс молча кивнул, уже сожалея о том, что похвастался своим высоким социальным статусом. Он сделал вид, будто сосредоточенно следит за дорогой, благо выражение его глаз скрывали черные очки, которые он надел, едва сев за руль.

– Я вам сочувствую, – произнес наконец Валланс. – Мои высказывания теперь кажутся мне нелепыми, неделикатными.

– Разве вы виноваты в том, что родились в состоятельной семье? – ответила Жасент. – Мы с мужем ни в чем не нуждаемся. Благодаря дедушкиным курам у нас достаточно яиц, брат привозит молоко, а Сидони шьет детям одежду из остатков тканей. И, как вы сами сказали, буквально из ничего создает шедевры! Пьер занимается огородом, и это тоже нам помогает. Я наслаждаюсь тем, как просто мы живем. На мою долю выпало столько испытаний и горя, что теперь я цепляюсь за каждый миг счастья и гармонии. Все следуют по пути, им предначертанному!

– Значит, моя участь – изысканные трапезы, светские приемы, роскошные машины и ненужные расходы, – с некоторым сожалением заметил Валланс. – Но я понимаю, что вы хотите сказать – важны безмятежность, счастье в повседневности. Надеюсь, с будущей женой я узнаю, что это такое. Дэбби – милейшее создание, вы сами увидите. Она искренна и совершенно не претенциозна, – и просто до безумия талантлива!

Жасент попыталась представить себя в высшем обществе, где вращались представители семейства Ганье и их друзья. Даже если Сидони нарядит ее, сделает ей прическу, она все равно не будет чувствовать себя там комфортно. «Лучше уж сразу отказаться! Я не поеду на эту свадьбу», – сказала себе Жасент.

– Я очень рада за вас, – мягким голосом произнесла она после короткой паузы. – Но, думаю, на церемонию я не приеду. Во-первых, я бы чувствовала там себя не в своей тарелке. Во-вторых, мне пришлось бы встретиться с вашей сестрой. Я смогла бы держаться в рамках приличия, но ей, возможно, будет некомфортно в моем обществе. Сомневаюсь, что мое присутствие будет ей приятно.

Валланс сбавил скорость и повернулся к пассажирке, придав своему лицу выражение притворной строгости.

– Жасент, мы говорим о моей свадьбе, и я приглашаю людей, которые дороги мне. Если Эльфин что-то не устраивает, пускай сидит дома. И потом, пора забыть прошлое! Вы вышли за Пьера, а моя сестра тоже счастлива в браке и скоро станет матерью. Честное слово, я очень расстроюсь, если вы будете упорствовать в своем решении. Поэтому попробую вас переубедить. Невзирая на всю вашу природную скромность, разве не забавно было бы посмотреть, как вы затмите всех прелестниц на этом балу? Вы, бесспорно, будете там самой красивой!

Жасент решила, что это уже слишком. Любой влюбленный жених сказал бы, что в этот знаменательный день красивейшей из женщин будет, конечно же, его невеста! Она готова была усомниться в том, что Валланс действительно любит свою Дэбби, и даже начала злиться и чуть ли не презирать его.

– Вы только что говорили, что расстроитесь, если я не приду. Так вот, вы уже меня расстроили: это нелояльно по отношению к вашей невесте – расточать мне эти цветистые комплименты! Думаю, ей было бы очень больно, если бы она сейчас вас услышала. Что за игру вы ведете?

Валланс Ганье расхохотался. Жасент заметила серебряные нити в его светлых волосах и горькие складки в уголках рта.

– Ваша правда! Мой дорогой друг, я заигрался, нахваливая вас! Но в театральных кругах Нью-Йорка в ходу лишь превосходная степень, все восторгаются и хвалят красоту, изящество, наряды и украшения друг друга! Увидев вас, Дэбби сказала бы то же, что и я. Простите: она скажет это, когда увидит вас возле церкви или вечером, на танцевальной площадке «Шато-Роберваля». Прошу, не смотрите на меня так сердито! Хотите знать, что меня всегда в вас восхищало? Ваша серьезность и блеск ваших глаз, бирюзовых, как летнее озеро. Если честно, вы – воплощенный ангел справедливости!

Этот эпитет поразил Жасент, которая пять лет назад столько сил положила на то, чтобы узнать правду о гибели Эммы и разыскать Анатали. «А теперь мне приходится сражаться с запретной любовью, которая связывает Лорика и Сидони. У меня новая цель – удерживать их на расстоянии друг от друга, чтобы они не совершили ужасной ошибки», – думала она.

– Я предпочла бы нарисованный вами образ ангела справедливости другому – фатальной красотки, каких будет много на балу, – пошутила Жасент уже с некоторым облегчением. – О! Впереди показалась колокольня Сен-Прима! Автомобиль у вас быстрее, чем старенький «форд» моего брата или грузовичок, который берет на работе Пьер. Валланс, не обижайтесь, но я прошу вас высадить меня у вокзала. До дома я дойду пешком!

Он кивнул, но не сдержал улыбки.

– Опасаетесь сплетен?

– Немного. Ваш автомобиль, такой новый и яркий, привлекает всеобщее внимание.

Валланс затормозил у самой платформы. Внезапно став серьезным, он со странным выражением заглянул Жасент в глаза.

– Для меня вы всегда будете самой красивой, – проговорил он. – И это не мешает мне всем сердцем любить Дэбби!

И раньше, чем Жасент успела понять, что происходит, Валланс поцеловал ее в губы – так стремительно, что она на мгновение усомнилась в том, не снится ли ей все это.

– До свидания, Жасент! Я уже сейчас прощаю вас, если в день моей свадьбы вы решите остаться дома, в этой чудесной деревне!

С этими словами Валланс вышел и обогнул авто, чтобы открыть перед ней дверцу. Жасент приняла его протянутую руку, все еще под впечатлением от его дерзости и нежных признаний.

– Передавайте привет супругу, – тихо добавил Валланс.

– Может, и передам, – ответила молодая женщина. – Если осмелюсь рассказать ему в подробностях об этой поездке и о том, как вы себя вели. Спасибо, Валланс! Желаю вам с Дэбби счастья.

И она удалилась уверенной походкой, в туфлях на высоких каблучках. Ветер с озера развевал ее длинную юбку. Какое-то время Валланс смотрел ей вслед, потом сел за руль и коротко, с сожалением вздохнул.

В комнате Анатали в тот же день, вечером

Было десять часов. Анатали послушно улеглась в кровать и натянула одеяло до подбородка. Свет уличных фонарей рассеивал темноту в ее спальне, проникая сквозь белые льняные занавески, поэтому при желании девочка могла рассматривать потолок или картинку на ближней стене. Жасент вырезала из журнала разноцветный рисунок: на зеленом фоне – скачущие галопом лошади, а Пьер вставил его в деревянную рамку.

– Томми! – позвала Анатали еле слышно. – Иди ко мне, мой хороший!

Пес, который до сих пор лежал на половичке, тотчас же запрыгнул на кровать, быстро виляя хвостом.

– Побудь тут. Сегодня мне страшно! Страшно, что опять придет она – моя мать. И у меня не хватит смелости поговорить с ней, хотя Матильда и сказала, что мне следует это сделать.

Четвероногому другу пришлось выслушать множество доверительных рассказов с тех пор, как ему позволили ночевать в комнате Анатали. Обычно он клал голову ей на грудь, а девочка гладила его, ожидая момента, когда песик вдруг зарычит и шерстка у него на загривке встанет дыбом. Поначалу из соображений гигиены Жасент не хотела пускать собаку в спальню к ребенку, но Пьер переубедил ее.

– Анатали плохо спит, она очень чувствительная девочка. С Томми ей будет спокойнее, она будет не одна. Если бы мне в детстве позволили иметь собаку и разрешили бы ей спать возле моей кровати, я был бы в восторге!

Эти аргументы возымели силу, и уже два с лишним года Томми делил со своей маленькой хозяйкой комнату и все ее ночные кошмары. Единственное, на чем настояла Жасент – это чтобы Калеб спал в соседней комнате, благо места в доме хватало.

– Малыш спит спокойно, не то что я… Нельзя, чтобы Томми разбудил его вечером или утром своими шалостями.

И все же Анатали сожалела о том, что у них с Калебом разные спальни. Она не раз приходила к заключению, что присутствие маленького мальчика отпугивает невидимую гостью, которая так ее страшила. Вот и сегодня вечером Анатали не спалось и она внимательно наблюдала за поведением собаки, не забывая поглядывать в темноту между платяным шкафом и стеной – в тот самый угол, где стоял старый круглый столик на одной ножке, прежде принадлежавший ее прадеду Фердинанду Лавиолетту.

«Знать бы, там ли она… Пока я ничего не вижу и Томми лежит спокойно, буду молчать. Не стану говорить с матерью!» – пообещала себе девочка.

Успокоившись, Анатали закрыла глаза, вцепившись обеими руками в ошейник собаки. Примерно с час ее одолевала дремота, однако девочка часто вздрагивала и просыпалась. И вот, как только она начала засыпать, Томми заскулил. Как это часто бывало, песик залез под одеяло, чтобы покрепче прижаться к хозяйке, которая, пару раз моргнув, в испуге, с бьющимся сердцем села на кровати. Прозрачная голубоватая фигура возникла на своем излюбленном месте, перед шкафом.

Каждый раз, когда появлялся призрак, Анатали цепенела от ужаса, словно мышка перед змеей. То обливаясь пóтом, то холодея, она дрожала – так ей было страшно. Пришлось собрать всю свою смелость, чтобы открыть рот и произнести слово, которое она прежде не решалась вымолвить:

– Мама? Мама, это ты? Пожалуйста, послушай, что я скажу. Обычно, когда речь заходит о тебе, я говорю «моя мать», но «мама» звучит ласковей. Может, тебе это будет приятно? Не знаю, слышишь ли ты меня. Хорошо, если слышишь, потому что я хочу кое-что тебе рассказать. Может, ты грустишь из-за того, что умерла, когда я была еще совсем маленькой, или же у тебя есть другие причины горевать. Только знаешь, я думаю, тебе следует оставить меня в покое, потому что помочь тебе я ничем не могу. И я тебя боюсь – так, что вечером мне страшно ложиться спать. Мои дедушка с бабушкой тоже умерли, но они не приходят и не докучают мне…

Анатали умолкла, уже сожалея о том, что употребила слово «докучают», которое не одобряла Жасент. «Милая, следует говорить „не дают покоя“!» – поправляла она племянницу.

Песик все еще мелко дрожал и тихонько поскуливал.

– Прости, зря я сказала, что ты не даешь мне покоя – это не так. Я просто тебя боюсь. И Томми, как видишь, тоже. Ты ведь знаешь, что это дедушка Шамплен подарил его тете Жасент и дяде Пьеру в день их свадьбы. Говорят, это была твоя идея. Выходит, ты была добрая, если я все правильно поняла…

Анатали уже готова была поделиться с призраком матери всеми своими тайными мыслями. Эмма перестала быть для нее угрозой, теперь это была скорее таинственная аудитория, воплотившаяся в одном призрачном существе с расплывчатыми очертаниями, которое, казалось, вздрагивало, стоило Анатали заговорить.

– Мне бы очень хотелось иметь маму, ну, чтобы ты была моей настоящей мамой… Я видела тебя на фотографиях. Ты была красивая, даже очень! Скажи, а ты радуешься, когда я приношу цветы на твою могилу? Конечно, да! Мари, моя подружка, говорит, что мамы обожают получать букеты. И, может, тебе будет приятно узнать, что я старательно учусь в школе, получаю хорошие оценки. Учительница вчера меня хвалила!

Анатали произнесла свою маленькую речь, опустив голову. Посмотреть на призрак у нее не хватало смелости. И она бы не удивилась, если бы услышала ответ. Даже, наверное, подняла бы на мать глаза. Но в комнате было тихо, если не считать ее еле слышного бормотания.

– Вот, мамочка, что еще сказать, не знаю. Я на тебя не сержусь – ты ведь не виновата, что умерла. И я тебя все равно люблю. А ты? Ты меня любишь? Именно поэтому ты так часто приходишь в мою комнату по ночам?

Девочка вздохнула – внезапно на нее нахлынула щемящая тоска. Этот монолог пробудил в ее душе острейшую боль, похожую на фрустрацию. В эти мгновения Анатали почувствовала, что у нее есть мать, с которой можно поговорить…

– Может, все это не по-настоящему и что бы я ни сказала, ничего не изменится?

Крупные слезы увлажнили ее круглые щечки. Всхлипывая, девочка вытерла их тыльной стороной ладони. И тут случилось нечто удивительное: Анатали почувствовала, как к ее лбу прикасается что-то теплое и восхитительная безмятежность и радость переполняют душу. Чей-то голос беззвучно произнес у нее в голове: «Прости! Прости!» И на этом все кончилось.

Тяжело дыша, изумленная девочка еще какое-то время настороженно ждала, но в комнате уже никого не было. Эмма исчезла. Томми выбрался из укрытия, спрыгнул с кровати и устроился на половике. В следующий миг в спальню вошел Пьер. Он был в пижаме. Пьер подошел к кровати на цыпочках и еле слышно спросил:

– Крошка моя, тебе опять снятся кошмары? Мне показалось, что ты с кем-то разговариваешь. И я решил к тебе заглянуть…

– Я говорила с мамой. Дядя Пьер, только никому об этом не рассказывай! Мама часто ко мне приходит. И Матильда сказала, чтобы я с ней поговорила.

Обеспокоенный Пьер погладил девочку по плечу. По его мнению, все дело было в чувствительной натуре Анатали. Он не верил в духов и прочие россказни Матильды. Для Пьера не существовало ни призраков, ни видений, ни предчувствий. По его мнению, они могли быть либо результатом нездоровья, либо же плодом буйного воображения.

– И она погладила меня по лбу, – продолжала Анатали.

– Бедная моя девочка, тебе это, наверное, приснилось, – пожалел Пьер племянницу. – Пожалуйста, постарайся заснуть. Томми защитит тебя, если что, и я тоже всегда рядом.

Но Анатали была взбудоражена, пусть и испытывала странное чувство облегчения. Она удержала Пьера за руку.

– Побудь со мной еще немножко, дядя Пьер! Скажи, ты знал мою маму?

– Я уже объяснял тебе! Мы с Лориком – лучшие друзья, и, конечно, я познакомился и с Эммой. Ей тогда было лет двенадцать – девчонка с темными косичками, в клетчатом переднике. Она была веселая и не упускала случая подшутить над твоей бабушкой или разыграть нас с Лориком.

– Она была добрая?

– Конечно! Но об этом поговорим в другой раз. На следующей неделе у тебя начинаются каникулы, так что мы возьмем Калеба и все вместе пойдем на рыбалку!

– Спасибо, дядя Пьер! Я очень тебя люблю. Если бы у меня был папа, мне бы хотелось, чтобы он был таким, как ты.

Пьер, расчувствовавшись, поцеловал ее. Анатали, которая очень устала, снова легла. Он поправил одеяло и коснулся лба девочки – так же легко и деликатно, как незадолго до этого неприкаянная душа ее матери, Эммы Клутье.

– Ничего не бойся, – проговорил Пьер, выходя из комнаты.

– Обещаю, больше никаких страхов! – отвечала девочка.

Прежде чем погрузиться в исцеляющий сон, Анатали решила про себя, что завтра обязательно сходит к Матильде.

На следующий день, в среду, 28 июня 1933 года

Матильда разложила карты и теперь внимательно их изучала. Через некоторое время она разочарованно покачала головой: духи-наставники всё никак не являлись, и в раскладе таро не было ничего интересного.

– Вечером попробую снова! Сейчас на улице слишком шумно.

И правда, снаружи долетали привычные звуки: выходили из школы дети, сигналил грузовик, в загородке за домом блеяли козы.

– Сейчас-сейчас! Иду, мои красавицы! – пробормотала знахарка. – Наверное, пить хотите… Милостивый Иисусе, какая жара!

Матильда встала и аккуратно убрала карточную колоду в ящик буфета. Когда женщина уже собиралась выйти, в дверь постучали.

– Мадам, это я, Анатали! Можно войти? – произнес юный мелодичный голосок.

– Я знала, что ты придешь, – ответила Матильда, открывая дверь.

За москитной сеткой, натянутой на раму (вещь, в это время года совершенно необходимая), она увидела племянницу Жасент – белая лента в каштановых волосах, в руках – школьный рюкзак.

– Проходи! Положи рюкзак вон туда. Мне нужно сходить к козам. Пойдешь со мной?

Анатали обожала домашних животных, поэтому, сияя улыбкой, согласилась.

– Я хотела зайти к вам после уроков и поэтому попросила тетю Жасент запереть Томми дома. Иначе он прибежал бы к монастырю меня встречать!

– Да, я уже не раз видела, как он мчится сломя голову, чтобы тебя не пропустить! Это очень умный пес. А как у тебя дела?

Разговаривая, они зашли за дом, где стоял ветхий дощатый сарайчик – тут Матильда держала своих коз.

– В такую погоду я выпускаю их, только когда сядет солнце. Позволяю им немного погулять в загоне. Иди полюбуйся малышами, им всего один месяц! Они как игрушечные, правда?

– Да! Мадам, можно их погладить?

Матильда какое-то время любовалась очаровательным зрелищем, которое являли собой девочка и пара козлят. Она была искренне рада возможности поговорить с Анатали наедине.

– Чем займешься на каникулах, Анатали? – весело спросила знахарка.

– Дядя Пьер обещал взять меня на рыбалку. Ну, еще буду шить – моей кукле нужно новое платье. И еще буду приходить к вам в гости.

– Это очень мило с твоей стороны! Если хочешь, я расскажу тебе, какие травы лечат людей. И мы вместе пойдем их собирать, только встать придется очень рано.

– Договорились! Можно мне называть вас Матильдой?

– Ну конечно! Или, если хочешь, бабушкой Матильдой. Не просто «бабушкой», без имени, – так ты могла бы звать только свою настоящую бабушку, мадам Альберту… Мне будет очень приятно, правда. Своих-то детей и внуков у меня нет…

Вместо ответа Анатали оторвалась от очаровательных козлят и повисла у знахарки на шее, отчего та, никак этого не ожидавшая, чуть не упала.

– Я так рада! Вы меня чуточку любите, ведь правда? И мама. Думаю, мама меня любит. Сегодня ночью я почувствовала, как она гладит меня по голове.

– Неужели? Расскажи! – торопливо попросила Матильда, подаваясь вперед.

– Я сделала, как вы советовали: поговорила с ней – и даже довольно долго! А потом я почувствовала, как что-то легонько прикоснулось к моему лбу. И Томми сразу же перестал бояться и спрыгнул с кровати. Думаю, мама больше не придет. Я ее об этом попросила.

Матильда с серьезным видом кивнула и погладила девочку по шелковистым волосам.

– Знаешь, у тебя даже личико просветлело. Словно на душе стало легче… Теперь ходи на могилу матери почаще и приноси ей цветы. Если она тебя послушалась, значит, уже вознеслась к божественному свету и ангелы наконец-то смогут ее утешить. Ты очень смелая девочка, Анатали!

Для Анатали эти слова были слаще меда. Взволнованная, она укрылась в объятиях Матильды.

– Все это благодаря вам, – пробормотала девочка. – Спасибо!

Знахарке хотелось плакать. Нежность этого ребенка смягчила горечь ее былых обид, заставила забыть о прошлом.

– Мы с тобой станем хорошими подругами, – произнесла Матильда. – У меня есть земляничный тарт. Хочешь?

– Еще бы! Обожаю сладкое!

* * *

Через полчаса Анатали решила, что ей пора домой. Подхватив рюкзачок, она встала на цыпочки и поцеловала Матильду.

– Скоро я снова к вам приду! – пообещала девочка.

– Передавай привет Жасент и Пьеру, моя крошка! И поосторожнее на центральной улице! Машины ездят все быстрее и быстрее…

Матильда даже вышла на крыльцо, чтобы проследить за ребенком. Она сразу же заметила возле церкви Брижит Пеллетье и Пакома. Мать и сын были одеты как на праздник. Они разговаривали с кюре. Чисто выбритый и тщательно причесанный, несчастный безумец поглядывал в сторону знахарки и Анатали.

– Только не это! – прошептала девочка. – Матильда, он меня увидел! Я боюсь Пакома. Что, если он за мной увяжется?

– Думаешь, он сможет это сделать? Мать ему этого не позволит. И не надо бояться Пакома, он не злой. А еще – доктор Сент-Арно дает ему успокоительное.

– Я все равно боюсь.

– Если так, лучше уж я провожу тебя до перекрестка. Со мной тебе ничего не угрожает.

Брижит притворилась, будто не видит знахарку и Анатали, когда те переходили через площадь, зато Паком тут же уставился на девочку остекленевшими глазами. Его толстые губы приоткрылись в блаженной улыбке и тихо пробормотали:

– Эмма! Маленькая Эмма!

В доме Брижит Пеллетье, на улице Потвен, тем же вечером

Ужин подходил к концу. В электрическом свете вдова Пеллетье выглядела еще более изможденной. Она жевала печенье и смотрела на сына, и ее лицо выражало ненависть. Годами она ухаживала за ним, оберегала, но теперь Паком представлялся ей обузой, которую нет сил тащить дальше. «Я всегда обращалась с ним как с ребенком, была с ним ласкова. Но сейчас – сейчас он вызывает у меня отвращение и дорого мне обходится», – размышляла она.

Гонорары у доктора Сент-Арно были немалые, он требовал платы за каждый визит, а также за уколы и таблетки. Сбережения Брижит стремительно таяли. К тому же она устала купать и кормить крепкого двадцатишестилетнего парня с разумом ребенка и подумывала о том, как бы от него избавиться. Стоило сыну расшалиться или начать говорить глупости, как она принималась ему угрожать:

– Будь послушным, иначе я отправлю тебя в психушку! Будешь там жить вместе с такими же, как ты, идиотами. И больше не увидишь маму!

Паком смотрел на нее с тревогой. Он не понимал, почему она ведет себя с ним не так, как раньше, и почему злится, когда он просится к Эмме, милой красавице Эмме. Отвращение – вот чувство, которое Брижит испытала, узнав о страстях, бушевавших в душе ее отпрыска.

– Видели бы вы, доктор, что он делает! – шепнула она Сент-Арно. – Я не раз его за этим заставала. Он… Он…

– Мастурбирует? – подсказал врач без всякого смущения. – Многие умственно отсталые люди по достижении зрелости подчиняются своим инстинктам, мадам, это в порядке вещей. Я увеличу дозу брома.

Однако лечение не искоренило проблему. Последние несколько месяцев Паком часто заводил речь об Эмме Клутье. Создавалось впечатление, что парень ее боготворит – она и красивая, и добрая, ему очень хочется снова с ней поиграть. И все бы ничего, если бы не то ужасное воскресенье, когда он напугал маленькую Анатали. «Если он опять убежит, если тронет девчонку, мне придется иметь дело с полицией!» – твердила про себя вдова Пеллетье, замирая от страха.

Брижит и сама чаще, чем обычно, упоминала в разговоре маленькую Клутье, словно желая таким образом заговорить судьбу и предостеречь своего полоумного сына. Вот и сегодня вечером, пока Паком лакомился свежим чеддером, она завела свою песню:

– Чтобы я больше не видела, что ты таращишься на племянницу Лорика – как сегодня перед церковью! Ты ведь боишься Лорика? Он тебя уже бил. И побьет еще сильнее, если подойдешь к этой девчонке. Больше не заговаривай мне зубы своей Эммой, надоело!

Паком, увлеченный поеданием сыра, и ухом не повел.

– Эмма Клутье умерла, а эта девочка – ее дочка. Имей ты хоть немного мозгов, ты бы это понял. Только попробуй снова к ней подойти – и я упеку тебя в психушку!

– Эмма не умерла! – внезапно крикнул полоумный, и у него изо рта полетели белые крошки сыра. – Она тут! Эмма! Красивая Эмма!

– Кретин несчастный! – вырвалось у его матери. – Замолчи! Что это за блажь – говорить все время об Эмме Клутье? Она-то уж наверняка убегала подальше, стоило ей тебя увидеть, – кокетка, развратница!

– Нет, Эмма добрая, она меня поцеловала. Сама замолчи!

Брижит съежилась, ожидая вспышки агрессии. Силы у Пакома было достаточно. Обычно он матери не перечил, но внезапно она обнаружила в нем перемену – он стал вспыльчивым и гораздо менее рассеянным, чем обычно. Если такой верзила толкнет, на ногах не устоишь…

– Паком, сынок, будь хорошим мальчиком, слушайся маму! Не будем больше говорить об Эмме, ладно? Сейчас я дам тебе таблетки, а потом мы пойдем наверх. Тебе пора спать.

Парень помотал головой. Его тяжелые кулаки по-прежнему лежали на столе.

– Мамочка тебя любит, мой хороший! Делай, что тебе говорят!

Вдова напряглась, разрываясь между страхом и любопытством. Паком засмеялся, и этот ужасный хохот перешел в рыдания.

– Я хочу к Эмме, к маленькой Эмме!

– Боже, ну что мне делать? У меня уже нет сил. Я с тобой скоро сама с ума сойду!

Брижит машинально схватила алюминиевый тюбик с успокоительными таблетками и высыпала шесть штук себе на ладонь.

– Держи! – сказала она. – Это конфеты.

Паком послушно проглотил таблетки и запил их водой. Это было привычным окончанием ужина. И почти тут же сумасшедший взмолился заплетающимся языком:

– Пусть маленькая Эмма меня поцелует! Мама, хочу к Эмме!

Брижит вздохнула, но тут же встрепенулась, пораженная внезапной догадкой. «Анатали… Они ведь так и не узнали, кто ее отец. А если это Паком? Разве не странно, что он без умолку болтает об Эмме? Девчонка Клутье скрыла ото всех свое положение. А потом, говорят, бросила дочку, как только та родилась», – думала она.

С ее уст сорвался глухой стон. Девочка, которую она считала бастардкой, к которой относилась с презрением, запросто могла оказаться ее собственной внучкой!

Что делать, Брижит решила быстро. Только Матильда со своими картами и таинственным даром могла ей помочь. Углубившись в размышления, вдова перестала обращать внимание на сына. Глухой стук заставил ее вздрогнуть: Паком заснул, уронив руки на стол и свесив голову.

«Вот несчастье! Как я теперь перенесу его в кровать? И зачем только я дала ему двойную дозу таблеток?» Вдова Пеллетье бесшумно встала, вынула из тайника бутылку вина Сен-Жорж, отхлебнула из горлышка, подошла к креслу и села.

«Поговорю с кюре, он даст мне хороший совет. С Матильдой и с кюре. Так я все и узнаю!»

Вдова глотнула еще вина. Она одновременно испытывала отчаяние, возмущение и… странную радость. «Господи, какая же счастливая у меня будет жизнь, если мне не придется больше заниматься Пакомом и в гости ко мне будет приходить маленькая Анатали! Она хорошенькая, послушная, серьезная и, если верить Рози Пулен, прекрасно учится. Будет нестыдно пройтись по деревне с такой внучкой, плотью от моей плоти!»

Минуты складывались в часы, и бутылка почти опустела. Брижит плела паутину, словно голодная паучиха, не подозревая, что первая же в нее и угодит.

В Сен-Приме в четверг, 29 июня 1933 года

Брижит Пеллетье сидела напротив и смотрела на Матильду со странным выражением – жадно и в то же время с каким-то лихорадочно-радостным волнением. А еще она нервничала – то и дело теребила застежку на большой дамской сумке из черной кожи, которую держала на коленях.

– Вы, я вижу, чем-то серьезно обеспокоены, мадам Пеллетье, – сказала знахарка. – Чем могу быть полезна?

– Раскиньте для меня карты! Я хочу кое-что узнать, нечто очень важное. Вот, купила вам в универсальном магазине премилые носовые платочки! Ведь за все время, что вы мне гадаете, я ни разу ничего вам не подарила.

Матильда иронично усмехнулась. И, не удержавшись, произнесла:

– Не стоило, мадам! Последние четыре года ни вы, ни бедолага Паком не заглядывали ко мне в гости.

– Все из-за доктора Сент-Арно, это он настраивал меня против вас! Я уже не знала, какому святому ставить свечку, вот он мне голову и заморочил. Мой сын, когда его пользовали вы, вел себя намного спокойнее.

– Я всегда хорошо к нему относилась. И готова лечить Пакома, как раньше. Если еще не слишком поздно…

У вдовы внутри все похолодело. Ей показалось, что Матильда прочла ее мысли и уже знает, что здоровье ее сына ухудшилось.

– А может быть поздно? – жалобным голосом спросила Брижит.

– Думаю, лечение, назначенное Сент-Арно, серьезно навредило Пакому, особенно если вспомнить, сколько раз вашего сына забирали в больницу. Да и вы уже не можете день и ночь за ним присматривать. Так я поняла со слов господина кюре.

Испугавшись, что они могут отойти от темы, ради которой она явилась, Брижит заявила:

– Это не самое важное! Я пришла по другому делу. Только пусть это останется между нами. Вчера вечером Паком рассказал мне, что Эмма Клутье якобы его однажды поцеловала. Он постоянно твердит о том, какая она красивая и добрая, все уши мне прожужжал. Вот я и подумала: не принудил ли он Эмму – ну, вы понимаете! – лет восемь назад, если я ничего не путаю со сроками… В таком случае Анатали может быть моей внучкой. Может, спросите об этом свои карты таро? У меня сердце не на месте: боюсь, как бы Паком снова не убежал и не сделал с девочкой чего-нибудь дурного!

Потрясенная Матильда, опустив глаза, рассматривала рисунок на скатерти. Перед ее мысленным взором промелькнуло ласковое личико Анатали – какой она запомнила ее, когда девочка играла с козлятами под плетеным навесом.

– Мадам Пеллетье, откуда вы это взяли? – ответила наконец знахарка. – Что за нелепые домыслы?

Сухой тон Матильды немного отрезвил гостью, и вдова погрузилась в молчание. Ее голубая мечта таяла на глазах, однако так легко она не сдастся!

– И кто же, по-вашему, отец этой девочки? Наверняка кто-то из наших краев! И никому ничего не известно? А сам он так и не дал о себе знать?

– Некоторые мужчины не отличаются высоконравственным поведением, – отвечала Матильда; она не собиралась рассказывать Брижит правду.

– Но я же ничего не выдумываю! Стоит Пакому заговорить об Эмме, и он становится сам не свой – то хнычет, то смеется!

– Может, все дело в том, что Эмма разговаривала с ним по-доброму, не насмехаясь. Ваш сын так нуждается в ласке! Малейшее проявление симпатии его будоражит. И разве вы забыли о главном? Это Паком нашел труп Эммы и вытащил его на берег во время разлива. Для него, бедняги, это было очень сильным потрясением. Мадам Пеллетье, мне не нужны карты, я отвечу и без них: Анатали не ваша внучка. Клутье не рассказывают об этом всем и каждому, но они знают, кто отец ребенка – этого парня уже нет в живых. А вы постарайтесь держать Пакома под замком. Его тянет к Анатали, ведь она похожа на свою мать. Ему кажется, что это Эмма. И вы правы – может произойти несчастье.

Матильда встала из-за стола, сняла фартук и взяла с буфета корзинку.

– Господин кюре дожидается обеда, который я обычно ему приношу. До свидания, мадам Пеллетье!

Брижит вышла на крыльцо следом за знахаркой. На улице царила влажная, удушающая жара. Свет слепил глаза.

– У меня уже нет сил, – призналась вдова плаксивым тоном. – Придется все-таки отправить Пакома в лечебницу.

– Это ваше право, – кивнула Матильда. – Никто вас в этом не упрекнет. Вам становится все тяжелее о нем заботиться.

– Это правда. Господи спаси! – произнесла Брижит, чуть не плача.

Нетвердой походкой она пошла прочь.

«Бедняжка! – подумала Матильда. – Я лишила ее мечты, – женщину, которая не смогла порадоваться общению со здоровым, нормальным ребенком!»

Глава 16

Во имя любви

В Сен-Приме в пятницу, 30 июня 1933 года

Жасент поставила тушиться фасоль, сдобренную луком и салом, и увидела в окно входящую в сад Матильду. Похоже, знахарка решила ее навестить. В ярком утреннем свете было заметно, как постарела Матильда. Ее волосы, когда-то черные, стали серебристыми, лицо уже не казалось таким надменным – оно поблекло и осунулось, спина едва заметно сгорбилась. «Господи, такое впечатление, будто она несет на плечах все несчастья этого мира!» – подумала Жасент.

Растрогавшись, она выбежала в прихожую навстречу гостье.

– Скорее в дом, тут прохладней! Уже с утра такая жара! Тебе не следовало идти так далеко, Матильда. Я сама собиралась вечером к тебе заглянуть. И мы бы наговорились всласть: Пьер с детьми отправляются на рыбалку. Извини, что не пришла в среду, как договаривались. Я знала, что Анатали хочет что-то тебе рассказать.

– Теперь между нами нет никаких обид.

– Вот и прекрасно! Анатали чуткая, ласковая девочка. Вчера я тоже не могла прийти – была у Лорика на ферме. Он возился в огороде, и я наконец смогла рассказать ему об Эмме и о Поле Тибо.

– Ты во вторник и Сидони все рассказала? – спросила знахарка. – Как она к этому отнеслась?

– Разумеется, была шокирована! Упрекала себя в том, что ничего не заподозрила. И поначалу рассердилась на вас с Артемизой. По правде говоря, Лорик тоже не обрадовался. Хоть это и стало для него облегчением – то, что мадам Тибо рассказала о своем племяннике. Теперь Лорик хотя бы не подозревает Пакома! Несмотря на потрясающие новости, мой брат работал не останавливаясь – ты ведь его знаешь! Сажая капусту, обронил только: «Поль Тибо был славным парнем, не из тех, кто бегает за юбками. Вот уж на кого бы я не подумал!»

Жасент пододвинула гостье стул, и та поспешила присесть.

– Стакан воды или, может, чаю?

– Чаю! И что же решили наши близнецы? Надо ли всем об этом рассказывать или лучше сохранить тайну Артемизы?

Жасент неуверенно пожала плечами.

– Думаю, им обоим все равно. Лорик наслаждается вновь обретенным счастьем, строит грандиозные планы по поводу своих земель и скотоводства. Что же до Сидони, она предоставила решать мне. Матильда, я так за нее беспокоюсь! Такое впечатление, что она собирается уехать от нас, и это странно! Хотя, может, она и права. В Квебеке ее коммерция наверняка бы процветала, Сидо могла бы сделать себе имя в мире моды.

Матильда без особой уверенности покачала головой. Сидони Клутье всегда оставалась для нее загадкой, в ее помыслы невозможно было проникнуть.

– Ха! За нее не тревожься, характер и выдержка у этой девочки стальные. Лучше расскажи, что слышно о Доре. Их с Лориком согласия больше ничто не омрачает?

– Нет. Они выглядят еще более счастливыми, чем прежде. У меня была возможность поговорить с невесткой, пока я заваривала для нее чай. Дора рассказала, что Лорик открыл ей душу, поведал о своем странном поведении по отношению к сестре-близняшке, о своих нечестивых мыслях и даже о том, что ревновал Сидони к Журдену. Слышать такое было тяжело, но зато потом Дора успокоилась, по-настоящему успокоилась. Лорик уверен, что исцелился от своего безумства – это его собственные слова.

– Слава Господу! – вскричала знахарка. – На крестинах, когда Дора призналась в том, что видела их с Сидони, я испугалась худшего. Не знала, что и сказать, ведь плотские отношения между братом и сестрой – это страшный грех, табу, древнее как мир. А Лорика с Сидони влечет друг к другу, как это бывает у любовников. Твоя сестра противится этому изо всех сил, но брат… Мужчины легче поддаются страсти. Помнишь, когда он решил уехать, я сказала тебе: «Мудрое решение. Лорик поступает правильно»? Мы сидели у меня. Ты пришла сообщить о том, что твой брат настаивает на отъезде. И, полагаю, ты прекрасно понимала почему: Лорик страшился собственных чувств. У него были причины бежать подальше отсюда.

Матильда с задумчивым видом кивнула. Она смотрела на молодую подругу с нежностью, счастливая уже оттого, что Жасент по-прежнему, без обычных женских ухищрений, красива – длинные блестящие волосы, лицо Мадонны, глаза бирюзового оттенка в обрамлении золотистых ресниц…

– Глядя на близнецов, я всегда ощущала исключительную связь, существующую между ними, – безграничную любовь, подобную чистейшему бриллианту, – продолжала знахарка. – И говорила себе: о, этим двоим трудно будет разлучиться, когда придет время выбрать в жизни свою дорогу!

– Сидони обмолвилась об этом однажды, вскоре после гибели Эммы. Сказала, что хотела бы жить с Лориком как жена, но в целомудрии. Однако вряд ли им бы это удалось – учитывая то, как они любят друг друга.

– Я верю в перерождение душ, моя красавица. Женщина, приютившая меня, та, что меня обучала, прочла много книг, но даже если бы она не прикоснулась ни к одной из них, ее дар проявился бы каким-то иным способом. Ей достаточно было подержать кого-то за руки и послушать, что говорят потусторонние сущности, чтобы понять, кем был этот человек в своем прошлом воплощении. И зачастую выяснялись поразительные факты! У твоих брата с сестрой мог быть страстный роман несколько десятилетий, а то и столетий тому назад, и сила этой любви подтолкнула их души к тому, чтобы одновременно оказаться на земле и даже в лоне одной женщины, – чтобы больше не расставаться, всегда быть вместе. И все же они восстали против фатума и победили его!

Жасент залпом выпила чай. Она даже не заметила, что он уже остыл. В который раз она не решалась поверить в проникнутые мистикой речи знахарки, произнесенные доверительным тоном, словно это был огромный, очень важный секрет. Жасент старалась быть доброй христианкой и не пропускала мессу, и веры в Господа, такого, как Его рисует катехизис, с Его заповедями, ей было вполне достаточно.

– Прости, Матильда, но я не очень верю в то, что ты называешь перерождением душ.

– Что ж… – Старшая подруга вздохнула. – Я не сержусь: люди часто реагируют так же. Им нужны неопровержимые доказательства.

– А кем же была я двести лет назад? – улыбнулась Жасент.

– Это не шутки, Жасент. Мне бы ох как хотелось иметь такой же дар, как у моей благодетельницы! Напрасно я пыталась проникнуть в тайну прошлых жизней некоторых своих посетителей, надеясь им помочь, – у меня ничего не вышло. Мне она сказала, что я уже жила в этих прекрасных краях, но очень давно, еще до приезда первых колонистов. Только представь: тогда я была мужчиной, шаманом (ну, или колдуном, если так тебе больше нравится), и пользовалась у соплеменников, алгонкинов, большим уважением.

– Знаешь, я тоже могла бы придумать что-нибудь в этом роде! У тебя индейские корни, и ты знахарка.

Матильда пожала плечами – не впервые она слышала подобные возражения. Но предпочла настоять на своем:

– Не важно, кем я была в прошлой жизни, о близнецах я все увидела правильно! И, повторюсь, они избежали большой беды. Сидони сложнее… Ей хорошо бы родить. Ребенок смягчит ее натуру, сделает более женственной. Каждый раз, когда я вижу их с Журденом вместе, я говорю себе: эту пару связывает дружба, но их тела чужие друг другу. Нельзя не заметить неудовлетворенность и горечь Журдена, равно как и то, что Сидони до сих пор девственна…

– Если бы только ты могла ее исцелить! Совсем недавно сестра призналась мне, что у нее интимные проблемы со здоровьем. Если бы только я смогла уговорить ее прийти к тебе, ты бы, конечно, нашла средство, чтобы ей помочь. Если бы Сидони смогла отдаться Журдену и родить малыша, она стала бы счастливой!

– Может, и так… мы могли бы попробовать. Постарайся ее уговорить, а нет – притащи ко мне за ухо, – пошутила Матильда. – Кто знает… Сегодня утром я раскинула карты таро и могу тебе сказать: впереди у всех вас мирное, безоблачное будущее. Верь мне, моя красавица! Что-то мы с тобой заболтались… Где Калеб?

– Мальчик с утра капризничал, и я отвела его к соседке. Ее он слушается и делает все, что ему говорят. Иногда я даже думаю, что Калеб нарочно меня сердит, – чтобы я отправила его к Рози Пулен. У нее замечательная коллекция книжек с картинками и игрушек.

– Жаль. Я бы с удовольствием подержала Калеба на коленях. Что ж, зато мы с тобой смогли спокойно поговорить. Я поделилась с тобой еще не всеми своими заботами, Жасент. На этот раз речь пойдет о Брижит Пеллетье. По моим подозрениям, она злоупотребляет вином Сен-Жорж, а может и виски. Не знаю, где она берет спиртное, но она пьет! Брижит с утра до вечера вынуждена слушать бред Пакома, и случилось так, что совсем недавно она пришла к тем же поспешным выводам, что и вы с братом. Вдова решила, что Анатали может быть ее внучкой.

– О боже! Лишь бы она не заговорила об этом с самой Анатали! Разумеется, ты дала мадам Пеллетье понять, что она заблуждается?

– Да. И Брижит не стала настаивать. Честно говоря, ее несчастному сыну было бы лучше в лечебнице. Брижит спит и видит, как бы от него избавиться. Когда она будет жить одна, я попробую отучить ее от пьянства, – алкоголизм затуманивает мозги, и человек начинает выдумывать бог знает что… Но когда эта бедная женщина трезва, она безобидна, хоть и глуповата… Что-то ты загрустила, моя красавица. Не тревожься! Просто постарайтесь пореже сталкиваться с Пеллетье – и с матерью, и с сыном.

Возле магазина Сидони, в Робервале, на следующий день, в субботу, 1 июля 1933 года

Припарковав «форд» на приличном расстоянии от магазина сестры, Лорик спрятался за грузовичком. Отсюда можно было наблюдать за витриной. Перейти улицу он никак не решался. Потный, с зачесанными назад волосами, в рабочих штанах и поношенных туфлях, – ему было стыдно показаться в таком виде. Сидони наверняка возмутится, и будет права, особенно если в магазине в это время окажется заказчица, а может и не одна. Судя по всему, так оно и было – Лорик различил за стеклами движущиеся женские фигурки. Солнце отражалось в витрине, создавая зеркальный эффект.

«Лучше бы мне вернуться на ферму!» – как заведенный, твердил про себя Лорик.

Он как раз зажег сигарету, когда звон колокольчика заставил его вздрогнуть. Лорик посмотрел в ту сторону: на крыльце магазина Сидони прощалась с симпатичной блондинкой.

И тут в теплом послеполуденном воздухе прозвучало его имя:

– Лорик! Ты почему там стоишь? Иди сюда!

Должно быть, Сидони все же увидела его сквозь стекла грузовичка. Лорик вышел из своего укрытия, растерянно улыбаясь. Белокурая клиентка решила дождаться, пока он подойдет. Похоже, эта ситуация ее забавляла.

– Милостивый Иисусе, мой брат – и вдруг оробел! – со смехом вскричала Сидони.

Она подбежала, схватила Лорика за руку и потащила его к магазину. Им пришлось приостановиться, пропуская сначала автомобиль, потом – повозку, которую тащила за собой белая лошадь.

– Эльфин, вы знакомы с моим братом Лориком? – весело спросила у своей элегантной заказчицы Сидони. – Вот уж кто равнодушен к требованиям моды! Каждый раз приезжает ко мне в гости в своей фермерской робе! Но я все равно им горжусь: Лорик не покладая рук трудится на родительской ферме.

– Добрый день, мсье! Я не имела удовольствия видеть вас раньше, а жаль, – произнесла Эльфин. – Зато я много о вас слышала – от Пьера Дебьена, вашего друга детства, и, конечно же, от Сидони.

– Рад знакомству, мадемуазель Ганье! – нейтральным тоном произнес молодой фермер, глядя при этом собеседнице в глаза – они у нее были синие-синие.

– Мадам Жальбер, – поправила его Эльфин. – Мой супруг – адвокат.

– Простите, совсем забыл! Жасент упоминала о том, что вы замужем.

– И скоро стану матерю!.. Но мне пора. Я очень довольна примеркой. Очень! До свидания, Сидони! До свидания, Лорик! Мы можем забыть об условностях: в следующий раз при встрече я стану называть вас по имени, и вам придется последовать моему примеру!

И Эльфин со смехом помахала им рукой. Сидони увлекла брата в помещение, где царили приятная прохлада и расслабляющий полумрак.

– А ты по-прежнему донжуан! – шепнула она ему на ухо. – Эльфин и Пьер три месяца были любовниками. Ты знал?

– Да. Пьер рассказал мне об этом, когда мы однажды вечерком болтали с ним у очага.

Маргарита, шестнадцатилетняя швея-ученица, выглянула из-за двери мастерской:

– Мадам Прово, можно мне закончить розовые фестоны на платье мадемуазель Леме?

– Ну конечно! Заказ скоро должен быть готов. Поторопитесь, его нужно доставить не позже завтрашнего вечера!

– Я все поняла, мадам! Здравствуйте, мсье Клутье!

– Здравствуйте! – рассеянно отозвался Лорик.

Среди разноцветных рулонов ткани и шляпок на подставках он чувствовал себя чуть ли не ручным медведем, из лесу попавшим в непонятный, чуждый ему мир.

– Мы можем подняться наверх? – спросил Лорик у Сидони чуть слышно. – Умираю от жажды!

Она посмотрела на него с тревогой, потом перевела взгляд на входную дверь.

– Поднимись сам! Ты знаешь, где стаканы и вода. Еще я купила апельсинов. Я жду клиентку, Лорик, поэтому лучше останусь в магазине. Словом, я занята. Я, конечно, рада тебя видеть, но в будущем лучше бы тебе не беспокоить меня без повода.

– Идем наверх, это ненадолго. У меня есть основания просить тебя об этом. И перестань наконец меня бояться!

Его взгляд был таким настойчивым, что Сидони уступила. Легкой, уверенной походкой она пошла предупредить Маргариту о том, что ненадолго закроет магазин.

– Спущусь через пять минут!

Как только они с братом оказались в маленькой кухне на втором этаже, он спросил:

– Ты все еще хочешь уехать во Францию?

– Да. Я узнала расписание судов, плывущих в Гавр. Уеду из Роберваля на поезде на следующий же день после свадьбы Валланса Ганье. И не пытайся меня отговаривать. Я всячески придиралась к Доре, но это было несправедливо. Она для тебя хорошая жена. Работящая, серьезная… У вас два маленьких сына, и это прекрасно. Лорик, в память о своей Сидо люби их очень крепко и воспитай честными людьми! А я, живя в Париже, буду представлять тебя на наших полях в Сен-Приме. И думать, что ты живешь той жизнью, которая тебе по душе.

– Сидо, ты разобьешь Жасент сердце, если уедешь в такую даль! Не говоря уже о твоем муже… Я тоже был к нему несправедлив. Журден – славный парень.

Молодая модистка устало отмахнулась. Что ни день, что ни час, она все сильнее страшилась отъезда. Сумасшедшая мечта воспринималась ею уже как личный вызов, который она обязана была принять, невзирая на колебания, на собственные страхи.

– Я все это знаю! Постоянно об этом думаю. Может, достаточно было бы развестись с Журденом и открыть еще один магазин в Монреале?

– Теперь тебе необязательно уезжать, Сидо. Свое обещание я сдержу: больше никогда не стану тебе досаждать. Я словно заново родился, стал лучше. И первый, кого эта внезапная перемена удивляет, – это я сам! Благодарить ли за это Божественное Провидение или это мама стала нашим ангелом-хранителем на небесах? В общем, подумай еще раз о Жасент. Она добрая и очень всех нас любит. Табаруэт! Теперь-то мы можем попытаться стать счастливой семьей!

Скрестив руки на груди, Сидони в окно наблюдала за движением пешеходов и транспорта. Речь брата поколебала ее решимость.

– Ты прав, Лорик. Но я не могу и дальше смотреть на то, как страдает мой муж. Никто и представить себе не может, как тяжело нам с Журденом было все эти годы! Из-за этого я временами превращаюсь в мегеру. Журден упрекнул меня недавно – он, который никогда ни на что не сетует!

– Мне очень жаль, сестренка.

Интонации у Лорика были те же, что и в юности, когда он в любой момент готов был утешить свою сестру-близняшку, защитить ее. Сидони вспомнила его подростком – растрепанные темные волосы, постоянно разбитые коленки; ее брат всегда был отчаянным и бесстрашным.

– Спасибо на добром слове! Но скажи честно, ты приехал ко мне в субботу в таком виде, только чтобы поговорить о Жасент?

– Может, да, а может, и нет… Еще я подумал, что это хорошая возможность сделать тебе заказ. Пожалуйста, не смейся – я хочу кое-что подарить Доре. Красивую блузку! Мы ей, бедняжке, уже год или два не покупали обновок. У тебя есть вкус, я тебе доверяю. Выбери ткань и цвет.

Сидони так удивилась и растрогалась, что не сразу нашла, что сказать.

– Лорик, у меня много работы. Я попросту не смогу выкроить время…

– Захочешь – все получится. Это будет знаком примирения с твоей стороны.

– Скажи уж лучше, что это способ принести Доре свои извинения! – воскликнула Сидони. – Хорошо, я подумаю… У меня умелая ученица, и если она мне поможет, вместе мы смастерим что-нибудь миленькое! А ты тогда…

Лорик рассмеялся, радуясь тому, что добился своего. Но шум на первом этаже помешал ему поблагодарить сестру. Снизу, с лестницы, донесся голос Маргариты:

– Мадам, ваш супруг тарабанит в дверь! Открыть?

– Да, разумеется! – отвечала Сидони, бегом спускаясь по ступенькам, а следом за ней – Лорик.

Она не ожидала увидеть Журдена таким – он был бледен, шляпа съехала набок. Он был без галстука, льняной пиджак болтался через плечо. И выражение лица у Журдена было соответствующее – злое, в глазах застыла никогда прежде не виденная ею жесткость.

– Журден? Что случилось? Ты же должен был ехать прямиком в Сент-Эдвидж? – тихо проговорила Сидони.

– Я передумал! – изменившимся голосом ответил ей муж. – Кого я вижу! Лорик! Готов поспорить, вам в этом заведении наверняка рады. Стоит вам приехать, и магазин закрывается – ни больше ни меньше. Со мной так не церемонятся!

– Зять, сохраняйте спокойствие! – призвал его Лорик, для которого такое поведение Журдена было в новинку. – Мне нужно было поговорить с сестрой. Что в этом плохого?

– Лорик уже уезжает, – добавила Сидони. – Поднимайся наверх, Журден! Я приготовлю тебе чаю.

Муж молча подчинился. За кружевной занавеской, которая украшала дверь, разделявшую зал и мастерскую, Сидони различила силуэт своей помощницы. Наверняка Маргарита слышала все, что сказал Журден.

– Да, поезжай! Я обязательно займусь блузкой для Доры.

Как только дверь за братом закрылась, Сидони отослала Маргариту (которая была рада уйти с работы пораньше) и сразу же поднялась на второй этаж, не подозревая о том, что ее там ожидает.

– Журден! – позвала она, не найдя супруга в кухне.

– Я тут! – крикнул он.

Голос прозвучал из спальни. Войдя туда, Сидони увидела, что Журден лежит на кровати. Он разулся и закинул руки за голову – словом, постарался придать своей позе непринужденность.

– Проблемы на работе? – предположила она.

– Да нет, рутина. Ни единого шанса получить пулю или удар чем-то тяжелым по башке – ну, чтобы ты наконец овдовела и смогла найти себе другого мужа.

– Пожалуйста, обойдемся без грубостей! О господи! Ты напился?

– Нет, Сидо. Я тебе изменил. Переспал с другой женщиной. Я уже забыл, как это приятно… И теперь злюсь на себя, это правда, но ни о чем не жалею. Выставь меня за дверь, если это тебя шокирует. В нашей ситуации разве это может что-нибудь изменить?

Сидони не поверила своим ушам. Она была настолько ошарашена, что ей пришлось присесть на край кровати.

– С какой женщиной? – после недолгого раздумья спросила она хрипло.

– Тебе не обязательно это знать.

Сидони охватила паника, вскоре переродившаяся в гнев.

– Лжешь! Ты не мог поступить так дурно, унизить меня до такой степени! Ты, который твердил, что проблемы со здоровьем не моя вина и что твоей любви хватит, чтобы принять ситуацию и потерпеть! Значит, это была ложь? Ты нарушил клятву верности? Господи, ты мне противен! И ты еще смеешь хвастаться! Заявляешь мне в лицо, что это было приятно!

Ей хотелось ударить мужа, схватить его за ворот рубашки и выставить вон, чтобы не видеть больше этого скептического выражения, этого равнодушия к ее страданиям. Но вместо всего этого Сидони, словно ребенок, разразилась громкими рыданиями.

– Тем лучше! – бормотала она. – Ты прав. Меня это устраивает. Я сама хотела развестись с тобой, чтобы ты снова смог жениться. Теперь у нас есть повод. А я еще жалела о том, что нам придется расстаться…

Сидони заплакала еще горше, закрывшись рукой, чтобы муж не увидел ее лица, искаженного горем и недоумением. Сидони ни за что бы не подумала, что Журден способен ее предать, соблазнив другую женщину.

– Но из-за чего ты так расстраиваешься? – проговорил он уже более мягким тоном. – Ты меня не любишь, я всего лишь спутник на твоем жизненном пути, довольно-таки блеклом и грустном. Вряд ли это ревность, ты для этого слишком холодна. Сидо, к чему разговоры? Мы оба знали, что рано или поздно все это закончится.

– Нет, я ревную! – отрезала она, всхлипывая. – Ревную ко всем женщинам, которые спят с мужчиной без страха и боли. Тем сильнее мое унижение, ведь я не могу соперничать даже с первой встречной! И доказательство этому…

Натура у Журдена осталась прежней – чувствительной и милосердной. Слезы жены, крик ее души возымели на него свое действие.

– Прости меня, – вздохнул он.

– Нет! Кто она? Сколько ей лет? Разумеется, это какая-нибудь молоденькая красотка! Или, может, случайно встреченная шлюха?

– Это был импульсивный поступок. И я обещал сохранить все в тайне. Она не такая красивая, как ты – в десять раз хуже, и, уж поверь, она не шлюха.

– Тогда иди к ней! Катись! – крикнула Сидони.

Она вскочила и, продолжая плакать, вышла из комнаты. Перепуганный Журден бросился следом. Он настиг жену на середине лестницы и обнял.

– Проклятье, я люблю только тебя! И ничего бы этого не было, если бы и ты меня любила.

– Но я люблю тебя, правда, – жалобным голоском призналась Сидони.

Вся дрожа, она прижалась к мужу и обняла его, все еще роняя слезы. Она испытала радость отчаяния, усиленную желанием удержать его рядом. Журден невольно принялся ее утешать, поглаживая по мягким, как шелк, волосам.

– Помоги мне! – воскликнула Сидони. – Журден, давай останемся вместе, умоляю! Я тебя прощаю, только не бросай меня! Без тебя я пропаду.

Расчувствовавшись, он прошептал в ответ:

– Ну конечно, ничего страшного ведь не случилось. Ничего не бойся! Я не слишком гордился собой – ну, после всего этого… Сразу бросился сюда. Злился на тебя, думая, что это ты подтолкнула меня к измене. Мне хотелось сразу же все тебе рассказать: мысль о том, чтобы держать тебя в неведении, была мне противна. Я думал, это причина для разрыва и мы дали друг другу шанс построить новую жизнь…

– И мы это сделаем, Журден! – произнесла Сидони. – Позвони матери и скажи, что сегодня мы не вернемся в Сент-Эдвидж. Поужинаем и переночуем тут. И сегодня ночью я стану твоей женой по-настоящему!

По прошествии трех часов Сидони лежала на софе и, удобно устроив свое стройное тело на подушках и опершись на локоть, потягивала джин из бокала. Ее кудри блестели в мягком свете свечи – электричество она решила выключить, создав тем самым более подходящую атмосферу для того, что должно было произойти дальше. Молодой женщиной овладела приятная истома – она не привыкла так много пить.

Они с мужем поужинали салатом и свежими фруктами, и эта трапеза позволила им избавиться от напряжения. Журден даже поддался на уговоры и рассказал о своем утреннем приключении с легкомысленной супругой коллеги.

– Я не первый, с кем она заигрывала, – с сожалением заключил он. – Но больше этого не повторится, обещаю!

Со своей стороны Сидони призналась в своих экстравагантных планах переезда и в безумной мечте работать в Париже.

– Думаю, когда бы пришло время садиться на поезд Роберваль – Квебек, я бы передумала! – сказала она.

– Господи! Для меня это было бы как снег на голову! – растерянно отозвался ее супруг.

Они еще долго беседовали, как друзья, которыми стали в силу обстоятельств. Потом наступил торжественный момент; Сидони пригубила джин. Слегка опьянев, она задернула шторы и разложила на софе подушки. Затем приняла холодный душ (в квартире, несмотря на поздний час, было очень жарко), и теперь ее кожа была свежей и прохладной. Под махровым халатом Сидони была совершенно обнажена, и эта деталь ее будоражила.

– Ты скоро закончишь, дорогой? – спросила она у мужа, который также решил помыться и теперь был в прилегающей к спальне маленькой душевой.

– Да, уже иду! – ответил Журден.

Обернув бедра полотенцем, он подошел к софе и присел на корточки, чтобы получше рассмотреть жену. Ноги у Сидони были стройные, как у молодой богини, колени – прелестные. Указательным пальцем Журден провел от ее колена вверх по бедру, потом через ткань халата коснулся груди.

– Хочу еще глоток джина, – сказала Сидони, снова поддаваясь тайному страху.

– Сидо, ты правда думаешь, что это поможет? – встревожился Журден.

– Да. Еще глоток, последний, и сигарету! Но ты продолжай меня ласкать…

– Ты тоже можешь меня ласкать, – шепнул он.

Сидони осмелела настолько, что погладила мужа по спине и плечам. Прикасаться к его упругой коже было приятно. Чуть смежив веки – странное головокружение всё нарастало, – она потянулась к Журдену губами. Они поцеловались, почти робко, а затем еще раз – более страстно.

Супруги отдышались, обнялись и улыбнулись друг другу.

– Какое необычное ощущение! – изумилась Сидони, в которой начала пробуждаться чувственность. – Поцелуй меня еще! Я хочу быть твоей. Делай, что хочешь, и не слушай меня, если я попрошу остановиться.

– Хорошо, любовь моя, дорогая моя! – как молитву, повторял Журден, дрожа от возбуждения, – он заметил, что жена по-другому отвечает на его ласки, на прикосновения его пальцев и губ.

Закрыв глаза, Сидони наслаждалась настойчивыми поцелуями мужа. Постепенно в глубине своего лона она ощутила волны удовольствия. Когда же Журден стал жадной рукой мять ее груди, молодой женщине почудилось, что они – живые, набухшие и твердые, в то время как ее кожа стала горячей, словно ее обдало огнем.

Журден снял с жены халат. Сидони была прекрасна – настоящая статуэтка слоновой кости, только теплая, с изящными, как у подростка, формами.

– Красавица моя! Любовь моя! – пробормотал он.

Несмотря на то что Журдена одолевало желание, он с кропотливой тщательностью с ног до головы покрыл легкими поцелуями это тело, отданное ему во власть, а потом вернулся к плоскому животу и коричневым бутонам. Сидони тихо и отрывисто постанывала от изумления и удовольствия. Наконец Журден губами воздал почести ее чаше любви – ласка, от которой Сидони так часто отказывалась под предлогом, что не находит в этом ничего приятного. На этот раз женщина превозмогла свою привычную сдержанность, позволив мужу привести ее к наслаждению. Он сделал это, даже не войдя в нее, лишь подразнивая языком бутон любви, скрытый в глубинах ее женственности. С этого момента, восторженная, ослепленная силой любовного экстаза, Сидони хотела лишь одного – испытать новые ощущения, и особенно – бесконечное наслаждение, когда тобой обладает мужчина.

– Иди ко мне, в меня! Скорее! – взмолилась она.

С хриплым вскриком Журден лег на нее сверху и пальцем решительно открыл себе путь. Не встретив почти никакого сопротивления, обезумев от нетерпения, он направился к узкой, никем не тронутой двери, преграждавшей путь к девственной плоти его жены, чтобы взять ее штурмом и сделать своей. Хрупкая преграда поддалась. Сидони вскрикнула от боли, и ее глаза заблестели от слез. Но боль тут же отхлынула, смягченная чувством бесконечного облегчения. Журден двигался в ней, тяжело дыша, снова и снова наполняя ее собой. Забыв обо всем на свете, Сидони сосредоточилась на ощущениях, которое испытывало ее тело – вибрирующее, живое, влажное, упорно стремящееся к разрядке. В забытьи она отдавалась, трепетала, кричала и, задыхаясь, удерживала Журдена в объятиях, обнимая ногами за бедра, чтобы он подольше оставался ее пленником…

Их любовные игры продолжались несколько часов. Сидони оказалась любопытной и дерзкой ученицей. Она все время улыбалась, радуясь тому, что наконец-то стала такой же, как другие женщины.

Проснувшись рано утром, Журден посмотрел на жену. Сидони прильнула щекой к его плечу. Какое-то время он любовался ею, переполненный благодарностью и облегчением. И тут его осенило: если раньше он любил Сидони всем своим существом, то теперь испытывал к ней нечто большее. Он ее боготворил! Словно подчиняясь таинственной эмпатии, она тоже проснулась и подняла к нему свое милое личико, на котором читалось безграничное наслаждение.

– Дорогой, мы потеряли столько времени, столько ночей! Я так счастлива!

– А уж я-то как счастлив!

– Может, я рожу ребенка раньше Жасент?! – воскликнула Сидони. – Журден, я люблю тебя! Как же сильно я тебя люблю!

Прижавшись к мужу, она поцеловала его в грудь, а потом приподнялась, чтобы чмокнуть в губы.

– К черту наши ошибки и мои глупые мечтания! – с улыбкой прошептала она. – Поедем в Сент-Эдвидж на завтрак, как ты и обещал матери. Ничто больше меня не раздражает, муж мой – любимый мой, ненаглядный!

Журден уложил ее на себя сверху и окинул обожающим взглядом. Сидони была невероятно сексапильна. На ее светящемся радостью лице не осталось и тени равнодушия или горечи.

«Кошмар закончился! – подумал Журден. – Начинается новая жизнь!»

На главной улице Сен-Прима в воскресенье, 2 июля 1933 года

Жасент оставила Анатали и Калеба у своей соседки, и они с Пьером уехали на машине в Роберваль – думая, что оттуда им, возможно, придется отправиться в Сент-Эдвидж. Пьер редко пользовался своим автомобилем, который держал под навесом возле дома покойного Фердинанда Лавиолетта. Сен-Прим супруги покинули в девять утра.

Причиной этой неожиданной поездки стал Лорик. Вчера, вернувшись из Роберваля, он застал старшую сестру и зятя на ферме. Жасент и Пьер сидели на ступеньках крыльца, Анатали, Калеб и малыш Шарль играли тут же. Дора, устроившись под навесом, кормила грудью Тимоте. При виде этой семейной сцены молодой фермер расчувствовался и счел себя обязанным рассказать о планах Сидони. Вечер за этим последовал напряженный, да и ночью Жасент почти не спала.

– Хочу поговорить с Сидони сегодня же! – сказала она мужу, едва рассвело. – Сначала поедем в Роберваль, потому что моя сестра может работать и в воскресенье. Если же ее магазин будет закрыт, навестим ее в доме свекрови.

– Ты еще вчера могла бы позвонить Сидо по телефону. И сейчас можешь это сделать, – предложил Пьер. – Это ведь намного проще. Тем более время еще есть, раз она планирует уехать после свадьбы господ Ганье.

– Нет, я хочу видеть лицо Сидони! Хочу, чтобы она ко мне прислушалась. Я чувствую себя не в своей тарелке, когда приходится разговаривать, прижимая к плечу проклятую телефонную трубку!

И Пьер смирился, подтвердив свое согласие поцелуем. К тому же у него появился хитроумный план: сделать на обратном пути остановку где-нибудь в подлеске. Жасент все так же волновала его, особенно сейчас, когда носила легкие летние платья.

Проницательная Рози Пулен, казалось, прочла его мысли и заметила весело, уводя с собой детей:

– Вы сегодня такая красивая, мадам Дебьен! Наслаждайтесь солнышком и не спешите домой. Я накормлю малышей обедом, а потом они смогут поиграть в моем палисаднике. Если вы задержитесь, почитаю им сказку или что-нибудь из сочинений графини де Сегюр, по моему мнению, весьма поучительных. Я глаз с детей не спущу, так что поезжайте без опасений, влюбленные голубки!

* * *

Очень набожная, мадам Пулен повела Анатали и Калеба на мессу. Она высоко ценила доверие, оказываемое ей Жасент, и к тому же общение с детьми доставляло ей искреннюю радость. Кукольное личико мадам Пулен просто светилось от счастья, и это придавало ей еще бóльшую привлекательность в глазах закоренелых деревенских холостяков. Возле церкви она повстречала Альбера Ламонтаня, брата повитухи, энергичного шестидесятилетнего мужчину. Он сделал комплимент ее наряду, далее последовал короткий обмен банальностями.

– А, вы сегодня присматриваете за маленькими Клутье, – произнес мсье Ламонтань в завершение разговора, поглаживая Калеба по круглой щечке.

– Да. Для меня это такое утешение! – кивнула Рози.

Анатали же в это время рассматривала окружающих. Вон Матильда беседует с Артемизой Тибо, а там – Дениза, ее одноклассница и подружка… Внезапно Анатали поймала взгляд прищуренных глаз Брижит Пеллетье, но поспешила себя утешить: Пакома возле церкви видно не было.

Со спокойным сердцем девочка слушала мессу. Ей нравилась музыка, исполняемая на фисгармонии, и общие молитвы прихожан, и особая храмовая атмосфера. Рози Пулен изо всех сил старалась утихомирить Калеба, и Анатали могла свободно думать о матери, которая приобщилась к божественному свету и теперь наверняка прогуливалась в раю. «И все благодаря Матильде! Если бы я не поговорила с мамой, она бы до сих пор приходила ко мне по ночам. Зато теперь я спокойно сплю и – это странно! – очень сильно ее люблю!» – думала девочка с серьезным выражением на очаровательной мордашке.

Жасент пообещала увеличить и обрамить фотографию Эммы, чтобы Анатали могла поставить ее на прикроватный столик.

«Спасибо, Боженька! Спасибо, Святая Дева Мария! И еще раз спасибо, Матильда!»

Анатали надеялась после мессы подойти к знахарке и поцеловать ее. Потом они отправятся домой к Рози Пулен, где, по ее словам, их ждет замечательный обед – жареная курица с гарниром из картофеля и шоколадный торт. Это воскресенье было не таким, как остальные, а перемены для Анатали, как, впрочем, для любого ребенка, уже были приключением.

И все бы шло наилучшим образом, если бы Брижит Пеллетье, невзирая на отповедь Матильды, не решила познакомиться с Анатали поближе. Вдова вполуха слушала наставления кюре, призывавшего своих прихожан не злословить и быть милосердными к ближнему, щедрыми душой.

«Конечно, они мне лгут – и Клутье, и знахарка! – рассуждала Брижит. – Хотят отнять у меня внучку, мою красивую девочку! Предпочитают отдавать ее под присмотр чужой женщине! Но меня так просто не проведешь! Паком вполне мог заделать Эмме ребенка. Он уже тогда был распутником, а я не знала об этом, лишь теперь поняла!»

Едва встав с постели, Брижит выпила солидную порцию виски и только потом заварила себе чаю. Она убеждала себя – а может, оправдывалась перед собой? – что спиртное помогает ей забыть печали, самой ужасной из которых была необходимость ухаживать за полоумным сыном, единственным своим отпрыском. Выпивая, женщина чувствовала себя проницательной, сильной, способной сурово обходиться с Пакомом – и это был единственный способ (по крайней мере, так ей казалось) добиться от него подчинения. Но у Брижит прибавлялось и злости, и в голову ей приходили нелепые идеи. Одна такая идея родилась у нее сейчас, на выходе из церкви.

Обитатели Сен-Прима растекались по церковной площади регулярными потоками, представляя собой движущуюся пеструю массу. Темные костюмы мужчин перемежались светлыми платьями дам, чьи шляпки, казалось, танцевали на поверхности этого людского моря.

Рози Пулен сочла нужным взять Калеба за ручку, а Анатали позволила идти следом, рассудив, что девочка, которой уже восемь с половиной лет, ни на шаг от них не отстанет. Женщина вздохнула с облегчением, и тут Анатали обратилась к ней с просьбой:

– Мадам Рози, можно я пойду поздороваюсь с Матильдой, подругой тети Жасент? И сразу же вернусь!

Поскольку знахарка в своей потрепанной соломенной шляпке уже направилась в их сторону, соседка согласилась.

– Я подожду. Но поторопись!

Она наблюдала за девочкой, пока та весело болтала с Матильдой, и тут к Рози снова, с самыми благими намерениями, подошел Альбер Ламонтань. У него были виды на миловидную даму; самым приятным голосом он стал жаловаться на печальную жизнь холостяка, не забыв уточнить, что, несмотря на трудности, сумел подкопить деньжат.

– И я охотно потрачу их на достойную женщину, которая мной заинтересуется. Жениться ведь можно в любом возрасте, моя дорогая мадам Пулен!

Польщенная Рози поощрительно улыбнулась. Она не увидела, как Матильда быстрым шагом направилась к своему дому, располагавшемуся по соседству с пресбитерием. Что до Анатали, то она так и осталась стоять в некоторой растерянности. Девочка поцеловала знахарку в загорелую щеку, а та погладила девочку по волосам и шепнула:

– Крошка моя, мне нужно бежать домой, я оставила на плите обед господина кюре. Если задержусь, еда пригорит. Ступай скорее к мадам Рози!

У Брижит появилась возможность действовать. Она схватила Анатали за руку, властно стиснула ее и потащила сквозь толпу прихожан, большинство из которых увлеченно разговаривали между собой: по окончании мессы можно было обменяться приветствиями и новостями и подискутировать.

– Не бойся, моя девочка! Идем! Еще до начала службы твой песик прибежал в мой огород. Вот я и заперла его в сарае – ну, чтобы он не попал случайно под машину!

– Томми? Но ведь тетя Жасент оставила его дома! Мне как раз нужно было пойти и выпустить его.

– Он умный, твой пес, нашел, как выбраться на улицу! Идем скорее, я отдам его тебе. Если Паком его найдет, он может ему навредить.

Этого оказалось достаточно, чтобы Анатали позабыла наставления Жасент, Пьера и Рози Пулен. Брижит нашла нужные слова. Боясь, как бы ее собака не попала в руки к ужасному Пакому, Анатали даже обогнала вдову, по собственной воле пустившись бежать к улице Потвен.

В доме Брижит Пеллетье, на улице Потвен

– Где же мой Томми? – встревоженным голоском спросила Анатали, когда Брижит Пеллетье догнала ее – уже в своем саду. – Обычно, стоит мне его позвать, и он сразу лает!

Душа у девочки была не на месте, она ведь знала, что Паком тоже живет здесь. Она уже жалела, что убежала от Рози Пулен.

– Вот незадача! – пробормотала вдова. – Наверное, твой пес сбежал. Но это ничего, вернешься домой – а он уже ждет тебя там. Зайди ко мне на минутку, выпей воды! А еще у меня есть красивый подарок для тебя, моя крошка.

– Спасибо, мадам, не нужно!

– Чего тебе бояться? Посидим вдвоем, поболтаем! И еще у меня есть анисовые карамельки…

Анатали никак не решалась спросить, где же ее безумный сынок. Во дворе было тихо. И все-таки девочке было страшно.

– Мне лучше уйти, мадам. Наша соседка наверняка уже сбилась с ног, разыскивая меня. Рози Пулен сегодня присматривает за мной и Калебом. Тетя Жасент будет меня ругать.

– Милостивый Иисусе! Нет ничего плохого в том, чтобы поесть карамелек! Иди в дом!

Брижит снова взяла девочку за руку и потащила ее к входной двери. Анатали совсем оробела и не посмела противиться.

– Посиди пару минут, моя девочка. Ничего страшного с тобой не случится, сына я заперла. Без него спокойно, вот мы с тобой и поговорим…

С этими словами вдова Пеллетье подошла к буфету из лакированного дерева. Открыла дверцу, налила себе в стакан золотистой жидкости и залпом ее выпила. А потом помахала мешочком с конфетами у Анатали перед носом.

– Это тебе, только тебе! Пакому я сладкого больше не даю, он плохо себя ведет. Неужели ты думаешь, что я позволю ему приставать к тебе, как в прошлый раз? Да ни за что! Я дала ему таблеток, потому что сама теперь его боюсь. Когда он их проглотит, то спит как убитый – не закатывает скандалов, не цепляется к маленьким девочкам…

Брижит тяжело опустилась на диван. Резким движением она притянула Анатали к себе, порывисто погладила ее и усадила себе на колени.

– Ну-ну, разве плохо тебе с бабушкой?

От вдовы разило спиртным. Хотя Анатали мало что в этом понимала, она догадалась, что Брижит выпила чего-то крепкого, – настолько крепкого, что теперь казалась такой же безумной и неуправляемой, как и ее сын. Заливаясь слезами, девочка попыталась вырваться.

– Отпустите меня, мадам, отпустите! И где моя собака, мой Томми?

– А я-то откуда знаю? Гуляет где-то.

Внезапно Брижит задумалась, но объятий не разомкнула. Она наслаждалась уже забытым удовольствием – держать на руках ребенка, ощущать его тепло, чувствовать приятный запах – чистой одежды и тела, вымытого утром с мылом.

– Ты миленькая, моя хорошая, – вздохнула вдова, зевая. – И что же я хотела сделать, пока ты тут? Ах да, я хотела дать тебе примерить красивое платье – то самое, что я надевала на первое причастие. А потом можешь идти домой, хотя мне, конечно, хотелось бы, чтобы ты осталась у меня насовсем. Тогда мне было бы не так тоскливо…

Анатали затаила дыхание. У нее перед глазами появилась страшная картина: огромная черная паучиха обматывает своей нитью мушку, а потом утаскивает ее к себе в логово, в дыру в стене. Теперь настал ее черед быть пойманной чудовищем! И хотя девочке, конечно, не верилось, что вдова может ее съесть, она была до смерти напугана.

Глава 17

Переполох в Сен-Приме

На главной улице деревни в то же самое время

Рози Пулен происходящее тоже казалось кошмаром: она потеряла Анатали. У входа в универсальный магазин она останавливала прохожих, чтобы спросить, не видели ли они девочку. Перепуганный Калеб, рыдая, цеплялся за ее юбки.

– Господи, господи, где же Анатали? Я уже полчаса ее ищу, – жалобно повторяла Рози.

На улицу, привлеченный этой суетой, вышел хозяин Grand Café.

– Вы говорите о племяннице Жасент Дебьен? Я вам сочувствую, мадам, но в таком возрасте дети часто убегают погулять без присмотра, особенно после мессы. Она, наверное, уже вернулась домой к тете.

– Да нет же, мсье, сегодня детей оставили у меня! Мадам и мсье Дебьен в отъезде.

Подошли две любопытные монахини. Они узнали маленького Калеба, которого Жасент часто приводила с собой, когда забирала Анатали после уроков.

– Сестры, умоляю, помогите! – крикнула Рози жалобным тоном. – Пропала Анатали, маленькая Анатали Клутье! Боже мой, если с ней случится беда, я этого не переживу!

– Мадам, она не могла уйти далеко, – сказала одна из монахинь. – Справьтесь о девочке у Матильды или у ее дяди, Лорика Клутье. Анатали – послушная и умная девочка. Она не стала бы причинять вам столько беспокойства без причины.

Альбер Ламонтань, собиравшийся пообедать в соседнем ресторане, незамедлительно подошел узнать, что произошло.

– Мадам Пулен, что случилось? Я вижу, вы чем-то обеспокоены…

– От нее сбежала девчонка Клутье! – ответил за Рози хозяин кафе.

Рози Пулен принялась заново рассказывать о том, как разрешила девочке пойти поздороваться с Матильдой Лалиберте.

– Мы, мсье Ламонтань, как раз в это время с вами беседовали, – уточнила она с упреком, обращаясь к шестидесятилетнему холостяку. – Когда я потом поискала девочку глазами, ее уже нигде не было. И госпожи Матильды тоже!

– Анатали частенько захаживает к знахарке! – звонко крикнул пятнадцатилетний паренек, прислушивавшийся к разговору. – Сейчас сбегаю туда и, вот увидите, мадам, мигом ее к вам приведу!

К Рози Пулен вернулась надежда. Окинув ледяным взглядом своего незадачливого кавалера, она кончиками пальцев смахнула слезы.

– А Лорик Клутье был в церкви? – спросила одна из монахинь.

– Нет, кажется, – ответил Альбер Ламонтань. – Иначе мы бы остановились с ним поболтать. У нас общие дела: в будущем году он хочет скосить траву на моем поле, что стоит под паром.

Жактанс Тибо, потягивавший спиртное у стойки в Grand Café, подошел, чтобы предложить свою помощь. Он какое-то время наблюдал за столпотворением через витрину, но что происходит, так и не понял.

– Странная история! – выпалил он, разобравшись в деле. – Моя жена с детьми пошла домой, может, и Анатали вместе с ними? Но если нет, стоит поторопиться! Не хочу сеять панику, но летом к нам в деревню приезжают туристы и много других чужаков. Похищение детей – такое случалось и раньше!

Эти слова лишили Рози Пулен последних сил. Прижав руку к сердцу и побледнев, женщина пошатнулась.

– Господи! Мне плохо! Очень плохо, – проговорила она срывающимся голосом.

Альбер Ламонтань торопливо ее подхватил. Хозяин Grand Café принес со своей террасы стул и крикнул официантке, чтобы та подала стаканчик вина и сахар. Скоро на улице собралась целая толпа. Предложения сыпались со всех сторон.

– Пропустите меня! – крикнула Матильда, решительно пробираясь сквозь толпу зевак.

Подросток, который вызвался сходить за ней, гордясь своей предприимчивостью, стоял тут же. Узнав об исчезновении Анатали, знахарка отставила корзину с обедом для священника и, замирая от тревоги, выбежала из дома. Она единственная из обитателей деревни догадывалась, что произошло на самом деле.

«К этому наверняка причастна вдова Пеллетье! – думала Матильда. – А я не сделала ничего, чтобы ей помешать!»

– Поеду к дяде девочки на ферму, – объявил хозяин Grand Café. – На машине это займет пару минут!

На ферме Клутье чуть позже

Лорик как раз надел каучуковые сапоги и схватился за вилы, когда по дороге из Сен-Прима на большой скорости прикатила машина и остановилась напротив въезда во двор. За рулем серого авто с блестящими хромированными деталями сидел владелец Grand Café.

– Эй, Клутье! Твоя племянница пропала. Садись, едем! Вся деревня ее ищет.

– Голгофа! Что это значит? – растерянно пробормотал фермер.

Он бросил вилы и побежал к дороге. Дора, которая с крыльца все видела и слышала, быстро перекрестилась.

«Господи! Бедная девочка! Не хватало только, чтобы она снова попала в руки младшему Пеллетье!»

* * *

В это время Матильда уже быстро шла по улице Потвен. Она попыталась утешить Рози Пулен, а затем, следуя своей интуиции, решила навестить вдову Пеллетье. Знахарка ни с кем не поделилась своими планами, и на то была причина: она надеялась поймать Брижит на горячем и забрать Анатали без скандала и криков. Отношение к Пакому в деревне последнее время переменилось – и все из-за странных слухов, в которых был повинен, по предположениям Матильды, не в меру разговорчивый доктор Сент-Арно.

«Он ведет себя своеобразно для врача! Говорят, по воскресеньям уезжает к родителям, дважды в неделю ужинает у мэра. За столом у многих развязываются языки, и мсье Сент-Арно вполне мог упомянуть о физиологических проблемах несчастного парня. Но разве Паком виноват? Зов природы в нем так же силен, как в диком звере, который с приходом весны впадает в безумство…»

Решительно настроенная защитить душевнобольного парня и освободить Анатали, знахарка вошла в сад семьи Пеллетье. Заборчик из обветшалых досок, выцветших от дождя и солнечных лучей, едва сдерживал обильную поросль. Дом казался необитаемым. Ситцевые занавески на окнах были задернуты, двери – заперты.

«Боже, спаси и помоги! Лишь бы только Брижит не увела девочку бог знает куда!» – всполошилась Матильда.

Замирая от тревоги, она постучала. Но поскольку никто ей не отвечал, скоро начала тарабанить в дверь и кричать:

– Мадам Пеллетье, нам нужно поговорить! Откройте!

Из дома по-прежнему не доносилось ни звука. Знахарка позвала снова, все больше волнуясь, но ответа не получила. Внутри царила гробовая тишина.

Матильда сошла с крыльца и осмотрела фасад дома. Окна второго этажа тоже были закрыты непрозрачными занавесками.

Поразмыслив немного, Матильда пришла к выводу: если Анатали на самом деле увела вдова Пеллетье, то действовала она без предварительного умысла, попросту воспользовавшись благоприятной возможностью. Брижит Пеллетье не могла заранее знать, что именно в этот день дети останутся под присмотром мадам Пулен. Разозлившись, Матильда снова принялась стучать.

– Мадам Пеллетье! Я знаю, что вы дома! – закричала она. – Вся деревня разыскивает маленькую Клутье! Вы ее случайно не встречали? Если вы мне не откроете, я тотчас же позвоню мужу Сидони, он полицейский!

Сидя в спальне, Брижит слушала Матильду, затаив дыхание. Когда во входную дверь постучали, она схватила Анатали и затолкала ее в платяной шкаф.

– Сиди смирно, девочка. И чтобы ни звука!

Босая, в одних трусиках и майке, Анатали кивнула. Обжигающий страх и стыд сделали ее послушной жертвой, неспособной противостоять взрослой женщине. Девочка не понимала, что происходит. Анатали думала, что попала в руки сумасшедшей. Это ее не удивляло: Паком был безумным и злым, очевидно, что и его мать такая же. Затаившись в темноте шкафа, Анатали плакала, время от времени нервно вздрагивая. Перед ее мысленным взором сменяли друг друга страшные картины: гнусная улыбка Брижит, обнажавшая испорченные зубы, и гримасничающее лицо Пакома, когда он на дороге у озера требовал у нее поцелуй.

И вдруг прозвучал резкий голос ее тюремщицы: вдова с кем-то разговаривала.

– Кто это тут буянит? Бýдите честных людей почем зря! Я отдыхаю. Разве это запрещено законом? Нет, маленькую Клутье я не видела. Зачем мне ее уводить? У меня и с сыном хватает забот.

Анатали прислушалась. Ее ищут! Наверняка это Рози Пулен, дядя Лорик или Матильда! Гóлоса того, с кем разговаривала Брижит, слышно не было, но девочка стала молиться, надеясь на избавление: «Преславная и предобрейшая Дева Мария и Господь наш, умоляю, пусть меня заберут домой! И еще пусть найдется Томми, живой и невредимый!»

Что же до Матильды, то она продолжала расспрашивать Брижит, язык у которой заплетался. Вдова разговаривала с трудом, подтверждая догадку о том, что она пьяна.

– Это добром не кончится, мадам Пеллетье! – крикнула знахарка. – Хотела бы я знать, что вы сделали со своим несчастным сыном! Я не сомневаюсь, что вы лжете. Меня так легко не проведешь. Но раз так, вот вам мое слово: я иду в полицию! В последний раз прошу, в ваших же интересах, – если девочка в доме, отпустите ее, иначе окажетесь за решеткой за похищение ребенка!

– Проваливай, старая вешалка! – крикнула вдова, и это было ее ответом.

Брижит охнула, и поток ругательств оборвался. Перепуганная Анатали поспешно спряталась за пропахшее нафталином пальто. Ее хрупкая надежда разлетелась вдребезги, оставив после себя одно лишь уныние.

* * *

Выскочив из машины хозяина кафе, Лорик оказался перед толпой, колыхавшейся, как море, вокруг несчастной Рози Пулен. Сидя на стуле, пугающе бледная, соседка Жасент тихонько плакала и что-то жалобно шептала. Монахини как могли утешали ее, благо Калеба им уже удалось успокоить, и теперь одна из них крепко держала мальчика за руку.

– Что случилось? – крикнул фермер, хотя хозяин кафе по дороге уже успел ввести его в курс дела. – С каких это пор Жасент уезжает, не предупредив меня? Могла бы оставить детей мне. Или я ей не брат?

– Простите, мсье! – взмолилась Рози. – Если бы вы знали, как я сожалею! Я позволила вашей племяннице пойти поздороваться с Матильдой, а потом – потом она пропала!

– Кстати о Матильде! Где эта старуха? – сердито поинтересовался официант из Grand Café.

– И правда, где? – подхватил Альбер Ламонтань. – Мы рассказали ей, как все было, но ей, по-моему, и дела нет! Она не очень-то спешила нам помогать! Лорик, мы уже начали поиски. Жактанс осматривает кладбище и его окрестности, юный Эктор поехал на велосипеде к вокзалу. Остальные мужчины расспрашивают прохожих на соседних улицах.

Лорик окинул подозрительным взглядом ближайшие дома, а потом заявил, устремив обвиняющий перст на Альбера Ламонтаня:

– Так вы говорите, Матильда сразу же ушла? Очень удивлюсь, если это случайность. Наверняка она догадалась, где может быть Анатали. Руку даю на отсечение – это опять проделки Пакома. И на этот раз, если он коснулся девочки хоть одним своим грязным пальцем, я его придушу, клянусь!

С этими словами Лорик бросился бежать к улице Потвен. Толпа добровольных помощников потянулась следом за ним: виновника следовало наказать со всей строгостью.

На дороге между Робервалем и Сент-Эдвиджем в тот же день, но часом ранее

Пьер вел машину левой рукой; правая лежала на бедре его жены. Он слегка приподнял ее юбку, чтобы прикасаться к нагретой солнцем, бархатистой, перламутрово-белой коже.

– Смотри лучше на дорогу! – уже во второй раз нежно упрекнула его Жасент.

– Нет никакой опасности! Дорога широкая и почти без поворотов. Так хорошо, что мы с тобой вдвоем, Жасент! Можем даже ненадолго остановиться, не доезжая до Сент-Эдвиджа, и прогуляться по лесу…

Догадавшись о его желаниях, Жасент ласково улыбнулась мужу.

– Нет, это несерьезно. Я не хочу досаждать родственникам Сидони, ведь тогда мы приедем как раз к обеду.

– Значит, на обратном пути? – спросил Пьер. – У меня в багажнике есть одеяло. Расстелю его на земле, и мы с тобой сможем полюбоваться, как свет играет в летней листве!

– И это всё? – пошутила Жасент. – Нет, Пьер. Есть кое-что, о чем я тебе не сказала. Я надеюсь урезонить Сидони, убедить ее, чтобы не ехала за границу или в Монреаль. Еще я рассчитываю отговорить ее от развода. И, если только это возможно, убедить посоветоваться с Матильдой – по поводу недомогания, которое она держит ото всех в секрете. Журден сегодня же вечером мог бы отвезти свою жену в Сен-Прим. И это, поверь, обернулось бы во благо им обоим! С Матильдой я уже говорила. Она обещала очень постараться!

– Что за недомогание? Сидони выглядит совершенно здоровой. Или, может быть…

Пьер вовремя замолчал. Ему не хотелось делиться с женой доверительным признанием Журдена, хотя соблазн был велик.

– Это интимная проблема, – продолжала Жасент тихо. – Иначе я бы рассказала тебе больше. Знахарка может преуспеть там, где медицина оказалась бессильной.

Догадка Пьера подтвердилась: речь действительно шла о проблеме, которой в минуту отчаяния поделился с ним зять.

– Сидони откажется! Она терпеть не может Матильду, и ты это знаешь.

– Разве нам всегда нравится доктор, который нас лечит? – возразила Жасент. – В жизни бывают ситуации, когда нужно смириться и потерпеть. Прости, я не могу посвятить тебя в подробности. Кроме меня, о Сидони некому позаботиться, и иногда мне ужасно не хватает мамы. Все, конечно же, было бы по-другому, будь она с нами!

Пьер почувствовал, что жена борется с затаенной тоской, готовая расплакаться от беспокойства и горечи.

– Моя любимая, бедная девочка! Обо всех заботишься, всех оберегаешь! – пробормотал он.

Не добавив ни слова, Пьер сбросил скорость, а вскоре свернул на лесную дорогу. Через сотню метров он выключил зажигание.

– Что ты еще задумал? – возмутилась Жасент. – Уже почти одиннадцать! Мы только время потеряли, заехав в Роберваль!

– Тебе нужно успокоиться, получить удовольствие от хорошей погоды и нашего маленького путешествия, – просто сказал ее муж.

И она сдалась – ведь Пьер улыбался ей, и взгляд его ласковых глаз был таким чудесным, таким любящим… Вскоре они уже не спеша прогуливались меж кленов и елей. Жасент с наслаждением вдыхала запах теплой земли и диких трав, замирала от восторга, услышав трель невидимой птицы, затаившейся в листве. Когда Пьер нежно обнял жену и поцеловал ее в губы, она от удовольствия закрыла глаза. Стоило ей прильнуть к нему, как все беды, страхи и повседневные заботы отступали. Грудь мужа оставалась для Жасент самым желанным приютом, где можно было восстановить силы или попросту забыть обо всем на свете.

– Ты красивая, очень красивая… Я тебя обожаю, – шептал он ей на ушко. – Ты – лесной цветок, и я хочу тебя сорвать. Ты – моя жена, моя дорогая, любимая!

Ему хотелось утешить ее, увести в самое сердце вселенной, сотканной из счастья и гармонии. И, несмотря на обуревавшее его желание, Пьер был нежен и деликатен – он хотел подарить жене истинную радость.

– Любовь моя! – прошептала Жасент между поцелуями.

Супруги наслаждались нарастающим удовольствием и наконец, побежденные и задыхающиеся, легли на землю. Жасент притянула мужа к себе, и он расстегнул на ней блузку: вид ее грудей, этих пленниц жесткого корсажа, невероятно возбуждал Пьера.

– Хочу тебя! Войди скорее! – произнесла Жасент со стоном.

Он привстал, чтобы приподнять ее юбку и снять с нее маленькие трусики. Солнечный луч воспламенил треугольник светлых, с рыжим отливом волос, – в том месте, где сходятся бедра. Словно пьяная, со взглядом, подернутым пеленой вожделения, Жасент заставила мужа лечь на нее сверху. Он вошел в нее, едва не закричав от восторга. И тотчас же Жасент – изгибаясь, отдаваясь, – обвила его ногами.

Она поддалась первой – унеслась на крыльях невероятного экстаза, такого сильного, что, казалось, она летит, растворяется в пространстве, превращается в частичку света, жизненного сока, плодородной земли. Пьер выплеснул свое семя с последним толчком и древним, как мир, хриплым криком изумления.

Они еще долго лежали обнявшись, с гулко стучащими сердцами, щека к щеке.

– Нужно ехать, – наконец произнесла Жасент – не без сожаления.

– Да, конечно. Не беспокойся, – отвечал Пьер.

Она еле слышно засмеялась – так смеются влюбленные женщины. Счастливая и умиротворенная, Жасент больше ни о чем не волновалась.

Но стоило им приехать в Сент-Эдвидж, как их беспокойство не только вернулось, но и многократно усилилось. Сидони стояла на крыльце – и, похоже, поджидала их. Как только Пьер припарковался, она сбежала со ступенек.

– Не выключай зажигание, нужно срочно возвращаться в Сен-Прим! – воскликнула Сидони, несомненно, встревоженная до крайности. – Жасент! Только что звонила Матильда. Наша Анатали пропала! Господи, ну почему ты оставила детей с этой беспомощной старой девой?

– Как это пропала? – растерянно повторила старшая сестра.

– На выходе из церкви. Матильда считает, что это Брижит Пеллетье увела девочку, но доказательств нет. Я вообще не понимаю, чем вдове не угодила наша племянница. В общем, едем! Ну что же ты медлишь, Пьер? Обсуждать нечего, нужно действовать!

Но Жасент не могла пошевелиться, она словно окаменела от неожиданности и угрызений совести. Она слова не могла вымолвить, находясь в шоковом состоянии, в то время как ее муж вывел автомобиль на дорогу на Роберваль и увеличил скорость.

– Дорогая, не надо тревожиться, – попытался он ее подбодрить. – К тому времени, когда мы вернемся, Анатали наверняка найдется. Наверное, она пошла на кладбище. В ее годы дети часто совершают необдуманные поступки.

– Но ей в марте исполнилось восемь! Пьер, я тысячу раз говорила ей, чтобы она держалась подальше от незнакомцев и от машин, которые слишком быстро ездят по главной улице. И потом, уже много дней Анатали боится встретить в деревне Пакома, так что одна она бы никуда не пошла. Матильда права: это Брижит ее увела. Помнишь, недавно, вечером, я рассказывала тебе, что вдове Пеллетье взбрело на ум, будто Анатали – ее внучка. А еще Брижит пьет до потери рассудка!

– Пусть так! Но даже пьяная, разве она обидит ребенка? – возразил Пьер.

– Неизвестно, какая блажь может прийти ей в голову! Господи, нам вообще нельзя было оставлять Анатали одну!

Жасент побледнела. Закрыв глаза, она обратилась к Господу, вкладывая в молитву всю свою душу.

Сен-Прим, в доме на улице Потвен

И все-таки Брижит встревожилась. Она за руку вытащила Анатали из платяного шкафа и знаком приказала ей поскорее одеваться.

– Боже милостивый, оставят меня когда-нибудь в покое? Уходи немедленно, иначе эта старая ведьма поднимет шум и мне не поздоровится.

Девочка поняла, что речь идет о Матильде, но не проронила ни слова – она была очень рада, что ее отпускают.

– Выйдешь через заднюю дверь, что ведет во двор. И чтобы никто не знал, что ты была у меня! Никому не говори! Поторапливайся.

Вдова понемногу приходила в себя, а еще ей показалось, что кто-то снова зовет ее с улицы. Анатали пролепетала жалобно:

– До свидания, мадам!

Она спустилась по лестнице, с замирающим сердцем пробежала по кухонной подсобке, из которой наружу вела довольно-таки низкая дверь, и наконец оказалась во дворе с разбросанным повсюду хозяйственным мусором. Раньше этот двор был окружен оградой, от которой осталось несколько проржавевших покосившихся секций.

«Я спасена! Спасена!» – твердила про себя девочка, перепрыгивая через измятый бидон, потом – через деревянный ящик.

Скоро она оказалась на тропинке между двумя ухоженными огородами. Анатали услышала кудахтанье кур и обрадовалась еще больше. «Это курятник прадедушки Фердинанда, наш курятник! Если добегу до него, буду уже дома!» – думала она, стремясь поскорее оказаться в надежном укрытии – там, где все привычно и знакомо.

Пять минут спустя девочка влетела в дом. Томми с лаем, весело подпрыгивая, выскочил ей навстречу.

– Песик мой, ты тут! Хороший мой Томми! – воскликнула Анатали. – Бежим наверх, мне нужно спрятаться! Быстрее!

Ей хотелось превратиться в мышку и забиться в какую-нибудь дыру в стене или же под плашку паркета. Сердце у нее стучало так, словно вот-вот выпрыгнет из груди. В своей комнате девочка залезла под кровать и прижалась спиной к стене. Томми последовал за хозяйкой и лег рядом с ней. Стараясь не заплакать от страха и обиды, Анатали крепко обняла собаку – она так боялась, что больше никогда его не увидит!

– Лежи смирно, мой песик, не шевелись! Какая же я дурочка, что поверила матери Пакома и пошла с ней! Жасент будет меня ругать, и дядя Лорик тоже!

Только теперь Анатали дала волю слезам, уткнувшись носом в жесткую собачью шерстку. Томми тихонько заскулил. Он понимал, что его хозяйка очень огорчена.

* * *

Между тем на улице Потвен толпа рассерженных мужчин, топча палисадник Брижит Пеллетье, направилась прямо к дому. Как и Матильда полчаса назад, Лорик что было силы забарабанил в дверь.

– Открывайте! – крикнул он.

– Мы хотим знать, где ваш сынок-кретин! – сердито вторил ему хозяин Grand Café.

Прихватив с собой двух подручных, ругавшихся на все лады, Альфред Ламонтань обыскал дровяной сарай и уборную. Оставалась еще одна хозяйственная постройка – небольшая мастерская, где в свое время работал Казимир Пеллетье, плотник по профессии. В этот момент к поискам присоединились Матильда и кюре, оба едва стояли на ногах от изнеможения. Сидони и Журдену Прово знахарка решила позвонить из пресбитерия: нужно было предупредить священника о недостойном поведении вдовы Пеллетье. Духовный пастырь Сен-Прима благодаря своей должности знал много секретов, а потому встал из-за обеденного стола и побежал на улицу Потвен.

Кюре оказался в первых рядах, когда Альбер Ламонтань распахнул дверь мастерской. Присутствующие столпились, силясь заглянуть внутрь. И тут же последовал хор возмущенных воплей.

– Табаруэт! Бедняга испустил дух! – ужаснулся Жактанс.

Лорик локтями расчистил себе дорогу. Матильда шла за ним и вскоре оказалась рядом с лежащим на земле Пакомом. Она присела возле неподвижного тела и приложила палец к основанию шеи.

– Еще жив! – объявила она. – Боже милосердный! А дóктора по воскресеньям нет на месте!

Паком лежал на старой посеревшей соломе, под головой у него был клочок какой-то ткани, сплошь испачканный рвотными массами.

– Ну и ну! Да у него руки связаны за спиной! – изумился кто-то.

– Парня накачали наркотиками. Он запросто мог умереть, – буркнула Матильда. – Кто это сделал, ясно – его мать! С тех пор как Брижит начала выпивать, она обращается с сыном хуже, чем иной хозяин со своим скотом. И вот доказательство…

Возмущенный кюре направился к крыльцу дома вдовы Пеллетье. Входная дверь приоткрылась, и показалось красное лицо хозяйки. Ее глаза словно остекленели и смотрели в никуда.

– Ради Бога, что вы сделали с сыном, мадам Пеллетье? – вскричал священник. – Он, кажется, в коме!

– Нет, отче! Паком спит себе спокойно… Я заперла его в мастерской, потому что теперь он ходит под себя, а у меня нет больше сил ни мыть его, ни переодевать. Я же говорила, отче – лучше бы его забрали в лечебницу, там бы и обслуживали. Тем более что Паком становится злым. Я рассказала все доктору, и он дал нам новые таблетки.

Кюре в ужасе перекрестился.

– Я сейчас же позвоню в больницу Отель-Дьё-Сен-Мишель, пусть пришлют «скорую» и пару санитаров. Вы избавитесь от своего несчастного ребенка, мадам Пеллетье, но ради его же блага!

Брижит вытянула дрожащую руку в направлении мастерской. Шум, доносящийся с той стороны, отзывался в ее душе странной болью. Понемногу она вспомнила вчерашний вечер. За ужином Паком вел себя беспокойно – перевернул резким движением тарелку с супом и встал с безумной усмешкой на перекошенном лице.

– Я подумала, что он хочет уйти. Господин кюре, Паком снова говорил о маленькой Эмме, – пожаловалась вдова. – Я подманила его пирожными, когда он стучал вот в эту дверь. Слава богу, она была закрыта на замок! Я засунула таблетки в пирожные. Паком любит сладкое, так что сразу все съел. Обжора! На это я и рассчитывала. Он сразу же успокоился. Я отвела его в мастерскую. По крайней мере, я хоть спать могу спокойно, когда он там!.. Ну вот, как только мы пришли в мастерскую, мой мальчик послушненько лег спать. Я, предосторожности ради, – кто знает, что может случиться? – связала ему руки. Он ведь мог проснуться и найти способ сбежать. После этого скажите, что я плохая мать! Я ведь правду говорю, господин кюре? Долг матери – не дать своему ребенку сделать дурное!

Лорик бесшумно приблизился к священнику, а потому услышал конец этого монолога. Злость его утихла; судя по всему, Паком не мог причинить Анатали никакого вреда. Но страх никуда не делся, а только нарастал: фермер задавался вопросом, почему пропала Анатали.

– А что насчет маленькой Клутье? Мадам Пеллетье, вы видели девочку после мессы? – встревоженно спросил кюре.

– Матильда считает, что вы удерживаете Анатали силой! – не сдержался Лорик. – Мы обыщем дом! Ваш и все дома в Сен-Приме, если понадобится.

Вдова открыла дверь шире и подалась вперед. Она уже достаточно протрезвела и могла мыслить здраво. Понимая, что натворила, Брижит предпочла капитулировать, не преминув при этом все немного приукрасить:

– Я пригласила девочку к себе – она попросила конфет. Но она недолго у меня просидела. Я отправила ее домой, на улицу Лаберж.

Кюре и молодой фермер обменялись недоверчивыми взглядами. Это было вполне вероятно, хоть Лорику и не верилось, что его племянница могла попросить у матери Пакома конфеты. Пришла Матильда, чтобы узнать последние новости. Ее лицо осунулось, уголки губ опустились.

– Бедный, бедный мальчик! – бормотала она. – Я говорю о вашем сыне, мадам Брижит! Я сделала все, чтобы привести его в чувство. Он еще жив, но едва не захлебнулся собственной рвотой. А где Анатали? Она ведь была в доме, когда я приходила, полчаса назад? Признавайтесь!

– Ну да, была. Но я же говорю вам, девчонка уже ушла…

У Лорика сдали нервы: оттолкнув с дороги вдову, он вбежал в дом. Они слышали, как он зовет племянницу, открывает и закрывает двери в комнатах первого этажа, а потом взбегает по лестнице наверх. Когда он наконец вышел, то был встречен встревоженным ропотом.

– Анатали в доме нет! – крикнул Лорик. – Ради вашего блага, неразумная вы женщина, я надеюсь, что мы ее скоро отыщем.

Кюре снова перекрестился и в отчаянии посмотрел на Брижит:

– Да сжалится над вами Господь, мадам Пеллетье!

В доме на улице Лаберж через час

Анатали задремала – слишком много волнений выпало на ее долю. Томми разбудил ее тихим рычанием. Она поскорее обняла его, чтобы не убежал, и проговорила в испуге:

– Тише! Лежи смирно, Томми! Кто-то идет наверх!

Девочка сжалась в комок. Ее глаза с расширенными зрачками не отрываясь смотрели на свисавший с кровати угол покрывала, за которым они спрятались. Зная, что ее непременно отругают или даже накажут, она решила прятаться до последнего.

– Анатали? Ты тут, моя крошка?

Девочка узнала голос Пьера – ласковый, с вкрадчивыми нотками. Дрожа от радостного изумления, она на локтях поползла по паркету. Пес, которого она отпустила, радостно лаял, обнюхивая штанины хозяина.

– Анатали? – снова позвал Пьер.

– Я тут!

– Она тут! – радостно крикнул он в сторону коридора.

Пьер встал на колени и наклонился как раз в тот момент, когда из-под кровати показалось личико девочки. С радостным возгласом он помог Анатали подняться на ноги и тотчас же крепко-крепко стиснул ее в объятиях и стал целовать ей волосы.

– Господи, как же мы с Жасент испугались! Бедная моя крошка, как я рад! Ты в порядке?

Прижимаясь к нему, осыпаемая поцелуями, Анатали помотала головой. Все еще дрожа от волнения, Пьер присел на край кровати, чтобы обнять ее еще крепче.

– Благодарение Богу, ты нашлась! – вздохнул он. – А мы думали, в доме пусто. Тебя до сих пор ищут по всей деревне и в полях. Лорик и Сидони поехали на ферму, а оттуда пойдут к озеру. Они рассчитывают найти тебя в той стороне… Дядя Журден ждет у нашего крыльца.

– Хорошо, что ты меня нашел! Пришел сюда – и сразу нашел! – слабым голосом проговорила девочка. – Дядя Пьер, я ужасно испугалась. Ужасно!

– Ты все нам расскажешь. Но сначала успокойся. Крошка моя, ты даже говоришь с трудом!

– А где тетя Жасент? И почему меня ищет тетя Сидони?

– Об этом поговорим позже. Мы так волновались! Жасент стало плохо, но Матильда о ней позаботится.

– Хвала Господу! – вскричала Жасент, поднимаясь на лестничную площадку второго этажа. – Наша дорогая девочка дома! Как она, Пьер? Я хочу ее видеть.

– Думаю, ты ей нужна, Жасент. Тебе самой уже лучше?

– Да, Матильда дала мне немного сахару. Я крепко стою на ногах, не беспокойся.

Мгновение, когда молодая женщина смогла прижать Анатали к своей груди, показалось ей чудом, подарком Провидения. Девочка разрыдалась, Жасент тоже.

– Моя ненаглядная куколка, моя милая! Никогда больше тебя не оставлю! А я уже подумала, что с тобой стряслась беда. Боже, я готова тебя зацеловать, задушить в объятиях!

Всхлипывая и смеясь, они крепко-крепко обнялись. Анатали рассказала, как все произошло; от волнения у нее снова тряслись руки и стучали зубы.

– Я думала, вы меня накажете, – жалобно проговорила она.

– Нет, ты ни в чем не виновата. Ты поверила словам взрослой женщины, тем более что речь шла о твоем песике. Но теперь плохое позади. Ты очень храбрая девочка, правда!

– Но почему мадам Брижит хотела стать моей бабушкой?

– Анатали, как можно скорее забудь этот вздор! Брижит теряет рассудок. А еще слишком много пьет, Матильда это знает. Брижит очень рано овдовела, и Паком, ее единственный ребенок, доставляет ей много хлопот. Вот она и сочиняет всякие глупости – себе в утешение. Пожалуйста, милая, ты должна это забыть! Пообещай!

– Обещаю!

Небо постепенно затягивалось свинцовыми тучами, и Жасент включила лампу, висевшую под потолком. Но даже при неярком свете Анатали заметила, что ее тетя бледна и у нее красные глаза.

– Тетя Жасент, скажи, ты ведь не умрешь? – спросила Анатали. – Дядя Пьер говорит, что тебе стало плохо. Если ты умрешь, я останусь на свете совсем одна! Мамы ведь у меня нет…

– Как это у тебя нет мамы? Она перед тобой! Я хочу, чтобы отныне ты называла меня мамой. И чтобы я больше не слышала слова «тетя»… когда речь идет обо мне, разумеется. Сидони ты по-прежнему можешь называть тетей.

Позволение, которого девочка с таким нетерпением ждала, вознаградило ее за те ужасные минуты, которые ей пришлось пережить в доме вдовы Пеллетье. От радости Анатали совсем растерялась. Наконец-то ей позволено произносить это сладкое слово – как всем ее подружкам в школе, всем детям на земле! Сияя от радости, она бросилась Жасент на шею.

– Спасибо, тетенька… ой, прости! Спасибо, мамочка, моя милая, самая красивая мамочка! Мама! Мама! Мамочка!

Прислонившись спиной к двери, Пьер смахнул слезы счастья. С замиранием сердца он слушал горестный рассказ Анатали. Но именно неистовая радость девочки, которая произносила нараспев «Мама! Мама! Мамочка!», вызвала у него слезы – у него, никогда не знавшего своей матери.

* * *

Лорик с Сидони возвращались в деревню по дороге вдоль озера. Они оба были встревожены, ведь до сих пор было непонятно, что случилось с девочкой.

– Ну куда еще она могла пойти? – крикнула молодая женщина. – Почему она не вернулась домой?

– Хотелось бы мне это знать, – отвечал Лорик. – И Томми тоже пропал…

Раскат грома прозвучал одновременно с сиреной «скорой помощи», похожей на рев перепуганного зверя.

– Собирается гроза, – сказала Сидони. – Смотри, как потемнело! А ведь Анатали сейчас где-то бродит… Надеюсь, что хотя бы собака с ней!

Хлынули теплые, крупные капли дождя. Брат с сестрой уже подходили к улице Лаберж, когда рядом с ними притормозил автомобиль. За рулем был Журден. Он приоткрыл дверцу.

– Я вас ищу! – крикнул он. – Анатали пряталась под кроватью в своей комнате. Она цела и невредима.

Напряжение, страхи, ожидание худшего – всего этого словно и не было. Лорик засмеялся странным, похожим на рыдание смехом. Сидони подошла к авто и через опущенное стекло поцеловала мужа в губы.

Ее брат понял, что пропасть между супругами исчезла. И, к своему огромному удивлению, испытал не ревность, а искреннее облегчение. «Худшее позади! – сказал себе Лорик. – Спасибо тебе, Господи! Жизнь прекрасна!»

В деревне Сен-Прим воскресным вечером

Жасент пораньше усадила детей ужинать – они очень устали. Теперь она накрывала стол для взрослых. Сидони ей помогала. Уединившись на время в кладовой, сестры успели поговорить по душам.

– Я ехала в Сент-Эдвидж, чтобы упросить тебя остаться. Лорик подумал и решил, что я должна узнать о твоих планах. Еще я надеялась, что ты поговоришь с Матильдой – ну, о своей интимной проблеме.

– Ты опоздала, сестричка! Вопрос о переезде за границу больше не стоит. И о разводе тоже! Все разрешилось. Я влюблена в Журдена! Мы с ним намерены наверстать упущенное. Объясню тебе все позже, в другой раз. Не сегодня…

Привилегия подоткнуть одеяло на постели Анатали досталась Пьеру. У девочки слипались глаза, и она устроила свою хорошенькую головку на мягкой подушке.

– Я не буду плотно закрывать дверь, – произнес Пьер мягко; его голос успокаивал и баюкал девочку, словно колыбельная. – В коридоре свет будет гореть всю ночь, он заменит тебе ночник. Тем более что бояться тебе, моя хорошая, больше нечего. Обещаю!

– Хорошо, дядя Пьер. Я знаю. Вот только гром так грохочет… Томми это беспокоит.

Лежащий на половике песик при звуке своего имени навострил ушки, но не поднялся с места – он был настроен всю ночь провести в комнате своей маленькой хозяйки. Анатали зевнула, удобно сложив руки под одеялом. Растроганный Пьер нежно погладил ее по волосам.

– Мы очень сильно тебя любим, – тихо проговорил он. – Гроза скоро закончится. Ничего плохого не случится. Моя крошка, ты зеваешь. Спи спокойно!

– Побудь еще немножко! Скажи, Паком умрет?

– Ты услышала, что говорил Журден? Лучше бы ему повременить, не рассказывать этого при детях. Пакома будут лечить в больнице, и в деревню он больше не вернется. Подумай лучше о том, что у тебя каникулы и по воскресеньям мы будем устраивать пикники на пляже и гулять в лесу. Анатали, я хочу кое о чем тебя спросить…

– О чем?

– Сегодня, когда Жасент попросила называть ее мамой, ты обрадовалась?

– Очень!

– Так, может, ты хочешь иметь еще и папу? Мне будет очень приятно, если ты будешь так меня называть.

Он догадался, что девочка колеблется, однако долго это не продлилось. В радостном порыве Анатали вскочила с постели и бросилась его обнимать.

– Вы не мои настоящие родители, – сказала она, – но моя мать на кладбище, а отец – о, я каждый вечер молюсь, чтобы он пришел на меня посмотреть! Но тем хуже для него! Тебя я люблю больше. Конечно, я хочу, чтобы ты был моим папой!

Пьер обнял девочку, до глубины души взволнованный ее откровенностью. «Никто не придет и не займет мое место в твоем сердце, – думал он. – Жасент решила перечеркнуть все, что связывает нашу крошку с семейством Тибо. И так даже лучше. Жактанс для Лорика – хороший сосед, они много друг другу помогают. К чему ворошить былые неурядицы, множить обиды?»

Анатали, светясь от счастья, вернулась под одеяло. Пьер поправил его и встал.

– Чудесных снов, моя прелесть!

– Спасибо, папочка!

Это было неожиданно и приятно: своеобразное радостное откровение. Пьер и представить себе не мог, что это так замечательно – слышать такое короткое, такое знакомое слово, обращенное в твой адрес. Спускаясь по лестнице, он ног под собой не чуял от счастья.

В кухне его ждала дружная компания. Окинув гостей взглядом, Пьер с удовольствием отметил, что Сидони с Журденом держатся за руки, Матильда укачивает малыша Тимоте, а Дора кормит супом сидящего у нее на коленях Шарля, пока Лорик под бдительным присмотром Жасент взбивает яйца для омлета.

В семье наконец воцарились мир и согласие. Своеобразным завершающим аккордом был потрясающе вкусный запах поджаренных на сале овощей. «Наконец-то для нас настали счастливые времена! – подумал Пьер. – За десертом мы с Жасент поделимся нашей радостью – чтобы поскорее забылись тяготы дня… Моя прекрасная супруга ждет малыша, братика или сестричку нашей крошки Анатали!»

Эпилог

Сен-Жан-Вианне, вторник, 4 мая 1971 года

Анатали вздрогнула и прислушалась. Пол гостиной задрожал у нее под ногами. Она бросила быстрый взгляд на Эмманюеля, своего мужа. Тот был увлечен хоккейным матчем, транслируемым по телевидению: «Монреаль Канадьенс» играли с «Чикаго Блэкхокс»[24].

– Дорогой, происходит что-то странное! – воскликнула Анатали.

– Что именно?

– Прислушайся хорошенько!

С улицы донесся глухой гул, похожий на грозовые раскаты. Эмманюель Трамбле вскочил с кресла. Он вот уже пятнадцать лет работал в Жонкьере, но в 1962 году они с Анатали перебрались на постоянное место жительства в Сен-Жан-Вианне – старинный аграрный поселок, жители которого в настоящее время занимались в основном лесопереработкой. Их дочкам, Селин и Лиз, очень нравился жилой квартал поселка. Многие служащие из Арвиды, Кеногами и Жонкьера обосновались тут же, в современных домах, – на участке, насчитывающем несколько гектаров глинистой земли и четыре крупных водных артерии[25].

– Идем посмотрим! – предложил Эмманюель. – Я опасаюсь худшего.

Он вспомнил о несчастном случае, имевшем место месяц назад, по соседству: в результате оползня образовалась воронка глубиной в девяносто один метр. Однако никого в муниципалитете это не обеспокоило.

Перепуганная Анатали натянула шерстяную куртку и каучуковые сапожки. Красивая женщина с приятно округлыми формами, загорелая, в свои сорок шесть лет она не знала, что такое морщины, и в ее темной шевелюре не было ни одного седого волоска.

– Эмманюель, а как же наши девочки? Они в гостях у подруги, Алин, на другом конце поселка. Нужно взять машину и поехать за ними!

Муж с серьезным видом кивнул. Даже не взглянув больше на экран телевизора, он прихватил электрический фонарик и за руку вывел жену из дома. Оказавшись на улице, они тут же услышали вопли ужаса, перемежающиеся призывами о помощи. Почва качалась под ногами, словно палуба корабля, угодившего в эпицентр бури. Было очень темно, но фонарик Эмманюеля пронзал сумрак ярко-желтым лучом. Оказавшийся поблизости перепуганный мужчина замахал им руками.

– Все рушится, мсье Трамбле! Поселок рушится! Только что у меня на глазах провалился дом.

– Господи, какой ужас! – выдохнула Анатали. – Мои крошки! Мои девочки! Нельзя было отпускать их из дома!

Чрезвычайно взволнованный, Эмманюель привлек ее к себе. Гул не умолкал – вселяющий ужас, сопровождаемый глухим треском и непрерывными пронзительными криками.

Супруги Трамбле сумели вывести авто из гаража. Оба были решительно настроены добраться до дочерей – чего бы это ни стоило.

Автомобиль стал для них укрытием, где пришлось коротать время до рассвета: ощущение, что земля вот-вот разверзнется прямо под колесами, не исчезало. Эмманюель решил переждать, ведь дороги все равно были перегорожены, а пейзаж изменился до неузнаваемости, так что даже с включенными фарами невозможно было понять, куда едешь. Анатали, которая все время думала о том, живы ли их дети, судорожно прорыдала несколько часов подряд.

Утром выжившие смогли оценить масштабы катастрофы. Около сорока домов и трех десятков автомобилей оказались в огромной, заполненной грязью воронке. Через несколько часов подсчитали погибших: тридцать один человек. Мост на дороге в Шикутими снесло разбушевавшимся потоком.

– Господи, какое горе! – твердила Анатали, судорожно обнимая чудом уцелевших дочерей.

Едва грунт начал сползать, родители Алин увезли трех девочек подальше от жилого квартала.

– У меня нет слов, чтобы выразить вам свою признательность! – сказал Эмманюель своим соседям, которые и привезли Селин и Лиз. – Говорят, нам предстоит эвакуация – в Арвиду. Я же планирую отправить жену и детей в Сен-Прим.

– У меня там родственники, – пояснила Анатали. – А ты, Эмманюель? Хочешь остаться?

– Надо помочь несчастным, лишившимся жилища и остального имущества. Еще я хочу забрать из дома самые нужные вещи и погрузить их в грузовичок. Я приеду следом за вами, не волнуйся!

* * *

Через пару часов Анатали навсегда покинула Сен-Жан-Вианне[26], в котором прежде жила счастливо с любимым мужем и дочерьми.

– Мам, почему ты плачешь? – спросила у нее старшая, Селин, симпатичная восемнадцатилетняя девушка с рыжими волосами. – Мы еще легко отделались! Нужно радоваться!

– И разве плохо, что мы едем к бабушке Жасент? – подхватила Лиз, которой было четырнадцать. – Обожаю старую ферму! В Сен-Приме спокойно, особенно по сравнению с Шикутими или Арвидой.

Анатали заставила себя улыбнуться. Она никогда не делилась с дочерьми неприятными воспоминаниями, связанными с этой «спокойной» деревней, как только что выразилась Лиз.

– Я плáчу, потому что этой ночью испытала страх, сильнее которого не бывает, – объяснила она после нескольких минут раздумья. – Я представляла вас погибшими, похороненными в этой жуткой воронке. Я никогда столько не молилась, и Господь меня услышал – мои любимые девочки со мной!

Анатали с неохотой садилась за руль, хотя уже много лет имела права. Машину она вела медленно, с предельной осторожностью – сказывалась сильная нервозность. Она уже скучала по мужу, который сумел стать ей и защитником, и другом, а еще – внимательным и нежным любовником.

– Теперь Сен-Прим производит впечатление спокойного места, но в прошлом и на его долю выпали тяжелые испытания! То же можно сказать и о других городах и деревнях на озере Сен-Жан.

– Ты говоришь о знаменитой трагедии, которая случилась в мае 1928 года? – равнодушно переспросила Селин. – Мам, то, что переживает сейчас Сен-Жан-Вианне, в десять раз хуже. Сколько людей погибло!

– Твоя правда, милая!

У Анатали была возможность понаблюдать за дочерьми в зеркало заднего вида: им все равно пришлось остановиться на въезде в Сен-Жером – таковы правила. Селин собрала волосы в пучок. Лицо, усыпанное веснушками, курносый нос, неотразимый взгляд зеленых глаз… Лиз, темноволосая и миниатюрная, была поразительно похожа на Эмму, свою бабушку, чья фотография покоилась на дне чемодана, лежащего в багажнике.

– Полагаю, мои хорошие, мне нужно кое-что вам рассказать – сейчас, не откладывая. Не знаю, что бы со мной стало, потеряй я вас сегодня ночью, и я больше не хочу вам лгать. Бабушка Жасент не рассердится, она сама не раз просила меня открыть вам правду.

– Какую еще правду? – спросила Лиз. – Мамочка, у тебя есть от нас секреты?

– Много секретов, – ответила Анатали, и ее сердце сжалось. – Во-первых, Жасент на самом деле мне не мать, а тетя. Мою мать звали Эмма, Эмма Клутье. Деревенский сумасшедший по имени Паком нашел ее, уже мертвую, в озере во время разлива 1928 года. Да-да, именно в мае того года, во время трагедии на озере Сен-Жан. Потом, в день, когда мне исполнилось пятнадцать, я узнала, кто мой отец. Странный это был момент – мы как раз собирались разрезáть шоколадный торт… За столом сидели мой дядя Лорик с женой Дорой и, конечно, Жасент с Пьером, мои любящие приемные родители. Семья решила, что я уже достаточно взрослая, чтобы узнать правду. И мне рассказали о восемнадцатилетнем парне, Поле Тибо, племяннике Жактанса Тибо, нашего соседа-фермера. Жену Жактанса звали Артемиза, и она в свое время выкормила грудью Калеба…

Анатали медленно разматывала клубок своего прошлого, ни о чем не умалчивая, ничего не смягчая. Времена изменились: Вторая мировая война посеяла всюду хаос, разрушения и несчастья. Мало-помалу планета залечила раны и люди снова научились жить в мире. С неудержимым ростом технического прогресса развивалась экономика, современный комфорт стал новой религией. Девушки семидесятых надели джинсы, короткие юбки и рубашки в цветочек. Они курили, слушали диски с ритмичной музыкой и приглашали парней танцевать, отбросив устаревшие предрассудки.

Когда они проехали Роберваль, Анатали сочла нужным поведать девочкам, слушавшим ее с живейшим любопытством, о том, как сложились судьбы участников этой истории. Прекрасная рассказчица, эта привлекательная сорокашестилетняя женщина подвела итог, подобно профессиональной романистке.

– Надо же, в доме мельника ты спала на соломенном тюфяке и тебя плохо одевали, даже зимой! – изумилась Лиз одной из деталей, которыми изобиловал увлекательный рассказ матери.

– Даже не верится! Но зачем этому полоумному было бить твою собаку?! – воскликнула Селин, когда мать упомянула о трагическом эпизоде, имевшем место летом 1933 года. – А его мать заманила тебя в свой дом? Ты, наверное, ужасно испугалась?

– Ну, забылось это нескоро… Да, я очень испугалась. От спиртного Брижит Пеллетье совсем спятила. Поэтому и дала своему сыну Пакому огромную дозу успокоительного.

Анатали заново переживала горести, затаенные страхи и счастливые моменты прошлого и связанные с ними эмоции. Так, она снова заплакала, вспоминая, что стало с теми, кто некогда так любил ее, участвовал в ее судьбе.

– Матильда угасла от пневмонии в самом конце войны. Жасент хотела отправить ее в больницу, но наша милая знахарка, чьи косы к тому времени совсем побелели, отказалась. Она испустила дух, держа свою ненаглядную красавицу за руку… У Жактанса война отняла двух сыновей: они погибли в битве за Дьепп. Жактанс с Артемизой переехали в Дольбо, на родину своего племянника Поля.

– Твоего отца? Мам, а почему он так и не приехал на тебя посмотреть? – спросила Лиз, ласково поглаживая Анатали по плечу.

– Ах, милые мои, об этом нелегко говорить! Поль Тибо покончил с собой еще до моего рождения, когда понял, что они с моей матерью не поженятся. Эмма порвала с ним.

– Да уж, грустная история! – заметила Селин.

Девушка с облегчением подумала о том, что к их кузенам, Шарлю и Тимоте, судьба была благосклоннее. Они часто приезжали к ним в гости, в Сен-Жан-Вианне. Сейчас обоим было уже под сорок, и один служил инженером в Дольбо, а другой преподавал в школе. Что до их родителей, Лорик и Дора теперь держали в Сен-Приме бакалейный магазин.

– Несчастный Паком так и не поправился после лечения, которое ему назначила матушка, – продолжала Анатали. – Неделю пролежал в коме, а потом у него остановилось сердце.

– А его мать, Брижит? Надеюсь, она сгнила в тюрьме? – возмущенно спросила Лиз.

– Она провела за решеткой шесть с половиной лет. А потом уехала из наших краев, и ее дом продали с аукциона. А! Чуть не забыла о нашей славной Рози Пулен! Она часто присматривала за мной и Калебом, несмотря на тот печальный случай. Было забавно слышать, как она говорит: «твой дядя Калеб», в то время как этот сорванец был на четыре года младше меня! Правда, следующим летом она переехала – так и не смогла привыкнуть к нашим суровым зимам.

– Хотелось бы получше узнать дядю Калеба! Жаль, что он уехал работать во Францию, – произнесла с сожалением Селин.

– Это был его выбор. Он мечтал учиться в консерватории. И поступил – в Парижскую. После этого уже ничто не удержало бы его в Квебеке, – вздохнула Анатали. – Родители потратили много денег на его обучение. Они восхищались его талантом пианиста. Господи, подумать только! Они умудрились даже приобрести фортепьяно – то самое, что до сих пор стоит на ферме, расстроенное и в чехле из простыней.

– А почему бабушка Жасент – она все равно останется для меня родной бабушкой, – больше никогда не работала медсестрой? – спросила Лиз.

На фоне серого, затянутого тучами неба вырисовывалась колокольня Сен-Прима. Анатали свернула к обочине. Дальше потянулась череда тяжелых лет: сначала экономический кризис, потом – война. Жасент и Пьеру пришлось продать дом Фердинанда Лавиолетта и переехать на ферму, где они годами вели общее хозяйство с Лориком и Дорой.

– Разве могла она работать, родив сначала близнецов, а потом – еще одну девочку и мальчика? Боже мой! Летом я выводила эту ораву детишек на берег озера. Я была старшей, и мне приходилось за всеми присматривать.

– Ты говоришь о тете Марлен и Жанне, а еще – о тете Мари и дяде Фердинанде, – смеясь, перечислила Лиз.

– Которые теперь живут в разных концах Квебека, – добавила Анатали. – Тетя Сидони тоже в свое время переехала и на протяжении двух десятилетий очаровывала своими туалетами монреальских модниц, одновременно воспитывая сына, этого несносного Андре. Господи, вот уж кто в детстве был сорванцом! Сидони с мужем уже удалились от дел, и они заслужили отдых!

– Настоящий семейный клан! – пошутила Селин. – Мам, ты могла бы рассказать нам все это гораздо раньше.

– Как говорится, мои хорошие, – лучше поздно, чем никогда. Когда вы появились на свет (а я вышла замуж поздновато, в двадцать пять), я уже жила в Жонкьере и работала на почте. Можно сказать, я окончательно порвала отношения с приемными родителями – хотела подарить вам счастливое, ничем не омраченное детство. Надеюсь, теперь вы понимаете почему. Когда я была ребенком, я пережила много горя. Поэтому о своих родственниках я вам рассказала, только когда вы подросли и стали засыпáть меня вопросами. Я удовлетворила ваше законное любопытство, ни словом не упомянув о неприятных моментах. Кто моя настоящая мать, я умолчала по причине ее короткой жизни и плохой репутации. Теперь вы знаете правду. И прошу, умоляю, простите меня и не судите строго ни Эмму, свою родную бабушку, ни парня по имени Поль, который был моим отцом.

– Мам, а фотографии твоих настоящих родителей сохранились? – спросила Лиз.

– Да. Два снимка Эммы, на одном ей пятнадцать, а на другом она уже учительница в школе в Сен-Жероме. Что до Поля, Артемиза дала мне его фотопортрет, а еще один снимок – Жасент. Это маленький, помятый, пожелтевший квадратик, но на нем видно, что лицо у Поля очень доброе. Я покажу вам эти фотографии вечером или уже завтра… Что ж, хватит болтать! Нас наверняка уже ждут дедушка с бабушкой. Я хорошо сделала, что позвонила им. Они услышали о несчастье в Сен-Жан-Вианне по радио. Бабушку нужно щадить – у нее слабое сердце, и вам это известно. Поэтому настоятельно прошу: не осаждайте ее расспросами, едва выскочив из машины! У нас будет время все обсудить – вечером, когда соберется вся семья.

– Обещаем! – отозвалась Селин.

Анатали посмотрела на свое отражение в зеркале заднего вида. Она рассказала дочерям слишком много… Да, она уже сожалела о своей откровенности. Даже если девочки достаточно взрослые, чтобы все понимать, в некоторые детали их посвящать не стоило.

– Ты красивая, мамочка! Включай зажигание! Так хочется увидеть старую ферму, прогуляться по пляжу, – торопила мать Селин.

Вскоре автомобиль на малой скорости катил по главной улице Сен-Прима. Деревня стремительно развивалась, коммерция процветала благодаря наплыву туристов, любителей прогулок и купания. Когда Анатали с дочерьми подъехали к пересечению шоссе и дороги, ведущей к озеру Сен-Жан, Лиз различила невдалеке стройный силуэт Жасент. Ее светлые, посеребренные сединой волосы были уложены в пучок, одета она была в летнее платье бирюзового цвета и одной рукой прижимала к боку корзинку. Загар, приобретенный благодаря жизни на открытом воздухе, скрывал мелкую сеточку морщин, которые выдавали шестьдесят семь весен, прожитых на этой земле.

– Мамочка, посмотри! Там наша бабушка! Притормози! – обрадовалась девушка.

Словно по наитию, Жасент повернулась в их сторону. Стоило ей увидеть за рулем Анатали, а позади нее – симпатичные мордашки девчонок, как ее лицо озарилось широкой счастливой улыбкой. Она помахала рукой, не помня себя от радости.

«Спасибо тебе, Господи! – думала она. – Ты уберег от беды внучек и мою дорогую, мою нежную Анатали! Они приехали, чтобы укрыться у меня под крылом – надолго!»

По ее мнению, это сулило много-много счастья. Старая ферма Клутье снова наполнится детским смехом и громкими голосами, лестница снова задрожит от неудержимой беготни… Собственные дети Жасент выросли и разъехались – как ей показалось, слишком рано. Но жизнь обретала новые краски, как это бывает в большой и дружной семье. Они снова сядут ужинать в кухне, под тиканье стенных часов Альберты, которые по сей день были исправны, а потом выйдут посидеть на крыльце в свете фонаря и, конечно же, вспомнят прошлое под благожелательным взором Пьера, превратившегося в добрейшего патриарха.

«Нет, лучше оставим прошлое в покое, – подумала Жасент. – Моим прелестным гостьям оно, конечно, неинтересно, – все эти старые секреты и потаенные печали…»

Ее сердце на мгновение сжалось. Но свежий ветер, прилетевший со стороны огромного озера Сен-Жан, коснулся ее щеки своим вечным дыханием, напоенным дивными ароматами. Он словно хотел ее приласкать – в этот майский день 1971 года.

Примечания

1

Популярное ругательство в квебекском французском. (Здесь и далее прим. пер., если не указано иное.)

2

Начиная с 1924 г. в Канаде от бешенства умерли 24 человека, 12 из них – в провинции Квебек. (Прим. авт.)

3

Охотник на пушных зверей в Северной Америке. (Прим. ред.)

4

Сейчас это город Метабетшуан-Лак-а-ла-Круа (Прим. авт.).

5

Популярный франко-канадский фольклорный сюжет о приятелях, заключивших договор с дьяволом, который помог им совершить фантастическое путешествие по небу на каноэ.

6

Квебекское ругательство.

7

Столица канадской провинции Британская Колумбия. Находится в западной части страны, поэтому разница в часовых поясах с Сен-Примом составляет минус три часа. (Прим. авт.)

8

Здесь: пудинг из яиц, молока, сахара и др. ингредиентов.

9

Популярное квебекское ругательство.

10

Ругательство, широко употребляемое в квебекском французском.

11

Здесь: проветриваемая постройка на кладбище, в которую зимой складывали трупы. (Прим. авт.)

12

В разговорной речи франкоязычные жители Канады часто называют доллар пиастром.

13

Тяжелая форма нефропатии беременных, которая сопровождается высоким давлением.

14

Эмоциональное состояние, возникающее, когда человеку не удается добиться цели или удовлетворить потребность. (Прим. ред.)

15

Авторская неточность. Выше говорится о том, что Лорик с Дорой ночевали в комнате Лорика.

16

Достоверный факт. Организатор этого неудачного покушения от 26 февраля 1929 года остался неизвестен. (Прим. авт.)

17

Достоверный факт. (Прим. авт.)

18

Имеется в виду латинское крылатое выражение, связанное с обычаем древних римлян – отмечать счастливые дни белыми, а несчастливые – черными камешками.

19

Жозеф-Аделар Годбу, министр сельского хозяйства в 1933 г. (Прим. авт.)

20

Супруги могут получить согласие на развод в своей епархии, после того, как церковный суд проведет соответствующее расследование. (Прим. авт.)

21

По подсчетам, за столь короткий промежуток времени (1918–1919) умерло около 100 миллионов человек. (Прим. авт.)

22

Подразумевается синдром внезапной детской смертности, СВДС. (Прим. авт.)

23

Город в провинции Квебек; знаменит своей базиликой Святой Анны, по сей день привлекающей множество католических паломников.

24

Достоверный факт. (Прим. авт.)

25

Речь идет о реках О-Ваз на востоке, Шипшо на западе, Сагеней на юге и, наконец, о ручье Пети-Бра. (Прим. авт.)

26

После природной катастрофы правительство провинции навсегда закрыло этот поселок. (Прим. авт.)

Content

Мари-Бернадетт Дюпюи
Колдовская душа
Роман

К читателям

Глава 1 Сквозь метель

Глава 2 Из дома в дом

Глава 3 Сидони

Глава 4 Секреты Матильды

Глава 5 Откровенные разговоры

Глава 6 Однажды в феврале

Глава 7 Калеб

Глава 8 Кошмар

Глава 9 Разбитые сердца

Глава 10 Все течет, все меняется…

Глава 11 Горечь безумия

Глава 12 Тайна раскрыта

Глава 13 Крестины Тимоте Клутье

Глава 14 Радости и огорчения

Глава 15 Анатали

Глава 16 Во имя любви

Глава 17 Переполох в Сен-Приме

Эпилог

Примечания